Садовский Михаил Рафаилович

Настоящий гром

Михаил Садовский

Настоящий гром

Приезд

Поезд тянулся медленно. Полотно замело. Паровозик выбивался из сил. Протяжный гудок отлетал недалеко и как-то сразу становился меньше — будто съеживался на морозе. Потом он вдруг падал в сугробы между сосен, и снова пыхтел паровоз. Вовка сидел на лавке, в середине, — от окна дуло. Да и что смотреть в окно, когда оно насквозь промерзло? К станции подъехали поздно и неожиданно. Короткий день окончился. Вечер еще не наступил. Люди выскакивали из вагонов и куда-то спешили. Приезжих было мало.

— Ну, вот мы сейчас и пойдем. Тут недалеко — три километра. В дороге-то оно и теплее. Вовка смотрел на своего попутчика, они познакомились еще в вагоне. Старичок натягивал лямку худого вещмешка. Плечо тулупа задевало, и мешок никак не надевался.

— Я вам помогу… — мама потянула руку. — Да, — сказала она, задумчиво оглядевшись.

— Э, не горюй, милая, везде люди живут. Не Москва, конечно, но не пропадешь. Пошли, пошли, чего пригорюнилась. На морозе не больно настоишься. Паровозик последний раз свистнул и начал толкать темные вагоны обратно. Тускло проплыла кочегарка. Повеяло тепло, запахло гарью. Проплыл мимо, шипя и паря, ползун, потом фонарь. Все дальше. Дальше. Вовка шел следом за дедом Тимофеем, а сзади мама с чемоданом и сумкой в руках. Паровоз уже отъехал далеко, только виднелся желтый свет фонаря на лбу и метелка искр из трубы, но что-то глухо отдавалось в воздухе. Это не было похоже на стук колес. Чем дальше отходил паровоз, тем яснее становился гул. То слышались раскаты грома, глухого, басовитого, то сухой треск, какой бывает, когда проведешь палкой по штакетинкам забора. Вовка насторожился и слушал; правда, мешал скрип шагов; но чем дальше отходили от станции, тем громче и громче становился звук. Спереди наползала синяя сопка. И небо над ней тоже было синим и становилось все темней. Уже трудно было различить тропинку на снегу. Дед Тимофей шел, не оглядываясь. Он молчал и только изредка крякал громко и отрывисто. «Спросить бы его, что это значит», — думал Вовка.

— Перекур! — Дед остановился и обернулся: — Не умаялись? Теперь они стояли вровень с сопкой. Вовка снова взглянул в сторону, откуда доносился грохот, увидел оранжевые вспышки на небе. При этом неярком свете на темном фоне выделялись все новые и новые сопки. Они будто шли друг за другом, как горбатые верблюды по снежной пустыне.

— Дедушка, это ведь не настоящий гром, правда? Разве зимой гроза бывает? Не выдержал Вовка. — Я не люблю грозу. Дед усмехнулся:

— Ишь ты! Не настоящий. Настоящий это, ох какой настоящий! Э, милок, время то сейчас какое — грозовое, военное! По всей земле гроза полыхает. А этого грома пусть фашисты боятся, тебе то нечего. Слышишь, как трещит мелко? Во! Будто горох на пол сыплется. А!.. Это пулемет строчит. А вот сейчас ухнет. Вот. Слушай… Во!.. В самый раз! Это пушка. — Дед замолчал. — Это штука. Хорошо палят! Тут недалеко — километров с пяток. Видишь, где полыхает. Там в гору палят. Полигон называется. Прежде чем на фронт отправлять, пушки стрелять учат метко. Испытывают оружье. Там и автоматы есть, только их не слыхать. Далековато. — Дед опять замолчал. Вовке даже как-то теплее стало от этой новости. Он повернулся к маме. Она внимательно смотрела на оранжевые всполохи над горбатыми сопками, заросшими елями. Вовка прижался к маминому холодному пальто, задрал голову и смотрел, смотрел ей в глаза. У мамы были замечательные глаза, по ним Вовка всегда узнавал, когда мама сердится, а когда ей грустно. И сейчас он понял, что маме хорошо, хотя глаза блестели, потому что в них были слезы.

— Ну, будет. Пошли. Еще немного лесом и дома. Сейчас в сельсовет, а там решат, как с вами быть, где вам жить. Дед снова шел впереди изредка крякал так громко, что непонятно было, с какой стороны возвращалось эхо. Лес тоже стал синим, как сопки и небо. Даже черным. Сосны стояли по стойке смирно — молчали. В строю нельзя разговаривать. Володя шел серьезный и притихший. Он слушал гром. Ему даже в лесу не страшно, потому что рядом, совсем близко — добрые сильные люди. Они учат стрелять пушки и пулеметы, чтобы нашим на фронте было легче бить фашистов. Вовка стиснул кулаки, приложил их к груди и даль длинную очередь из автомата: та-та-та-та… за ближними соснами повалились фашисты. Потом он дал очередь по кустам — там была засада. Немцы падали и падали, а Вовка все строчил и строчил. Губы повлажнели и мерзли, но он ничего не чувствовал.

— Перестань, сынок, — Вовка услышал мамин голос. — Тут и без тебя треску хватает. Скоро придем — вон огни впереди.

— Точно! Пришли, считайте, — отозвался дед. — Овражек минуем — и дома.

Эвакуированный

— Эй, ребя! Эвакуированный! — Вовку обступили ребята. Тот, что кричал, наверное, был рыжим или белобрысым. Все лицо в веснушках, а маленький нос пуговкой покраснел от мороза. Он стоял впереди всех и рассматривал Вовку.

— Тебе сколько лет?

— Шесть, — ответил Вовка нерешительно.

