Садовский Михаил Рафаилович

Бобе Лее

Михаил Садовский

Бобе Лее

(книга в стихах)

Ты инородец — гений и мессия,

В любом крат апостол и изгой,

И стылая кандальная Россия

Тебе от века стала дорогой.

Тут сквозь прополки страшные погромов,

Презрения и ханжества бетон

Ты прорастал отважно и огромно,

А в созданном остался за бортом.

Кровавую твою познал я славу,

Сам шел с тобой дорогами невзгод,

И я принадлежу тебе по праву,

Мой страшный и страдающий народ.

И мне твое открыто вдохновенье,

Стирающее горькую межу,

Но вдруг напомнят в нужное мгновенье,

Какому гетто я принадлежу.

Бросаются века обид на шею

И темную бессмысленно творят,

И валят в бесконечную траншею,

Где радостно убийство повторят.

Но ты необходим еще, Мессия,

Прекрасен и бессмертен твой удел,

Для вечности, которой не осилен,

Ты мученики формулу надел.

И отступает бренное благое,

Как на листе казенная, печать

Доверие бесценно быть изгоем,

Чтоб вечности твоей принадлежать.

1980

Бобе Лее едет Велвел

Едет Велвел на телеге,

На телеге Велвел едет,

И о том, что Велвел едет,

Знают в доме все соседи.

— А куда ты, Велвел, едешь.

— Ты расскажешь нам конечно?

— Далеко сегодня еду,

я ищу одно местечко.

— Ищешь ты одно местечко?

Что такое? Что случилось?

— Я ищу одно местечко

Бобе Лее там родилась!

— Бобе Лее там родилась,

это знаешь ты наверно?

— Где местечко я не знаю,

но его найду я первым!

Может, где-нибудь на кухне

Или где-то у колодца…

Двор и дом и я весь обшарю

поработать мне придется!

— Ах, ты Велвел, ехать надо

далеко в родную землю,

где-то там еще возможно

до сих пор местечко дремлет.

От Бобруйска хорошо бы

И до Клецка ты добрался,

Может, кто-нибудь еще там

С тех далеких лет остался.

Может, кто-нибудь вернулся

На родное пепелище,

Может быть, еще кого-то

в самом деле ты отыщешь.

Только ты не говори им,

Что ты ищешь бобе Лее,

Ты ищи девчонку Рохл,

Нет которой веселее!

Ты ищи девчонку Рохл,

Дочь сапожника кривого,

чтоб ее не знали люди

не бывало там такого!

Дом давно сгорел, конечно,

не найдешь того местечка,

места, где родилась Рохл,

где был дом, а в доме печка…

Но местечко Клецк осталось,

Значит, память в нем осталась,

Рохл, Рохл, бобе Лее.

Сколько лет, как с ним рассталась…

Едет Велвел на телеге.

На телеге Велвел едет.

И не ссорятся на кухне

И притихли все соседи.

Может, едет он в Егупец,

Может в Тимковичи тоже,

Может их местечко тоже

Отыскать сегодня сможет…

Бобе Лее

Бобе Лее,

Бобе Лее,

Я всегда тебя жалею.

Я пораньше встану сам

И тебе халат подам.

Чтоб поменьше ты устала,

Чтобы пол не подметала,

Сам за веник я берусь,

Я работы не боюсь.

И мацы я наломаю

Бабку делать помогаю,

Целый день тружусь с тобой,

А как вечер — на покой!

За окошком света мало,

Ты теперь вздохнешь устало.

И расскажешь, что за номер

Выдал Гершель Острополер[1].

Каждый вечер день за днем

Говоришь ты мне о нем.

Это все по-правде было?

Ты тогда его любила?

Отчего ты так вздыхаешь?

Как ответить мне не знаешь?

Я могу тебе помочь.

Но меня сморила ночь.

Бобе Лее, не болей!

— Бобе Лее, не болей!

Скоро будет юбилей!

Бобе Лее, не хворай,

Испеку я каравай!

На подарок накоплю

И цветов тебе куплю,

Халу и зефира,

И еще полмира!

— Велвел, добрая душа,

А не надо ни гроша,

Ты меня, мой золотой,

Просто лечишь добротой!

Беготня

Бегает Велвел сегодня с рассвета.

— Как моя бабушка помнит все это?!

Фире велела муку отнести,

Взять молоко на обратном пути

Блюме бидон оставляла вчера,

Чтобы парного налили с утра.

Дальше у гинды полбанки малинки

«Что за пирог, если он без начинки!»

мейлаху ножик отдать поточить,

К Брохе за солью потом во всю прыть,

Симе отсыпать тарелку пшена

Каждому бабушка что-то должна:

Этому дать, а у этого взять…

— Велвел, ну как ты не можешь понять!

Разве иначе на свете прожить?

Главное — что и кому не забыть!

Сладкий сон

Сонный месяц еле-еле

Уместился на постели.

Разбросал свои лучи

В затаившейся ночи:

На густые палисады,

На усталые ограды,

Кособокие домишки…

Спят, набегавшись, мальчишки,

Спит пустырь, и лес, и речка

Сном укрылось все местечко.

Лодка лунная плывет

За лесок, за поворот

Там огромный мир лежит!

Велвел с месяцем спешит

Всем на свете сны раздать

Он совсем не хочет спать.

Обмен

С утра во дворе

Настоящий базар

Меняем, меняем,

Меняем товар!

У Пини — подшипник,

У Сашки — наган,

У братьев Сизовых

Испорченный кран,

У Мотла

Почти не разбитая линза,

У Любки и Веньки

Цепочка и брынза,

У Ицика — мячик,

У Петьки — монета,

И всех во дворе

Он богаче за это!

