Рене Бернард

Экстаз в изумрудах

Что есть тело?

Тень тени твоей любви, которая в себя включает целый мир.

Дж. Руми

Глава 1

Зима 1859 года

Лондон

— Храни вас Боже, доктор Уэст!

Женщина вцепилась в рукав его белой рубашки. Отчаяние и горе придали ее пальцам такую леденящую силу, что появление синяков на руке было гарантировано.

— Спасибо, что задержались допоздна!

Роуэн покачал головой:

— Нет нужды это говорить, миссис Блайт. Пусть Джексон отдыхает. Я загляну еще через день или два, чтобы посмотреть, как он поправляется. — Роуэн накрыл ее руку своей затянутой в перчатку ладонью. — Пошлите за мной, если его состояние ухудшится. Невзирая на час, миссис Блайт, пошлите непременно.

Ее сын умирал. И Роуэн мог лишь наблюдать за медленным уходом молодого человека. В шестнадцать лет Джексон был одним из его любимых пациентов — огонь и бравада. Мужская развязность подростка чередовалась в нем со спокойными моментами, без суетливого присутствия его матери, когда они с Роуэном могли говорить обо всем и ни о чем.

Джексон так и не выздоровел после ужасной лихорадки, которую перенес в двенадцатилетнем возрасте. Его сердце и легкие с тех пор уже не справлялись с обычными нагрузками. И каждая очередная зима отнимала у него силы. Теперь счет шел на недели или даже на дни. Еще немного, и вдовая миссис Блайт лишится любви своего единственного сына и затянет дом черным крепом.

«А она благодарит меня».

— Обязательно, — ответила она с чувством, и ее глаза потемнели. — Я пошлю за вами в любой час. Благослови вас…

— Прошу вас, миссис Блайт. Приберегите благословение для себя и вашего прекрасного сына. Я… к вашим услугам. Если бы только мог сделать больше…

Проклятие! Его профессиональный фасад быстро разваливался. Роуэн вышел из ее дома и спустился по ступенькам к ожидавшей его карете. «Что это за врач такой, который распускает нюни, как дурачок? Я устал. Слишком много было длинных бессонных ночей, и мои нервы совсем расшатались, чтобы запросто отмахнуться от такой женщины, как миссис Блайт». Она хотела, чтобы он лгал, и он знал правила игры. Он должен был заверить ее, что Джексон выглядит лучше, что отдых пойдет ему на пользу, что надо запастись новыми книжками, которые он будет читать, выздоравливая, и готовиться к весенним университетским экзаменам.

Насколько трудно было лгать?

«Все труднее и труднее. Я разучился лгать после Индии. Проклятие, я многое разучился делать…»

— Домой, Тео.

Взобравшись в карету без помощи кучера, он бесцеремонно бросил на сиденье рядом свой кожаный медицинский саквояж. Захлопнул за собой дверцу, откинулся на спинку сиденья и, вытянув вперед длинные ноги, положил их на зачехленное сиденье напротив. Человек, у которого не было даже сил, чтобы вздыхать или жалеть себя.

Карета тронулась, и его преданный кучер, мастерски прокладывая путь по затуманенным улицам, повез Роуэна в фешенебельный район западного Лондона, где находился его дом. Темные улицы Лондона отзывались зловещими звуками, издаваемыми лошадьми и одинокими смельчаками, спешащими по делам в столь богопротивный час. Приглушенные шумы беспокойно дремлющего города доносились до Роуэна, как исполняемая за стенкой музыкальная пьеса. Он провел рукой по волосам, взъерошив свои темно-каштановые, с золотым отливом, кудри.

«Я устал и телом, и душой, как любил говорить мой отец».

Он был еще относительно молодым человеком тридцати трех лет, но сегодня чувствовал себя так, как будто ему стукнуло все сто тридцать три. Перед лицом болезни Джексона он был беспомощен и с ужасом ждал неминуемой развязки — своей неудачи в спасении жизни мальчика.

«Похоже, боль его матери станет для меня сама по себе наказанием. И испить эту горечь придется… уже скоро. Бедный Джексон! Каким бы человеком ты мог вырасти! Ты еще не бреешься, но уже лучше многих, если бы только это могло послужить утешением для твоей матери».

Карета резво катила по пустынным улицам. В конце летнего сезона большинство богатых жителей Лондона разъехались по своим загородным имениям, чтобы насладиться охотой и свежим воздухом осени. В сырые, холодные зимние месяцы город, как судачили языки, являл собой рассадник болезней. Поэтому не вызывало удивления, что люди со средствами старались бежать из мрака покрытых сажей улиц.

Но именно зимой доктор Роуэн Уэст и пользовался наибольшей популярностью. Когда столько пациентов нуждались в его помощи, ему претила мысль протянуть ноги к огню где-нибудь в тихом деревенском доме. А что касалось слухов и бабских сплетен, то он знал другое: по иронии судьбы в летние месяцы город представлял еще большую опасность, правда, его коллеги пока не сошлись в единодушном мнении, чем это было обусловлено.

Голова гудела в одном ритме со стуком копыт, отбиваемом лошадьми по булыжной мостовой. Стараясь избавиться от ощущения, что череп наполняется серым песком, Роуэн на несколько минут закрыл глаза.

«Усталость. Это всего лишь усталость, но клянусь, если взгляну на сюртук, то увижу пыль от этого перемолотого стекла, что высыпается из моих ушей».

Карета замедлила ход и остановилась. Роуэн с облегчением открыл глаза.

— Наконец-то дома.

И снова сам, не дожидаясь Тео, выбрался из кареты, захватив докторский саквояж. Его упрямая самостоятельность давно стала предметом шуток среди «Пресыщенных» — это имя носил ближайший круг его друзей, — но для Роуэна она была предметом гордости. Его друзья, которые выросли в богатстве, и даже те, кто богатства не знал, удивлялись его нежеланию ждать, когда тебя обслужат. Роуэн не видел причин, чтобы не обращаться с другими людьми как с равными. Возможно, поэтому в период тюремного заключения в Индии во время бунта для него не стало откровением, что братство может быть выше кровных уз.

Маленькая община, известная под именем «Пресыщенных», пустила корни при наихудших обстоятельствах, но Роуэн был уверен, что полученный опыт сделал их всех лучше.

«Если не лучше, то, возможно, как в моем случае, дал понять, что к чужому неудобству или тяжелому труду нельзя относиться как к чему-то раз и навсегда данному».

Он решительно не понимал, почему джентльмен не может сам о себе позаботиться. Это, конечно, не значило, что он мог представить свою жизнь без слуг, но они были для него скорее членами семьи, чем обслугой, и их забота облегчала ему выполнение профессиональных обязанностей.

Войдя в холл, Роуэн нахмурился, озабоченный зажженными свечами и присутствием Картера. Слуга давно должен был отправиться на боковую, но в ожидании Роуэна, похоже, еще и не думал ложиться.

— Картер? Бессонница одолела или что-то другое, о чем я еще не знаю?

— У нас гость, доктор Уэст.

Картер указал на приемную, находившуюся по другую сторону главной лестницы.

— В этот час? Что за гость?

Роуэн поставил саквояж на столик возле двери. В неурочное время к нему частенько наведывались члены «Пресыщенных», но они имели привычку располагаться в библиотеке, где чувствовали себя как дома. И Картер давно перестал обращать на них внимание. Но, судя по виду старика, ситуация выходила за рамки протокола, заставляя его нервничать.

— Женщина. Точнее, леди, доктор Уэст. Приехала одна в наемном экипаже и заявила, что будет вас ждать. — Картер выглядел абсолютно удрученным, как будто ему изменила обычная чопорность. — Я… я подумал, что будет лучше, если провожу ее в салон.

— Как давно она здесь?

— С восьми часов, — сообщил Картер. — Я время от времени к ней заглядывал. Она… как сидела, так и сидит.

«Даже восемь часов вечера — неприлично поздний час для визитов? Сейчас уже далеко за полночь! Что, спрашивается, могло заставить даму просидеть в моей приемной почти пять часов?»

— Она назвала вам свое имя? — справился Роуэн.

Картер покачал головой:

— Отказалась, но заверила, что у нее к вам неотложное дело личного характера. Когда она только появилась, я и представить не мог, что все закончится столь странной осадой.

— Не волнуйтесь, Картер. Я увижусь с ней и как можно быстрее поставлю в деле точку. — Роуэн направился в гостиную, но вдруг остановился. — Подождите здесь, если можно, Картер, вдруг что-то понадобится.

— Да, конечно!

Картер не скрывал своего облегчения. Прежде чем открыть дверь, Роуэн сделал еще один глубокий вдох в попытке прогнать досадную боль в глазах. Глядя на выражение лица дворецкого, он не знал, чего ожидать. Визит дамы в столь поздний час в любом случае не предвещал ничего хорошего. Хотя он не сомневался, что будь это проститутка, Картер не пустил бы ее на порог. «Возможно, дама из робости постеснялась назначить встречу. Хотя…»

Но закончить мысль он не сумел, потому что увидел свою незваную гостью. Восседая на резном деревянном стуле в красивом дорожном платье, придававшем ее облику изящество лебедя, она была подобна экзотической птице. Ее темные блестящие волосы, собранные сзади, ниспадали локонами вниз, подчеркивая грациозные линии лица и шеи. Правильные черты лица выдавали аристократическое происхождение. Взгляд, которым она его встретила, сквозил легким нетерпением и холодным спокойствием. Когда он вошел, она встала, фарфоровая камея, в которую вдохнули жизнь. Когда фиалковые глаза замерли на его лице, Роуэн затаил дыхание.

— Чем могу вам помочь? Мисс?

Когда детали, которые он не сразу заметил, отразились в его сознании, натянутые нервы зазвенели, как струны.

«Она все еще в перчатках. А это уж не ее ли багаж?»

— Доктор Уэст! Счастлива с вами познакомиться. Я — Реншоу. Гейл Реншоу.

Но выглядела она отнюдь не счастливой.

Глядя на нее, можно было подумать, что она ошиблась домом или же нашла не того доктора Уэста. Она открыто оценивала его, и Роуэн не мог избавиться от ощущения, что не оправдал ее ожиданий.

«Гейл Реншоу. Реншоу. Имя кажется смутно знакомым, но эту леди я бы точно вспомнил, даже если бы у меня от боли раскалывалась голова».

Он кивнул, но взгляда не опустил. Боже, спаси и помилуй! Он, похоже, не мог оторвать от нее глаз, даже если бы это грозило ему смертью.

«Думаю, что следует держаться с ней официально, насколько это возможно, потому что не представляю, что нужно говорить леди, явившейся с вещами».

— Хотя я тоже всегда рад новым знакомствам, но в данный момент слегка растерян. Для визитов сейчас слишком поздно, впрочем, если речь идет о срочности…

Она покачала головой, слегка хмуря лоб, как будто его слова ее раздосадовали.

Роуэн сделал глубокий вдох и второй заход.

— Прошу прощения, если я что-то неправильно понял. Но Картер был уверен, что вам нужна какая-то помощь, и я подумал…

— Не нужно извиняться, доктор Уэст. Я явилась к вам без предупреждения, но, получив ваш доброжелательный ответ на мое письмо, решила, что сейчас самое лучшее время для начинаний.

— Ваше письмо? — «Реншоу. Не может быть!» — Я ответил, получив письмо от мистера ГЛ. Реншоу, но…

— Нет, вы получили письмо от меня, в котором я спрашивала о возможности пройти у вас обучение. — Опустив руку в глубокий карман юбки, она извлекла сложенный листок веленевой бумаги с его ответом. — Вы прямо указали, что нуждаетесь в дополнительной паре рук.

— Да, но я был уверен, что имею дело с… мужчиной.

Ее спина распрямилась, и цвет лица изменился, выдав, что дама не так холодна, как притворяется.

— Намеренная ложь не делает мне чести, но эта деталь не должна иметь значения для человека вашего характера. Вы назвали цену, и я приехала с деньгами.

Роуэн подумал, что ослышался.

— Прошу прощения. Вы признаетесь в обмане и наивно надеетесь, что я закрою на это глаза и заключу с вами какой-то безрассудный контракт?

— Но вы же берете учеников?

«Это какой-то абсурд».

— Брал в прошлом, но…

— Я хочу стать врачом, доктор Уэст, и приехала сюда с единственной целью — поступить к вам в ученики. Я много о вас слышала и, поскольку это дело не совсем обычное, была уверена, что вы согласитесь.

Он медленно покачал головой. Все происходящее представлялось ему сном.

— Вы сказали, что много обо мне слышали? Как моя известность могла спровоцировать столь абсурдное обращение?

— Что абсурдного в желании стать врачом?

Роуэн прикрыл глаза ладонью и слегка надавил на веки, чтобы облегчить боль.

— Уже поздно, мисс Реншоу.

— Если бы я хотела совершить мошенничество, то закончила бы переговоры в письменном виде и внесла бы предоплату до своего приезда, доктор Уэст. Но я внушила себе, что вы человек открытого мышления и отнесетесь к прямому подходу с уважением.

Она сунула его письмо в карман, словно боялась, что Роуэн отберет его.

— Что-что, а прямой вас никак не назовешь, мисс Реншоу. — Роуэн прошел к буфету, чтобы налить себе чего-нибудь выпить. — Давайте снова попробуем.

— Да, давайте. — Она спокойно села, как будто он пригласил ее на чай. — Когда я с успехом завершу обучение, то, надеюсь, университет не сочтет возможным усомниться в моей подготовленности. Конечно, пойти в ученики к сельскому доктору было бы проще, но и отмахнуться от меня в таком случае тоже было бы проще. Поскольку вы лондонец, выпускник Оксфорда с дипломом Королевской академии, к моему обучению и самоотверженности отнесутся с большей серьезностью. Поскольку я не намерена позволить им прогнать меня по той простой причине, что я женщина, этот план представляется мне стоящим.

«План действительно стоящий».

В душе он был с ней согласен. Если бы можно было пренебречь реальностью, безраздельным влиянием маститых стариков и традиционным мышлением, то прелестная пташка могла бы добиться своего. К боли в глазах добавилась боль в шее.

— Мисс Реншоу, что вы такое слышали, что убедило вас в моем открытом мышлении?

— Я родом из Стэндиш-Кроссинга.

«Потянуло холодком из прошлого. Проклятие! Стоило провести в Стэндиш-Кроссинге одну-единственную зиму, и мне уже не забыть этого до самой старости».

— И в деревне ходят слухи о моем тайном желании взять в ученики женщину?

— Не думаю, что вы захотите снова это услышать, доктор Уэст. Достаточно сказать, что вы — человек, который не боится нарушать правила.

Прежде чем ответить, он сделал большой глоток бренди.

— В самом деле? Не припомню, чтобы меня характеризовали в подобных терминах. Вы неправильно восприняли слухи, мисс Реншоу, и совершенно напрасно проделали этот длинный путь.

Гостья не пошевелилась, и Роуэну в какой-то момент показалось, что она его не услышала. Но когда она ответила, небрежно поправив перчатки и разгладив юбки, он едва не выронил стакан из рук.

— Слухи — это такая странная вещь, доктор Уэст. Хватит одного шепота, чтобы они разнеслись по всему свету. Приятно думать, что в Лондоне никто не слышал о вашей жизни в этой деревне, вы со мной не согласны?

«При всей вашей красоте, мисс Реншоу, вы — маленькая порочная дрянь!»

— Уж не пытаетесь ли вы столь утонченным образом угрожать моей репутации?

— Вовсе нет. И не было никакой утонченности. Позвольте начать сначала, доктор Уэст. Мое предложение взаимовыгодно. Вам нужна помощь, а я полна решимости делать все, что в моих силах, лишь бы получить знания и опыт, необходимые мне, чтобы стать настоящим доктором. У меня есть деньги и возможности. Мой пол значения не имеет, и больше никто не станет говорить со мной на эту тему… Узнав от причастного лица некоторые подробности из вашего прошлого, я не могла упустить этой возможности. Я подумала, что человек с вашей квалификацией и тщательно оберегаемой репутацией, пожалуй, согласится поступиться правилами, когда узнает, сколь решительно я настроена.

— Уже час ночи, мисс Реншоу.

— Тогда, возможно, вы попросите вашего слугу проводить меня в комнату? — Она встала и наклонилась, чтобы взять свои сумки. — Мы можем прийти к соглашению утром.

«Могли бы, если бы вы были в здравом рассудке».

— К утру ваша репутация будет безнадежно испорчена, мисс Реншоу.

— Моя репутация уже испорчена, доктор Уэст. Я прибыла без сопровождения и в неурочный час явилась в дом к неженатому джентльмену. И что бы вы там ни думали, ничуть от этого не пострадала. — Она отмахнулась от проблемы как от малозначимой. — Но я согласна, что уже поздно беспокоиться о тонкостях моего социального статуса. Итак, моя комната?

— Я ни на что не даю вам своего согласия, мисс Реншоу, но совершено искренне говорю, что не имею сил обсуждать с вами ваш моральный кодекс или отсутствие такового, пока несколько часов не посплю. Эта головная боль лишает меня способности мыслить.

Он поставил стакан и прошел к двери, чтобы отдать распоряжения ожидающему Картеру.

— А пиретрум девичий с настойкой розмарина вы не пробовали? Хотя я сама предпочитаю имбирь.

Роуэн повернулся к ней с легким удивлением.

— Это слишком просто. Любая домохозяйка предложила бы то же самое. А средство против почечных камней у вас имеется?

После секундного колебания она холодно ответила:

— Корица. Или корень сельдерея и коллинсония. А при острых болях лучше кукурузное волокно. Я знаю, что применение трав попахивает стариной, но я многого нахваталась у нашего деревенского аптекаря — по крайней мере, когда он не смотрел.

Пока он думал, что ответить, появился Картер, и Роуэн решил, что для одной ночи с него довольно.

— Картер, будьте любезны, проводите мисс Реншоу в гостевую комнату на втором этаже и дайте знать миссис Эванс о ее присутствии, чтобы гостья могла позавтракать перед тем, как покинет нас.

— Я никуда не уеду, доктор Уэст.

Картер с тревогой взглянул на хозяина, но Роуэн поднял руку, чтобы успокоить дворецкого.

— Это еще предстоит обсудить, мисс Реншоу. Мы поговорим на эту тему утром и посмотрим, не сможем ли достичь компромисса, может, мне удастся лучше отстоять свою точку зрения, когда отдохну и не буду мучиться от мигрени. Но если в последующие часы вы одумаетесь и придете в чувство, мне бы не хотелось, чтобы вы уезжали на голодный желудок.

«Полноценный вкусный завтрак и тонкая беседа о вашем здравомыслии, и вы добровольно отправляетесь в Стэндиш-Кроссинг, потому что — какую бы вы ложь обо мне ни слышали — я не собираюсь позволять вам диктовать мне условия».

Картер кашлянул.

— Прошу вас сюда, мисс.

Когда он протянул руку за ее чемоданом, Роуэн остановил его.

— Мисс Реншоу сама предпочитает носить свои вещи, Картер. Как человек передового мышления она может оскорбиться.

От язвительных слов ее щеки вспыхнули, но спорить она не стала, лишь поудобнее перехватила явно тяжелые чемоданы.

— Благодарю, доктор Уэст.

— Спокойной ночи, мисс Реншоу.

Роуэн проводил ее взглядом. Грациозная, как герцогиня, несмотря на неудобную поклажу. Он невольно задумался, как столь красивое создание способно вызвать у человека, призванного лечить людей, желание подсыпать яд в поданные ей на завтрак яйца.

Картер живо проводил ее в гостевую комнату, открыто брюзжа по поводу нежелания гостьи считаться с правилами добропорядочности и приличия.

— Там нет угля, но если будете настаивать, я велю кому-нибудь принести растопку, чтобы прогреть комнату.

— В этом нет необходимости, Картер. Я не хочу докучать персоналу. Комната прелестная. Только невеже пришло бы в голову жаловаться. — Поставив чемоданы у изножья кровати, она едва сдержала стон облегчения. — Благодарю вас.

Добрые слова сделали свое дело. Торопливо поклонившись, Картер удалился, ограничившись ворчанием в адрес ночных гостей и заблудших дамочек.

Как только дверь за ним закрылась, Гейл с отрывистым вздохом присела на край кровати. У нее получилось. Ей удалось проникнуть в дом Уэста и провести предварительные переговоры. На это путешествие ее подтолкнул внезапно возникший план. А мечты о легком успехе укрепили дух. Все виделось в розовом свете, пока она не очутилась в приемной Уэста.

Почтовая карета прибыла позже, чем она ожидала, и к тому времени, когда Гейл добралась до дома доктора, она дрожала от нервного напряжения.

При свете дня казавшиеся гениальными слова, придуманные ею, чтобы заставить его согласиться, в сумерках представлялись полным бредом.

Больше всего от ее вторжения, ломающего все рамки приличия, пострадал несчастный дворецкий. В долгие часы ожидания среди прочих вещей, занимавших ее мысли, она обдумывала доводы в защиту бедняги на тот случай, если его хозяин окажется несговорчивым и пригрозит слуге увольнением.

Но доктор Роуэн Уэст оказался совсем не таким, каким она его себе рисовала.

Блистательный демон, на протяжении всего последнего года проклинаемый и поносимый ее теткой, представлялся Гейл идеальной кандидатурой для осуществления своего замысла. Что изменится для такого человека, если он возьмет особого ученика? И кого озаботит его слегка подмоченная репутация? Мысль заставить негодяя сыграть роль спасителя и сделать Уэста средством достижения своей благородной цели — стать первой в Англии женщиной-доктором — вызывала у Гейл извращенное чувство справедливости.

Трагедию из прошлого своей семьи она обратит в триумф, а злодей, причастный к смерти ее кузины, даст для этого необходимые инструменты.

Правда, выглядел он совсем не по-злодейски.

И на демона не походил.

Она нечаянно подслушала, как ее тетка, миссис Джейн Гамильтон, говорила, что доктор был слишком старым для ее юной дочери Шарлотты, и что только черствая душа могла без оглядки погубить столь нежный, едва распустившийся цветок. После чего миссис Гамильтон понизила голос, и Гейл не поняла, каким образом он это сделал, но суть была ясна.

— Тогда почему вы согласились на помолвку? — поинтересовалась за чашкой чая миссис Смайт.

— Как почему? Конечно же, потому что он имел неподражаемую репутацию врача! Мой брат уверял меня, что его ждет блестящее будущее, ведь он унаследовал в Лондоне одну из лучших практик, которая обеспечит мою маленькую птичку всем, что только может предложить жизнь! Если бы я только знала, какое жестокое, жестокое сердце скрывалось за таким бесподобным талантом! Погубить мою кровиночку и сбежать без оглядки!

Тетя Джейн расплакалась.

В этот момент и родился смелый план Гейл.

Все ее обращения к докторам из круга знакомых тетки получали твердый отказ. Более того, они насторожили миссис Джейн Гамильтон, заставив обратить внимание на странные замыслы своей своевольной воспитанницы. В результате чего Гейл пришлось провести несколько недель под замком и хорошо усвоить, что прямой подход закончится для нее психиатрической лечебницей.

Но когда замаячил призрак доктора Роуэна Уэста, возникло простое решение. Если хорошего человека, но посредственного врача волновало, что скажут о нем люди, возьми он в ассистенты женщину, то плохой человек, но очень хороший доктор может сделать это не моргнув глазом. А если начнет упираться, то вряд ли захочет, чтобы окружающие узнали о его неправедном поступке. Если Гейл сумеет остаться твердой, то обретет рычаг, чтобы сдвинуть свой мир с мертвой точки.

В воображении Гейл доктор Роуэн Уэст принял образ злого гения, готового на все ради расширения или защиты своей практики. Она сделает ему щедрое предложение из полученных в наследство средств, затем упорным трудом и учебой добьется получения собственной аккредитации и штурмом возьмет Лондон как одна из первых женщин, вступивших на поприще медицины.

Но где же тот злодей, которого рисовало ее воображение? Где побитая оспой, холодная душа, брюзжащая о морали, но покоряющаяся жадности при обещании денег?

Реальный доктор Роуэн Уэст был человеком, с которым стоило считаться, который хорошо сознавал свою мужскую власть и силу и не имел ничего общего с иссохшим старцем. Несмотря на усталость и головную боль, его взгляд светился умом и опытом. Он не накричал на Гейл и не пригрозил выкинуть вон. Даже не отчитал дворецкого за то, что тот позволил ей остаться ждать его. Напротив, оказался джентльменом до мозга костей, выразившим беспокойство по поводу ее репутации и благополучия.

Но хуже всего было то, что доктор Роуэн Уэст был слишком хорош собой, чтобы женщина вспомнила, как он отвратителен, и не потеряла голову.

Но это ощущение Гейл мигом прогнала.

«Как мне доказать, что женщина обладает дисциплинированным разумом, необходимым для того, чтобы стать доктором, если при первой встрече со строгой красотой моего учителя растекаюсь лужей хихикающего идиотизма? Какое мне дело до того, что у него широкие плечи и высокий рост? Он опытный врач и обладает всем, что мне нужно, чтобы двигаться вперед. Кто скажет, что дьявол не был самым привлекательным ангелом из всех, пока не проявил свою порочную натуру и не упал с небес?»

Издав продолжительный вздох, Гейл кивнула. Ее руки, наконец, перестали дрожать, хотя из глаз все же хлынули слезы. По щекам бесшумно поползли мокрые дорожки. Вынув из ридикюля носовой платок, она с остервенением вытерла глаза. Поймав тигра за хвост, она не могла теперь позволить совести ослабить хватку.

Если доктор Роуэн Уэст хотя бы наполовину являлся таким злодеем, каким рисовала его тетка, Гейл не видела ничего предосудительного в том, чтобы неправедным способом вынудить его согласиться на контракт с ней. Гейл не нужно, чтобы он был хорошим человеком. Ей нужно, чтобы он был хорошим учителем.

И если он ее возненавидит, так тому и быть.

Оставалось лишь молиться, чтобы она сама себя не возненавидела.

Глава 2

К рассвету она распаковала свои платья, разложила вещи и даже начистила все свои туфли. Гейл привезла с собой лишь ту одежду, которую считала наиболее практичной, хотя ее тщеславие не имело ничего против того, чтобы практичный и профессиональный гардероб был ей к лицу и отвечал веяниям моды. В конце концов, это Лондон! Какие бы препоны и предрассудки ни приходилось ей преодолевать, она решила, что не позволит никому смотреть на себя сверху вниз как на женщину без средств и гордости.

На завтраке он не появился, но Гейл не собиралась отступать. Не обращая внимания на прищуренные взгляды миссис Эванс, его экономки, она ела в небольшой столовой внизу. К Гейл снова вернулось нервозное состояние, но она изо всех сил старалась скрыть его за фасадом абсолютной самоуверенности, делая вид, что нет ничего необычного в том, что незамужняя леди без приглашения является к джентльмену в дом и остается ночевать.

«Я — его ученица, и у меня есть его письменное приглашение, так что пусть миссис Эванс пыхтит себе потихоньку, пока он не спустится вниз, и мы не расставим все точки».

Спор, затеянный прошлой ночью, едва ли был закончен. И к дьяволу совесть. Гейл была намерена пустить в ход любое оружие из своего арсенала, лишь бы он согласился ее обучать.

«Прости меня, Шарлотта! Но если мне понадобится назвать твое имя, я назову. Я не могу возвращаться домой! Если мне придется вернуться в Стэндиш-Кроссинг, твоя мать посадит меня под замок до самой старости».

В комнату вошел Картер и, торопливо кивнув, объявил:

—Доктор Уэст спустится вниз через несколько минут. Можете подождать его в библиотеке рядом с салоном. Но вынужден просить вас, мисс Реншоу, не разгуливать по дому.

— Конечно. — Свернув салфетку, она проследовала за ним в библиотеку, пряча дрожащие руки в карманах утреннего платья. — Благодарю вас, Картер.

Дворецкий оставил ее, не сказав больше ни слова, очевидно, не желая общаться с гостьей, чей статус не был пока определен. Счастливая, что может отвлечься от мыслей о предстоящей судьбоносной встрече, она улыбнулась и принялась кружить по комнате, оценивая библиотечную подборку доктора.

Собрание включало как литературную классику, так и удивительную коллекцию редких текстов на латыни. Ее познаний латыни хватило, чтобы понять, что в коллекции имелись фолианты по древней фармацевтике и военно-полевой хирургии.

В безмолвном восхищении перед богатством знаний, скрывающихся под обложками книг, Гейл скользила по корешкам длинными тонкими лезвиями своих пальцев. Вынув том анатомического атласа, она раскрыла его на странице с изображением мускулатуры корпуса. Цветной рисунок завораживал, демонстрируя, что лежит под кожей и обеспечивает движения человеческого тела.

— Наслаждаетесь мимолетным знакомством с механикой человека, мисс Реншоу? — Роуэн испугал ее, возникнув за спиной, словно по волшебству. Он протянул руку, чтобы вернуть книгу на законное место, подальше от Гейл. — Или выискиваете мои слабые стороны?

— У меня дома не было возможности изучать медицинские тексты. С нетерпением займусь изучением ваших.

— Меня восхищает ваша любознательность и, если позволите сказать, упорство, которое вы проявляете несколько преждевременно.

— Значит, вы заранее решили мне отказать, доктор Уэст? — Она распрямила плечи. — Решили, да?

— Пока не принял окончательного решения, но только потому, что все еще пребываю в изумлении. Вчера у меня был такой длинный день, а вы… свалились, как снег на голову. Вы, безусловно, должны понимать, что если бы я был дьяволом и, пренебрегая условностями, плясал нагишом на крышах, у вас все равно было бы мало шансов.

— Почему?

Почему? Он приготовился к напористому возражению с ее стороны, к визгливому возгласу оскорбленного достоинства или недовольной гримасе протеста. Но этот наглый вопрос и вызывающее выражение лица обезоружили его совершенно. Роуэн ни на секунду не позволил себе впасть в заблуждение и поверить, что невозможная мисс Гейл Реншоу действительно ждет от него мудрых слов.

— Против этого столько доводов, что не знаю, с которого и начать.

— С любого.

— Где ваша семья, мисс Реншоу? Они родом из деревни Стэндиш-Кроссинг? Не припоминаю, чтобы слышал о Реншоу.

— У меня там родственники. Я прибыла туда чуть больше года назад, когда умерли мои родители. Несколько недель назад мне исполнилось двадцать четыре года, и я получила доступ к деньгам в трастовом фонде, так что теперь ни от кого не завишу.

— Двадцать четыре года — слишком ранний возраст для самостоятельности. Сомневаюсь, что вы сможете убедить меня, мисс, что ваша семья одобрила ваше желание получить профессиональное образование. — Он жестом предложил ей сесть и подвел к двум креслам перед камином. — Назовите этих ваших родственников, мисс Реншоу. Я интересуюсь не из праздного любопытства. У меня есть тревожное чувство, что они имеют к этой ситуации непосредственное отношение.

Она покраснела.

— Моя тетя — миссис Гамильтон. Шарлотта Гамильтон — моя, вернее, была моей кузиной.

«Шарлотта. Красивая, притягательная Шарлотта. Холодная и мертвая, источник моего глубокого несчастья, которое я даже не в состоянии измерить. Тогда мне хотелось, чтобы и меня похоронили вместе с ней».

Он взглянул на свою просительницу другими глазами. Она намекала на шантаж и вот принесла с собой худшие воспоминания из его прошлого, имея при этом наглость выглядеть обворожительно. Шарлотта Гамильтон была его невестой, когда он уехал в Индию, и, сразу по возвращении получив известие о ее смерти, Роуэн был опустошен. Но то, что последовало дальше, он и передать не мог. Обвиненный в происшедшем, он чувствовал себя виноватым и знал, что черная краска, которой его облили, предопределила мнение о нем мисс Реншоу и многих других. Вопрос состоял в том, что именно она знала и почему все еще находилась здесь.

— Родители никогда не одобряли мои мечты, но теперь это не важно. У меня есть деньги, почти восемнадцать тысяч фунтов, и я сама вправе решать, как их использовать.

— Ваших денег хватит на приличное приданое и… — Ему не хотелось нести чушь вроде того, что она слишком красива, чтобы работать доктором. — Вы же не станете отрицать, что у вас есть широкие возможности удачно выйти замуж. Ни одна леди не предпочтет жизнь синего чулка, если есть возможность более разумного выбора.

— А разве независимость — такой уж странный выбор? У меня есть средства, обеспечивающие мне свободу, но вы почему-то считаете, что леди должна предпочесть заточение. Я же предпочитаю сделать свою жизнь более значимой, чем играть роль мужниной жены.

— Тогда почему просто не остаться свободной? Почему не путешествовать, не расписывать чашки, не покупать скаковых лошадей? На свете много женщин, которые проводят дни и ночи с больными, выхаживая дорогих им людей, женщин, которых страшат часы у постели больного. А вы сами их ищете. Их кошмар — ваша мечта.

— Я не более вашего ищу страданий или радости у постели больного.

— Чего же вы хотите, мисс Реншоу?

— Я хочу знать: вы тоже подвергались такому допросу, когда изъявили желание стать доктором?

Он сделал глубокий вдох и ощутил абсолютное спокойствие.

— Скажите мне, мисс Реншоу, скажите, почему вы хотите стать врачом?

— Мои причины никого не касаются, и я не собираюсь раскрывать их вам. Вы либо возьмете меня за мои умения, дав прежде шанс их продемонстрировать, либо откажете.

— А ваши вчерашние угрозы? Мне учитывать их при вынесении решения или забыть, как о пустопорожней болтовне испорченного ребенка, желающего добиться своего?

Она ничего не ответила, только вызывающе вскинула подбородок.

«Она не знает, о чем просит. Но могу сказать одно: она никогда не смирится с простым милосердным «нет». Боюсь, мисс Реншоу — человек, который должен расшибить лоб, чтобы что-то усвоить. А что касается призраков Стэндиш-Кроссинга, пусть приходят».

Вслух же Роуэн заметил:

— Значит, пока ваши угрозы я пропускаю. Должен признаться, что если бы имел состояние и не имел семьи, то испытал бы соблазн поискать иной судьбы. Это занятие — не для всех. Какими бы возвышенными ни были мои профессиональные цели — лечить людей или сделать какое-то великое открытие, это все же ремесло. В стране нет ни одного пэра, который не поставил бы меня в один ряд со своим адвокатом или садовником. Я — возвеличенный слуга, мисс Реншоу.

— А для меня это призвание.

— Вы слишком хороши и слишком молоды, чтобы следовать этому призванию.

— Мои мотивы не менее разумны, чем ваши. Вы же тоже не безжизненный старый брюзга! Или вы действительно смотрите на профессию как на ремесло, доктор Уэст? Неужели вами движет только выгода и вы не в состоянии представить, что кто-то может об этом мечтать?

— Вы режете меня по живому, мисс Реншоу. Почему бы нам не принять во внимание тот факт, что этот образ действий лишит вас шанса найти приличного мужа? Учтите, я не рассматриваю высокую вероятность того, что миссис Гамильтон уже обратилась в полицию, объявив меня преступником зато, что устроил ваше появление в моем доме…

— Тетя Джейн, — перебила его Гейл, — представления не имеет, что я вас разыскала!

— Где же в таком случае вы находитесь, по ее мнению?

Она ответила не сразу. А выражение неуверенности на ее лице заставило его задуматься, какие еще секреты она от него скрывает.

— Я убедила ее в намерении совершить поездку по континенту, чтобы приобрести блеск искушенности, прежде чем соглашусь выйти замуж.

— Одна?

Гейл скрестила руки, словно попыталась защититься, но ничего не сказала.

— Покупать вымышленное приданое, да? А свою невидимую компаньонку не забыли? А предполагаемый маршрут следования миссис Гамильтон послали?

Брошенный на него взгляд сквозил нескрываемым презрением.

— Я могла бы поправить ее заблуждения относительно моего путешествия, но не вижу в этом смысла. К тому же разве не вы предложили не принимать во внимание довод, основанный на потенциальной тревоге миссис Гамильтон по поводу моего отъезда? Или же это было последнее из ваших возражений, и вы готовы согласиться взять меня?

«С этой дамочкой нужно держать ухо востро. Она точно бьет в цель, как сокол. Что ж, попробуем другую, более традиционную тактику».

— Честно говоря, мисс Реншоу, медицина не для слабых сердцем. Есть… неделикатные темы, с которыми должен быть знаком врач и которые дама не может… — Он попытался начать заново, надеясь, что основа высоких моральных устоев не рухнет у него под ногами. — Правила этикета и приличия требуют, чтобы вы сохраняли некоторое невежество касательно человеческого состояния.

Его слова прозвучали помпезно и глупо.

— Как это? — в полном замешательстве спросила она.

Роуэну не хватило сил, чтобы ей ответить.

Гейл, принимая вызывающую позу, снова сложила руки на груди.

— Женщины несут крест деторождения, разве нет? По всеобщему признанию, нет более неделикатной темы, и все же вы предпочитаете верить, что женщины в силу своей половой принадлежности глухи и слепы в своей беспечности к грязи и боли жизни? Каким же это образом общество рассчитывает оградить меня от человеческого состояния, не важно, врач я или доярка?

— Хороший вопрос. Но поскольку женщины в большинстве своем падают в обморок при одной мысли о крови, то мужчинам трудно представить, что они способны сделать кровопускание, или разрезать тело, чтобы удалить опухоль, или отнять конечность. Вас рассматривают как существо более слабое и…

— Я никогда не падала в обморок, доктор Уэст, и не вижу причин, почему должна терять равновесие при виде механизмов или жидкостей, составляющих суть человеческого существования. Не смейте называть меня слабым созданием или хрупким ангелом! Я не…

Она запнулась, как будто овладевшая ею страсть спора представляла теперь еще большую угрозу. Она повернулась к нему спиной, открыто стремясь взять себя в руки, а когда снова повернулась лицом, ледяная маска спокойствия была на прежнем месте.

— Если вы можете что-то вынести, то и я не вижу для себя помех вынести то же самое! Да, у меня меньше опыта, но это не значит, что я менее способная.

— Ваше утверждение, мисс Реншоу, ничем не подтверждено. Вы не подвергались испытанию.

— Точно! Я никаким испытаниям не подвергалась! И пока вы не прекратите читать мне нотации и не согласитесь дать шанс, вы так и не узнаете, на что я способна!

Она поджала губы, и Роуэн пожалел, что она это сделала. Простой жест отвлек его мысли, притянув взгляд к ее полным розовым губам, в то время как он нуждался в сосредоточенности. К счастью, она ничего не заметила и продолжала говорить:

— Если хотите оказаться правым в этом споре, доктор Уэст, тогда докажите мою неправоту.

Вот и ответ на его проблемы.

Она уедет через две недели обучения. Сбежит из его дома со своими чемоданами, чтобы найти другое применение своим деньгам и поставить перед собой цель получше.

«Я не стану больше церемониться с ней и пытаться образумить, но буду обращаться как с мужчиной. И тогда мисс Реншоу сама поймет, что есть границы, переступать которые не стоит».

— Не могу поверить, что говорю это, мисс Реншоу, но, похоже, я готов доказать, что вы не правы, и принять ваше несуразное предложение.

На миг у нее от удивления открылся рот, но, тут же спохватившись, она посмотрела на него с настороженной подозрительностью:

— Вы берете меня? Просто так?

— Что значит «просто так»? Вы измочалили меня, почти доведя до новой головной боли. Что мне остается? Либо внять вашим аргументам и принять в ассистенты, либо вышвырнуть за дверь. Честно говоря, я не могу позволить безумной женщине орать и потрясать кулаками у меня на пороге. Это скверно для деловой репутации и практически невозможно объяснить соседям.

Подозрительность рассеялась, вылившись в теплую благодарность, которая растопила лед в ее фиалковых глазах, и, когда она улыбнулась, у Роуэна перехватило дыхание. Чары его новой ученицы были неоспоримы, но только идиот мог забыть, что желание в этом случае равнозначно самоубийству.

— Спасибо, доктор Уэст! Вы не пожалеете об этом решении! Я не разочарую в…

— Постойте! Поскольку мы установили, что моя репутация меня все же волнует, наш договор действителен лишь до тех пор, пока вы о нем молчите. Никаких объявлений о вашем обучении и никаких официальных титулов без моего разрешения.

— А что мне отвечать людям на вопрос, почему живу в вашем доме и что здесь делаю?

— Можете говорить, что помогаете мне или учитесь на сиделку.

Она колебалась. Он почти слышал, как в ее прекрасной голове скрипят колесики, перемалывая детали его просьбы и оценивая их значение.

— Это то, что вы будете говорить окружающим, да?

— Вероятно. За исключением наиболее близких друзей и домашних слуг. Чем меньше людей будут знать о нашем договоре, тем лучше для вас. Если вы по глупости проболтаетесь, что хотите стать доктором, известие об этом распространится со скоростью лесного пожара, и ваша тетушка в Стэндиш-Кроссинге непременно об этом услышит. Что с вами тогда будет?

Гейл прикусила нижнюю губу и скрестила на груди руки, как будто хотела защититься. Но он видел, что немного вразумил ее. Ни ему, ни ей не нужно было, чтобы миссис Джейн Гамильтон постучалась в дверь его дома. В этот момент он даже ощутил родственную связь с мисс Гейл Реншоу.

Наконец она кивнула:

— Я буду само молчание, доктор Уэст.

— Тогда я попрошу своего юриста подготовить после обеда необходимые бумаги. Вы займете комнату, которую я специально выделил для своего ассистента. От вас я буду требовать выполнения всей той работы и учебных заданий, которых требовал бы от мужчины, занимай он ваше место. — Роуэн сделал паузу, затем перешел к деталям. — Что касается платы за обучение, мне не нужны ваши деньги, мисс Реншоу. К тому же я буду лучше спать ночью, зная, что у вас есть средства к существованию в случае…

— Я. Не. Подведу, — сжав руки в кулаки, произнесла она. — И любое обучение, доктор Уэст, имеет свою цену. Я заплачу вам, потому что потом, когда все кончится, я не хочу, чтобы у кого-либо возник вопрос о законности нашего соглашения или о природе наших отношений и образования, которое я получу.

— Вы собираетесь оспаривать все мои слова, мисс Реншоу?

На ее лице промелькнула тень улыбки.

— Пока не добьюсь в этом вопросе своего, доктор Уэст. После этого буду воплощением согласия и послушания.

— Очень хорошо, — холодно произнес он, желая показать ей, что это не игра. — Вы в Лондоне не для светских удовольствий или новых знакомств. Я нанимаю вас официально, и вы должны подчиняться мне без пререканий. Это ясно?

Она кивнула, воплощение деловитости и хладнокровия.

— Миссис Эванс познакомит вас с остальными правилами этого дома. Поскольку вы подчиняетесь непосредственно мне, я немедленно разорву наше соглашение, если она сообщит, что вы создаете ей трудности.

— Как угодно, — неустрашимо сказала Гейл.

— Обучаясь самостоятельно, вы, несомненно, были ограничены в возможностях. Посмотрим, какие у вас пробелы. Поскольку я не могу отправить вас на лекции в академию, вам придется работать в два раза больше, чтобы наверстать упущенное и продемонстрировать, чего вы стоите. Я сам буду вашим наставником и дам вам столько практических знаний, сколько смогу. Когда придет время, я приложу все усилия, чтобы вы получили возможность сдать экзамены, которые сдавал бы любой мужчина-хирург. Но мое положение не позволяет давать гарантии, что вам зачтут их результаты.

— Зачтут, никуда не денутся! Мне нужен только шанс.

Ее непоколебимая вера заставила его подавить циничный смешок. Люди, которых он знал, скорее спрыгнут с Лондонского моста, чем подпустят женщину к профессии врача. Он боялся, что, если она сдаст даже сотни экзаменов, ей никогда не позволят переступить порог «священных» залов и никогда не присвоят медицинскую квалификацию. Но сначала попробуют побить камнями.

— Вы женщина, и от вас ждут провала.

— Я понимаю. Но провала не будет.

Взглянув на нее, Роуэн усомнился в своем решении.

«Что, если она не отступится? Что, если этому неразумному созданию действительно хватит упорства и интеллекта, чтобы пройти курс? Что, спрашивается, буду я делать с женщиной-ученицей? И как бы не забыть, что со мной под одной крышей будет кузина Шарлотты».

С восхищением глядя на прелестное и упрямое проявление судьбы, материализовавшееся на его пороге, Роуэн чувствовал, что месяцы и месяцы затворничества и странной полужизни, которую он вел, испаряются. Роуэн чувствовал, что уже никогда не будет прежним.

На память ему пришла строчка из «Молитвы Маймонида»: «Пусть мной неизменно движет любовь к моему ремеслу. Пусть… жажда славы или страх запятнать репутацию никогда не затмевает мой разум».

«Я так долго переживал за свою репутацию после возвращения из Индии, когда узнал правду о ее смерти. Потратил столько времени на ожидание, что месяцы, проведенные в Стэндиш-Кроссинге, и моя помолвка с Шарлоттой Гамильтон всплывут на поверхность и либо положат конец моей карьере, либо окажутся ложными страхами. Но теперь ожиданию настал конец».

Он протянул руку.

— Значит, лучшего времени для начала и не придумать.

Глава 3

Когда Гейл пожимала его руку, ее пронзила легкая дрожь. Это потому, сказала себе Гейл, что он подал ей руку как равному. И жест этот не имел ничего общего с тем, когда подают руку в перчатке для танца или при официальном знакомстве в парке. Он протянул ей свою сильную ладонь, и она взяла ее, едва успев удивиться теплу и твердости его пожатия и быстроте, с какой совершается деловое пожатие.

«Я не хотела его отпускать».

Но она не позволила этой безрассудной мысли занимать ее внимание, когда следовало сосредоточиться на предстоящем деле. Доктор Роуэн Уэст водил ее по дому, знакомя с новым окружением и рабочим местом. Первый этаж состоял из холла, приемной, комнаты ожидания, маленькой смотровой (хотя большинство пациентов предпочитали, чтобы их осматривали на дому), врачебного кабинета, библиотеки и жилища мистера Картера. На втором этаже размещались спальни, чрезвычайно интересный личный кабинет и библиотека, куда она смогла заглянуть лишь мимолетно, проходя мимо приоткрытых дверей. Третий этаж был более утилитарный, хотя коридор, как успела заметить, украшали предметы старины. Какие еще открытия могли ожидать ее здесь, Гейл старалась не думать.

— Здесь, на третьем этаже, вы будете проводить большую часть своего времени, — ответил Роуэн на ее неозвученный вопрос. — Выше располагаются комнаты прислуги и кладовые. Ваша комната находится рядом с лабораторией, вы довольно скоро оцените это удобство. Лаборатория, — он открыл тяжелую дубовую дверь в конце коридора и отступил в сторону, пропуская ее вперед, — моя гордость и радость.

Комната, построенная изначально как солярий, захватывала дух. Вся задняя стена состояла из сплошного окна — изысканной вязи кованого железа со вставками из прозрачного стекла, чтобы солнце могло освещать каждый уголок комнаты. Место столь почитаемых дамами плюшевых кресел для занятий вышиванием и столиков для написания писем занимали высокие рабочие столы и темные табуреты, создавая атмосферу настоящей научной лаборатории.

— Возможно, здесь немного сквозит, но я хорошо протапливаю помещение с помощью жаровен, так что надеюсь, что работать здесь вам будет комфортно.

— Надо же, у большинства людей есть оранжереи! — заметила она вслух, пробегая кончиками пальцев по гладкой поверхности рабочего стола.

Это так не походило на мрачные комнаты, которые использовал деревенский хирург. Он занимал небольшое кирпичное здание по соседству с кузней. Не слишком хороший пример для подражания.

Но это! О таком Гейл могла только мечтать. Чисто и просторно. Комната имела форму вытянутого прямоугольника с узким рабочим столом посредине. По стенам от пола до потолка тянулись полки со справочниками, коробками и всевозможными инструментами.

В высоком шкафу в углу стояли аккуратно подписанные склянки с порошками всех оттенков черного, кремового и белого, а также жестянки со смесями и химикалиями, о назначении которых Гейл могла лишь догадываться. Вдоль одной стены тянулась какая-та система из форсунок и мензурок с резиновыми трубками, соединяющими их со всевозможными сосудами, образуя единый комплекс неясного назначения.

«Пока неясного. Скоро я пойму, чем он тут занимается, и сама приму в этом участие! Возможно, даже помогу ему сделать какое-нибудь великое открытие…»

Она была в восхищении от всего увиденного, начиная от вязи тонких теней на деревянном полу, отбрасываемых кованым железом, и кончая девизом на латинском языке, вырезанным на дверном косяке. «Veritasvos liberabit».

— «Истина делает свободным», — тихо перевел он, усаживаясь за стол, чтобы она могла осмотреться. — Не слишком оригинально, но мой прапрадед любил классику.

— Мне кажется, она и сегодня не устарела.

— Да, конечно. Один мой одноклассник выражал шутливое сожаление, что истина не делает богаче или счастливее, и теперь каждый раз, когда я читаю изречение, то вспоминаю его лицо и задаюсь вопросом.

— Каким? Был ли он прав?

Роуэн покачал головой:

— О, я знаю, что он был прав. У меня не заняло много времени, чтобы понять, что лучшие философские мысли высказываются в десятилетнем возрасте, остальное — чушь.

Гейл с трудом подавила улыбку.

— Я этого не знала.

— Вероятно, потому что не тратили время на изучение философии.

Она согласно кивнула.

— Сомневаюсь, что вольнодумие найдет поощрение, если молодая леди не делает успехи в музыкальных занятиях.

Он рассмеялся:

— Полагаю, вы не станете развлекать персонал игрой на фортепиано.

Ее улыбка опередила решение не поддаваться обаянию учителя.

— Чтобы подвергнуться риску оказаться на ступеньках крыльца за нарушение покоя? Миссис Эванс потребует моего выдворения, если я спою хоть одну ноту, доктор Уэст. — Она решила увести разговор в сторону от обсуждения ее недостатков. — Что стало с вашим приятелем, юным философом?

— Он умер в то лето от лихорадки вместе со своими сестрами и родителями.

Слова прозвучали как простая констатация факта, без всякого выражения, но Гейл была уверена, что за ними скрывалось нечто большее, поскольку возникла неловкая пауза.

— А здесь, — он прошел к другой двери на противоположном конце комнаты и толкнул ее, чтобы Гейл могла осмотреться, — ваша комната. Изначально она, разумеется, не предназначалась для дамы, но здесь есть отдельный туалет, так что, думаю, вам будет удобно.

Гейл заглянула внутрь и с трудом удержалась от выражения разочарования. В отличие от прелестной гостевой комнаты внизу со стенами цвета топленого масла и мебелью из розового дерева эта спальня была совсем крошечной и аскетической. У стены стояла узкая железная кровать с белым ватным матрасом, рядом — маленький туалетный столик. Два окна с белыми занавесками не давали комнате утонуть в кромешной мгле. На полу не было ковров, а на стенах — украшений, кроме зеркала в раме и выцветшей гравюры, рекламирующей Всемирную выставку 1851 года.

— Она… очень миленькая.

— Посторонитесь! — перебила их миссис Эванс, вошедшая с узлом постельного белья и полотенец в руках. — Я тут кое-что принесла, чтобы сделать комнату для мисс уютнее.

Гейл тотчас ощутила значительное облегчение.

— Как это любезно с вашей стороны, миссис Эванс!

Миссис Эванс проворчала в ответ что-то нечленораздельное и бесцеремонно бросила узел на кровать.

— Позже кто-нибудь из лакеев принесет ваши вещи. Думаю, вы можете размещаться. Постель вы убираете сами. Грязное белье я забираю раз в неделю по понедельникам. Он должно быть собрано до завтрака. В понедельник после обеда будет приходить Флоренс, чтобы вытереть пыль и подмести. Личные услуги она не оказывает! Вам самой придется за собой ухаживать и поддерживать комнату в чистоте и порядке.

Тон миссис Эванс заставил Гейл прикусить губу, потому что она не привыкла, чтобы с ней разговаривали как с прислугой, и еще менее привыкла убирать постель и ухаживать за собой. Но рядом стоял Роуэн и смотрел так выжидающе, как будто знал, о чем она думает, и надеялся, что резкость миссис Эванс заставит Гейл взорваться.

«Если понадобится, буду спать на полу! И отсутствие обоев на стенах не заставит меня отступиться!»

— Благодарю, миссис Эванс. Пожалуйста, скажите Флоренс, что я постараюсь ее не напрягать.

Мягкость тона Гейл слегка сбила с экономки спесь. В дверях миссис Эванс повернулась.

— Вы… будете есть с прислугой или…

— Мисс Реншоу, — вмешался Роуэн, — будет обедать либо со мной на первом этаже, либо, что вероятнее, у себя в комнате. Боюсь, ей придется много заниматься, и, как вам известно, — он одарил экономку ослепительной улыбкой, превратив непоколебимую женщину в краснеющую девчонку, — если она будет ждать меня, чтобы обедать вместе, то умрет с голоду.

— Вы слишком много работаете, доктор!

— Вовсе нет, — уклонился он от ее материнской заботы, и Гейл подивилась, как дипломатично он превратил экономку в союзницу. — Я настоящий домашний тиран, но счастлив, что у меня есть вы, миссис Эванс.

Не удостоив больше Гейл ни единым взглядом, миссис Эванс с радостной поспешностью вернулась к исполнению своих обязанностей.

— Кажется, ваша экономка не одобряет меня, доктор Уэст, — вздохнула Гейл.

— Она будет в этом списке не первая, мисс Реншоу, — ответил он. — В связи с чем должен подчеркнуть, что ваша дверь запирается на надежный засов.

— Ясно.

Правда, вызвало недоумение, какая связь существовала между надежными засовами и миссис Эванс.

— Для защиты вашей добродетели, — добавил он, инстинктивно давая ей ключ к разгадке.

— Ясно, — повторила она чуть увереннее. — Не премину его использовать хотя бы для того, чтобы миссис Эванс не сомневалась, что под вашей крышей моя добродетель вне опасности.

— Постарайтесь, сделайте милость, — произнес он с загадочным огнем в глазах, отчего его приказ прозвучал почти гипнотически.

Но проанализировать его она не успела. Роуэн уже отвернулся и прошел в лабораторию, продолжая обсуждать дела, связанные с ее ученичеством.

— Я велю также принести вам в комнату небольшой письменный стол. Лаборатория — хорошее место для учебы, но вам нужно и личное пространство. Чтобы писать письма, например, а также вести всякого рода записи.

— Благодарю.

Практически не глядя на корешки, Роуэн принялся снимать с полок книги, как будто мог узнавать их на ощупь.

— Как ваша латынь?

— Очень хорошо, — самоуверенно ответила она.

— Вы изучали Гиппократа?

Она покачала головой:

— Боюсь, только опосредованно.

— Начнем с классики. Вы прочитаете все это, мисс Реншоу, чтобы знать, как собственную биографию. Я хочу, чтобы вы выучили все, что здесь написано, и при необходимости могли цитировать, как Библию.

Она с почтением взяла книги.

«Труды Гиппократа», «Афоризмы Гиппократа», «Fasciculus Medicinae», «Articella» и «Pantegni» [1] .

Он осторожно положил ладонь на верхнюю страницу, возвращая Гейл из мира слов к реальности.

— Изучите их, мисс Реншоу. Хоть я и прошу вызубрить все, как Библию, я хочу, чтобы вы понимали, что это не религия. Правда, кое-кто из моих коллег клеймит еретиками и богохульниками тех, кто смеет спорить с древней мудростью. Тексты, безусловно, содержат элементы полезных сведений, но они не непогрешимы и не безошибочны.

Его слова повергли Гейл в изумление. Она всегда считала, что здоровье связано с балансом четырех соков организма: черной желчи, желтой желчи, флегмы и крови. Все, что она слышала от врачей в детстве, лишь укрепляло ее в этом веровании.

— Я думала, что медики все еще верят в четыре сока.

Он улыбнулся:

— Вера — это религия. А, как я уже сказал, медицина не религия. Мы служим науке. Если мы что-то и знаем наверняка, так только то, что мы почти ничего наверняка не знаем. Большое влияние на мою профессию оказали древние греки, арабы и их средневековые последователи. Но я еретик, мисс Реншоу.

— Тогда зачем просить меня изучать их, если вы не придерживаетесь этих учений? — удивилась она.

— Слово «еретик» имеет греческие корни и означает «тот, кто может выбирать», мисс Реншоу. Вы должны прежде научиться хорошо разбираться в научных школах, чтобы выбрать, какой придерживаться, а какую игнорировать. Эту ступень пропускать нельзя. Если вы и вправду хотите идти в ногу со своими современниками мужского пола, то должны хорошо владеть медицинским языком — изъясняться свободно и без ошибок. — Он добавил к растущей стопке еще один увесистый фолиант. — И не забывайте, что здесь, как я уже сказал, есть и полезные крупицы истины. Но они не лежат на поверхности, и найти их может лишь острый, пытливый ум.

Гейл ответила ему таким серьезным взглядом, что у Роуэна сжалось сердце. Такая открытая и жадная до знаний, она искренне верила ему и с готовностью принимала все, что он говорил. При мысли, что эта настойчивая, не ведающая преград мисс Реншоу будет смотреть на него такими глазами, у Роуэна кружилась голова, но он знал, в чем состоит опасность. Вероятно, исключительно поэтому брать женщин в университеты считалось неразумным.

Она была такой красивой и представляла такой соблазн для души и тела, что только слепой и глухой мужчина был неспособен понять развращающую привлекательность подобного ученика.

«Она не оставит равнодушным даже самого бесчувственного из стариков. К счастью для меня, она не задержится здесь надолго, и все это кончится прежде, чем мне будет нанесен серьезный урон».

— Что ж, с этого мы и начнем, чтобы я мог посмотреть, как быстро вы усваиваете знания, мисс Реншоу.

Он окинул взглядом устрашающую стопку книг, прикидывая в уме, в какой мере обескураживающим является задание.