— Ты не бойся, мы не деремся, — вставил сбоку маленький мальчонка в телогрейке до пят.

— А я и не боюсь.

— Погодь, — прикрикнул рыжий. Он был на полголовы выше всех и, видно, за главного.

— А у тебя отец жив?

— Жив, — ответил Вовка, — на фронте.

— А он кто?

— Штурман. На бомбардировщике.

— У! Здорово! — Рыжий сложил руку лодочкой и, пронзительно завывая, рука начала делать круги и пикировать. Когда до земли оставалось совсем недалеко, все начинали стрелять из зениток: трах-тах-бух, но самолет сбрасывал бомбы и снова делал круг для заход.

— А ты видел фашистов? — спросил вдруг рыжий. Все замолчали.

— Нет. Самолеты их видел, когда нас бомбили в дороге. А так только на плакате.

— Ну, вот, они такие и есть. Тощие и противные, знающе подтвердил рыжий. Да, а как тебя зовут то?

Вовка посмотрел на рыжего. Ему казалось, что они давно друг друга знают. Пока Вовка об этом думал, кто-то тихонько хохотнул:

— Забыл! Спроси у мамы! Вовка насупился:

— Владимир Яковлевич Борынский, — сказал он уверенно, как учила его мама, на случай, если. Не дай Бог, в дороге потеряется. Ребята зашумели. А рыжий сказал:

— А меня Севка. Это ты с моим дедом ехал. Пошли с нами. Каждый старался подойти к Вовке и сказать, как его зовут. И маленький паренек, который успокоил Вовку насчет драки, тоже тянул тоненьким голоском:

— А меня зовут Петькой!

Севкина затея

Это было настоящее путешествие. Вовка так и думал, что путешествие — это не обязательно далеко, но обязательно интересно. Ребята шли сначала по крутой нерасчищенной улице. Потом свернули ха угол и оказались на широкой площади. Прямо против дома с флагом.

— Сельсовет, — пояснил Севка. К стене избы приледенел плакат: красноармеец штыком гонит маленьких фашистиков, они жалкие, как козявки, и падают с края плаката прямо в сугроб.

— Эх, вздохнул Севка, — годов мало, да и фронт далеко, а то пошел бы с немцами драться… или в партизаны. До околицы было недалеко. За свалкой почерневших бревен недостроенного клуба начинался лес. Сначала редкий, с елочками в заснеженных шапках, а потом какой-то синий, незнакомый и неприветливый. Сашка в серой солдатской шапке вдруг отбежал в сторону:

— Смотрите, смотрите, опять рыжая приходила! Холодно ей и есть тоже хочется! — припорошенная цепочка следов, четкая и ровная, шла напрямую к лесу, и Вовка представил себе лису, такую, как в зоопарке: она бежала и пушистым хвостом заметала след.

— Ну, ладно, — начал командовать Севка, — будем строить так: кто со мной здесь, а остальные с Витькой Малышевым в лес — готовить окопы и снежки. Ты, Вовка, со мной оставайся, — добавил Севка.

Работа была интересная! Настоящая работа! Сначала лопатой прокопали снег почти до самой земли, получилась глубина по плечи Вовке. Потом сложили стены, а сверху перекинули еловые лапы и на них снега набросали. Вот и снежная комната, в которой можно стоять не сгибаясь. Вокруг этого штаба стали складывать стены крепости из плотных снежных кирпичей, которые вырубали лопатой из сугробов. Мягкий день летел незаметно, солнца не видать — не поймешь: то ли утро пасмурное, то ли сумерки вечерние. Все время в воздухе висел гром, глухой и привычный. «Как на фронте, — подумал Вовка. — Вообще хорошо так работать: совсем не холодно и есть почти не хочется. А то, если дома сидеть окоченеешь, со скуки помрешь, и есть ужасно хочется». Когда все вымокли окончательно, Севка скомандовал:

— Кончай! Э-эй! В лесу! На сегодня хватит, а завтра все сюда сами приходите. Поняли? Пошли! Когда поравнялись с Вовкиной хатой, Севка позвал:

— Пойдем к нам, Вовка, перекусим. У тебя еще мать не пришла.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю, она в сельсовете еще. Они там решают вопрос о ленинградцах. Пойдем.

— Он помолчал. — Вообще я про тебя все знаю. Вы ведь с моим дедом сюда ехали. Пошли к нам, а то зябко стало. Погреемся. Вдвоем веселее. Деда тоже еще нет. Он в сельсовете.

— А твоя мама? — спросил Вовка.

— А мать с отцом ушла, — Севка вздохнул. — На фронт.

Угар

Вовка никак не мог сообразить, что происходит. Он тер глаза холодными руками и вглядывался в темноту.

— Скорей, скорей вставай, — говорила мама, вытаскивая его из-под груды старых вещей, наваленных поверх одеяла, — вставай, сынок, опять угар.

Каждую ночь этот противный угар не давал Вовке выспаться. Он приходил поздно, неизвестно как залезал в дом и бродило нему невидимкой. Это был очень хитрый враг, наверное, большой и синий. Но Вовка его не видел и поэтому не мог проткнуть гибкой пикой или зарубить настоящим сосновым мечом. Мама говорила что «это наказанье какое-то» и что этот угар «их убьет». Дальше Вовка представлял себе, как он будет защищать маму и не даст угару убить их. Раз папа на фронте, то он сам сможет сразиться с этим страшным врагом. Но как его найти. На Вовкин вопрос: «Что такое угар?» мама ответила: «Такой воздух тяжелый». На улице снова гуляла луна. Ей почему-то не спалось. И угар ей не страшен. Она была белая-белая. В морозном воздухе искрились волшебные иголочки, тонкие-претонкие. Они не падали и никуда не летели, а только кружились на месте, будто танцевали и сверкали разными цветами. Деревня спала. Не дымили трубы. Темнели окна. Улица, как молочная река, бежала вниз под гору к настоящей реке, тоже белой, в ледяной и снежной одежде. Каждый шаг звонко отдавался, и казалось, что иголочки тоненько позванивают, когда задеваешь их на ходу.