Стоит он в сторонке

Ну, кто же не знает,

Что он ни на что ее

Не променяет.

Разговор после гулянья

— Объясни поскорее,

что такое евреи?.

Это плохо, или как?

— Ах, какой же ты чудак?

— А чего тогда он дразнит?

Быть евреем плохо разве?

— Знаешь, как тебе сказать,

им не всякий может стать!

— А! Его завидки взяли!

Так бы сразу и сказали!

Я не жадный и не злюсь

С ним евреем поделюсь!

Прадедушка

Балэголэ, балэголэ,

Через лес и через поле,

Через рощу и ручей,

Вье, лошадка,

Поскорей!

Чтоб не скисло молоко,

Чтобы всем жилось легко,

Чтобы Фриде и Иошке

Были новые сапожки,

Чтобы Мотлу и Рахили

До зимы пальтишки сшили,

Чтоб по маленькой монете

В пейсах дать в ручонки эти,

Чтоб осталось и на сено,

Надо ехать непременно.

Вье, лошадка,

Вье, лошадка,

Убаюкал цокот сладко,

Чтоб река была молочной,

Постараться надо очень.

Вье, за реки и леса,

Там куплю тебе овса!

Вье, лошадка,

Вье, лошадка,

Ну, еще поцокай сладко!..

Щенки

У нашей собачки

родились щенки,

бабушка учит

их кушать с руки.

В кашу всю руку

она обмакнет

вкусная манка

по пальцам течет.

— Каждому будет

по пальцу,

только прошу

не толкаться!

Весело машут

пять быстрых хвостов,

— Ну-ка, смелее,

ваш завтрак готов!

Кто всех богаче

— Бобе Лее,

кто ответит,

кто богаче всех на свете?

— Велвел, только по секрету

я открою тайну эту.

Никому не говори,

Обещаешь?

Посмотри!.

— Ты богачка???

Отчего ходишь в старых башмаках?

Ты богачка!??

Отчего ходишь в чиненых платках?

На веревочке очки

И заштопаны чулки.

— Я богаче всех на свете,

Оттого, что рядом дети,

Внуки, правнуки со мной,

Что мне золото горой.

На мороженое тоже

У меня приходишь взять,

Кто мое богатство сможет,

Ты скажи мне, сосчитать?!.

Покупка

Бобе Лее вернулась с базара,

Велвелу бобе сказала:

— На-ка, скорее

примерь сапоги!..

— Бобе мне каждый

на обе ноги!

— Главное,

чтобы не жали,

так на базаре

сказали!

Если сапожки

хоть капельку жмут

ноги тогда в тесноте

не растут!

День рождения

Сегодня у нас

Настоящий парад

Все бобе Лее

Поздравить хотят.

Внуки и правнуки,

Тети и дяди,

Все собираются

Праздника ради.

Ходят

И ходят,

И ходят с цветами,

Как сосчитать их

Не знаем и сами.

Рохл и Рохл

И клейнеке Рохл,

Дядя мой бедный

Считал и заохал.

Эстерке, Эстер

И клейнеке Эстер,

Ну, посидите

Секунду на месте!

Должен же я

Бобе Лее сказать,

Сколько нам надо

Гостей принимать!?

Мойше и Мотл,

И Мейлах, и Миша

Ах, я прошу вас

Пожалуйста, тише!

Бобе сказала:

— Зачем ты считаешь?

Ты же еще

Про соседей не знаешь!

Я ожидала,

Что так это будет

Никто, слава Богу,

Меня не забудет,

Поэтому я

Родилась в сентябре

Надо столы

Накрывать на дворе!

Напутствие

Что бобе Лее

Кричит из окна?

— Велвел, запомни,

что жизнь одна!

Велвелу слушать такое

Смешно,

Он наизусть уже

Знает давно:

— Вовремя надо

вернуться домой

с руками, ногами

и головой.

Даже соседи

Давно уже знают,

За бобе Лее

Они повторяют:

— Скажите ему,

если что-то сломается,

пусть он домой больше

не возвращается!

Дождик, дождик

Дождик помчался

Дорожками сада,

Велвелу в салочки

с дождиком надо!

Дождик, как брызнувший

С неба фонтан,

дождику крыша

Тугой барабан.

— Где же ты, Велвел?

А Велвел на крыше

К дождику ближе — скорее повыше!

С дождиком Велвел

По крыше гремит,

Очень счастливый

У Велвела вид!

Бедная Бобеле,

Бобеле Лее,

Бобеле Ле

Бежит по алее.

Только что Велвел

В алее мелькнул.

— Где же ты, Велвел?

Он тут утонул!

Ах, как стучит

Этот ливень по крыше!

Где же ты, Велвел?

Ну, разве услышит!

— Бобе, я тут!

— Ну, скажите на милость,

может быть это

мне Велвел приснилось?!

Только попробуй там поскользнуться!

Только попробуй, несчастный, вернуться!

Только попробуй еще там остаться!

Только попробуй…

— Зачем возвращаться!?.

Дождик еще и не думал кончаться!

Дождик, как брызнувший

С неба фонтан,

Дождику крыша

Тугой барабан!

— Бобеле, слышишь?

Тра-та-та-та-та!

Хочешь ко мне?

Тут плясать — красота!!!

Я с бобе Лее

Я бобе Лее

с утра помогаю,

снова крупу с ней

я перебираю,

перебираю

и перебираю

мусора горсточка

с самого краю,

а остальное пшено

на газете

прямо на буковках

и на портрете.

