Виктор Каннинг

Проходная пешка

Глава 1

Эндрю Рейкс рассчитывался за номер в отеле. Девушка за конторкой смотрела на него с одобрением: белоснежная рубашка, светло-голубой галстук, который лучше всего подходил к его костюму, сшитому на заказ из твида «елочка». Глаза, прекрасные глаза, почти такие же голубые, как и галстук. Когда он прищурился, изучая свет, в уголках веером собрались морщинки. «Такой высокий, стройный. А ведь ему уже далеко за тридцать», — подумала девушка. Она представила, как проводит кончиком пальца по его подбородку, по упругой, жесткой загорелой коже. Ей нравилось это лицо — открытое, честное и умное, с большим волевым ртом и благородными губами. Девушка на миг зажмурилась и попыталась удержать его в памяти, но образ внезапно затуманился. Красивое лицо, а вот запомнить его нелегко. Сама того не подозревая, она столкнулась с одним из маленьких достоинств Рейкса.

Он заполнил чек и расписался: «Джон Э. Фрэмптон».

Выписав квитанцию, девушка приколола ее к счету:

— Спасибо, мистер Фрэмптон. Надеюсь, вам было хорошо у нас?

— Благодарю вас. Конечно.

Рейкс улыбнулся. И у девушки вдруг поднялось настроение, радость овладела ею, захотелось что-то сделать для него, разделить с ним все, все, что угодно (еще одно маленькое достоинство Рейкса). Она, однако, и представить себе не могла, что, если бы обстоятельства потребовали — правда, они никогда еще не были так жестоки с Рейксом, — он убил бы ее, не моргнув глазом. «Хорошая девушка», — подумал он. Она оказалась не просто служительницей отеля, а тем человеком, кому он выписал последний поддельный чек. Сегодня наступит конец почти целому двадцатилетию, не тронутому ни подозрениями насчет правомерности его, ни раскаянием. И теперь Эндрю Рейкс, столь долго живший под чужими именами, предаст их забвению. В эти минуты душа его обрела долгожданный покой; он, наконец, выполнил то, что поклялся сделать еще девятнадцатилетним юношей, глядя, как гробовщики, поплевав на ладони, взялись за лопаты, и комья сухой от летней жары девонской земли застучали по крышке дубового гроба с телом его отца.

На улице было жарко, пахло разогретым асфальтом. В ущелье узенького переулка влетел голубь, притормозил и приземлился рядом с Рейксом. Под лучами солнца перышки на шее птицы покрылись радужной глазурью. Голубой турман с серебряным кольцом на лапке — не простой лондонский бродяга, а путешественник, обладатель голубятни на каком-нибудь заднем дворе.

Рейкс свернул на Сент-Джеймс-стрит и, не торопясь, направился к Пэлл-Мэлл. «А дома речка, наверно, разлилась и помутнела от недавних дождей, — думал он, — на муху клевать не будет». Ему вдруг захотелось купить еще парочку мормышек и маленьких блесен для спиннинга, благо магазин Харди был в двух шагах. «Взгляну на блесны и все, — сказал себе Рейкс. — И никаких блужданий у прилавка, нужно уметь обуздывать свои чувства… В этом году здорово клюет… Вот плывет большая морская форель. Шестифунтовая рыбина заглатывает наживку, и леска, слетая с жужжащей катушки, поет, как струна…»

Рейкса обогнала молоденькая девушка в мини-юбке. Она двигала бедрами, словно катилась на велосипеде. Девушка скоро затерялась в толпе. На ней были коричневые кожаные туфли, колготки телесного цвета, желтая юбочка с темным пятнышком справа, внизу. Тусклые черные волосы до плеч, рост около 165 сантиметров, вес — примерно 55 килограммов. Если даже через пять лет что-нибудь напомнит Рейксу о ней, он сумеет воскресить в памяти любую мелочь. Вся жизнь для него состоит из таких мелочей. Знание подробностей — залог остаться в живых.