— Мама, а как же люди могут в такой мороз в окопах сидеть? Им ведь холодно?

— Холодно.

— Мама, а почему не ко всем приходит, а только к нам? Мама ничего не ответила. Как она могла объяснить маленькому Вовке, что во всем виновата война, что приехали они в эту далекую деревню и больше жить было негде, кроме этой дырявой избы, которую сколько ни топи — все равно все стены изнутри в инее, а печка плохая, и все время от нее угар. И что письма от отца редко приходят, а без писем совсем холодно.

— Вовка, ты бы нарисовал что-нибудь и послал папе. Ему сразу теплее станет. У меня есть два карандаша — синий и простой.

— Хорошо, мама, я нарисую, — пообещал Вовка. Снег скрипел все громче и громче — это значит, мороз крепчал под утро. А луна подвинулась к трубе крайней избы и оперлась о нее щекой. Странная луна. Всегда спит днем, а всю ночь гуляет. Может быть, у нее дома тоже по ночам бродит угар.

— Мама, пойдем домой! Он уже ушел… Спать легли, не раздеваясь, все равно был страшный холод, казалось, еще хуже, чем на улице. А утром Вовка нашел на столе листок бумаги из тетради в косую линеечку, на нем два маленьких карандаша и кусочек хлеба. Он вспомнил ночь и стал рисовать картину. Мерзли руки. Мешали загнутые до локтей рукава ватной взрослой телогрейки. Вовка очень старался. И синий угар на длинных тонких ногах, очень похожий на фашиста с плаката, падал куда-то вниз, а наголову ему опускался громадный меч, который держал тоже синий человек. Но этот человек был намного синее, и на шапке спереди было пустое место. Это место Вовка оставил для красной звезды.

Все готово

К снежной войне готовились долго. Построили крепость, налепили снежков и стали ждать оттепели, чтобы крепость заледенела. Случается зимой между метельными морозными деньками один — тихий, плаксивый. С утра он чем-то недоволен. Все хмурится, кутается в тучи. К полудню начинает потихоньку плакать, а к ночи его и совсем развезет. Люди всегда с удовольствием вдыхают сырой пахучий воздух — весной пахнет — весной пахнет. Завтра снова завьюжит — носа не высунешь. Среди зимы весна в гости на денек заглянула да еще сильнее раззадорила мороз. Утром после оттепели собрались у крепости. Снежные ядра, сложенные пирамидками, смерзлись — не разнимешь, не отделишь ни одного катышка. Ребята обошли крепость со всех сторон. Стены заледенели наславу. Крепкие — теперь не развалишь. И скользкие, гладкие — не влезешь.

— Все готово, — сказал Севка, — теперь надо делиться на фашистов и наших.

Ребята стояли гурьбой, понурив головы. Никто не хотел быть фашистом. Конечно, все понимали, что это игра, и никто дразнить не будет, но… даже на один день никто не хотел становиться фашистом. «А почему я, — думал про себя каждый. — Я, если б пустили, пошел на настоящую войну. Там и отец и брат… Нет! Не хочу!» — так думал каждый мальчишка, потому что все хотели на фронт, и у всех на войне были и отцы и братья и даже матери.

— Тогда давайте сговариваться. Мы с Витькой будем матки, а вы сговаривайтесь. А потом — чет-нечет бросим.

Все зашумели сразу. Это уже другое дело! Толкались. Искали себе пару и отходили в сторону. Таинственно шептали что-то в ухо друг другу и оглядывались по сторонам, чтобы никто не подслушал. Потом по очереди подходили к маткам. «Матки, матки, чьи заплатки?!» — кричали они в два голоса.

— Матки, матки, чьи заплатки? Дуб или сосна? Витька смотрел на Вовку и на его «пару» — Ваню Диранкова. Надо было выбирать. А Вовка смотрел на Севку и очень хотел попасть в его команду тогда и немцем не так страшно быть.

— Дуб! — выбрал Витька.

— Ура! Ура! — заорал Вовка. — Ура!

— Так, отходи влево. Не ори, — командовал Сева, — давай, кто еще?

— Матки, матки чьи заплатки… рожь или овес?..

Осада

Быть Гитлером никто не соглашался. Севка нервничал и кричал:

— Да вы что? Не понимаете что-ли это же не по-настоящему! Вы фашисты и давайте, сами выбирайте Гитлера, это ваше дело! И все! Все орали. Голос у Севки срывался. Он махал руками. «Я ни за что бы не согласился быть…» — Вовка зажмурился, и ему сразу представился такой Гитлер, какого он видел каждый вечер, когда сразу засыпал. Он всегда перед сном закрывал глаза и потихоньку звал: «Папка!» Появлялся отец, веселый и похожий на всех военных, с кобурой и ремнем через плечо. Потом вдруг из-за плеча отца появлялся Гитлер: что-то черное с носом, как у носорога, и страшное. Тогда Вовка скорей-скорей говорил: «Капут», и это черное сразу же летело куда-то вниз.

— Давай пока без Гитлера! — орал Витька Малышев.