Умная каша

у нас получается

вдоволь газеты

пшено начитается!

Бобе ладонью

разгладит пшено

и говорит мне,

что было давно!

Как трудно крупу

выбирала при свечке,

кашу томила

в натопленной печке,

если соринку

одну пропускала,

ей очень сильно

за это влетало!

— Бобе, ты тоже

девчонкой была?

— Вей, с той поры

уже вечность прошла,

сколько крупы

я за жизнь перебрала,

сколько на свете

всего повидала!

Знаю теперь

отчего над пшеном

бобе так просто

сказать обо всем!

Локти поставлю

на стол, как она,

только бы было

побольше пшена!

Вовсе не скучно

его выбирать,

можно успеть

обо всем рассказать!

Скрипка

— Бобе Лее,

Эта скрипка

На шкафу

Давно скучает?

— Ох, давно,

Она, наверно,

Твои ручки

Поджидает!

Встанут пальцы

Лесенкой,

И польется

Песенка!

— Не умею

я играть.

— Но смычок

лишь стоит взять,

в тишине

глаза закрыть

и тихонько

повторить:

— Скрипка, скрипка

помогай,

скрипка, скрипка,

заиграй,

как отец,

и дед,

и прадед,

чтобы было

все по правде!

От волшебных этих слов

Заиграет скрипка

вновь!

Сами струны

зазвучат

Деды учат так

внучат!

Песня не кончается!

Скрипка не теряется!

— Бобе Лее,

Бобе Лее,

Так достань

Ее скорее!

Для чего же

Ей пылиться?

Песню портить

Не годиться!

— Не годиться!

День настал,

Если сам

Ее позвал!

Лепешки

Прошу вас:

Возьмите

Всего понемножку

И вы испечете

Такую лепешку!..

Соли, муки,

Молока и крахмала,

И простокваши,

Что долго стояла,

Корицы, сметаны,

Яиц и воды,

От манки и масла

Не будет беды!

Орехов, изюма,

Песка и варенья,

Смешайте, как следует

Все без стесненья!

А если хотите рецепт уточнить,

То бабушке надо моей позвонить.

Как чистить картошку

Бабушка

Чистить картошку учила.

Нож об тарелку

Она поточила,

В левую руку

Картошку взяла,

И из-под ножика

Лента пошла.

Ленточка тянется,

Тянется, тянется,

Что от картошечки

Бедной останется?!

Лента до пола

Почти что свисает,

Что же картошку

Никто не спасает?

Кончилась ленточка

Желтая вдруг,

Столько ее

Обернешься вокруг.

Бабушка мне

Показала картошку,

Стала картошка

Поменьше немножко.

Значит, и я

Так почистить сумею?

— Велвел, а ну-ка!

За дело смелее!

Лента не тянется,

Ленточка рвется!

В руки картошка

Уже не берется!

Только лохмотья

Очисток раздела

И до предела

Она похудела!

Вот уж ее

И не видно почти,

Даже в очистках

Ее не найти!

Что же картошку

Никто не спасает?

Только голодный

Об этом узнает!.

Генуг

Когда бобе Лее скажет:

«Генуг!»

тихо становится

сразу вокруг!

Хватит — генуг,

это слово простое,

силой волшебной

оно налитое.

Можно носиться, беситься, кричать

стоит его потихоньку сказать,

сразу ни шороха

в доме не слышно,

как это здорово!

Как это вышло!

Мама и папа

бывает поспорят,

кажется, стены

обрушатся вскоре,

но, бобе Лее

тихонько сказала

слово, в котором

и буковок мало,

сразу такой

наступает покой!

Что за секрет

в этом слове такой?

— Велвел, ты знаешь,

мне скоро сто лет

в жизни один

настоящий секрет,

этот секрет

очень просто понять,

если на ветер

слова не бросать!

Шалахомонес[2]

Я шалахмонес Нехаме несу,

Целый поднос у меня на весу!

Шалахмонес,

Шалахмонес,

Шалахмонес наш

Струдел, пряник,

Земелах,

Коржики и кихелах,

Торт и гоменташ!

Встретил Нехаму я по пути:

Надо ей к нам шалахмонес нести!

Шалахмоннес,

Шалахмонес,

Шалахмонес наш

Струдел, пряник,

Земелах,

Коржики и кихелах,

Торт и гоменташ!

Стали решать по дороге мы с ней,

Чей шалахмонес сегодня вкусней.

Шалахмоннес,

Шалахмонес,

Шалахмонес наш

Струдел, пряник,

Земелах,

Коржики и кихелах,

Торт и гоменташ!

Вместе решали, наверное час,

Легкими стали подносы у нас.

Шалахмоннес,

Шалахмонес,

Шалахмонес наш

Струдел, пряник,

Земелах,

Коржики и кихелах,

Торт и гоменташ!

Мне показалось, что лучше был мой,

Я повернул с полдороги домой.

Шалахмоннес,

Шалахмонес,

Шалахмонес наш

Струдел, пряник,

Земелах,

Коржики и кихелах,

Торт и гоменташ!

Что обычно говорила бобе Лее своему правнуку Велвелу

После гулянья Велвел, у меня нет уже столько

ниток чинить твои дырки

Перед обедом Велвел, после твоих рук я не могу

отмыть посуду

Утром, когда он

не хотел вставать Вот порядки! Хана сказала, что халвой

сегодня торгуют только до обеда

Когда он не хотел

надеть галоши Велвел, надень уже галоши, так дождю

надоест!

Когда он пришел

с синяком Это же только догадаться

ломать дерево головой! А?