Рейкс заглянул в магазин. На душе было легко и спокойно. Продавец, к которому он обычно обращался, теперь паковал леску и; подняв голову, улыбнулся. Рейкс прошелся вдоль прилавка. Никелированные стержни к кормушкам мягко поблескивали в янтарном свете. Проведя пальцем по растрескавшемуся палаконскому бамбуку, он взял маленькую удочку, какими рыбачат в ручьях на муху, взвесил ее в руках, попробовал подсечь, почувствовал, как она изгибается от рукоятки до самого кончика. Продавец взглянул на него и кивнул, достал блесну, с фазаньим перышком, крепко привязанную к голодной пасти чучела форели… Вечно голодной, но далеко не всегда глупой… Рейкс вспомнил коричневую, похожую на темное пиво муть водоворота, а выше по течению — поросший мхом валун, на котором трепетала крылышками птичка-нырок.

Он купил несколько искусственных мушек, четырехграммовых блесен и удочку. Вырвав лист из чековой книжки эксетерского банка, Рейкс подписал его своим подлинным именем. Семейство Рейксов держало там сбережения еще с 1790 года, со времени основания банка.

Потом он зашел в Королевский автоклуб выпить чашку кофе. Бернерс уже ждал его. Они сели за маленький столик в углу. Бернерс вынул из папки бумаги, заключающие в себе тщательно подведенный итоговый баланс и распределение доходов за пятнадцать лет совместной работы. Доходы не делились поровну: 75 процентов шло Рейксу, остальные Бернерсу, и оба были вполне довольны. На самом деле Бернерса звали совсем не так. Рейкс и не знал его настоящего имени. Когда они встретились впервые, он сам дал ему эту фамилию. Почему он выбрал именно ее, Бернерс не узнает никогда. Взамен Рейксу досталось имя Фрэмптон. О Бернерсе ему было известно только то, что касалось их совместной работы. Женат ли он, где живет и что собирается делать теперь — об этом Рейкс не имел ни малейшего представления.

— Те деньги, что были у вас за границей, переведены в швейцарский банк. Номер счета я, естественно, знаю,- сообщил Бернерс.

— Я сменю его через несколько дней.

Бернерс постучал ногтем по папке:

— Больше десяти лет мы получали примерно шестьдесят процентов годового дохода.

— Так ведь мы и рисковали сильнее, чем большинство бизнесменов, — улыбнулся в ответ Рейкс.

— Кстати, я послал анонимную дотацию в общество помощи заключенным.

— Надеюсь, этим мы уже не искушаем судьбу.

— Нам можно пойти и на более крупные дела, — улыбнулся Бернерс. — Мы с вами молоды и…

— Всему есть предел. Людей губит жадность.

Бернерс пожал плечами и стал аккуратно складывать бумаги обратно в папку. Таков он всегда: опрятный, последовательный, никогда ничего не пропустит; голова у него, как компьютер, — хранит и оценивает факты, цифры и возможности. Он невысок, с покатыми узкими плечами, но руки у него большие, сильные, словно одолжены у другого. Кожа на белом лице блестит тускло, будто мрамор, глаза серые. Сейчас на нем голубой саржевый костюм, черный галстук и полосатая рубашка. У Бернерса светлые волосы, над высокими бровями залысины в общем, ничего особенного. Где-то у него есть и другая жизнь, в ней он спит, ест, встречается с людьми. Но где и что — до этого Рейксу нет никакого дела.

Бернерс засуетился, собираясь уходить, и предложил:

— Может быть, стоит заказать бутылочку шампанского, а?

— Уже поздновато вспоминать об условностях, улыбнулся Рейкс.

— Ну что ж, тогда, значит, все.

Рейкс встал, взял папку. Они пошли рядом, остановились у дверей. Швейцар побежал за такси.

Бернерс переминался с ноги на ногу. Рейкс уже знал, что он скажет, и ждал этого. Знал, потому что сам думал и чувствовал то же самое.

— А как быть, если что-нибудь случится^ — спросил Бернерс.