— Кто советские войска, айда за мной в лес! Немцы остались в крепости готовиться к обороне. Севка увел своих ребят в лес, и они стали совещаться недалеко от опушки. Решили сделать так. Чтобы не видно было, сколько у них осталось ребят, сбоку закидать крепость снежками, а в обход послать Борьку, родного брата Витьки Малышева, с тремя ребятами. Когда они полезут в крепость, немцы начнут их спихивать, вот здесь то и навалиться всем остальным под прикрытием своей снежной артиллерии. Разделили заледеневшие катыши. Война началась. Вовка выглядывал из-за дерева и следил за крепостью. Как только взлетала над стеной чья-нибудь рука, Вовка замахивался, а когда вслед за рукой показывалась голова, он что есть силы кидал. Но первому досталось ему. Хорошо еще, что снежок задел дерево, и то лоб сильно жгло, но об этом некогда было думать. Снежки сыпались градом, сбоку крепости раздалось Борькино «Ура!». Ребята закрывали руками лицо и, полусогнувшись, двигались к крепости.

— Бей фашистских оккупантов! Ура! — не выдержал Севка. — За Родину! Все побежали вперед. Снег по пояс. Снежки больно бьют. Все, как на войне. И Вовка будто впервые услыхал канонаду, к которой уже успел привыкнуть. Это наши били без остановки. До крепости оставалось все меньше и меньше. Ледяные стены матово блестели. Севка согнулся и скомандовал Вовке: «Лезь!» Вовка влез сначала на спину друга, ухватился за край стены. Нагнул голову. Снежок угодил ему прямо в шапку. Глаза залепило. Его толкали обратно вниз, но он держался крепко, стиснул зубцы, изо всех сил оттолкнулся от Севкиной спины и заорал: «Ура!» В крепости творилось что-то невообразимое. Сражались уже давно. Давно все вымокли насквозь. Когда, наконец, из крепости стали выводить пленных. Вовка еле стоял на ногах. Хотелось пить, было страшно жарко, но зато на самом высоком месте стены торчало красное знамя из галстука. Пленных подвели к высокой сосне. На нижнем толстенном суку болталась веревка. Ребята остановились. Вдруг стало очень тихо. Никто не решался что-нибудь сказать. Стояли долго. Мороз пробирался под потные рубашки.

— Кто Гитлер? — Выдавил Севка. Все стояли молча. Потом незаметно вперед слегка шагнул Ваня Диранков, с которым Вовка сговаривался. Он шагнул еще раз, еще… остановился около сосны и стал снимать пальто. Пальто было старое, перешитое и с разболтанными петлями. Он положил его на снег и нагнулся, чтобы застегнуть пуговицы. Никто не понимал, для чего он это делает. Потом Ваня поднял воротник на лежащем пальто и оглянулся. Они с Севкой надели на воротник петлю, а сверху Ванину шапку. И когда ребята опустили пальто, всем показалось, что это болтается настоящий Гитлер. Было очень страшно. Он, этот Он, был черный и без лица. И тут кто-то крикнул: «Бей фашистов!» — И все разом стали кидать снежками в чучело и орать во весь голос. Потом вдруг все замолчали и обернулись к Ване. Он стоял и тихонько всхлипывал. Не плакал. Тихо-тихо всхлипывал. Все знали, что на прошлой неделе мать Вани получила письмо от командира и похоронную. Домой возвращались в синих сумерках. Молча. Никто не хвалился, как всегда после мальчишеской драки. Они возвращались с фронта домой… Длинной длинной дорогой. А на фронте шел бой. Там остались их отцы, братья, матери.

Письмо

Вовка понял, что надо открыть глаза. Это было очень трудно — открыть глаза. Он старался, но почему-то начинали подниматься вытянутые ноги под одеялом, а веки так и не поднимались. Наконец ему удалось выглянуть в щелочки под веками. Он увидел деда Тимофея и Севку. Они стояли около постели и смотрели на него. Вовка открыл глаза пошире и дернулся сесть.

— Э, нет, парень, ты, как говорится, не рыпайся! Тебе нельзя. Эвон, третьи сутки дежурю около тебя после вашей баталии. Ты лежи, лежи….

— Вовка, — вставил было Сева.

— А ты молчи, — оборвал его дед, — с тобой еще впереди разговор. — Дед и сам замолчал. Подумал. Покрутил головой.

— Может, попьешь молочка-то, — спросил он совсем незнакомым голосом, — я сам для тебя надоил? А? Козье. Целебное. Вовка отхлебнул глоток. Молоко было чуть горьковатое и как будто отдавало полынью. После первого глотка захотелось выпить второй, третий… когда Вовка перевел дух, в кружке осталось совсем немного.

— Ну, ты молодец, парень! Скоро встанешь. А теперь лежи и слушай. Вот какое дело. Матери то сейчас нет, она побежала на работу, а тут письмо вот пришло. С фронта. Может, почитать хочешь? Вовка чуть не вскочил. Письмо! С фронта! От папы! От папочки!

— Дедушка, дедушка! Почитайте, пожалуйста! Почитайте! Дед Тимофей не зря сказал про письмо. Он не знал почерка Вовкиного отца, да и откуда ему было знать! А письма приходили разные. Иногда командир писал, как Диранковой: «… Ваш муж пал смертью храбрых… он был…» А вдруг, не дай бог, такое письмо. Разве можно сразу его отдавать. Надо сперва прочесть. Но и неудобно вроде: чужое, не чужое, а не свое. Вовке не терпелось.

— Ну, дедушка! Скорей, скорей! Дед Тимофей не спеша (он тоже сильно волновался) достал из кармана старой гимнастерки, служившей еще в гражданскую, очки, круглые с проволочными дужками. Не спеша насадил их на нос и принялся тщательно рассматривать конверт. Крутил его, то подносил ближе, то отодвигал, глядя поверх стекол.