Вечером Боже! Не дом — читальня! Поговорить не с кем.

Когда Велвел

настаивал на своем Чтоб я так жила!

За обедом Не ешь с ножа!

Не качайся!

Не чавкай!

Вообще, ешь, как человек!

Часто Не хлендрай носом!

У бобе Лее есть еще много слов и словечек, но она просила о них не

рассказывать.

Что пела бобе Лее Велвелу на ночь

Спи сыночек, спи, мой правнук,

Сладко, сладко, сладко,

И во сне дели на равных

Радость без остатка.

В тучах дождик соберется,

Жаркий уголь в печке,

Доброта всегда найдется

У тебя в сердечке.

Чтобы страха ты не ведал,

Без обиды прожил,

Пусть у каждого соседа

Счастье будет тоже!

Не увидишь в жизни рая,

А во сне, кто знает!.

Спи, мой милый,

ночь без края.

Звезд на всех хватает.

Почему

Потому что бобе

Можно все сказать,

Потому что бобе

Может все понять,

Мне на свете друга

Лучше не сыскать!

Тайну очень трудно

Одному хранить,

С ней о тайне смело

Можно говорить!

Все вздыхает бобе

— В доме столько дыр!

Но всегда дает мне

Бобе на пломбир!

Ну, а если грязный

Я приду домой,

И всего то скажет:

— Сам чини и мой!

Никогда я плохо

Бобе не скажу,

Потому что с бобе

Очень я дружу,

Потому что бобе

Можно все сказать,

Потому что бобе

Может все понять!

Бабушкин халат

Ах, как пахнет

Твой халат!

Как салат

И шоколад,

Пахнет щукой

Фаршированной,

И капустой

Маринованной!

Пахнет клецками

И шкварками,

И воскресными

Подарками:

Белой пухлой

Пастилой,

И кунжутом,

И халвой.

В этом запахе

Родном

Уместился

Весь наш дом.

Поперечная

Судьбе не надо оправданий

Она внутри заключена,

Не надо нажимать педали,

Высовываться из окна,

Года фиксировать в анкете,

В альбоме снимки заключать

Пустое атрибуты эти,

Как и казенная печать.

Судьбы нельзя ни испугаться,

Ни отменить, ни обойти

Она собранье облигаций,

Гроза и солнышко в пути.

Ни описать ее, ни тронуть,

Ни обнародовать черты,

С судьбой плывут и с нею тонут,

И ставят на земле кресты,

А то, что людям остается,

Она им дарит навсегда

В студеной глубине колодца,

Где звездами полна вода:

Ей все равно… что с ней сразиться,

Что отвернуться, что любить…

А просто надо с ней смириться,

Смириться надо, чтобы жить.

* * *

Когда остается так мало,

Что впору бы снова начать,

Жалеть о былом не пристало,

На прошлое ставить печать.

Сегодняшней меркой поступки,

Желанья и беды ценить,

И пестиком возраста в ступке

Крушить, что досталось прожить!

Ах, как в это сладко поверить,

Ах, как невозможно понять,

Что снова откроются двери,

Что совесть не будет пенять.

Все сменишь, но вот она — память

И в сердце и в генах твоих…

Впервые от женщины таять,

Впервые услышать свой стих…

И, значит, опять повторенье,

И все возрожденье — обман…

Мы памятью только стареем,

А возраст на память нам дан.

* * *

Ах, бобе Лее отчего

К тебе так сладко я тянулся

И для чего опять вернулся

В ту горечь сердца своего?!

Быть может, потому что мне

Так мало ласки перепало,

И сердце тяготиться стало

Недополученным вдвойне!?

Мозоли на локтях твоих,

Спина горбатая под старость,

Тебя сгибает лет усталость,

Я рядом у стола притих.

На эту липкую клеенку

Ты, локти положив, стоишь

И по-еврейски говоришь,

Что надо отдохнуть ребенку.

А мне не терпится бежать,

Но я едва порыв смиряю

И бесконечно уверяю,

Что не хочу ни есть, ни спать.

Но все же ем, а перед сном

Меня ты гладишь и целуешь,

Как будто невзначай колдуешь

И шепчешь что-то о своем.

Мне ничего не разобрать,

Но это хорошо, как ветер

Листвой шуршащий на рассвете,

И я укладываюсь спать.

И долго слышу голоса,

А может быть, уже мне снится,

Все говорится, говорится,

Под дверью света полоса.

И оттого, что рядом ты

Пускай разбитая, седая,

Я так спокойно засыпаю

И крашу белые листы.

* * *

Было все на Поперечной

Тот еврейский «гхегдеш» вечный,

Примус под бачком змеиный,

Воздух сине-керосинный,

Умывальника чечетка.

Вечно встрепанная тетка,

За стеной у Гинды

Дети вундеркинды.

Детство шло без выходных

В этом облаке мученья,

И я рос на попеченье

Отказавшихся родных.

Здесь сходились вечерами

Перед ужином у плит,

Или шли с вопросом к маме:

— Соломон за что убит?

На Малаховском подворье

Пахло луком, гарью, кровью.

На короткой Поперечной

Убивали раз в квартал,

Страх припрятанный, но вечный

Над любой судьбой витал,

Навсегда ложился в душу,

Как серебряный налет,

И чернел всегда послушно,

Но сильней — когда везет.

Тут боялись в одиночку

И за весь народ вдвойне

И окапывались прочно

Каждый день, как на войне,

Дети плавали в пятерках,

Жили в страхе и говне.

Ах, на этой Поперечной

Вдоль ее и поперек!

И заплесневел беспечно

Я, как плавленый сырок!