— Начните с «Артицеллы». Я загляну к вам, когда вернусь с обхода пациентов.

— А мне можно с вами? — с жаром спросила она.

Он покачал головой:

— Пока еще нет. Ваше дело — читать.

— Но я могла бы…

— Читайте, мисс Реншоу. Читайте. И первое, что вы прочтете: «Жизнь коротка, искусство — вечно».

— Да, доктор Уэст.

— Учитесь, мисс Реншоу. Учитесь так, как будто от этого зависит ваша жизнь, хотя в данном случае так оно и есть.

Глава 4

Роуэн поправил масляную лампу на столе и подвел черту под дневным посещением больных. Скоро он поручит Гейл переписывать их истории болезней, чтобы она могла наблюдать за курсом лечения каждого пациента и начала проникаться той практической работой, которую требовалось проводить для диагностики заболевания и обеспечения правильного ухода. Работа эта будет скучной, но он не сомневался, что Гейл возражать не станет. Несмотря на все его попытки засыпать мисс Реншоу книгами и заданиями, энтузиазма у нее не убавилось.

Определяя глубину ее медицинского образования, Роуэн узнал, что мисс Реншоу обладала цепким умом. Она рассказала, что все свои знания о лекарственных травах почерпнула из разговоров в шотландской аптеке по соседству с лавкой модистки, куда часто заходила ее мать. Эти знания она пополняла практическими советами домохозяек, кухарок и крестьянок, с которыми приходилось пересекаться. Как-то в гостях, в семье друзей, ей в руки попалась книга по анатомии. К сожалению, она была на немецком языке, но иллюстрации Гейл просто заворожили. Она бы так и просидела в библиотеке, если бы не появился хозяин книги и не забрал неподобающие картинки из ее своенравных рук. Недавно хирург из Стэндиш-Кроссинга нечаянно снабдил ее еще кое-какими наметками знаний. Но в деревне хирургия считалась грубым ремеслом, и поскольку лекарь также вырывал зубы, в обществе его не принимали. Так что служить для нее надежным источником информации он не мог.

Но о самой Гейл Реншоу Роуэн практически ничего не знал. Откуда были родом ее родные и как умерли родители, еще предстояло выяснить. Его ученица старалась держаться на расстоянии. Он мог лишь догадываться, что она происходит из семьи сельского мелкопоместного дворянина, выросла в более или менее комфортных условиях и получила сносное образование. Но беспечно увлеклась неженскими занятиями — ботаникой и другими естественными науками, в результате чего приобрела знания, выходящие за рамки тех, которые ее родители считали подобающими для своей единственной дочери.

Следующим логическим шагом в ее обучении была анатомия. Оставалось надеяться, что ее латынь на должном уровне. Если бы Гейл разрешили учиться официально, необходимый фундамент знаний в ней был бы уже заложен. Утверждая, что схватывает все на лету, она ничуть не преувеличивала. Но книги оставались книгами, давая лишь теоретическую подготовку. Требовалось предоставить ей доступ к телу и…

Роуэн со стоном досады прервал цепь своих рассуждений. Мисс Реншоу должна уйти задолго до начала курса практической анатомии, и он, как никто другой, должен помнить об этом.

Подвергать свою ученицу мучениям являлось одной из его целей, что отнюдь не радовало. Но поскольку она все чаще и чаще демонстрировала остроту ума и цепкость, он начал с интересом ждать каждой новой схватки ил и дебатов со своей необычной ученицей. Он предъявлял к ней такие жесткие требования, какие не предъявлялись ни к одному ученику, но она переносила все с достоинством и улыбкой, что повергало Роуэна в растерянность.

— Простите, что помешал вам, доктор.

Из боковой двери, спрятанной за одной из антикварных горок, появился извиняющийся Картер.

Тот факт, что он вошел в кабинет Роуэна не через главный вход, свидетельствовал о многом. Это означало, что он спешил и поднялся наверх по лестнице для прислуги. Должно быть, что-то стряслось у миссис Эванс или кухарки.

— Ничего страшного, Картер. Ваше лицо я счастлив видеть всегда.

— Глупости! Я без конца докучаю вам вызовами, невзирая на время суток. Не думайте, я благодарен вам за то, что не кричите на меня.

«Как мой отец». Всю сознательную жизнь Роуэна Картер являлся частью семьи. Еще нося короткие штанишки, Роуэн поклялся, что, как бы ни устал, как бы плохо себя ни чувствовал, он никогда не будет вымещать зло на старом милом Картере. На косяке двери, ведущей в кабинет, все еще имелись вмятины, оставленные бронзовыми подставками, которые отец Роуэна запускал в голову Картеру, если тот нарушал его минуты счастья, когда он планировал будущие приключения или мечтал о медицинских открытиях. Заработок отца зависел от пациентов, но он ненавидел их за то, что они заболевали в самые неподходящие моменты.

— «Никогда не убивай гонца!» — сказал какой-то мудрый грек, и мы вырежем эту надпись над дверью вашей спальни, если это согреет вам душу.

Картер улыбнулся:

— Благослови этих греков Господь, сэр.

— Что привело вас ко мне? — дипломатично спросил Роуэн.

— О да! Боюсь, это имеет отношение к мисс Реншоу.

— Миссис Эванс чем-то недовольна? Гостья доставляет хлопоты или постоянно требует внимания?

Картер вздохнул:

— Как раз наоборот, доктор. Миссис Эванс уверена, что леди недоедает. Она не ест, когда вас нет, и служанки решили, что она не звонит в колокольчик, потому что боится беспокоить прислугу.

— Ага! И это стало проблемой… А миссис Эванс не может просто объяснить ей, что звонок в колокольчик не причиняет неудобств? Мы не можем допустить, Картер, чтобы она падала в обморок от недоедания.

— И вот что еще. Мы не знаем, как обращаться к леди, которая не находится в услужении и не является гостьей. Внизу никто не поймет, как себя вести. Хочется угодить, но не хочется переборщить, если она здесь не нужна и надолго не задержится.

— Она…

«Проклятие! Я гадаю, как ее выдворить, а мои сентиментальные домочадцы не знают, кому помогать. Миссис Эванс не может видеть, как она голодает, но не знает, вдруг я этого и добиваюсь. Что за люди!» Роуэн аккуратно закрыл тетрадь.

— С мисс Реншоу нужно обращаться радушно, Картер. Я буду вам благодарен, если вы доведете до сведения миссис Эванс, что поднос с едой для мисс Реншоу должен быть приготовлен и доставлен наверх независимо от того, звонит она в колокольчик или нет. Она по моему настоянию очень много занимается и не следит за временем. Так что вина целиком и полностью лежит на мне. Давайте не будем наказывать за это леди, хорошо?

— Хорошо, — с облегчением ответил Картер. — Я знал, что вы так ответите.

Роуэн улыбнулся.

«Я никогда не стану тираном. Приятно похвастаться этим в конце…»

— И будьте любезны, напомните миссис Эванс, что я умираю от голода. А если она пришлет мне наверх поднос чудесных маленьких пирожных с корицей, я даже пообещаю не таскать в дом много грязи.

Прежде чем исчезнуть за потайной дверью, Картер поклонился.

— За такое обещание она пришлет вам целую гору пирожных, — проговорил он и ушел.

«Переходим к анатомии, мисс Реншоу. Держитесь».

От стука птичьего клюва в окно Гейл тотчас проснулась. В бездыханном испуге резкого перехода от сна без сновидений к усталому бодрствованию Гейл вскинула голову. Она уснула за книгами. От лежания на открытых страницах тома с анатомическими таблицами у нее саднила щека. Сколько было времени, она не знала. Знала только, что наступил день, и надеялась, что потеряла не так много времени, чтобы доктор Уэст сумел это заметить. Маленькие часы на одной из полок показывали девять часов. Она встала, чтобы торопливо расправить юбки и пригладить волосы. К этому времени он обычно появлялся в лаборатории. При мысли, что он мог обнаружить ее в таком состоянии: заспанную и неопрятную, Гейл покраснела.

«Или он уже заходил и ушел, увидев, что я сплю?»

Она не хотела показывать ему свою слабость. И без того было ясно, он надеялся, что она отступится при первых трудностях и препятствиях.

«Он испытывает меня на прочность».

Как учитель он отличался обстоятельностью, богатством знаний и вызывал воодушевление. Еще он был взыскательным и безжалостным к ее успехам. В любой момент мог потребовать процитировать то или иное положение, аргументировать высказанный довод либо объяснить медицинскую технику или практику. Отсутствие точного ответа незамедлительно вознаграждалось новыми заданиями или повторением лабораторной работы. Обучение продолжалось даже за едой. В конце рабочего дня, каким бы утомительным он ни оказался, Роуэн всегда находил возможность заглянуть к Гейл и узнать, как продвигаются дела.

Долгих восемь дней, переходящих в ночи, она ничего не делала, только грызла гранит науки, ни о чем другом не думала, кроме искусства врачевания.

Это был странный небесный рай, слегка омраченный адом. Свобода изучать запретные науки и искусство медицины, получать ответы на все вопросы, мучившие ее жадный ум. Пожертвовав своим будущим и репутацией, чтобы ухватиться за этот шанс, Гейл получила больше, чем надеялась получить.

При всем при этом она испытывала легкие приступы ностальгии. Не потому, что долго жила в Стэндиш-Кроссинге, а потому, что ночами вспоминалось ей тепло и надежность жизни, которую оставила. Она всегда тяжело переносила запреты и ограничения прежней жизни, но теперь не могла не думать с тоской о досуге, от которого добровольно отказалась. В ее комнате в доме тети Джейн были все удобства и окно с видом на сад. Здесь же гуляли сквозняки и условия проживания не отличались от спартанских. Всегда имея горничную, Гейл теперь остро ощущала ее нехватку, особенно когда дело касалось пуговиц и шнуровки. Но не это, и не тонкий, свалявшийся матрас, и не голая комната грозили испортить ее рай.

А доктор Роуэн Уэст.

Его присутствие выбивало Гейл из колеи. Ей не нравилось, как начинало колотиться сердце, когда он подходил слишком близко. Эта будоражащая слабость отвлекала и пугала ее. В конце концов, он был всего-навсего ее работодателем. Но дни и ночи уже вращались вокруг него, ее ментора и учителя, — единственного связующего звена с внешним миром. Всякий раз, когда он уходил на вызов или возвращался, в лаборатории звонил звонок — сигнал для ученицы быть готовой к оказанию помощи. И звук этот Гейл тревожил.

Вчера он прозвучал незадолго до ужина, и она ждала в надежде, что он ворвется в лабораторию, красивый и нервный, разыщет ее и скомандует, чтобы одевалась и следовала за ним. «Идемте, мисс Реншоу! Вы мне нужны!»

Но естественно, он ничего такого не сделал, и ее план заниматься до его возвращения закончился беспокойным сном на книгах.

«Он не приходил. Я бы тотчас проснулась, если бы звонил колокольчик, но он не звонил. Вероятно, вызов оказался очень серьезным, раз его так долго нет. По крайней мере, мне не пришлось перед сном сдавать очередной устный экзамен…»

Сказать по правде, ей нравилось, как Роуэн муштровал ее. Он ждал от нее совершенства, значит, верил в ее способности. Когда он поправлял ее, это не выглядело как выговор. И если она просила объяснить что-то, то он с готовностью приводил примеры, чтобы закрепить материал урока, который они проходили. Вчера за завтраком, к вящему ужасу миссис Эванс, он даже продемонстрировал хирургическую технику на своем копченом лососе.

Гейл шевельнулась и, потянувшись, помассировала шею, чтобы уменьшить тупую, ноющую боль. Она знала, что не стоит беспокоить миссис Эванс из-за чашки чаю, но чувствовала, что Флоренс и другие теплеют к ней, поэтому уже не стеснялась спускаться вниз и просить собрать поднос еды.

— Прошу прощения, — перебил ее мысли незнакомый мужской голос, раздавшийся из дверного проема.

От испуга Гейл вскрикнула, но усилием воли взяла себя в руки.

— Чем могу вам помочь?

— Я не хотел напугать вас, мисс! Картер занят на кухне, и я поднялся наверх без него.

Улыбка незнакомца и дружеское расположение позволил и ей расслабиться, он непринужденно прошел в комнату, как будто бывал здесь тысячу раз. Всего на дюйм или два выше ее ростом и, очевидно, такого же возраста, молодой человек имел стройную фигуру, светлые волосы и жизнерадостный вид, не вызывавший тревоги. Страх Гейл быстро рассеялся.

— Вы ассистируете доктору Уэсту?

— Да.

Она знала, что для Роуэна было исключительно важно, чтобы она не выдавала их секрета, И Гейл не хотела подвергать опасности свое положение. Желая, чтобы ее признали не только как ассистента, но и как медика, Гейл, тем не менее, обладала достаточным умом, чтобы расставлять приоритеты.

— Я Питер Джеймс, ассистент мистера Фицроя.

Когда она не отреагировала, он добавил:

— Мистер Фицрой — фармацевт. Я — его ученик. Учусь у него на аптекаря.

Гейл улыбнулась и постаралась изобразить восхищение.

«Интересно, он останется таким же сердечным, если я признаюсь, что тоже ученица?»

— Меня зовут Гейл Реншоу. Доктор Уэст в данный момент на вызове.

— Рад познакомиться, мисс Реншоу. Говорите, вы его ассистентка? Доктор чаще отсутствует, чем бывает дома, я к этому привык. Я пришел проверить, все ли препараты есть у доктора Уэста, не нуждается ли он в новом заказе, — пояснил мистер Джеймс. — Прошу прощения, если испугал вас. В доме меня знают. Я прихожу раз в две недели.

— Я не испугалась. — Отрицать это было глупо, но после недосыпания импульс солгать сработал быстрее сознания. — Я… просто подумала, что это Флоренс принесла поднос с едой.

— Вы учитесь?

Он остановил взгляд на стопке книг на столе.

— Доктор Уэст… мне не запрещает. Я безумно увлечена медициной.

Оторвав взгляд от латинских текстов, Питер посмотрел на нее с налетом благоговения:

— Вот это увлечение.

— Медицинская практика всегда будоражила мое воображение. Еще когда я была маленькой девочкой.

— Правда? Необычно для женщины. Не хочу показаться резким, но мои сестры никогда не видели дальше своего носа. Как медицина привлекла ваше внимание, мисс Реншоу?

Его интерес показался Гейл искренним. Не обнаружив в его тоне сарказма, она оставила осторожность.

— Мой отец однажды сказал, что я родилась, чтобы задавать вопросы. Я всегда стремилась выяснить, что и как работает, из чего состоит, что весьма печально закончилось для нескольких фамильных часов и садового фонтана.

— Боже! — произнес Питер, подбадривая ее.

— Когда мне было девять лет, моя старшая сестра слегла со скарлатиной. Ей было семнадцать. Я обожала ее. Меня к ней не подпускали, но я не могла оставаться в стороне. Врач казался мне волшебником со своей белой бородкой и таинственными предметами, которые извлекал из большого кожаного саквояжа. Всякие там пузырьки и непонятные инструменты! Как мои родители вытягивались в струнку и внимали каждому его слову всякий раз, когда он входил в комнату… — Она вздохнула. Память имела свойство жить собственной жизнью. — Я при каждой возможности проскальзывала в комнату Эмили, чтобы понаблюдать, как он за ней ухаживает. Я слышала, как все перешептывались, что она наверняка умрет.

— Но она не умерла! — догадался он.

— Не умерла. — Гейл улыбнулась. — Я любила Эмили больше всего на свете. В то лето она не умерла. Тогда я поняла, что хочу спасать человеческие жизни, хочу получить знания обо всех этих чудесных предметах, которые врач держал в своем потертом коричневом саквояже.

— И что ваша сестра думает по поводу ваших удивительных амбиций? — спросил он.

— Могу только вообразить. — Гейл вернулась к болезненной действительности. — Она погибла через год при трагических обстоятельствах. Поехала погостить к друзьям семьи, а там, в доме, случился пожар.

— Прошу прощения! Как это ужасно!

— Благодарю вас за доброту, но… — Она усилием воли постаралась оставить печальную тему. — Уверена, что по этой причине мои родители всячески оберегали меня и держали рядом с собой. Никогда не заставляли выйти замуж. — При этой мысли Гейл улыбнулась. — И вот благословенный результат! Я стала независимой и упрямой, как мул, и, вероятно, безобразно избалованной. Я никогда не обладала талантом делать то, что говорят, мистер Джеймс. Теперь, став самостоятельной, я могу заниматься тем, что мне всегда было интересно.

— Только редкостная и прекрасная душа способна увидеть яркую сторону этих вещей, мисс, — кивнул своей белокурой головой Питер, словно это совпадало с его собственным мнением.

— Да, — с непроницаемым выражением лица подтвердил Роуэн, появившись в дверном проеме. — Мисс Реншоу — несгибаемая оптимистка.

Гейл слегка подпрыгнула, снова испугавшись неожиданного появления, только на этот раз у нее сильнее застучало сердце. И вдруг возникло ненавистное чувство вины, как будто Роуэн застал ее и аптекаря за каким-то недозволенным занятием.

— Как дела, мистер Джеймс? — обратился Роуэн к Питеру, как будто не замечая ее присутствия в комнате. — Вы выполнили мою просьбу?

— Да, конечно! Я принес вам еще средства от головной боли, доктор. У вас есть все по списку, но я заметил, что опиаты на исходе. Попросить мистера Фицроя приготовить их?

— Да, и пусть доставят как можно быстрее. Я не могу без них, поскольку в скором времени они понадобятся одному из моих пациентов.

— Я знаю, что вы расходуете их меньше, чем другие врачи, доктор Уэст. — Питер улыбнулся мисс Реншоу. — Ваш доктор не доверяет новым чудо лекарствам!

— Я не верю в чудеса. Но когда мистер Фицрой их производит, я ему неизменно благодарен.

— Он хотел, чтоб я передал вам то же самое, доктор Уэст. Новый состав, который вы предложили, сделал мистера Фицроя таким счастливым, каким я его много лет не видел. — Питер вынул из кармана куртки пакет с бумагами. — Чуть не забыл отдать вам письмо по этому случаю. Он велел передать его лично вам в руки.

Гейл с любопытством наблюдала, как запечатанный пакет перекочевал в другие руки.

Роуэн молча прочитал бумаги, а она терпеливо ждала, когда он обратит на нее внимание. Закончив, он снова повернулся к мистеру Джеймсу:

— Благодарю, мистер Джеймс. Я отвечу ему отдельным письмом, но, пожалуйста, передайте, что я заинтересовался. Значит, вы пришлете то, о чем мы только что с вами говорили, да? В любом случае увидимся через несколько дней.

Это было прощание, и Питер Джеймс, похоже, сразу это понял. Послав Гейл улыбку, он с поклоном удалился, чтобы вернуться к своим обязанностям у мистера Фицроя.

Когда они остались в комнате одни, повисла долгая неловкая пауза. Наконец Роуэн посмотрел на Гейл.

Она с трудом устояла от желания поежиться под его пристальным взглядом.

— Вы только что вернулись? Навещали мистера Фишера? Вы перед уходом не сказали, но вчера обмолвились, что он может вас вызвать.

— Мило побеседовали с мистером Джеймсом? — спросил он, совершенно игнорируя ее вопросы.

Гейл замерла на месте, затем медленно отошла от стола и встала прямо перед ним, как боксер, готовящийся к следующему раунду.

— Говорите прямо, что хотите сказать, доктор Уэст.

— Я спрашивал вас, почему вы решили стать врачом, но вы отказались отвечать. А аптекарю… ученику аптекаря доверились?

Его вопрос поверг ее в смущение. Но ее несчастный вид не мог служить Роуэну сколько-нибудь значительным утешением. Ее щеки вспыхнули румянцем, но он знал, что она не станет ничего отрицать или извиняться.

— Я говорю с кем хочу и о чем хочу! Вы, похоже, сильно преувеличиваете границы своих полномочий, доктор Уэст, если собираетесь указывать, с кем и о чем мне откровенничать!

Первая демонстрация ее коготков не заставила Роуэна дрогнуть. Гейл выглядела усталой, и он знал, что является тому единственной причиной. Едва он перешагнул порог своего дома, как его поймала миссис Эванс, чтобы еще раз выразить беспокойство по поводу присутствия под его крышей ученицы, а ее заявление, что мисс Реншоу выглядит определенно больной от той пытки, которой он ее подвергнул, привела его в действие. Он тотчас бросился наверх с намерением убедиться, что она бодра и здорова, и извиниться за этот нелепый учебный марафон, который он ей устроил.

Но, войдя, обнаружил, что она изливает душу чуть ли не на плече Питера Джеймса. Роуэн не помнил, чтобы когда-нибудь так злился.

— Все ясно. Вы, безусловно, правы. Зачем отвечать на мои вопросы, когда можно поворковать с Питером Джеймсом?

— Я не ворковала. — Она смотрела в пол, но вид раскаявшегося ребенка сохранялся недолго. Когда Гейл снова подняла взгляд, в нем светился вызов. — Он был добр мне.

— А я нет? — задал вопрос Роуэн, ожидая, что она медленно опровергнет это утверждение и заверит его, он был сама доброта.

Но вместо этого она посмотрела на него так, как будто он плюнул на пол.

— Если бы я рассказала вам жалостливую историю о моей умирающей сестре, вы бы приняли меня за сентиментальную истеричку, и все на том закончилось бы. Вы послали меня заниматься какой-нибудь благотворительной деятельностью, приличествующей даме. Ухаживать за сиротами или вышивать чехлы для мебели!

— Откуда вам знать, что бы я сделал? Вы такая проницательная, мисс Реншоу, или я столь легко предсказуемый грубиян?

— Это не проницательность. Это предосторожность! Если я буду с вами осторожна, доктор, у меня все полупится. Вы — очень хороший учитель, но вам не заморочить мне голову.

— Разумная стратегия, мисс Реншоу. — Он скрестил руки. — Вы всегда так прямолинейны, когда говорите со злым гением? Не будет ли лучше проявлять скрытность?

— Я с уважением и послушанием отношусь к вашим указаниям. Я сознаю, что ворвалась в вашу жизнь против вашей воли, и вы предпочли бы, чтобы я убралась прочь. Так что своим другом я вас не считаю, доктор Уэст.

— Достаточно, мисс Реншоу. Кем бы я ни был, вы и вправду считаете, что я совершил в Стэндиш-Кроссинге еще какое-то преступление?

Она покачала головой:

— Кем бы вы ни были, доктор Уэст, не мне вас судить. Преступление? Возможно, то, что вы сделали, не было преступлением, но тетя Джейн уверена, что если бы не вы, ее дочь была бы жива.

— А что именно говорит миссис Гамильтон? Какой сценарий развития событий описывает она в своей гостиной за чаем, мисс Реншоу? Я спрашиваю только потому, что, будучи негодяем, естественно, испытываю любопытство.

— Она винит вас в смерти Шарлотты.

— Как можно меня винить? — спросил он. Безжалостный ледяной ком в животе разрастался. — В чем именно моя вина, мисс Реншоу?

— О, она конкретно не говорила. — Появившаяся в ее броне трещина от этого признания просуществовала недолго. — И не должна была говорить! Никто в Стэндиш-Кроссинге ни слова не сказал в вашу защиту. А это многое значит, доктор Уэст. Шарлотта была вашей невестой. Тетя сказала, что, вернувшись из Индии, вы только раз посетили ее могилу. И когда миссис Гамильтон предстала перед вами в горе, вы признали свою вину и ушли.

— Я скажу вам раз и навсегда, что никакого отношения к смерти Шарлотты Гамильтон не имею.

— И своей вины перед тетей Джейн не признавали?

Вот он, камень преткновения. Роуэн ничего не ответил, чувствуя во рту привкус сожаления.

— Вы — лжец, — тихо заметила Гейл со спокойной убежденностью в голосе.

От столь прямолинейного обвинения у него перехватило горло. Черт бы ее подрал!

— И каким же это образом, мисс Реншоу, вы определили, что я лжец?

— Потому что до сего момента, пока это служило вашим целям, вы ничего не оспаривали. И ничего не опровергали, даже когда я, не зная толком деталей, пригрозила шантажом. А когда я назвала имя своей тети, вы, могу поклясться, побледнели. Если вы ни при чем, если невиновны, зачем, спрашивается, допустили эту глупость? — Она скрестила руки. — Если вы невиновны, зачем тогда признались?

Никогда еще Роуэн не был так близок к тому, чтобы ударить женщину. Он ничего не мог ей объяснить, ничего не мог сказать в свою защиту, не раскрыв тех обещаний, которые дал в память о Шарлотте. Но несправедливость упрека в адрес сделанного им выбора была хуже пощечины. Все в мире вдруг выкристаллизовалось в миг ледяной, необузданной ярости. Все, что он мог сделать, — это отвернуться и уйти.

Глава 5

— Я взял ассистентку.

— Слава Богу! — Реакция Эша была недвусмысленной. — Тебе их нужно три!

— И одной хватит. — Он провел рукой по волосам и без церемоний устроился на ближайшем диване. — Твое недавнее умопомешательство заразительно, Эш. Похоже, я решил попрать условности и разрушить свой душевный покой, наняв женщину.

— В самом деле? — Эш искренне удивился и сел рядом с другом, уставившись на него так, как будто у Роуэна вдруг выросли рога. — Ты? Как это вообще возможно?

— Даже не могу сказать. Только что умирал от головной боли и усталости, так что язык заплетался, и в следующий момент… С этой чертовкой мне не хватает аргументов. Мисс Реншоу — сила, с которой нужно считаться.

— Она мне уже нравится!

— Не говори так. Это непозволительно, Эш.

— Почему она не может мне нравиться? Я ценю хорошие доводы. И если она втягивает тебя в стоящие дебаты, почему бы этому и не порадоваться? Итак, ты нанял медицинскую сестру, чтобы помогала тебе в работе с больными.

— Она хочет стать доктором! Ты можешь представить подобное? — Роуэн опустил подушку и попытался откинуться на спинку. — У меня настоящая проблема, Эш.

— Ха! Что за проблема? Любой мужчина в Англии куда с большей радостью вызовет доктора, зная, что вместо скучных, старых перцев, с которыми ты работаешь, он увидит женщину. Наверно, поэтому вы не подпускаете женщин к профессии! — Эш с плутовской улыбкой откинулся на спинку. — Боитесь очаровательной конкуренции?

— Кто, спрашивается, сказал, что она очаровательная? — огрызнулся Роуэн.

— Ты, разумеется, не говорил. Но этого нельзя отрицать после того, как ты состроил такую гримасу! Черт подери, Роуэн! Ты нанял ее, потому что она красивая? Неужели мой святой друг пал жертвой своих желаний?

— Вы, сэр, идиот и должны быть в высшей степени благодарны, что имеете друзей, способных вас терпеть. — Роуэн в ярости вскочил с места. — Я не переношу мисс Реншоу.

— Тебе это несвойственно, Уэст. Я видел, как ты находишь добрые слова для последних отбросов общества. Черт, даже в том подземелье я не припомню, чтобы ты когда-нибудь сказал…

— Я ненавижу эту женщину!

— Осторожно, — улыбнулся Эш. — В этой ловушке любой мужчина может оставить свое сердце. — Он щедро плеснул себе бренди. — Если бы ты оставался равнодушным, я бы не стал беспокоиться, но ты производишь впечатление человека, эмоционально вовлеченного, Роуэн.

— Глупости! Разве ты когда-нибудь ненавидел Кэролайн?

— А ты забыл, как я мечтал убить ее во сне? — пошутил Эш, напомнив Роуэну, что не смог уберечь свое сердце от женщины, которая стала его чуждой условностям американской женой. — Я был без ума от нее, но даже не подозревал об этом.

— Это совсем другое! — Роуэн держал за спиной сжатые кулаки, чтобы Эш не видел, что у него чешутся руки от желания расквасить красивое лицо друга за намеки на невозможное. — Поверь мне. Она? Никогда.

— Что ж, если она довела тебя до такого сумасшествия, что ты наносишь бестолковые визиты, я помолчу. Обычно мы вторгаемся в твой дом. И кладем ноги на твой рабочий стол. Поскольку я теперь преданный муж, то жена сказала мне, что подобное поведение отдает грубостью. Какое открытие!

— О каком вторжении ты говоришь? Картер ужасно по вас скучает. Хотя скорее удавится, чем признается в этом. Ты же знаешь, «Пресыщенные» никогда не нуждались в приглашении. Мой дом открыт для вас всех. Вы моя семья.

— Ты последнее время становишься сентиментальным, Роуэн. Ты уверен, что твоя прелестная ученица не завязала тебе хвост узлом?

— Она сбежит через неделю. Медицина может казаться романтичным занятием, пока она несколько раз не сожжет в лаборатории руки и не увидит стопку справочников, которые я велю ей вызубрить к следующему воскресенью. Она сдастся или умрет от истощения. В любом случае через несколько дней я избавлюсь от гарпии.

— Хм. Это звучит как-то не по-гиппократовски. Разве ты не обещал в этой клятве никогда не причинять вреда?

— Как ни удивительно, нет. Хотя там есть фраза: «Не давать людям яд».

— Уже кое-что. — Эш криво улыбнулся. — Думаю, вы мне больше нравитесь таким сердитым и грозным, доктор Уэст. Кэролайн удивится, когда узнает, что ты зашел, чтобы поворчать на женщину.

— Я не… — Роуэн не договорил, отказываясь проглотить наживку целиком. — Ты останешься в городе на зиму?

— Нет, мы сразу после Михайлова дня[2] поедем в Беллвуд, к моему деду. Кэролайн настояла на этом, и я, кажется, впервые собираюсь насладиться пребыванием в деревне. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как старый монстр будет млеть и лебезить перед милой девушкой. Она, кажется, до сегодня так и не осознала, что мы были всего лишь пешками в игре старикана. Но я не сетую.

— Он отлично справился с ролью сводника.

Эш кивнул.

— Жаль, что ты не нуждаешься в его услугах. Я мог бы попросить его устроить и твою жизнь, но, поскольку ты и без того находишься на пути к счастью, не смею вмешиваться.

— К черту, Эш! Я отделаюсь от мисс Реншоу уже через неделю, и вы, сэр, будете передо мной извиняться!

Роуэн вышел из комнаты, выхватив в холле пальто из услужливых рук Годвина. Гнев сделал его уход несколько более эмоциональным, чем Роуэну хотелось бы.

Он с силой рванул на себя дверь, испугав этим хозяйку дома. Кэролайн стояла на пороге вместе со своей горничной Дейзи. От прогулки по магазинам обе раскраснелись и выглядели счастливыми.

— С Эшем все в порядке? — тотчас осведомилась Кэролайн.

— Я заходил к нему в гости, миссис Блэкуэлл.

— Тогда почему у вас такой вид, словно у вас в кармане дикобраз? — спросила она, ставя коробки в сторону.

Роуэн улыбнулся. Американская жена Эша обладала живительной искренностью, что заставляло его радоваться за друга. С женщиной, подобной Кэролайн, жизнь Эша Блэкуэлла никогда не будет скучной.

— Мадам, вы, как никто другой, умеете точно использовать слова. Я приходил… чтобы поделиться с вашим мужем новостями.

— Надеюсь, хорошими?

— Я взял ассистента, — коротко бросил он и почти поморщился от доверительного тона, которым произнес это, но ее радостный ответ заставил его застонать.

— Слава Богу! Вам нужно три!

Что за несчастье!

Она повела себя с ним как настоящая ведьма. После того как он в ярости вылетел из комнаты, она целый час пролежала на кровати лицом вниз, рыдая. Что было в нем такое, что вызывало у нее непреодолимое желание шипеть и царапаться, подобно кошке? Он ничего не сказал в свою защиту, оставив Гейл наедине с противоречивостью печальных, прекрасных глаз, взглянувших на нее, когда от колкости обвинений, брошенных в лицо, спокойствие выдержки изменило ему, поколебав самообладание. Он выглядел скорее как человек оскорбленный, чем равнодушный к своим грехам.

«У него, как у красавца Яго в «Отелло», внешность джентльмена, достойного веры, но если я забуду то, что знаю о нем, то погибну. Я устала, но каждый раз, когда вижу его, с трудом вспоминаю, что нужно помнить. Стэндиш-Кроссинг за миллион миль отсюда и кажется нереальным. Что сказала тетя Джейн? Я ничего не выдумала! Она сказала, что Шарлотта была бы жива и здорова, если бы не встретила доктора Роуэна Уэста и не попала во власть его чар. Она сказала, что он в такой же степени в ответе за смерть ее дочери, как если бы задушил ее своими руками. И что, признав это, он повернулся к ней спиной и в Стэндиш-Кроссинге больше не появлялся. И я в ответ за все, что он сделал для меня, обозвала его злодеем и лжецом. Он открыл свой дом и практику, учил меня, хоть я и вынудила его на это. Он был добр и благороден».

С Питером Джеймсом она была едва знакома. Но все же чувствовала себя с ним непринужденно. Он улыбался и, казалось, одобрял ее стремления, в то время как Роуэн во время их первого разговора назвал их абсурдными и сделал все, что было в его силах, чтобы разубедить ее.

«Я ничего не говорю Роуэну о себе не потому, что боюсь его, а потому, что слишком легко могу проникнуться к нему симпатией. Похоже, он и так слишком мне нравится. Неужели мне, как и Шарлотте, угрожает опасность попасть во власть его чар? Но какую опасность он может в себе таить? Разве я уже не потеряла свою репутацию и место в приличном обществе? Пути назад нет! Мне нужно загладить вину и убедить его продолжить обучение. Я должна доказать ему, что искренне раскаиваюсь».

И это было правдой.

Глава 6

День клонился к вечеру, когда наконец зазвонил колокольчик, возвещая о его возвращении. Гейл быстро взглянула в зеркало — тщеславная привычка — и, пригладив волосы, убрала с лица выбившуюся черную прядь. Она нарочно выбрала одно из своих лучших рабочих платьев с набивным рисунком, которое так шло к ее цвету лица и фигуре. Жест незначительный, но она боялась, что нанесла их странным отношениям столь серьезный урон, что даже самое малое старание могло помочь делу.

Гейл так быстро спустилась вниз, что застала его с Картером еще в прихожей.

— У вас усталый вид, доктор. — Картер взглянул на остатки растерзанной шляпы Роуэна. — Что-то случилось, сэр?

— Пусть миссис Эванс посмотрит, что можно сделать с проклятой штуковиной. Должно быть, я случайно сел на нее в карете.

Картер посмотрел на шляпу с сомнением, поскольку тулья висела на одной ниточке, и кивнул:

— Мы сделаем все, что в наших силах.

Картер хотел идти, но Роуэн тронул его за локоть:

— Постойте, Картер. Не беспокойте миссис Эванс. Думаю, что в таком состоянии на шляпу не польстится даже бездомный. Не лучше ли попросить миссис Эванс купить мне новую? У меня открыт счет в галантерейной лавке на Драммонд-стрит. Тео может отвезти туда миссис Эванс. Возможно, она даже обрадуется прогулке.

Картер просиял:

— Ей это понравится, доктор. Но не удивляйтесь только, если она начнет советовать вам купить заодно и новое пальто.

— Не все сразу, Картер. Не все сразу.

— Доктор Уэст, — обратилась к нему Гейл, пока спускалась по лестнице, желая привлечь его внимание до того, как он объявит, что уходит к себе отдыхать.

Картер со шляпой доктора удалился на поиски миссис Эванс. А взгляд Роуэна оставался ясным и выражение лица нейтральным.

— Мисс Реншоу?

— Прошу… прощения.

Она собиралась завязать светскую беседу о теплой не по сезону погоде, но слова извинения вырвались у нее помимо воли.

Стоя на второй ступеньке снизу, она оказалась с ним практически на одном уровне и впервые заметила, что у него глаза цвета английского леса: впечатляющая смесь темно-зеленого с коричневым.

— Я тоже, — отозвался он, наконец, и поднял с пола свой кожаный саквояж. — Если вы не возражаете, я оставлю это в своем кабинете по пути наверх.

Удивленная легкости, с которой получила прощение, Гейл пошла с ним наверх.

— Благодарю вас. Я ожидала, что вы будете сердиться. Утром я вела себя отвратительно.

Они достигли лестничной площадки первого этажа, и он открыл двери своего кабинета.

— Это правда.

Она хотела возразить, но тут поняла, что он улыбается.

— Чем я обязана вашему хорошему настроению, доктор?

— Я зашел в гости к хорошему другу и его жене, и они оба, каждый по-своему, напомнили, что в любом случае мне нужен помощник. — Он вздохнул и весело пожал плечами. — Тео прокатил меня по парку, и когда я поймал себя на том, что заново переживаю утро и теряю контроль…

Ей пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться.

— Вы растерзали свою шляпу и почувствовали себя лучше?

— Как ни странно, это помогло. — Он с улыбкой кивнул и, поставив саквояж возле своего большого, витиевато украшенного письменного стола в центре комнаты, присел на угол, повернувшись к ней лицом. — Больше никаких сражений сегодня, мисс Реншоу, ладно?

Она колебалась. «Он мог бы потребовать, чтобы отныне я вела себя прилично. Мог сказать: «Все, хватит», и я бы с готовностью согласилась. Как ему удается оставаться таким добрым после всего, что я ему наговорила?»

— Согласна. Больше никаких сражений.

— Сегодня.

— Почему бы не потребовать более продолжительного мирного договора?

Он посмотрел на нее долгим взглядом.

— Это несвойственно вашей природе, мисс Реншоу. К тому же если вы будете воевать со мной открыто, у меня, по крайней мере, не будет опасений, что вы перережете мне горло ночью.

Представив нарисованную им сцену, она невольно ахнула, но придержала язык.

— Но я бы попросил вас кое о чем еще, раз вы такая покладистая.

— И о чем это?

— Чтобы вы использовали свою умную голову по назначению и жили своим умом. Ученому не пристало делать скоропалительные выводы на основе чужих слов вместо того, чтобы опираться на свой опыт и наблюдения.

— Вы хотите, чтобы я вам доверяла?

— Я хочу, чтобы вы доверяли своему внутреннему голосу. Я хочу, чтобы вы имели доказательства, прежде чем клеймить меня, мисс Реншоу. Молва имеет право на существование, но не в этом случае. Составьте собственное мнение, не полагаясь на слухи. Если решите, что я худший из худших, так тому и быть. Не навешивайте на человека ярлыки, пока он не проявил себя как злодей. Согласны?

— Согласна, — сказала Гейл и вдруг воскликнула: — Боже!

Увлеченная разговором и поиском прощения, она только сейчас поразилась богатству библиотеки. Все в помещении с высокими, под потолок, книжными полками и антикварными вещицами сквозило теплотой и радушием. Расставленные как попало украшения вызывали невольную улыбку, когда опорой для африканских масок служила статуэтка римской богини Цереры или модель скандинавского судна соседствовала с игрушечным арабским верблюдом, увешанным колокольчиками.

Пухлые кресла, обтянутые кожей или парчой, хоть и были такими потертыми, что оригинальный рисунок уже не просматривался, казалось, приглашали гостей расположиться. Даже пол представлял собой восхитительную эклектическую мешанину ковров и ковриков, произведенных в разных странах, так что вид медвежьей шкуры, выглядывающей из-под стола, не вызвал у Гейл удивления.

В то время как убранство всего остального дома поражало порядком и элегантностью, характер личного прибежища хозяина отличался совершенной уникальностью и, возможно, давал лучшее представление о человеке.

— Ваш кабинет…

Роуэн кивнул:

— Флоренс, наконец, простила меня за необходимость производить здесь уборку. Прежде это делала миссис Эванс, но это упражнение не шло на пользу ее артриту. Здесь беспорядок, но беспорядок хороший.

— Откуда взялись все эти чудесные вещицы?

Гейл направилась к шкафчику, наполненному стеклянными и керамическими фигурками вперемешку со странными трубками и античными приспособлениями.

— Мужчины в нашей семье на протяжении всей многолетней истории любили ездить во всякие научные экспедиции. Эту маленькую библиотеку мы превратили в хранилище наших трофеев. В других домах горделиво выставлены головы оленей и чучела львов, а Уэсты, как видно, охотятся за древними свитками и солонками.

— Трофеи героев!

Она смотрела на все с улыбкой.

— Если неотступное стремление моего деда раскрыть целительную силу редких видов водяных лилий или страсть моего отца к черному континенту Африки и ритуальной резьбе по дереву можно назвать героическими, тогда… да. Успеха Уэсты добились лишь в научном смысле слова.

— Никаких состояний, нажитых в чужих странах?

— Мои предки не искали никаких коммерческих выгод в своих путешествиях. Лишь собирали бесценные сокровища знаний.

— Как и вы во время путешествия в Индию, да?

Он кивнул, и его лицо залил легкий румянец смущения.

— А где ваши безделушки и сувениры? Ваши предки хотя и не обладали талантом стяжать богатства, но имели наметанный глаз на восхитительные образцы и поделки экзотического мира.

— Мое богатство в книгах. Их содержимого должно хватить для кого угодно. — Он пожал плечами, как будто тема вызывала у него неловкость. — Но достаточно. Идемте в лабораторию и посмотрим, получится ли у нас провести день в мире.

«“Получится ли у нас не препираться” — хотел он сказать».

— Звучит разумно.

Они вышли из кабинета и направились по лестнице на третий этаж. Легкость, которую испытывала рядом с ним Гейл, доставляла ей истинное наслаждение.

— Я ужасный человек, доктор Уэст, когда устаю.

— Тогда ваших пациентов ждет разочарование, мисс Реншоу. Роженицы не могут ждать, когда вы отдохнете, чтобы вытащить вас из дома в зимнюю ночь принимать затянувшиеся роды, или больные дети с кашлем, как, впрочем, и остальные пациенты. Горячка не пройдет от того, что вы устали или три дня кряду дежурили у постели того или иного больного. — В его тоне не было упрека, была лишь констатация печальных обстоятельств их профессии. — Вам придется учиться спать в любых условиях и в любое время суток, учиться быть терпеливой и любезной в моменты крайнего напряжения и усталости.

— Еще один урок, — произнесла она, не в силах сдержать улыбки от простого удовольствия, которое ощущала, когда он смотрел на нее с одобрением.

Дойдя до лаборатории, Роуэн открыл перед ученицей дверь с галантностью джентльмена, сопровождающего даму на бал.

— Поскольку вы проявили интерес к химии, давайте посмотрим, сможете ли помогать мне в приготовлении лекарств, мисс Реншоу. — Он подвел ее к запертому шкафчику в углу. — Все здесь должно содержаться в чистоте и порядке. Если что-то берется, должно потом возвращаться строго на свое место. Малейшая ошибка с внешне похожими порошками может с легкостью привести к смертельному исходу, если дать лекарство не тому пациенту. Так что будьте внимательны: тщательно мойте химическую посуду и ставьте все на место. Вы меня поняли?

Она кивнула. Было страшновато думать об ответственности, связанной с изготовлением лекарств.

— Чистота и порядок. Я поняла.

Роуэн снял со шкафчика две книги в истрепанных переплетах из черной кожи и положил перед ней.

— Все мои рецепты я держу здесь. Каждый имеет аннотацию с указанием ингредиентов и их количества, а также их поставщиков.

— Их поставщиков? — справилась она.

— Не все аптекари одинаково надежны. Я привык отслеживать, где приобрел то или иное вещество, чтобы в случае отсутствия эффекта или изменения реакции знать, где искать причину.

— Столько всего нужно запомнить!

Он улыбнулся:

— По этой причине мы все записываем. В этой книге с зеленой ленточкой я записываю, каким пациентам предназначено лекарство и в каких дозировках. Аналогичную информацию, естественно, заношу и в свой рабочий журнал, но эту книгу я храню вместе с химическими препаратами, чтобы сразу видеть фармакологический состав того или иного лекарства и ход лечения.

— Ход лечения?

— То есть, чтобы я мог оценить, действует ли оно, а если не действует, то сменить тактику, чтобы не принести больше вреда, чем пользы. — Роуэн открыл книгу, чтобы показать это на примере. — Эти формулы строго конфиденциальны и являются профессиональным секретом, мисс Реншоу. Я работаю в тесном сотрудничестве с одним-двумя аптекарями, чтобы уберечь от посторонних глаз свои усилия и частную жизнь моих пациентов.

— Я понимаю.

— Если в лаборатории случится пожар, вы должны будете в первую очередь позаботиться о собственной безопасности, но если будет возможность что-нибудь спасти, спасите эти две книги. Все остальное я могу восстановить. Но это… — Он покачал головой. — Это наследие трех поколений врачей и моих собственных исследований.

— И что вы исследуете, доктор Уэст?

— Тепло.

— Прошу прощения?

— Я пытаюсь понять связь между температурой и болезнью. Самые страшные заболевания развиваются в тропической жаре. Но почему? Почему жара ускоряет наступление смерти? Не передается ли лихорадка с потом? Если да, то как? Сама природа лихорадки является предметом споров ряда моих коллег. Некоторые считают ее некой внешней силой, которая внедряется в тело человека и разрушает его. Другие думают, что лихорадка, возможно, является защитной функцией организма. Ответным огнем, так сказать, против невидимого врага. Опасная защита, но последняя надежда.

Защита против невидимого врага. Слова прозвучали в ее голове как некий призыв взять в руки оружие. Гейл обнаружила, что его страстная речь захватила ее.

— Но разве лихорадка — не болезнь?

— Возможно, нет. Такое открытие могло бы стать революционным переворотом в медицине. — Он подвел ее к другому столу, где разложил погодные и навигационные карты. — Но мы пытаемся понять, почему та или иная болезнь вспыхивает в одном месте и не встречается в другом. Что, если смена времен года причастна к этому в большей степени, чем мы полагаем?

— Поразительно!

— Я исследую влияние температуры на течение различных заболеваний. Квакеры проповедуют для замедления прогресса заболевания охлаждать тело холодными ваннами или воздухом. Другие считают подобный подход самоубийством. Мы закрываем окна и укутываемся в одеяла, чтобы максимально повысить температуру. Но если тепло враг… Такова бесконечная дилемма, и я в своих исследованиях пытаюсь ее разрешить.

— Для этого вы и отправились в Индию!

Сама того не сознавая, Гейл сформировала свое мнение о его путешествии в Индию на основе мнения тетки, но теперь почувствовала, как запылали от стыда ее щеки. «Я обещала делать самостоятельные выводы, и сейчас самое время начать».

— Да, это так. Считается, что холера происходит из Индии. Но есть и другие лихорадки, свойственные другим районам и распространяющиеся, казалось, без всякой логики. Почему они страшнее за пределами той местности, где возникли? Если источником является тропическая жара, то не утратит ли холера или тиф своей смертельной опасности в холодном и влажном климате Англии? — Он разложил на столе большой атлас и раскрыл на истертой странице с едва заметными карандашными пометками и чуть видимыми записями. — Здесь показано распространение чумы, по крайней мере, то, что нам известно об этом. И снова я думаю, что на карту ее распространения влияли не только курсы кораблей. Заметно вмешательство времен года, а также социальных факторов, которые я, похоже, еще не успел как следует понять. Но если бы сумел увидеть закономерность и понять логику, кто знает, каких страшных болезней удалось бы избежать?

— И… многое вы узнали в Индии? Нашли ответы на свои вопросы?

Роуэн покачал головой, и выражение его лица окрасилось печалью.

— Ответы, возможно, еще таятся там, но я мало узнал по причине невезения и неудачно выбранного времени. — Он махнул рукой, как будто хотел прогнать боль, вызванную воспоминаниями. — Другой человек в другое время завершит экспедицию, так что не стоит жаловаться. По крайней мере, мне удалось вернуться живым и невредимым. А теперь… — он прошел к длинному столу у стеклянной стены, — я хочу расставить и почистить все эти емкости, чтобы начать новую серию опытов. Некоторые из стеклянных емкостей мы будем нагревать, другие оставим при комнатной температуре. Третьи постараемся охладить. Имея в каждой чашке одинаковые виды бактерий, будем наблюдать за происходящими изменениями. Затем мы сравним полученные результаты. Чтобы выдержать критику и предвзятость коллег, нужно будет тщательно записывать все наши действия, на основе чего потом разработать методику.

Лишившись дара речи от радости сопричастности, Гейл в ответ сумела лишь кивнуть. Он обращался с ней как с равной, доверив выполнение мужской работы, что вызывало у нее восхитительное головокружение.

Роуэн придвинул к себе полированный деревянный ящик и открыл его вынутым из кармана ключиком.

— Здесь у меня микроскоп. Обращайтесь с ним с большой осторожностью. — Он вынул прибор и установил, показывая, как устройство собирается для работы. — Здесь наилучшее освещение, а нюансы вы поймете сами. Я оставлю ключ в ящике, чтобы вы могли пользоваться им в любое время.

— Какой он красивый!

У Гейл от благоговейного восхищения микроскопом перехватило горло.

— Благодарю. Мало кто из женщин способен это оценить. Это вожделенная награда. Я получил его от отца, когда окончил медицинскую школу. Этот микроскоп от лучшего немецкого производителя и выполнен из нейзильбера[3]. — Роуэн развернул кусочек фетра с образцами перьев, листьев и ракушек. — Возможно, это покажется глупым, но поупражняйтесь, разглядывая эти предметы с помощью различных линз. Поиграйте, поэкспериментируйте и посмотрите, что вам откроется. Это — иммерсионное масло, а это — регулируемое зеркало для настройки света. Видите?

Гейл наклонилась вперед, вздыхая от восхищения.

— Он такой чудесный!

— После каждого использования смазывайте маслом эти части для защиты медной и никелевой гарнитуры, протирайте линзы и коробочки мягкой салфеткой, чтобы не оставались отпечатки пальцев. — Роуэн отошел в сторону, давая ей возможность изучить все самостоятельно. — Я хочу, чтобы вы научились обращаться с прибором с такой же легкостью, с какой обращаетесь с карманными часами.

— Я обязательно научусь!

С этими словами она приникла к окуляру и, погрузившись в новый мир скрытых деталей и бесконечных возможностей, пропала.

Гейл забыла обо всем на свете и даже не слышала, как Роуэн, посмеиваясь, вышел из комнаты.

Глава 7

— У вас почерк ангела, — сказал он без всякой задней мысли, взглянув на скопированные ею записи обходов пациентов на прошлой неделе. Стараясь сохранять бесстрастие, он отложил в сторону журнал в кожаном переплете. — Миссис Эванс клянется, что не в состоянии разобрать ни слова в моих каракулях.

— У вас не совсем разборчивый почерк, — ответила Гейл, не двигаясь, а когда оторвала взгляд от своей работы, он тотчас узнал это выражение озабоченности с невысказанным вопросом.

— Да? — пришел он на помощь.

— Согласно этому утверждению, женщины являются источником некоторых болезней, которые таятся в самой нашей анатомии, как будто мы являемся какими-то зловредными существами… Но у меня это как-то не укладывается. Хотя, может, все дело в том, что я женщина и мне неприятно узнавать такое. — Она с несчастным видом закрыла книгу. — Я себя источником опасности, естественно, не ощущаю.

— Вы не видите связи между обвинением в аморальности некоторых женщин и болезнью?

— Я вижу, но не понимаю, почему это касается только женщин. Почему состояние женской морали или ее отсутствие является рассадником инфекции для заражения ее «чистого» партнера, а его безнравственность и потакание своим слабостям не являются? Авторы полагают, что его участие не имеет значения или что его превосходство сохраняется, пока он не вступит в контакт с женщиной сомнительной репутации.

— Я согласен, что истина находится где-то посередине!

— Или это… один из разделов знаний, который мне не положено знать?

Роуэн кивнул:

— Точно.

Гейл старалась смотреть ему прямо в глаза, развивая тему:

— Значит, мужчина не может спонтанно подхватить одну из этих болезней без… женщины, добродетель которой вызывает сомнение?

— Это общепринятое положение, — без эмоций ответил Роуэн.

Эта тема таила политические и социальные опасности, и он не знал, в какую сторону ее занесет.

— О! — воскликнула Гейл, уловив подтекст. — Если это так, доктор Уэст, тогда… Пока женщина не пала, ее идеализируют и возносят как воплощение чистоты и желания. Но в книгах ничего не сказано, как в ней происходят изменения… То есть я хочу спросить: есть ли какие-то медицинские свидетельства физиологических изменений после падения женщины? — Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Есть ли научные доказательства правоты утверждения, что женщина спонтанно становится рассадником болезни после… потери девственности?

— Нет.

«Почему у меня такое чувство, будто подо мной земля горит?»

Как ее учитель Роуэн изо всех сил старался следить за научными постулатами их беседы, но как мужчину его отвлекали восхитительные перемены цвета ее лица.

— Какая гнусность! — Она оттолкнула книгу, как будто та оскорбляла ее одним своим видом. — Женщины рассматриваются как иные создания. Как будто мы не люди и для нас требуется отдельная наука и отдельная медицина.

Он положил ладонь на книгу и отодвинул ее в сторону.

— Физические различия бесспорны, но я согласен с вами в том, что женщин не нужно выделять в отдельную категорию для изучения. Вы — люди.

— Тогда почему все патологии, от которых страдают женщины, неизменно привязываются к их репродуктивным органам или сексуальности? Неужели мы столь уникальны по своей природе? Я не вижу медицинских текстов, которые ссылались бы на мужские репродуктивные органы при каждом случае икоты!

Роуэн вздохнул. «Проклятие! Снова этот пытливый ум, как сокол, выслеживающий добычу. Наблюдать за ним в действии — завораживающее зрелище».

— Есть перекос, верно?

— Вам не кажется, что пора бы решить: либо мы абсолютно невинные и ничего не знаем о своей физиологии, либо сексуальные, опасные от природы создания, таящие в себе худшие из болезней, делающие мужчин своими жертвами? Разве не приходится выбирать? Как обе точки зрения могут сосуществовать одновременно?

— Все это хорошие вопросы. Я не…

Он прежде не обсуждал с женщиной сексуальность. Пациентки, даже беременные шестым ребенком, изъяснялись иносказательно, избегая называть вещи своими именами.

— Эти книги писали мужчины, мисс Реншоу. Помните, что я вам сказал в первый раз? Это не религия. Это наука. Но, как и все остальное в этом мире, она проходит через фильтр наших верований. Трудно отбросить в сторону социальные барьеры, которые порой мешают теории и фактам. Человек порой видит то, что хочет видеть.

— А что видите вы, когда смотрите на меня?

Вопрос, игнорируя контекст беседы, взволновал его кровь и вызвал однозначную физическую реакцию. Но он приложил максимум усилий, чтобы не заострять на этом внимание и, чтобы сформулировать вежливый ответ, задержал дыхание.

— Вы определенно очень сложный человек, мисс Реншоу. Человек. После этой будоражащей дискуссии я начинаю думать, что, возможно, женщине-врачу удастся преодолеть все глупые предубеждения и работать, чтобы защищать своих пациенток от всяких научных заблуждений. Возможно, вы поможете им почувствовать, что у них есть союзник, который понимает… их положение.

Гейл коснулась его локтя, сжав пальцами шерстяную ткань.

— Вы и вправду так думаете?

И снова он увидел этот яркий, неистовый свет ее глаз, вызвавший желание зацеловать ее до бесчувствия или просто рассмеяться и увлечь в вихре вальса по комнате. Мечты, клубящиеся в ее голове, такие трепетные и яркие, читались на ее лице со всей ясностью.

И сам он, вдохновленный ее надеждами, отчаянно хотел защитить ее от всего дурного, что могло случиться, и дать ей все, в чем она нуждалась, чтобы ее мечты осуществились.

«Я помогаю ей приблизиться к убийственной сердечной боли, когда все медицинские школы страны захлопнут перед ней свои двери. Разве это не сродни злодейству?»

Настала пора уходить.

— Мне пора идти. — Он попятился, погрузив руки в глубину карманов, чтобы скрыть волнение. — У меня еще много других историй болезней, которые следует расшифровать и привести в порядок. Еще хочу позаниматься и почитать кое-что. Прошу меня простить…

Он поклонился и, не дожидаясь ответа, направился к двери, бросив по дороге несчастный взгляд на вырезанную над головой надпись.

«Veritas vos liberabit».

Роуэн ускорил шаги. «Правда состоит в том, дедуля, что истина никого не делает свободным. Но как всегда, спасибо за напоминание». Достигнув лестницы, он вполне овладел собой, и на него снизошло новое спокойствие.

— Мне делается с ней слишком комфортно, — тихо признался он портрету своей двоюродной бабки Мэри. — И я уже начинаю разговаривать с картинами.

Свернув за угол, Роуэн спустился на второй этаж, в ни с чем не сравнимое святое прибежище своего кабинета. Было ясно, что Гейл утвердилась в своем положении и чувствовала себя прекрасно. Его план заставить ее сбежать начал спотыкаться. Роуэн осознал, что у него назревает проблема другого плана.

Ее общество доставляло ему слишком большое удовольствие.

Он с нетерпением ждал момента, когда займется с ней лабораторными опытами, чтобы иметь возможность говорить глупости вроде: «У вас почерк ангела».

Эш был прав. Страсть порождает страсть, и не всегда в том направлении, в каком хочешь. Настало время взять командование на себя.

«На следующий вызов возьму ее с собой. И если это будет тот вызов, о котором я думаю, реальность жизни и смерти преподнесет ей урок, который мне нужен, и она сбежит».

Глава 8

— Мисс Реншоу. Я получил вызов к пациенту. Не хотите меня сопровождать? — предложил Роуэн, стоя в дверях с медицинским саквояжем в руках.

Она взглянула на него в удивлении. После вчерашнего фиаско, когда бесстыдно втянула его в разговор на неприличную тему о женской сексуальности, она Роуэна не видела. Увлеченная чтением и глубоко огорченная странной логикой изложенного на странице, она напрочь забыла о пристойности. Какое-то время они доверительно беседовали как двое близких друзей. Он даже впервые за все время выказал ей искреннюю поддержку в ее стремлении. Потом вдруг удалился в неловкой поспешности, как будто она совершила какую-то досадную ошибку или оговорку.