— Так, — крякнул дед, — во! Видишь: «Смерть немецким оккупантам!» Он все не решался вскрывать. Потом дернул за уголок и тихонько потянул бумажную стружку вдоль края конверта. Вытянул два тетрадочных листка в клеточку, исписанных мелко-мелко. Кое-где целые строчки были замазаны фиолетовыми чернилами. Вовка и Сева не спускали глаз с этих страничек. А дед первым делом начал искать конец письма. Одна страничка. Другая. Вот, вот. Тут пореже написано. «За меня не волнуйтесь. Жив. Здоров. Бьем фашистскую нечисть. Крепко-крепко вас целую…» Дальше дед читать не стал. Дальше шли сплошные поцелуи и приветы. Он начал теперь снова искать начало. Вовка ерзал и нукал. Руки у деда дрожали, даже было заметно, а глаза ничего не видели их застилало и застилало. Дед вспомнил свою дочку и зятя — Севкиных родителей. От них уже два месяца ни строчки.

— Ну, дедушка, ну! Дед очнулся, нашел начало и начал бодро: «Дорогие мои, любимые, Анечка и Вовик! — Дед крякнул и продолжал: — Наконец выдалась минутка свободная, пока чинят нашу машину…» дальше все было заштриховано чернилом.

— Видишь, — показал дед, — тут цензура повычеркала, чтобы не писали чего не надо, а то вдруг письмо к немцам попадет — нельзя. «…пишу вам, родные мои, весточку. У нас морозы страшные. Деревья трещат. А мы радуемся. Эта погода не для фрица. Пусть знает русскую зиму. Я рад, что вы там хорошо устроились, что у вас теплая изба и дров много. Анечка…» Дед крякнул и почесал в затылке. Потом снял очки.

— Ну, дедушка, — начал было Вовка.

— Погоди, парень, погоди. Больно почерк у твоего отца мелкий, глаза устали.

— Он сидел и думал о чем-то, а Вовке не терпелось. Ему не трудно было уже смотреть во все глаза. Жар упал. Только была во всем теле слабость и лень. Он сообразил, что лежит у Севки дома, значит, он здесь заболел после игры и так остался. А где же мама спала?? Дед и Севка, наверное, на печке, а где же мама? Глаза у Вовки сами собой закрылись, и только мелькало письмо. Большое четырехугольное с бойцом на конверте — «Смерть немецким оккупантам!» письмо стало самолетом. Летело и летело… Вовка спал. Дед сложил листки. Положил конверт на середину стола. Потом обернулся к Севке:

— Одевайся. Пойдем-ка ихнее барахло (он указал на Вовку) в нашу избу перетащим. Нечего зря дрова тратить на две хат, — добавил он сердито, хотя Севка и так понимал, что дед не сердится ни на кого, а просто ему досадно, что он сразу не догадался этого сделать.

— Ура! — прокричал потихоньку Севка. — Пошли! Пошли!

— А придет Борисовна, и все тут. Есть, как есть. А то ее ведь не уговоришь, — рассуждал дед вслух. — Пошли.

Выздоровление

Когда Вовка проснулся, был вечер. В комнате горела керосиновая лампа. У стола сидела мама. Напротив — дед Тимофей и Севка. Они тихо говорили.

— Мама, — протянул Вовка. Анна Борисовна вскочила и подбежала к постели.

— Вова, Вовочка! Ты знаешь, письмо от папы пришло!

— Я уже знаю, — ответил Вовка тоном взрослого, только дедушка не до конца мне прочитал. Прочти, пожалуйста, от начала до конца. — Мама взяла письмо и начала читать, наверное, в сотый раз. Сначала все было знакомое, но все равно интересно. Вовка будто слышал, как отец говорит: «Дорогие мои, любимые, Анечка и Вовик! Наконец, выдалась минутка свободная, пока чинят нашу машину…»

— Знаю, знаю, — вставил Вовка весело, — дальше будет цензура. Анна Борисовна засмеялась:

— Правильно! Дальше цензура! А вот и для тебя, слушай! «…а вчера я вышел из землянки и увидел двух зайцев. Они гоняли по полянке, как будто нет никакой войны. Было тихо, и мне показалось, что воскресенье и мы в родном подмосковном лесу. Зайцы бегали, бегали, а я стоял, чтобы их не спугнуть. Потом они вдруг остановились. Посмотрели в мою сторону — наверное, я переступил с ноги на ногу, и снег захрустел. Зайцы замерли, а потом задали такого стрекача! Прямо в лес! Вовик, ты, пожалуйста, не огорчай маму, слушайся и не простужайся!» Мама остановилась. Посмотрела на Вовку, и ему стало не по себе. Захотелось спрятаться под одеяло, чтобы мама так не смотрела на него.

— Вот, что я теперь напишу папе? Вовка внимательно посмотрел на свою маму и тихо сказал:

— Ты ему не пиши, пожалуйста, что я простудился, — ведь, когда письмо пришло, я уже почти выздоровел.

Все засмеялись.

— Ладно, — сказал дед Тимофей, — с кем не бывает. Чего парня корить… попей-ка молочка козьего. Это лекарство самое первое! От него сразу лучше становится.

— Мам, а ты когда будешь папе ответ писать? Напиши сейчас, а завтра утром отправишь, и папа быстрей письмо получит.

— Ладно. Сейчас и напишем. Письмо в этот вечер писали долго. Сначала мама сама. Потом диктовал Вовка про военную игру, а Севка добавлял, как они строили крепость, как потом сражались в этой крепости и как под конец повесили Гитлера.

— Мама, а ты не забыла спросить у папы, сколько он самолетов немецких сбил? — вдруг спросил Вовка.

— Этого все равно нельзя писать, сынок. Это военная тайна. Потом добавлял дед Тимофей, потом опять писала мама и под конец потихоньку плакала. Вовка смотрел на маму, смотрел и думал, что не надо ничего говорить, потому что иногда, когда мама плачет, не надо ее жалеть.