С вожделенным патефоном,

С онанистом Агафоном,

И с альфонсом дядей Петей

Было затхло все на свете

При родителях сиротство,

Страх души и стойла скотство,

Как фасолины клопы,

Пол гнилой,

Горшок за дверью

И нависшее неверье

Боль и давка без толпы.

Не забуду Поперечной

На всю жизнь я ей помечен,

Как незримое тавро,

У меня она под кожей,

Вывести его не может

Суета других дворов.

* * *

И это с детства понималось,

Что не как все, что ты — еврей,

И зло протеста поднималось,

И стать хотелось поскорей

Большим, чтоб сбросить наважденье

И доказать переступить,

И на тринадцать в день рожденья

На пятаки часы купить.

А на тринадцать был погром.

Сперва сгорела синагога,

Потом раввин убит

У Юога

Мы все за пазухой живем,

А там темно

И не видать,

Что тут евреям благодать…

Потом и сын его убит,

И дом сожжен,

И все вначале

Так бесновались и кричали,

Но вдруг так дружно замолчали,

Что даже не поймешь, о чем…

Упали в ящик пятаки,

Часы остались на прилавке,

Но было в той пасхальной давке

Движенье верное руки.

Еще, пожалуй, не души,

Не вспомнившей о капитале

Мальчишеской руки вначале,

Что в ящик бросила гроши…

Тогда впервой я ощутил

Еврейство не как оскорбленье,

Но не пришло еще моленье

О чаше, не о том просил…

Крест нес Иисус

И тем крестом

Теперь евреев попрекают!

Как истины перетекают!

Повелевать — какой искус!

Я впитывал и не взрослел,

Копил и не уподоблялся,

И тайно от себя влюблялся,

И вырваться на свет хотел!

* * *

При виде Блюмы замолкали

Утешить способ не искали.

Когда «без права переписки»,

Тогда серьезные дела

У Блюмы ни детей, ни близких,

Она совсем одна жила.

И кухня темная молчала,

Кивком на «здрасте» отвечала,

Вздыхала тяжко по утрам,

И на столе ей «забывали»

То творог, то бульон в бокале,

То заграничную тушонку,

А то с гусиным жиром пшенку,

Но, чтоб никто не знал откуда

Такие щедрые дары,

Была лишь Блюмина посуда

Для той рискованной игры.

Они не щедростью гордились,

А смелой выдумкой своей…

Вполоборота торопились

Налить — и в двери поскорей.

Когда «без права переписки»,

Тогда серьезные дела…

У Блюмы ни детей, ни близких

Там, в гетто вся семья легла.

А он… затем прошел войну,

Чтоб бросить так ее — одну…

Кто не вдыхал чердачной пыли,

Не знал романтики стропил,

А там какие книги были,

Что не смущал июльский пыл,

И ловко сев верхом на балку

За паутиною корзин,

Я в жизни в первую читалку

Ходил в чердачный фонд один.

Она совсем не торопилась.

Она не видела меня.

(за дымкой высвеченной пыли

лучами на закате дня).

И долго путалась в веревке,

Стропила не могла достать

В зеленой шелковой обновке…

И я никак не мог понять,

О чем она сейчас хлопочет,

Белье повесить что-ли хочет,

А может, рухлядь принесла

Тут свалка общая была,

И лазить детям запрещалось…

Я сполз за балку и прилег,

Мне было невдомек начало

Того, что я увидеть мог.

Но крик ударил в крышу громом,

И я оглох, и я ослеп,

И атакован целым домом,

Захвачен был чердачный склеп.

Был мною этот бой проигран,

И валерьянкой усмирен,

Я по ночам, бывало, прыгал

В горящий на ходу вагон…

Чердачный ход доской забили…

И вроде обо всем забыли…

Тогда я верил, что решили:

От книг, жары и душной пыли

Устроил я переполох,

А Блюма первая взбежала,

И Блюма первая спасала,

Я подвести ее не мог.

Но… в жизни разве дело в риске!

Молчала кухня, как могла.

Когда «без права переписки»,

Тогда серьезные дела!..

* * *

Я стыдился еврейской речи.

Я боялся с ней каждой встречи.

Тех, кто рядом шел, я просил,

Чтоб потише произносил.

Все в ней ясно было с начала,

Но меня она обличала,

Отрывала меня от света,

Загоняла в глухое гетто.

Что я знал, мальчишка сопливый,

Ненавидел ее переливы,

На родителей шел в атаку,

Но смолкали они, однако!..

Ну, а дома пускай — не жалко,

Клекотала вся коммуналка,

И она не могла за это

Сохранить от меня секрета.

«Эр форштейт нит!»

кричала Клава,

«Вей!» — смеялась Эсфирь лукаво!

«Ну-ка, на тебе миску супа

и ступай — это слушать глупо!»

Майсы женские и секреты

Были все для меня раздеты,

Я такие впитал словечки,

Что краснел в закуте у печки.

С той поры позабыл я много.

Ох, как в детство длинна дорога,

Мне бы сбегать спросить порою

Без чего ничего не стою.

Цимес

Ничто не жалели на цимес

Такое желают врагу.

Сначала закрыли «Дер Эмес»,

А дальше… соврать не могу.

В ночи Подмосковной от страха

Дрожал местечковый народ,

Сосед наш и парень-рубаха

Кричал: «Я пущу их в расход!»

Его не позвали на помощь,

Управились сами пока.

Молчала московская полночь,

Мертвели Лубянки бока.

И, как от груди отлученный,

Я дох на подушке снегов

Без этих убитых ученых,

Без этих забитых стихов.