— Каждый станет выкручиваться в одиночку… Вас для меня больше не существует.

С этими словами он направился к подоспевшему такси. Бер-перс тащился позади. Ни слов прощания, ни крепких рукопожатий — все кончено, больше они не увидятся никогда.

— Вокзал Чаринг-Кросс, — сказал Рейкс водителю так, чтобы услышал Бернерс. Швейцар открыл ему дверцу, он сел в машину, чуть-чуть повернул голову, улыбнулся, кивнул Бернерсу. И уехал. Когда машина повернула за угол, Рейкс опустил стекло между водителем и собою и сказал:

— Паддингтон, а не Чаринг-Кросс.

В Таунтоне он вывел из гаража свою машину и, не торопясь, проехал еще сорок миль до дома…

Рейкс жил один. Из деревни приходила миссис Гамильтон и убирала особняк. Сегодня она оставила записку, что вернется в шесть вечера и приготовит обед. Поднявшись наверх, Рейкс переоделся, решил побыть часа два на реке. Но перед домом по гравию прошуршали шины, прозвучал знакомый гудок. Рейкс выглянул в окно и узнал машину. Он двинулся обратно к туалетному столику, услышал, как открывается входная дверь, звук девичьих шагов. В поисках Рейкса Мери заглянула во все комнаты первого этажа, а потом несмело застучала каблучками по ступеням дубовой лестницы.

— Что же ты не позвал меня? — спросила она, встав на пороге.

— Хотел, чтобы ты сама нашла. Ведь тебе это нравится. Куда ты едешь?

— К знакомым в Барнстейпл, а потом на обед.

Рейкс подошел к ней, взял за руки и улыбнулся.

— Так ты не окликнул нарочно, чтобы завлечь меня сюда? — быстро сказала девушка. — Нет, не надо, Энди.

— Мы одни. Миссис Гамильтон нет.

Неожиданно он поднял ее, поцеловал и понес в постель.

— А после нашей свадьбы все будет по-прежнему? — спросила она.

— Конечно. Только чаще, чем сейчас.

— Хорошо, — вздохнула Мери с улыбкой, закрыла глаза.

Как и Рейкс, она родилась здесь. Ее отцу принадлежат три тысячи акров земли, восемьсот из которых — леса и болота. Рейкса все это не беспокоило: так или иначе все наследство достанется ее братьям. У нее порядочное имя, она знакома с порядочными людьми, как издавна заведено в этой семье. Да и сама она «порядочная», именно такая, какую хочет он. Она готова ждать. В первый раз он овладел ею на четвертый день знакомства в зарослях папоротника на двухкилометровой высоте в Дартмуре, и луна сияла в небе над ними ярче золотой гинеи. Отец ее удостоился целого абзаца в «Справочнике управляющих». Однажды Бернерсу удалось выжать из отдела, которым он руководит, три тысячи фунтов. На эти деньги Рейкс купил для Мери часы с бриллиантами, а те, что остались, вложил в акции английской фарфоровой компании, которые теперь приносят ему немалую прибыль. Они знакомы уже семь лет. Если он и не любит ее, так это неважно. К ней он испытывает чувство настолько близкое к любви, насколько вообще для него возможно. Мери Уорбутон. Звучное, честное имя. Прекрасное происхождение, голубая кровь. Она сумеет вырастить таких детей, каких хочет Рейкс.

Мери снимала платье, бормоча что-то, когда пуговица или крючок цеплялись за волосы. Наконец она легла в постель. Рейкс приблизился к ней, обнял. От прикосновений к сокровенным частям женского тела его охватила настоящая страсть, на которую Мери сразу же откликнулась.

Потом, лежа рядом, так близко и все же так далеко от нее, Рейкс попросил:

— Назови день свадьбы сама. В будущем году мы поженимся.

— Почему в будущем?

— Потому что с нового года я стану хозяином предместья Альвертон, хозяином дома, куда всегда хотел привести тебя.