Гости

Вовка выздоравливал очень быстро. Однажды утром он открыл глаза и увидел в комнате одного Севку. Севка важничал — его одного оставили с больным и велели за ним ухаживать.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он Вовку взрослым голосом. — Мы сегодня с тобой одни, — добавил он весело, — дед и мама ушли. Завтракать тебе велели и температуру померить.

Когда все процедуры кончились, Севка положил градусник на полочку под фотографиями, там были отец и мать, и дед Тимофей молодой в кавалерийке со звездой, и еще дед с бабушкой, и еще разные-разные пожелтевшие и очень черные фото. Севка стоял перед небольшой рамкой, заполненной лицами. Стоял долго. Потом обернулся к Вовке:

— Тебе не скучно? Хочешь, я за ребятами сбегаю? — Вовка обрадовался. — Ну, тогда полежи, а я мигом. С постели ноги не спускай, ладно? А то узнают — мне попадет. — И Севка выскочил из избы, будто за ним гнались. Минут через десять он вернулся один, запыхавшийся. Вовка смотрел на него вопросительно.

— Не волнуйся, сейчас придут. Я Витьке сказал, он всех позовет. Через полчаса в комнату ввалилась толпа ребят, все из тех, что недавно воевали. Они застенчиво здоровались. Снимали телогрейки, пальто, разматывали шарфы, складывали шапки. Потом само собой получилось, что все уселись на лавку вдоль кровати и заговорили, заговорили.

— Ты чего заболел-то? — И шмыгали носами.

— Ты выздоравливай, Вовка! Хочешь я тебе гильзу дам, настоящая! — Витька Малышев достал из кармана настоящую ружейную гильзу. Ребята галдели. Снова переживали недавнее сражение. Севка сидел немного притихший, потом сказал, вроде как хвастая:

— Ребята, а Вовке письмо пришло от отца!

Все замолчали и смотрели на Вовку. В деревне письмо было событием. Неважно, кому оно приходило — его читали и перечитывали. Если письмо радостное — вместе радовались, если горькое — как умели утешали и вместе плакали бабы. Ребята ждали, что Вовка скажет.

— Да, пришло. Отец пишет, что пока самолет чинят, он письмо написал. И еще он про зайцев рассказывает, как они на полянке прыгали. Тут все стали вспоминать, кто видел зайца, а кто лису, кто даже волка и разные случаи. Расшумелись.

— Вовка, а тебе нельзя еще много говорить, ты больной, — вставил Севка. Ребята еще немного посидели и стали прощаться. Говорили: «Выздоравливай! Не болей! Когда поправишься, снова играть будем». Последним у кровати задержался Ваня Диранков. Он помялся, а потом попросил:

— Вовка, а ты спроси у отца: со скольких лет на фронт можно, а то мамка говорит: «Мал еще». Спроси, ладно?

Новая пушка

Дед Тимофей часто бывал судьей в ребячий спорах, но тут и он ничего сказать не мог. Все стояли и слушали. Звук доносился с полигона, но что это такое, никто не знал.

— Не знаю, — говорил дед и снова прислушивался. Тиу-тиу-тиу-тиу-бух-бух-бух-бух…

— Скорострельная какая-то. Ишь, как содит часто. И это верно: засиделся фриц на земле нашей, пора гнать его, окаянного поскорее. Ребята спорили. Шумели.

— Дедушка, а если пойти посмотреть? — Спросил Севка.

— Э-э, дурень! Кто ж тебя пустит туда? Это ведь не самострел тебе, а пушка! Понимать надо! Там охрана. Часовой. «Ваш пропуск, товарищ? А Евсей Макарыч што? „Да мне бы на новую пушечку глянуть!“» — передразнил его дед. Ребята засмеялись.

— Ладно, — пообещал дед, как поеду в центр, что узнаю — расскажу. Прошло несколько дней. Вся деревня слушала новую пушку. Только и разговору было, как она стреляет, да чем стреляет, да побольше бы таких пушек сделали, чтоб фашистов скорей побить потом стали привыкать к новому звуку, и только изредка на улице какая-нибудь бабуся говорила: «Опять заговорила, родимая!» Однажды, когда Вовка с Севой сидели на лавке спиной к теплой печке и листали в который раз букварь, пришел дед Тимофей, хитро на них поглядел и сказал:

— Ну, соколики, ничего не узнали про новую пушку? Ребята молчали. Если дед так спрашивал, значит, знал что-то интересное.

— А? Не узнали? А я вот узнал! — Вдруг совсем по-мальчишечьи прихвастнул дед. — Но вам не скажу. Вам разве можно говорить — разболтаете всем на свете, а это секрет, может, военная тайна. — Дед поднял кверху палец. Вовка с Севкой даже обиделись: «То есть, как это — проболтаемся? Мы проболтаемся? Да что мы маленькие что ли?»

— Ну, и не надо! Не говори! — Обиделся Севка. — Ты сам не знаешь, а нарочно дразнишь. Тут уже обиделся дед.

— Это я то не знаю?! Это как же не знаю? Я знаю! Только вы молчок. Вот ездила Захаровна в город, а там ее кумы сын приезжал на побывку после ранения. Он и сказал. Это, говорит, новое орудие чудесное. «Катюша», говорит, его зовут. Чем стреляет, никто не знает, а только, когда в темноте даст залп, то будто головешки летят со свистом. А немцы, говорит, боятся его хуже всего на свете. После залпа, говорит, как будто плугом землю перепахало.

— Дедушка, а почему «Катюша»? — Спросил Вовка. — Чудно, такая сильная пушка, а имя девчачье.