Теперь же появился без предупреждения с предложением замечательной возможности. Гейл даже захотелось ущипнуть себя, поскольку происходящее слишком сильно смахивало на сон.

— Вызов к пациенту?

— Времени на разговоры нет. Либо вы идете, либо нет.

Не дожидаясь ее ответа, он повернулся и вышел.

— Да! Я иду! — Поспешно развязав передник и запихнув книгу, которую читала, бросилась вдогонку за доктором, который уже спускался по ступенькам. — Мне нужно взять что-нибудь с собой?

Он покачал головой:

— Себя. Все, что нужно, уже лежит у меня в саквояже.

— Всегда? Или вы меняете содержимое в зависимости от вызова? — справилась она.

— Хороший вопрос, мисс Реншоу. Когда как. Всему свое время.

Он был сама деловитость, и Гейл тоже, она чувствовала прилив адреналина в крови и волнение в преддверии того, что увидит его в работе с пациентом, и в случае необходимости будет помогать.

Внизу их уже ждали Картер и Барнаби с пальто и шарфами наготове.

— Мне сказать миссис Эванс, чтобы дождалась вас к ужину, доктор? — спросил Картер, помогая Роуэну надеть пальто.

Гейл сама взяла свое пальто и шарф из рук Барнаби и приготовилась к встрече с холодным ночным воздухом.

— Нет, не сегодня. Сегодня никому не нужно сидеть и ждать нас.

— Очень хорошо, доктор.

Когда они спустились с крыльца, Тео на козлах кареты в знак приветствия коснулся пальцами полей своей шляпы.

— Добрый вечер, доктор Уэст. Мисс Реншоу.

— Добрый вечер, Тео. Мы очень торопимся. Так что, если можешь, давай побыстрее, — ответил Роуэн и, поставив внутрь свой саквояж, помог Гейл взобраться в холодное нутро кареты.

Тео тотчас рванул с места. Гейл устроилась и разложила юбки, чтобы было тепло, не забыв при этом об удобстве другого пассажира, сидевшего напротив, ему требовалось гораздо больше места.

— Кто пациент?

— Один из самых молодых, мисс Реншоу. Его зовут Джексон Блайт. Ему шестнадцать, и, к моему прискорбию, сегодня, возможно, его последняя ночь. У него отказывает сердце, и нет средства, способного ему помочь. — Роуэн наклонился вперед и посмотрел ей прямо в глаза. — Ночь может оказаться длинной, но мне нужно, чтобы вы находились рядом и делали все, что я скажу. И никаких споров сегодня, мисс Реншоу.

— Никаких споров, — прошептала она.

Карета неслась вперед, и Гейл была предоставлена сама себе, поскольку разговоров Роуэн не вел. Известие о том, что им придется дежурить у смертного одра, значительно поубавило ее радостное возбуждение от приглашения поехать на вызов. Но Гейл носа не вешала, желая доказать, что способна справиться с любой ситуацией.

Когда карета остановилась перед узкой стеной однотипных домов цвета ржавчины, Гейл прикусила губу, чтобы воздержаться от десятка вопросов. Спустя несколько мгновений они уже поднялись по лестнице и вошли в дверь. Дальше оставалось лишь наблюдать.

— Слава Богу, вы приехали! Я не могу больше, доктор Уэст, больше не могу! Пожалуйста, не думайте обо мне дурно, но я больше не могу находиться в этой комнате… не могу… — Миссис Блайт разразилась от горя слезами. — Я больше не могу смотреть на него такого! Я хочу вернуть моего мальчика! Я хочу вернуть сына!

— Конечно, хотите, — отозвался Роуэн, беря ее руки в свои ладони. — Мы все этого хотим.

— Он уже несколько дней отказывается есть и пить, и я… Господи, помоги мне, я не могу…

Она приложила ладонь к губам, кусая ее, чтобы ничего не говорить.

Роуэн кивнул:

— Успокойтесь, если можете, миссис Блайт. Теперь я о нем позабочусь.

— Он спрашивал о вас, и я так… обрадовалась, что вы можете прийти, но теперь вы, может, станете дурно думать обо мне! Какая мать оставила бы его… в таком состоянии? Но я не могу… — Она выпрямила спину. — Два дня назад приехали мои сестры, чтобы помочь. И они убеждены, что я должна… оставаться здесь! Я худшая из матерей, потому что больше не могу!

— Вы — лучшая из матерей, миссис Блайт, — мягко перебил ее Роуэн, подавая знак женщинам за ее спиной, что нуждается в их помощи. — Я видел и вижу, как хорошо вы ухаживаете за Джексоном, и как он вас любит. Побудьте с сестрами.

Старшая из них тронула миссис Блайт за локоть, обратившись к Роуэну:

— А нам не нужно находиться с ним?

Миссис Блайт застонала, но Роуэн быстро ответил:

— Я хочу осмотреть Джексона. К тому же он хотел поговорить со мной, и вы сделаете ему большое одолжение, если дадите такую возможность. А теперь было бы неплохо, если бы вы отвели миссис Блайт в ее комнату, чтобы она могла прийти в себя. Может, стоит напоить ее чаем? Если хотите, миссис Блайт, я могу попросить свою ассистентку, чтобы приготовила вам успокоительный отвар.

— Д-да. Спасибо. — Миссис Блайт отдала себя в руки сестер и закрыла лицо ладонями, словно больше не хотела видеть, куда ее ведут и вообще где она находится. — Чай было бы замечательно.

Сестры миссис Блайт, похожие на серых гусынь в своих простых габардиновых платьях, подхватили ее с двух сторон под локти и, двигаясь в ногу, увели прочь от доктора.

Гейл смотрела им вслед, они, раскачиваясь, шли по коридору, когда миссис Блайт громко запричитала:

— Он должен был стать в доме хозяином! Должен был позаботиться обо мне в старости! Должен был…

Они принялись увещевать ее, и закрывшаяся дверь приглушила ее дальнейшие стенания о несбыточном будущем.

Ровный голос Роуэна вернул Гейл к настоящему, и она с готовностью прислушалась к его инструкциям.

— Кухня — там. Мэтти покажет вам дорогу.

Молодая горничная с бледным лицом присела в реверансе на другом конце Коридора.

— Сделайте для миссис Блайт отвар из валерианы и ромашки, но не слишком крепкий, — продолжил Роуэн, открыл свой саквояж и протянул Гейл два пакетика с травами, после чего снял пальто и шляпу и повесил у входной двери. — Пока будете там, вымойте руки с мылом, после чего найдите меня.

Гейл тоже сняла пальто и шарф и послушно проследовала за горничной на кухню, заварила травы, чтобы добавить в чай несчастной хозяйки. Мэтти заверила ее, что немного меда не помешает. Приготовив все, Гейл постучала в дверь спальни и без лишнего шума передала чай одной из сестер.

Найти Роуэна оказалось несложно. Она пошла на звук его голоса, разносившегося по лестнице. Дверь была открыта, и она увидела молодого человека, к которому их вызвали.

— Кто… это? — спросил Джексон, сосредоточив блестящие от жара глаза на ее лице. — Она… красивая.

— Это мисс Гейл Реншоу, моя новая ассистентка, — улыбнулся Роуэн и продолжил театральным шепотом: — Я привез ее специально, потому что знал: тебе станет лучше от одного ее вида.

— Да… мне лучше. — Невинное одобрение плана увенчалось игривым подмигиванием в ее адрес. — Она подержит… меня… за руку… и… скажет… что-нибудь… приятное?

— У нее в этом талант, мой мальчик.

Гейл хотела возразить, но одного взгляда на Джексона хватило, чтобы придержать язык.

— Наконец-то, — вздохнул Джексон, на минуту прикрыв глаза, — я узнал… что… у смерти… есть… свои… преимущества.

Роуэн не стал его поправлять, а лишь пощупал его пульс.

— Вы настоящий ловелас, мистер Блайт. — Роуэн взглянул на Гейл. — Вы только посмотрите, мне ни разу не удалось заставить ее покраснеть или так улыбаться.

— Вы… слишком… стары. Очевидно, она… предпочитает… молодых.

Роуэн сунул руку под одеяло, чтобы проверить ноги Джексона, и нахмурился, обнаружив, что, несмотря на лежащие сверху пуховые одеяла, они были холодными.

— Вероятно, ты прав. Хочешь, мисс Реншоу будет приходить и сидеть с тобой?

Джексон покачал головой:

— Нет пока. Я хочу, чтобы вы… рассказали мне… о йогах.

— Снова?

— Снова.

Роуэн кивнул и взял в руку холодную ладонь больного.

— Они такие загадочные и удивительные, Джексон, я не мог поверить своим глазам, но я видел, как человек управлял биением своего сердца, заставив его биться так редко, что я подумал, что его душа сейчас вылетит из тела. Но он много часов продолжал сидеть в неподвижности. Каким-то образом с помощью мысли и воли он сделал свое тело простым, элегантным инструментом, которым мог управлять по своему желанию.

— Управлял… своим… сердцебиением, — благоговейным шепотом повторил Джексон. Его собственное дыхание было тяжелым и неровным. — И это был… не… фокус?

— Мы находились на берегу реки, где не было ни занавеса, ни зеркал. Мне даже позволили пощупать его пульс. Это не было фокусом, Джексон. Некоторые вещи происходят в действительности, даже если мы не понимаем, как это может быть.

— Мне… это… нравится.

— Мой переводчик сказал, что это особая форма молитвы и что самые святые из них способны достигать состояния, в котором не ощущают боли. Они могут спать на гвоздях и держать на голове булыжники, поднять которые не под силу обычным людям.

— Не… ощущать… боли…

— Да. А без боли, как ты понимаешь, они непобедимы.

— Да.

— Так что давай мы с тобой это попробуем, ты и я.

Гейл думала, что при виде того, как Роуэн нежно склонился над мальчиком, ее сердце разорвется на части. Неотрывно глядя друг другу в глаза, они ничего кругом не замечали, и в этом мире ничего другого не было, кроме заботы Роуэна и мужества умирающего ребенка. Глаза Джексона горели верой и любовью, и Роуэн не отводил взгляда. Шли часы, подкрепляемые рассказами об Индии и мифических молодых принцах, прерываемые паузами тишины, которые делались все дольше и дольше.

Потом, когда Роуэн еще раз осматривал своего подопечного, слушал его грудную клетку, ощупывал ноги и руки, его тело сотрясла очередная волна конвульсий, в которых больной боролся за жизнь. Только когда судороги прошли, Роуэн на минуту отвлекся, чтобы открыть свой саквояж, откуда извлек маленький флакон из синего стекла.

Гейл узнала настойку опия и зажала рот ладонью, чтобы удержаться от сотни вопросов. Было не время расспрашивать, на что надеялся Роуэн, давая Джексону опий. Тут больной начал метаться в агонии, ловя ртом воздух. Цвет его лица ухудшился с момента их прибытия. Вокруг глаз и рта легли синюшные тени.

«Он умирает, а я ничего не могу сделать!»

Роуэн положил руку на грудь Джексону и ждал, когда пройдут конвульсий.

— Вот, выпей, и мы подышим вместе, чтобы снять боль, Джексон.

Мальчик послушно выпил. Несколько долгих минут Роуэн, казалось, дышал за Джексона, когда тот не мог.

— Боли нет? — прошептал Роуэн.

Джексон кивнул и улыбнулся:

— Я… непобедимый.

Роуэн обнял мальчика, пытаясь в последний раз согреть его.

— Ты больше чем непобедимый, Джексон Блайт. — Глаза Джексона закрылись. На губах, из которых вырвалось последнее дыхание, застыла улыбка, и последовала жуткая тишина, лишавшая надежды. — Ты гораздо сильнее.

Голос Роуэна дрогнул, он на секунду закрыл глаза, потом отпустил руки мальчика и сложил их на груди в положении покоя. Затем встал и вернул себе самообладание.

— Приведите миссис Блайт. И побыстрее, мисс Реншоу.

Гейл бросилась к двери, распахнув которую, увидела изможденную миссис Блайт. При виде мокрых от слез щек Гейл мать зашлась в истеричном крике и, ворвавшись в комнату, упала на тело сына.

Эта страшная сцена, казалось, продолжалась вечность, пока не был восстановлен порядок. Только с помощью других капель из чемоданчика Роуэна удалось вернуть миссис Блайт в состояние вменяемости. После чего сестры увели ее рыдать в уединение комнаты.

Роуэн, подобно сдержанному генералу, велел экономке послать за гробовщиком и заказать службу. На Гейл он не обращал никакого внимания, и она бродила за ним беспомощной тенью, тихо выражая соболезнование и предлагая свои услуги. Наконец он собрал свой саквояж и проводил ее к ожидающей их карете и терпеливому Тео.

— Мне очень жаль, доктор Уэст, — произнесла Гейл, как только карета тронулась с места. На ее щеках блестели слезы. — Это было…

— Такое случается, — прозвучал лаконичный ответ. — Но чего не бывает, так это чтобы новый ассистент стоял в углу, ломая руки, и рыдал, как дитя! Как сможете вы кого-либо утешить, если сами будете лить слезы, как сентиментальная дурочка?

— Я… Прошу прощения за слезы, но он был… такой юный и такой… милый…

— Это пациент. И смерть его была неизбежна. Для вас, мисс Реншоу, он вообще никто. Не ваш ребенок и не ваш любимый пациент! Вы не воспитывали его и не ухаживали за ним, пока он рос!

От резкости собственного голоса у Роуэна сжались внутренности. «Я злюсь на себя. Я сам скорблю и кидаюсь на нее за то, что выдала свои чувства, когда мне самому хотелось броситься там на колени и выть громче, чем она».

— Нужно сохранять эмоциональную дистанцию, если хотите приносить добро своим пациентам и себе самой.

— Я постараюсь делать вид, что в моих жилах течет лед, доктор Уэст, — огрызнулась она. — Вам придется меня научить этому фокусу.

— Я научу! Только не думайте, что кто-нибудь придет в трепет при виде женщины с заплаканными глазами и медицинским саквояжем в руках! Эти слезы будут помехой и могут кому-нибудь стоить жизни, Гейл. Вы потеряете драгоценные минуты, скорбя по поводу несправедливости мира или борясь со своей женской слабостью, и убьете кого-нибудь своей нерешительностью! Если вы не в состоянии контролировать себя, мисс Реншоу, вам лучше упаковать свои вещи и катить домой!

В тесном пространстве кареты воцарилась тишина, и он ждал конфликта, сожалея, что не может забрать свои слова обратно и загладить ситуацию. Правда или нет, но он считал, что зашел так далеко только потому, что его собственное сердце ныло от раны.

Когда карета остановилась, Роуэн открыл дверцу, выбрался наружу и подал Гейл руку, помогая спуститься. Отпустив жестом уставшего Тео, он поднялся с Гейл на крыльцо своего темного особняка из красно-коричневого песчаника. В глубине души Роуэн надеялся, что Картер ослушался и не лег, ожидая их возвращения в прихожей. Но в предрассветной тьме встречать их никто не вышел.

Роуэн зажег тонкую свечку и протянул Гейл руку.

— Я провожу вас наверх.

Она приняла его руку, едва касаясь кончиками пальцев, как будто физический контакт вызывал отвращение. По темной лестнице они поднимались молча, и Роуэн не знал, что сказать после грубой перебранки в карете. Он должен был злорадствовать при виде ее нежного сердца и женской слабости, но вместо этого собственная боль чуть не погубила его жестокий план. Впрочем, он, несомненно, одержал победу, и завтра Гейл уже не будет.

Он украдкой взглянул на нее. Она шла рядом с ним, грациозная и легкая. Мерцающий свет подчеркивал царственные линии ее профиля, чувственный изгиб шеи и плеч.

«Она до невозможности гордая. Я чувствую себя неуклюжим идиотом, пытающимся сломить аравийца, не убив его духа».

Они поднялись на третий этаж, и он остановился, борясь с искушением попросить прощения или объясниться.

Но Гейл заговорила первой. Голос ее звучал тихо, но ровно.

— Вы правы, доктор Уэст. Что толку будет от меня пациентам, если я буду плакать на каждом шагу? Джексону нужно было, чтобы вы были сильным, и вы таким были. Этот урок я никогда не забуду.

Роуэн протянул ей свечу.

— Этот урок мне следовало преподать иным способом. Ладно, возьмите свечу и постарайтесь поспать.

Он хотел уйти, но Гейл его остановила.

— Роуэн? А те люди в Индии и вправду останавливали свои сердца?

Он повернулся к ней. Она была такая красивая, что у него у самого остановилось сердце и внутри все смешалось, вызвав жар, беспокойство и голод.

— Правда.

— И это был не фокус?

По ее щеке скатилась слеза, сверкнув в свете свечи одиноким бриллиантом. Забыв обо всем на свете, кроме необходимости ее утешить, он придвинулся и стоял теперь так близко, что чувствовал в прохладе дома всего в нескольких дюймах от нее запах ее кожи и тепло ее тела.

«Она уезжает — она уедет — и я не уверен, что буду этому рад».

Он замер на месте, удерживаемый желанием прикоснуться к ней, но ясно сознающий, что не должен. Очень медленно она закинула назад голову, словно приглашая его для поцелуя, который казался теперь неизбежным.

Ее дыхание коснулось его груди, затем шеи, он заглянул ей в глаза и, сам того не сознавая, произнес вслух:

— Некоторые вещи происходят сами по себе.

— Даже если мы их не понимаем, — закончила она шепотом.

Он нагнулся, намереваясь лишь слегка коснуться мягкого атласа ее губ, но при первом прикосновении к горячей плоти все его благие намерения растаяли.

Контакт был поначалу таким легким, что она могла приписать его собственному воображению. Горячий шелк его губ лишь слегка коснулся ее.

Но вспыхнувший следом огонь отмел прочь все сомнения.

Это был не сон.

Давление его губ нарастало, и она ответила, поддавшись. Ее рот раскрылся, вбирая мягкую плоть его нижней губы, наслаждаясь вкусом первого поцелуя. Это был не целомудренный поцелуй, как она себе представляла. От этого соприкосновения в ее крови вспыхнул пожар, и она ощутила каждый дюйм своей кожи, как будто контакт с его губами пробудил в ней все чувства.

Его теплая ладонь двинулась вверх по ее спине, прижимая плотнее к себе, а вторая рука, заскользив по щеке, ласково пробежала пальцами по линии ее подбородка и зарылась в волосы, чтобы поддержать голову добровольной пленницы, с жадностью отдававшейся пытке страсти.

Он просунул в рот язык, и она приняла его, ощутив вкус солоноватой корицы, и жажда взвилась спиралью желания, которую, не вполне распознав, она не могла сдерживать. Дуги электрического жара пронзили ее грудь с затвердевшими вершинами, разлив внизу живота истому нетерпеливого желания.

Их дыхание смешалось, и она с удивлением обнаружила, что только этого ждала и хотела. Еще. Больше. Еще больше того, что он мог предложить. Это было настоящее пиршество вкуса и ощущений, и она брала все, что он предлагал, моля о большем.

«Еще, пожалуйста, еще!»

Его сильные руки сомкнулись вокруг нее, еще сильнее прижимая ее к его твердому телу, и она застонала от блаженства, ощутив, как ее ноги отрываются от пола. «Еще один поцелуй, и я пропала».

Дребезжащий звук упавшего на деревянный пол подсвечника и внезапная темнота вернули ее назад, к реальному миру, начинавшемуся за окружностью его рук.

Гейл оттолкнулась от него. Он тотчас отпустил ее, и на смену теплой надежности его объятия пришли стыд и смущение. Она была рада спасительной темноте, потому что из глаз грозили брызнуть слезы. Бросившись в лабораторию, Гейл плотно закрыла за собой дверь.

С гулко бьющимся сердцем она ждала, не зная, что скажет ему, если он последует за ней, и хватит ли ей сил, чтобы не открыть дверь и не молить его снова поцеловать ее. Неровный, отрывистый ритм ее дыхания был вызван отнюдь не страхом. Прислонившись к двери, Гейл ждала.

Слабый звук удаляющихся шагов, спускающихся вниз по ступенькам, послужил ей ответом.

Она закрыла глаза, борясь с искушением выглянуть наружу и позвать его назад. Она знала, что делать этого не стоит.

«Достаточно. Достаточно уроков для одного дня».

Лаборатория и ее комната находились прямо над его кабинетом, о чем он умолчал, показывая ей дом. Он слышал, как она мечется в неистовстве будоражащей энергии. Половые доски были старыми, и он всегда знал о ее перемещениях. О растянувшихся на ночь поздних занятиях ему, помимо ее воли, неизменно телеграфировали ее ноги.

Но теперешняя ситуация была немного другой. Роуэн пытался угадать, что она замышляет: как избежать его нежелательных поползновений или как отомстить своему учителю за то, что перешагнул черту дозволенного.

Он быстро разделся. Опыт подсказывал, что даже час или два драгоценного сна станут стоящей наградой. Правда, он сомневался, что при всей усталости вряд ли добьется в этом большого успеха сегодня. Тело пульсировало болью. Он со вздохом взглянул на умывальник. Мысль о холодном обливании, к которому он собирался прибегнуть, вызывала содрогание.

«Этот поцелуй. Неужели я так давно не прикасался к женщине? Неужели я совсем утратил рассудок, раз позволил себе это? Я проповедую респектабельность и выхожу из себя, когда она обвиняет меня в том, что я распутник… и после этого целую ее. Черт! Я мог зайти дальше поцелуя, если бы это сумасшествие продлилось еще несколько мгновений».

День был трудный. Зная о неизбежности кончины Джексона, он, тем не менее, перенес ее тяжелее, чем думал. Еще эти угрызения совести из-за того, что обидел ее, что нарочно взял с собой на этот вызов, чтобы пошатнуть ее решимость и столкнуть с реальностью жизни и смерти.

«Вот и говори после этого, что ты не злодей!»

Она отреагировала, как он и ожидал, со слезами и жалостью женщины, увидевшей смерть ребенка. Его собственная боль спровоцировала Роуэна нагрубить ей, потому что он испытывал к себе отвращение. Скорбя по Джексону, он чувствовал только зависть, что Гейл может открыто плакать, а позже — злость на свою тайную уловку разбить такое сердце.

А потом… он ее поцеловал.

Невозможно.

Невообразимо.

Неоспоримо.

Это желание, незаметно выросшее из сладострастия, застигло его врасплох.

Один поцелуй, и он потерял голову, как человек, вышедший из пустыни.

«И все, чего я хочу, — утонуть».

Глава 9

Гейл в третий раз завязала передник и поймала свое отражение в маленьком зеркале на стене.

«Я выгляжу такой нервной, что любой, кто меня увидит, решит, что я что-то задумала».

Гейл знала, что впереди ее ждет тяжелый день. Она практически не спала, а когда все же получалось задремать, видела жаркие, тревожные сны с поцелуями на темной лестнице. Она страшилась встречи с Роуэном, но и мечтала, чтобы он поскорее пришел и положил конец её ожиданиям.

Гейл закрыла глаза и приложила ладони к лицу.

— Как будто вчерашний день был легким.

Она взяла с себя слово не думать о том, что произошло на лестнице, а просто двигаться вперед.

Она уронила руки, найдя успокоение в новой идее, посетившей ее голову.

«Я была не в себе. Смерть Джексона выбила меня из колеи, и я… была не в себе».

Гейл выждала немного, думая, как долго продержится хрупкая логика. Но логика, похоже, держалась. Гейл очень разочаровалась в себе из-за того, что разрыдалась перед миссис Блайт. Бросаться к Роуэну было немыслимой ошибкой. Но в своем ослабленном эмоциональном состоянии она сделала немыслимое. Она так хотела утешения, поддержки, тепла другого человека.

Но даже это не могло объяснить, почему поцелуй показался чем-то большим, чем поцелуй.

Захлестнувшее Гейл всепоглощающее томление пошатнуло ее понимание собственной натуры. Она еще никогда не испытывала такого волнения, чтобы трепетать при взгляде на мужчину. Считая свои устремления слишком серьезными, она не допускала даже возможности флирта. Мужчин, проявлявших к ней интерес, Гейл просто игнорировала, рассматривая мужской род в целом как барьер между ней и свободой.

Если бы происшествие вызвало у нее сожаление и стыд, ей было бы легче рисовать Роуэна агрессором, воспользовавшимся ее смятением, но он поцеловал ее только тогда, когда она дала понять, что хочет этого, и отпустил сразу же, как только она воспротивилась.

Тем больше было у нее причин чувствовать в себе решимость обуздать свое вышедшее из-под контроля воображение и не давать ему повода разорвать их контракт.

«Что, если из-за случившегося он отправит меня восвояси? Что, если обвинит в том, что хотела его соблазнить? Или в отсутствии моральных устоев?»

От этой мысли она поежилась, зная, как трудно оправдать свое поведение.

«Ни слова гнева или возмущения! А только стонала, как распутница, и умоляла о продолжении».

Вспомнился их разговор о двойственности мужских ожиданий. Одного поцелуя ей хватило, чтобы узнать его силу, способную сокрушить ее рациональное начало.

«Все понятия о правилах приличия и внешняя сдержанность — все исчезло, как дым в грозу, и я чувствую себя полной идиоткой, ведь я всегда гадала, почему люди придают этому такое значение. Со стороны все выглядело так глупо. Было даже противно думать, как люди увлекаются друг другом. Но теперь… Теперь, когда я узнала, что такое поцелуй, не могу больше ни о чем и думать! И не было в этом ничего отталкивающего. А было…»

Но она не могла подобрать ни одного подходящего слова для определения этого сладкого, пьянящего ощущения, которое испытывала в объятиях Роуэна.

«Я бы не стала придавать значения…»

— А, вот вы где, мисс Реншоу! Я принесла вам лавандовой воды, чтобы освежиться после длинной ночи. — Появление Флоренс отвлекло ее от тягостных размышлений. Миниатюрная фигурка служанки двигалась по комнате с деловитой энергичностью пчелы в саду. — Я поставлю ее сюда и еще хочу спросить: не принести ли вам побольше подушек?

— Спасибо, Флоренс. Мне хватит, правда.

Флоренс с сомнением покачала головой:

— Для сна — наверное. Но здесь же нет ни кружев, ни вышивки. Кухарка говорит, что благородные дамы страдают от отсутствия красоты. И пока миссис Эванс распиналась насчет чехлов для мебели, я решила, что нужно пойти и спросить.

Гейл рассмеялась:

— Ты, видно, не можешь без красоты, да?

— Даже в моей комнате есть украшения, мисс Реншоу, хоть я и не леди!

— Ты как раз очень даже леди, милая Флоренс, и я предоставляю тебе всю эту заботу о красоте. — Она закончила закалывать волосы и воткнула в кудри черепаховый гребень. — По правде говоря, я ничего не замечаю, поскольку прихожу сюда только для того, чтобы упасть в постель. И пожалуйста, не беспокой миссис Эванс.

— Ее нужно немного беспокоить, иначе она начнет действовать на нервы миссис Уилсон, а от нее зависит меню! — терпеливо пояснила Флоренс, переместившись к кровати, чтобы перестелить ее заново. — Доктор Уэст не скажет вам спасибо за такое «отсутствие беспокойства». Поверьте, это хороший совет, мисс.

При упоминании доктора Гейл слегка утратила беззаботность настроения, но постаралась этого не показывать.

— Ладно. Мне нужна еще одна подушка. А с этим стулом можно что-то сделать, как тебе кажется?

— Да, конечно! — Флоренс обернулась, оглядывая комнату, и топнула ногой. — Вы даже подмели! Оставляйте мне хоть какую-то работу, мисс, иначе, если буду спускаться вниз сразу после того, как меня послали позаботиться о вас, миссис Эванс решит, что я увиливаю от дел.

— Тебе и так хватает работы, без уборки моей комнаты. К тому же я знаю, что доставляю хлопоты с обеденными подносами и всем прочим. Должна же я как-то выражать свою благодарность.

— Вы такая милая! Мне нравится приносить вам еду. Мы там, внизу, беспокоимся. Вы сидите тут все время одна.

— Я учусь, Флоренс, и это доставляет мне истинное удовольствие. Пожалуйста, передай всем, что я вполне счастлива и довольна своей работой. Главное, скажи это миссис Эванс! Я знаю, что она не одобряет меня.

Флоренс улыбнулась:

— Вы нравитесь ей по-своему. Она просто не спешит это показывать и относится к своим обязанностям с большой ответственностью. Когда миссис Эванс нет поблизости, Барнаби говорит, что она шипит, да не царапается!

— Да, но мурлычет ли она когда-нибудь?

Гейл сказала это, не подумав, и в следующий миг они обе разразились смехом, представив довольную миссис Эванс, которая вылизывает свою шерстку.

Роуэн кашлянул и поразился, как красивая девушка, только что смеявшаяся и разговаривавшая с горничной, вдруг превратилась в заносчивую, загадочную мисс Реншоу. В ее глазах вновь воцарился лед, и Роуэн был почти благодарен этому.

«Почти».

Флоренс со смущенной улыбкой проскользнула мимо, и Роуэн вошел в комнату, желая знать, что дальше ждет его самого и ученицу. Ее чемоданы, как он заметил, у порога не стояли. Следовательно, предположил он, единственным ощутимым результатом всех его макиавеллиевских ухищрений был подрыв ее доверия.

«Я поцеловал ее, и теперь она смотрит на меня, как будто не уверена, что я не запру дверь и не брошусь на нее. Проклятие! Что за положение!»

— Флоренс — славная девушка. Похоже, у вас в доме появилась союзница.

— Она мне нравится. — Гейл скрестила руки. Эта ее привычка стала доставлять ему удовольствие, поскольку выдавала ее мысли больше, чем Гейл подозревала. — Хорошо, когда есть хотя бы один союзник.

— Только один? — Он присел на краешек стола. — По-моему, это не совсем вражеская территория?

— Я руководствуюсь своим опытом и наблюдениями, доктор Уэст, и не могу сразу ответить на подобный вопрос.

—Ага! Прибережем выводы на потом? — спросил он, непринужденно развалившись. — Достаточно справедливо.

— Вы хотели… — Она не договорила и перефразировала свой вопрос: — Я собиралась заняться изучением материалов по хирургической технике, которые вы мне оставили, но если у вас есть для меня другое задание…

— Я завалил вас книгами так, что хватит на месяц, верно?

— Я не жалуюсь.

— А умеете? Жаловаться? Когда-нибудь? — поинтересовался Роуэн, и каждый последующий вопрос помимо его воли звучал немного серьезнее предыдущего. — Вы любите спорить, мисс Реншоу, но я ни разу не слышал, чтобы вы жаловались, что я загружаю вас работой.

Она сжала губы.

— А не в этом ли заключалась ваша цель? Завалить меня книгами, чтобы я закричала: «Хватит!»

— Вы — загадка, мисс Реншоу. Вы всем кажетесь доброй, но мне… У меня, очевидно, дар возбуждать в вас худшие чувства.

— Нет, дело не в вас. Я нарочно стараюсь в вашем присутствии быть хуже.

— Зачем?

— Женская слабость, ранимость, любые проявления добросердечности лишь вызовут презрение с вашей стороны. Я хотела убедить вас, что могу быть сосредоточенной и не хуже любого мужчины. Мне бы не хотелось, чтобы вы думали обо мне плохо.

— И я лишь подкреплял это, да?

Роуэн встал, собираясь уйти.

— Мне бы не хотелось вызывать ваше… сочувствие или утешение, доктор Уэст. Уверена, вы… вчера ночью лишь хотели проявить доброту своим вниманием, но попрошу вас отныне соблюдать профессиональную дистанцию. Я не могу позволить вам думать обо мне в таком свете.

Он смог лишь кивнуть в ответ, не желая извиняться, поскольку даже сейчас ему хотелось зацеловать ее до бесчувствия, чтобы растопить жгучий лед в ее фиалковых глазах.

«Я тоже слегка не в своем уме, мисс Реншоу, раз хочу вас, но постараюсь держать эти мысли при себе».

— Когда вчера ночью умер Джексон Блайт, я был излишне жесток. — Роуэн положил ладони на стол и уронил голову. — Что ж, по крайней мере, я знаю причину, и теперь если начну спорить, восхваляя все те восхитительные женские черты сострадания, которыми вы обладаете, то войду в противоречие со своим предшествующим мудрым учением.

— Вы справедливо упрекнули меня после смерти Джексона. Я, как идиотка, потеряла над собой контроль, что не могло помочь ни миссис Блайт, ни Джексону.

— Я прав. Я не прав. Настоящий запутанный клубок, мисс Реншоу. — Роуэн выпрямился и глубоко вздохнул. — Почти что гордиев узел.

— Я не понимаю.

— Не важно. Поступайте, как сочтете нужным, мисс Реншоу. Я к вам больше не прикоснусь.

— Б-благодарю вас.

— Сегодня, если у меня не будет вызова, вы расскажете мне, как сделать человеку успешную ампутацию ноги.

И он ушел, гадая, найдется ли на земле еще хотя бы одна женщина, которая обрадуется перспективе научиться кромсать человеческую плоть.

Леди Прингли была его самая трудная больная, но и самая богатая и влиятельная. Известная сплетница, чьи ядовитые замечания погубили не одну несчастную душу, к Роуэну она почему-то питала слабость. Покровительство леди Прингли было одновременно благословением и проклятием. Благословение выражалось в укреплении престижности его практики и увеличении числа постоянных пациентов из ее высокого окружения, которые щедро оплачивали его услуги. Проклятие состояло в том, что она относилась к нему, с одной стороны, как к обожаемому подопечному, с другой — как к личному слуге. И ни одна из ролей его не радовала.

— Господи, что это за врач такой, который не может вылечить головную боль! — рявкнула на него леди Прингли, поправляя под локтями подушки.

Вытянувшись на кушетке в гостиной перед спальней, она, как сообщила ему горничная, когда он поднимался наверх, все утро пребывала в дурном расположении духа.

— Спаивание вас опиатами до умопомрачения — не метод лечения, леди Прингли.

— Но кажется лечением!

— Во вред вам, ваша милость, давайте посмотрим, не найдем ли мы лучшего средства избавить вас от утреннего дискомфорта и удержать вас от пускания слюней в послеобеденный чай, ладно?

— Доктор Уэст! — потрясенно ахнула она, но в следующий момент улыбнулась, как школьница. — Как вы грубы!

Роуэн слишком хорошо знал свою пациентку. Для женщины, жалующейся на нестерпимую головную боль, она держалась довольно чопорно и дерзко. А перспектива помучить своего «личного доктора» заметно оживляла ее и придавала глазам блеск. Леди Прингли страдала рядом легких хворей, чтобы регулярно вызывать его, а он был достаточно умен, чтобы говорить, что только женщина крепкого здоровья может обладать такой энергией, как она, и пугать до истерики всех дебютанток от Лондона до Бристоля.

— Теперь я буду груба. — Леди Прингли наклонилась вперед, как хищная птица, высматривающая голубя. — Почему вы не женаты, доктор Уэст?

— Это и вправду грубо. — Роуэн взял стетоскоп, чтобы избежать необходимости отвечать на вопрос. — Я попрошу вас, ваша милость, немного помолчать, чтобы я мог вас послушать.

Она повиновалась, но одарила Роуэна грозным взглядом, способным заставить содрогнуться любого другого. Роуэн неторопливо водил по ее телу стетоскопом, притворяясь, что изучает ритм ее сердца и дыхание, и безмолвно моля о терпении. Наконец откинулся назад и объявил ее здоровой.

— У вас крепкая, превосходная конституция, леди Прингли.

— Тем не менее, у меня болит голова, доктор Уэст, — ядовито заметила она. — Ну и?

— Это вы все еще о головной боли? — невинно спросил Роуэн.

— Не будьте тупицей. Вы слишком красивы, чтобы оставаться холостяком, доктор Уэст. Как это возможно? — Леди Прингли посмотрела на него оценивающе. — Нет ли у вас какого-то тайного порока или страшного изъяна, который не позволяет вам вступить в брак?

«Хотелось бы мне знать, что я сделал, чтобы заслужить этот допрос…»

— Бросьте, ваша милость! Вы и сами знаете. Зачем задавать холостяку подобные вопросы? Человек не может признаться в своих изъянах. А если я захочу взять жену, то мне придется забросить своих больных и практику. В сутках не хватает часов, чтобы ухаживать за дамами ил и вести светский образ жизни, во всяком случае, у доктора.

— Хотите, я найду вам жену? — Леди Прингли откинулась назад, предвкушая свое любимое развлечение. — У меня наметанный глаз, и я знаю, какого типа женщина вам подойдет.

— Правда?

— Правда, правда. — Она закрыла глаза. — Дочь викария, к примеру, или дитя одного из ваших коллег. Вам нужна послушная, преданная малышка, которая с удовольствием займется вышивкой или хозяйством, пока вы будете ездить по вызовам. Она должна быть достаточно умная, чтобы предвосхищать ваши желания, но не слишком болтливая! Вы — представительный мужчина, доктор Уэст, но я знаю лучше.

Он нанес на пальцы мятную мазь и начал аккуратно массировать ей виски и затылок. Она почти замурлыкала под его руками, описывающими круги на коже, чтобы снять ее напряжение и прогнать «головную боль».

— Вы очень проницательны, но я должен отклонить ваше предложение, ваша милость. По правде говоря, леди Прингли, я никудышный человек, не слишком жизнерадостный, не веселый. А мне кажется, жена заслуживает некоторой легкости и радостного общения.

Сознавая, что переигрывает, он все же добился того результата, на который надеялся. Меланхоличный доктор позабавил леди Прингли и привел в смятение самой полемикой, но не темой.

— Правда! Мужчина может быть излишне серьезным и получить в наказание излишне серьезную жену. Это все ваша мрачная профессия, сэр. — Леди Прингли вздохнула, сочувствуя положению доктора. — Не такая, конечно, мрачная, как у гробовщика, но близко!

— Тут я должен вам возразить, указав на благородство медицины, но тогда вы заставите меня признать, что не такой уж я мрачный и безысходный.

— Вы такой умный человек. Оставайтесь мрачным, если угодно. Молодые девушки в наши дни испытывают интерес к угрюмым людям. Благодаря поэзии, которую поглощают, в вас они увидят крепкий орешек, который приятно раскусить.

— Я буду осторожным, ваша милость.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы позволили старшей подруге насладиться невинной ролью свахи.

Она обиженно сложила губы и, открыв глаза, послала ему пронзительный взгляд.

— Мне не нужна жена, леди Прингли. Мне нужен…

Он вдруг осекся, в удивлении спохватившись, что чуть не выпалил такое.

«Вот так поворот…»

— Так что вам нужно, доктор Уэст? — с интересом справилась леди Прингли.

— Мне нужен хороший ассистент.

«Чуть не сказал «друг», надо же. А подумал о Гейл, чтобы она работала со мной и вела практику. Интересно, как бы это сочеталось, если бы работа и семейная жизнь слились воедино, сосуществуя рядом?»

— Тьфу! Хочу пригласить вас на один из своих раутов, доктор Уэст. Ничего особенного, чтобы вы не испытывали неловкости. Вы же знаете, что вы — мой дорогой любимчик, и я хочу, чтобы вы присутствовали, даже если весь вечер угрюмо простоите в углу!

Роуэн закатил глаза, зная, что она не видит его, поскольку он продолжал втирать мазь в шею и плечи.

«Как дрессированная мартышка, чтобы развлекать ее гостей…»

— Я не буду ничего обещать, ваша милость, потому что не хочу вас разочаровывать.

Глава 10

Какая-то сила заставила ее снова прийти в его кабинет на втором этаже, как будто нахождение там могло дать ей что-то, в чем она нуждалась. Она все утро изучала хирургическую технику ампутации, пытаясь запомнить все анатомические подробности, и в перерывах приготовила нескольких тонизирующих средств, которые он просил сделать на завтра. Но слова на страницах расплывались, и пришлось согласиться, что ее организм требует смены обстановки.

«Я больше к вам не прикоснусь».

Стоять посреди восхитительного хаоса его семейной коллекции — все равно что находиться рядом с Роуэном, только без напряжения и стычек, что вспыхивали между ними грубым огнем. Здесь Гейл могла водить пальцами по корешкам его книг, брать в руки его безделушки, не обременяя себя мыслями о таких несущественных вещах, как дозволенность или приличие. Она знала, что Роуэн на вызове, и не сомневалась, что вовремя услышит, как зазвонит колокольчик, возвещая о его возвращении, что вовремя услышит и уйдет, чтобы он ее здесь не застал.

— Впечатляющее собрание, верно?

Гейл в испуге отдернула руку, как будто обожглась, и увидела медвежий силуэт высокого мужчины, почти полностью заполнившего собой дверной проем. Испытав инстинктивное желание бежать, Гейл все же постаралась придать себе равнодушный вид.

— Да, восхитительное.

— Мне бы тоже хотелось увидеть восхитительную коллекцию Роуэна! — раздался из-за спины первого мужчины приглушенный голос, и в комнату вошел, протиснувшись в дверь, другой джентльмен, одетый по последней моде, и он бесцеремонно уселся в кожаное кресло. — Боже, Майкл! Может, ты и знаменит своей непоколебимостью, но, черт подери, тебя ни объехать, ни обойти.

— Придержи язык, Эш! Здесь дама! — предупредил его Майкл, и Гейл улыбнулась. Великан вдруг перестал быть страшным, когда неловко покраснел от остроты друга. — Она не знает, кто мы такие, так что веди себя прилично.

Джентльмен, которого он назвал Эшем, тотчас встал — грациозный белокурый лев с льдисто-голубыми глазами — и вежливо поклонился.

— Прошу прощения. Меня зовут Эш Блэкуэлл, безобидный друг доктора Уэста, прошу простить мне мой грубый язык. Я еще только нахожусь на пути к исправлению, но обязательно стану лучше, как говорит моя жена. — Он махнул рукой в сторону своего приятеля. — А эта ходячая гора — Майкл Радерфорд, еще один относительно безобидный друг доктора Уэста, который в присутствии красивой женщины теряет дар речи. В присутствии любой женщины. Мистер Радерфорд очень застенчив.

— Я не… застенчив.

Покрасневшее лицо Майкла свидетельствовало об обратном, и Гейл обнаружила, что абсолютно очарована столь не похожей друг на друга парой.

— Боюсь, доктора Уэста нет, он на вызове, — начала она, удивляясь, как Картер мог забыть об этом и впустить гостей. — И я не знаю точно, когда ждать его возвращения.

— Пожалуйста, не беспокойтесь о нас, — сказал мистер Радерфорд. — У нас есть ужасная привычка чувствовать себя здесь как дома, но мы бы не хотели свалиться вам как снег на голову.

— Я пришел извиниться перед Роуэном, но, кажется, передумал. — Эш загадочно улыбнулся, протянув ей руку. — Вы, вероятно, мисс Реншоу?

— О-он говорил обо мне?

— Очень пространно, — ответил он, вежливо отпуская > ее руку. — Вы — многообещающая новая ассистентка.

— Он сказал «многообещающая»? — скептически спросила Гейл.

— У меня безупречная память. Я уверен, что он сказал нечто в этом роде.

В глазах Эша блеснули веселые смешинки, и Гейл оценила его чувство юмора.

«Ничего такого он не говорил! Но как можно винить Роуэна в том, что он жаловался, если я вела себя просто ужасно?»

— Да, он мог так сказать. И вы пришли извиниться? Позвать Картера, чтобы принес вам что-нибудь выпить?

Майкл, наконец, шагнул внутрь комнаты.

— Нам пора.

— Нет! — перебила его Гейл, страшась самой мысли, что выдворит гостей Роуэна, и приложила невероятные усилия, чтобы не подать виду. — Лучше я… Лучше мне уйти. У меня наверху в лаборатории куча работы, к тому же до возвращения доктора Уэста нужно закончить несколько страниц записей.

— Вы должны остаться! Иначе как мы узнаем о вас больше? — не скрывая разочарования, заметил Эш.

Майкл кашлянул и снова попытался взять бразды правления в свои руки.

— Эш, у нее работа, а бесконечные дебаты на тему, кому уйти и кому остаться, выглядят несколько глупо, тебе не кажется?

Эш кивнул:

— Он прав. С нашей стороны будет верхом грубости, если мы удерем лишь потому, что столкнулись с новой ассистенткой Роуэна. Мисс Реншоу, прошу, не обращайте на нас внимания. Все его друзья время от времени вваливаются к нему в кабинет. Мы сделали его нашим неофициальным клубом джентльменов. А Роуэн слишком великодушен, чтобы возмущаться, когда «Пресыщенные» прячутся от мира среди его вещей.

— «Пресыщенные»?

Гейл не сомневалась, что пропустила что-то интересное.

— Черт подери, Эш! Он не из тех, кто стал бы говорить ей об этом! — нетерпеливо выпалил Майкл.

— Язык, Майкл! Здесь дама! — Упрек Эша сопровождался плутовской улыбкой. — Глядя на то, как ты пыхтишь, она подумает, что это непристойный клуб! — Эш повернулся к Гейл. — Глупое прозвище нашего маленького кружка возникло в результате неверного толкования одного-двух слов после нашего возвращения из Индии.

— Вы оба были с Роуэном в Индии? — насторожившись, справилась она.

— И на этой ноте мы с вами попрощаемся, — снова вмешался мистер Радерфорд. — Идем, Эш. Ты можешь вернуться и извиниться перед Роуэном в другой раз. Тем более что теперь, похоже, придется извиняться еще и за сегодня. Было приятно с вами познакомиться, мисс Реншоу.

Майкл неловко поклонился. При попытке вести себя галантно его лицо отразило, чего это ему стоило.

— Идем, Блэкуэлл, пока я не утащил тебя, иначе Роуэн тебя убьет.

Эш пришел в замешательство.

— Роуэн — доктор. Я не видел, чтобы он убил хотя бы мышь. — Тем не менее, он попятился к выходу. — Искренне прошу меня простить, если обидел вас. Я просто хотел пошутить, но жена постоянно говорит, что я невыносимый. Майкл прав. Нам пора. Я дам Картеру знать, что мы…

— Мистер Блэкуэлл! Мистер Радерфорд! — поздоровалась с ними с порога миссис Эванс. — Я не знала, что вы пришли! Как давно? Я бы отправила вам поднос… — Тут она заметила Гейл, и ее радость сменилась на сухое неодобрение. — Я вас искала, но никак не ожидала увидеть здесь, мисс Реншоу.

Гейл изо всех сил старалась не выглядеть как провинившаяся школьница, которую директриса застала в неположенном месте.

— Вы меня искали?

— Флоренс только что спустилась сверху и сообщила, что в лаборатории доктора Уэста что-то выкипает, и без всякого присмотра!

— О! — Не оглянувшись на гостей, Гейл в немом недоумении бросилась вон. — О Боже!

И помчалась вверх, перепрыгивая через ступеньки.

«Лекарство! Я не могла оставить его на плитке, не могла. Утренняя работа. И хуже того, я могла из-за своей халатности спалить дом!»

Как миссис Эванс и описывала, содержимое сосуда на плитке бурно кипело, переливаясь через край коричневым водопадом, и пахло скорее как горелая обувная кожа, чем лимонный бальзам. Второй мыслью было то, что на уборку следов этого происшествия у нее уйдет весь остаток дня, а вот запах и за несколько дней не выветрится. Гейл чуть не плакала. Схватив кожаную прихватку, она сняла сосуд с газовой горелки, разбрызгав коричневую жижу по столу и полу.

«Все погибло».

Звонок колокольчика весело оповестил ее о возвращении Роуэна. В ответ она могла лишь вздохнуть. Поскольку внизу находились его друзья, спускаться она не торопилась. До сего момента она не слышала, чтобы к нему приходили гости. Мистер Блэкуэлл и мистер Радерфорд наверняка отвлекут Роуэна на какое-то время, прежде чем он поднимется в лабораторию, чтобы узнать, как у нее обстоят дела.

Но у Роуэна, очевидно, имелись свои взгляды на этот счет.

Когда он вошел, она стояла на четвереньках под столом, отскребая от половиц вязкую, как деготь, субстанцию. Гейл с трудом удержалась от стона. Застигнутая в таком положении, она испытала крайнее смущение и какую-то долю секунды даже понадеялась, что он ее не заметит.

— Мисс Реншоу?

Его ноги замерли напротив нее.

Она закрыла глаза, словно хотела, чтобы он исчез.

— Я… я не ожидала, что вы так скоро вернетесь.

«О Господи, умоляю, не дай мне расплакаться! Сейчас скажет что-нибудь о невежественной рассеянности или о том, что женщин нельзя и близко подпускать к его восхитительной лаборатории… и что я возражу ему в ответ?»

Он наклонился и заглянул под стол.

— Вы в порядке?

Не доверяя своему голосу, она лишь кивнула.

— Можете назвать мне основные артерии предплечья и кисти?

Часто заморгав, она ответила:

— Плечевая артерия, локтевая, лучевая… пальцевая, пястная, глубокая и поверхностная ладонные дуги.

— Очень хорошо. — В знак одобрения он шлепнул ладонью по крышке стола. — Я буду у себя в кабинете, если вам что-то понадобится.

«Как будто он всегда разговаривает с женщинами, сидящими под столом… как будто я ничего не испортила…»

— Да… — ответила она, и потрясение уступило место благодарности. — Спасибо, доктор Уэст.

Он ушел, но Гейл оставалась под столом, боясь пошевелиться, чтобы не испортить момент.

«Думаю, что мы с ним, возможно, прошли переломный момент. Только хотелось бы знать, куда я иду».

Глава 11

В среду он принимал пациентов в своем кабинете на первом этаже. Рабочим давно было известно, что доктор Уэст никому не отказывает в помощи и не требует платы за свои услуги с тех, у кого нет средств. Его немногочисленные слуги знали о дневном распорядке, и все были наготове, чтобы в случае необходимости оказать помощь. Картер собирал карточки и составлял списки так, чтобы все попали на осмотр либо в заранее назначенный час, либо в порядке живой очереди. Лакей Барнаби вместе с Тео обеспечивали безопасность, а миссис Уилсон внизу пекла хлеб, чтобы накормить тех, чьей основной жалобой был голод.

В эту среду Роуэн решил включить в работу и мисс Реншоу. Учитывая вероятность сплетен, это был смелый шаг. Роуэн надеялся, что ее воспримут как сестру милосердия. В конце концов, он не мог до скончания веков держать ее взаперти, в лаборатории на третьем этаже.

Он велел ей надеть самое простое платье и белый фартук, чтобы ее присутствие не бросалось в глаза. Но все эти ухищрения не возымели действия. Ее самое простое платье желтовато-зеленого цвета выгодно оттеняло темные волосы и восхитительные глаза. Даже в большом, не по размеру, фартуке она выглядела потрясающе.

«Вы похожи на аристократическую красавицу в бедном одеянии, мисс Реншоу. Что ж, ваше место в первом ряду».

— Он плачет, доктор, — едва донесся до него сквозь крики несчастного младенца голос матери, и Роуэн улыбнулся.

— В самом деле, миссис Дорсетт. Вы посидите здесь, а я осмотрю этого громкоголосого молодого человека, может, он скажет нам, что его беспокоит. Иди ко мне, красавчик.

Он взял малыша из рук матери и подал Гейл знак, чтобы она подошла с ним к смотровому столу. Он нарочно говорил тихим голосом вместо того, чтобы стараться перекричать своего юного подопечного. — Мой стетоскоп — в первом ящике этого стола. Выньте его, и давайте послушаем легкие ребенка.

Гейл без труда нашла инструмент.

— Вот он.

— Я уже не глядя могу сказать, что у него много сил и чистый голос. Это хороший знак. — Он осторожно положил мальчика на стол, чтобы развернуть для осмотра. — Видите? У него хороший цвет кожных покровов, хотя лицо, заметно покрасневшее от натуги. Теперь послушаем… вот так… между криками… нет ли влажных хрипов… — Роуэн протянул трубку, чтобы и Гейл могла попробовать послушать. — Что-нибудь слышите? Дыхание свободное? Звук высокой частоты с легким приглушенным тоном при вдохе и выдохе. Да?

— Да!

— Таким образом, мы установили, что это не пневмония. Легкие у него здоровы. Мать не жаловалась ни на кашель, ни на температуру. Это основополагающее. Что дальше? Может, это просто колики. Нужно пощупать его животик. Мягкий он или напряженный?

Роуэн поднял на мальчике рубашонку и бережно обследовал животик. Потом подложил руку Гейл под свою и дал ей ощутить напряжение.

— Он как маленький барабанчик! — ахнула она.

— Бедный парень! Смотрите, как тянет вверх ножки! Бедолага, но это пройдет. — Он перевернул малыша, не отнимая от его животика своей теплой ладони, что давало временное облегчение. — Это колики, миссис Дор…

Роуэн замолчал, когда они оба увидели, что миссис Дорсетт, которой едва исполнилось семнадцать, уснула на стуле.

Гейл посмотрела на нее с сочувствием:

— Она сама еще ребенок. Ей что, никто не помогает?

Роуэн покачал головой.

— Она ничего об этом не говорила. — Он снова повернулся к столу. — Ладно, позвоните Барнаби и Флоренс, а пока будем ждать, я покажу несколько простых приемов, как помочь нашему пациенту. Видите? Можно использовать легкое тепло и давление руки. Иногда достаточно погладить кругообразными движениями его спинку или животик. То же самое можно делать и в сидячем положении, только при этом ребенок должен откинуться на спину и расслабиться. Это не лечение. Нужно, чтобы перед кормлением мать давала ему укропную воду и следила за своей диетой. Часто все само собой проходит, когда дети подрастают. Так что через месяц-два ее мучения могут закончиться.

Гейл позвонила в колокольчик, вызвав прислугу, затем бок о бок с Роуэном возилась с плачущим малышом, пока его крики не смолкли и он не впал в сон. Прибыл Барнаби и окинул сцену взглядом:

— Кого мне нужно забрать?

— Можете перенести миссис Дорсетт в библиотеку, не разбудив ее? Там темно и тихо, кушетка послужит ей идеальным местом, чтобы немного отдохнуть. Предупредите всех, чтобы не тревожили ее, ладно, Барнаби? И приглядите за ней, чтобы, когда проснется, не испугалась. Флоренс позаботится о ее мальчике, да, еще скажите Картеру, чтобы положил в ее корзинку несколько шиллингов, пока не ушла.

— С легкостью! — тихо ответил Барнаби и отступил в сторону, пропуская вперед Флоренс.

— О, какой славный мальчуган! — негромко воскликнула она, радуясь возможности забрать его из рук Гейл. — Я пригляжу за ним, доктор, не волнуйтесь! На кухне в это время дня тихо и тепло, и он побудет маленьким принцем, правда, сладкий?

Мать и дитя унесли отдыхать, а Роуэн написал Гейл инструкцию по приготовлению укропной воды, чтобы дать потом матери.

Так прошел день. Все его надежды, что менее благородные пациенты со своими жалобами оттолкнут ученицу, быстро испарились. Напротив, он обнаружил, что давно не получал такого удовольствия от среды. Гейл ко всему проявляла искренний интерес и задавала лишь уместные вопросы. Она быстро работала и не путалась под ногами. Утро пролетело незаметно, хотя в прихожей продолжали толпиться пациенты.

— А, мисс Фезерстоун!

Роуэн с улыбкой оторвал взгляд от стопки карточек. Эта пациентка будет настоящим испытанием для терпения любого ученика, и он сгорал от желания посмотреть, как Гейл отнесется к Аде Фезерстоун, потому что молодая женщина никогда не чувствовала себя хорошо, что бы ей ни говорили и ни делали. И никто не мог убедить ее, что она благополучно доживет до конца месяца. Старой деве было далеко за тридцать, брат оставил ей достаточно денег, чтобы жить с претензией, но маловато, чтобы обзавестись мужем или бороться с жалостью. Ада сделала здоровье или его отсутствие своей единственной целью. Знал Роуэн и о причудливом элементе романтических фантазий, которые Ада привносила в их еженедельные встречи, но думал, что лучше безобидно ей потворствовать, чем обижать.

— Что вас привело ко мне сегодня?

— Я… — Ада запнулась, заметив Гейл, и ее черты приняли настороженное выражение. — Я страдаю. Но кто это?

— Это мисс Гейл Реншоу. Она мне сегодня помогает.

Мисс Фезерстоун посмотрела на Гейл как на противника на поле боя. Перья на шляпке завибрировали от эмоций хозяйки. Закончив изучение новой «сестры милосердия», Ада презрительно фыркнула, но, к облегчению Роуэна, открытого неодобрения не выказала. Потом продолжила жалобы, всецело посвятив внимание Роуэну, как будто Гейл стала невидимой.

— Я умираю, доктор Уэст. Я уверена!

— Бросьте, мисс Фезерстоун. — Он подвел ее к одному из стульев и сам сел рядом. — Откуда такая уверенность? Сегодня вы выглядите лучше. Разве вам не принесло облегчения лекарство, выписанное мной на прошлой неделе?

Она театрально вздохнула:

— Сначала оно помогало! Вы — гений, доктор Уэст, и знаете, что я всецело полагаюсь на вашу заботу. Но теперь… у меня кружится голова. Почти все время! Сначала она просто болела, но теперь, с появлением этого ужасного нового симптома, я в панике! Я могу упасть! Могу сломать себе шею! Или потерять сознание на улице!

— О Боже! — Он кивнул, пытаясь придать себе выражение человека, погрузившегося в глубокое раздумье после услышанной новости. — Мы не можем допустить, чтобы вы рисковали, мисс Фезерстоун!

Он оглянулся на Гейл, терпеливо стоящую в углу.

— Мне нужен стетоскоп, мисс Реншоу.

Он послушал сердце Ады, прижимая барабанчик к границе ее ключицы и отворачивая взгляд, чтобы не смущать обостренное чувство скромности дамы. Затем, отложив инструмент, осторожно ощупал ее горло и гланды, заглянул в уши и глаза и покачал головой:

— Вам нужно бережнее относиться к себе, мисс Фезерстоун, и обязательно отдыхать после обеда. Каждый день перед чаем вы непременно должны дремать.