Мери прижалась к нему, тронула ложбинку у верхней губы и ответила:

— Ты говоришь о доме, куда всегда собирался вернуться, с такой любовью, что мне даже кажется, будто ты и не покидал его вовсе.

— Может быть. А пока почаще думай об Альвертоне.

— Зачем?

— Потому что мне так хочется. Я хочу, чтобы мы привыкли к этому… к этой мысли… пока каждый порознь. — Рука Рейкса скользнула по ее животу, и он спросил: — Тебе было хорошо?

— Ты же знаешь, — прошептала она. Потом взглянула на часы, те, что он ей подарил: — Боже, мне надо успеть добраться до Барнстейпла за полчаса. Я позвоню тебе завтра утром.

Рейкс смотрел, как она одевается, жесткой щеткой причесывает густые темные волосы, и наслаждался этим зрелищем. Ростом Мери ему не уступала, была загорелая от частых путешествий на Багамы, грудь упругая, тело налитое… обнимешь ее и почувствуешь, что держишь в руках нечто стоящее. И он лежал, ни о чем не думая, едва услышал, как она поцеловала его, выбежала из дома и уехала.

— Вот и кончилась старая жизнь, — сказал он себе. Рейкс снова стал Рейксом. Джан Э. Фрэмптон и другие уже мертвы. Добро пожаловать, сэр Эндрю Рейкс, человек с собственностью и состоянием. Боже, это звучит как фраза из романа времен королевы Виктории. Ну что ж, пусть так. Он возвратился в Альвертон, вскоре перенесет через порог невесту, жену. Она даст ему детей, сядет подле на встречах местных знаменитостей, общество которых он возглавит, поохотится вместе с ним и в точно назначенное время достанет корзинку с завтраком… Да, совсем как сто лет назад. Но ведь именно этого он и хочет. Двадцатый век интересует его лишь постольку, поскольку дает заработать на жизнь.

Глава 2

Спустя два месяца, в середине ноября, когда рыба уже перестала клевать, Рейкс поздним вечером возвращался с реки. С той самой реки, где когда-то отец научил его, восьмилетнего мальчишку, насаживать червя, закидывать удочку и подсекать, травить леску, где он на всю жизнь запомнил, что терпение и труд победят все. Зная, что разминется с миссис Гамильтон, он лениво брел к дому в сумерках, бросавших под деревья густые тени. Поднимаясь по тропинке через сад. Рейкс вдруг услышал крик молодой совы и увидел, что в гостиной горит свет.

Перед домом, в пятне света от лампочки над входом, стояла машина: синий «Ровер-2000» модели ТС. Заглянув в нее, Рейкс понял, что приехала женщина. Рядом с педалями — мягкие дамские туфельки для езды в машине, на спинке сиденья водителя — короткий замшевый жакет, на полочке у спидометра — флакон с маникюрным лаком, несколько пилочек для ногтей и пакет бумажных носовых платков.

«У машины кентский номер, — подумал он. — МКЕ 800 Ф. Женщина мне явно незнакома».

А незнакомцев в доме он не любил.

Дверь в гостиную была приоткрыта. Через щель он сумел разглядеть одну только руку, лежащую на журнальном столике, покрытые темно-вишневым лаком ногти. Длинные тонкие пальцы играли стаканом, до середины наполненным виски.

Рейкс открыл дверь. Девушка сидела в кресле к нему лицом. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. У нее было длинное бледное лицо, привлекательное, но испорченное тушью и губной помадой. Немного вьющиеся каштановые волосы были так сильно зачесаны на правую сторону, что левые висок и ухо чересчур оголились, поэтому казались какими-то беззащитными. Девушка носила простой белый джемпер, зеленую короткую юбку и белые туфли на высоких тонких каблуках: те, что она снимала, садясь в машину. На шее была нитка жемчуга.