И пахло тушеной морковью,

Прогоркло вонял маргарин,

Кастрюли — как налиты кровью!

И цимес не ел я один!

Какое спасало питанье!?.

И речь ненавидел я ту…

Шептал потрясенный Шпитальник,

Вгоняя весь дом в бледноту,

И ел механически цимес

Уже из тарелки пустой

«Закрыли, закрыли „Дер Эмес“,

Михоэлс, Квитко, Бергельсон…»

Я их имена не забуду,

Как цимеса запах и цвет.

Быть может, сменили посуду,

А цимес по-моему — нет!

* * *

Разговоры с мамой

Наступает время,

Когда фонари не дают света,

Ветер — печальнее почтальона,

А листья морщинисты, как старухи.

Наступает время,

Когда ожидание беспричинно,

Разлуки необъяснимы,

И ночи бездонны.

Наступает время,

Когда хочется вернуть вчерашнее,

Оправдать позавчерашнее

И дождаться

Завтрашнего солнца.

* * *

О, укрепи меня явлением своим,

Дай силы мне, как вытерпел я годы,

Удел похожим быть я отдаю другим

И с горечью беру себе свои невзгоды.

Дай силы верит мне, что и меня поймут,

Не шумом суеты мне воздадут за муки,

Кому-то облегчу хоть несколько минут

И скрашу трудный путь раздора и разлуки.

О. Укрепи меня своим житьем-бытьем

Без выгод мишуры, корысти и расчета,

От боли и обид мы мать всегда зовем,

А радость и успех разделит с нами кто-то.

Не оставляй меня. Земля всегда была

Мне мачехою злой — покорно принимаю.

Пусть память обо мне хранят мои дела

И их соединит короткая прямая.

* * *

Ко мне сегодня мама приходила,

И вновь она была такой земной,

Но только взглядом душу холодила,

И я спросил тихонько: «Ты за мной?»

— Идем, идем, хоть жаль, что пожил мало,

С тобой не страшно.

Вместе мы опять.

Прости меня, как много раз прощала,

Что снова я тебя заставил ждать.

Она назад неслышно наступала.

Она скрестила руки на груди.

О, эта молчаливая опала!

Помилуй и терзаньем награди!

Не оставляй меня в недоуменье,

Не стягивай прощальную петлю!

И каждое счастливое мгновенье

И горькое с тобою я делю!

И ничего. Холодный пот росою.

И ствол, летящий в купол голубой.

Ведь без тебя я ничего не стою

Веди, как в детстве, за руку с собой!

* * *

Ты мне повторяла:

— Идея верна!..

А я возражал,

Называл имена.

Ты мне отвечала:

— Ее искажают!

А я добавлял:

Тем, что лучших сажают?!.

Не верится даже,

Что был я такой,

Мальчишечка умненький,

Школьник худой…

Теперь понимаю,

Как каждый вопрос

Терзал тебя, мама,

Пока я подрос…

Скажи мне:

— О чем я сегодня пекусь,

зачем я опять

в эти годы влекусь?

Твой страх передался

и мне навсегда

судить я не смею.

Нас судит беда.

Хотела себя

ты сама убедить,

Что сможешь ты верой

идее служить

А я оправданье,

и жертва нужна,

Чтоб рухнула после

глухая стена.

Но знала ты правду

об этом я знал,

И этим я страх

на тебя нагонял:

Чтоб где-то случайно

чего не сболтнул…

Румянец сердечный

стекал с твоих скул…

Но стоит ли мама,

идее служить,

Которую можно

легко исказить!?.

И вдруг в разговор наш

вступал мой отец

Тут спору конец

и идее конец!

* * *

Ах, отцовский ножик,

Ножик перочинный

Взял без спроса, может,

Посеял без причины.

Потерял, не ведая,

Что за это будет.

Что другие беды

Сразу мать забудет.

Что за эту дерзость

Крепко буду бит,

Что потом до смерти

Будет не забыт,

Не забыт до смерти

В памяти худой,

Ножичек посветит

Мне такой бедой.

Вот поди ж ты ведай

Сколько бед трясло,

А такие беды

Горше, как назло.

Что же тут поделать,

Как мне мама быть,

Видно нет предела

Плакать и любить.

* * *

О чем мы с мамой говорили,

Когда свой тощий суп варили…

О чем с ней говорим теперь,

Полуоткрыв немую дверь.

Годы нас сближают все сильнее,

Мне с тобой все проще говорить,

Но о многом я сказать не смею,

Без чего на свете не прожить.

Значит, скоро-скоро будем вместе,

И настанут годы прозапас,

Волновать с земли не будут вести

Только то, что уместилось в нас.

Ты тогда, наверное сумеешь

Сделать, чтоб сумел тебя понять,

Чуждое и горькое отсеешь,

Ни на что не станешь мне пенять.

Мама, как тебя мне не хватает,

Значит, снова начинаю путь,

Но встречает утро хомутами,

Чтобы нашу встречу оттянуть.

* * *

По-башкирски дома вьюга

Ходит в беленьких носках,

Побелела вся округа,

Поновела на глазах.

Всюду белые бурнусы,

Ледяные газыри,

И следов неясных бусы

С травкой желтою внутри.

Может, это след надежды,

Не нашедшей адресат,

Может, белые одежды

Подарить и ей хотят.

Фиолетовые дали

Полуслов и штемпелей

Разобрать уже едва ли

В белоснежности полей…

Вот бы было, как хотела,

Распустить носочки в нить,

Все, что было — улетело,

Все, что можно — сохранить.

Но покрыто белым мраком,

Что хотела, как звала,

За оврагом с Аркамаком

До фронтов страна легла.