— Я стараюсь! Но когда страдаешь, так трудно думать об отдыхе! Я боюсь, что если прилягу, то тут же скончаюсь.

— Значит, мы должны избавить вас от этого страха, чтобы вы могли поправиться. — Он вернул стетоскоп Гейл. — Боюсь, что у вас, — он сделал драматическую паузу, — перевозбужденная кровь. — Гейл, стоявшая за спиной мисс Фезерстоун, посмотрела на него вопросительно, но он, нарочно не обращая на нее внимания, продолжал: — Это распространенное состояние среди женщин артистической натуры и хрупкой конституции, как у вас.

— Боже мой! Перевозбужденная кровь! — с восторгом повторила Ада.

— Это не опасно для жизни, но, безусловно, вызывает тревогу.

— Что же делать?

— Мне придется заказать специальную микстуру у одного своего коллеги, который как раз занимается исследованием подобных состояний. Если вы не против, завтра к полудню я пришлю вам тонизирующее средство с инструкцией по применению. Но вы должны обещать, что будете точно соблюдать дозировки, какие я пропишу! Средство обладает чрезвычайно сильным действием и при правильном приеме очень эффективно лечит такие состояния, как у вас.

— Обещаю, что буду, как всегда, следовать вашим инструкциям. — Она помахала расставленными веером пальцами. — Оно… страшно дорогое?

— Ужасно! — объявил Роуэн. — Но я не возьму с вас ни пенни, пока не увижу, что вам стало лучше! Я дал клятву, мисс Фезерстоун!

— О Боже! Как замечательно! — Мисс Фезерстоун, окрыленная новым диагнозом и экзотическим тоником, поднялась со стула. — Я знала, что вы мне поможете! Благодарю вас, доктор Уэст!

Она выплыла из комнаты, весело махнув им на прощание перьями своей шляпки. Роуэн повернулся к своей насторожившейся ученице.

— Перевозбужденная кровь?

Роуэн пожал плечами:

— Я знаю, что такого понятия нет, спасибо, что не испортили момент. Мисс Фезерстоун… я делаю все, что могу, чтобы она была довольна.

— А она вообще больна?

Он покачал головой:

— Я не помню, чтобы она когда-нибудь болела.

— А все эти специальные тонизирующие средства и микстуры? — спросила Гейл.

— Варианты сахарной воды, имбирного сиропа и лимона или же таблетки на основе подслащенного теста при обострении ее симптомов. — Он вернулся к письменному столу, чтобы написать себе записку-напоминание отправить утром мисс Фезерстоун новейшее «средство». — Могу поручить вам составить для нее такую микстуру, чтобы вы попрактиковались.

— А разве она не чувствовала бы себя лучше, если бы знала, что здорова?

— Нет! Я боюсь, что она и вправду потеряла бы здоровье, если бы ходила к другому, менее щепетильному доктору.

Гейл скрестила руки.

— Она платит за ваши услуги?

— До этого пока еще не дошло. Да я и не жду от нее этого. Я сказал ей, что пришлю счет, как только вылечу ее. Едва ли я могу брать деньги с женщины, которую не в силах избавить от страданий. Так что наше соглашение работает безоговорочно. Она появляется каждую среду, чтобы продемонстрировать свои лучшие шляпки, и я делаю все, чтобы она не ходила к знахарям и не принимала опиаты.

— Она сумасшедшая.

— Она одинокая. Где ваше сострадание? — осторожно упрекнул Роуэн, не зная, что и почему вызвало фиалковую хмарь в ее глазах. — Ада — трудный человек, но не более, чем другие.

— Она несколько… излишне фамильярна с вами, доктор Уэст.

Это близкое к ревности заявление разожгло в его груди странный радостный огонь.

«Черт, я не прав, но думаю, что получу удовольствие от ошибочного заключения и этой недовольной гримасы».

— Многие пациенты испытывают чувство собственности и право на время и внимание своего доктора, но не вините в этом бедную Аду.

Стук в дверь оборвал их разговор, вызвав у Роуэна чувство сожаления.

В комнату вошел мужчина средних лет, и небольшое помещение тотчас наполнил запах джина. Сжимая в кулаках шляпу, он пробормотал невнятное приветствие Роуэну, но тут заметил Гейл.

— Я не стану снимать при ней штаны!

Роуэн прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

— Мисс Реншоу, мне, похоже, нужно привезти кое-что от Фицроя. — Он взял со стола короткий список и протянул ей. — Тео вас отвезет.

Сначала ему показалось, что она собирается ему отказать, но тогда пациент громко произнес:

— Мужчина не может выставлять себя напоказ, чтобы глазели всякие там бабы! Мне и без того худо, мои причиндалы покраснели и чешутся. Я ничего ей не покажу!

— Да, доктор Уэст, я немедленно займусь вашим поручением.

Выхватив из рук Роуэна сложенный листок, она быстро удалилась, оставив мужчин наедине.

Роуэн повернулся к своему несчастному пациенту, моля Бога, чтобы Гейл научилась с уважением относиться к мужскому чувству стыда и с благодарностью восприняла, что ее избавили от созерцания причинного места, усеянного сыпью.

Глава 12

Конечно, унизительно, что ее выпроводили вон, но Гейл была не настолько гордой, чтобы не понять щепетильности момента, послужившей причиной ее изгнания из комнаты. При всей упрямой решительности доказать свою состоятельность ей хватило одного взгляда на мужчину, чтобы понять, что отступление порой является лучшим проявлением отваги.

В книгах Роуэна по анатомии она впервые увидела мужское тело как есть. И хотя к рисункам привыкла, реальность лицезрения небритого пьянчуги со спущенными штанами в присутствии Роуэна представлялась немыслимой.

«Вот и вся моя бравада! Вот и все злодейство доктора Уэста!»

Она провела с Роуэном много времени, но сегодняшний день был лучшим из лучших. За вчерашнее фиаско она получила возможность работать с ним бок о бок на приеме десятка пациентов. Сегодня она не могла не видеть, какой он уважительный и вежливый со всеми больными, как бы бедно они ни были одеты и в каком бы состоянии ни находились. Каждому он давал почувствовать их значимость и свою заботу. Не вызывало сомнения, что все обитатели дома с радостью принимали участие в докторском приеме по средам.

Она слушала сердце, вправляла сломанное запястье и даже вскрывала инфицированную пятку.

«Блаженство!»

И везде рядом был Роуэн. Она забыла свой обет, данный после поцелуя: никогда больше не улыбаться учителю и держаться от него на расстоянии.

Было трудно не потеплеть к человеку, который заглянул к тебе под стол и затем позволил провести весь день, исследуя, как оживают все те загадочные латинские фразы, когда перед тобой стоит настоящий пациент.

— Вот мы и приехали, мисс Реншоу!

Тео открыл дверцу и посмотрел на Гейл с некоторым недоумением. Увлекшись мыслями о Роуэне и событиях дня, она не заметила, как доехала до места, и теперь с изумлением осознала, что стоит перед аптекой.

— Ага, вот мы и приехали! — отозвалась она и легко ступила на землю. — Спасибо, Тео. Это не займет много времени.

Тео кивнул:

— Мистер Фицрой гордится, что быстро выполняет заказы, так что на этот счет будьте спокойны! Я подожду вас.

— Вы очень любезны.

Разгладив пальто, она направилась в аптеку. Это было длинное узкое помещение с прилавком вдоль одной стороны, за которым тянулись сотни и сотни небольших деревянных ящиков самых разнообразных размеров и форм.

К ней вышел плотный мужчина в очках.

— Могу вам чем-то помочь, мисс?

— Да, я…

— Мисс Реншоу! — приветствовал ее из дверного проема Питер Джеймс. В руках он держал большую деревянную клеть. — Простите, что перебил вас, но это такой сюрприз — видеть вас здесь!

— Ты знаешь эту леди? — лукаво спросил мужчина постарше.

— Да, мистер Фицрой. Это мисс Гейл Реншоу. Она работает у доктора Уэста.

— Я — его ассистентка, — выпалила Гейл, раздуваемая гордостью. Она уже говорила это Питеру Джеймсу, когда они впервые встретились, и не видела ничего дурного в том, чтобы подчеркнуть свое положение, особенно в присутствии столь строгого человека, как Фицрой. — У меня большой интерес к медицинским наукам.

Мистер Фицрой поправил очки.

— Я подумал, что это чушь, когда мистер Джеймс сказал, что доктору Уэсту в лаборатории помогает женщина. Я слишком долго знаю доктора Уэста, чтобы представить, что он способен на нечто подобное.

С невозмутимым видом, как будто мистер Фицрой ничего не говорил, Гейл протянула ему листок:

— Доктор Уэст просил меня передать вам этот список и привезти все, что в нем перечислено. Если у вас чего-то нет, пожалуйста, сообщите.

Мистер Фицрой взял из ее рук листок с такой осторожностью, как будто приблизился к змее. Посмотрел на список, затем снова на нее.

— Я пришлю заказ ближе к вечеру.

— Я подожду, доктор Фицрой. Доктор Уэст выразил пожелание получить заказ как можно быстрее. Меня ждет карета.

Мистер Джеймс поставил на пол клеть, которую держал.

— Я могу выполнить заказ, мистер Фицрой. Я не…

— Нет! Не будь болваном! — прошипел мистер Фицрой. — Лучше присмотри, чтобы мисс Реншоу, выразившая интерес к медицинским наукам, не совала нос в мои сусеки, пока я буду отсутствовать. Заказ я выполню сам!

С этими словами он взялся смешивать порошки и исчез из виду в дальнем конце аптеки.

Гейл ощутила неловкость за то, что с Питером так грубо разговаривали в ее присутствии. И за то, что с ней обошлись как с малым капризным ребенком, требующим надзора.

— Мистер Фицрой… — понизив голос, наклонился к ней Питер. — Он любит пошуметь. Не переживайте. — Питер подвел ее к витрине с небольшими коричневыми бутылочками, как можно дальше от дверей, за которыми скрылся аптекарь. — Здесь мы можем притвориться, что рассматриваем нюхательные соли и вопреки всему не скучаем в ожидании. Что скажете?

Она кивнула и, взяв одну крошечную баночку с надписью «Лакричный аммоний», покрутила в руках.

— Никогда не подозревала, что их такое множество.

— Столько, сколько дам, практикующих обмороки. Во всяком случае, я люблю так думать.

Гейл рассмеялась.

С Питером было необыкновенно легко.

Она взяла другой флакон.

— Не хочу вмешиваться, но мне кажется, вам с вашим хозяином просто. Я никогда не слышал, чтобы доктор Уэст на кого-нибудь орал. У него очень хорошая репутация, хотя его обслуга не отличается болтливостью. Так что, возможно, на самом деле он еще похуже Фицроя.

Гейл покачала головой:

— Он очень добрый. И его слуги не жалуются, потому что он обращается с ними как с членами семьи.

— А еще он путешественник! Как я завидую людям, которые могут отправиться в путь, чтобы увидеть экзотические чудеса мира! Мой дядя однажды ездил в Шотландию, и мои родные носились с ним, как будто он побывал на другом конце света, представляете? Никто из них ни разу не покидал пределов Лондона. — Он открыл флакончик, как будто хотел понюхать. — Доктор Уэст ездил в Индию, да?

— Да. — Гейл поморщилась, ощутив ударивший в нос острый запах. — Для медицинских изысканий.

— Он вам об этом рассказывал? Об Индии. — Джеймс завинтил крышку на дурно пахнущем флаконе. — Он болел там. Страшно тяжело болел, по словам мистера Фицроя. Доктор Уэст похудел, как скелет, и выглядел очень изнуренным, когда вернулся. Совсем не походил на того, каким уехал из Лондона.

— Болел? Правда?

Питер кивнул.

— Он никогда не говорил, так что все покрыто мраком тайны. Но он уехал здоровый и веселый. Мы слышали, что он навещал друзей в Озерном крае и, возвращаясь из деревни, нашел себе жену. Правда, потерял ее, не успев достигнуть Бомбея. Возможно, в этом виновата тоска. — Питер пожал плечами. — Он отсутствовал почти два года, но вы бы его не узнали.

— Путешествие и приобретенный опыт способны изменить человека. Но вы… вы думаете, что он болел?

— Кто знает? Он изменился не только внешне. У него появились новые друзья, которых до этого никто не знал. Вы видели его друзей?

Что-то внутри ее сжалось, когда показалось, что дружеская беседа нарушила пределы личной жизни Роуэна.

Но Гейл не успела выразить своего опасения, как мистер Джеймс продолжил с жизнерадостностью жаворонка:

— Я видел! Мистер Блэкуэлл — мой любимчик. Недавно женился, к всеобщему удивлению, на какой-то американке. Какая-то актриса с Пиккадилли, услышав новость, пыталась покончить с собой. Говорят, женщины по нему с ума сходили! Если бы мужчина был обречен умереть холостяком…

У Гейл отлегло от сердца.

«Я забыла, как хорошо он знает дом! Естественно, что он должен знать окружение Роуэна лучше меня».

— Его жена американка?

Мистер Джеймс вернул флакон на место, и его лицо приобрело строгое выражение.

— Я вел себя нетактично, да? Но мне с вами так легко, мисс Реншоу, что я болтаю, как старуха. Простите меня, но я намертво привязан к своему рабочему столу, так что круг моего общения ограничен посыльными, мелкими торговцами и слугами. Отсюда все эти восхитительные истории, от которых меня заносит.

— Не нужно извиняться. — Она простила ему нарушение границ дозволенного. — Я поступила точно так же в нашу прошлую встречу, рассказав о себе больше положенного! А с такими потрясающими друзьями доктора Уэста, как «Пресыщенные», кто упрекнет вас в желании поделиться забавной историей?

При упоминании «Пресыщенных» глаза Питера вспыхнули, но прежде, чем он успел раскрыть ей причину этого…

— Мистер Джеймс! — вернул их к реальности резкий окрик мистера Фицроя. — Отнесите этот пакет в карету мисс Реншоу и немедленно возвращайтесь назад, чтобы привести в порядок последние поступления. Вы расходуете мое время и деньги! — Он положил пакет на прилавок. — Пожалуйста, поблагодарите доктора Уэста за заказ, мисс Реншоу, и передайте, что я могу доставлять ему все, в чем нуждается, не тревожа вас.

— Непременно, мистер Фицрой. Для меня это не сложно. Не сложно.

Она вышла, выведенная из себя тоном аптекаря. Питер следовал сзади.

— Он много шумит, — прошептал за спиной Питер и обратился к Тео: — Вот ваша коробка, сэр. Поставить ее внутрь кареты?

— Дайте ее мне.

Тео забрал у него увесистую коробку и аккуратно поставил под одно из сидений.

— Нам пора возвращаться. Благодарю за помощь, мистер Джеймс.

— Всегда пожалуйста! — Прощаясь с Гейл, Питер коснулся полей шляпы. — Было приятно снова вас увидеть, мисс. Очень приятно!

Гейл забралась внутрь, и карета плавно отъехала от обочины, сливаясь с транспортом улицы. Гейл была рада, что выполнила поручение и встретила знакомое лицо.

«Бедный Питер! В другой раз, когда захочу лягнуть Роуэна, нужно будет вспомнить, как мне повезло, что он совсем не такой, как Фицрой».

Взглянув на коробку под сиденьем, она почувствовала, как вновь возникшая мысль лишила ее прежней радости.

«Интересно, а Роуэн тоже считает, что ему повезло с ученицей? С ним я с легкостью забыла, как сюда попала и почему мы не можем стать друзьями. Я чувствую себя змеей, которую он впустил в свой сад. Питер болтал, что Роуэн изменился, а я, как всегда, слушаю и на ус мотаю, извлекая пользу из его секретов. Что он такое говорил о его болезни в Индии? Не потому ли Роуэн заболел, что тосковал по умершей Шарлотте? Он сказал, что пострадал от неудачно выбранного времени и невезения. Он как будто чуть не расстался с жизнью?»

Выпрямившись, Гейл откинулась на мягкую спинку сиденья.

— Нужно спросить его, — произнесла она вслух. — Я сказала ему, что сделаю все, что в моих силах, чтобы прийти к собственному выводу на основе знаний. Хватит домысливать о всяких там тропических лихорадках, нужно спросить самого человека.

«А потом сделаю для мисс Ады Фезерстоун такое тонизирующее средство, что она перестанет на него глазеть».

Когда Гейл вернулась, день уже близился к вечеру. Последний из пациентов, вероятно, был уже осмотрен, поскольку в доме стояла тишина. Картер указал ей на кабинет Роуэна на первом этаже. Толкнув дверь, она обнаружила, что он заснул за рабочим столом, опираясь спиной на деревянную спинку стула. Вытянутые вперед длинные ноги Роуэна бесцеремонно покоились на кожаном докторском саквояже, как на подставке. Голова в неустойчивом равновесии склонилась к одному плечу.

Зрелище заставило Гейл улыбнуться. Ему едва ли было удобно, но он так крепко спал, что она не решилась его тревожить и воспользовалась редкой возможностью разглядеть его как следует, не опасаясь последствий.

По любым меркам он был красивый мужчина, и очаровательным делал его весь облик в целом, а не какие-то черты в отдельности. Присущая его точеным чертам строгость сообщала чистым линиям и классической красоте безошибочно мужской характер, но без суровости. Не по моде гладко выбритый, он нравился Гейл еще больше, потому что выглядел моложе и казался открытее.

Спящий, с кудрями темно-каштановых волос с золотыми всполохами, он походил на мальчика. Его красивые, длинные и густые, как у девушки, ресницы заставили Гейл улыбнуться, напомнив слова матери, которая однажды пожаловалась, что мужчины никогда не думают о красоте ресниц, которыми наградила их природа, но восхищаются тем же у женщин, толкая их на неизведанные муки во имя достижения красоты.

Роуэна ни при каких обстоятельствах нельзя было принять за праздного человека. Широкоплечий и узкобедрый, он обладал мускулистой, атлетической фигурой. Его сложенные руки лежали на плоском животе. Натянувшаяся шерстяная ткань брюк плотно облегала ноги, подчеркивая их форму.

Гейл достаточно хорошо изучила мужское тело, и в голове ее звучал нестройный хор сотни медицинских терминов. Все же мужская красота и сила Роуэна не укладывались в рамки сухожилий, мышц или костей.

Возможность любоваться им беспрепятственно кружила голову. Чем дольше Гейл играла роль созерцателя, тем сильнее разгорался в ее крови непонятный пожар. Гейл приблизилась к нему на два шага и наклонилась, чтобы запечатлеть в памяти каждую деталь его красивых кистей и запястий, бьющийся на шее пульс и едва уловимый запах кедра и пряностей, входящих в мыло, которым он пользовался.

«Вот это мужчина».

Она попыталась представить Роуэна без респектабельного покрова одежды, и от этого умственного упражнения у нее перехватило дыхание. Из рубашки с расстегнутой верхней пуговкой на груди выглядывала слабая тень волосистой поросли.

«Интересно, он весь покрыт волосами? И какие они у него: мягкие или жесткие? И как это — ощутить рядом с собой мужское тело, такое незнакомое и в то же время похожее?»

— Простите меня, мисс Реншоу. — К ней сзади подошел Картер, и Гейл чуть не выпрыгнула из собственной кожи. — Прошу прощения, что потревожил, доктор.

Гейл вскинула руку ко рту, чтобы не вскрикнуть от неожиданности, когда незамедлительно услышала ровный ответ Роуэна. Черные ресницы, которыми так восхищалась, чуть вздрогнули, выдавая, что он не спит. Оставаясь в неподвижности, Роуэн лишь улыбнулся:

— Вовсе нет, я лишь дал отдых глазам.

В приступе паники Гейл отчаянно хотела, чтобы пол под ней разверзся, и она провалилась.

«Неужели все это время он не спал, а притворялся, что спит, пока я стояла здесь и, вздыхая, таращилась на него, раскладывая по косточкам?»

— Я… я только… Вот заказ от Фицроя. — Она попятилась, едва не споткнувшись о Картера, и поставила коробку на стол возле двери. Ее руки неудержимо дрожали. — Я буду наверху, если…

Но на большее ее не хватило. Повернувшись, Гейл бросилась бежать, думая, что стук ее каблуков, гремя барабанной дробью отступления, разносит по всему дому эхо унижения.

Глава 13

Уборка лаборатории была простым заданием и занимала только руки, оставляя, к сожалению, силы на раздумья. От ужина Гейл отказалась, решив работать до глубокой ночи, пока не изнурит себя и не восстановит самообладание, которым так гордилась. Она подмела полы, протерла окна и кованое кружево решетки, после чего приступила к мытью пустых стеклянных флаконов и мензурок.

Лишь бы не сидеть без дела.

«Если сосредоточу мысли на проделанной за день работе в медицинском кабинете, на пациентах, которых осмотрела, даже на встрече с мистером Фицроем, то, возможно, переживу стыд и забуду худшее. Если уж на то пошло, то ни Картер, ни Роуэн не могли знать, о чем я думала, когда… стояла там. И смотрела на него. Вытаращив глаза. Доктор Уэст, в конце концов, даже пошутил однажды на эту тему, сказав, что я могу перерезать ему спящему горло. Может, он решил, что я замышляла убийство. А не представляла его голым».

Гейл прикусила губу и, вынув из раковины последнюю помытую мензурку, поставила ее на деревянный поднос, который собиралась перенести на стол к окну, чтобы свет и воздух завершили работу по сушке.

Ухватившись за ручки, она приподняла поднос и от его тяжести ахнула. Человек менее упрямый освободил бы его от части ноши, чтобы сделать легче, но, поглощенная своими беспорядочными мыслями, она об этом даже не подумала.

«Если бы только влечение, которое я к нему испытываю, носило физический характер. Но чем лучше я его узнаю, тем сильнее хочется находиться рядом. С каким уважением он относится к своим слугам, как разговаривал сегодня с пациентами, — мой отец всегда говорил, что истинную природу характера джентльмена выдаст его обращение с простым человеком. Но почему меня так волнует характер Роуэна? Почему так важно, что он думает обо мне и о разных вещах?

Это важно, потому что я в него влюбилась».

От сделанного открытия у нее онемели пальцы, и оборвалось дыхание. Тяжелый поднос с пузырьками и другой лабораторной посудой из тонкого стекла выскользнул из рук и с разрывающим душу дребезгом ударился о твердь пола. Дорогое стекло со звоном разлетелось на мелкие осколки, Гейл от своей неуклюжести в ужасе вскрикнула и, борясь с бесполезными слезами, бросилась на колени в попытке спасти хоть что-то из осколков.

«Он придет в ярость, когда увидит… что я наделала. Веду себя как дурочка, потому что отдала сердце человеку, который с трудом меня переносит».

— Не двигайтесь, — мягко, но повелительно прозвучал его голос из дверного проема.

— Прошу прощения за этот беспорядок. Я могу все убрать…

— Нет! Не двигайтесь!

На этот раз команда прозвучала тверже и с неожиданной настойчивостью, заставившей ее замереть на месте. Гейл в растерянности выпрямилась. От стыда ее щеки пылали. Что теперь? Набросится ли он на нее с упреками прямо здесь, на месте, или нанесенный ущерб гораздо больше, чем она думает?

Роуэн зажег несколько ламп, чтобы хорошо осветить место происшествия, и подошел к ней.

Не успела Гейл спросить о его намерениях, как он наклонился и с помощью носового платка расчистил перед ней участок от наиболее крупных и острых осколков. Затем опустился на одно колено и начал осторожно собирать стеклянные осколки с подола ее юбки. Только теперь в сиянии света она увидела, что низ юбки превратился в сверкающую кайму едва различимого стеклянного крошева.

— Я могла бы все стряхнуть, доктор Уэст.

Во рту у Гейл пересохло, и она с трудом проглотила комок, вставший в горле при виде Роуэна у своих ног — в такой близости и заботливой сосредоточенности.

— Стойте спокойно, Гейл.

И она застыла, плененная невероятной галантностью.

Он работал быстро и без спешки. Очистив небольшой отрезок подола ее юбок, он отряхнул подол обернутыми носовым платком пальцами, после чего расчистил себе на полу еще несколько дюймов и повторил весь процесс заново.

Она едва дышала, чувствуя, как работают с ее юбками его руки, не касаясь лодыжек или туфель, хотя действовали совсем близко. Его склоненная голова маячила на уровне ее бедер, а лоб — в каком-нибудь дюйме от складок платья. От искушения протянуть руку и дотронуться до его волос она испытывала головокружение.

— Предпочитаю сделать это, чем тащить сюда инструменты и учить вас вытаскивать стеклянные осколки из ваших лодыжек. Думаю, они слишком красивы, чтобы царапать их без нужды, мисс Реншоу.

— А я думаю, что вам не положено думать, как выглядят лодыжки вашей ученицы, доктор Уэст.

Он рассмеялся, но своих усилий не бросил.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы воздержаться от этого, мисс Реншоу.

— Я… Мне неудобно, доктор Уэст. Вы бы не стали этого делать, если бы я была мужчиной.

— Вы абсолютно правы. Я бы взял ножницы и предложил бы вам обрезать штанины, так что о своих чулках вам придется позаботиться самой.

— О, понимаю.

Она постаралась прогнать из головы скандальную картину, как Роуэн обрезает на ней одежду.

Он милосердно сменил тему:

— Сегодня был длинный день.

Она покачала головой:

— Сегодня был замечательный день.

Он улыбнулся:

— Среды в этом доме не у всех совпадают с понятием «замечательного», но я рад, что вы так думаете. В эти дни время для меня пролетает незаметно, и я получаю эгоистичное удовольствие от того, что все здесь мне помогают. Даже миссис Эванс потом суетится по поводу состояния ее полов.

— Так много разных пациентов в один день. Я в восторге!

Он снова переместился и теперь находился за ее спиной.

— Хорошо. А то я испугался, что довел вас до изнеможения и спровоцировал этот…

— Со мной обычно такого не случается.

— Конечно, не случается.

— Пожалуйста, не смейтесь надо мной. Почему каждый раз, когда я хочу доказать, какая я надежная, что-то происходит и один из нас ползает по полу, чтобы ликвидировать следы произведенного мной несчастья?

— Судьба, — мягко ответил он.

«Почему он не кричит? На полу лежит в осколках месячное жалованье любого врача, а он говорит со мной спокойно, как будто мы обсуждаем погоду».

— Почему вы так… добры ко мне? В этом нет необходимости. То есть я не жду от вас доброты, доктор Уэст.

— Вероятно, поэтому.

Она закрыла глаза, сожалея, что не знает, как сдержать сентиментальные слезы, грозившие хлынуть из глаз, и отвратить эмоциональную бурю в ее душе.

«Даже не подумаю в него влюбиться! Слишком большой путь я прошла, чтобы отказаться от своей мечты и сделать из себя посмешище».

— Я заплачу за стекло. И все возмещу, доктор Уэст.

Он покачал головой:

— В этом нет необходимости. Мне нужен был предлог, чтобы посетить магазин стекла и…

— Я не Ада Фезерстоун! И не какая-нибудь взбалмошная дамочка, с которой нужно носиться! У вас есть полное право злиться, доктор Уэст, и я настаиваю на возмещении нанесенного ущерба.

— Гейл, — мягко заговорил он, обратившись к ней по имени, что тотчас привлекло ее внимание. — Поверьте моим словам. У меня есть длинный список того, что меня злит и раздражает. Видит Бог, я не всегда умею держать себя в руках, но разбитое стекло давным-давно не входит в список.

Роуэн снова переместился, оказавшись на этот раз в первоначальном положении — прямо перед ней. Он осмотрел результаты своего труда.

— Я почти закончил, Гейл. Постойте спокойно еще несколько секунд и позвольте небольшую вольность.

— Н-небольшую вольность? — переспросила она, но ответ был молниеносным и оставил ее без слов, когда ладони Роуэна легко пробежали вокруг ее лодыжек и икр, поднявшись до коленей.

— Еще одна проверка: не попали ли стеклянные осколки вам на чулки.

— О!

Его прикосновения были действенными и легкими, как перо, но опасный сплав огня и восторга, распространившийся вверх по ногам, разлился внизу живота пьянящей магмой. Ее колени вдруг стали резиновыми, и, прикусив губы, она уставилась в потолок, гоня прочь тысячу одолевших ее порочных мыслей. Игра его теплых пальцев посылала по всему ее телу электрические разряды, и она сомневалась, что переживет еще один пасс его рук, не выдав себя стоном или вздохом.

— Ага, вот еще один. — Роуэн вынул из указательного пальца небольшой осколок стекла и бросил его к остальным. — Угрозы для жизни нет, мисс Реншоу, но вы не заслуживаете, чтобы столь замечательный день закончился плачевно.

Она кивнула в оглушительной тишине, держась одной рукой за крышку стола, чтобы не упасть, и прижав вторую в груди, чтобы утихомирить сердце.

— Ладно, пока я все сгреб под стол. Утром Флоренс принесет совок и все уберет. Что касается этого, я выброшу свой носовой платок в корзину для мусора. — Он поднялся с пола, как грациозная пантера. — Вам нужно немного отдохнуть, мисс Реншоу.

Она могла лишь кивнуть в ответ, как немой ребенок, отчаянно краснея под его гипнотизирующим взглядом.

— Тогда спокойной ночи.

Когда Роуэн оставил ее, спустившись на второй этаж, Гейл разрыдалась.

«Некоторые вещи являются простой истиной. Даже если ты их не понимаешь».

Глава 14

Закончив раскладывать по тарелкам баранье рагу, миссис Эванс добавила Роуэну еще одну большую ложку мяса.

— У вас осунулось лицо, доктор.

— Ничего подобного, но вкусный плотный обед съем с удовольствием, и, пожалуйста, передайте мою благодарность кухарке. Приготовленная ею стряпня полностью меня восстановила и привела в хорошее настроение. — Он съел еще несколько ложек, прежде чем миссис Эванс, наконец, удалилась в состоянии полной удовлетворенности. — Она суетливая, но у нее доброе сердце, и я знаю, что внизу она ваша ярая защитница.

— Правда? А мне кажется, она все еще думает, что я могу спалить дом.

Роуэн рассмеялся:

— Очень может быть.

— А от кого она меня защищает? — Гейл попробовала рагу и насладилась его вкусом. Кулинарное мастерство миссис Уилсон было выше всяких похвал. — Разве у меня есть в этом доме враги?

— Зловредные врачи, которые забывают проследить, чтобы после обеда вы выпили чаю во время изнурительной зубрежки.

— Я не люблю чай.

— Как это странно и не по-женски! — пошутил он. — В таком случае это оправдывает повторение пройденного. Почему бы нам не обсудить симптомы и признаки холеры?

— Я бы предпочла поговорить о лечении. — Она отодвинула свою тарелку в сторону. — От нее нет лекарства?

— Все известные мне врачи утверждают, что имеют ответ на этот вопрос, но подтверждений тому я не слышал. Сноу рекомендует внутривенные вливания физиологического раствора, но достоверных сведений на этот счет нет. Результаты противоречивые. Лучшее лекарство — предотвратить ее распространение.

— От зараженной воды.

— Вы очень хорошая ученица, мисс Реншоу. Можете назвать…

Появившийся в дверях Картер в свойственной ему манере кашлянул, перебивая урок.

— Только что доставили записку, доктор.

— Тогда давайте ее сюда.

Роуэн протянул руку.

— Это для мисс Реншоу, доктор.

Картер вошел с маленьким серебряным подносом.

— Для меня?

Эта мысль встревожила ее не на шутку, поскольку никто из знакомых не знал о ее местонахождении, и Гейл взяла сложенный листок дрожащей рукой.

— Благодарю, Картер. — Картер отступил, и загадка в тот же миг разрешилась. — Это от… мистера Джеймса.

— От Питера Джеймса? — не скрывая недовольства, спросил Роуэн. — Питер Джеймс пишет вам записки?

Вникая в подтекст его слов, Гейл посмотрела на подпись.

— Уверена, это… — Она взглянула на Роуэна, и ее лицо запылало от прилива смущения. — Ничего особенного.

Она затолкала записку в карман юбки, намеренная отправить Питеру краткую просьбу, чтобы он больше не присылал ей приглашения с предложениями прогуляться.

— Фицрой сказал мне, что мистер Джеймс почти закончил обучение и вскоре будет искать возможность открыть собственное предприятие.

— В самом деле?

— Хорошему аптекарю и хирургу приличный заработок всегда обеспечен, хотя, вероятно, трудно найти средства, чтобы начать дело. Но мистер Питер Джеймс производит впечатление тщеславного молодого человека. Фицрой говорит, что он чрезвычайно оптимистично настроен и даже собирается жениться.

— Правда?

Гейл убрала руки на колени, чтобы он не видел, как сжала от досады кулаки. Питер Джеймс интересовал ее не больше, чем камни, но открыто спорить на эту тему она не сочла разумным.

— Я случайно подслушал, как Флоренс назвала его лакомым кусочком.

«Но, увы, мудрость зачастую подводит меня, я теряю самообладание».

— Вы ревнуете, доктор Уэст?

— У меня нет на это права, мисс Реншоу. Вы не моя собственность, и если хотите прогуляться с мальчишкой аптекаря, кто я такой, чтобы возражать?

Гейл вдруг обнаружила, что улыбается. Не улыбается, а просто сияет от счастья. А выражение нескрываемой потерянности на его лице лишь усилило странную радость, которую она испытывала.

«Он назвал его мальчишкой. Он чуть ли не шипит от ревности. Разве это не замечательно?»

— Вы абсолютно правы, доктор Уэст. — Гейл отловила кусочек хлеба, чтобы макнуть в рагу — Нельзя ли нам поговорить о чем-то другом?

— С удовольствием, — побурчал он и наполнил стакан коричной водой.

— Вы в Индии болели?

— Что? Почему вы спрашиваете? Кто сказал, что я… болел?

— Я просто спросила, чтобы переключиться на другую тему, — ответила Гейл. — Вы сами сказали, что вам не повезло и время оказалось неудачным. Мне стало интересно. Вы говорили, чтобы я не слушала сплетни, вот я и решила спросить.

— Спросите что-нибудь другое.

Его нежелание касаться предмета еще больше распалило ее любопытство.

— Вы когда-нибудь ломали кости?

Он покачал головой:

— Нет, к большому удивлению своих родителей. Поскольку любил кататься на перилах и лазать по деревьям.

—А какими-нибудь инфекционными болезнями страдали?

— В детстве перенес скарлатину, и должен признаться, мисс Реншоу, что теперь вы пытаетесь обойти меня с другой стороны.

Пропустив мимо ушей его замечание, она продолжила:

— А когда вы потеряли родителей?

— Моя мать умерла, когда мне было четырнадцать лет, от рака желудка, а отец — от сердечного приступа, когда мне было двадцать три. Вы понимаете, что ваши вопросы могут вызвать с моей стороны аналогичные?

И снова она проигнорировала сказанное.

— Вы были единственным ребенком у своих родителей?

— Да.

— Вы находились в Индии во время мятежа?

Он поморщился, и она услышала, как зашипел втянутый им сквозь зубы воздух.

— Это не слишком хорошая история, мисс Реншоу, иначе я рассказал бы.

— Тогда расскажите что-нибудь другое. Если я пообещаю больше не спрашивать об Индии и о том, что случилось там, что изменило вас столь резко, вы пообещаете рассказать мне правду о чем-нибудь другом?

— Возможно.

— Пожалуйста, расскажите мне правду о Шарлотте.

— Veritas vos liberabit? — Оттолкнув стул от стола, он встал. — Мне больше не нужна моя свобода, мисс Реншоу. И цена, которую вы хотите заставить меня заплатить, слишком высока.

— Доктор Уэст, пожалуйста!

— Нет, нет и нет, мисс Реншоу. Правда в данном случае никого не сделает свободным. Не залечит раны прошлого, не облегчит ваши решения. Если я лжец, тогда не все ли равно, что я скажу?

— Вы не лжец, мне не следовало это говорить.

— Вы решили ничего не рассказывать о себе и заметили, что мы не друзья. Так что, полагаю, я пользуюсь аналогичным правом, мисс Реншоу. И вы не смеете совать нос в дела, которые вас не касаются. А я волен держать призраки прошлого под замком.

И снова их перебил появившийся в дверях Картер.

— Еще одна записка, доктор.

— Бога ради! — Роуэн нетерпеливо пересек комнату. — Если в переписке с вами состоит мясник, мисс Рейшоу, нам, вероятно, придется пересмотреть правила этого дома!

— Она адресована вам, доктор Уэст.

Роуэн распечатал конверт и тотчас прочитал письмо.

Чтобы не съязвить, Гейл прикусила язык.

— Картер, передайте Тео, что мне нужна карета.

Он взглянул на нее. Буря в его глазах еще не улеглась.

— Когда вернусь, мы подробно обсудим «Пути распространения холеры» Сноу.

С этими словами он вышел.

— Все еще ненавидишь ее?

— Заткнись, Эш. — Роуэн е возрастающим подозрением разглядывал здорового на вид Эша. — Она моя ученица и находится у меня на службе. Скажи только, что тебе было нужно? Мне трудно поверить, что ты не приехал бы ко мне, если бы нуждался в порошке от головной боли.

— Это я виноват.

Сзади бесшумно появился Майкл, чему Роуэн не уставал изумляться. Майкл Радерфорд был настоящий исполин, и его талант материализоваться из пустоты не мог не пугать.

— Я рад, что ты приехал. Нам нужно было срочно собраться, и я знал, что только медицинский предлог окажется достаточно весомым, чтобы заставить тебя приехать без промедления.

— Грязный трюк. — Роуэн с чувством облегчения уронил на пол свой медицинский саквояж. — Но он сработал. Остальные тоже прибудут?

Майкл прошел к камину, чтобы согреть руки.

— Во всяком случае, Джозайя, но будем надеяться. Гейлен повез жену на праздники к родным, после чего он отправится на Рождество к графу Стэмфорду.

Эш встал из-за письменного стола.

— Вам налить что-нибудь выпить? — Не дождавшись ответа, он начал наполнять три бокала бренди. — Я не говорил тебе, что Кэролайн получила письмо от тетки, в котором та пишет, что в Штатах идут разговоры о гражданской войне?

— Война неизбежна, если они не изменят курс, — мрачно произнес Майкл.

Эш покачал головой:

— До войны дело не дойдет. Насколько я могу судить, американцев хлебом не корми — дай повздорить. Они будут ругаться с пеной у рта и подталкивать друг друга к краю пропасти, пока кто-нибудь не предложит компромисс.

— Речь идет о рабстве, Эш. Какой здесь может быть компромисс? — справился Роуэн.

— Мы отказались от него, не изменив своему привычному образу жизни. Американцы на Юге поймут моральную сторону вопроса и смирятся, вот увидите.

Эш раздал друзьям бокалы.

— В этом и состояла причина созыва? Не могу сказать, что не люблю политические дебаты… — Вынув руки из карманов, Роуэн взял бокал. — Но мне нужно возвращаться в лабораторию.

— Какая преданность науке! — усмехнулся Эш. — И божественная ученица, ожидающая твоего опытного наставничества, конечно, здесь ни при чем. Я сражен.

— Вот и я! — В дверь вошел Джозайя Гастингс. — Судя по тому, что написал Майкл, я думал, что у тебя, Эш, пожар. И уезжал в такой спешке, что не помню, закрыл ли парадную дверь!

Джозайя почти упал на длинную кушетку у стены, вытянул ноги и упер руки в бока. С небритым лицом и небрежно застегнутыми пуговицами рубашки он выглядел усталым и рассеянным.

— Почему мы не в особняке Уэста?

— Мы не можем всегда встречаться в библиотеке Роуэна, — вздохнул Майкл. — Я подумал, что будет разумнее на какое-то время сменить наше место встреч.

Едва Роуэн собрался осведомиться у Джозайи о его самочувствии, как Радерфорд поднял руку, словно призывал их импровизированное собрание к порядку.

— Джентльмены, произошло одно интересное событие, касающееся нас всех. — Майкл сделал жест в сторону Блэкуэлла, приглашая выступить вперед. — Покажи им, Эш.

— Сегодня пополудни я получил анонимное письмо. Его подсунули мне под дверь. Годвин положил его к обычной почте и подал вместе с другими карточками и письмами. Но оно тотчас привлекло мое внимание и… словом…

— Оно адресовано «Пресыщенным».

— Полагаю, это не любезное приглашение принять участие в рождественском собрании?

Эш твердо покачал головой:

— Категорически нет. Я послал за Майклом, подумав, что ему будет интересно на него взглянуть, и тогда Радерфорд немедленно созвал вас всех. Вот мы и собрались. Это определенно угроза.

— Тогда давайте послушаем, что там написано.

Джозайя тотчас выпрямился, прогнав безразличие, которое сменила тревога за друзей. С момента их побега из заточения в Индии они сознавали, что их жизни в опасности. Начиная с прямого нападения на Гейлена кто-то вел упорную охоту на «Пресыщенных» и старался причинить им зло.

Эш зачитал письмо вслух четким, ровным голосом:

— «Наше терпение на исходе. Совершенно очевидно, что она у вас, и хотя пока мы не знаем, у кого именно, выяснить это — вопрос времени. Отдайте священное сокровище, а все остальные украденные ценности можете оставить себе. Если до полнолуния не вернете ее, ваши ряды уменьшатся. Ждите знак и будьте готовы».

— Клянусь, первым моим желанием было выкинуть все на улицу, и пусть у другого болит голова на эту тему. — Роуэн выпил бренди одним залпом, словно хотел подчеркнуть свою искренность. — К черту украденные сокровища!

— Говори за себя! — быстро возразил Эш. — Тебе не нужно оказывать финансовую поддержку женскому колледжу!

Роуэн улыбнулся.

— Ага, как мог я забыть? — Но его лицо тут же приняло серьезное выражение, и он посмотрел на Майкла. — За последний год мой дом уже дважды обыскивала полиция. Несомненно, по милости этого анонима. Вероятно, мой особняк они вычеркнули из списка мест вероятного хранения священного сокровища, что бы это ни было.

— Ничьи больше дома не подвергались ни преступному взлому, ни полицейскому обыску. Интересно почему? — поинтересовался вслух Джозайя.

— Взлому, о котором нам известно, — поправил его Эш. — Я видел твою художественную мастерскую и думаю, что целый батальон воров мог бы побывать там, а ты бы этого и не заметил.

— Очень смешно. — Джозайя, словно в знак защиты, скрестил руки. — Ладно. Они утверждают, что знают, кто мы такие, и только хотят вернуть свою святыню. Что дальше?

— Что это, как ты думаешь? Или кто? Они вроде сказали «ее»? — справился Роуэн.

— У нас в карманах не было статуэток или фигурок, если только кто-то забыл выложить ее на одеяло, когда мы делили сокровище на борту корабля. Но я не верю, что такое возможно, — мрачно сказал Майкл. — И мы, в чем нет никаких сомнений, не вывезли с собой женщину… следовательно, это, наверное, какая-то ошибка. Честно говоря, я думаю, что они ошиблись, и у нас просто нет того, что они ищут. Но как довести это до их сведения, не подвергая риску наши жизни?

— Я напишу Дариусу. Нужно убедиться, что он знает о письме, и принял дополнительные меры предосторожности, — заметил Эш.

Во время заточения Дариус Торн сидел с ним в одной камере, и они стали близки как братья, несмотря на различия в темпераменте.

— Он все еще в Эдинбурге?

Эш кивнул.

— Когда общался с ним в последний раз, он был счастлив, что может с головой зарыться в свои средневековые свитки.

— А что Гейлен? — осведомился Джозайя, делая глоток бренди. — Можешь передать ему весточку, находясь у Морленда?

Майкл кивнул:

— Я напишу ему и позабочусь, чтобы ничего не упустить из виду. Возможно, у Хоука есть собственные соображения по поводу того, что все это значит.

Несколько минут царила тишина, пока каждый из них обдумывал значение новой угрозы и те изменения, которые она могла за собой повлечь. Эш одним глотком опустошил стакан и поставил его на край стола.

— Так что нельзя терять бдительности.

— О каком знаке шла речь? Ждать ли нам новой записки с инструкцией, где и когда мы должны передать священное сокровище? — Роуэн в досаде всплеснул руками. — Что, если мы уже его пропустили?

— Следующее полнолуние наступит через две недели, джентльмены, — заявил Майкл. — Так или иначе, с сокровищем или без, мы скоро узнаем о намерениях автора этого письма.

Глава 15

На другой день, в пятницу, пока Роуэн находился на вызове у викария, Гейл изо всех сил старалась не киснуть. После невероятного успеха в среду она не могла поверить, что остановилась в своем развитии. Но он безмолвно отказывался брать ее на вызовы и не объяснял причины этого.

Она лишь догадывалась, что это имело какое-то отношение к той неуклюжей записке от Питера Джеймса и последовавшей за ней глупой перепалке.

«Если бы мы только могли найти какую-то промежуточную точку, он и я».

Она вновь вернулась к своему письму тете Джейн, основу которого составляла искусная вязь откровенной лжи о путешествиях. Перечитывая описание вымышленной итальянской площади, Гейл ненавидела в нем каждое тусклое слово. Она никогда не умела красиво лгать и была уверена, что желание иметь подобный талант повлечет за собой мириады божественных наказаний. Но письма были неизбежным злом, говорила она себе, прикладывая перо к бумаге. Лучше уж кормить тетю Джейн этими еженедельными отчетами о путешествии, пока не придумает другой план, как сохранить мир со своей единственной здравствующей родственницей. «Мне нравится архитектура местных соборов и чудесные картины».

Запнувшись, она нахмурилась и взяла в рот кончик ручки.

«Наверно, стоит признать, что я ужасный человек, и найти книгу по итальянской живописи или поставить крест на этой чепухе и просто…»

— Мисс Реншоу! Мисс Реншоу! — раздался панический крик миссис Эванс, поднявшейся наверх.

Гейл тотчас вскочила из-за стола и выбежала в коридор, чтобы встретить ее на лестнице.

— Что такое?

— Пожалуйста, доктора Уэста нет, но… — Миссис Эванс в тревоге приложила руку к горлу. — Флоренс ужасно порезалась на кухне и…

— Иду!

С легкостью опереди в миссис Эванс, Гейл помчалась по ступенькам вниз, на первый этаж, где находилась кухня. От бега и страха за бедную милую девушку, которая столько сделала, чтобы она чувствовала себя в доме уютнее, у Гейл гулко колотилось сердце. Достигнув двери кухни, она остановилась, чтобы перевести дух и успокоиться.

«Врач не влетает в комнату, как дикое животное. Роуэн излучает спокойствие и берет все под контроль».

Она толкнула дверь и оглядела сцену. Флоренс сидела на полу в луже крови с прижатой к коленям рукой, обмотанной окровавленным полотенцем. Ее лицо было белее фартука. Миссис Уилсон стояла на коленях рядом с ней и, не стесняясь, рыдала.

— Тебе нужно поднять ее над головой! Подними ее над головой! — со слезами уговаривала кухарка, но Флоренс, очевидно, ее не слушала.

Гейл тотчас опустилась на колени по другую сторону от нее, чтобы оценить тяжесть травмы.

— Мы резали лук, и она нам помогала, милая девочка! Мы болтали, и тут… я не знаю! Кровь была повсюду, и я подумала о руке и что нужно ее поднять. Но кровь была повсюду, много крови!

Миссис Уилсон была вне себя от расстройства.

— Поднять руку вверх — правильный шаг, миссис Уилсон. Успокойтесь, давайте найдем чистые салфетки и освободим большой деревянный стол, чтобы поднять Флоренс с пола, ладно?

В этот момент в дверь влетели миссис Эванс и Картер, но Флоренс едва на них взглянула.

— Мистер Картер, не поможете мне поднять ее? Мне нужно поместить ее на этот стол, чтобы я могла осмотреть рану.

— Да, мисс!

Картер тотчас пришел в движение, даже миссис Эванс бросилась помогать кухарке освобождать на столе место, чтобы Флоренс было удобно.

— Мне нужен лед, если он у вас есть, и как можно холоднее вода. — Гейл взяла руку Флоренс и набралась мужества, чтобы осмотреть рану. — Миссис Эванс, можете принести еще салфетки? Если здесь нет ничего подходящего, то не поищете ли в кабинете доктора Уэста на первом этаже? И его хирургический набор, который находится под смотровым столом, если вам не трудно.

— Да, мисс! Я немедленно все сделаю!

Миссис Эванс исчезла быстрее, чем кролик, юркнувший в норку.

Порез оказался глубоким и страшным. Повредив мягкие ткани трех пальцев, он обнажил кость. Получив лед, Гейл промыла рану водой, чтобы очистить и рассмотреть получше. Флоренс застонала, и Гейл, безжалостно зажав рану свежей салфеткой, подняла ее руку и попыталась сосредоточиться.

«Кровь — это, конечно, ужасно, но Роуэн говорил, что в первую очередь нужно собраться с мыслями. Холод замедлит кровотечение, и, если поднять руку над головой, это тоже поможет».

Флоренс снова застонала.

— Спокойно, дорогая. Ты до смерти перепугала бедную миссис Уилсон и миссис Эванс. Все будет хорошо. Я здесь. Сейчас займусь твоей ручкой, и ты будешь в порядке.

Гейл говорила со всей уверенностью, на какую была способна, встревоженная тем, что Флоренс балансирует на грани сознания и беспамятства.

Не выпуская раненую ладонь, Гейл повернулась к миссис Уилсон:

— Когда это произошло? Как давно?

— Минут десять тому назад, может, больше.

«Десять минут. Вряд ли она могла за это время истечь кровью. Но при том, что она постоянно отключается, могу представить, что они себе вообразили».

— Тогда все в порядке. Я знаю, что все выглядит ужасно. Столько крови. Но не нужно беспокоиться. — Она взяла у мистера Картера еще одну свежую сухую салфетку и быстрым движением сменила промокшую, сжав рану на руке Флоренс, словно клещами. — Кровотечение уже уменьшилось, видите?

Миссис Эванс вернулась, запыхавшаяся, с корзинкой, полной чистых белых квадратиков, и деревянной коробкой с хирургическими принадлежностями из кабинета Роуэна.

— Он пользуется этим!

— Благодарю, миссис Эванс. Оставьте бинты здесь, чтобы были под рукой, когда нужно будет менять промокшие. — Гейл обвела взглядом лица, смотревшие на нее в ожидании инструкций. Флоренс лежала неподвижно. — Наш главный враг — инфекция. Миссис Эванс, у вас есть на кухне уксус или алкоголь? Это больно, поэтому я хочу провести обеззараживание, пока Флоренс не будет особенно возражать.

— У меня есть немного яблочного уксуса.

— Очень хорошо.

Картер принес еще льда, и Гейл щедро обложила им руку, чтобы остановить кровотечение. Тем временем, готовясь к следующим шагам, она привела в порядок свои мысли. Под пристальным наблюдением присутствующих она полила рану уксусом и аккуратно, но быстро зашила распоротую ладонь и пальцы. Она была почти твердо уверена, что травмированы лишь мягкие ткани пальцев, а по поводу ладони оставалось только уповать, что сухожилия целы и рука бедняжки Флоренс не пострадает.

Логика подсказывала Гейл, что чем меньше швов она наложит, тем меньше проколов придется делать. Гейл надеялась, что инстинкт ее не подведет и что невидимые способности организма к восстановлению только возрастут, если ее вмешательство будет минимальным.

Закончив наложение шва, она обрезала нитку и снова щедро полила рану уксусом, затем положила на рану лед. В этот момент Флоренс очнулась.

— Что я… Почему я на кухонном столе?

Все вокруг с облегчением заулыбались.

— Из-за твоей неловкости сегодня в супе не будет лука! — с нежностью упрекнула ее миссис Уилсон и тепло сжала плечо Флоренс.

Гейл аккуратно промокнула раненую руку салфеткой и начала ее бинтовать.

— Ну вот, сейчас закончу, и мистер Картер поможет тебе спуститься, как только будешь готова.

Миссис Эванс свернула свою шаль и подложила ее под голову Флоренс.

— Нет никакой спешки! Полежи, отдохни немного. Потом Барнаби отнесет тебя в комнату. Пусть она сегодня отдыхает, да, мисс Реншоу? Так будет лучше, правда?

Гейл кивнула, лишившись дара речи из-за того, что грозная домоправительница обратилась к ней за советом. Но теперь все они смотрели на нее с новым уважением, и Гейл не знала, что сказать.

— Конечно.

— Куда все подевались? Что-то случилось? — донесся из дверей голос Роуэна.

В комнате поднялся веселый гвалт, когда все наперебой, кроме Гейл, начали рассказывать ему, что пережили, и восхвалять чудесное вмешательство его ученицы, спасшей жизнь несчастной Флоренс. Даже Флоренс попыталась внести свою лепту, показав ему свою забинтованную руку и жалобно признавшись, что большую часть пропустила.

Роуэн кивнул, спокойно выслушав их хвалебные речи, и окинул комнату внимательным взглядом. Кровь на полу и столе. Пропитанные кровью бинты и его хирургический набор на буфете. Бутылочка с уксусом и тающий лед в керамической миске рядом. Красивая повязка на руке Флоренс.

И Гейл.

Спокойная и неподвижная.

Безупречная.

— Я рад, что мисс Реншоу оказалась на месте. Флоренс, отдыхай, я пока оставляю тебя на попечение миссис Эванс и миссис Уилсон. Картер, после пережитого потрясения сегодня мы устроим всем выходной. Я сам обо всем позабочусь. Мисс Реншоу, разрешите проводить вас наверх?

Он протянул ей руку и удивился, с каким смирением она позволила ему проводить себя. Сквозь ткань сюртука он чувствовал тепло и дрожь ее пальцев. Поднявшись на лестничную площадку второго этажа, он помедлил, не в состоянии удержаться от будоражившего его вопроса:

— Вы никогда не бываете такой спокойной, мисс Реншоу. С вами все в порядке?

Она подняла голову. Черный шелк ее кудрей скользнул по щеке, обрамив ее фиалковые глаза, в которых сверкали непролитые слезы.

— Это было…

— Страшно? — осторожно подсказал он.

— Потрясающе.

«Потрясающая. Пьянящая. Необъяснимая».

Эти слова прозвучали в его мозгу в унисон с ее признанием.

— Да, — прошептал он, и его пальцы побежали вверх по ее лицу, чтобы приблизить к себе для поцелуя. — Какое же ты чудо…

— Поцелуй меня, Роуэн.

Он не нуждался в командах, но приглашение открыло шлюзы его желания к этому деятельному созданию, такому трепетному и восхитительному. Недели тревоги и муки — и она растаяла, в его руках, согрелась и размягчилась. Откинула назад голову и с готовностью раскрыла свои алые губы. Роуэн был уверен, что ни один мужчина на свете не устоял бы перед таким искушением.

Он целовал ее так, как будто она и вправду принадлежала ему, как будто ничто в мире не могло помешать ему прикасаться к ней так, как ему хотелось, зная в то же время, что в любой момент она может напомнить об обратном.

От этого нетерпения, запретного и пикантного, от которого у нее кружилась голова, Гейл чувствовала, как оживает ее тело. Поворот лестницы скрывал их от случайных взглядов с нижних этажей, но, подхваченная вихрем восторга, она в этот момент не была уверена, что услышит чье-либо приближение. Вероятность, что их могут увидеть, не остудила ее чувств, но сделала секунды уходящего времени слаще и драгоценнее.

Он целовал ее, возвращая мыслями к первому поцелую, только вместо легкого, воздушного прикосновения шелка она получила наслаждение, от которого плавились кости. И если в прошлый раз она в панике бежала, то сейчас забыла все свои страхи, даже страх быть обнаруженной, который должен был заставить ее взлететь вверх по ступенькам. Жар томления, зарождавшийся в крови, держал ее на месте, требуя получить удовольствие от каждого мгновения.

Именно о таких поцелуях мечтала она в грезах и теперь желала прижаться к Роуэну сильнее, прочувствовать его глубже и дать ему прочувствовать себя. От его пальцев, зарывшихся в ее волосы, по ее спине бежали мурашки, вызванные силой, сделавшей ее рабой своего и его сладострастия.

И снова ее удивило, как он пробуждал к жизни ее тело. Даже сквозь многочисленные слои одежды она чувствовала, как ее кожа источает тепло, она чувствовала все части своего тела: поясницу, колени, даже каждый пальчик на ногах.

Приехав в Лондон, она поплатилась репутацией и вдруг поняла, что больше нет преграды между тем, что она могла бы иметь, и тем, что хотела. Внутренний голос пытался возразить, но Гейл была не готова вести внутренние дебаты. О свободе и власти. Целуя Роуэна, она опиралась и на то и на другое.

Ей нравилось, как от него пахло — кедром, дымом и корицей. Ей нравилось, как он крепко держал ее и как они идеально подходил и друг другу, словно для этого и были созданы. Его поцелуи жгли ее губы тавром обладания, прикосновения его рта пьянили.

Но она сознавала, что могла винить нервы и Флоренс лишь в самом первом поцелуе.

«Если бы за всем этим стояло только это… я бы давно его оттолкнула».

Но она не хотела его отталкивать.

Она хотела испытать все, что могло быть между мужчиной и женщиной. Пожизненные ограничения и требования, извечно возникавшие вокруг нее наподобие железной клетки, вдруг исчезли, как паутина, сметенная рукой.

Она не только уступила его напору, но и активно отвечала на его действия, жадная до трепетных ощущений, которые вызывали прикосновения Роуэна. Он нежно взял в рот ее нижнюю губу и тискал, смакуя и давая возможность попробовать себя.

За одним поцелуем следовал другой, и Гейл всецело отдавалась уроку.

Роуэн приподнял ее и поставил на ступеньку выше, чтобы быть одного роста и сделать физический контакт плотнее. Его рот переместился к мочке ее уха. Ахнув от удивления, когда вниз по спине распространилось неведомое раньше, непривычное ощущение, Гейл застыла в полной неподвижности, чтобы насладиться неожиданным удовольствием, что доставляли ей его зубы, терзающие нежную мякоть уха. Потом, слегка отпрянув, он провел кончиком языка по ее ушной раковине. Ее пальцы впились ему в плечи. С каждым выдохом он демонстрировал ей новое место приложения для огня и льда.