— Ну, и что девчачье? Это только вы с девчонками не играете. Видать, так надо. Раз русский боец окрестил, значит, так надо. Имя самое русское, подходящее. И поет она весело! Да вот, послушай!..

Далеко Москва

Что-то случилось. Это было ясно. На улице много народа. Все спешат к сельсовету. Вовка с Севкой тоже заторопились. Солнце за морозной дымкой было мутным, зато снег — ярким-ярким. Глаза слезились и закрывались сами собой. В это время ноги начинали буксовать в сугробе, но ребята добрались очень быстро. Около сельсовета полно народу — вся деревня, старики, бабы. Дед Тимофей притопывал, как молодой, и хлопал по мягкой тулупной спине соседа.

— Ну, как мы им, а? Во! То-то! Эх, мне бы годков двадцать сбросить, я бы сам пошел с немчурой побалакать.

— Дедушка, дедушка, — затараторили ребята, — что случилось?

— А вы-то откуда взялись? — весело спросил дед Тимофей. — Эх, ребятки! Праздник сегодня! Большой праздник! Дали фашисту прикурить как следует под Москвой. Да сейчас сами услышите. На высоком крыльце сельсовета появилась женщина с листом бумаги в руках. Все замолчали.

— Товарищи, я поздравляю всех вас с замечательной победой. Вот что передали по радио: «От Советского Информбюро. В течение прошедших суток наши войска вели наступательные бои на всех фронтах. С целью быстрейшего разгрома врага в районе…» Дальше Вовка уже плохо понимал. Он внимательно слушал, но в голове крутились совсем другие мысли. Он стал вспоминать папу. Как они собирались в зоопарк кататься на пони, и когда они стояли в дверях, объявили по радио: «Война». Мама заплакала, а папа сказал: «Ну, вот, сынок, теперь зоопарк придется отложить до победы, ясно?!» «… было освобождено более восьмидесяти населенных пунктов. За восемь дней наступления войска Юго-Западного фронта захватили 320 орудий, 319 пулеметов, 907 машин, 1260 лошадей и много других трофеев…» женщина кончила читать. Сразу начался шум. Все поздравляли друг друга, целовались, плакали. Какая-то тетенька обхватила Вовку, поцеловала и запричитала: «Москвичик ты, миленький, поздравляю…» потом подбежала мама. Глаза заплаканные веселые. Целовала Вовку и Севу. Поздравляла дедушку. Долго люди не расходились. Обсуждали и перечитывали радостную сводку. Вспоминали тех, кто на фронте — от кого писем нет давно, а кто пишет… маму и Вовку поздравляли особенно, как будто это они отбили немцев. А дед все повторял:

— Далеко Москва. Никогда там не был. А вот тут вот (он похлопал себя по груди), у сердца прямо.

Веселые дни

После радостной сводки веселее стало в деревне. Даже будто народу прибавилось, или люди стали чаще выходить из своих домов… готовились встретить ленинградцев с первым пароходом, когда река тронется. Все ребята помогали взрослым. Решили достроить клуб. До войны начали и не успели… теперь большой зал городили на комнаты. Сбивали скамейки, столы. Пахло свежей смолистой сосной с морозом. Ребята таскали на улицу желтые кудряшки стружек, складывали в кучи. Недалеко виднелась занесенная снегом крепость. Больше никто не играл в ней. На сосне все еще болталась заледеневшая веревка. Ребята вбегали с улицы в клуб и грели руки около жаркой буржуйки. Дед Тимофей командовал. Шутил. Все время спрашивал:

— Ну, как она жизнь-то? — И сам отвечал: — Ничего… А? Ничего! — крякал. Потом готовили подарки на фронт. Складывали в деревянные ящички теплые вещи, носки, варежки. Они вкусно пахли морозом и свежей шерстью. Клали кисеты. Табака не было. Ребята рисовали на тетрадочных листках, кто что умел. Но у всех получалось почти одно и то же: то красноармеец штыком колет фрица, то наш танк с красной звездой наступает, а фашисты, как маленькие козявки, бегут без оглядки. И на всех рисунках просили взрослых написать сверху: «Смерть немецким захватчикам!», а внизу свою фамилию и имя. Дед Тимофей старательно напяливал очки. Крякал. Потом долго макал ручку в чернильницу, осторожно опуская перо. Смотрел на его кончик и старательно выводил. Картинки вместе с письмами и записками клали с самого верха. Ящики забивали. Писали на крышке адрес и составляли в угол. А иногда вместо адреса писали так: «Красная Армия. Артиллеристу Иванову». Вовка с Севой тоже сделали свою посылку. Они попросили написать такой адрес: «Красная Армия. Артиллеристу, который стреляет из „Катюши“». Дед Тимофей сначала не хотел так писать, сердился, говорил, что нельзя. Но мальчишки так его просили и так на него смотрели, что дед махнул рукой и написал. А в ящик Вовка с Севой незаметно засунули еловую шишку, желтую, с семенами, всю просмоленную. Шишка очень вкусно пахла и вообще была такая красивая! Потом посылки погрузили на подводу. Увезли на станцию. А в деревне стали ждать писем от незнакомых бойцов, как ждали писем от своих родных. Все теперь были родными.