Ожиданье, ожиданье

Колко, как кристаллы льда,

Только весточка из дали

Ненароком иногда.

Мама, разве это было?

Как остались живы мы?

Ничего не сохранила

Только письма той зимы…

* * *

До чего морозно!

От ледовой пыли

Свет молочно-белый,

Лунно-голубой,

Мы в хатенке печку

Крепко натопили

В ней угар остался,

А не мы с тобой.

Коротаем время

На тропе скрипучей,

А с угаром вместе

И тепло ушло,

У тебя терпенье

Есть на всякий случай,

Лишь немного грусти

Добавляет зло.

Расскажи мне снова,

Как зимой ходила,

На троих сестричек

Лишь одно пальто,

Под горой застыла

Белая, как льдина,

Растопить не сможет

Белый плен никто.

И откуда только

Набралась ты силы,

Что тебя держало,

Что вело тебя?

Ах, спросить бы раньше

Что тут у могилы,

Где сквозь прутья ветер

Голосит, трубя.

Мама, мама, помнишь,

Как клинок поземки

По пути, не глядя,

След наш заносил,

А порой гуляли

Мы с тобой до зорьки,

Но найти былое

Не достанет сил.

* * *

Как болело и гремело

Ни на день пожар не стих,

Провиденье так велело:

За тебя и за других.

И осколки в нас летели,

Угрожая на лету,

Эти годы, в самом деле,

Может, где-то нам зачтут.

Мама, ты мне говорила,

Что большая книга есть

В ней рожденье и могила,

За позор — по делу честь.

И не сразу, но сбывалось,

А вопрос терзал опять:

Разве стоит даже малость

Жизни попусту отдать?!

Что возмездье — только радость

На мгновение, на час,

Эх, была бы мама рядом,

Я б ее спросил сейчас:

Не жалеешь, что болело

И горело за других,

И какое в жизни дело

Выше горестей твоих?!

* * *

Мне нравились стихи

Афанасия Фета,

Вот это,

например,

И еще — вот это.

Но меня на уроке

Приводили в чувство:

«Это искусство для искусства!»

Ну, и что же в этом плохо,

Спрашивал я наивно снова

И вылетал в коридор опять,

Получив по сочинению…

пять,

Но… за грамотность, а

За содержание — два!

Повезло мне с учителями

Они не были стукачами,

А бедная мама терпела,

Ее вызывали то и дело

В школу,

Где я творил крамолу:

То избил одноклассника

Антисемита,

а то

Уж и вовсе не понять Садовского:

Вслух заявил,

Что не любит Маяковского.

Боже милостивый, спасибо!

Что когда умер Великий Вождь,

Я, готовая к депортации вошь,

Был в девятом только классе,

Хотя ужасно опасен!!!

Меня не успели они посадить,

И я это все не могу забыть.

Мама, я не просил прощения,

Я, неразумный, все жаждал мщения

За то, что жизнь тебе сокращал,

За то, что то что думал, вещал.

В «мелухе», где вор на воре,

Умерла ты

в больничном коридоре,

И лаяли в этот час дворняги,

Облаченные ложью коммуняги!

* * *

Ты мне Изи Харика читала

Сколько раз читал его потом!

Словно ты со мной его листала

Вот стоит на полке этот том.

И любая нежная страница

Голосом твоим оживлена,

Для меня навеки в ней хранится

Маминого голоса страна.

Говорят, влюбленный не однажды

Автор это все читал тебе,

И осталось в них томленье жажды

И его раздумья о судьбе.

Чуть начну читать — всегда бывает,

Слышу голос твой — его строку

Прошлое волшебно оживает,

Будущее сбито на скаку.

Эту книжку в тяжкую минуту

От костра пятидесятых спас,

Спрятал я под шарф ее, закутал,

И тепло хранит она сейчас.

В жизни ничего не пропадает Даже голос и тепло сердец,

Слышу, как больная и седая

Харика читаешь под конец.

* * *

Тот едкий страх

Игольчатый еловый

Мой приговор пожизненный не будет

Амнистии,

Нет власти,

Чтоб могла

Ее мне объявить.

Лишь я один

Преодолеть его бы мог,

Но только

Он в генах.

Если б ты не понимала,

Как страшен мир,

В котором мы живем,

Быть может, он в тебе

Не смог бы прорасти,

И метастазы

Его

тебя

Тогда бы не убили,

И мне бы ты его не подарила.

Мой приговор пожизненный,

Слепой…

Вот эта ель ежистая

Стоит над изгородью, камнем

Над могилой,

И здесь он прорастает

Сильный, колкий, разлапистый

Смолистый и зеленый…

* * *

Так нечасты наши встречи,

Лист осенний путь устелит,

И стволы торчат, как свечи.

У последней, у постели.

Полуржавая ограда,

Порыжевшая калитка,

Ах, пожалуйста, не надо,

Все понятно и обидно.

Значит смерть уже прокралась

В душу мне совсем украдкой,

И пройти всего осталось

Мне до встречи вечер краткий.

Будет лист один ложиться

На облезлую скамейку,

И наверно, побожится

Клен на тихую семейку.

И тогда узнаю, видно,

Что же я на свете стою,

Мы от боли и обиды

Отдохнем тогда с тобою.

* * *

Я люблю твои цветы,

Что всегда сажала ты,

Сквозь предзимний холодок,

Свежевыпавший снежок

Вот календулы каре

И бархатцы во дворе.

Собираю семена,

Называю имена,

С ними я давно дружу,

У тебя их посажу.