Пуговки на ее блузке и тесемка на шее заставили Роуэна прерваться. В эту паузу она сделала открытие, что отсутствие мужских поцелуев обладает такой же силой, как и их наличие. Его зеленые глаза с коричневыми крапинками горели возбуждением, пока он разворачивал ее, как подарок. Но Роуэн не торопился. Невысказанный вопрос был и так ясен.

«Если я не хочу этого, то должна сказать сейчас».

Она ждала, что внутренний голос выразит протест или ужаснется тому, что происходит, но слышала лишь стук сердца в ушах. В душе у нее все сильнее разгорался пожар.

Роуэн снова наклонил голову, чтобы на этот раз пробежать губами по алебастровой шее. Гейл закрыла глаза и взмолилась, чтобы от этой сладкой муки у нее не остановилось сердце. Ее кровь уже пылала огнем, и это не предвещало ничего хорошего. Роуэн обнажил едва ли несколько дюймов ее тела, но уже не осталось ничего, что она хотела бы утаить от его прикосновений.

Его внимание приковала ее ключица с бьющимся пульсом, и они поднялись еще на одну ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж. Ее желание отказывалось ждать. Еще несколько пуговок сорочки уступили его натиску, чтобы он мог исследовать углубления и выступы плеча и шеи. Одной рукой он тронул ее грудь. Тепло его ладони и давление пальцев даже сквозь многочисленные слои одежды грозили коленям слабостью. От трения соски затвердели, и, изогнув спину, Гейл прижималась к его ладони, желая, чтобы их ничто не разделяло.

Наклонив голову к ее груди, Роуэн в вежливом исследовании пощипал губами верхнюю кромку ее корсета, и Гейл чуть не лишилась чувств. Они поднялись еще на одну ступеньку, и Гейл, чтобы не упасть, прильнула к нему.

«Порочная. Я порочная женщина. Могу думать только о том, что на мне слишком много одежды, и хочу, чтобы он целовал меня! Везде!»

Он прижал ладони к ее груди, и, когда провел пальцами по затвердевшим вершинам, по телу прошла дрожь сладострастия, давая понять, что ждет впереди. Его рот вновь примкнул к ее губам, и она вмиг слилась с ним воедино, упиваясь поцелуями, которые ранили и врачевали ее одновременно. Она больше не хотела продолжать игру на лестнице, она хотела остаться с ним наедине, где ничто не могло помешать ему взять ее невинность.

Роуэн делал все, что мог, чтобы сохранять над собой контроль, но она была в его руках настоящим чудом. Ее ладони кружили по его груди, обнимали спину, а острые коготки пальцев, ощущаемые сквозь рубашку, сводили с ума. При мысли, что эти коготки могут бороздить его обнаженную спину, он ощутил еще более сильный прилив возбуждения.

Слабый звук падения, донесшийся из кухни, заставил обоих вскинуть головы и застыть на месте. Но звук больше не повторялся, и ничто другое не предвещало, что их могут обнаружить. Все же это послужило для Роуэна напоминанием, что заниматься любовью на лестнице было бы не самым разумным решением.

— Гейл, — прошептал он, ненавидя себя за ту откровенную похоть, от которой его голос сделался хриплым. — Я не смогу остановиться…

Он хотел замедлить действие, чтобы она могла понять, к чему это приведет, но не нашел подходящих слов. Поймав ее руку, вцепившуюся в лацкан его сюртука, он опустил ее вниз, приложил к своей затвердевшей под брюками плоти, чтобы отрезвить ее чувства. Но произошло обратное. Ее ладонь заскользила вниз, и губы приоткрылись, словно от удивления, а Роуэн от ее прикосновения совсем потерял голову.

Бесстрашная, она посмотрела на него умоляющими, голодными глазами.

— Роуэн, пожалуйста.

Он только это и хотел услышать. Легко вскинув ее на руки, он торопливо преодолел последние три ступеньки и перенес ее по коридору в свою спальню, ногой захлопнув за собой дверь.

Он посадил ее возле кровати, и, поскольку для такого случая на ней было слишком много одежды, они оба горячо бросились исправлять это обстоятельство. Избавиться от расстегнутой рубашки не представляло сложности. Целуя белую шею, он расстегнул пояс широкой юбки и потянул юбку вверх. Оказавшись под куполом тяжелых шелковых фалд, они оба рассмеялись.

— Подожди.

Роуэн бросил юбку на кресло возле кровати.

— Я не хочу ждать, Роуэн.

— Нам нужно хоть на несколько секунд напрячь наши головы.

— Я не хочу думать. Если я начну думать, то все закончится, а я не хочу, чтобы это заканчивалось.

Произнесенные ею слова оказали возбуждающий эффект на его тело, заставив застонать.

— Черт подери, Гейл! Позволь мужчине… заняться этим.

Она поцеловала его в подбородок и пощекотала перламутровыми зубками. Признав поражение, Роуэн бросил ее на кровать. Не теряя времени, нашел в нижнем ящике прикроватного столика жестянку с презервативами. Гейл наблюдала за ним с нескрываемым любопытством.

— Кондомы. Мы не должны проявлять безрассудство… Я не хочу, чтобы ты пострадала, Гейл.

— Тогда сделай так, чтобы не пострадала, только, пожалуйста, Роуэн, не останавливайся.

Роуэн поставил коробку рядом, на столик, решив, что бесед на сегодня хватит.

— А теперь давай посмотрим, как извлечь тебя из этой восхитительной конструкции, Гейл.

Он помог ей расстегнуть крючки на кринолине нижней юбки с фланелевым подбоем, затем снять все другие нижние юбки, создающие объем и тепло, корсет с косточками из китового уса и, наконец, почти прозрачную муслиновую сорочку и панталоны, стараясь не порвать последние в пылу нетерпения обнажить ее всю. В отличие от обычной камеристки Роуэн между делом целовал ее, радуясь, что с каждым пассом рук открывается новая часть тела.

Наконец больше ничего не осталось. Даже чулки и те присоединились к куче одежды на полу. Гейл была нага, как в день появления на свет, и он отступил назад, чтобы увидеть ее всю и насладиться красотой.

— Ты совершенство.

Когда он впервые увидел ее, то сравнил с камеей, красивой, но каменной и бездушной. Теперь же она не походила на каменное изваяние. Красавица в его постели была пылкой и стихийной, как нимфа. И чем больше он ее обнажал, тем больше сравнивал со своей Галатеей, оживавшей на глазах. Она не сделала попытки спрятаться, но осталась стоять на коленях, держась для равновесия за занавески. У нее была гладкая, цвета слоновой кости кожа, но румянец на щеках и вздымающаяся грудь выдавали, что она не мраморная статуя.

С черными волосами, ниспадающими сзади блестящим каскадом шелковых кудрей, и изогнутыми, черными как вороново крыло бровями она являла собой картину восхитительного контраста.

Терзая зубами нижнюю губу, она, сама того не сознавая, делала их более яркими.

— Роуэн, ты на меня глазеешь.

— Ш-ш-ш! Я боготворю тебя. А это совсем другое дело. — Он стянул с ног сапоги и, встав одним коленом на кровать, обнял Гейл за талию и притянул к груди. — А теперь телом засвидетельствую тебе свое почтение.

Роуэн взобрался на перину и, чтобы не затенять каминного огня, оставил занавески по одну сторону кровати открытыми. Не хотел лишать себя удовольствия видеть Гейл. Грудь у нее была такая, какая ему нравилась, — твердая и тяжелая и помещалась в ладони его руки. Темно-розовые соски вызывающе торчали, словно приглашали мужчину прильнуть к ним ртом. От первого прикосновения его рук она вздрогнула и замурлыкала, как кошка, и Роуэн понял, что встретил свою половину.

Она сочетала в себе чистую невинность и чистую страсть. Двойственность восприятия и реальность столкнулись в противоречии, дав начало новому уроку, но Роуэн был готов учиться.

Гейл отдавала себя его рукам; скользя вверх по грудной клетке, они оставляли за собой жгучий след удовольствия. Расставив пальцы, он взял в ладони ее грудь и стиснул, заставив ахнуть, поглаживая и пощипывая при этом соски так, что у Гейл подогнулись колени. Получать удовольствие и не платить ему тем же представлялось ей преступным. Но в первые минуты ей хватило сил лишь на то, чтобы сохранить вертикальное положение.

Когда он вновь прильнул к ее губам, она наслаждалась поцелуями, в то время как ее душа постигала великую силу мужских рук, ласкающих ее обнаженную спину, плечи, руки и живот. Прижав ее к себе еще крепче, он не оставил на ее теле ни одного уголка, до которого не мог дотянуться. От теплого трения его манишки грудь Гейл отяжелела и набухла.

— Роуэн… я буду одна раздетая… в этом… процессе?

На его губах расцвела улыбка плута, который не спешил с объяснениями правил игры.

— Подожди.

Откинув покрывало, он уложил ее в постель, но укрывать не стал, чтобы не лишиться удовольствия лицезреть Гейл и дальше.

— Вы нужны мне, мисс Реншоу, теплая и нагая, распростертая в этой постели в ожидании меня.

— Так пойдет?

Она в игривом послушании вытянула руки и ноги, не сознавая, какой хаос устроила в его душе, нарушая план действовать медленно и нежно.

Гейл ожидала, что Роуэн ответит шуткой, но у него потемнели глаза, и он навис над ней. На смену его рукам пришли губы, разжигая в ней желание всякими немыслимыми способами. И этот нежный натиск Гейл не хотела сдерживать. Льнула к нему, подстегивала, приподнимаясь над матрасом, подставляла свое тело его проворному языку и шелковым губам. Зарывшись пальцами в его волосы, она закрыла от блаженства глаза, когда он начал целовать ложбинку между ее грудей и углубление пупка на животе.

Он мучил ее, намеренно обходя вниманием наиболее чувствительные точки ее желания, целуя вокруг и около, но только не там, где больше всего хотелось. Лишенные ласки, соски ныли и горели.

— Роуэн…

И тогда его рот прильнул к одному из пиков, осыпая ласками возбужденную плоть, пока от новых ощущений она не потеряла разум. Ее пальцы сжались, но потом медленно сползли ему на плечи, чтобы обуздать разраставшееся в ней пульсирующее желание.

От ложбинки между грудей к животу побежали импульсы электризующего тока.

«Там. Я хочу его губы там».

Эта невозможная мысль возникла в голове, прежде чем Гейл сумела найти тысячу причин, почему такие вещи не делаются. Но рука Роуэна уже скользнула туда.

Почувствовав, что он теперь о ней подумает, Гейл вдруг застыдилась, но стыд мучил ее недолго.

— Амброзия, — вздохнул он. — Твое тело — амброзия.

Ощутив проникновение его пальца, она напрягла мышцы, не сознавая, правда, с какой целью: то ли запрета, то ли мольбы остаться. То, что последовало дальше, заставило ее вздрогнуть и замереть на месте, ибо она узнала рай на земле.

На ее тело обрушился бушующий шквал огня, и она безропотно отдалась его власти. Кружение пальцев делалось все неистовее, пока весь мир не сузился до руки Роуэна. Теряя контроль над своим телом, не имея сил ничего остановить и выразить свои чувства, Гейл в онемении прильнула к нему.

И, открыв глаза, приняла все как есть.

Глава 16

Ее мир взорвался внутренним огнем, трансформировавшимся в кристалл экстаза, распавшийся в ней на мелкие осколки. Обдаваемая волнами, она выкрикнула имя Роуэна, но не вполне была уверена, свой ли голос слышала. Волны пошли на убыль, сменившись восхитительным сиянием.

Прошло несколько мгновений, прежде чем она вновь обрела чувство реальности и увидела, что Роуэн держит ее, целуя в щеку и гладя волосы.

— Ну? — тихо спросил он.

— Вы все еще одеты, доктор Уэст.

Рассмеявшись, он поцеловал ее и сел.

— Я могу это поправить, если у вас есть силы. Но если предпочтете подождать…

Игнорируя дрожь в ногах, Гейл с проворностью кошки приняла сидячее положение. Охваченная новым возбуждением, она принялась расстегивать его белую полотняную рубашку, но в какой-то миг утратила рвение, отвлеченная жаром его тела, ощущаемым сквозь тонкую преграду ткани. Как будто прикоснулась сквозь муслин к горячей стене. А при виде темной поросли на его груди почувствовала, что близка к обмороку.

Пришедшие ей на смену руки Роуэна быстро доделали работу, не замедляясь ни на секунду, чтобы поберечь пуговицы. Она откинулась назад, наблюдая, как Роуэн раздевается.

«Скромность. Мне следовало бы проявить скромность. Но я, похоже, не могу оторвать от него глаз. Где моя девичья скромность, которая должна заставить меня закрыть лицо, покраснеть или отвести взгляд? Ничего нет. Боже, какой он красивый…»

Кожа, мускулы и восхитительный ответ на ее вопрос… ровный темный покров завитков на груди, сужающийся книзу в соблазнительную линию, исчезающую за поясом.

Человек сделан из кожи, мышц, нервов, сухожилий и костей, но по мере того, как Роуэн обнажался перед ней, Гейл затруднялась ответить, как женщина могла подготовиться к этой реальности. Бугрящиеся мышцы и поджарые контуры, резко контрастировавшие с мягкостью ее линий, пульсировали силой. При виде его размеров, выходящих за рамки ее представления, она невольно задумалась о собственной вместимости.

«Я сходила с ума от одного пальца, что будет со мной, если он войдет в меня весь? Ни одна статуя или картина в музее не дает и отдаленного представления о реальности».

Он выглядел как оружие, а для ее восторженных глаз — еще и как настоящее произведение искусства.

— Я никогда еще не раздевался под таким пристальным наблюдением женщины.

— И тебе это… не нравится?

— Напротив. Очень даже нравится.

— Ты посрамил все картинки в моих книгах, Роуэн. Я… как будто впервые вижу мужчину. Нет, я, конечно, не видела, но «Исследование физиологии мужчины» Хантера давало мне уверенность в обратном.

Он улыбнулся:

— Что ты хочешь, Гейл? Я могу немного посидеть здесь, но рискую простыть.

— Я хочу до тебя дотронуться.

Она протянула руку к его груди, чтобы насладиться волосяной порослью, щекочущей кончики пальцев, но больше — твердыми мускулами и кожей. Растопырив пальцы, она, не теряя времени, водила ладонями по его телу, получая удовольствие от каждого прикосновения.

Его соски, почти коричневого цвета, были гораздо меньше ее собственных. Скользнув по ним ладонями, она улыбнулась, когда они затвердели. В голове тотчас возникла сразу сотня новых идей, и она сосредоточенно прикусила губы.

«Он — как я. Другой, конечно, но его тело реагирует в точности, как мое. Я должна повторять то, что он делал со мной, и вызывать его реакцию».

Она исследовала его и играла, и он не противился, целуя ее при случае, но она старалась увернуться, не желая завершать знакомство с каждой точкой и сочленением его существа. Когда Гейл наклонилась над ним, рассыпав по его бедрам волосы, он дернулся и вздрогнул всем телом.

«Ну, ты и плутовка, Гейл Реншоу! Господи, спаси и сохрани! Как бы со мной не случился сердечный приступ, если будешь продолжать в том же духе».

Расставив ноги, она оседлала его колени, в ответ он скрипнул зубами.

— Хм…

Ему еще никогда не приходилось видеть такую естественную, как у нее, чувственность.

Не в силах больше оттягивать момент, Роуэн бережно сместил ее с себя и уложил на матрас, открыл жестяную коробку на тумбочке и поежился от холодного прикосновения презерватива.

«Скоро согреешься, мальчик. Согреешься, зароешься и ослепнешь. Слава тебе, Господи!»

Проверив ее готовность, Роуэн замер. На краю погибели, такой же верной, как восход солнца, у него была секунда, чтобы оценить момент, но страха он не почувствовал. Гейл с закинутыми назад руками и горящими желанием фиалковыми глазами — этот момент он никогда не забудет. Роуэн ласкал и дразнил ее до тех пор, пока она не стала извиваться и молить его о большем.

Намереваясь доставить ей максимальное удовольствие, он сознавал, что может быстро потерять над собой контроль, потому что слишком давно не имел женщин.

— Тебе… может… быть… немного… больно…

— Я доверяю тебе.

Раздвинув шире ноги, она приподняла ему навстречу бедра, и Роуэн поддался первобытному инстинкту взять то, что предлагают. И взял ее одним медленным, но решительным движением, лишившим ее девственности. И оба они ахнули, хватая ртом воздух.

Ему пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы оставаться еще некоторое время неподвижным, давая ее телу возможность привыкнуть. Восстав против вторжения, ее мышцы то сжимались, то расслаблялись, пока, горя огнем, растягивались, приспосабливаясь к новой ситуации.

Она поцеловала его в плечо, и по ее щеке скатилась одинокая слеза.

— Роуэн? Думаю, целоваться мне нравится больше.

Роуэн улыбнулся и застонал в матрас, оценив ее деликатный юмор. Подняв голову, обнял руками ее лицо, желая утешить.

— Потерпи. Худшее позади. Теперь все изменится к лучшему.

С этими словами Роуэн начал медленно двигаться и целовать ее, чтобы расслабилась. Когда Гейл расслабилась, он ощутил прилив облегчения. Она обхватила его ногами, и ее поцелуи наполнились новой страстностью, вознесшей их вверх по спирали желания. Вскоре они оба двигались в заданном ритме, и на смену боли пришло удовольствие. Поражаясь плотному захвату и быстроте, с какой страсть вновь завладела Гейл, Роуэн наслаждался каждым движением.

В то время как Гейл постигала парадокс покорения и покорности. Ее тело, предав разум, отказывалось ждать, когда она опишет или попытается осмыслить происходящее. Внутри ее зрело новое зерно раскаленного докрасна возбуждения, только на этот раз она знала, какой будет кульминация, и приветствовала разгоравшийся огонь.

Каждый дюйм ее тела принадлежал Роуэну, льнул к нему и упивался близостью с ним. Гейл удивляло, с какой легкостью женщина способна сдаться, но страсть и наслаждение в награду перевешивали чашу весов.

В сплетении их рук и ног, в резкости движений не было никакой элегантности, но это ей нравилось. Не было ни изысканности, ни меры. Как не было науки или искусства. Был только секс.

Слыша женские стоны, Гейл не сразу поняла, что это ее собственный голос.

Чтобы заглушить крики, она повернула голову и уткнулась лицом в подушку. В безжалостной пытке поиска ощущений он яростно владел ею, все выше поднимая ее бедра и все шире раздвигая ноги. И это было раем.

Преображением, какое не могла описать ни одна книга. Свершением, не поддающимся никаким словам. И снова все закончилось свободным падением, разрушившим все ее представления о том, как это будет и какой женщиной она станет.

Ощутив спазмы ее плоти, Роуэн сам испытал экстаз, потрясший его тело, и прикусил губы, чтобы не переполошить криком весь дом.

Экстаз растянулся на бесконечные секунды, и Роуэн был рад, что в забытьи своего апогея она не вспомнила о нем. Это дало ему время, чтобы взять себя в руки и обрести дар речи.

«Черт! Слишком долго… Эш всегда говорил, что мужчина может испытывать это долго и закончить полным идиотом, не способным промолвить и слова, но до сего момента я ему не верил…»

Соскользнув в сторону, он снял использованный контрацептив и нашел полотенце. Когда его дыхание вернулось в норму, он, как мог, привел Гейл в порядок.

— Вот так-то лучше.

Потом, как ни глупо это звучит, натянул одеяло и прижал ее к себе, чтобы проследить, как срываются с ее кожи последние всплески волн блаженства.

«Кто бы подумал, что кухонная драма приведет ее в мои объятия!»

Реальная опасность Флоренс не угрожала. Человек мог потерять руку и не истечь кровью при наложении сдавливающей повязки, главное, чтобы кровь могла свернуться. Убивала обычно инфекция, но даже эту опасность Гейл своим уравновешенным подходом к происшествию свела к минимуму. Она доказала свою профессиональную пригодность в условиях чрезвычайной ситуации.

Но Роуэн ждал неизбежного — когда эта красивая головка оценит факты, и, собравшись с духом, готовился к худшему, гадая, сколько времени для этого понадобится и не сможет ли ее отвлечь…

— Надо же, я завалилась с тобой в кровать из-за нескольких порезанных пальцев.

Он приподнялся на локте, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Да.

Прикусив губу, она улыбнулась:

— Это как-то странно, тебе не кажется?

Он поцеловал ее в щеку и не удержался от искушения помедлить и пробежать губами вверх, по изысканной линии скулы к виску.

— Я не в том положении, чтобы спорить, если только ты не собираешься обвинить меня в том, что я соблазнил тебя из-за порезанных пальцев.

Гейл хихикнула, но тут же спохватилась:

— Наверно, я должна испытывать сожаление…

— И ты его испытываешь?

— Нет, — покачала она головой.

— А что ты чувствуешь?

— Мне неловко это говорить.

—Тогда закройте глаза и позвольте нам это услышать, мисс Реншоу.

Она послушно закрыла глаза, и Роуэн терпеливо ждал, водя пальцами по ее обнаженному плечу и руке.

— Полученный опыт меня изменил.

— Да?

— Я распутная женщина, Роуэн. Я горю желанием испытать это вновь. Наверно, в книжках все правильно написано. Если женщина…

Его поцелуй помешал ей закончить мысль. Гейл распахнула глаза. Лучась новым теплом, они сказали Роуэну, что она его внимательно слушает.

— У нас у всех одинаковая натура, мисс Реншоу. Мы существа из плоти и крови, и нас влечет друг к другу все та же сила, с которой люди бьются на протяжении всех веков, как вышли из пещер. Но ты совершенство, а как же иначе? И в этой связи между нами, в этом огне есть что-то особенное, Гейл. Не поддающееся науке.

Она прижалась к нему и, распластав ладонь на его груди, играла с курчавой порослью, невинно распаляя вновь возродившееся желание.

— Я далека от совершенства, Роуэн.

— Как и все люди. — Он обнял ее крепче, сожалея, что не может остановить это мгновение. — Что касается смерти Шарлотты…

— Я не уверена, что хочу сейчас слышать об этом. — Оттолкнувшись от него, Гейл села, натянув на грудь одеяло. — Роуэн, я… голая и не думаю, что хочу слышать, как ты произносишь даже ее имя. Я понимаю, что это не совсем логично, но обещаю, что внимательно выслушаю тебя, когда на мне будет не менее трех слоев одежды, и я буду иметь представление, где мои туфли.

— Вот тебе новая медицинская теория! Ты могла бы доказать, что человеческая способность слушать связана со степенью обнаженности.

Она ударила его подушкой, игриво прекращая дебаты.

— Поговори мне!

— Что ж, раз одна тема под запретом, попробуем другую. Мое внутреннее чувство подсказывает мне, Гейл, что я должен проявить благородство и попросить тебя выйти за м…

— Постой! — Она приложила пальцы к его губам. Ее глаза потемнели, как от боли. — Мне нужно время, чтобы ко всему этому привыкнуть! Я планировала… у меня столько планов на жизнь, которые я пытаюсь воплотить, но это? Это не входило в мои планы. Пожалуйста, Роуэн, дай мне время.

— Время. — Он взял ее руку и поцеловал ладонь. — Да. Я сделаю все, чтобы ты получила то, что тебе нужно.

— Спасибо.

Гейл наклонилась, чтобы наградить его поцелуем.

— Можешь… пока голая… рассказать мне о себе и своей семье? — пошутил Роуэн. — Или эта тема также требует наличия хотя бы туфель?

Она отвела взгляд, но на этот раз его терпение не получило награды. Она не поделилась с ним ни словом о своей матери или о себе, и Роуэн понял, что лучше отступить. Мисс Гейл Реншоу, хотя и обнажилась перед ним в буквальном смысле, по-прежнему оставалась существом далеким и неизвестным.

Роуэн со вздохом перешел к делам более насущным.

— Очень хорошо. — Он протянул ей упаковку презервативов. — Я понимаю, что эта тема далека от романтичности, но она неизбежна. Будь любезна… вот жестянка с предохранительными средствами. Не думай, что я вообразил себе что-то или отношусь к твоему согласию на будущие встречи как к чему-то решенному, но пусть они лучше будут у тебя, Гейл. Убери их в свою тумбочку или куда-то в укромное место, где Флоренс или миссис Эванс их не обнаружат.

— Хорошо. — Гейл смущенно взяла жестянку, но тут же вскинула подбородок, как женщина, решившая быть практичной. — С твоей стороны очень разумно позаботиться об этом. Спасибо. Спасибо, что думаешь о моем… о нашем положении.

— Я искренне в этом заинтересован. Потому что не хочу, Гейл, чтобы ты от этого пострадала.

— Ты можешь… помочь мне одеться?

Не прикрываясь, Роуэн переместился на край постели и начал собирать ее одежду. Встав на колени, нашел чулки и пропавшие туфли. Наблюдая за ним, Гейл обнаружила, что чувствует большее смущение сейчас, когда он одевает ее, а не тогда, когда раздевал.

Он поднялся и при виде кучи одежды на кровати покачал головой:

— Я, конечно, не горничная, но давай посмотрим, сумею ли я мыслить в обратном направлении и закончить дело.

— Я… мне нужно лишь помочь с крючками…

— Глупости! Джентльмен всегда готов прийти на помощь, и я не собираюсь увиливать от шанса помочь тебе.

Взяв в руки чулок, он опустился на колени перед кроватью. Заскользив вверх по ноге Гейл, ладони Роуэна остановились на бедре, чтобы завязать атласную ленту, удерживающую чулок на месте.

— Роуэн! Я… мне нужно одеться. Можешь сам надеть хотя бы рубашку?

Он кивнул и натянул белую рубашку, частично скрыв свое тело от ее оценивающего взгляда.

— Да, конечно. Обещаю вести себя прилично.

Чтобы не взбунтоваться, когда он так и поступил, Гейл пришлось прикусить губу. Как бы ни была она расстроена и какими бы волшебными ни были соблазнительные прикосновения подушечек его пальцев к ее торсу, ногам и груди, доктор Роуэн Уэст оказался человеком слова. Он водрузил на место ее панталоны и застегнул корсет, затем настал черед многочисленных нижних юбок и кринолина.

Пока Роуэн исполнял обязанности камеристки, огонь в его глазах не затухал. Встряхнув последнюю юбку, он поднял ее над головой и опустил вниз, попутно лаская руки Гейл, затем обнял за талию и застегнул на поясе крючки.

— Почти готово, — сказал Роуэн и наклонился, чтобы потеребить губами ее шею в самом чувствительном месте.

От его прикосновений у Гейл по коже пробегали мурашки.

— Роуэн…

Взяв со спинки стула блузку, он помог облачиться в белую пену гипюра с рукавами, слегка запачканными кровью Флоренс, и принялся застегивать резные пуговицы.

В заключение он прикрыл плечи Гейл кружевной шалью и игриво задержал в плену своих рук, чтобы в очередной раз поцеловать.

Гейл оттолкнулась от него. Вспыхнувшая на щеках краска выдала ее страсть.

— Как это… нелепо, Роуэн! Я нелепая.

— Едва ли, — улыбнулся он и отступил назад, учтиво предоставляя Гейл свободу, чтобы она могла прийти в себя. — Но считайте себя отныне официально ответственной за здоровье обитателей дома, мисс Реншоу, ибо, клянусь, когда в другой раз Тео прищемит руку дверцей кареты или кто-то вывихнет лодыжку, я едва ли смогу себя контролировать.

Гейл шутливо толкнула его в плечо:

— Вы проказник, доктор Уэст!

Часы в коридоре пробили пять раз, и Роуэн поморщился:

— Дом скоро придет в движение, Гейл. Картер рано приходит с подносом и кофе.

— Ухожу. Не хотелось бы встретиться с ним на лестнице.

Пора было ее отпускать.

«Я, кажется, влюбился, но она об этом и слышать не желает. Проклятие! Не думаю, что смогу пережить ту головную боль, что она мне доставляет, но теперь ни за что не отступлюсь. Нужно доказать мисс Гейл Реншоу, что наука и любовь способны сосуществовать рядом».

Глава 17

Он оставил ее почти на весь день, демонстрируя чудо выдержки и терпения, на которые способен мужчина при данных обстоятельствах. Недовольно ворча про себя, Роуэн поднимался по лестнице, убежденный, что, будь этот мир нормальным, он не был бы низведен до положения человека, вынужденного довольствоваться лишь малой толикой счастья, вместо того чтобы провести весь день в постели с неотразимой мисс Реншоу, после чего, задыхаясь от радости, она согласилась бы выйти за него замуж.

Открыв дверь, он увидел знакомую картину: Гейл сидела на табурете за одним из длинных столов у окна с разложенными вокруг книгами. Опираясь на локти, она в глубокой задумчивости жевала кончик пера. Темные волосы были собраны сзади в простой пучок. От ее прелестного вида у Роуэна перехватило дыхание. Несколько прядей, выскользнувших из пучка, змеились вниз по ее длинной шее, привлекая взгляд к откровенному вырезу. Стремясь, как обычно, придать своему облику налет профессионализма и простоты, Гейл надела повседневное платье голубого цвета, модный покрой которого и беспроигрышная элегантность фасона в сочетании с дорогими гагатовыми пуговицами вызывали прямо противоположный эффект.

«Она будет красивой и в мешковине».

— Вижу, вы одеты, мисс Реншоу.

Она озарила его такой улыбкой, что он едва не отказался от предложения, с которым пришел.

— Я же говорила, что мне трудно сосредоточиться, если на мне меньше трех слоев одежды!

— А я говорю, что это все теория, пока не проверенная на практике.

— Хотите предложить мне попробовать учиться… без одежды?

Неожиданный поворот их беседы чуть не заставил его забыть о цели прихода. Представив мисс Реншоу с журналом «Ланцет» вместо одежды, Роуэн почувствовал, как у него заколотилось сердце.

— Своего предложения предпочту пока вслух не высказывать, но, пока не забыл, зачем пришел, хочу вам кое-что сказать.

Она оттолкнулась от стола и встала. Ее игривое выражение преобразилось в настороженное.

— Если это не задание, доктор Уэст, не думаю, что прилично…

— Черт подери, Гейл! Дай человеку закончить без препирательств! Идет? — гаркнул Роуэн.

— Идет. — Она в ожидании скрестила на груди руки. — Ну и что это?

Выглядела она комично, и от гнева Роуэна не осталось и следа.

«Господи, я получаю удовольствие от каждой минуты ее присутствия, даже если она пытается свести меня с ума. Но теперь есть надежда, что мир установится надолго».

— Вы знаете, как умерла Шарлотта Гамильтон?

Гейл кивнула:

— Я думала, от горячки. Но после переезда в Стэндиш-Кроссинг и рассказов тети Джейн я уже в этом не уверена.

— Вот, мисс Реншоу. Это мое исследование причин смерти Шарлотты. Я хотел понять, что произошло, и вот он — результат. Здесь несколько заметок, которые я составил о горячке, унесшей ее жизнь, на основании тех фактов, которые собрал воедино после возвращения из Индии. Возможно, вы увидите то, что не заметили другие, либо подтвердите худшее. — Он протянул ей тонкий бумажный пакет. — Я доверяю твоему суждению, Гейл.

Она медленно взяла пакет, не отрывая глаз от его лица. Роуэн не знал, как себя вести, когда пересек тонкую линию, что отделяла личную честь от обещаний, данных погибшей. Передача записок была своего рода рулеткой. Он их не закончил, потому что прервал работу после поездки в Стэндиш-Кроссинг и открывшейся правды. Но он надеялся, что и этого достаточно, чтобы Гейл смогла разглядеть несообразности и высказала свое сомнение.

«Используй свой острый ум, Гейл, и разберись в этом. Может, тогда ты увидишь, что ничто не мешает тебе полюбить меня».

— Спасибо, Роуэн. — Она отложила пакет в сторону. Ее щеки порозовели. — Я обязательно взгляну на них, когда… смогу сосредоточиться.

— На тебе, насколько могу судить, не меньше четырех слоев. Мне оставить тебя, чтобы могла прочитать в одиночестве? — Его предложение было искренним, хотя Роуэн очень хотел остаться. — Если только не хочешь, чтобы я остался и помог расшифровывать наиболее трудночитаемые из моих каракулей.

Она сделала шаг к нему навстречу и протянула руки к лацканам его сюртука.

— Это такая ужасная задача, доктор Уэст.

— Какая? Мой сюртук?

Он замер в неподвижности. От игривого прикосновения ее руки в нем взыграла кровь.

— Вы… страшно меня отвлекаете. Боюсь, что в вашем присутствии я не смогла бы прочитать и детской азбуки.

Он поймал ее руку и прижал к своей груди под сюртуком, где в ровном ритме билось сердце.

— Вот она, задача, мисс Реншоу. Но думаю, что я нашел решение.

— Да?

Она слегка откинула назад голову, чтобы взглянуть на него, и ее губы приоткрылись.

— Мы должны освободиться от этой страсти, чтобы вы могли сосредоточиться.

Он начал лениво развязывать узел своего галстука.

— Здесь? — в тревоге спросила она. — М-мы не можем… здесь!

— Как можно быть такой нескромной у меня на постели, а здесь — такой стеснительной?

— Я не стеснительная! Но ты… — Она вдруг утратила нить своей мысли, когда Роуэн распахнул рубашку и приблизился к ней на шаг. — Роуэн, я не хочу, чтобы ты относился ко мне иначе. Меня беспокоит, что теперь ты видишь во мне нагую женщину, распростертую на твоей постели, в то время как я серьезная студентка. Я не брошу свою учебу в угоду играм!

— Я и не хочу, чтобы ты бросала учебу…

— Хорошо.

— Но и не позволю тебе игнорировать то, что происходит между нами, Гейл. — Он взял ее руку и провел вниз по твердому покрову мышц своего живота. — Меня влечет к тебе, как мошку к огню. Почему мне постоянно хочется к тебе прикасаться? И чувствовать тебя?

— Нам нужно остановиться. Кто-нибудь может войти… Миссис Эванс то и дело присылает наверх подносы.

— Ты права. Нам нужно остановиться.

Он сократил между ними расстояние и притянул ее в свои объятия. Ее голова откинулась назад, и он увидел в глазах озорные огоньки, говорящие, что Гейл получает удовольствие от этой запретной игры. Он проворно расстегнул пуговицы на ее платье, обнажив шею.

— Может, настала очередь урока анатомии, мисс Реншоу?

— Я люблю… анатомию.

— Очень хорошо. — Его язык вызвал настоящую электрическую бурю на ее коже. — Как называется эта мышца?

Он подразнил треугольник между ее ключицей и твердой округлостью груди.

— М-малая грудная…

Изогнув спину, Гейл припала к Роуэну, и ему пришлось скрыть свою улыбку.

«Вот она — ее невозможность сосредоточиться».

— А какую мышцу я использую для этого?

Роуэн лизнул округлость ее груди, желая ввергнуть в соблазн расстегнуть еще несколько пуговок для продолжения игры.

— О… язык… их несколько… язычковая нижняя, верхняя… о, Роуэн!

Гейл застонала, поддаваясь электрическому огню его прикосновений, и, прочитав мысли Роуэна, расстегнула следующие две пуговицы, предоставив ему доступ к груди. Из-за кромки корсета, словно моля о внимании, выступали затвердевшие соски.

— А это что? — Роуэн нарочно пренебрег ими, чтобы помучить ее еще немного, и прильнул ртом к ее шее. — Мисс Реншоу?

— Я… не помню.

— Тогда минус. Моя ученица должна понести наказание.

Он переместил рот к груди, лаская ее одним своим дыханием, пока не увидел, что Гейл дрожит от желания.

— Роуэн!

Он взял в рот ее сосок, поводил языком вокруг чувствительного кончика, пока она не стала извиваться, и отпустил только тогда, когда увидел, что она вот-вот закричит.

— Успокойтесь, мисс Реншоу. Продолжим наш урок. Что это?

«И это? И это?»

Он выбирал на ее теле все чувствительные места, до которых мог дотянуться, не размыкая объятий, но пытка лишала ее рассудка.

— На латыни, мисс Реншоу.

— Да, о да… умоляю!

— Неправильный ответ, мисс Реншоу, — вздохнул Роуэн, и его жаркое дыхание вновь обожгло ее кожу, вызывая в теле пульсацию сладострастия. — Боюсь, вы заслужили еще одно наказание.

Он подхватил Гейл за талию и усадил на стол. Ее грудь была обнажена и открыта для доступа его рук и губ. Не теряя времени, он показал, что одних сосков хватит, чтобы довести ее до грани безумия.

— О Боже! Роуэн! Пожалуйста!

— Ш-ш-ш! Вам нужно сосредоточиться, мисс Реншоу, чтобы ответить на заключительный экзаменационный вопрос.

Он легонько толкнул ее на стол, и теперь она лежала на самом краю, обхватив Роуэна ногами. С учебником под головой вместо подушки, обнаженной грудью и вскинутыми до бедер юбками она представляла собой соблазнительное зрелище.

— Р-Роуэн, я…

Порочно улыбнувшись, он приступил к «наказанию», которое она заслужила, отчего мир вокруг померк, и желание отпускать умные шутки пропало.

Разговоров больше не последует.

Приблизившись к ней ртом, Роуэн начал свой танец обольщения, в котором принимали участие губы, зубы и язык. Он ласкал ее легкими, как пух, прикосновениями до тех пор, пока не понял, что она в его полной власти.

Бьющаяся прежде в конвульсиях, Гейл застыла в неподвижности, ожидая, когда его магические действия доведут ее до кульминации. Пробежав руками по ее округлым бедрам, он поднялся выше и нашел ее грудь, подлив еще масла в огонь ее желания. Уловив первую пульсацию спазмов, Роуэн сжал в пальцах розовые пики сосков, посылая Гейл к вершинам ошеломительного восторга. Ее ноги сжали его с новой силой, но Роуэн продолжал свою работу во все ускоряющемся ритме, пока Гейл не зарыдала в экстазе.

Только тогда Роуэн замедлил ритм и прижался к ней ртом, упиваясь сладко-солоноватым нектаром. Роуэн ощутил себя на небесах и хотел лишь одного — утонуть в ее лоне и забыть обо всем на свете.

Оторвавшись от нее, он нащупал в кармане сюртука предохранительное средство, которое прихватил заранее. Высота стола была идеальной.

Вскинутые выше талии юбки открывали ему восхитительный вид. Зачарованный совершенством мисс Гейл Реншоу, Роуэн на мгновение застыл.

Когда он к ней прикоснулся, она в изумлении распахнула глаза.

— Ты такой горячий!

— Как и ты, Гейл.

Приподняв ее, чтобы она могла видеть, что происходит, он медленно, дюйм за дюймом начал погружаться. Вздрогнув от этой изощренной пытки, Гейл вцепилась ему в плечи.

— Да, Роуэн… да! Умоляю, я хочу почувствовать его весь…

Нарочно продлевая муку, он сделал совсем другое, и Гейл ахнула от неожиданной потери.

— Роуэн!

Но он уже вернулся на место, заглушив ее крик поцелуем. И когда она приподнялась ему навстречу, настал его черед застонать от удовольствия, наслаждаясь мощью ощущений.

Захваченная процессом, Гейл вновь без сил упала на поверхность стола.

Стиснув в кулаках складки юбки, Гейл тонула в разверзшейся перед ней вселенной услад и боли. Таран был так велик и могуч, что, казалось, разнесет ее на части, и эта мощь ее восторгала. Каждое движение Роуэна все ближе подталкивало ее к сокровенной бездне.

«Еще! Это еще не все!»

Все мысли о сдержанности или контроле пропали. Чтобы усилить свои ощущения, она старалась подстроиться под Роуэна и двигаться с ним в одном ритме.

— Роуэн, еще… пожалуйста, еще!

Но тут он грубо стащил ее со стола и поставил на ноги. Ощутив себя обворованной в самый разгар приближения к развязке, Гейл опешила, но времени спросить, что он задумал, не было. Не успела она моргнуть глазом, как оказалась лежащей вниз животом на табурете с бесцеремонно закинутыми на голову юбками. Холодок, обдавший ее обнаженные ягодицы, оказал стимулирующее воздействие.

Когда одним решительным движением Роуэн завладел ею сзади, необходимости просить его еще о чем-то уже не возникало. Свисая вниз головой, Гейл ухватилась, чтобы не упасть, за перекладины табурета. Роуэн тем временем утолял ее голод с такой страстностью, что она боялась, как бы не впасть в беспамятство.

От взрыва ощущений места для мыслей не осталось.

Прошло еще много времени, прежде чем они очнулись. В тишине комнаты слышалось лишь их прерывистое дыхание. Роуэн протянул ей чистое полотенце, чтобы она могла привести себя в порядок, затем привел в порядок себя и свою одежду.

Гейл тоже постаралась придать своему виду скромность: расправила юбки, подтянула вверх корсет, пряча грудь, и застегнула платье. Теребя губы, Гейл недоумевала, как быстро испарились ее планы сделать Роуэну внушение относительно границ их служебных отношений. Но он был просто неотразимым, и она недооценила силу его воли.

— Роуэн, я серьезно говорила. — Гейл повернулась к нему и расправила плечи. — Ничего не изменилось.

— Я никогда не думал, что получу от преподавания столько удовольствия.

Роуэн лучился улыбками, очевидно, не заметив смены ее настроения.

— Пожалуйста, не нужно! Не принижай того, что я достигла, а то все это звучит как-то слишком… дешево!

— У меня и не было таких намерений. Я просто пошутил в свой адрес, не в твой! Даже ты не можешь не согласиться, что это… развитие событий… между нами — замечательный дар, которого мы не ждали.

Он повернулся к ней. Его лицо светилось искренностью, отчего Гейл стало еще хуже, как будто она была бессердечной.

— Прошлая ночь была волшебной, — сделала она новую попытку. — И это… не буду отрицать, как мне понравилось, но…

— Мы не можем вернуться в прошлое и переделать происшедшее, Гейл. Как можно это недооценивать или делать вид, что ничего не было?

— Я не любовница, а ученица! И это ничего не меняет!

— Я мог бы изменить, если бы ты согласилась.

Она испугалась, и от испуга слова застряли в горле. Она боялась, что отныне не поднимется выше. Поддаться страсти значило поплатиться будущим и всеми планами.

— Пожалуйста… мне нужно время обдумать… все это.

— Оно у тебя есть! Я не забыл своего обещания, Гейл. Я не собираюсь на тебя давить. Я уважаю твою осторожность, поверь, я сохраню все в тайне. Мне не нужно, чтобы ты жертвовала своей репутацией или честным именем. Но… — Он сделал глубокий вдох, чтобы не потерять душевного равновесия. — Я не приношу извинений, Гейл. Ни зато, что хочу тебя… Ни зато, что чувствую к тебе. Я не могу позволить тебе думать, что бросаюсь на каждую юбку, оказавшуюся рядом. Это…

Снизу донесся слабый звук дверного колокольчика, и они оба посмотрели друг на друга, сознавая, что спор прерван.

Роуэн подошел к двери и прислушался.

— Похоже, у меня посетитель.

— Тебе нужно идти.

Он медлил. Глядя на нее, стоящую в неподвижности по другую сторону стола, такую натянутую и неприступную, он не мог не изумиться своему поражению. Всего несколько минут назад это была такая теплая и страстная женщина, какую только он мог себе представить, но теперь ее фиалковые глаза дышали холодом и отстраненностью.

— Мы не закончили, Гейл.

Оставив ее, он вышел, скрестив пальцы в надежде, что гость его надолго не задержит.

— Доктор Джессоп, какая приятная неожиданность!

— Вы последнее время не ходите на заседания Общества. Честно говоря, до меня дошли кое-какие слухи, и я счел своим долгом наведаться.

«Черт! Уже? Откуда они могли узнать о Гейл и?..»

— Почему вы не поддерживаете создание работного дома Клэркорта? — продолжил Джессоп.

Услышав, что дело касалось старой политической темы и не имело отношения к новым трудностям, Роуэн вздохнул с облегчением и задумался, собираясь с мыслями.

— Потому что я не верю, что вы можете согнать бедняков в загон и тем облегчить свою совесть.

— А вы бы предпочли, чтобы они спали на улицах, просили подаяние и совершали преступления? Ее величество получила самое благоприятное впечатление от идеи, что о наиболее обездоленных из ее подданных будут заботиться и обеспечивать всем необходимым! Работные дома предлагают им продуктивную жизнь, средства к существованию и структуру, необходимую для перевоспитания.

— Перевоспитания? Бедность — не продукт распутства и не состояние порочности. Работные дома — благотворительность худшего сорта. Вы заключаете людей под стражу, и какую бы христианскую мораль вы ни проповедовали, Роберт, они ее не почувствуют, если ворота будут на замке.

— Это не тюрьма!

Роуэн изо всех сил старался сохранять самообладание.

— Я не стану поддерживать заключение бедняков в тюрьму. Не могу. — В памяти всплыли воспоминания о темных и холодных казематах раджи, и он не мог скрыть отвращения. — Я буду продолжать помогать всем, кто постучится в мою дверь, и выполнять свой долг, пока у меня не иссякнут силы. Это единственная благотворительность, которую я приемлю, доктор Джессоп.

— Знаете, доктор Уэст, почему каждый раз, когда ваше имя звучит в Обществе на предмет поощрения или продвижения, о вас тут же забывают?

— Могу только догадываться.

— Почему вы всегда стоите особняком? Почему не поддерживаете решений и усилий ваших коллег-медиков в Королевском Обществе? Почему, доктор Уэст, вы всегда бунтуете против очевидной мудрости вышестоящих лиц?

Роуэн прошел к книжным полкам возле камина, чтобы поправить одну из небольших африканских статуэток, сдвинутых Флоренс с места во время стараний содержать в чистоте семейные реликвии.

— Я Уэст. Не думаю, чтобы мы когда-нибудь искали пути к признанию или успеху. — Он пожал плечами и снова повернулся лицом к Джессопу. — Я не занимаюсь политикой, я врач.

Роберт вздохнул, его плечи расслабились, и черты лица разгладились.

— И чертовски хороший, несмотря на ваши юношеские воззрения. Я говорю из любви к вам, как друг вашего деда. С вашим эмоциональным подходом к нашей профессии вы понапрасну растрачиваете свое время и силы, доктор Уэст.

— Как это?

— Помимо опасного примера работы вашей клиники по средам, вы известны своей либеральной сентиментальностью. Вы чрезмерно переоцениваете значение хороших манер у постели больного, все эти бессмысленные вопросы о самочувствии мало влияют на лечение и выздоровление. Своими вздохами и вздором пациенты лишь сбивают вас с толку при постановке диагноза! Они недостаточно образованны, чтобы понимать сложную работу своих организмов. Зачем спрашивать их мнение?

Роуэн покачал головой. Этот спор был хорошо ему знаком. Примерно раз в месяц доктор Джессоп заглядывал к нему для философских дебатов на одну и тy же тему и всегда настаивал на участии в них Роуэна.

— Вы слишком далеко заходите, сэр! Возможно, они ничего не смыслят в науке, но важен взгляд изнутри, спокойный, заинтересованный пациент не может служить помехой нашим стараниям вернуть ему здоровье.

— Ваши пациенты — богатые люди, привыкшие к пожертвованиям куда более весомым, чем простое мнение. Вы возлагаете на них ответственность, развлекая подобными играми.

— Осторожно, доктор Джессоп. Я стремлюсь к балансу в своей профессии. В то время как некоторые видят в простом народе подопытных собачек для своих лабораторий, я не могу игнорировать их человеческую природу.

— Я человеческую природу не игнорирую. Но едва ли это имеет значение, если в ущерб науке и прогрессу я теряю время на выслушивание болтовни пациентов вместо того, чтобы лечить болезни. — Погладив усы, доктор Джессоп со вздохом поднялся, красноречиво давая понять, что его визит завершен. — Я и так потратил много времени на ваше упрямство.

— За что я вам очень благодарен. — Роуэн проводил его до дверей. — Увидимся в следующем месяце на лекциях.

— Да, да. Приходите, познакомитесь с новыми студентами. Возможно, кто-нибудь из них подойдет вам в ассистенты, и вы сможете полнее посвятить себя этому экспериментальному подходу к инфекциям, с которым выступали по весне. Вам, знаете ли, нужен помощник!

— Я знаю. — Роуэн пожал гостю руку. — Еще раз спасибо, доктор Джессоп.

Доктор Джессоп наконец удалился, бурча под нос в свойственной ему манере:

— Наносить визиты глупым молодым медикам! Вот она, моя благотворительность! Памятник. Человеку нужно ставить памятник за то, что он навещает глупых молодых медиков…

— Вас все обвиняют в излишней мягкосердечности, — вздохнула Гейл, входя в комнату.

Роуэн обернулся. Вероятно, она стояла по другую сторону двери, ведущей в библиотеку, и слушала.

— Все, кроме тебя.

— Ты практически святой, Роуэн.

— Святые не горят желанием. Святой не стал бы думать сейчас, как вынуть тебя из этого платья и завалить на медвежью шкуру.

Гейл покраснела.

— У тебя доброе сердце. И зря он просит тебя измениться.

— Подслушивание — скверная привычка, мисс Реншоу. Вы до сих пор этого не усвоили?

— Я не собиралась подслушивать под дверью. Я пошла за тобой вниз, потому что не хотела, чтобы ты ушел без… — Она покачала головой. — Все самое важное, что я узнала в жизни, я узнала благодаря подслушиванию, доктор Уэст. Отказаться от этого трудно. Кроме того, как еще могла бы я узнать, что Общество думает по поводу моего ментора? — Она улыбнулась и игриво потеребила Роуэна за рукав. — Без обид. Но, глядя на тебя, трудно увидеть революционера, грозящего перевернуть медицинский мир просто потому, что он способен взять своего пациента за руку или осведомиться о его самочувствии.

— Я не обижаюсь, только не говори, что я не пытался тебя предупредить. Если меня считают еретиком уже за это, если Джессопа и других бросает в дрожь от моих выступлений против последних социальных реформ, то, как думаешь, что они скажут, если я представлю тебя в качестве своей ученицы?

— Мне все равно. Кто-то должен быть первым.

— Легко сказать, Гейл. Ты не так много потеряешь.

Озорные огоньки в ее глазах померкли, и он увидел уже знакомую смену эмоций, когда Гейл оставила тему.

— Ты, безусловно, прав. Я постараюсь не…

Стук в дверь оборвал ее.

— Прошу прощения, что помешал, но мисс Фезерстоун прислала посыльного, и парень уверяет, что леди умирает.

У Картера был виноватый вид, поскольку мисс Фезерстоун балансировала на грани смерти по меньшей мере дважды в месяц.

— Я еду. — Роуэн достал из-за стола свой саквояж и оценивающе посмотрел на Гейл. — Мисс Реншоу остается здесь. Пусть миссис Эванс приготовит для леди горячую ванну.

— Мне и так хорошо! Пожалуйста, не нужно из-за меня беспокоить миссис Эванс.

— Это не беспокойство. Глядя на вас, можно подумать, что вы едва держитесь на ногах. Искупайтесь и отдохните, а завтра утром мы со свежими силами приступим к работе в лаборатории.

Он наклонился ниже, и блеск в его глазах, от которого у Гейл затрепетало сердце, напомнил ей о причине, по которой лабораторная работа осталась невыполненной. Картер стоял за его спиной, так что Роуэн не мог ни прикоснуться к Гейл, ни сделать нескромное замечание.

— Вас это устроит, мисс Реншоу?

— Да, доктор Уэст.

И она подумала, как это восхитительно — мучить мужчину таким образом — соблазнять, когда он не может двигаться. Ее мысли каким-то образом, вероятно, передались ему, потому что глаза Роуэна потемнели от желания.

— «Ванна» звучит заманчиво.

Мистер Картер кивнул:

— Я позабочусь об этом, доктор, и, как ванна будет готова, пришлю за вами Флоренс, мисс Реншоу.

— Спасибо, Картер, — поблагодарил Роуэн, не спуская глаз с Гейл, пока дворецкий не вышел из комнаты.

Гейл слышала, как закрылась дверь, но ни один из них все еще не мог пошевелиться, плененный волшебным мигом близости и обещания.

— Я загляну к вам перед сном.

— Благодарю, доктор Уэст.

«Я буду ждать».

Глава 18

— Я пришла помочь вам, мисс. — В комнату Гейл вошла Флоренс. — Миссис Эванс сказала, что ванна готова, а я хотела кое-что вам подарить в знак благодарности за то, что вы сделали.

— Как это мило с твоей стороны! Но в этом не было необходимости, Флоренс. Любой сделал бы то же самое. Я рада, что оказалась полезной.

— Но я хотела! Доктор Уэст постоянно получает подарки от своих пациентов, и я подумала… что могла бы стать вашей первой пациенткой.

— Спасибо, Флоренс. — Гейл прикусила губу. — Ты всегда была добрее, чем… Я всегда рада тебя видеть, потому что ты неизменно здороваешься со мной, с самого первого дня моего появления здесь. И я считаю тебя своим другом.

— Я бы очень хотела, чтобы мы были друзьями! Держите! — Флоренс передала в руки Гейл корзинку. — Я сама ее раскрасила! Видите?

— Она красивая, правда, красивая. — Гейл приподняла корзинку, любуясь цветами и завитками на ручке. — Как твоя рука?

— Лучше, и скоро будет совсем как новая, даже не сомневаюсь. Барнаби говорит, что нужно втирать в нее гусиный жир, но… — Флоренс с отвращением наморщила нос. — Человек однажды давал лошади отвар из улиток и грибов и чуть не отправил бедное животное на тот свет! Я не собираюсь, живя под крышей доктора Уэста, спрашивать о лечении лакея, у которого даже нюха нет!

— Ты умная девушка, Флоренс. — Гейл затянула поясок на халате и надела тапочки. — Ты… к Барнаби неравнодушна?

— К нему? — Флоренс рассмеялась. — Он влюблен в горничную Тилдонов. Они иногда гуляют вместе, но сейчас она в отъезде ввиду зимнего сезона. — Флоренс поправила свой белый чепчик. — У меня сейчас нет ухажера. Но я положила под подушку белое перо, и мне приснился мужчина с рыжими волосами, так что посмотрим.

— Ты веришь в сны, Флоренс? — с удивлением осведомилась Гейл.

— А как же! Но хватит болтать! А то вода остынет, если буду вас задерживать. — Флоренс отступила в сторону, пропуская Гейл вперед. — Я провожу вас в ванную.

— Доктор Уэст, он такой… предусмотрительный.

— Доктор Уэст — самый лучший человек на свете, мисс Реншоу! Мы все его обожаем. И вы не должны из-за этого злиться на мистера Картера и миссис Эванс. Они думали, что вы…

— Что они обо мне думали? — с замиранием сердца спросила Гейл, ожидая услышать обвинения в проституции.

— Что вы погубите репутацию доктора Уэста этим своим ученичеством. Он и без того на ножах с доктором Джессопом, а старый злюка Уитфилд и того хуже! Они приходят сюда с регулярностью насморка и клюют его, потому что хотят вернуть в академию, чтобы он занялся преподаванием, как его прапрадед, обосновался, как они выражаются, и стал бы более респектабельным, вместо того чтобы шляться по всяким Индиям, причиняя волнения всякими своими новомодными идеями. Но доктор Уэст будет покрепче этих старых перцев! Они стараются действовать ему на нервы, но доктор Уэст не такой простак. И мне по душе его новые друзья!

— Новые друзья…

— Когда он вернулся из Индии, у него возник новый круг друзей, которые время от времени наведываются сюда. И мне они очень нравятся! Миссис Эванс боялась, что они для него дурная компания, но Картер теперь благоволит им. Среди них даже есть один лорд. Он иногда заходит и даже спускается за подносом! В один прекрасный день он станет графом! Можете себе такое представить?

— Граф. Такое трудно представить.

Гейл сделала попытку представить, как ее добрый и красивый Роуэн развлекает какого-то графа с прыщавым лицом, и не смогла. Единственный граф, которого она когда-либо видела, был старым надутым пузырем, страдающим аллергией на свою же верхнюю губу.

— Как мы видим, дела у доктора Уэста обстоят сейчас лучше, чем когда-либо. Но когда вы приехали… словом, миссис Эванс — на страже, вот и все. Ведь если замшелые старики в Обществе узнают о присутствии юбки в лаборатории доктора Уэста, то могут ополчиться на него быстрее, чем вы успеете глазом моргнуть. Но не беспокойтесь. Мы все до сих пор помалкивали на эту тему, и если доктор Уэст не видит никаких препятствий, кто может гарантировать, что гром не грянет?

— Да, — прошептала Гейл, — кто может гарантировать?

— Вот мы и пришли! Миссис Эванс согрела полотенца, и я вас оставляю. Когда закончите, позвоните в колокольчик и возвращайтесь наверх. Я распоряжусь, чтобы все убрали.

— Спасибо, Флоренс.

И она осталась один на один с чудовищем на когтистых лапах, которое могло с легкостью вместить двоих таких, как она. От душистой воды поднимался пар. При виде такой красоты Гейл вздохнула. Миссис Эванс даже насыпала в воду сухих цветочных лепестков. Удобства Гейл наверху ограничивались душем и раковиной. Ее ежедневный туалет включал омовения мочалкой из тазика с ледяной водой, что было хорошо и полезно с гигиенической точки зрения, но в зимние сквозняки, гулявшие по комнатам, страшило.

Эта ванная комната была кусочком рая с ослепительно белыми эмалированными поверхностями, изысканными медными кранами и плюшевым китайским ковром. В жаровне даже горел небольшой огонь.

Заперев дверь, Гейл быстро разделась и по самый подбородок погрузилась в воду, издав прочувствованный вздох. Она в блаженстве закрыла глаза, нежась в тепле благоухающей жасмином воды.