Круглянка

Снег колол лицо тысячами маленьких иголочек. Иголочки таяли, и на смену им летели другие… Вовка никогда раньше не катался так быстро, как на круглянке. Она и правда была круглой — ледяной тазик. Круглянку лепят осенью из глины, смешанной с навозом. Потом она высыхает. А когда наступают холода, ее несколько раз обливают водой и дают застыть, пока заледенеет. Весело несутся круглянки. Под гору, по улице к реке, а там обрыв и потом сугроб глубоченный. Вот весело! С размаху в снежную перину! Ух! То спиной, то боком! Круглянка крутится на ходу. Подскакивает на кочках, только держись! Ноги свешиваются через край, ими можно рулить, да попробуй на таком ходу! Ну, чья быстрей!? Не отставай! Догоняй! Смех на улице, грохот! Несутся круглянки. Как тачанки! Взрослые отбегают в сторону, головами качают. Вот разыгрались ребята. Да и то! Пусть повеселятся — все война, война — они же совсем маленькие. В гору круглянки на себе тащить надо. К ним веревочку не привяжешь. Севка учит:

— Ты, Вовка переверни ее — и на голову, как я. Одной рукой держи. Когда рука устанет — меняй. Под мышку не бери — скользкая, уронишь, ноги отшибешь. Катались долго. Начало темнеть. Пора по домам идти, а не хочется.

— Пошли в клуб.

— Пошли. Только круглянки по домам отнесем.

Ночной разговор

Ребята часто собирались теперь в клубе, да и взрослые тоже. Все тянулись друг к другу, обсуждали житейские дела. Взрослые гадали о весне, о посеве. Ребята забирались в темную угловую комнатку и усаживались на свежеструганный пол и на лавки, не раздеваясь. Обсуждали свои ребячьи дела. Рассказывали, как жили раньше, до войны. Вовка ничего не рассказывал. Вовка сидел и с завистью слушал о рыбалке и зайцах, о сенокосе и охоте.

— Вовка, а какая Москва? Большая? Расскажи, — попросил Витька Малышев.

— Правда, расскажи, — поддержали ребята. Вовка молчал. «А какая она, Москва?» — думал он.

— Да ну, я не умею рассказывать. Большая. Очень большая. И веселая. — Вовка опять замолчал. Вспомнил, что Москва стала совсем невеселой, когда началась война. На улицах мешки с песком. Стекла в крестах бумаги. Ночью затемнение. И танки грохочут по улицам — на фронт… — была веселая, — поправился Вовка.

— И еще звезды на башнях Кремля красные-красные.

— А высоко они?

— Высоко. И их очень далеко видно. Мне мама говорила, что их со всего света видно.

— Ух, ты, вот здорово! — вздохнул Витька!

— Вовка, а ты слона видел в зоопарке? — спросил Севка.

— Конечно, видел. Мы с папой хотели еще раз пойти в зоопарк, да не успели, война началась. Но слона помню. Он со слоненком. Здоровый такой, в хобот воды набирает и поливает всех, кто близко стоит. Знаешь, как весело! Он и нас тоже облил. И медведи полярные там живут… Вовка сам не заметил, как рассказал ребятам про зверей, и про кукольные театр, и о Парке культуры с каруселью и самолетом, на котором его катал папа, и про метро… метро тоже ему показывал папа. И про что бы Вовка ни рассказывал, получалось так, что все показывал папа, и был он с папой, и видел с папой…

— Вовка, а что сейчас слон делает?

— Слон? Откуда я знаю, что делает слон. Наверное, тоже уехал из Москвы в эвакуацию, и потом его отпустили на волю — все равно во время войны никто не ходит в зоопарк.

— Вот посмотреть бы!.. — протянул Севка мечтательно.

— А что, — загорячился Вовка, — знаете, ребята, когда война кончится, вы все к нам в гости приедете. И мы все вместе пойдем в зоопарк, нет, сперва поедем на метро, а потом в зоопарке будем кататься на пони! И есть мороженое! Все загалдели сразу и стали считать, кто сколько съест, и сколько будет кататься, и когда война кончится… В этот вечер ребята твердо решили, что когда кончится война, Вовка поедет домой в Москву и попросит маму, чтобы она всех взяла с собой. Засиделись поздно. В окно в прогалинки между морозными узорами заглядывали звезды. Взрослые стали расходиться по домам и прогоняли ребят: «Ишь засиделись!»

— Мама, как ты думаешь, — спрашивал Вовка по дороге, — война скоро кончится?

— Не знаю, Вовка, наверное, скоро.

— И мы тогда поедем домой, в Москву?

— Поедем, обязательно поедем, вздохнула мама.

— И возьмем с собой Севку, и Витьку, и Борьку, и Ваню, — начал перечислять Вовка. Потом они шли и молчали. В середине мама, по бокам Севка и Вовка. Возле дома Вовка остановился:

— Мама, а ты напиши папе письмо и спроси, когда война кончится. Он же должен знать. Напишешь, ладно?

— Напишу.

— Я знаю, когда, — сказал Севка. — Дед говорил: «Ну, теперь держись, фриц, до Берлина». А дедушка все знает. Он как говорит, так и получается всегда. А потом, когда возьмем Берлин, изловим Гитлера и всех фашистов и… — Дальше Севка не знал, что с ними делать. То ему представлялось, что они, все ребята, вешают Гитлера, как тогда в лесу. То представлялось, как говорил дед, «судить их всем миром будем, иродов», но как именно — этого севка не знал. Он замолчал. Стало тихо. Только зычно и раскатисто по морозному воздуху доносился с полигона гул новых пушек. Вот попробуют они голос здесь и споют потом свою песню фашистам на передовой. И так радостно стало от этого близкого и родного грома, не смолкавшего даже ночью!

— Вот перебьют, переловят всех фашистов — тогда и конец войне, — тихо сказала Вовкина мама и твердо добавила: — Будет это обязательно весной. Много, много цветов, и все будут плакать и радоваться.

Content

Садовский Михаил Рафаилович Настоящий гром

Михаил Садовский Настоящий гром

Приезд

Эвакуированный

Севкина затея

Угар

Все готово

Осада

Письмо

Выздоровление

Гости

Новая пушка

Далеко Москва

Веселые дни

Круглянка

Ночной разговор