Мама, мама, не скучай,

Все на свете невзначай,

Не забудешь ты ни дня

Дел не столько у меня.

Будем вместе каждый год

Там, где время не течет,

Где ни утра, ни цветов,

Я к тебе давно готов.

* * *

Мама, мама,

Как упрямо

Я опять

К тебе стремлюсь,

Мама, мама,

Это драма

Это горечь

И искус,

Это тихое причастье,

Это едкая слеза,

Это, может быть, и счастье,

Коль его забыть нельзя,

Записать и отмахнуться,

И опять уйти в себя,

Я к тебе хочу вернуться,

По-сыновьему любя.

* * *

Зря волновалась — посмотри:

Сухое место, елка с вязом

И от калитки фонари,

Чтоб не искать, а выйти разом.

Твоя предсмертная печаль,

Твоя последняя тревога,

И тех минут мне горьких жаль,

Минут ли, как их было много…

Здесь настигает тишина,

Слышнее голос твой далекий,

И нереальны валуна

Награвированные строки.

Ах, мама, все ты мне дала,

А каждый шаг был зол и труден…

И даже место заняла…

Мы вместе вновь с тобою будем…

* * *

Дичает вечное начало.

Эпоха суетных скорбей.

Пещера вновь укрытьем стала

От современных дикарей.

И спор опять решает сила,

И повод в логику не впал,

О, мама, разве ты спросила,

О чем я двадцать лет кропал.

Мне чести никакой не надо

Ни ясновидца, ни творца,

Ты понимала: день угадан

В писаньях твоего юнца.

Что ж ты от строчки отмахнулась,

Что ж не поверила тогда…

Другой была бы, может, юность…

Да и преклонные года.

Нельзя пренебрегать явленьем,

Что высшим кем-то нам дано,

Но поколенье с поколеньем

У нас разведены давно.

* * *

Мой дед не дожил до меня,

ты, мама, говорила:

— Вы вместе не были ни дня,

но общее в вас было.

И ты любила повторять,

Что «вовремя он умер»,

А я никак не понять…

Но эта мысль, как зуммер

Всю жизнь тревожила меня

И вот не отпускает,

Когда умру, моя родня,

Не так ли приласкает?!.

Он не сидел, не пострадал,

Он точно свет покинул,

Так минным полем иногда

Пройдешь, не тронув мину.

Иди. Еще не вышел срок.

Все па пройти в кадрили,

Чтобы «пожить еще он мог»

Потом не говорили.

* * *

Память хранит, а проценты не платит

Те же вопросы, те же ответы,

Целы доныне мамины платья

Время само выбирает приметы.

Пушкинской пряди можно коснуться,

Взглядом ощупать мазок Леонардо,

Лист подержать, что исчиркал Конфуций,

Мамины платья — больше не надо.

И оживает прошлое сразу,

То именины, то новоселье,

Взгляд вспоминаешь. Тихую фразу,

Что никогда не всплывали доселе.

Детям и внукам платья чужие,

Нечего вспомнить, бросить не больно,

Будто на время их одолжили,

Мне же их цвета даже довольно.

Скоро почистят все чемоданы,

Не сохранят уж подавно листочки,

Что там в чужие дальние страны

Память потащат папины дочки.

Но все равно этот мир поменялся,

Платья увидев, вычитав фразу,

Вам он не плоским тоже достался,

Может, поймете это не сразу.

И вот тогда то лоскут лаская,

И дорожа непонятным наброском,

Вспомните вы эти бабкины платья,

Что за полвека знал я подростком.

Может, им место тоже в музее,

Или заполнят голую память,

Что опустилось с миром на землю,

Грех в неразумном рвенье растратить.

* * *

Я напишу красивые стихи

Ложится снег, скрипучая тропинка…

Ты не боишься сессии ВАСХНИЛ,

Мне некуда сегодня торопиться.

И я прочту тебе, что написал,

Как прежде делал редко, очень редко…

Красивые стихи про чудеса,

И в них слова, как золотая клетка.

Ты все поймешь — что мне нехорошо,

Что спрятал я за них свою тревогу

И потому опять к тебе пришел

Беда укажет к матери дорогу.

Под падающей ржавою листвой

Поговорим и помолчим о многом,

И снова я услышу голос твой

И наслажусь своеобразным слогом.

А о стихах не вспомним — вот они,

Как ни назвать, но в мире все едино

Рифмуются и горестные дни,

И пониманье матери и сына.

* * *

Приходит время горьких трав,

Расплаты и успокоенья.

Зачем, зачем пора цветенья?

Скажи, я прав или не прав?

Как объяснить, как оправдать

Несовместимое на свете…

Страшна не смерть,

А страшно умирать,

Как умирала мама на рассвете…

1977–1992 гг.

Примечания

1

Гершель Острополер — популярный герой еврейских сказок и бывальщин

2

Одна из важных заповедей, которую исполняют в Пурим по установлению мудрецов — «мишлоах манот» («посылка яств»). В Пурим каждый еврей обязан послать другому еврею, хотя бы одному, как минимум два вида еды или один вид еды и какой-нибудь напиток.

Content

Садовский Михаил Рафаилович Бобе Лее

Михаил Садовский Бобе Лее (книга в стихах)

Бобе Лее едет Велвел

Беготня

Сладкий сон

Обмен

Прадедушка

Щенки

Покупка

Скрипка

Лепешки

Как чистить картошку

Генуг

Шалахомонес

Что обычно говорила бобе Лее своему правнуку Велвелу

Что пела бобе Лее Велвелу на ночь

Почему

Поперечная

Цимес

Разговоры с мамой

Примечания