«Наверно, следовало бы обидеться на человека, не предложившего ванну раньше… но после этого, думаю, я прощу ему все».

В ее памяти всплыл разговор с Флоренс, и Гейл села. Анализируя откровения дня, она начала неторопливо намыливать руки.

«До сего момента я так переживала по поводу своих успехов, чем эгоистично подтолкнула Роуэна буквально к самому краю пропасти. И как, интересно, я собиралась оттаскивать его назад? Ах да, об этом я даже не думала. Маленькая бессердечная девчонка, насевшая на него и шантажом вынудившая дать то, чего добивалась. О Боже! Что, если Роуэн прав? Если Джессопу не дают покоя его обходительность у постели больного и забота о пациентах, тогда как посмотрят на меня? Я настояла, чтобы Роуэн отбросил предубеждения и пошел на риск. Я думала только о себе. Как ко мне отнесутся и что я потеряю, если люди будут смотреть на меня как на его любовницу и только… А теперь как мне защитить его, не отказавшись от своей мечты?»

Отступление уже не было выходом. Она сожгла за собой мосты, во всяком случае, большинство из них. Ей недоставало храбрости рассказать тете правду, и она не была уверена, хватит ли ей сил поплатиться за это своими единственными оставшимися в живых родственниками.

«Я назвала его лжецом, а сама еженедельно шлю домой нелепые письма, притворяясь, что путешествую по континенту, покупаю шляпки и любуюсь церковными фресками».

Гейл просидела в ванне, пока не остыла вода, но даже потом не спешила вылезать, отвлеченная мыслями о Роуэне и будущем, которого не видела.

Гейл вернулась к себе в комнату. Дом уже погрузился в ночную тишину. Взяв историю болезни, Гейл взобралась на кровать, спрятала ноги под одеяло и прочитала все единым духом.

«Тут есть что-то такое, на что он хотел обратить мое внимание. Но что? Это лихорадка инфекционного происхождения. От доктора из Стэндиш-Кроссинга имеются записи ее симптомов, подтверждающие диагноз. Высокая температура. Пациентка испытывала сильное недомогание и тревожные галлюцинации, сопровождающие боль. Рвота желчью. Большие потери жидкости и крови».

Даже в клинических терминах сцена представлялась ужасающей.

— Потеря крови? От лихорадки? — произнесла Гейл вслух, возвращаясь к записям, чтобы проверить, не пропустила ли чего, и тут увидела на маленьком листке приписку доктора из Стэндиш-Кроссинга.

Он подозревал, что «в качестве лечения проводилось кровопускание», и Гейл задалась вопросом, не пыталась ли тетя Джейн сделать Шарлотте кровопускание, чтобы уменьшить жар, и своей любительской рукой причинила больше вреда, чем пользы.

«Бедная Шарлотта! Такая милая и славная, чтобы принять такую смерть…»

Заметив сделанную от руки пометку на полях, Гейл повернула страницу боком, чтобы попытаться разобрать почерк Роуэна.

«Спросить Д.Л.: аппендицит».

И ничего.

Никакого намека на причину.

Гейл перечитала все заново. На этот раз медленнее, желая, чтобы правда оказалась в ее руках, но ничего, кроме загадочной смерти молодой женщины, не обнаружила.

«Он вернулся назад, в Стэндиш-Кроссинг, искать причину и, по словам тети Джейн, закончил, практически признавшись в убийстве. Почему?»

Гейл закрыла тетрадку и отложила ее в сторону, затем погасила лампу. В темноте она чувствовала себя достаточно спокойно, чтобы прошептать то, что открыло ей исследование.

— Он ничего не мог сделать. Потому что когда это случилось, находился на пути в Индию. Он невиновен.

«Тогда почему он признался и почему у меня такое чувство, будто я пропустила в этих записях что-то ужасное?»

Глава 19

Пробудившись короткое время спустя, Гейл с еще мокрыми волосами завернулась в свой голубой бархатный халат и начала беспокойно мерить шагами пол своей комнаты. Зажгла на письменном столе лампу и затолкала историю болезни в дальний угол ящика, словно хотела избавиться от змеи, которая могла в любой момент напасть на нее. Ей хотелось поговорить с Роуэном и прогнать прочь свои страхи. Любой спор был бы лучше, чем оставаться наедине со своими сомнениями.

И тут возник он, словно услышал ее мысли.

— Простудишься, если будешь так разгуливать.

— Ничего со мной не будет.

При виде его фигуры, облокотившейся на дверной косяк, Гейл улыбнулась. Он был в черных шерстяных брюках и в расстегнутой белой полотняной рубашке навыпуск.

— Я не слышала колокольчика.

Он пожал плечами:

— Я вошел через заднюю дверь, чтобы не будить Картера. — Роуэн приблизился к ней. — Вы не закрылись на щеколду, мисс Реншоу.

— Я нарочно оставила ее открытой в надежде, что ты посетишь меня.

Гейл затаила дыхание.

— Я же сказал, что зайду.

Она кивнула:

— Ты всегда делаешь то, что обещаешь.

— Приятная перемена! Спасибо, Гейл.

— Насколько я понимаю, мисс Фезерстоун не умирает?

— Не сегодня. Хотя на самом деле она умудрилась подхватить настоящую простуду, так что это было приятное разнообразие после ее перевозбужденной крови. Естественно, что сочетание вымышленного недуга с по-настоящему больным горлом было для бедняжки непереносимо. Но боюсь, рекомендованное лечение может ее доконать.

— Новый тоник?

— Теплые обертывания для горла и три дня полного молчания.

Гейл ахнула от радостного ужаса:

— Три дня? Вы нехороший человек, Роуэн Уэст.

— Боюсь, недостаточно нехороший. Ладно, успокойся, и давай немного посидим.

Он потянул ее за руку и поморщился, когда кровать возмущенно скрипнула. Ржавая рама под его тяжестью прогнулась.

— Боже! Скажи, что эта кровать не такая неудобная, какой кажется, судя по звуку!

— Еще хуже, чем кажется, но я ее полюбила, так что, пожалуйста, не оскорбляй мое пристанище.

— Я попрошу Картера поставить тебе новую кровать.

— Нет! Не смей! Это будет верх неприличия с твоей стороны — проявлять интерес к моей постели, Роуэн!

— Обожаю, когда ты такая чопорная и несносная, Гейл. Но если настаиваешь, я не стану вмешиваться. Можешь продолжать наслаждаться своей дорогой комнатенкой — железной койкой и прочим.

— Благодарю.

— А теперь скажи: что заставляет тебя метаться по комнате?

— Ты всерьез говорил, что тебе есть что терять? Все получилось совсем не так, как я себе представляла, Роуэн, и теперь я не могу не беспокоиться, что, сама того не ведая, причиняю больше зла, чем добра. Но я не могу отступить. Я не…

— Я сказал это, не подумав, Гейл. — Он привлек ее к себе и начал целовать за ухом, подвергая сладкой муке, которая лишила ее желания спорить. — Будешь сокрушаться в другой раз. Ты да я, мы можем управлять лишь крохотной толикой своего существования. Все остальное — вне пределов нашей досягаемости. Но ты и это… это… и это… — Каждое «это» он отмечал прикосновением своих губ к какой-нибудь из чувствительных точек на ее шее и плечах. — Это все, что сейчас имеет значение.

От его прикосновений все тревоги унеслись прочь, и Гейл отдалась его власти.

— Да, вероятно, вы правы, доктор.

Она сменила положение, подогнув под себя ногу и повернувшись к нему лицом.

— Роуэн, как я тебе? — спросила Гейл, дав волю своему природному любопытству. — То есть я хочу спросить: откуда женщина знает, как ей вести себя с мужчиной?

Он покачал головой:

— Ты такая, какая есть. Я не хочу, чтобы ты думала, как себя вести, Гейл.

От его слов к ее щекам прилило тепло, воодушевляя на дальнейшие расспросы, чтобы выяснить, что доставляет ему удовольствие. Больше всего на свете она вдруг захотела отплатить ему за доброту.

— Роуэн, а что соблазняет мужчину? Что, по-твоему, больше всего прельщает мужчину в женщине?

— Доверие. Женщина, которая знает, чего хочет, и не стесняется об этом прямо говорить. — Она потеребила зубами его соски, вызвав на коже россыпь мурашек и заставив со свистом втянуть в грудь воздух. — Полагаю, что это сугубо индивидуально.

Ее ладони заскользили вверх по его груди, чтобы сбросить рубашку. Обнаженная кожа с гладкими мускулами под ладонями вызвала у Гейл прилив восторга. Поиграв пальцами с волосяной порослью на груди, она позволила своим рукам продолжить исследование его тела, затем, толкнув на кровать, села Роуэну на ноги, лишив его возможности двигаться. Нагнувшись, сосредоточилась на застежке брюк и, глядя в его красивое лицо, начала неспешно расстегивать пуговицы.

Освободив пленника, она погладила бархат гладкой кожи, наслаждаясь восхитительной пульсирующей силой, послушной ее рукам.

— Мне нравится, как ты сложен, Роуэн.

— Я соблазнен, мисс Реншоу. Видите, как это оказалось легко?

«Не думаю, что у меня хватит выдержки, если позволю ей продолжить…»

Гейл наклонила голову, застыв в каком-нибудь дюйме от его плоти.

— Это комплимент? Правда?

Она взглянула на него с порочной улыбкой.

— Ладно. Постараюсь усложнить задачу в целях образования, но…

О Боже! Вот и вся бравада…

Откинув простыню, Гейл смело поцеловала его, сопроводив сладчайшим из вздохов, какие он когда-либо слышал. Когда она сомкнула губы, и язык ее затанцевал по чувствительной коже, Роуэн с трудом заставил себя не шевелиться, опасаясь сбросить их обоих на пол.

Затем со стоном оторвал Гейл от себя и отодвинул, решив не продолжать дальше волшебную пытку.

— Посиди здесь и дай бедолаге немного остынуть.

Он посадил Гейл напротив себя. Ее ночная сорочка, служившая барьером, лишь усиливала чувственность обещания.

— Роуэн. — Гейл слегка надула губы, но позы менять не стала, лишь устроилась удобнее. — Я хотела лишь научиться доставлять тебе удовольствие.

Роуэн кивнул:

— Ты уже его доставила. — Он взял ее за бедра, чтобы удержать на месте и попытаться успокоить бешеный стук своего сердца. — Поласкай себя.

Она повиновалась, сначала неуверенно, не зная, что из этого получится, но быстро поняла суть игры. Томное желание в его глазах и открытое одобрение действий пьянило. Гейл ласкала свою грудь, повторяя то, что он делал с ней в лаборатории. К ее удивлению, собственные руки оказались не менее соблазнительными.

Под воздействием его неотрывного взгляда она ощутила в себе новую силу.

Это было что-то новое. Ей никогда не приходило в голову, что можно себя ласкать, и тем более — позволить кому-то наблюдать за этим. От собственных прикосновений ее соски затвердели и заныли.

Скользнув вниз, руки без труда нашли разгоряченную плоть. Эффект превзошел все ожидания.

— Продолжай, Гейл. Делай с собой то, что делал я.

И снова она безошибочно поняла все нюансы игры и представила, что это его руки ласкают ее.

Она не стыдилась, потому что он не сводил с нее глаз. И его глаза выражали сладострастие и одобрение. Такой всесильной Гейл еще никогда себя не чувствовала — королева в крохотном царстве эротики, но тем не менее королева.

Неожиданно проскакивающие то здесь, то там электрические искры вспыхнули взрывом ощущений, и Гейл, откинувшись назад, отдалась мерцающим волнам экстаза.

— О небо… — Она упала на Роуэна бесформенной массой. — А как же твое удовольствие, Роуэн?

— Это тоже удовольствие, Гейл, хотя, возможно, ты права. Не думаю, что смогу и дальше продолжать играть роль зрителя.

Он резко сел и, переключив все внимание на свою обольстительницу, толкнул ее на узкую кровать. Рассыпавшиеся вокруг головы волосы сделали Гейл похожей на плавающую в воде Офелию.

— Я получу наслаждение.

Вид богини, которая, стоя перед ним на коленях, испытала оргазм по его команде, привел Роуэна в состояние благоговейного трепета. Доверие Гейл, всецело отдавшейся на его глазах своей страсти, стало актом повиновения и доставило ему истинное удовольствие. Его тело жаждало облегчения, но он не торопился закончить интерлюдию, чтобы вновь вернуться в ожидающий их мир.

Нежно потеребив зубами пальчики ее ног и пощипав подошвы, Роуэн поднимался выше, прокладывая по пути дорожку из поцелуев. Помедлив немного в области коленей, достиг округлости бедер.

— Это небесный рай, — вырвался вздох у Гейл.

С лукавой улыбкой он перевернул ее на живот. Издаваясь от новых ощущений, она вопросительно взглянула на него через плечо:

— Что ты задумал?

— Предпочитаешь на спине? — Не дожидаясь ответа, Роуэн перевернул ее на спину и раздвинул ноги, чтобы подразнить то, что скрывалось между ними. — Так лучше?

— Роуэн! — хихикнула Гейл. — Щекотно!

Звук ее смеха обрадовал его, и эта радость стала предвестником того, что последовало.

— Вы слишком серьезны, мисс Реншоу. Возможно, это как раз то, что вам нужно в преддверии дальнейшего?

Когда на смену его языку пришли пальцы, Гейл уже не имела сил остановить волшебную пытку, делавшую ее покорной.

Гейл не помнила, когда в последний раз испытывала радость от щекотки, и изо всех сил старалась не кричать. Это было похоже на детство, хотя прикосновения его рук и работа пальцев были далеки от невинных. Прикусив щеки, чтобы не визжать, Гейл отчаянно брыкалась в попытке избавиться от мучивших ее рук.

— Хватит, Роуэн, хватит! — взмолилась Гейл.

«Никогда не хватит». Роуэн хмыкнул, но уступил ее мольбам, чтобы прижаться к набухшей плоти губами.

— Вот что мне нужно. Испить тебя.

Растягивая удовольствие, он медленно лизал ее восхитительную амброзию, вдыхая сладостный аромат и охлаждая дыханием ее горящую кожу, пока не осознал, что она готова.

Тогда он приподнялся над ней и, накрыв своим телом, поцеловал в губы, давая ей ощутить собственный сладковато-солоноватый привкус. Гейл сделала попытку обнять Роуэна ногами, но он не позволил, перевернув еще раз на живот, после чего, приподняв, поставил на колени. Его твердая плоть пульсировала в одном бешеном ритме с его гулко бьющимся сердцем.

Стоя перед ним на четвереньках, Гейл в предвкушении ждала продолжения. Еще не до конца оправившись от недавно пережитого оргазма, она чуть не закричала, ощутив его прикосновение.

От решительного, резкого движения, которым Роуэн завладел ею, железная кровать жалобно скрипнула. Но, дотянувшись до него рукой, Гейл твердым жестом настояла на продолжении. И он продолжил древний танец, стирающий все представления о логике.

Обняв Гейл за талию, Роуэн выпрямился. Прильнув к нему спиной, она откинула голову ему на плечо. Удерживая ее вертикально, он позволил Гейл найти равновесие, и в этом плотном слиянии они стали единым организмом, объятым страстью.

Его руки, удерживая и лаская ее тело, неумолимо приближали Гейл к развязке. Чувствуя приближение новой кульминации, она дрожала. Видя, что Гейл балансирует на грани, он подтолкнул ее к оргазму, стиснув алеющие вершины груди. Выкрикнув его имя, Гейл в полуобмороке обмякла.

Цивилизованный мир вокруг померк. Отбросив всякие претензии и нежность, Роуэн завис над бездной. Подогреваемый страстью Гейл, он признал ее главенство, когда жгучие спазмы оргазма потрясли его тело.

Сладостный экстаз мог сравниться лишь с падением в зеленый лед изумрудов…

«Если бы за это пришлось расплатиться смертью, я встретил бы ее с улыбкой на лице».

Потом, когда она спала, Роуэн осторожно убрал с ее щеки черный шелк волос и поднес длинную тяжелую прядь к губам, чтобы вдохнуть цветочный аромат ее волос.

«Она подобна орхидее, экзотической и прекрасной, но в попытке удержать ее мужчина может погубить себя».

В том странном положении, в котором оказался он со своей ученицей, Роуэн не видел советчика, которому мог бы внять, выбирая дальнейший путь. Настаивать на браке он опасался из страха потерять ее навсегда. Мисс Гейл Реншоу оставалась для него загадкой. Отказываясь принять респектабельную жизнь, которую он был готов ей предложить, она в то же время боялась, как бы их не застали в одной постели и не приняли ее за его содержанку. Она была такой же заложницей страсти, как и он сам.

«Добровольная заложница желания — пока».

Она просила дать ей время, чтобы привыкнуть, а он стремился завоевать ее всю без остатка, включая сердце, разум и тело.

«Но времени у меня, возможно, как раз и нет».

Сжимая ее в объятиях, он смотрел, как она спит, озаренная призрачным светом лунного сияния, проникающего в окна. С его стороны было эгоистично задерживаться здесь. Он знал, что должен осторожно выбраться и вернуться до рассвета к себе, чтобы никто не заметил, что он в неурочный час не в постели.

Через неделю наступало полнолуние, и потребность держать Гейл рядом и в безопасности была такой же реальной и ощутимой, как и страх, который он когда-либо испытывал в жизни.

«Было сказано, что один из нас падет. Может, стоит держаться от нее подальше, чтобы уберечь от беды, если одному из нас грозит опасность? Или, напротив, спрятать за свою спину, чтобы защитить от любой внешней силы? Будь я проклят, если сделаю это! Будь я проклят, если не сделаю!»

Глава 20

Следующий день выдался спокойным, что само по себе нервировало. Роуэн уже предупредил Картера, чтобы оставался начеку, намекнув, что один из пациентов предупредил о новой волне квартирных краж, прокатившейся по району. Еще он велел Барнаби держаться недалеко от дома и не спускать глаз с женщин, когда они выходят по делам. Искренне сомневаясь, что миссис Уилсон грозит хоть малейшая опасность, когда она ходит покупать угрей, рисковать Роуэн все же не собирался.

Гейл он решил держать рядом, пока угроза не минует. День этот проходил для нее, как обычно, в лаборатории, где они работали бок о бок, документируя последние изменения в условиях проведения опытов.

Когда после обеда зазвонил колокольчик и Картер пошел к дверям, Роуэн изо всех сил старался сохранять спокойствие в ожидании падения молота.

«Господи, пожалуйста, пусть это будет Ада Фезерстоун с просьбой дать сахарные пилюли или головная боль у леди Прингли».

— Посыльный от Блэкуэлла.

Картер подал ему записку, и Роуэн взял ее онемевшими пальцами.

«Роуэн, Кэролайн упала с лестницы. Нужно, чтобы ты срочно приехал. Э.».

— Мисс Реншоу. Идемте со мной. У нас вызов. — Он сунул записку в карман, и они галопом направились к двери. — Картер, скажите Тео, чтобы срочно готовил карету. Если она не будет готова, когда спущусь вниз, пусть остановит наемный экипаж.

Картер позвонил Тео в колокольчик, уверенный, что Тео будет ждать внизу, и последовал за ними, чтобы подать пальто и получить от Роуэна последние распоряжения. Роуэн зашел в библиотеку за своим медицинским чемоданчиком, затем заглянул в кабинет на первом этаже, чтобы взять из смотровой кое-что еще, что могло пригодиться. Дом тем временем под опытным руководством Картера пришел в движение.

«Падение с лестницы. Это могло привести к перелому, травме внутренних органов или головы… чего угодно».

Он быстро выбрал все необходимое. Сознавая, что время для расспросов неподходящее, Гейл только наблюдала.

Спустя несколько минут, когда они уже находились в пути, Роуэн попытался перевести дух. Не упуская из виду значения даты, он, однако, сомневался, что падение с лестницы в собственном доме могло быть результатом подлых происков невидимого врага. Все же… нужно было подождать и посмотреть.

— Это жена Блэкуэлла. Она упала с лестницы, и Эш послал за нами, сказав, что это срочно.

Гейл кивнула:

— Они недавно поженились, да? Он говорил о ней с такой нежностью.

— Я забыл, что вы встречались.

— Мистер Блэкуэлл и мистер Радерфорд показались мне такими милыми. Тебе повезло с друзьями.

— Да. — Роуэн опустил взгляд на свои запястья со следами шрамов. — Очень повезло.

Они ехали не так быстро, как хотелось бы Роуэну, но прибыли на место довольно скоро. Выпрыгнув из кареты, прежде чем она остановилась, Роуэн подал руку Гейл и взял саквояж. Взбежав на крыльцо, вошел без всяких церемоний.

Годвин стоял у двери.

— Доктор Уэст! Слава Богу!

Пока Роуэн снимал пальто, Эш сбежал по ступенькам лестницы.

— Где ты, черт подери, пропадал?

На его лице читался испуг.

— Она что-нибудь сломала?

Они уже оба поднимались наверх, и Роуэн пытался определить, что его ждет.

— Не думаю, но ей… очень плохо! Годвин послал за мной, как только это случилось. Она сказала, что ощутила жар и головокружение. Падение было ужасным, Роуэн. Произошло что-то страшное!

— Жар и головокружение были у нее до падения? Или после?

— Дейзи сказала, что до! Может, она…

Роуэн поднял руку, чувствуя сзади присутствие Гейл. Они достигли двери спальни.

— Я не занимаюсь гаданием. Дай осмотрю ее сначала, потом будем высказывать соображения и делать выводы, ладно?

Эш кивнул.

— Подождал бы ты здесь, Эш. Или лучше внизу.

Роуэн знал, какой услышит ответ, но должен был сделать попытку.

— Нет.

Глаза Эша сверкнул и ледяной решимостью, и Роуэн перевел взгляд на Гейл.

— Будьте рядом.

Моля Бога, чтобы Эш не путался под ногами, он толкнул дверь. При первом взгляде на Кэролайн стало ясно, что состояние очень тяжелое. С расширенными от страха глазами она корчилась от боли и смогла лишь чуть приподнять голову. Ее тут же накрыла новая волна тошноты.

Лоб на ощупь был холодный и липкий от пота. Заставив себя улыбнуться и успокоить больную, Роуэн приступил к первому этапу осмотра.

Ощупав живот, с чувством облегчения исключил аппендицит, но то, что он обнаружил, испугало его еще больше.

«Жар, сопровождающийся расстройством желудка».

Гейл протянула ему стетоскоп, и Роуэн с тревогой послушал учащенное сердцебиение и поверхностное дыхание.

«Если так будет продолжаться, у нее наступит гипервентиляция легких или шок».

— Гейл, побудьте с ней и постарайтесь успокоить, как можете. Мне нужно поговорить с Эшем.

Поменявшись с ним местами, Гейл подсела к постели Кэролайн. Взяла ее за руку и другой рукой ласково провела по лбу и щеке.

— Давай выйдем в коридор, нужно поговорить.

Роуэн указал Эшу на дверь.

— Я не сделаю отсюда ни шагу, не оставлю ее, Уэст. Говори здесь.

Роуэн не стал тратить время на споры и прошел в угол комнаты, где можно было присесть.

— Хорошо, останемся здесь.

Льдисто-голубые глаза Эша светились ужасом. Как его друг Роуэн сознавал, что Эш должен во чтобы то ни стало находиться со своей любимой женой.

— Она до этого болела? — спросил Роуэн, понизив голос. — Проявляла какие-либо признаки беспокойства?

— Нет! Мы провели… безоблачное утро. — Эш перевел дыхание. — Она была абсолютно здорова.

— Когда произошли перемены?

— Вскоре после обеда, как мне кажется. Она ела в библиотеке одна. Бывают дни, когда я буквально не могу ее вытащить оттуда, Роуэн, — протараторил Эш, охваченный страхом. — Мы с Майклом с утра ходили в спортивный клуб. А я должен был остаться дома! Сегодня же воскресенье! Эти письма с угрозами… а я как идиот развлекался с Радерфордом фехтованием!

— Мы все думали, что опасность угрожает непосредственно нам, а не нашим близким, Эш! Кэролайн это не поможет. Позвони Годвину. Мне нужно знать, что она ела. И я хочу увидеть остатки еды и выяснить источник ее происхождения.

— Яд! Боже милостивый, ты полагаешь, что ее отравили?

— Эш! Вызови Годвина.

Получив указания, Эш в одно мгновение преобразился и, как свирепый дух, ринулся, не теряя времени, на кухню, чтобы самому получить ответы на вопросы и принести Роуэну то, о чем он просил. Годвин и миссис Кларк, ломая руки, следовали за ним.

— К этому времени все должны были уже убрать и выбросить, — доложила миссис Кларк, — но эта наша новая судомойка, она такая медлительная, как черепаха. А когда миссис Блэкуэлл упала с лестницы, мы забыли обо всех своих делах, сэр!

— Очень хорошо, миссис Кларк. Очень хорошо. — Роуэн попытался забрать поднос из рук Эша, но тот вцепился в поднос, как клешами. — Эш, отдай его мне.

Очнувшись, Эш отпустил ручки подноса. Очевидно, мыслями он пребывал где-то с Кэролайн или кипел от ярости, мечтая о расправе с теми, кто это сделал.

Роуэн прошел к буфету, поставил поднос и взял нож, чтобы исследовать объедки. Все выглядело вполне безобидно, но тут он заметил под салфеткой маленькую красивую коробку, и у него упало сердце. Две из находившихся там трех конфет были съедены. Взяв оставшийся шоколад, Роуэн разломил его пополам. Внутри находилась белая кремовая начинка.

— Откуда шоколад?

— Не знаю, доктор Уэст! — ответил Годвин и повернулся к миссис Кларк: — Это вы его положили?

Миссис Кларк разразилась слезами.

— Е-его принесли сегодня утром безо всякой записки. Я подумала… что это подарок… от мистера Блэкуэлла! И велела кухарке положить на поднос!

Роуэн поднял руку, напрягая мысли.

«Жар, сопровождающийся желудочно-кишечным расстройством. Внезапное начало и не вызывающие сомнений симптомы. Яд можно было с легкостью спрятать в начинке. Но если я ошибаюсь и это что-то другое… вариантов десятки… Я могу потерять драгоценное время или причинить больше вреда, чем пользы».

— Роуэн, — перебил его мысли Эш. Ему не хватало терпения, чтобы молчать. — Это шоколад? Он отравлен?

Гейл на другом конце комнаты повернула к ним голову. Вцепившись в ее руку, Кэролайн со сдавленными стонами билась на кровати в конвульсиях.

Роуэн поймал взгляд фиалковых глаз, и они без слов поняли друг друга.

«Все очень плохо. Как бы уже не было слишком поздно».

Глава 21

— Думаю, это мышьяк, Эш. Судя по всему, смертельная доза. Но я здесь и сделаю все, что в моих силах.

Эша словно ударили в солнечное сплетение, но он не желал сдаваться.

— Ты ведь спасешь ее, Роуэн. Ты. Спасешь. Мою. Жену.

Роуэн тотчас преобразился в генерала, командующего войсками с твердой решимостью человека, чувствующего, что отступать некуда.

— Миссис Кларк, мне нужно молоко. Свежее холодное молоко для вашей хозяйки. Годвин, пожалуйста, попросите кухарку вскипятить воды и прислать сюда наверх вместе с полотенцами. Еще нам понадобится чистое постельное белье и тазы. Эш, отправь посыльного к Майклу и другим. Мы должны знать, не присылали ли кому еще продукты неизвестного происхождения. Следы отправителя могут быстро затеряться, так что чем быстрее мы начнем действовать, тем выше наши шансы поймать их.

Роуэн опустился на колени возле кровати и пощупал пульс больной.

— Осмелюсь заметить, миссис Блэкуэлл, что день сегодня выдался не такой хороший, как вы рассчитывали.

Ее глаза распахнулись, и она попыталась улыбнуться.

— Н-не… совсем.

— Эш говорил, что вы готовы на все, лишь бы избавиться от необходимости болтаться по магазинам и покупать новую одежду, но похоже, что зашли слишком далеко. — Проворным движением он положил ей на лоб влажную салфетку и протянул Гейл использованный тазик. — Как ваш доктор, рекомендую в следующий раз ссылаться на головную боль.

— Вам легко… говорить, — произнесла Кэролайн.

Гейл с улыбкой принесла чистый тазик и, предупреждая следующую просьбу, свежую салфетку.

— Тем более что доктор Уэст, как мне кажется, тоже ненавидит магазины.

Вернулся Эш, и Кэролайн снова согнулась пополам. Приступ рвоты длился несколько минут, но Кэролайн даже в худшие моменты держалась молодцом.

— Я никогда… не думала… что в моей спальне… соберется… столько народу.

Эш горячо поцеловал ее в лоб.

— Я тоже. Ты должна поправиться, чтобы мы могли разогнать эту толпу, дорогая. Тогда мы закроем дверь на щеколду, и я никогда не буду требовать от тебя хождения по магазинам.

— Ладно… я знаю… что все серьезно.

Кэролайн схватила мужа за руки, пока еще имела силы казаться храброй. Она очень страдала, и Роуэн знал, что если есть надежда ее спасти, ему придется умножить ее муки.

— Гейл, подайте мне масло. Нам нужно промыть ей желудок.

Насторожившись, Эш поднял голову:

— Ты шутишь. Ее только что вырвало!

— Эш, именно поэтому мужья обычно ждут внизу, меряя шагами библиотеку и глуша спиртное, пока не доведут себя до состояния невменяемости.

— Я никуда не пойду.

— Тогда не путайся под ногами.

Роуэн взял из рук Гейл бутылку, не пожелав озвучить Эшу тот довод, что любой другой доктор ввел бы ей в пищевод трубку для промывания желудка, а он остановил свой выбор на более «мягком» лечении, заключавшемся в использовании прогорклого масла.

«Пока она в состоянии делать это самостоятельно, но если придется применить зонд, я пойду на это, даже если Эш рассвирепеет».

— Я должен сделать все, чтобы удалить из ее организма яд как можно быстрее и лучше.

Беря бутылку из рук Гейл, Роуэн на секунду задержал на ней взгляд, чтобы оценить самочувствие своей ученицы. Спокойная, как штиль в разгар шторма, она вызвала у него новый прилив любви.

Расправив плечи, он дал Кэролайн масло. Эффект наступил незамедлительно и бурно. И это было лишь начало ее новых мучений. Короткое время спустя, когда процесс лечения вышел из-под контроля, и рвота стала неукротимой, Роуэну пришлось снова отбиваться от нападок Эша.

— Ее рвет кровью, Роуэн. Ты убиваешь ее!

— Я делаю все, что в моих силах, чтобы спасти ее. Отойди, Эш, и не мешай, если не хочешь, чтобы тебя выставили вон! Или думаешь, что Годвин не соберет лакеев и конюхов со всей округи, чтобы помочь мне, если я попрошу его об этом? А теперь отойди и встань там!

— Клянусь, Роуэн, что в случае чего задушу тебя, — отходя на шаг, пригрозил Эш.

— Позже, Эш. Убьешь меня позже. — Когда Эш нехотя отступил еще на два шага, Роуэн всецело переключился на критическую ситуацию. — Гейл, достаньте из моего чемодана кристаллизованный имбирь и сделайте жидкость для вливания.

Вливание вместе с мятным настоем немного помогло.

— Где молоко? — не теряя времени, спросил Роуэн.

— Вот, доктор.

Миссис Кларк подала поднос со стаканом свежего молока.

— Гейл, пусть она выпьет все до капли. Вы меня поняли?

— Все до капли, — послушно повторила Гейл и приблизилась к кровати. — Миссис Блэкуэлл? Вы должны это выпить.

Кэролайн слабо покачала головой, пытаясь оттолкнуть стакан.

— Нет. — Заметив мужа, она начала плакать. — Я не могу, Эш.

Гейл решительно посмотрела на Эша в надежде получить поддержку.

— Она должна, мистер Блэкуэлл.

— Выпей, дорогая. Ты должна. — Он вернулся к ее постели и, взяв стакан из рук Гейл, приподнял жену, чтобы ей было удобно пить. — Новая ассистентка Роуэна — настоящая тиранка, но ей суждено стать твоей дорогой подругой, судя по тому, что о ней рассказывал добрый доктор. А теперь выпей это, моя упрямая маленькая квакерша, или я зажму твой носик и все равно заставлю это сделать.

Кэролайн послушно выпила. Затем опустошила еще два стакана, хотя уже с трудом сохраняла сознание. Ее кожа была холодной и липкой, а боль — такой сильной, что она могла только прижаться к Эшу и плакать.

Шли часы. Роуэн и Гейл работали не покладая рук, чтобы их пациентке было тепло и комфортно, успокаивали Эша и боролись с каждым новым появляющимся симптомом.

Когда наступила ночь, Эш вывел Роуэна в коридор.

— Ей нужно дать что-то от боли.

Роуэн покачал головой.

— Боюсь, это будет ошибкой. Все, что бы я ни дал ей для подавления боли, замедлит также сердечную и дыхательную деятельность, что может ослабить и ее способность выжить. Я не хочу тебя пугать, Эш, но…

— Ты шутишь? Я еще никогда в жизни так не боялся, даже когда мы сидели в том черном аду и они, выволакивая нас по одному, избивали так, что я думал: настал мой смертный час. Так что скажи мне всю правду, Роуэн.

— Даже если я дам ей что-то от боли, настойку опия или морфин, нельзя предугадать, как поведет себя организм. Мышьяк поражает желудок и внутренние органы. Если масштаб поражения велик, у нее может развиться шок, паралич, что угодно. Черт подери, Эш! Не знаю наверняка, но мое шестое чувство подсказывает: чем дольше она протянет, тем выше ее шансы выжить. Если мы сумеем продержаться до утра, думаю, худшее останется позади, и тогда дальнейший исход будет зависеть от отдыха и процесса восстановления.

— До утра, — повторил Эш, хватаясь за надежду.

Вернувшись к постели жены, он возобновил свое дежурство, помогая чем можно и ухаживая за Кэролайн с неистовой преданностью, бросавшей вызов смерти.

В полночь у Кэролайн случился выкидыш. О ее беременности они еще не знали, и этот удар чуть не лишил Эша мужества. Ввиду крайней слабости Кэролайн было принято безмолвное решение пока не говорить ей об этом. Глядя, как Эш целует свою балансирующую на грани сознания жену, как шепчет ей бесконечные признания, обещает, что будет любить ее до последнего дыхания, Роуэн чувствовал невыразимую скорбь, которую изо всех сил старался сдерживать.

— Ты должна жить, дорогая, — тихо говорил Эш, поглаживая ее щеки. — Если не ради меня, то ради своего колледжа. Дедушка Уолкер собирается подарить тебе Беллвуд, милая, чтобы ты могла превратить этот скрипучий монолит в школу своей мечты. Он приготовил этот подарок тебе на Рождество. Ты не можешь… уйти, Кэролайн.

Роуэн отошел, чтобы оставить Эша наедине с женой, пока тот заклинал ее жить.

К Роуэну присоединилась Гейл.

— Миссис Картер приготовила нам кофе.

Он посмотрел на нее с некоторым удивлением.

— Спасибо, это как раз то, что мне нужно.

В третьем часу ночи пульс Кэролайн стал чуточку сильнее, и Роуэн смог посмотреть другу в глаза и сказать, что поворотный момент пройден.

Кэролайн выживет.

Оставив Роуэна у постели, Эш пошел сообщить добрую весть Годвину и остальным. Гейл подсела к Роуэну и посмотрела ему в лицо.

— Но вид у вас не такой радостный, как следовало бы ожидать, доктор Уэст, — тихо, чтобы не разбудить больную, сказала она и положила ладонь на его руку. — Вы здоровы?

— Это… всегда трудно, когда беда случается с кем-то, кого ты знаешь. Если бы она умерла, думаю, он вряд ли сумел бы когда-нибудь простить меня.

Роуэн бросил на нее холодный взгляд.

— И это все, что тебя волнует?

— Не все.

После короткого колебания он повернулся к ней и шепотом высказал свои наибольшие страхи:

— Выкидыш с обильным кровотечением. Настоящая трагедия может состоять в том, что, вероятно, у них уже никогда не будет детей. Хотя, возможно, время докажет мою неправоту, но…

Роуэн вздохнул и, поднеся руку Гейл к губам, поцеловал в ладонь. Это был неосторожный жест. Ему просто нестерпимо хотелось ощутить ее прикосновение. Потом он нехотя отпустил ее руку, не желая смущать, если вдруг вернется Эш.

— Но ничего этого я не скажу, Гейл. Им и без того хватит о чем горевать.

Роуэн знал, что Кэролайн — сильная и независимая женщина, но даже для нее это будет тяжелым ударом. Они с Эшем только начали совместную жизнь, и Роуэну не хотелось становиться вестником недоброй новости о том, что не все их мечты сбудутся.

Какой бы враг ни преследовал «Пресыщенных», время ожидания следующей атаки вышло.

Опасность не позволит Эшу одному броситься на поиск врага, когда пыль уляжется. Слишком хорошо он знал Блэкуэлла — и остальных.

«Наша стратегия тихого уклонения и благоразумного бегства себя исчерпала. «Пресыщенные», так или иначе, уже не будут прежними».

Было почти четыре часа утра, когда в комнате воцарилась мертвая тишина. Эш, поддавшись усталости, заснул в кресле возле камина. Гейл обвела сцену глазами и вздохнула. День выдался длинный и страшный, но жизнь человека была спасена, и она все еще испытывала благоговейный трепет перед Роуэном, руководившим драмой, что разворачивалась перед ее глазами.

«Он был такой сильный, когда противостоял Эшу, он знал, что делать, когда вокруг все суетились и кричали, высказывая разные предположения, или от страха впадали в оцепенение. Может быть, поэтому только мужчины до сих пор занимаются медициной. Потому что нужно уметь дать отпор и не бояться, что о тебе подумают».

Роуэн работал за письменным столом у стены, просматривая медицинский текст по желудочным болезням и делая пометки. Он еще не отдыхал, и Гейл знала, что было бесполезно просить его сделать передышку.

Когда Гейл вновь перенесла внимание на миссис Блэкуэлл, то заметила, что Кэролайн не спит и тоже окидывает взглядом комнату вместе с ее обитателями.

— Вам нужно отдыхать, — прошептала Гейл.

— Я так измучилась, что мне не до отдыха, — шепотом ответила Кэролайн. — Не составите мне компанию, чтобы немного отвлечься?

— Конечно. — Гейл отложила полотенце в сторону и, незаметно коснувшись ладонью ее лба, проверила температуру. — Надеюсь, моя компания вас устроит. Не помню, когда в последний раз имела удовольствие общаться с другой женщиной, так что, возможно, уже забыла, как это делается. Дайте согрею ваши руки.

— Вы… такая, как описывал Эш.

— Да? О Боже!

— Вы и вправду мечтаете стать доктором?

Гейл кивнула:

— Сейчас даже еще сильнее, чем когда начинала. Я и не думала, что будет так… трудно. Я полна решимости достичь своей цели. Доктор Уэст — очень хороший учитель.

— Вы любите Роуэна, да?

— Нет! — Но отрицание прозвучало слишком поспешно, и Гейл это знала. — То есть я хочу сказать, что любить его невозможно, я его ассистентка, и только.

— Понятно, значит, это вопрос этики. — Кэролайн приложила руку к глазам. — Как будто сердце слушает, что ему твердят о правилах.

— Роуэн, он… — Гейл сделала глубокий вдох и продолжила шепотом, чтобы никто, кроме пациентки, ее не услышал: — Не знаю, но я почему-то все время жду, что он меня разочарует или обидит, хотя не думаю, что это когда-либо случится. Если бы любовь между нами была возможна, то ее объектом стал бы он.

— Я очень сомневаюсь, что любовь невозможна. Даже мечты о независимости не исключают страсти. — Кэролайн перевела взгляд на мужа, и ее большие карие глаза засияли любовью. — От мечты не отказываешься, но включаешь в нее гораздо большее.

— Вы такая романтичная, миссис Блэкуэлл, — улыбнулась Гейл.

Кэролайн покачала головой.

— Я чрезвычайно практичная и не понимаю, почему муж считает, что мне нужно такое количество шляпок.

Гейл тихо рассмеялась.

— Я еще более практичная и не могу понять, почему все вокруг думают, что мне нужен муж. Со шляпками куда проще и забот меньше.

— А вы не романтичная, мисс Реншоу.

— И никогда не буду! И замуж никогда не выйду.

Гейл украдкой взглянула на Роуэна. Он сидел за письменным столом Кэролайн, упираясь коленками в столешницу, и имел вид человека, испытывающего неудобство. Он работал, подпирая рукой щеку. Волосы его были взъерошены. Заметив, что на манжете темного докторского сюртука отсутствует пуговица, Гейл расстроилась. Ей всегда казалось, что миссис Эванс и другие заботились о Роуэне. Вероятно, так оно и было. Но он заслуживал гораздо большего.

Она невольно представила, как это было бы славно — на правах жены заботиться о его сюртуках и пуговицах. Жена могла бы убрать с его глаз волосы, могла бы лечить его головные боли и снимать дневные заботы. И не чувствовать себя виноватой от желания быть обычной, делая обычные вещи.

В разговоре с Кэролайн она была искренней, хотя не в такой степени, как могла бы. Испытывая муки любви, Гейл старалась не потерять себя окончательно. Потому что в один прекрасный день ее обучение закончится и настанет время выбора. Роуэну придется ее отпустить.

Он уже пытался сделать ей предложение, но она его остановила. Даже тогда, когда, разгоряченная страстью, она еще чувствовала в коленях дрожь, ее страшили компромиссы, которые придут с супружеством, и потеря свободы.

«Что, если мне не хватит сил продолжать? Что, если он меня не отпустит?»

Гейл опустила взгляд на свои ладони, лежащие поверх бледных пальцев Кэролайн. Она уже знала ответ.

«Если сохраню свои чувства при себе, у него не будет выбора. Он ни за что не должен узнать, что я люблю его».

«Любить его невозможно, я его ассистентка…»

Делая вид, что поглощен чтением учебника, Роуэн позволил словам проникнуть в его сознание. Затем последовало худшее из всего разговора: «Я никогда не выйду замуж».

«Я идиот. Эта женщина разожгла во мне пожар. И все закончится одиночеством».

Глава 22

В понедельник рано утром Роуэн объявил, что может спокойно уехать. Миссис Кларк запасла столько свежего молока, что хватило бы не только ее хозяйке, но и на целый сиротский приют. Годвин делал все, что было в его силах, чтобы выразить доктору и его помощнице свою благодарность за помощь, равно как и все остальные слуги Эша старались их ублажить, чем только можно было. Эш, как и Роуэн, обращался со своей прислугой как с родными, и они не скрывали своей любви к молодой миссис Блэкуэлл.

Застегнув пальто, Гейл ждала, когда мужчины закончат разговор. Стоя на лестнице, они переговаривались о чем-то своем, вне пределов ее слышимости. Невозможно было не заметить, какие они непохожие. Эш, лощеный и властный, напоминал золотого льва. Но Гейл смотрела только на Роуэна. В нем присутствовала какая-то простота и в то же время царственность. Он был элегантный, но не стремился выделиться. Особенно ей нравилась его способность сохранять тихое спокойствие, когда другие говорили.

Его естественная привлекательность притягивала женские взгляды; каштановые волосы были сзади несколько длиннее, чем диктовала мода, придавая облику некоторую неукротимость, отчего сердце Гейл билось еще сильнее. Несмотря на занятия интеллектуальным трудом, он имел выправку воина. Даже в состоянии усталости в его движениях чувствовалась скрытая энергия, как будто он был готов в любой момент вскочить с места и ринуться на помощь.

Наконец Роуэн со шляпой в руке спустился вниз. Тео уже ждал их. Молча бросив в карету свой медицинский саквояж, Роуэн помог Гейл взобраться внутрь и, расположившись рядом на сиденье, издал прерывистый вздох.

— Что за ночь! — Стараясь не касаться ее юбок, он вытянул вперед свои длинные жилистые ноги. — Я как будто постарел на десять лет. К чертям собачьим! Даже не сомневаюсь.

— Кому понадобилось травить миссис Блэкуэлл? Зачем?

— Их найдут, кто бы они ни были, и заставят за это поплатиться.

«В этой истории он что-то недоговаривает. Происшествие, похоже, не стало сюрпризом ни для него, ни для мистера Блэкуэлла. И при чем здесь воскресенье? Они знали об опасности. Роуэн это говорил, но прошла ли она теперь, или убийца повторит попытку?»

— Он и вправду ее любит. — Тихий шепот Гейл полностью завладел его вниманием в сумраке кареты. — Мне кажется, я раньше не видела, чтобы так любили. До сего момента. До…

Она в испуге осеклась, едва не сказав «тебя».

— Гейл, я…

— Пожалуйста, не говори ничего, Роуэн. Только поцелуй меня и дай все забыть.

Встав со своего места, она переместилась в его объятия. У нее от усталости дрожали колени, но отсутствие отдыха не могло заглушить в ней потребности быть в этот момент с ним. Не дожидаясь ответа, Гейл взяла его лицо в ладони и поцеловала. Щеки под ладонями были колючими, делая различия между ними еще более упоительными и создавая то трение, которого ей так не хватало.

От поцелуя, становившегося все более глубоким, ее эмоции вышли из-под контроля, заставив задуматься, не потеряла ли она разум.

«Безумие. Я хочу его до безумия».

Она искала излечения, но не нуждалась в нежности. Взяв в рот его язык, она неистово сосала его, словно он один мог дать ей средство, способное помочь выжить. Яростные поцелуи перешли в исступленный танец, от которого у нее на глазах выступили слезы.

Времени для раздевания, пока ехали домой, не хватало, как не хватало места, чтобы развернуться, отчего каждая секунда становилась все напряженнее и страннее. Гейл так устала, что собственное тело казалось ей посторонним механизмом, которым надлежало управлять, но не обязательно было контролировать.

— Брось нежности, Роуэн. Я должна чувствовать.

Ей хотелось быть перемолотой, хотелось ощутить связь с землей живых, чтобы с нее стряхнули ледяную летаргию, сковавшую сердце. Горе и смерть притупили ее чувства. Она не хотела оставаться в тумане утраты и меланхолии.

Жар его губ стал вестником очищающего огня, который в нем пылал.

Роуэн поднял руки к ее лицу и попытался слегка отстранить, чтобы ослабить напор, но она стала сопротивляться, кусая чувствительную мочку уха. Он замер.

«Игра началась».

Атака была стремительной и напоминала схватку характеров, но Роуэн не знал, где проходила линия фронта. Знал только, что Гейл сжигает яростный огонь желания. Времени на споры не оставалось. Ее пальцы уже скользнули ему под пальто и вытаскивали из брюк полы рубашки.

«Черт подери! Не спеши, Гейл, не спеши!»

Роуэн ощутил привкус сладкой горечи, потому что Гейл ему было суждено потерять.

С завязками ворота ее платья проблем не возникло, и он смог без труда стянуть вниз корсет, чтобы освободить из плена торчащие пики ее груди. Этого маневра оказалось достаточно, чтобы отвлечь ее и перехватить инициативу. Откинув назад голову, Гейл изогнулась, подставляя себя его губам и языку.

— Да! Роуэн, да!

Все увеличивающийся темп дразнил и заводил ее, заставляя вскидывать бедра, так что ему пришлось приложить всю свою силу, чтобы не дать свалиться с его колен.

Он ласкал ее рукой, и она была бессильна его остановить. Ее тело корчилось, словно пыталось противиться формирующемуся оргазму.

— Я хочу… тебя… внутри.

— Я внутри тебя, Гейл, — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы, исполненный решимости довести ее до кульминации.

— Нет. Тебя. Пожалуйста. Роуэн, пожалуйста!

Он покачал головой и поцеловал ее в шею там, где она переходила в плечо.

— Нет, Гейл. У меня нет предохранительного средства. Мы не можем.

Роуэн был готов на все, лишь бы даровать ей радость удовлетворения, но ни за что на свете не мог подвергнуть ее риску. Его прошлый опыт уже снабдил его ледяной стеной страдания и не оставлял возможности компромисса.

«На этот раз моей ученице придется научиться ограничивать себя».

— Пожалуйста, Роуэн. Я хочу, чтобы между нами не было преграды. Мне нужно ощутить тебя внутри.

— Успокойся.

Это было странное объявление войны.

— Нет, — тихим рыком прозвучал в темноте кареты ее голос.

Но под влиянием игры его пальцев ее дыхание становилось все отрывистее и учащеннее. Оказываемое ими давление то увеличивалось, то уменьшалось, то становилось нежным, то жестким, то замедлялось, то ускорялось, и ничего другого уже не существовало в этом мире, кроме его руки и ее обнаженной груди, над которой в ночной прохладе колдовал его рот.

— О! О, Роуэн…

Предупреждая ее желание, он был в следующий миг там, где она его ждала, и делал то и так, как она того хотела. И уже не было никакой возможность устоять от экстаза, который разливался по спине, рассыпаясь по коже жгучими искрами.

Вскинув ноги, она издала вопль отчаяния. По телу пробегали одна за другой волны восхитительного оргазма, оставляя за собой слезы и покой изнеможения.

Карета подкатила к особняку и остановилась. Впервые за все время Роуэн не вскочил с места, чтобы открыть дверцу и спрыгнуть на землю. Он ждал, пока она завяжет тесемки кружевного воротника своего платья. Его взгляда она старательно избегала. Ее щеки все еще пылали от усердия совокупления.

— Не торопись. Тео не…

— Я в порядке.

Гейл открыла дверцу и, не дожидаясь помощи, сама спустилась на землю.

Роуэн с саквояжем в руке последовал за ней. Не зная, можно ли ей позволить уйти вот так, без слов, он в то же время не мог унизить ее перед Тео, приоткрыв суть их отношений.

В дверях их встретил Картер.

— Миссис Эванс приготовила вам обоим горячий ужин.

— Отлично, Картер. Мы…

— Если вы не против, я возьму поднос к себе, — со спокойным, отстраненным видом перебила его Гейл. — Я слишком устала, чтобы составить приятную компанию за столом.

Ее заявление удивило Роуэна, но спорить с ней в присутствии Картера он не мог.

— Как вам угодно. Вызов был тяжелый. Я могу заглянуть к вам позже, если хотите просмотреть историю болезни…

— Я хочу лечь сегодня пораньше, доктор Уэст, а перепишу все завтра утром, — извинилась она и кивнула Картеру. — Спокойной ночи, Картер.

— Миссис Блэкуэлл получила тяжелые увечья, доктор? — с тревогой справился Картер.

Чтобы его успокоить, Роуэн вкратце обрисовал детали зловещего происшествия, опустив подробности личной трагедии Блэкуэллов. Он был убежден, что предупрежденные об опасности обитатели дома будут лучше защищены.

— Яд, говорите?

Картер пришел в ужас.

— Обязательно предупредите кухарку, чтобы принимала продукты лишь от доверенных поставщиков и, по возможности, лично. Все, что появляется в доме неизвестно откуда, подлежит уничтожению. Сейчас нельзя полагаться на то, что бисквит в дом подкинул благодарный пациент!

Картер покачал головой:

— Бедный Барнаби!

— Почему это он бедный? — спросил Роуэн, но уже догадался, какой услышит ответ, и улыбнулся.

— Женщины заставят его пробовать в этом доме все, как того несчастного пажа из Средневековья, на котором проверяли, не отравлены ли продукты. Может, поначалу он и сочтет это за благо, но к концу недели, доктор, боюсь, начнет жаловаться на боли в желудке, ведь его будут заставлять пробовать все, что есть в чулане.

Роуэн от всей души рассмеялся, счастливый, что может расслабиться. Потом, вытирая глаза, остановил взгляд на лестнице, по которой Гейл поднялась к себе, и пожалел, что она не задержалась внизу и не разделила с ним это веселье.

«Вам нужно больше смеяться, мисс Реншоу».

Это было для нее уже чересчур. Направляясь в свою комнату, Гейл чувствовала себя неуверенной.

Они спасли Кэролайн Блэкуэлл жизнь, но горькая потеря неродившегося ребенка тяжелым грузом давила на плечи Гейл. Впрочем, не только тоска или сочувствие новым друзьям замедляли ее шаги и вызывали желание поскорее забраться в кровать и свернуться калачиком.

Больше всего ее тяготила зависть.

Эта пара, такая сильная и внимательная друг к другу, такая сплоченная в момент свалившегося на них несчастья, вызывала вдохновение. Смотреть на них было радостью.

«Когда мама заболевала, даже если это была простая простуда, отец сбегал в охотничий домик или находил какое-то дело, требующее его присутствия в городе. Когда болела Эмили, он оставался, но потом — никогда, ни ради чего, ни ради кого».

Гейл закрыла за собой дверь лаборатории и прижалась к ней спиной, как будто по пятам мчалась орда злых демонов.

«Можно ли жаждать чего-то и не иссохнуть от желания? Или это вопрос самоконтроля? Могу ли я отказаться от своей мечты и новых желаний или уже слишком далеко зашла? И теперь моя душа зачахнет?»

Прикосновения Роуэна в карете обещали гораздо больше, чем плотское удовлетворение или временное удовольствие. В невозможной тесноте кареты, где не было места ни для чего другого, кроме грубой физиологии, он проявил к ней внимание и заботу. Похоже, он ничто не воспринимал как данность.

«Я вела себя как одержимая. Я… я была не просто распутной, я была необузданной».

Она умоляла его взять ее. Она хотела отбросить прочь предосторожности и не мериться силой воли, грозившей разорвать ее на части. Но он остался верен своим обещаниям и своей твердостью довел ее до исступления.

«Он более цельный, чем я. А я рассыпаюсь на части, потому что хочу иметь больше, чем могу, и потому что Роуэн заслуживает гораздо большего».

Гейл шла по лаборатории, проводя рукой по столам и стеклянной посуде.

«Он заслуживает то, что есть у Эша».

Она знала, что Роуэн заслуживал, чтобы его любили так же, чтобы так же были преданы ему. Потому что не сомневалась, что он отплатит такой же любовью и преданностью. Каждой клеточкой своего существа она признавала, что он необычный человек, что он никогда не разочарует ее и не отступится. С ним она чувствовала, что в этом мире нет ничего, чего бы она не могла достичь или получить.

«Что, если Кэролайн не права? Что, если нельзя сохранить независимость, имея такую любовь? Я всю жизнь убеждала себя, что мне не нужен мужчина, чтобы быть счастливой».

В дверь тихо постучали, и прозвучал приглушенный голос Роуэна:

— Гейл? Гейл, ты в порядке?

Она встала и, подойдя к двери, задвинула засов. Лязг металла, вставшего на место, прозвучал, как пушечный выстрел. Подождав несколько длинных секунд, Гейл услышала его удаляющиеся шаги.

Ее обдала волна сожаления.

«Я утопаю в тоске, Роуэн, и очень сожалею. И если бы не жизненный опыт, то решила бы, что не выживу».

Глава 23

Тусклый свет утра, просочившись в сонное сознание, наконец разбудил ее, когда стук утреннего мелкого дождя в окно оповестил о наступлении нового дня. Гейл резко села и с удивлением обнаружила, что хорошо выспалась.

Ложась в слезах, она думала, что проведет бессонную ночь, но тело, презрев укоры совести, нашло во сне покой, в котором так нуждалось для исцеления. Взглянув на часы на прикроватной тумбочке, Гейл испытала изумление. Они показывали почти десять. Имея твердое намерение доказать Роуэну, что ее надежность не вызывает сомнений, Гейл лихорадочно вскочила с кровати.

«Бьюсь об заклад, что он спустился к завтраку еще до того, как миссис Эванс зазвонила в колокольчик, и уже составляет расписание визитов и лечебный план на неделю. Вот черт! Каждый раз, когда долго сплю, я даю ему повод думать, что не гожусь для работы в силу своей слабости!»

Учитывая пасмурную погоду за окном, Гейл выбрала платье из темно-зеленого хлопка, отделанное черной тесьмой. Одно из ее наиболее шикарных рабочих платьев, оно особенно нравилось ей своими теплыми оранжевыми рукавами. Она торопливо оделась. Пока она возилась с передней застежкой корсета и лентами нижних юбок, пальцы слегка дрожали. Потом она заторопилась вниз, в библиотеку, чтобы найти Роуэна и начать рабочий день.

Но на лестнице ее встретила миссис Эванс.

— Его нет, мисс Реншоу. Он уехал проведать миссис Блэкуэлл и распорядился, чтобы мы вас не тревожили.

Гейл стоило труда не выдать своего разочарования.

— Я и сама надеялась увидеть миссис Блэкуэлл.

— Доктор Уэст сказал, что вы были настоящим ангелом! Мы хотели, чтобы вы отдохнули, — Миссис Эванс взглянула на нее с новым, искренним блеском гордости в глазах, как будто Гейл была птенцом из ее гнезда. — Я знаю, что относилась к вам с непониманием, но после происшествия с Флоренс и моего пристального наблюдения за вами все это время… я знаю, что у вас все получится. Правда, до сих пор не решила, хочу ли, чтобы вы участвовали в приеме по средам, когда являются всякие грубые матросы, но…

— Благодарю вас, миссис Эванс. Мне еще предстоит пройти длинный путь… но постараюсь вас не разочаровать.

— Бог с ним! Позвольте прислать вам наверх поднос с завтраком, вы ведь — знаю — вчера не ужинали и, должно быть, умираете с голоду!

Не дожидаясь ответа, миссис Эванс повернулась и с довольным видом отправилась вниз, чтобы миссис Уилсон могла приготовить полноценный завтрак.

Гейл со вздохом вернулась в лабораторию, сожалея, что изменение планов не вызвало у нее должного энтузиазма. У нее, конечно, как обычно, была работа, которую следовало сделать, но она искренне рассчитывала на встречу с Кэролайн. Чтобы убедиться, что она пошла на поправку, и закрепить завязавшуюся дружбу.

Гейл зажгла еще несколько ламп, чтобы стало светлее, и занялась подборкой материала по желудочным заболеваниям и их лечению. Поставленная исследовательская задача пугала, но Гейл находила успокоение в конечной цели своих исследований. Стремясь не пропустить ничего полезного, что могло помочь миссис Блэкуэлл восстановить здоровье, она сделала массу записей.

Когда рядом волшебным образом материализовался поднос с завтраком, Гейл невольно улыбнулась, сознавая, что снова забыла обо всем на свете, блуждая по лабиринтам знаний. Чтобы не прерывать занятий, она приподняла книгу, подперев ее другими, и приступила к еде, не обращая внимания на звучащий в голове голос матери, твердящий что-то о дурном воспитании женщин, читающих за столом.

— «Болезни пищеварительной системы и их происхождение»? — раздался из дверей голос Питера Джеймса, разглядывающего обложку книжки. — Не уверен, что это хороший гарнир к рагу при всем его великолепии!

Со вспыхнувшими от смущения щеками Гейл отодвинула поднос в сторону.

— Согласна… согласна, что не всякий найдет развлекательным чтение вприкуску с яичным кремом и колбасой.

— Верно, не всякий. Но если бы я застал вас за чтением стихов или модной книжки, то счел бы необходимым вызвать доктора! — Питер подошел к ней. — Прошу прощения за вторжение.

— Не нужно извиняться. — Это была их первая встреча после его записки, и Гейл обрадовало, что между ними не возникло неловкости. — Это я должна извиниться. Мой ответ на ваше предложение, вероятно, выглядел несколько резким, но я была…

— Не стоит беспокоиться! Не стоит! Вы вправе распоряжаться своими днями. Я знаю, как их не хватает, когда работаешь у кого-то. — Он остановился у шкафчика с лекарствами и, продолжая разговор, начал производить учет. — Не припомню, чтобы в первый год работы у мистера Фицроя у меня были выходные.

— Ужасно! — вздохнула Гейл.

Питер пожал плечами:

— Он один из лучших химиков Лондона и неистовый бизнесмен. Здесь за каждым углом найдется с десяток человек, кто с радостью занял бы мое место.

— Наверно. — Гейл закрыла книгу. — Но я уверена, что мистер Фицрой без промедления сказал бы, что ни у одного из этих десяти нет ваших способностей и энтузиазма.

— Вы очень любезны! — Записав данные, Питер снова повернулся к ней: — Мисс Реншоу, я знаю, что вам еще труднее. Женщина-ассистент. Доктор Уэст не хочет, чтобы в свой выходной вы куда-то ходили. Он печется у о своей репутации и, возможно, бережет вашу. У меня есть на уме один приемлемый день, но если правила запрещают вам прогулки с джентльменом…

Он замолчал, словно надеялся, что она возразит и возьмет назад свой отказ.

Но Гейл выбрала трусливый выход из ситуации.

— Доктор Уэст проявляет твердость в делах такого рода, и я рада, что вы понимаете. Вы были мне добрым другом, и мне бы не хотелось думать, что наши отношения могут испортиться.

— О, не бойтесь, мисс Реншоу! — Питер тепло улыбнулся, рассеивая возникшее напряжение. — Настоящий друг не бросит вас. К тому же я и так достаточно регулярно вижу вас по долгу службы.

Сделав пометку в своей записке, он посмотрел на нее серьезно:

— Не хочу разносить слухи, но я слышал, что вы ездили с доктором Уэстом на вызов к Блэкуэллам.

— О!

«Слухи и впрямь распространяются быстро!»

— Он из числа моих любимцев, — напомнил ей Питер. — Что там было? Несчастный случай с мистером Блэкуэллом?

— Не с ним, а с миссис Блэкуэлл. Она… упала.

Гейл не сочла возможным сказать больше, но мистера Джеймса и это, похоже, напугало.

— Миссис Блэкуэлл?

— Она поправится, — добавила Гейл.

— Слава Богу! Значит, слухи были ложные. Говорили, что занемог хозяин дома. Что ж, буду знать, как в другой раз прислушиваться к сплетням! — Питер прошел к рабочему столу, где лежали разложенные ею книги и тетради. — Вы не будете возражать, если я спрошу вас еще кое о чем, мисс Реншоу?

— Пожалуйста, спрашивайте.

— У вас ведь не праздный интерес к медицине, правда?

Гейл медленно покачала головой:

— Нет, не праздный.

— Но что вы собираетесь со всем этим делать? Если ставили цель работать в больнице, то наверняка уже перестарались со своей подготовкой. Вас не возьмут в сиделки, если вы знаете столько, что можете спорить с докторами…

Гейл на мгновение затаила дыхание. Он никогда не относился к ней неучтиво или предосудительно. Она доверяла ему.

— Я надеялась в один прекрасный день сама стать врачом. Доктор Уэст оказывает мне большую помощь и делает все, что в его силах, чтобы хорошо меня подготовить.

— Правда? — спросил Питер и вдруг погрустнел. — Что ж, буду за вас молиться. Но между нами, мисс Реншоу, — он взял свой реестр, — когда мужчина вам помогает, он в первую очередь помогает себе.

У Гейл вырвался возмущенный вздох, но не успела она придумать, как возразить, не выдав своих отношений с Роуэном, как Питер Джеймс ушел.

«Пресыщенные» собрались снова. Импровизированное собрание вновь состоялось в доме Эша, хотя Майкл предлагал встретиться тайно, где-нибудь в другом месте, на тот случай, если за ними следили. Но Блэкуэлл категорически отказался удаляться от Кэролайн более чем на два этажа. Остальные с ним согласились, заставив Майкла признать поражение.

— Хочу еще раз поблагодарить тебя, Роуэн… что спас жизнь Кэролайн. Я вел себя не слишком любезно.

— И не раз грозился меня убить, — улыбнулся Роуэн, пожимая Эшу руку. — Я рад, что все закончилось и твоя красавица жена по-прежнему с тобой.

— Искусство врачевания всегда представлялось мне более тонким, Роуэн.

Роуэн покачал головой:

— Процесс лечения порой больше напоминает боксерский поединок, чем шахматный. Но время от времени случается чудо, так что я научился безропотно воспринимать и тяжелые дни.

Поздороваться с Роуэном вышел Гейлен Хоук, ныне лорд Уинтерс.

— Я соскучился по твоей библиотеке и нашим собраниям, дружище, но что касается этой неразберихи, то должен признаться, что склонялся к мысли увезти Хейли в Италию, чтобы отмежеваться от всего этого.

Эш протянул Гейлену теплый яблочный сидр, зная, что Хоук предпочитает избегать алкоголя.

— Как будто она позволила бы! Но серьезно, если нашим семьям угрожает опасность, то никто из нас не посмотрит на тебя косо, если ты пожелаешь увезти свою молодую жену подальше от этого. Если бы мне хватило ума…

— У тебя нет дара провидения, Эш, — вмешался Роуэн, чтобы избавить друга от бессмысленного чувства вины по поводу случившегося. — Ни у кого из нас нет.

— Леди Уинтерс вернулась с тобой в Лондон? — спросил Гейлена Джозайя.

Хоук покачал головой, присаживаясь с напитком в руке:

— Я оставил ее там. Тетя Эллис подхватила простуду и чувствует себя неважно, и я не хотел ее тревожить. К тому же отец Хейли был очень рад визиту, и я знаю, что там она в хороших руках.

— Значит, так лучше. — Роуэн прошел к буфету, чтобы налить себе бренди. — Тогда с нами нет только Торна.

— Дариус шлет всем свой поклон. — Эш вынул письмо и положил перед ними на стол, чтобы желающие могли прочитать. — Он пишет, что, возможно, нароет что-нибудь в Эдинбурге.

— Через шотландских брокеров, торгующих драгоценностями. Мы проводим там оценку наших камней. Торн полагает, что у них больше шансов услышать о поиске священной реликвии из Индии.

Пока другие устраивались и разбирались в сути вопроса, Майкл держался в тени. Никаких других загадочных посылок больше не приходило. Беседа в основном сводилась к обсуждению новых стратегий по обеспечению собственной безопасности, расшифровке письма и значения «священного сокровища», а также удержанию Эша от безрассудного желания ворваться со шпагой в руках в Ист-Индскую торговую компанию. Когда Джозайя спокойно обратил их внимание на тот факт, что у них до сих пор нет ни тени доказательства причастности компании, поднялся страшный шум.

— А как же Баскоум? Он почти сознался, что за всем этим стоит компания! — воскликнул Эш.

— Но если они знают, что он проболтался, тогда зачем продолжают соблюдать секретность? — встал Роуэн на сторону Гастингса.

— Вот именно! — поддержал его Джозайя, откидываясь на спинку кресла. — То есть это не совсем индийские головорезы с кинжалами, верно?

Майкл поднял руку:

— Мы забегаем вперед, джентльмены.

— Да, если священное сокровище стоит особняком от всего остального богатства, то что это, черт подери? Там было полно всяких мелочей и побрякушек, но я не помню, что какая-то выделялась среди остальных! Поэтому-то и было так легко все поделить.

Осушив стакан, Эш в отчаянии поставил его на стол. Майкл кивнул:

— Я тысячу раз перебирал в памяти все. Никто из нас ни черта не знал ни об огранке, ни о качестве камней, ни об их стоимости. Ничего.

— Цвет, — задумчиво вспомнил Джозайя. — Мы всецело полагались на судьбу и удачу, чтобы выжить и бежать из казематов в Индии, так что потом, когда делили камни и украшения, казалось разумным снова положиться на случай. Никто не спорил из-за размера своей доли или ценности того, что мы взяли. Мы тогда разложили камни по цвету на том грубом шерстяном одеяле, расстеленном на койке, дали Майклу шесть камней и дальше выбирали вслепую. Я с тех пор ни разу не усомнился в справедливости этого. А вы?

Все дружно покачали головами. Эш улыбнулся:

— На мой взгляд, все было гениально. Гейлен выбрал рубин и забрал красную кучку. Я получил сапфиры, Дариус — опалы, Роуэн — изумруды. Майклу достались бриллианты. — Он пробежал рукой по волосам. — А Гастингсу — жемчуг всех размеров, вплоть до голубиного яйца. Я до сих пор не могу поверить, что он настоящий.

— И клятва, — добавил Майкл. — Мы дали клятву. Мы сберегли свои головы и не остались в проигрыше. Никто не свалял дурака, и если я не упустил чего-то, то все до сих пор храним свои камни.

Эш кивнул:

— Дариус благодаря своим связям в Эдинбурге продал для каждого из нас по несколько камней за весьма приличные суммы. Должен признаться, меня удивляет, как мало мы потратили!

Гейлен пожал плечами:

— Я тоже был поражен! Продав всего четыре из моих рубинов, я навел порядок в родовых имениях, и мои старые вложения стали приносить доходы, а потом еще нежданно-негаданно свалилось наследство. Так что нужды больше не возникало.

— Я думал, что от изумрудов останутся лишь воспоминания, когда планировал приобрести новую карету и оборудование для лаборатории, но продал всего два. Помнишь, Майкл? Тут умер кузен, о котором я и думать забыл, оставив мне столько денег, что до конца моих дней хватит на ведение приема по средам. Неожиданная удача, но…

Роуэн нахмурился. Насколько он помнил, судьба никогда не благоволила Уэстам.

— До сих пор нам чрезвычайно везло.

— Чрезвычайно, — мрачно отозвался Эш, очевидно, думая о своей возлюбленной Кэролайн и о том, что его везение едва не кончилось.

— А что Гастингс? — спросил Роуэн. — Без обиды, Джозайя, но ты не похож на человека с припрятанным сокровищем. Мы уважаем твою скрытность, но не потерял ли ты свое богатство?

— Почему все считают меня бедным? Я продал одну жемчужину, и Дариус выручил за нее фантастическую сумму. Честно говоря, мне… мне не нужно было наводить порядок в имении или покупать карету.

— Потому что твой сюртук выглядит еще хуже, чем у Роуэна, а это о чем-то да свидетельствует. Но мне нравится, что с этими следами краски на одежде ты прикидываешься молодым голодающим художником, — вступился за него Эш и встал, чтобы налить себе портвейна. — Подозреваю, джентльмены, что он делает это для обольщения дам.

— Оставь его в покое. — Майкл посмотрел на Эша с укоризной. — Ладно, значит, никто из нас не привлек к «Пресыщенным» излишнего внимания. Однако некто знает не только о нас, но и о том, что произошло в тех казематах, и о сокровище.

— Как это возможно? — спросил Гейлен. — Помню, мы решили, что разумнее не выделяться из общей массы, и бдительности мы никогда не теряли.

Озаренный идеей, Эш медленно встал.

— Письмо подразумевает, что они знают нас всех! А что, если это не так? Что, если кто-то из нас до сих пор им неизвестен? Это дало бы нам преимущество, если бы мы захотели задавать вопросы.

— Как, спрашивается, можно определить, что неизвестный знает, а что нет? Тебя, похоже, занесло куда-то не в ту сторону, — критически заметил Роуэн.

— Думаю, что Гастингс как раз и может стать этим ключом!

— Я? — Джозайя тотчас пришел в замешательство. — Ключом к чему?

— Если бы я хотел установить личности «Пресыщенных», то мне понадобилось бы для начала всего лишь одно имя. Это я — тот идиот, который, попавшись на глаза леди Бэрроу, снискал в той статье прозвище «Пресыщенный». Так что можно сказать, что я всему начало. Я часто бываю у Роуэна, как и вы, Майкл, Дариус и даже Гейлен. Гейлен и дальше закрепил эту связь, когда, вынужденный покинуть Лондон, пригласил Майкла присматривать за мисс Морленд. И Дариус — боюсь, наша связь могла быть установлена аналогичным образом, когда прошлой весной я вытащил его на бал и нас увидели вместе непосредственно перед… памятной сценой с Кэролайн. А вот где Джозайя?

— Да, — саркастически отозвался Джозайя. — Где Джозайя?

— Мы шутим между собой, как трудно тебя найти, и, честно говоря, никто месяцами не может выкурить тебя с твоей мансарды. Бьюсь об заклад, что наш писатель испытывает похожие затруднения. Гастингс в силу своей неуловимости может стоять особняком. Если он начнет задавать вопросы в Компании, то, возможно, получит ответы.

Эш закончил изложение своей идеи с видом человека, весьма довольного собой.

— Что? Как агент «Пресыщенных», тайно действующий от нашего имени? — произнес Роуэн.

Джозайя покачал головой:

— Нет. Мысль, конечно, интересная, но нет. Если за нами наблюдают, я в гуще наших встреч, как и любой другой. И тоже был на той вечеринке с тобой, Эш, и, если помнишь, кажется, это я придумал ту фразу в зашедшей не туда беседе! Я был с Эшем и в спортивном клубе, когда перебрали мы с Майклом спиртного. Да и на пороге у каждого из вас я не совсем чужой. Пусть я и пропустил последний сезон, но не такой уж я невидимый, как вы, похоже, думаете.

Роуэн откинулся на спинку кресла.

— Оставьте человека в покое! Майкл прав. — Роуэн посмотрел на Майкла и увидел, что тот отошел в сторону и стоял теперь у окна, спиной к друзьям. — Майкл?

— Я подвел вас, — мрачно отозвался он и повернулся к ним лицом. — Я поклялся защищать вас, но преуспел лишь в том, что кудахтал, как квочка. Я думал, что злодей, как и обещал, даст о себе знать еще раз до полнолуния, и не сомневался, что сумею его остановить. Но это…

Майкл покачал головой.

К нему подошел Гейлен и положил руку на плечо.

—Ты всего лишь человек, Майкл Радерфорд, при всем своем устрашающем виде. И ты не можешь нести ответственность за нашу безопасность. Это невозможно.

— Это слишком тяжелый груз, Майкл, — поддержал Гейлена Роуэн.

Радерфорд пожал плечами и вернулся на свое место на диване.

— Эш, может, и бросает камни не в том направлении, но по крайней мере думает, как расшевелить болото.

— Что ты этим хочешь сказать? — справился Эш.

— Я хочу сказать, что если ты и вправду намерен расшевелить болото, то тебе нужен инструмент побольше. — Майкл подался вперед и обрисовал свой план. — Что, если мы дадим объявление в лондонскую «Таймс» с обращением к ублюдку? Что, если скажем, что не имеем дел с трусами? Что, если призовем его выйти из тени и открыто сказать, что ему нужно, и посмотрим, что будет дальше?

Гейлен подсел к нему.

— Так мы можем получить контроль над игровым полем.

— Если ублюдок согласится играть по нашим правилам, — вставил Эш. — Мне этот план нравится, черт подери! Бросим ему вызов. Я встречусь с ним где-нибудь под мостом, и мы все уладим за одну ночь.

Но все присутствующие единодушно покачали головами, высказывая неодобрение.

Никто не хотел ставить Эша в положение, при котором жажда мести могла подвергнуть риску его жизнь.

— Ты, Эш, — заговорил Роуэн от имени всех, — останешься дома, с Кэролайн. Никто из нас не пойдет встречаться с опасным головорезом под темным мостом! Мы должны быть хитрее, джентльмены, верно?

— Забудьте о дешевых детективах, уверен, мы способны придумать что-нибудь получше, — выступил Майкл, наклонившись вперед, и вскоре все они, сгрудившись вокруг стола, тихо обсуждали план действий, который гарантировал бы «Пресыщенным», что в следующий раз их не застигнут врасплох.

Глава 24

Домой Роуэн вернулся уже в хорошем настроении. Общество «Пресыщенных» всегда способствовало укреплению его духа, как будто дружба укрепляла опору под его ногами.

По дороге домой он остановился, чтобы купить Гейл подарок. Он давно собирался это сделать и знал, что доставит ей огромную радость. Предаваясь мечтам, он представлял, как она выразит свою благодарность поцелуями, может, даже всплакнет, тронутая его вниманием, и признается в тайной любви, которую всколыхнет его подарок.

«Последнее — чушь, но на улыбки и поцелуи можно надеяться безбоязненно! На этот раз я не позволю ей увильнуть. Глупо оставлять недоговоренности. Если я чему-то и научился за последние семьдесят два часа, так это тому, что жизнь слишком дорога, а когда дело касается любви, то время и того дороже».

Со свертком под мышкой Роуэн выпрыгнул из кареты и решительным шагом направился к дому.

«Говорят, человек сам хозяин своей судьбы! И если богам угодно…»

При виде человека на пороге своего дома Роуэн замер. Худшего оборота он и представить не мог. На крыльце стоял доктор Хорас Уитфилд и собирался звонить в дверной звонок.

«Вот проклятие! Ничего не поделаешь, придется его принять!»

— Доктор Уитфилд! Что Картер держит вас на холоде? — пошутил Роуэн и, открыв дверь, впустил гостя в прихожую, напугав бедного дворецкого. — Я только что приехал, мистер Картер. Не попросите миссис Эванс прислать поднос в библиотеку?

Картер кивнул и отступил, давая Роуэну возможность самому поухаживать за гостем. Роуэн отвел Уитфилда в свой кабинет, моля Бога, чтобы любопытная Гейл Реншоу оставалась у себя, пока он не выпроводит Хораса за дверь.

— Чему обязан такой чести, доктор Уитфилд?

— Я слышал, вы наняли сестру милосердия.

— Вот как?

Стараясь не выдать голосом своих эмоций, Роуэн отставил в сторону докторский саквояж и отложил завернутый пакет.

— Молодчина! — Доктор Уитфилд прошел к буфету, чтобы налить себе щедрую порцию виски. — Последнее время трудно выдерживать конкуренцию, но наличие у вас медицинской сестры, несомненно, произвело впечатление на ваших пациентов голубых кровей.

«Что вы за педант, Уитфилд!» Хорас был знакомым его дяди и относился к числу людей, которые сами назначают себя учителями и начальниками. Хотя действительная власть Хораса распространялась лишь на неустанно убывающий список престарелых пациентов в северном Лондоне. И если бы он не входил в совет Королевской медицинской академии и Британской медицинской ассоциации, то вряд ли, по мнению Роуэна, имел хотя бы одного друга.

— Честно говоря, я устал от продолжительного визита к пациенту. Вам что-то нужно от меня?

Роуэн хотел лишь одного — чтобы Хорас, человек, сующий нос во все дела, поскорее убрался. Его отношения с Гейл еще только завязывались и были такими хрупкими, что внутренний голос подсказывал ему необходимость оберегать ее от внимания людей, подобных Хорасу. Любое недоразумение могло испортить все, чего она стремилась достичь, и Роуэн знал, что если членам Ассоциации станут известны ее намерения, они нарочно будут чинить ей препятствия.

— Что за причуда — нанять женщину, чтобы держала их за ручки!

— Я никогда не тратил средства на причуды, но раз уж мы заговорили о средствах, я слышал, вы купили новую карету и четверку гнедых в придачу? Уж не королевское ли назначение получили, о чем я пока еще не в курсе?

Хорас поднял бокал:

— Выпью за эту восхитительную мечту. — Сделав глоток или два, он подмигнул Роуэну. — Моя новая молодая жена считает, что я должен ездить с большим шиком и выглядеть как весьма преуспевающий врач.

— Счастливчик.

Хорас пожал плечами:

— Согласен, я — счастливейший человек! Говорят, что число «три» имеет особое очарование. Должен признаться, что приданое третьей миссис Уитфилд сделало ее любимой женой. Да упокоятся первые две с миром.

Роуэн не знал, что сказать, и решил промолчать. Цинизм Хораса коробил, и Роуэн невольно задался вопросом: а что думает о своей удаче новая миссис Уитфилд?

— Еще я слышал, что она прелестна! — оживленно продолжал Хорас, и Роуэн не сразу понял, что они, к несчастью, оставили тему миссис Уитфилд.

Однако изобразил непонимание.

— Кто?

— Ваша сестричка, конечно! Какой же вы хитрец! Я полагал, что вы не рискнете нанять юное создание со свежим личиком, чтобы не вызывать досады у ваших зрелых пациенток. Но мои уши не уловили и шепота недовольства! Как вам это удается? — Хорас прервался, чтобы отхлебнуть из бокала, затем продолжил: — Но ответ состоит в самом вопросе, верно? Она более чем прелестна, правда? При виде нее каждый пациент мужского пола приосанится и вознаградит вас своим чудесным исцелением. Она такая хорошенькая, что очарует и женщин вниманием ангела. Разве я не прав?

— Вам тоже следует нанять сестру милосердия, Хорас. Тогда вы сможете уделять своей новой молодой супруге больше времени.

Хорас всплеснул руками:

— Только холостому мужчине может прийти в голову, что жена позволит мужу нанять на работу такую женщину! Лишь состояние холостяка дает вам преимущество в этой игре.

— Это не игра, Хорас.

— Тогда что, Роуэн? — спросил старик, и Роуэн почувствовал себя загнанным в угол.

— Не важно, что я скажу, Хорас. У вас уже сложилось собственное мнение. — Роуэн сделал попытку обойти вопрос со всей дипломатичностью, на какую был способен. — Меня практически не знают в высших кругах Ассоциации, где вращаетесь вы, Хорас. Не могу представить, почему мой поступок вызвал такой ажиотаж. В самом деле, почему?

— Вы не безвестны, Роуэн. Не относитесь ко мне свысока и не принижайте свои таланты. Я грубый человек и, как вам известно, не одобряю того, как вы носитесь с пациентами и раз в неделю мараете свои коридоры нищими пьяницами и проститутками, тем не менее, ваша звезда восходит. Я просто хотел убедиться, что вы наняли действительно сестру милосердия, а не пытаетесь совершить революционный переворот, тайно внедрив женщину в медицинскую практику. Потому что прошлой осенью ходили упорные слухи, что вы ищете ученика, и вот… — Хорас допил остатки виски и отставил бокал в сторону. — Подтвердите, доктор Уэст, что с этой женщиной все по-честному.

«Проклятие, этого следовало ожидать. Настал момент, когда не помешало бы умение красиво врать».

— То, что я вам скажу, должно остаться между нами, Хорас.

— Конечно.

— Все честно и открыто. Мисс Реншоу — настырная женщина, внушившая себе, что интересуется медициной. Могу представить, как расстроились ее родные, когда она отказалась даже слушать о женихах и замужестве. Когда я понял, что ее не переубедить и что по неосмотрительности она может подвергнуть себя опасности, я решил ей помочь.

— П-помочь ей?

— В погоне за несбыточной мечтой, Хорас. Должен признаться, что я учу ее, потому что не имею желания попасть в неловкое положение перед моими пациентами, но главный урок, который она должна вынести, — это признание своего места в жизни и возвращение в лоно семьи, чтобы подготовиться к замужеству.

— Она искренне верит, что вы ее учите?

— В критические моменты она весьма полезна и не менее талантлива, чем любой из мужчин, которых я знаю. Досадно, что ее половая принадлежность не позволит ей применить свой талант в профессии. Если бы она действительно была моей ученицей и продолжала развивать свои способности так, как развивает сейчас, я был бы вынужден дать ей рекомендацию в медицинскую школу, Хорас.

— Н-но в действительности она же не является вашей ученицей!

— Кто-нибудь слышал когда-либо о подобной нелепости?

Роуэн чувствовал себя канатоходцем, танцующим на острие кинжала. Необходимость говорить Хорасу Уитфилду то, что он хотел услышать, не отрицая ничего напрямую и не очерняя Гейл, вызывала у него головную боль.

— Слава провидению, что вы не потеряли здравый смысл! Уверен, что ее родные будут вам бесконечно благодарны, когда вы покажете ошибочность ее пути. Но ее репутация! Я искренне надеюсь, что для какого-нибудь булочника или мясника, пожелавшего жениться на вашей прелестной девице, эта странная одиссея не станет препятствием. Но очень сомневаюсь, что дубильщик или гробовщик возьмут женщину с такими противоестественными наклонностями! Полагаю, вы как-то защитил и себя в этом деле? Имея на своем попечений подобное создание, вы уязвимы для всякого рода обвинений неприличного толка, доктор Уэст.

— Мой адвокат весьма скрупулезно составил договор о ее обучении, и миссис Эванс — не менее строгий надзиратель, чем Цербер, только еще страшнее.

— Вот и хоро… договор? Мне показалось, вы сказали, что официально никакого обучения нет?

Вид у Хораса был такой, будто его вот-вот хватит апоплексический удар.

— Я не мог не защитить себя от всякого рода инсинуаций! Вы и сами только что упомянули об этом!

— Да, это… правда. — Хорас вынул носовой платок, промокнул лоб и устроил грандиозный спектакль из своего ухода. — Что ж, если позволите высказать мое мнение: это слишком рискованное предприятие! Отошлите ее домой, к родным, доктор Уэст, пока никто не прослышал о вашем договоре и не извратил вашу благотворительность в нечто другое. Избавьте себя от стыда и опасности — не побоюсь этого слова! — быть занесенным в черный список за то, что развлекаете эту девушку со странными прихотями!

— Хорас. — Роуэн похлопал его по плечу. — О чем мне беспокоиться, заручившись вашей дружбой и преданностью, тем более что вы знаете правду. Я ведь могу рассчитывать на вашу дружбу и преданность?

— Конечно, доктор Уэст, но…

— Я не развлекаю эту девушку. В любом случае почему бы не считать мою работу мимолетным экспериментом, который с большой вероятностью даст Ассоциации все необходимое, чтобы в будущем пресекать какие бы то ни было серьезные попытки заблудших женщин? Разве не легче выступать против этого, имея запротоколированный пример?

«Мы оба знаем, что вы не допустите и мысли о том, что женщина может преуспеть на медицинском поприще, Хорас».

— Да! Что ж, можете рассчитывать, что я отведу глаза в сторону, когда вам придется расхлебывать эту кашу! — В дверях доктор Уитфилд задержался, чтобы произвести еще один прощальный выстрел. — Только постарайтесь протоколировать все досконально. На вашем месте я бы еще проследил, как сказываются на ее сосредоточенности и самочувствии месячные. С хрупкой конституцией, усугубляемой женскими недомоганиями, вы можете собрать неопровержимые доказательства ее непригодности. Может, даже в конечном итоге получите медаль от Общества, доктор Уэст!

Роуэн едва не поморщился, но заставил себя улыбнуться:

— Возможно. Всего хорошего, доктор Уитфилд!

Когда старик вышел, Роуэн закрыл за ним дверь и со вздохом прислонился к ней лбом. Из вестибюля доносились приглушенные голоса — Картер помогал гостю одеться.

«И Уитфилд не худший из них… Слава Богу, что Гейл здесь не было…»

— К-как ты мог?

Из потайной двери, скрытой за горкой с предметами старины, вышла Гейл. От досады Роуэн чуть было не швырнул в стену первое, что подвернулось под руку.

«Сегодня явно не мой день».

Глава 25

— С этим подслушиванием, Гейл, пора покончить!

— Вот, оказывается, как ты меня видишь? Шутка, мимолетный эксперимент? И ждешь не дождешься, когда я все брошу и сбегу к тете молить найти мне жениха?

Она стояла в дверном проеме, ведущем в коридор для слуг, и, очевидно, все слышала.

— Я имею право время от времени вести разговоры без твоего вмешательства и оценки! — Роуэн сознавал, что злость была защитной реакций, но мало что мог с собой поделать. — Неужели ты думаешь, что я мог сказать такому человеку, как Хорас, какой вижу тебя на самом деле или кем ты можешь стать? — Он всем своим видом выражал ярость. — И если бы ты на самом деле слушала, Гейл, то поняла бы, что все сказанное было похвалой!

— Что? Ты же сказал, что на деле не обучаешь меня! Что это было бы нелепостью! Сказал, что подписал договор, чтобы защитить себя от неприличных обвинений!

— Я старался по возможности не лгать, Гейл, и потом лишь позволил старому козлу заполнить пробелы по собственному усмотрению.

Роуэн закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Потом, когда снова открыл их, обратился к ней как можно спокойнее:

— Я сказал, что ты не менее талантлива, чем любой известный мне мужчина, и что если бы продолжила успешно учиться, мне бы пришлось рекомендовать академии принять тебя для прохождения дальнейшего обучения! Но я не могу управлять миром, Гейл, и гарантировать, что они пустят тебя на порог. Зато могу бесповоротно уничтожить свою репутацию в медицинском сообществе, сунув им под нос тебя! Ты этого хочешь? Или хочешь, чтобы я втолковывал каждому заносчивому доктору с раздутым самомнением о твоих способностях и великом желании стать медиком? Что вас устроит, мисс Реншоу? Какие требования я должен выполнить, чтобы доказать свои чувства к вам?

— А у тебя и вправду есть ко мне какие-то чувства?

— Сейчас? Ты хочешь, чтобы я сказал это сейчас? В самый разгар очередного миленького спора о паскудстве моего характера? Я крайне устал, потому что провел день у постели жены своего друга, который на моих глазах чуть не стал вдовцом. И когда вернулся домой с надеждой на теплую сцену примирения, вы, мисс Реншоу, заставляете меня усомниться в здравом уме! Ты толкала меня и дергала, Гейл, пока я не растерялся, и больше не знаю, куда я, собственно, иду. Но сейчас? Ты хотела бы, чтобы я раскрыл тебе свое сердце сейчас?

— Нет! Да! — Она в испуге прижала ладони к щекам. — Я уже не знаю, чего хочу! Я забыла, кто я есть! И ничего не хочу от тебя слышать! Ты такой очаровательный и находчивый! Уитфилду ты говоришь то, что хочет услышать он, своим пациентам — то, что нужно им, а что мешает сказать мне ту сладкую ложь, которую, как ты полагаешь, жажду услышать я? Не беспокойся! Тебе не нужно мне ничего доказывать! Я и так достаточно глупая, чтобы верить и принимать за чистую монету все, что ты говоришь!

— Ты невозможная! Почему не можешь понять, что я всего лишь пытаюсь защитить тебя?

— Мне не нужна твоя защита!

— Еще как нужна! Леди не должна выходить на люди без перчаток, тем более не должна прикасаться к рукам постороннего мужчины! Все эти снобы-доктора увидят в этом не желание стать медиком, а отклонение от нормы или, хуже того, примут тебя за сбившуюся с пути потаскуху!

— Да как ты смеешь?!

Гейл едва не задохнулась от потрясения.

— На вот, возьми! Это подарок, о каком мечтает каждая пустоголовая блудница! Вот! Возьмите его, мисс Реншоу! Вот что я думаю о вас на самом деле! Возьмите этот чертов подарок и оставьте меня в покое! Ибо, клянусь, сегодня не мой день!

Он швырнул сверток на стол. От зловещего стука на столе задрожали перья и лампы. Голова раскалывалась от очередного приступа мигрени. Роуэн взял из верхнего ящика стола один из приготовленных бумажных пакетиков и сунул в карман.

— Пойду навещу одного из друзей и посмотрю, не смогу ли прояснить голову. Оставайся здесь, Гейл. Все кончено.

— Что?

Стук в дверь напомнил ей, что мир не исчез в холодной пустоте, сковавшей грудь.

— Посыльный, доктор. Требуется ваша помощь, — сообщил.

Картер и застыл в ожидании ответа Роуэна.

Роуэн быстро прочитал записку. Она была от леди Прингли, и он ощутил во рту ненавистный привкус горечи. Но леди Прингли была ничуть не хуже любого другого предлога, чтобы уйти из дома.

— Скажите Тео, что сейчас спущусь.

Едва Картер закрыл дверь, как Гейл бросилась к Роуэну, желая остановить его.

— Роуэн, подожди!

— Это судьба. Приезд Уитфилда и эта нелепая ссора. Пусть уж лучше так. — Он покачал головой: — Прощайте, мисс Реншоу. Поверьте, что я искренне желаю вам счастья и успеха в будущих свершениях.

— У тебя есть все основания сердиться. Я должна была…

— Все кончено. Но я хозяин своему слову. Я найду другого доктора с заслугами более весомыми, чем мои, который согласится взять вас под свою опеку, и позабочусь, чтобы вы продолжили образование, даже если для этого придется отправить вас в Париж или Нью-Йорк. И, безусловно, верну вам все до последнего фунта, что вы потратите на это приключение, мисс Реншоу. Вы заслуживаете того, чтобы учиться и преодолевать трудности, чтобы ваш неординарный ум мог процветать. Но более всего вы заслуживаете безопасности и счастья.

— Ч-что? Но я думала…

— Во-первых, тот, кто угрожает моему кругу и отравил Кэролайн Блэкуэлл, все еще здесь, и я не хочу подвергать вашу жизнь риску. Я полюбил вас, мисс Реншоу, но в нынешней опасной ситуации не могу примерить на себя роль кавалера.

Впервые в жизни она не нашлась, что ответить. Расценив, к несчастью, ее молчание как согласие со сказанным, он продолжил:

— Второе: я не могу постоянно совершать одни и те же ошибки. Я не могу снова любить женщину больше, чем любит меня она. Я не могу жертвовать своей работой или честью или жить во имя радости другого. Я питал глупые мечты, что ты оценишь меня, Гейл. Что увидишь во мне друга и поймешь, что возникшая между нами страсть — это предвестник большого счастья. Но я тебе не нужен.

Он открыл саквояж и начал быстро проверять, все ли на месте, продолжая говорить холодно и методично, как будто оставлял ей инструкции для следующего лабораторного эксперимента.

— Тебе нужны рекомендации и уважение. Я не могу оспорить ни одно из этих желаний. Я надеялся, что они мне не помеха, что они не уменьшат моих шансов, но… Тебе нужна еще и свобода. И я, наконец, понял, что, по крайней мере, это я могу тебе дать, отпустив тебя.

— Нет.

— Я сказал Уитфилду то, что он хотел услышать, Гейл. Но однажды тебе придется сказать правду своим родным и надменным, надутым пустозвонам вроде Уитфилда. А я слишком тебя люблю, чтобы находиться рядом, когда они втопчут тебя в грязь и начнут поносить за это. Но ты этого хочешь. Чтобы нашелся кто-то, кто сделает шаг в сторону и даст тебе возможность самоутвердиться. Только кто может это сделать? Кем должен быть этот человек? Вознести твои надежды, чтобы потом увидеть, как ты сгоришь на костре? Пусть это будет другой, Гейл. Не я.

— Роуэн, я…

— Не я, Гейл. Я на это никогда не пойду.

Он захлопнул саквояж и вышел, закрыв за собой дверь, уверенный, что даже на том свете не подвергнется большей муке и боли, чем потеря любви.

Едва дверь закрылась, как слезы застлали ей глаза. Гейл всеми силами старалась их сдержать. Она даже не знала толком, что случилось и чего ожидать дальше. Сознавая, что теряет свое сердце, а вместе с ним и решимость, она чувствовала, сколь хрупкой и слабой была в эту минуту. Страстная интерлюдия в карете потрясла ее. Прикосновения его рук пошатнули ее устои, превратив в женщину, которую она не узнавала.

А она бежала от него, как избалованное дитя. Вместо того чтобы довериться ему и признаться в своих чувствах, она спряталась от него в своей комнате, за запертыми на засов дверьми.

Как трусиха.

Опять.

Потом, услышав, наконец, звонок, возвестивший о его возвращении, она спустилась вниз, чтобы извиниться, пока он не ушел к себе и не наступила еще одна ночь без него. Но вместо этого оказалась под дверью библиотеки и подслушивала, как вор.

Он разговаривал с тем ужасным типом, Уитфилдом…

Она переборщила.

Опять.

Взгляд Гейл упал на сверток, который он бросил на стол. Она развернула его дрожащими руками и обнаружила атлас по анатомии, который так восхитил ее в первое утро пребывания в этом доме. Это была та самая книга, которую Роуэн забрал из ее рук, такая дорогая и красивая, что от одного взгляда на нее у Гейл сдавило грудь. Он сделал книге новый переплет из зеленой кожи и вытиснил на нем ее инициалы. Открыв атлас на первой странице, Гейл увидела надпись, гласившую что книгу подарил Роуэну его отец.

«Медицина — это всего лишь инструмент, мой сын, и в конце дня ты можешь спросить себя: все ли ты сделал, чтобы спасти то, что можно спасти, или избавился от того, от чего следовало избавиться? Всегда отличай одно от другого. Работай головой».

Под этой надписью она прочла другую, оставленную знакомым, неразборчивым почерком Роуэна:

«Гейл, к сказанному моим отцом, думаю, могу честно добавить: прислушивайся к своему сердцу. Я верю в тебя, и, если будешь следовать своему внутреннему голосу, каждый пациент, которого ты будешь лечить, получит исцеление от твоего прикосновения».

Глава 26

Горничная леди Прингли проводила его в гостиную, и Роуэн тотчас понял, что вызов не носил экстренного характера. Вместо обычного маршрута в спальню хозяйки его направили в официальную, лишенную приветливости комнату тусклого оливково-зеленого тона.

«Боже милостивый! День сегодня не задался».

Его покровительница не страдала ни от головной боли, ни от нервного приступа, но у нее была гостья. Справа от нее, прямая как палка, восседала в сером дорожном платье миссис Джейн Гамильтон. По ее мрачному выражению лица и возбужденному состоянию леди Прингли Роуэн понял, что злобу, которую миссис Гамильтон источала у себя в гостиной в Стэндиш-Кроссинг, она привезла с собой в Лондон.

— Доктор Уэст! Вот видите, я же говорила, что он приедет быстро! — Румянец леди Прингли выдавал, с какой радостью исполняла она свою роль в этой непристойной драме. — Доктор Уэст — мой любимый доктор и замечательный человек, миссис Гамильтон. Получив ваш запрос, я тотчас поняла, что произошло какое-то недоразумение, но, — она указала Роуэну на стул, — я знала, что доктор Уэст оценит дружескую помощь и вмешательство и расставит все по своим местам. Не так ли, доктор?

«Вот и последнее везение кончилось».

— Мне очень повезло, что миссис Гамильтон смогла найти в вас, леди Прингли, такого добросовестного и отзывчивого союзника. Но нужды в третейском суде не было, миссис Гамильтон. Моя дверь всегда открыта для вас.

— Даже не пытайтесь меня очаровать! Я этого не потерплю! — Достав носовой платок, миссис Гамильтон вытерла непритворные слезы скорби. — Вы — негодяй! И я знала, что мне не поверит ни единая душа! Но я пристально следила за вами и вырезала из газет и журналов все статьи и упоминания о вашей жизни. Думая поначалу, что делаю это для собственного расследования, позже я поняла, что это промысел судьбы! Иначе каким образом я могла бы узнать, что леди Прингли — ваша патронесса?

— Промысел судьбы?

— У вас моя племянница! Вы каким-то образом заманили ее сюда и развратили в своей грязной игре, чтобы уничтожить меня.

«Вот и вся затея с вымышленной поездкой на континент!»

Еще раз взглянув наледи Прингли, он понял, что та на седьмом небе от счастья послушать сплетни и с благоговением ловит каждое пропитанное ядом слово миссис Гамильтон. Готовая взорваться от восторга, в ожидании, что он скажет в свою защиту, ее милость, чтобы ничего не пропустить, невольно подалась вперед.

— У меня нет желания уничтожать вас, миссис Гамильтон.

— У вас находится моя племянница, мисс Гейл Реншоу, не так ли? Или вы отрицаете, что она… Как бы мне это выразить, доктор Уэст, чтобы не упасть в обморок от отвращения? Она «гостит» в вашем доме?

— Миссис Гамильтон! — Он сделал медленный вдох, чтобы успокоиться, и тихим мягким голосом продолжил, не отрывая глаз от Джейн Гамильтон: — Поедемте ко мне, и вы сами все увидите. Нас с вами связывает трагическая потеря вашей дочери, Шарлотты, и я не верю, что вы действительно хотите обсуждать все это здесь.

— Я… — Она заколебалась, словно внезапно увидела, что устроенная ею сцена таила в себе скрытый риск, о котором она не подозревала. — Если ваша патронесса знает, что Гейл у вас… я хотела вас наказать…

— Конечно. — Он кивнул и, поклонившись леди Прингли, протянул руку Джейн, чтобы сопроводить ее. — Пусть ваша милость нас простит. Не могу выразить, как мне бы хотелось быть вам полезным.

Леди Прингли не смогла скрыть разочарования, что не узнает продолжения истории.

«К несчастью, теперь она точно оставит меня при себе, хотя бы для того, чтобы потом выудить, что было дальше».

Обратный путь домой был коротким, но Роуэну показалось, что прошло не меньше часа, поскольку сидел как человек, ожидающий казни. Миссис Гамильтон отказывалась даже смотреть на него, и он решил, что будет лучше подождать, пока они не уединятся в его кабинете.

«Этот мир не знает милосердия».

— Картер, мы будем в кабинете. Скажите мисс Реншоу, чтобы спустилась вниз, здесь ее тетя.

Роуэн проводил миссис Гамильтон на второй этаж и, впустив в святилище своего кабинета, плотно прикрыл дверь.

— Как вы узнали, что ее нужно искать в Лондоне? — спокойно спросил он.

Она вынула из ридикюля письмо.

— Все это время она писала мне. Но когда прислала последнее туманное послание с описанием магазинов и «путешествий», я узнала вашу почтовую бумагу. Слишком много часов я провела, изучая вашу переписку с Шарлоттой, чтобы не узнать бумагу и не заметить в водяных знаках ваши инициалы.

— Достаточно честно.

— Как вы могли, Роуэн? Или вы мстите моей семье? Мне? Сколько девушек вы готовы погубить ради достижения своих целей?

— Это он послал за вами? — прозвенел из дверей голос Гейл.

От бега по лестнице у нее пылали щеки.

— Он за мной, конечно же, не посылал! — Тетя Джейн возмущенно топнула ногой. — Мерзавца вполне устраивало держать тебя при себе, не поставив в известность твоих близких и любимых и не пошевелив пальцем, чтобы убедить тебя вернуться или призвать к здравомыслию!

— Я сама приняла решение уехать! Я взрослая женщина, а не ребенок, за которым нужен глаз да глаз, тетя Джейн!

— Тогда и веди себя как взрослая женщина! Мистер Честер сделал тебе достойное предложение и благодаря моим усилиям до сих пор считает, что ты во Франции выбираешь обои и фарфор!

— Я не выйду замуж за мистера Честера! Я собираюсь стать врачом! И доктор Уэст не имеет никакого отношения к моему отъезду, тетя Джейн! Это была моя идея приехать в Лондон и…

— Говоришь, не имеет никакого отношения? Уж не собиралась ли ты опротестовать его вину в данной ситуации? Он убил мою бедную Шарлотту и сделал из тебя шлюху! Ты не в том положении, чтобы защищать его, Гейл! Он презренный тип, и ты по какой-то необъяснимой причине поселяешься у гнуснейшего человека на свете, зная, что я к нему испытываю! — Убитая горем, она зарыдала. — Как ты могла, Гейл? Зная, что я ненавижу его больше всех на свете? Зная…

— Что я знаю? — Гейл опустилась на колени у ее ног. — Скажи, пожалуйста, умоляю! Что случилось с Шарлоттой? Ты никогда не говорила! Я только знала, что все покрыто мраком тайны, которую мне нужно было раскрыть, чтобы получить желаемое. Это я негодяйка, которая поставила свое желание стать врачом превыше всего. Но я должна знать… каким страшным молотом размахивала как неразумное дитя! Я должна знать, тетя Джейн!

Миссис Гамильтон закрыла лицо ладонями, потом, взглянув на Гейл, начала говорить:

— О-она всегда была эмоциональной девочкой. Ты не помнишь, потому что редко приезжала, она была… красивая и милая. Он… — она махнула головой в сторону Роуэна, очевидно, не желая произносить его имени, — приехал в Стэндиш-Кроссинг, чтобы погостить у университетского приятеля, молодого мистера Хедли из Брайер-стоун-Хедлис. Я всегда ими восхищалась. И по аналогии отнеслась к нему с одобрением. Когда он проявил интерес к Шарлотте… это был красивый роман. — Последнее признание она сделала шепотом. — Он собирался в Индию, но Шарлотта и слышать об этом не хотела. Она так… так любила… любила без памяти. Я видела, как больно ей было, как скверно она себя чувствовала, но подумала, что ей будет полезно подождать его возвращения. Это укротит ее натуру, научит терпению и вознаградит.

Голос Джейн наполнился горечью и гневом.

— Он наверняка знал! Наверняка знал, в каком состоянии оставляет ее! Он… использовал ее. Он жестоко использовал ее и лишил непорочности, а потом просто… уехал.

Роуэн стоял к ним спиной, прижав руки к книжной полке. Гейл смерила его долгим взглядом. С одной стороны, ей хотелось, чтобы он оборвал рассказ, с другой, она отчаянно хотела, наконец, узнать правду.

Миссис Гамильтон продолжила. Гнев придал ей силы.

— Могу представить ее страх и боль! Быть брошенной, как шлюха с ублюдком в утробе и обещанием вернуться! Шарлотта была слишком нежной, чтобы вынести все это! Она ничего никому не сказала, но нашла какого-то коновала, чтобы избавиться от ребенка, и…

Джейн стояла, тиская в руках сумочку, которая превратилась в бесформенную массу.

— Она ужасно страдала. От инфекции и жара… Это был кошмар, а потом ее не стало. Сначала я не знала, что случилось, но когда жена хирурга рассказала мне о том, что обнаружил ее муж… Ты убил ее, Роуэн. Ты сотворил это с моей девочкой, я прокляла твое имя, моля Бога, чтобы и ты страдал так же, как мучилась она.

Роуэн уронил голову и стоял как побитый.

— Я очень сожалею о вашей потере, миссис Гамильтон. И если это вас успокоит, в чем сомневаюсь, ваши молитвы возымели действие. — Он повернулся к ним лицом и со вздохом провел рукой по волосам. — В Индии я больше года провел в заточении, в темноте, в голоде и муках. Это было… — Он расправил плечи и вытянулся во весь рост. — Но это ничто по сравнению с вашими страданиями, миссис Гамильтон.

У Гейл дрожали ноги. Происшедшая с ним внешняя перемена объяснялась его рассказом о тюремном заключении, но почему он не протестовал? Почему ничего не отрицал?

«Правда ли это? Если да, то это многое объясняет. Его чувство вины. Его признание. Мог ли Роуэн, которого она полюбила, соблазнить и оставить ее беззащитной?»

— Роуэн?

— Я оставлю вас, леди, чтобы вы могли поговорить. Полагаю, мое участие на этом закончилось.

— Роуэн!

Гейл сделала шаг в его сторону, но нескрываемая боль в его глазах заставила ее остановиться.

— У меня был длинный день, полный всевозможных событий. Я уезжаю к другу и планирую остаться ночевать у него.

Коротко поклонившись и не произнеся больше ни слова, он удалился.

— Вижу, ты с ним на ты. — Тетя Джейн вытерла глаза и высморкалась. — Ну? Тебе есть что сказать в свое оправдание?

Гейл повернулась к ней:

— Я должна извиниться.

— Должна? Значит ли это, что ты извинишься? — Сарказм миссис Гамильтон обладал силой, хоть и был безыскусным. — Да в состоянии ли ты понять, что сделала?

— Я лгала и обманывала тебя. С моей стороны было дурно сделать вид, что я отправилась путешествовать, вместо того чтобы рассказать тебе о своих намерениях.

— И это все? Ты сожалеешь лишь о том, что лгала мне?

— Ты сказала, чтобы я вела себя как взрослая женщина, тетя Джейн. Так что да, я сожалею, что лгала.

— А остальное? Ты оскорбила мои чувства и мое горе, сбежав к человеку, которого, как тебе известно, я ненавижу! И ради чего? Ради нелепой затеи стать врачом? Ты заблуждаешься, если полагаешь, что тебе позволят! Однако ради этого ты рвешь узы с родными и попираешь рамки приличия?

— Это не глупости, но… если выражаться твоими терминами, то да. Чтобы стать врачом, я была готова бросить все. Я люблю тебя, тетя Джейн, и лгала, потому что не хотела ссориться из-за своей мечты. Я знала, что ты не поймешь. Но это было ошибкой. — Голос Гейл окреп. — Я была готова на жестокость, на любые средства, лишь бы добиться своей цеди, — продолжала она. — Но это было ошибкой. Я была готова разбить свое сердце… и сердце Роуэна. Но это было ошибкой.

Миссис Гамильтон медленно встала, глядя на нее так, как будто увидела первый раз.

— У… у тебя есть состояние, Гейл. Поехали со мной в Стэндиш-Кроссинг. Как ты сказала, все было ошибкой.

Гейл покачала головой:

— Я никогда не вернусь домой.

— Ты не можешь говорить это серьезно.

— Прощай, тетя Джейн. Я намерена остаться и умолять Роуэна, чтобы он продолжил мое обучение. А если он откажет, то приму его предложение подыскать другого доктора, который займется моим дальнейшим образованием, даже если ради этого мне придется покинуть пределы Англии. Я непременно получу медицинскую квалификацию и стану врачом. Как ты упомянула, у меня есть состояние. Я больше не буду прятаться или лгать.

— И ты пойдешь на это? Зная, какой он?

Гейл кивнула:

— Он заплатил за свои ошибки.

Щеки миссис Гамильтон залила краска, и глаза наполнились слезами.

— В таком случае желаю тебе успеха. Считай себя свободной. У тебя больше нет семьи, Гейл. А я… я всегда буду чувствовать, что подвела тебя.

— Ты ни в чем не виновата. Я буду… скучать по тебе, тетя Джейн, и буду молить Бога, чтобы в один прекрасный день ты снова подумала обо мне с теплотой и поняла, что я лишь хотела получить образование и помогать другим. Я не хотела причинить тебе боль, но причинила. В чем буду вечно раскаиваться.

Тетя Джейн повернулась к Гейл спиной и, не вымолвив больше ни слова, покинула дом.

Оставшись одна, Гейл ощутила, как по щекам градом заструились слезы, но она не стала останавливать поток.

«Я и вправду буду умолять его продолжить мое обучение, и буду делать все, что в моих силах, чтобы смогла стать врачом. И еще я намерена умолять, чтобы он женился на мне… Как вообще умолить человека, чтобы он снова тебя полюбил?»

Глава 27

Проведя ночь в отеле, Роуэн решил, что, прежде чем отправится домой, навестит сначала Кэролайн. Голова Роуэна снова гудела, и он вспомнил, что вчера перед уходом положил в карман порошки от головной боли.

— Вот и забрезжил лучик удачи, — прошептал он под нос, доставая из внутреннего кармана сюртука бумажный пакетик. — Проклятие, кажется, у меня была с собой бутылочка с водой…

Роуэн открыл медицинский саквояж, чтобы найти пузырек. В этот момент колесо кареты попало в одну из печально знаменитых лондонских рытвин, и он взмахнул руками, чтобы не просыпать белый порошок.

«Горький миндаль. Горький запах испортившегося миндаля. Едкий».

Запах был отчетливый и совсем не тот, который ожидал почувствовать Роуэн. Не снимая перчатки, он собрал с рукава просыпавшуюся белую пудру и осторожно поднес ее к носу.

«Это не мое лекарство. Выглядит похоже, но запах… Это цианид».

— Боже, я чуть не хватанул смертельную дозу. Я отправился бы на тот свет, не успев пересечь Риджент-стрит.

Ожидая, когда пройдет страх, чтобы вернуть мыслям ясность, Роуэн аккуратно сложил пакетик, возвращая ему прежний вид.

Поначалу он подумал, что это сделала Гейл. Но какие у нее могли быть счеты с Эшем? Роуэн не видел связи. Тогда кто? Фицрой никак не мог. Прямой и цельный, как епископ, он ни за что не стал бы столь очевидным образом рисковать репутацией.

Стукнув кулаком по стенке кареты, Роуэн крикнул Тео:

— Планы изменились! Едем к Радерфорду!

Мир, казалось, застыл в неподвижности времени, и минуты растянулись в вечность. Способна ли Гейл на нечто подобное? Она знала о его головных болях и имела доступ к фармакологическим препаратам. Цианида в доме не было, но Роуэн посылал ее к аптекарю и…

«Нет, дальше я по этой дорожке не пойду. Гейл — не убийца».

Роуэн изучал взглядом маленький белый конвертик. Смерть в столь безобидной и привлекательной упаковке заставила задуматься, как близко он подошел к своему концу.

«Колдобина. Все сводилось к одной-единственной колдобине».

Роуэн не понаслышке был знаком со смертью. После Индии он понял, как хрупко его существование и что все может измениться в один миг. Но это было другое.

Здесь не чувствовалась рука судьбы или Господа, толкавшая человека из одной стороны в другую. Это был злой умысел человека, задумавшего погубить другого. Преступный акт, заглушавший всякие философские мысли о естественном порядке или эфемерной потере.

К моменту прибытия на съемную квартиру Майкла Роуэн превратился в человека без чувств. Он потерял Гейл, практически лишился репутации и чуть не расстался с жизнью.

«Мне больше нечего терять».

Квартира Майкла была обставлена весьма оригинальным образом. В ней не было ни одной изысканной линии и ни одного бьющегося предмета. Майкл купил большие кресла и грубые столы и даже заставил хозяина привезти две большие кровати, чтобы, сдвинув их вместе, он мог спать поперек. И не столько потому, что Майкл был таким уж исполином. Его друзья знали, что при росте более двух метров он не любил, чтобы на него взирали как на великана. Просто обстановка его дома подходила ему и позволяла расслабиться.

Встретив Роуэна на пороге своего дома, Радерфорд не смог скрыть удивления.

— Что-то случилось?

— Я обнаружил яд в своих порошках от головной боли. — Роуэн протянул ему упаковку. — Я ехал проведать Кэролайн. Это цианид в чистом виде.

Майкл взял порошок и положил его на стол.

— А разве ты держишь свои лекарства не у себя в кабинете?

— У себя в кабинете или в саквояже.

— Тогда, как понимаешь, я должен спросить, не усматриваешь ли ты связи с мисс Реншоу.

— Нет.

— Роуэн. — Майкл жестом предложил приятелю сесть, и друзья расположились для разговора. — Она появилась довольно внезапно, не так ли? И хотя я пользуюсь всего лишь обрывками сведений из ненадежного источника по имени Блэкуэлл, насколько я понимаю, ты не приглашал ее и не все у вас ладилось.

— Гейл не стала бы меня травить.

— Почему?

Роуэн сделал глубокий вдох и очень медленно выдохнул. Радерфорд был проницательным человеком и хорошим другом, и Роуэн знал, что все сказанное останется в строжайшем секрете.

— Мисс Реншоу не стала бы меня травить по той причине, что я нужен ей, она хочет, чтобы я научил ее всему тому, что умею сам, и помог бы стать врачом. Она — моя ученица, и я еще не до конца выполнил свое назначение.

— Твоя ученица, — тихо отозвался Майкл.

— Теперь с этим покончено. Но я взял порошки до вчерашней размолвки. Вот так-то. Она меня не травила. Хотя, возможно, что не отказалась бы после всего, что случилось, но…

Он сделал удручающее открытие. Не будет в будущем ее радостного признания в любви. Гейл не поддастся сентиментальной глупости и не пожертвует своей свободой. Он покачал головой:

— Она не стала бы убивать своего единственного потенциального работодателя, способного проложить ей путь к достижению цели.

— Ты влюбился. Эш прав?

— Прав. Я люблю ее, Майкл, но сейчас это не имеет значения. Все очень сложно. Я сказал ей о своих чувствах, так что со спокойной совестью могу забыть обо всем.

Он попытался покончить с этой темой.

«Теперь это не имеет значения. Гейл слышала худшее, и пути назад нет. Мне следовало самому подумать об этом. Зачем тратить время на разглагольствования о том, как сильно я люблю ее и как хочу защитить? В силу своей противоречивости она могла бы остаться, чтобы помучить меня. Но миссис Гамильтон — за что я должен быть благодарен — сумела перерезать пуповину».

— Самое главное, что к завтрашнему утру ее здесь уже, скорее всего, не будет. А поскольку из числа подозреваемых мы ее исключили…

— Наш злодей совсем рядом, — заметил Майкл, в раздумье поднимая сложенный пакетик. — Он должен обладать точными сведениями о тебе, должен знать, что ты страдаешь от головных болей и принимаешь от них лекарства. Твой аптекарь?

— Слишком очевидно. С профессиональной репутацией Фицроя при одном намеке было бы покончено.

— Кто-то из домашней челяди? — спросил Радерфорд.

Роуэн замолчал.

— Они как семья, Майкл. Я не голубых кровей, чтобы отталкивать от себя людей только потому, что они у меня работают. Если бы кто-то из них жаловался, думаю, я был бы в курсе.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Нас не так много, Майкл. Мы живем под одной крышей, и большинство знают меня с детства. Я бы жизнь отдал за…

Что-то всколыхнулось в нем, и Роуэн утратил нить мысли.

— Роуэн?

Майкл участливо наклонился вперед.

— Кажется, я знаю, куда нам нужно отправиться, и если я прав… — Роуэн вскочил, — мы поймаем нашего отравителя и приблизимся на шаг к разгадке.

Глава 28

Это была самая долгая ночь в ее жизни. Сейчас ждать его возвращения было гораздо труднее, чем тогда, в первый вечер, когда она только явилась к нему в дом. После ухода тети Гейл поднялась к себе и предалась слезам.

Он покончил с ее учебой, хоть и не выкинул вон. Обещал найти другое место, но ее гордость боролась с сердцем. Гейл паковала сумку, снова и снова перекладывая вещи, пока не потеряла счет своим усилиям. Потом попыталась уснуть, и когда, наконец, ей это удалось, проспала всего несколько часов, проснувшись по привычке в обычное время, в какое просыпалась, чтобы приступить к своим рутинным обязанностям.

После завтрака Гейл караулила Роуэна на первом этаже. Но спустя короткое время выдержка ей изменила, и она вернулась наверх, в лабораторию, бродить среди рабочих столов, протирая поверхности и бесцельно разглядывая стеклянные пузырьки и мензурки на полках.

Уйти, не поговорив с Роуэном в последний раз, она не могла.

Потом она коротала время, копируя его записи, не переставая удивляться дотошной заботе и доброму сердцу своего любимого учителя. Каждая строчка служила отражением его характера. Какой же глупой она была, что не видела этого раньше!

«Тетя Джейн все неправильно истолковала. Такой человек, как он… Роуэн не мог знать, что у него будет ребенок, когда отправлялся в это путешествие. Если они поддались страсти перед его отъездом, она не могла еще иметь хоть какие-то свидетельства своего положения. Если он что и заподозрил, то мог спросить Шарлотту, а она могла его заверить, что с ней все в порядке, искренне не догадываясь о своем состоянии. У него не было причины подвергать сомнению ее слова. Поскольку научные изыскания обладали для него большой важностью, он хотел побыстрее уехать и принял ее слова на веру».

В глазах Гейл все это выглядело вполне логичным. Зная, как его прикосновения сводят с ума, она не могла винить Шарлотту в слабости, тем более если он обещал жениться, что также не вызывало сомнения.

«Я знаю, что значит полюбить Роуэна Уэста и забыть обо всех предосторожностях. Если кузина Шарлотта сделала то же самое, то я последняя, кто бросит в нее камень!»

Гейл хотелось думать о Роуэне хорошо, и она из собственного опыта знала, что в силу своего благородства и честности он мог наказать себя, признав вину в смерти Шарлотты.

«Поэтому он проявил в карете такую сдержанность. Он уже проходил этот путь, чтобы пережить в конце чувство вины и трагедию. Он не хотел повторять это снова».

Что касалось их запутанных отношений, то она собиралась наладить их снова.

«Он отказался от меня, но в то же время сказал, что любит меня. Значит, есть способ все исправить».

Он отважно принял удар на себя. Ее собственный, куда менее честный, подход к учебе, целям и даже к нему был совсем иным. Его пример вынуждал ее сказать правду, и она должна была ее сказать.

«Тетя Джейн отреагировала так, как я и предполагала, но это еще не конец света. Если бы я была честна с ней с самого начала, возможно, все сложилось бы лучше. Но этого я уже никогда не узнаю. Не важно. Когда он вернется, я пообещаю, что больше не буду лгать, потому что искренне хочу, чтобы он любил меня. Но не думаю, что он сможет любить, если не будет уважать».

В этот момент открылась дверь, и Гейл обернулась. Ее сердце лихорадочно забилось. Но это оказалась Флоренс. Присев в реверансе, она вошла с пустой корзиной для белья.

— Я знаю, что сегодня не понедельник, но… мы слегка выбились из графика, мисс. Я пришла убраться в вашей комнате, так что не обращайте на меня внимания.

Слегка погрустнев, Гейл кивнула:

— Спасибо, Флоренс.

Было трудно поверить, что со всем этим шумом внизу в доме не знали о драматических переменах и событиях, но Гейл нашла успокоение в неприхотливом возвращении к обычному распорядку, о чем возвестило жизнерадостное объявление Флоренс.

Флоренс, чтобы не мешать, закрыла за собой дверь ее спальни, и Гейл остановила взгляд на последней записи, которую скопировала.

«А. Фезерстоун — при всей хитроумности нашего последнего изобретения «перевозбужденной крови» может на самом деле страдать от повышенной нервной возбудимости и бессонницы. Подождем новостей от Л.У. касательно подрастания нового помета, но собачье решение вопроса наверняка поможет!»

— Похоже, он собирается подарить ей на Рождество щенка, — вздохнула Гейл.

«Ты безнадежный добряк. Как я могла быть с тобой такой жестокой?»

— Вы трудитесь не покладая рук, — вторгся в ее мысли голос Питера Джеймса. Двигаясь с обычной непринужденностью человека, хорошо знакомого с домом, Питер вошел в комнату. — Но в этом нет ничего удивительного, верно?

— Вы вернулись! Так быстро, я хотела сказать.

— Сверившись с реестром, я заметил, что у доктора Уэста кое-чего не хватает. — Он показал ей небольшой пакет. — Видите?

— О да, конечно! — Она слабо улыбнулась. «Если в комнату войдет еще кто-нибудь и это будет не Роуэн, я грохнусь в обморок». — Давайте его мне, я уберу.

— В этом нет необходимости, нет…

Его слова оборвала веселая трель звонка на стене, и они оба повернули головы в его сторону. Гейл в недоумении прикусила губу. Обычно этот звонок сообщал об отъезде Роуэна.

«Но как это возможно? Я все это время ждала его возвращения! Неужели пропустила ночью, пока укладывала в своей комнате вещи и ревела как ребенок?»

— Нет необходимости, — с улыбкой очнулся Питер Джеймс.

— Прошу вас. — Она протянула руку к свертку и уже коснулась его, намереваясь забрать. — Мне нужно заниматься, и это не составит труда…

— Нет!

Питер резко вырвал сверток из ее рук, и они оба застыли от неистовости его вспышки. Пакет упал на пол между ними и раскрылся.

— Ну вот… я сам уберу, — запинаясь, закончил Питер.

Гейл из смущения не стала за ним наклоняться, но вдруг осознала, каким невесомым показался ей сверток и как странно блеснули глаза мистера Джеймса. Взглянув на пол, она тотчас убедилась, что это была всего лишь пустая оболочка из свернутой бумаги.

— Я… я не хотела помешать.

Он быстро опустился на колени, чтобы все собрать.

— Это было глупо с моей стороны. Добрый доктор, как я вижу, уезжает. Сегодня ожидается напряженный день, и я только хотел снова увидеть вас. — Питер Джеймс встал, сунув бумагу в карман. — Глупая уловка, мисс Реншоу. Прошу меня простить за это, но когда думаю о том, что сказал позавчера, то начинаю переживать, что слишком поторопил события.

Гейл ощутила неловкость.

«Умоляю, Питер, не заставляй меня говорить это прямо. Ты был таким хорошим другом. Я не хочу причинять тебе боль!»

— Мистер Джеймс, вам не о чем беспокоиться. Но я не хочу, чтобы доктор Уэст неправильно истолковал ваше присутствие здесь и…

— Не важно, что он думает. Я собирался сказать вам это еще два дня назад, но вы умеете отвлекать людей, мисс Реншоу. Я изо всех сил старался демонстрировать свои хорошие манеры, угождая хозяевам, но это совсем нетрудно, если знаешь, что задача в скором времени решится.

— К-какая задача?

— Вы хотите добиться большего. Я это понимаю, потому что мы с вами слеплены из одного теста, вы и я. — Он шагнул к ней. — Вам не нужно ждать будущего, мисс Реншоу. Мы могли бы выйти из этого дома вместе. Прямо сейчас. У меня теперь достаточно денег, чтобы открыть свою аптеку, и я не стану препятствовать, если вы захотите устроить свою маленькую медицинскую практику! Это лишь поможет укреплению моего бизнеса, хорошая акушерка на подхвате, вы меня понимаете?

— Мистер Джеймс!

— Идемте со мной. Вам не нужны эти чопорные лондонские воображалы, чтобы услышать, чего вы стоите. Я с первого раза, как только увидел вас, понял, что вы сокровище, которое только дурак может не заметить!

Гейл сделала глубокий вдох. Ее сердце тревожно забилось. Язык и манеры Питера становились все грубее и грубее по мере того, как он продолжал.

— Я польщена, но мне жаль вас разочаровывать, мистер Джеймс. У меня нет желания уезжать…

— Я знаю, — перебил он ее. — Все так внезапно. Я бы ухаживал за вами как положено, если бы было время! Если бы Уэст позволил! Фицрой думает, что я его собачка — принеси то, отнеси се, — благодарная любой крошке, которую он мне кидает. Платит гроши и разговаривает со мной как с придурком!

— Прошу прощения. Но вы же не думаете, что я…

— Вы защищаете доктора Уэста, и, хотя отрицаете это, я знаю, что и он обращается с вами так же. Или, возможно, еще хуже. Держит под замком, как узницу, которая на него горбатится, и меня к вам не подпускает. Но они нам не нужны. Ни один из них. Мы им не слуги, чтобы лизать их сапоги. У меня отложено три тысячи фунтов! Этого хватит, чтобы открыть свой магазин в какой-нибудь милой деревушке. Что скажете?

— Вы сумасшедший, мистер Джеймс.

— Вы знаете, что небезразличны мне, мисс Реншоу. Уверен, что ясно дал это понять в своем письме. И хотя вы писали ответ под его диктовку, я понял, что и вы чувствуете ко мне то же самое.

— Где вы взяли три тысячи фунтов?

Он стрельнул взглядом в пол, прежде чем снова посмотреть на нее. В его глазах блеснула злоба.

— Не имеет значения! Они у меня есть.

«Три тысячи фунтов. Не состояние, но достаточная сумма, чтобы вскружить голову алчного, честолюбивого молодого человека. Достаточная сумма, чтобы начать небольшое дело и воплотить мечты о самостоятельности. Но кто платит такие деньги? И за что? Яд. У него есть доступ, и он знает друзей Роуэна…»

Питер Джеймс, должно быть, увидел ее лицо.

— Даже не думайте о том, чтобы рассказать ему. У вас нет доказательств. Это все ваши домыслы. Я вижу по вашим прелестным глазам, как ваш острый ум пытается сопоставить факты.

— Кто-то заплатил вам три тысячи фунтов, чтобы отравить друзей доктора Уэста. С какой целью?

— Зачем мне его спрашивать, Гейл? Какая мне разница? Что бы «Пресыщенные» ни сделали, заслужив такую судьбу, к моей жизни это не имеет никакого отношения. Кучка богатых бездельников, которым нет дела ни до кого, кроме самих себя!

— Вы говорили, что Блэкуэлл вам нравится! И так хорошо отзывались о нем!

Лицо Питера покраснело и напряглось.

— Может, и восхищался его лошадьми, завидовал его победам, но за одним столом с ним не сидел. — Он раздраженно толкнул стол. Звон посыпавшейся стеклянной посуды заставил Гейл вздрогнуть. — Не я поставил его в списке под номером один, Гейл! Но поскольку все пошло не совсем так, как было запланировано, я позаботился, чтобы мы могли свободно уехать. Никто даже не взглянет в мою сторону, мисс. Ваш доктор — следующий в списке, и вам никто не помешает уехать со мной.

— Мой доктор? О чем это вы?

— Об отравлении, Гейл. У меня не было выбора. И тогда я понял, что единым махом решу сразу обе наши дилеммы. Вы не раба, чтобы с вами обращались как с собственностью. Я знал, что вы будете только рады, если его не станет.

— Ч-что? Что вы сделали с Роуэном?

— Скажем, в следующий раз он навсегда забудет о своей головной боли. Я надеялся, что дом уже в трауре, но подобные вещи требуют терпения. Он уехал на очередной вызов, так что теперь это дело времени.

Питер приблизился к ней еще на шаг. Выражение его лица оставалось спокойным, как будто он удачно решил все ее проблемы.

— Не думайте об этом больше. Идемте со мной. Я предлагаю вам счастье, Гейл.

При мысли об угрозе Роуэну Гейл затошнило. В памяти всплыли морщинки на его лбу и зарывшаяся в волосы рука во время их спора. Представив, что его, возможно, уже нет, Гейл пришла в ужас…

«И косвенно это я привела его к смерти!»

Она старалась дышать ровно, чтобы сохранять спокойствие. Нужно придумать, как обмануть Питера или позвонить Картеру, чтобы пришел на помощь. На дверь своей спальни она нарочно не смотрела, сознавая, что за ней притаилась охваченная ужасом Флоренс.

Это был настоящий кошмар.

— Доктор Уэст — хороший человек, мистер Джеймс. Тот негодяй поставил вас в трудное положение, вам нужен союзник. Питер, вы должны рассказать ему о том, что сделали. Они… Друзья Роуэна полны решимости выяснить, кто пытается причинить им зло. Вы не сможете…

— Я ничего им не скажу! И вы тоже не скажете! Я подменил записи, чтобы со стороны все выглядело так, будто яд заказывал Уэст. Если вы заявите в полицию, виноватым окажется ваш доктор Уэст.

— Нет!

— Он либо уже мертв, и смерть его будет представлена как самоубийство на почве угрызений совести по поводу того, что он отравил друзей, либо скоро явится и, помяните мои слова, обвинит во всем вас. Когда придет полиция с ордером на его арест, Уэст укажет пальцем на свою ученицу — такую неопытную и энергичную, скажет он, женщину, переполненную эмоциями и чересчур нетерпеливую в учебе, готовую из чувства мести нанести удар по его пациентам.

— Он никогда этого не сделает! Он сострадательный человек, и если у вас возникли сложности с людьми, которые вам заплатили — заставили пойти на это, — он вам поможет!

— Какие сложности? Мне заплатили, и работа выполнена! У Блэкуэллов никто не умер, так что нет никакого преступления, мисс Реншоу. А если Уэста не станет, то и говорить что-либо будет некому.

— А что бы они сказали, если бы я с кем-нибудь поделился своими лекарствами от головной боли, мистер Джеймс? — раздался из дверей голос Роуэна, заставивший Питера обернуться.

Его лицо исказилось, превратившись в оскал загнанного в угол зверя. Схватив Гейл, он прижал ее к груди и приставил к ее горлу самый большой осколок стекла.

— Они скажут… что вы сошли с ума, доктор Уэст.

Роуэн замер, приковав взгляд к Питеру Джеймсу.

— Происхождение пакета достаточно очевидно. Они назовут убийцей вас, потому что вы и есть убийца.

— Я никого не убивал! — Питер замотал головой. — Если бы вы дали это лекарство пациенту, я бы обвинил вас в преднамеренном убийстве, чтобы угодить вашей маленькой ученице, о чем написали бы все газеты, доктор Уэст! Вам нужен труп или два, чтобы она могла попрактиковаться, но на Британских островах вы не найдете ни одной школы, которая снабдила бы вас необходимым. Кто выступил бы в вашу защиту, сказав, что доктор Уэст не мог поступиться своей этикой и отравить близких в каком-то извращенном акте преданности? Но вы никому ничего не давали, иначе не стояли бы сейчас здесь!

— Почему бы вам не отпустить мисс Реншоу? Она не имеет к этому никакого отношения. Вы же не хотите навредить ей. Она так хорошо к вам относится, мистер Джеймс.

— Вы не заслуживаете ее! Держать ее под замком!

Питер с такой силой сжал осколок стекла, что из его порезанных пальцев начала сочиться кровь. Гейл пришлось повиснуть на его руке, чтобы быть как можно дальше от острого как бритва края, прижатого к ее горлу.

— Я лучше вас, — закончил Джеймс и сжал грудную клетку Гейл с такой силой, что ей стало трудно дышать.

Роуэн стоял неподвижно, как статуя.

— Вы умный человек, мистер Джеймс. Слишком творческий и изобретательный для убийцы.

— Никто от этого не пострадал! Прекратите употреблять это слово!

— Вы грозите перерезать девушке горло, Питер. И, как мне ни прискорбно говорить об этом, кое-кто все же умер, так что это убийство.

— Нет! Я доставил посылку Блэкуэллам, и не думайте, что не обрадовался, услышав, что миссис поправилась. К тому же газеты кричали бы на каждом углу, если бы кто-то из дорогих пэров умер от отравления!

— Блэкуэллы понесли потерю, Питер. — Голос Роуэна прозвучал ровно. — Вы убили неродившегося ребенка. Миссис Блэкуэлл была беременна, и у нее случился выкидыш из-за яда, который вы ей дали. Вы убили невинную душу, мистер Джеймс.

— Нет!

— Это пятно со своей совести вам никогда не смыть. Для таких, как вы, мистер Джеймс, уготован ад, — безжалостно продолжал Роуэн, нарочно стремясь испугать Питера, чтобы получить хоть какие-то преимущества.

— Я… Невинные не должны были погибнуть! Мне сказали…

— Что вам сказали, мистер Джеймс? — вкрадчиво спросил Роуэн.

— Мне обещали, что никто из посторонних… О Боже! Что я наделал?

Стекло царапнуло Гейл по горлу, и она всхлипнула. Питер, стиснув руку, оторвал Гейл от пола, но, когда осознал свою вину, его хватка ослабла. Каблуки Гейл скользили. Она задергала ногами в страхе, что, если не найдет опору, зазубренный край стекла перережет ей артерию.

— Р-Роуэн!

— Кто? — напряженно спросил Роуэн и сделал еще шаг вперед, со всей остротой понимая положение Гейл. — Кто сказал, что невинные не должны умереть? Кто заплатил вам, чтобы отравить «Пресыщенных»?

При упоминании врага «Пресыщенных», неизвестного, который нанял его, глаза Питера расширились от тревоги, и Роуан ощутил, что чаша весов качнулась.

— Гейл! На колени!

Роуэн бросился на Питера, и Гейл в этот самый момент вырвалась из его рук и опасной близости осколка, упав на колени. Роуэн схватил Питера за локти, и вдвоем они повалились на стол. Послышались хруст стекла и натужное пыхтение дерущихся.

Гейл отползла в сторону и в ужасе обернулась. Благородный доктор, которого она любила, был вынужден бороться с маньяком, которого они знали как Питера Джеймса. Роуэн не мог отпустить запястье Питера, поскольку пальцы отравителя все еще сжимали опасный, похожий на кинжал осколок стекла. Этот поединок силы и воли, в котором каждый стремился завладеть смертельным оружием, длился несколько секунд.

Внезапно освободив плечо Питера, Роуэн вскинул руку и без предупреждения нанес противнику удар в челюсть. Почти одновременно он прижал кисть Питера к столу, и опасный осколок выскользнул на пол, разбившись на сотню мелких. Осколки стекла на столе впились Питеру в тело. С воплем, как одержимый, он снова атаковал Роуэна.

Схватившись, они скатились на пол. Мерцание отражающего свет стекла на их одежде придавало сцене элемент странной сказочности, смягчая жестокость происходящего, отчего проступающие в разных местах пятна крови не казались такими уж страшными. Улучив момент, Питер обрушил на Роуэна кулак и на какое-то время завладел инициативой.

— Прекратите! Пожалуйста, прекратите! — закричала Гейл.

Но ни один из дерущихся ее не послушал. Это был поединок не на жизнь, а на смерть. Катаясь по полу, они задели еще один стол, с которого на них посыпался новый град стеклянной посуды и химических реагентов.

Внезапно Роуэн, вместо того чтобы оттолкнуть Питера, вдруг притянул его к себе, словно захотел обнять, и прошептал:

— Преисподняя… за убийство… первенца Блэкуэлла… Твой приятель, заплативший тебе… и отправит тебя туда, Питер… когда узнает о твоем провале.

— Нет! Я не могу провалить!

Питер Джеймс схватил Роуэна за горло и начал сжимать со всей силой, на какую был способен.

— Ты… уже… провалился, — прохрипел Роуэн.

Кровь на руках Питера сделала их скользкими, так что он не мог долго удерживать свою добычу. Сбросив его с себя, Роуэн судорожно ловил ртом воздух. Питер с трудом поднялся на ноги. Его расширенные от ужаса глаза делали его похожим на растерянного ребенка. Собираясь нанести своему противнику новый удар, Роуэн обернулся, чтобы убедиться, что Гейл находится за его спиной и опасность ей не угрожает.

— Кто нанял тебя, Питер? Назови его имя, и я сделаю для тебя все, что смогу.

— Вы не знаете… Такие люди, как он… Я труп, если раскрою рот.

— Такие люди, как он, Питер, которому платят за несущие смерть аккуратные пакетики, не церемонятся с неловкими рассыльными. Они не оставят тебя в живых. Пока не поздно, тебе лучше покаяться и примириться с Господом. Потому что ты умрешь, прежде чем полиция доставит тебя в участок. Но если скажешь…

— Я труп. — Глаза Питера наполнились слезами. Сила духа оставила его под натиском обстоятельств. — Я труп в любом случае.

Не говоря больше ни слова, он вынул из кармана пузырек и единым залпом выпил содержимое.

— Питер, нет!

Гейл с ужасом увидела, как покраснело его лицо, и Питер начал задыхаться. Забыв об опасности, она бросилась к нему, чтобы хоть чем-то помочь.

— Нет, черт подери!

Роуэн тоже ринулся к нему, но Питер уже бился в конвульсиях, извиваясь в мучительной агонии смерти. Роуэн попытался ухватить его за сюртук, но Питер, крича от боли, закрутился волчком. Откатившись от них, он сделал круг и с кровавой пеной у рта ринулся вперед. Роуэн инстинктивно отскочил в сторону, притянув к себе Гейл, чтобы защитить ее. В этот момент Питер Джеймс врезался в стеклянное полотно, разбив одно из больших окон, и упал на тротуар внизу.

Роуэн отпустил Гейл, чтобы взглянуть, что стало с отравителем. В Роуэне клокотала ярость, пришедшая вместе с сознанием того, что Питер, несмотря на то что заслужил такой конец, унес с собой имя их противника и тайну священного сокровища, за которым тот охотился.

Роуэн повернулся к Гейл, чтобы сказать что-нибудь утешительное, но мисс Реншоу от пережитого ужаса потеряла сознание.

Глава 29

Сняв усыпанный стеклянными осколками сюртук, Роуэн бережно поднял ее на руки. В этот момент в комнату ворвался Майкл с группой полицейских, вслед за которыми вбежал Картер с кочергой в руке.

— Доктор, вы в порядке? Вы в крови!

— Я в порядке. Это не моя кровь. Отравитель — там. — Роуэн указал на разбитое окно. — Он признался во всем и совершил самоубийство, прежде чем я успел его остановить.

— Удобно, — обронил один из полицейских, со скепсисом воспринявший рассказ Роуэна. — Ваш злодей оказал нам услугу, покончив с собой и избавив нас от хлопот.

— Постойте! — крикнул другой полицейский, находившийся в противоположном конце комнаты, где была спальня Гейл. — Здесь девушка!

Из комнаты мисс Реншоу нетвердой походкой вышла плачущая Флоренс. Вне себя от пережитого страха, она явно не могла давать показания.

— Я… я убиралась… по понедельникам я обычно навожу порядок в комнате мисс Реншоу, но…

Флоренс икнула. Один из молодых полицейских проводил ее в комнату и, похлопывая по руке, попытался утешить, разговаривая как с ребенком.

— Ш-ш-ш! Тихо. Ты такая храбрая козочка, — ворковал рыжеволосый парень, не замечая сердитых взглядов старшего офицера.

Но ласковые слова возымели действие, и Флоренс, успокоившись, сумела взять себя в руки и сделать свою речь более членораздельной.

— То есть я не должна была здесь находиться… Это просто удачное стечение обстоятельств, что я здесь оказалась. И на самом деле я вовсе не была такой уж храброй! Должна признаться, что когда появился мистер Джеймс, я стояла и подслушивала, как какая-нибудь сплетница. Но когда он начал говорить, как травил людей, представляя дело так, будто это сделал доктор Уэст, я поняла, что он убьет мисс Реншоу! — Флоренс залилась слезами, принимая дрожащими руками носовой платок своего нового кавалера. — А я сидела тихо и не высовывалась! О-она спасла мне жизнь, а я… я пряталась под кроватью! — закончила она.

—Ты все правильно сделала, Флоренс, — сказал Роуэн, продолжая держать Гейл на руках. — Не волнуйся. Ты жива-здорова, как и все мы.

Флоренс выпрямилась и вытерла глаза, выдавив из себя благодарную улыбку.

— Вот уж никогда бы не подумала, что Питер Джеймс такой! Убить свою любимую за то, что она смотрит на мир другими глазами!

— Любимую? — удивился капитан, останавливаясь рядом с Роуэном.

— Он определенно питал к ней слабость. Посылал записки, околачивался рядом. Я просто подумала… иначе зачем звать ее погулять в выходные дни. Хотя, насколько знаю, выходных у нее и не было. Но… он казался таким милым, правда? — Флоренс в упор посмотрела на молодого офицера, стоявшего перед ней на коленях. — Если бы у меня был кавалер, я бы не стала отказываться от прогулок с ним. — Нагнувшись, она отчетливо добавила: — По пятницам.

Парочка обменялась улыбками.

— Ох уж эта любовь! — проворчал капитан.

Майкл великодушно не смотрел на Роуэна, стараясь изо всех сил сохранять спокойствие. Но у Роуэна нервы не выдерживали.

— Разберитесь с этим. Я никуда не ухожу, но мне нужно отнести Гейл в постель, если только вы не собираетесь допрашивать меня с ней на руках.

Не дожидаясь ответа, он понес ее вниз, в свою спальню.

В доме началась суматоха, но какая-то странная, организованная суматоха. Роуэн и Майкл давали показания, и дело постепенно прояснялось. Картер был вне себя, в то время как миссис Эванс немедленно взялась за уборку лаборатории, не обращая внимания на полицейских, пытавшихся втолковать ей важность улик и следов. Не имея ничего против правосудия, миссис Эванс, тем не менее, не могла допустить, чтобы осколки стекла разносились по всему дому, и ворчала, что если полицейские хотят им добра, то лучше бы вооружились совками для мусора.

Одному из полицейских поручили подежурить рядом с Гейл, чтобы допросить ее, как только она придет в чувство. Роуэну тем временем велели ждать в библиотеке.

Все это сводило его с ума.

Снаружи собралась небольшая толпа любопытных. Можно было лишь догадываться, что думают о нем соседи.

«Из моих окон вылетают трупы, а в доме толчется маленькая армия полицейских».

Особенно его задело оброненное Флоренс замечание насчет неравнодушия мистера Джеймса к Гейл. Пусть даже одностороннее неравнодушие, но он знал, как это выглядит со стороны. Полные сочувствия взгляды Майкла действовали Роуэну на нервы.

Он знал, что у Гейл не было романтической связи ни с кем другим, тем более с Питером Джеймсом. Но ему не нравилась та непринужденность, с какой она держалась с Питером с самого начала. Она доверяла Джеймсу, считала его добрым.

«А он оказался беспринципной тварью, способной на убийство, но Гейл ни разу не назвала его злодеем или лжецом, ни разу не посмотрела на него как на прокаженного».

— Ты выглядишь ужасно.

Радерфорд протянул ему носовой платок.

— Принимаю это за комплимент. Стараюсь не думать, где на протяжении ряда последующих дней буду находить стеклянные осколки. — Роуэн вынул треугольный осколок из кожи над скулой. — У меня такое ощущение, будто меня подстрелили дробью.

Майкл налил им обоим виски и закрыл дверь.

— У тебя есть какие-нибудь идеи насчет того, кто его нанял?

Роуэн покачал головой.

— Хотя думаю, что визит к Фицрою неизбежен. Может, он вспомнит кого-то из новых клиентов, приходивших в последнее время, или тех, с кем встречался Джеймс в нерабочее время?

— В дешевых романах убийцы, прежде чем выброситься из окна, обычно красиво рассказывают, почему они сделали то, что сделали.

— Уж не хочешь ли ты сказать, Радерфорд, что читаешь дешевые романы? — пошутил Роуэн, радуясь легкости разговора. — За эту неделю ты второй раз упоминаешь об этом. На Рождество куплю тебе книги. Решено. Пора обновить твою библиотеку, старик.

— Глупости. Я был в этой библиотеке десятки раз, но не видел здесь ни одного детектива. — Майкл огляделся по сторонам, словно оценивая собрание Роуэна. — Нет, как ни печально… так что если собираешься покупать мне на Рождество книги, Роуэн, будь готов, что и я отплачу тебе тем же!

— Хм… — Роуэн глотнул виски, наслаждаясь обжигающим теплом, распространившимся внутри. — Мой дед перевернулся бы в могиле. Думаю, я поставлю их в разделе средневековой литературы, чтобы позлить его.

— Ты сегодня вел себя как герой, Уэст. — Майкл осушил свой бокал и наполнил его заново. — Мисс Реншоу должна быть тебе благодарна за…

— Не нужно. — Роуэн, морщась, поднял руку. — Я знаю, что это ты из лучших побуждений, Майкл, но не нужно.

— Я знаю. Все так сложно. — Майкл поднял бокал, словно готовился произнести тост. — Но это всегда так, Роуэн. Всегда.

Глава 30

Очнувшись в кровати Роуэна, Гейл не сразу поняла, где находится и что впервые в жизни видит мужчину, сидящего на стуле рядом с кроватью. Полицейский инспектор терпеливо ждал возможности провести допрос, и Гейл приняла вертикальное положение, сконфуженная необходимостью отвечать на вопросы. После нескольких минут болезненных воспоминаний о последних моментах, проведенных в компании мистера Питера Джеймса, Гейл ощутила странное желание расплакаться.

— Он ничего больше не сказал?

Гейл покачала головой:

— Нет.

Она приложила максимум усилий, чтобы воспроизвести их разговор слово в слово, уповая, что инспектору он покажется понятнее, чем ей. Убежденность полицейского в том, что ее невнятное бормотание о «Пресыщенных» джентльменах и головной боли Роуэна — лишь свидетельство ее истеричного состояния, только добавила горечи к пережитому потрясению.

— Таким образом, выходит, что кто-то заплатил ему три тысячи фунтов за попытку отравить мистера Блэкуэлла, и еще он покушался на жизнь доктора Уэста… потому что ему не нравилось, как доктор Уэст с вами обращается. — Закончив записывать, полицейский сочувственно улыбнулся. — Честно говоря, думаю, что мы имеем дело с сумасшедшим, имевшим доступ к закромам хозяина, но мы все проверим.

Взяв под козырек, он поднялся, собираясь уходить.

— Благодарю вас, мисс Реншоу.

Как только за ним закрылась дверь, Гейл застонала от унижения и зарылась лицом в подушки.

«Роуэн жив и здоров. После всего этого нужно только помнить, что Роуэн жив и здоров».

— Как вы себя чувствуете?

Тихо пискнув, она села, несказанно обрадовавшись появлению Роуэна. Он стоял с медицинским саквояжем в руке, привалившись к дверному косяку.

— Я никогда не падаю в обморок.

— Вы больше не можете делать подобные заявления, не кривя душой, мисс Реншоу.

Он прошел к ближайшему письменному столу и поставил саквояж на пол, затем взял с прикроватной тумбочки лампу, чтобы улучшить освещение в своем импровизированном медицинском кабинете.

— Я в полном порядке! И не нуждаюсь…

— Я нуждаюсь, мисс Реншоу, — перебил он ее. — Мне нужно, чтобы вы вынули стеклянные осколки из моих рук и, как ни странно, из затылка. У Майкла руки как у громилы, так что если вы не возражаете… — Он расстелил белую салфетку и принялся раскладывать на ней пинцеты, длинную металлическую проволоку и небольшой скальпель. — Считайте это практикой.

Нейтральное выражение его лица и тон возымели должное действие, завладев ее вниманием. Она безумно хотела видеть Роуэна, и все накопившееся в ней волнение и отрепетированные извинения — все куда-то исчезло, утонув в повисшей между ними тишине. И что бы дальше ни случилось, этот миг давал ей шанс проявить заботу о нем.

Гейл переместилась на край кровати и переложила инструменты, как ей было удобно, добавив блюдце для осколков. Оглядев комнату, встала, налила в тазик воды и принесла к кровати, намеренная наилучшим образом справиться со своей задачей.

— Не хотите… снять рубашку?

Роуэн медленно закрыл глаза и покачал головой. Потом осторожно поднял выше локтя запачканный кровью рукав и сел.

— Вот. — Он протянул ей левую ладонь. — Она горит, как от укусов пчел.

— Следовало бы взять уксус, чтобы промыть раны, но… — Оторвать взгляд от его руки Гейл не рискнула. — Хотя, может, лучше промыть их потом.

Взяв пинцет, она принялась за болезненные манипуляции, стараясь действовать как можно осторожнее. Ее пальцы чувствовали тепло его кожи, и от удовольствия, что она снова прикасается к Роуэну, Гейл с трудом сдерживала улыбку.

— Попробуй расслабиться, Роуэн.

Поначалу он сидел тихо, пока она работала, но потом заговорил:

— Полиция закончила собирать показания. Твоего мистера Джеймса увезли.

— Он не мой мистер Джеймс! — Взглянув на него из-под ресниц, Гейл поняла, что он пошутил. — Ты так никогда и не думал.

— Не думал. Я знаю, что вы были едва знакомы.

— Верно, но мне льстит его влюбленность.

Она взглянула на растущую россыпь окрашенных кровью стеклянных осколков.

«Если бы только я могла расцеловать его за каждый из этих осколков».

— Что ж, очень хорошо. Я должен спросить: кто такой мистер Честер?

— Поверенный моих родителей. Настоящая жаба, а не человек.

— Хорошо, — кивнул Роуэн.

Непринужденное течение беседы зажгло в ней огонек надежды. Гейл молила Бога, чтобы это благодушное настроение служило добрым предзнаменованием.

— Когда тетя Джейн предложила его кандидатуру, я поняла, что довела ее до отчаяния. Наверно, мне следовало послать несчастному записку с благодарностью.

— И за что вы собирались его благодарить?

— Что он стал моим Рубиконом. Я знала, что раз я отвергла мистера Честера, других предложений не последует. Quid pro quo [4] , — продолжила Гейл, полив его запястье водой. — Я задолжала вам несколько ответов, верно?

— Я никогда не предъявлял подобных требований, и вы мне ничего не должны, мисс Реншоу.

Нейтральный тон его голоса заставил ее поднять взгляд. В глазах Роуэна бушевала буря желания и неопределенности.

— Что ж, в таком случае считайте это подарком, доктор Уэст, — продолжила Гейл. — Тетя Джейн была сестрой моего отца, но я никогда не понимала их отношений. Знаю только, что особой близости между ними не было. Он покинул дом в довольно юном возрасте, чтобы выучиться на инженера. Имя моего отца — Ричард Реншоу. Он создал несколько машин для текстильной промышленности, и его дела шли очень хорошо. Моя мать была единственной дочерью лорда. Когда дедушка умер, его дом и земли в Озерном крае перешли к моей семье. Помню, отец все время подшучивал над матерью, что она вышла замуж за человека из более низкого сословия. Титула, передаваемого по наследству, у нас не было, но, помню, когда я была маленькой и Эмили еще не умерла, отец, чтобы заставить ее улыбнуться, называл ее «леди Роза».

— Ты родом из хорошей семьи, Гейл. Любой скажет, что ты не из Южного Уэльса… и воспитывалась не в волчьей стае.

Гейл покачала головой и занялась правой рукой Роуэна, продолжая развлекать его своим рассказом:

— Но после смерти родителей тетя Джейн, похоже, решила, что я должна найти себе партию получше.

— Как умерли твои родители?

— Мне сказали, что у отца был рак, но, проучившись у тебя несколько недель, я начала думать, что это было что-то другое. Незадолго перед кончиной он удалился в свой охотничий домик и умер там у слуги на руках. Это был не рак желудка, а что-то более постыдное, потому что когда у моей матери стали проявляться симптомы болезни, которую она отказывалась назвать, она покончила с собой. Это случилось спустя несколько дней после смерти отца. — Гейл подтянула выше рукав Роуэна, чтобы удалить последние осколки из его предплечья и локтя. — Я никому не говорила, Роуэн. Даже тете Джейн я сказала, что это был рак, а мама умерла от горя. Люди и без того считают меня странной из-за желания стать врачом, а самоубийство матери сделало бы их упреки еще более колкими. Так что, как видишь, я не из слишком хорошей семьи.

— Твои секреты во мне и умрут.

Гейл кивнула, веря его обещанию, и встала, чтобы осмотреть порезы на голове Роуэна. Раздвигая густые каштановые волосы с рыжеватым отливом, она внимательно выискивала осколки стекла, вонзившиеся в кожу головы во время борьбы с Питером. Применив женскую хитрость, она придвинулась к Роуэну как можно ближе, чтобы он чувствовал спиной ее тепло. Это был бесчестный трюк, но в своем желании отвоевать его обратно Гейл не стеснялась ничего.

— Ты спас мне жизнь, Роуэн. Но как ты догадался, что это мистер Джеймс? Я никогда не думала, что мистер Джеймс способен причинить кому-либо зло. А ты каким- то образом вычислил его. Когда он пришел, и я услышала колокольчик, возвестивший, что ты уезжаешь, у меня возникло ужасное предчувствие. А потом, когда он заговорил о деньгах и об отъезде из Лондона… я испугалась, что меня найдут мертвой.

— По дороге к Блэкуэллам я хотел принять порошок от головной боли, но случайно обнаружил, что это яд. Я поехал к Радерфорду, и Майкл навел меня на мысль, что отравителем может быть кто-то из слуг. И когда я отказался верить, что это может быть кто-то из своих, ведь все они для меня как члены семьи, мне пришло в голову, что не все относятся к слугам так, как я. Последнее время мои коллеги на все голоса убеждали меня, что я слишком сентиментальный и снисходительный… потому что далеко не все такие. Тогда я подумал о Фицрое и решил, что не помешало бы задать ему те же вопросы, что задавал мне Майкл. Тут все стало складываться, а когда Фицрой сообщил, что Джеймс поехал ко мне и что наверняка уже у меня и мы сами можем обо всем расспросить его, я все понял. Я помчался домой, а Майкл — в полицию за помощью. Что касается колокольчика, то дернуть за шнур может любой. Чтобы попытаться отвлечь Питера от его игры, я попросил Картера позвонить, подавая сигнал, что я уехал. Затем я поднялся, чтобы постараться его задержать и дать время полиции приехать и арестовать его.

— И это сработало. Я не поверила, когда услышала твой голос, Роуэн.

Он дотянулся до прикроватного столика и, налив теплого сидра из графина, присланного наверх миссис Эванс, предложил напиток Гейл.

— Я собирался попробовать подкупить его, но тут все пошло не по плану.

Гейл вооружилась проволокой, чтобы извлечь особо упрямый кусок стекла из его кожи на макушке.

— А что насчет «Пресыщенных»? Какое отношение имеют к этому они?

— Это долгая история, мисс Реншоу.

— Как раз сейчас, Роуэн, я очень хочу послушать длинную историю.

Сначала ей показалось, что он не станет рассказывать, как не рассказывал о Шарлотте. Но Роуэн сделал глубокий вдох и, скрестив руки на груди, заговорил:

— Когда я находился в Индии, мое сумбурное представление о тропических лихорадках привело меня в Бенгалию, а когда там начались беспорядки, я, к своему прискорбию, ни о чем не ведая, строчил в тетрадках записи и шатался по окрестностям с ловушками для насекомых и медицинским чемоданчиком. Но мои провожатые были счастливы доставить англичанина какому-то безумному радже, который их коллекционировал. Не знаю, Гейл, по какой причине, но большую часть времени в Индии я провел в темноте застенков, горько сожалея, что покинул Лондон. Вот она, далекая от героизма правда!

Это признание поразило Гейл.

— Другие узники, с которыми я познакомился в заточении, стали моими лучшими друзьями, и, если бы не они, я бы здесь сейчас не стоял. Когда наша тюрьма внезапно подверглась какому-то нападению, у нас не было ни малейшей надежды на побег. В возникшей неразберихе ворота каземата распахнулись, и мы вышли на свободу. Из восьми остались в живых только шестеро.

— «Пресыщенные», — прошептала Гейл. От его рассказа у нее голова шла кругом. — Как, пережив такое, вы могли испугаться какого-то убийцы? Почему вас преследуют?

— Неподалеку оттого места, где мы находились, была сокровищница, и мы… перед уходом набили свои карманы чем могли. Поначалу мы думали, что нам нужны деньги, чтобы выбраться из страны, что придется откупаться. И после года заключения мы не видели ничего предосудительного в том, чтобы хозяин возместил нам ущерб и потерянное время. Естественно, что все это мы сохранили в секрете. И я рассказываю это, Гейл, только потому, что доверяю тебе свою жизнь.

— Благодарю, — с удивлением отозвалась она и, отложив инструменты, приложила к его голове салфетку, чтобы утихомирить боль от порезов, затем убрала все и присела на край кровати. — Я никому не выдам твоей тайны.

— Самым неприятным стало то, что вместе с драгоценностями мы прихватили нечто такое, что нажило нам ужасного врага.

— И что это?

— Мы не знаем. Если бы знали, то, поверь, с радостью вернули бы хозяину, ведь на кону наши жизни и жизни тех, кого мы любим.

Гейл с грустной улыбкой покачала головой:

— Как это сказочно… Я пытаюсь представить тебя пиратом с зарытым в саду сундуком, полным бриллиантов. Это так глупо…

— Не совсем. Я получил свою долю в изумрудах и уже говорил тебе, где их прячу.

— Что? Никогда не говорил! — Несколько уязвленная, она подбоченилась. — Я бы это запомнила, Роуэн!

— Я говорил, что мое сокровище спрятано в книгах в моем кабинете. Буквально. Изумруды зашиты в корешки моих справочников и любимых романов. В прошлом году, когда в дом влезли воры, в поисках сокровищ перевернули все вверх дном и поломали мебель, им не пришло в голову потрошить пыльные медицинские фолианты или семейную Библию.

— Выходит, ты первый из Уэстов, кому удалось нажить в путешествиях состояние.

— Не уверен, что мой отец был бы рад такому достижению. Случайно приобретенное богатство не равноценно заработанному, Гейл. «Пресыщенным» хватило ума понять это и не привлекать к себе нежелательного внимания. По крайней мере, до недавних пор…

— Боже! Твоя жизнь полна приключений?

— Не всегда добровольных, — уточнил он. — Теперь ты понимаешь, почему тебе лучше уехать.

— Но я не хочу уезжать.

— Ты уже упаковала вещи. Женщины, желающие остаться, обычно не укладывают чемоданы.

— Я не знала… что мне делать. Ты уехал, и после того, как тетя Джейн отправилась домой… я… я не хочу уезжать.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась.

— Это не так.

— Не собираюсь спорить на эту тему, — твердо, с гранитной непоколебимостью в глазах, заявил он.

— Роуэн, между нами было много недоразумений, но все они счастливо разрешились. Ты должен поверить, что я страшно сожалею…

Он резко встал.

— Не нужно. Не извиняйся. Ты такая, какая есть, и если мы сталкиваемся, то только потому, что ходим по лезвию бритвы и не смотрим вниз.

— Я хочу остаться с тобой, Роуэн.

Она тоже встала, упрямо повторяя каждое его движение.

— Твое выдуманное путешествие на континент закончилось, Гейл. При всех твоих разговорах о независимости и равнодушии к чужому мнению ты, безусловно, зашла слишком далеко с этой ложью о своем местонахождении. — Он облокотился о столбик кровати. — Может, настала пора прекратить лгать и вернуться домой в Стэндиш-Кроссинг?

Гейл от досады топнула ногой.

— Я допустила ошибку, когда лгала тете Джейн! Но я никуда не поеду. Я сделала свой выбор, Роуэн. Это ты.

— А как же Шарлотта? Ты решила простить меня, Гейл? Забыть прошлое?

Она хотела уже сказать «да», но что-то в его глазах привлекло ее внимание, и Гейл застыла.

«Да, решила. Потому что если в юности ты был такой беспечный и легкомысленный, то… Но Роуэн никогда не был беспечным и легкомысленным. Если подобные вещи его не заботили, то почему он не отнесся беспечно ко мне? Я шантажировала его. Вела себя вызывающе. Не проще было бы сразу указать мне на место, чтобы не совалась в мужской мир медицины? Будь он действительно таким негодяем… то никогда не стал бы оберегать меня от нежелательной беременности. Но он оберегал. Был осмотрителен. Я умоляла его овладеть мною в карете. А он даже в момент пылкой страсти соблюдал меры предосторожности».

Роуэн сделал шаг, изучая ее лицо.

— Да?

— Ты как-то сказал, чтобы я руководствовалась собственными наблюдениями, делала выводы, не полагаясь на эмоциональные источники, и…

— Да? — повторил он, и настойчивость вопроса рассеяла ее последние страхи.

— Ты не переспал с Шарлоттой. Ты даже не прикасался к ней, правда?

Он покачал головой:

— Не прикасался.

— Не прикасался. Но тетя Джейн… С ее стороны было естественно обвинить тебя, и ты ей это позволил.

— Позволил.

— Потому что любил Шарлотту и хотел защитить ее мать от правды.

— Да. Я пошел на это, потому что смерть ребенка — страшный удар. Как я мог усугубить боль миссис Гамильтон и запятнать доброе имя ее любимой дочери? С какой целью? Ткнуть пальцем и учинить охоту на парня с разбитым сердцем, живущего где-то в Стэндиш-Кроссинге? Чтобы погубить и его жизнь?

— Но ты был бы чист. Твоя репутация не пострадала бы.

— Цена была слишком высокой. И здесь ее тень не коснулась меня, пока…

— Пока не появилась я и не принесла к твоему порогу все эти невзгоды. И ты не съездил к леди Прингли! Боже, сплетни, которые она распустит, погубят тебя!

Роуэн покачал головой:

— Едва ли. До сих пор я предупреждал большинство из них. А врожденное любопытство леди Прингли привязало ее ко мне навеки. Женщины из благородных семейств имеют странную слабость к мужчинам с темным, загадочным прошлым.

Его улыбка окрасилась болезненной иронией.

— У меня нет слабости к мужчинам с темным и загадочным прошлым.

— Нет?

— У меня слабость к тебе, а, как мы уже установили, к числу злодеев ты не относишься, так что мои пристрастия распространяются на респектабельных, красивых, добрых докторов.

— Прогнав один призрак, Гейл, мы не избавились от остальных. Мои враги не собираются сдаваться по той причине, что одна из их марионеток потерпела крах. Тебе нельзя оставаться.

— Я никуда не поеду! — Она поймала его за руку. — Если ты меня хоть чуть-чуть знаешь, то должен знать и то, что если я на что-то решилась, то меня уже не переубедить.

— Я не могу…

— У меня есть контракт и учитель. У меня есть друг и любовник. У меня есть дом и семья. Все мои мечты, Роуэн, — в пределах досягаемости. От меня только требуется не сдаваться. Я не могу сдаться. — Ее глаза наполнились слезами. — Я люблю тебя, Роуэн.

Он ничего не сказал, и она ухватилась за свой шанс.

— Я сражалась с тобой при каждом удобном случае. Я думала, что если полюблю тебя, то потеряю себя, став кем-то другим. Всю свою жизнь я была чем-то меньшим, потому что я женщина и мне говорили, что я не могу делать то, что мне нравится. Но ты ни разу не сказал мне «нет». Ты ни разу не дал мне почувствовать, что я не могу быть полноценным доктором или полноценной личностью. А когда ты смотришь на меня, Роуэн, мне кажется, что я больше, чем я есть.

— Было бы лучше, Гейл, если бы я отказал тебе в ту ночь, когда ты появилась в моем доме и потребовала, чтобы я взял тебя в ученики. — Он пробежал рукой по своим каштановым волосам. Его лицо выражало волнение и неопределенность. — Будь я лучше, то еще тогда подумал бы, как защитить тебя. Я хочу, чтобы ты осуществила свою мечту, но я знаю, каким жестоким и непримиримым бывает этот мир, и не уверен, смогу ли вынести твою боль, если она тебе выпадет.

— Я все вынесу, если ты будешь рядом со мной, Роуэн. — Гейл осторожно коснулась его испачканного кровью рукава, и ее пальцы заскользили вверх, туда, где не было порезов. — Все.

— Ты могла бы сказать это раньше, Гейл, и избавить меня от лишней боли.

В его голосе прозвучало легкое удивление, и она почувствовала, что груз ее страхов рассеялся, как дым.

— Не было времени. — Она коснулась его лица. — Когда я не думаю, слова находятся сами, а в важные моменты требуется подготовка.

— И что ты приготовилась сказать сейчас?

— Я собиралась сказать, пустив в ход все свое красноречие, что ты подходишь мне, и что никого лучше я представить не могу. Я собиралась уговорить тебя жениться на мне, хотя у меня отвратительный характер и дурная привычка подслушивать.

— Муж будет служить помехой на твоем пути к цели. Ты сказала это Кэролайн.

— Так кого теперь винить в подслушивании? Муж, конечно, может служить помехой, но мой муж позволит мне пользоваться его микроскопом и прятаться под его столами и не будет орать, что приготовила микстуру, которая воняет желчью.

Роуэн улыбнулся и, обняв ее за бедра, притянул к себе.

— В твоих устах он идеал. А правом голоса твой муж будет обладать… хоть в чем-то?

— Я буду самой покорной и послушной женой на свете.

Ложь растаяла на ее языке сладким маслом, и при виде веселых огоньков в его глазах Гейл невольно покраснела.

— Вы самая восхитительная лгунья, мисс Реншоу. Вам сам дьявол неровня, когда вопрос касается достижения цели, вы в курсе?

— Зато у меня почерк ангела, — тихо напомнила она.

— А как же Уитфилд и Джессоп и сотни других им подобных, которые начнут поливать нас грязью, когда услышат, что я женился на своей ученице?

— Мы перехитрим их. Скажешь им мимоходом, что взял в жены богатую молодую леди, которая увлечена медициной и помогает тебе в исследованиях. Как сказал один мудрец, остальное старые козлы пусть домысливают сами.

— Это сказал мудрец?

— Самый умный из всех, кого я знаю.

Он привлек ее к себе.

— Ты знаешь путь к моему сердцу, верно, Гейл Реншоу?

Эпилог

Церковь тонула в мерцании свечей, расставленных посреди зелени и святых колец с гирляндами в проходах под арками. В старинной каменной часовне Бэллвуда собрался узкий круг «Пресыщенных» и их родных. В тепле и красоте события о холоде рождественского утра никто и не вспоминал.

На невесте было платье изысканного фасона от леди Уинтерс, а жених в честь столь важного события облачился в новый сюртук и шляпу. Роуэн и Гейл обменялись клятвами, и все разразились поздравлениями, когда сияющие молодожены вышли из сводчатого прохода в сияние дня. Изумрудное кольцо на руке Гейл сверкало зеленым огнем, и джентльмены обменялись понимающими взглядами, признавая его значение.

Свадебная процессия быстро проследовала к теплому очагу и радушию дома дедушки Эша, мистера Гордона Блэкуэлла, где были подняты бокалы за здоровье и счастье доктора и его жены.

Холостяки старались не закатывать глаза, не затевать споры, которые могли привлечь внимание к их тающим рядам, и послушно выпивали после каждого тоста. Только Джозайя Гастингс отсутствовал, но пока числа холостяков еще хватало, чтобы держать оборону и противостоять растущей женатой фракции.

Кэролайн и Хейли отвели Гейл в сторону, чтобы избежать открытого соперничества с мужским братством, которое преобладало в их небольшом собрании.

— Мы хотели поздравить вас, миссис Уэст, и пожелать счастья. И естественно, просим обращаться к нам по именам. Надеемся стать лучшими подругами.

— С удовольствием. С огромным удовольствием. — От их искреннего пожелания у Гейл затуманились глаза. Она была взволнована тем, что приобрела двух таких союзниц. — Как вы думаете, мужчины не подозревают, что среди них формируется такая коалиция?

Дамы со смехом покачали головами.

— Нет, — сказала Хейли. — И я не вижу смысла ставить их в известность!

К Кэролайн подошел Эш с бокалом вина для нее в руке.

— Не хотите присесть, леди? Дедушка Уолкер показал, что у камина есть три удобных местечка…

— Ты опять трешься поблизости! — упрекнула Кэролайн мужа, но румянец на ее щеках сказал, что его внимание ей приятно. — Здоровье позволяет мне находиться даже в доме изо льда, мистер Блэкуэлл.

— Конечно, дорогая! Можно попросить Роуэна и Гейл перенести вечеринку на улицу, если хочешь доказать это, поскольку ожидается снегопад. Но если послушаешься меня и подсядешь к огню, тогда, может, старый монстр похвалит меня за заботливость и перестанет метать сердитые взгляды.

Улыбка Эша сквозила порочностью, так что Гейл пришлось отвести взгляд. Пара, похоже, забыла о присутствии еще двух дам.

— Эш! Какой же ты разбойник! Я… сяду к огню, но только потому, что… — Ее румянец стал еще ярче. — Ты невозможный!

Дамы послушно переместились к камину, и Гейл чуть не рассмеялась, глядя, как Кэролайн отмахивается от мужа.

— С тех пор… с того происшествия… он стал… чрезмерно внимательный, — закончила Кэролайн. Эш отошел от них, и ее яркий румянец начал бледнеть. — Думаю, он закутает меня в шерстяное одеяло и посадит под замок в комнате, когда узнает, что у нас будет малыш.

— Поздравляю! — воскликнула Хейли.

— Правда? — мягко спросила Гейл, воодушевляясь от услышанной новости.

— Кажется, да. Сообщу ему сегодня, сделаю подарок к Рождеству. — Она протянула к подругам руки. — Я немного волнуюсь. Вам сказала, чтобы потренироваться и убедиться, что мир не рухнет, когда я произнесу это вслух.

— Если он запрет тебя в мансарде, пришли с голубиной почтой записку, мы с Роуэном спасем тебя.

Гейл сжала ее руку.

— А я могу прислать тетю Эллис, — кивнула Хейли, — чтобы выманить его из дома и дать тебе возможность сбежать в гости. Она бесстрашная!

Гейл поискала глазами Роуэна. Среди друзей он выглядел таким спокойным и счастливым, что она невольно залюбовалась. Это был хороший шанс для новых начинаний, и она не могла дождаться момента, чтобы сказать ему, что его страхи не оправдались.

— Трудно представить, да? — тихо произнесла Кэролайн. — Свою жизнь без него. А ведь совсем недавно ты была готова променять его на шляпку…

— Разве я это говорила? — Гейл в притворном ужасе прижала ладонь к груди. — Вероятно, ты неверно меня истолковала.

Роуэн подошел к ним.

— Прошу прощения, что прерываю вас, но мне бы хотелось на минуту похитить свою жену.

Разбираемая любопытством, Гейл последовала за ним. Они вышли из зала и по коридору прошли в уединенный альков с видом на сад. За окном начался снегопад. Некоторое время они стояли молча, наблюдая, как падает снег, преображая землю.

— О чем ты думаешь? — спросил Роуэн, и тепло его дыхания, коснувшись уха, заставило Гейл поежиться от удовольствия.

— О том, что иногда приятно ошибаться.

— Правда?

Она кивнула.

— И в чем вы ошиблись, миссис Уэст?

Он прижался в поцелуе к ее шее и заскользил вниз, оставляя на коже огненный след.

— В том, что считала шляпки лучше мужей.

Он пощекотал носом чувствительное углубление за ухом.

— Если ты намерена иметь всего одного мужа, то не стану спорить.

Гейл вздохнула и прильнула к нему.

— И ты ошибся, сказав, что у Кэролайн не будет больше детей…

Роуэн замер и повернул ее к себе.

— Ошибся? Она тебе что-то сказала, или это твои догадки?

Гейл подбоченилась.

— Она только что в этом призналась и сегодня вечером собирается сообщить Эшу. Это чудо, Роуэн.

— Я не верю в чудеса.

— Я забыла, что ты не веришь. — Она склонила голову набок, изучая серьезное выражение его лица. — Но к счастью, ты за это не отвечаешь, и у них будет ребенок независимо от того, веришь ты или нет.

Он провел рукой по волосам, и Гейл взглянула на его тревогу новыми глазами.

— Это слишком опасно — так быстро после болезни. У нее могли быть значительные внутренние повреждения. Общеизвестно, что мышьяк обладает геморрагическим действием и…

— Роуэн! Кэролайн светится здоровьем и счастьем. Насколько я могу судить, она молода и в состоянии родить здорового красивого ребенка. Твой друг трясется над каждым ее чихом. Вы, «Пресыщенные»… не отличаетесь оптимизмом, верно?

Роуэн покачал головой:

— Не отличаемся.

Она взяла в ладони его лицо. Эта забота и беспокойство о друзьях, сделавшие его таким серьезным, вызвали в ней прилив нежности.

— Доктор Уэст, если вы не верите в чудеса, тогда во что вы верите?

— В судьбу, моя любовь. Я верю в судьбу.

«И в то, что судьба человека может измениться!»

Примечания

1

Средневековые трактаты по медицине.

2

29 сентября.

3

Сплав меди, цинка и никеля.

4

Услуга за услугу (лат.).

Content

Рене Бернард
Экстаз в изумрудах

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог

Примечания