Девушка поднялась и сказала:

— Надеюсь, я не очень помешала вам. Миссис Гамильтон попросила подождать здесь, когда уходила из дома. Ну и… — Она нервно рассмеялась. — Я выпила немного вашего виски. Вы — мистер Рейкс, не так ли? Эндрю Рейкс? — Девушка была почти одного роста с ним.

— Да, это я.

— Я — Белль Виккерс. Так, по крайней мере, меня всегда называют. Если точно — Мейбл. Ужасно, правда?

— О, я не знаю. Совсем не плохое имя. — Он улыбнулся и почувствовал, как исчезает ее скованность. Обойдя столик, Рейкс подошел к бару, налил себе виски и держа сифон в руке, спросил: — Что я могу сделать для вас, мисс Виккерс? Сядьте, прошу вас. — Он указал на кресло и плеснул содовой в стакан.

Она села и, пригубив виски, ответила:

— Да нет, я просто должна вам передать что-то вроде письма.

— Какого? — Рейкс приблизился к девушке, не сводя с нее глаз.

— Боже, какой ужас! — неожиданно воскликнула Белль. — Мне это совсем не нравится. Он просто сказал, что я должна передать вам нечто вроде устного послания и еще вот это, чтобы убедить вас в его подлинности.

Она подала толстый коричневый конверт без адреса, но с пятью красными сургучными печатями.

— Что здесь, я не знаю… — Она снова порылась в сумочке. — Дайте мне расписку, что печати целы.

Она достала листок бумаги и шариковую ручку. Рейкс положил их на край стола и, сломав печати, вскрыл конверт. Внутри лежал крошечный листок с двумя короткими словами: «Джон Э. Фрэмптон». Рейкс одним глотком осушил свой стакан. Мисс Виккерс беспокойно смотрела на него.

Рейкс встал, подошел к камину, поднес огонек зажигалки к бумаге, смотрел, как буквы сжимаются и исчезают, потом бросил пепел на угли и перемешал кочергой. Вернувшись к столу, он подписал расписку и подал ее мисс Виккерс вместе с ручкой. Она старалась не смотреть ему в глаза. Он тепло улыбнулся и взял ее стакан.

— Я думаю, еще один глоток виски нам не повредит, не правда ли?

Она кивнула и снова начала суетливо копаться в сумочке. На сей раз оттуда появились сигареты и зажигалка. Рейкс, не обращая на нее внимания, наполнил тем временем стаканы. «Беспокойная мисс Виккерс. Когда-нибудь придется ее убить», — подумал он.

Рейкс вернул ей стакан. С извиняющейся улыбкой на лице она взяла его дрожащей рукой.

— Итак, что означает это письмо?

— Мне поручено отвезти вас в условленное место завтра утром. Это займет часа три.

— Ясно.

Потрясение было велико, но он легко овладел собой. За его спокойствием стояли долгие годы тренировки как раз на такой случай. Рейкс надеялся, что этот день никогда не наступит, да что там, готов был держать любое пари, и все-таки готовился ко всему. Что же случилось? Ведь и он, и Бернерс были предельно осторожны.

— Я заеду за вами около девяти.

— Где вы переночуете? — На мгновение Рейксом овладела отчаянная мысль: «Если с этим надо покончить, то сейчас же». Но он тут же отверг неразумную идею.

В Эггсфорде. Отель «Лиса и гончие». — Белль улыбнулась. Ее скованность исчезла без следа. Она потянулась к каштановым волосам, поправила прическу. Потом, не из сочувствия к нему, а претендуя скорее на некое родство по несчастью, продолжила: — Мне жаль, что я принесла такую весть. Не думайте, что я не понимаю ваших чувств. Ведь нечто подобное случилось и со мной.

— Он мужчина, конечно?

— Да. Но не расспрашивайте меня о нем. Я должна привезти вас и только. Может быть, все будет и не так худо, как вы воображаете. Я имею в виду… ну, что со мной ничего страшного не произошло. В чем-то мне даже хорошо, кроме… — Она умолкла.

— Кроме чего?

— Ну, кроме того, что потом — неважно, как хорошо шло дело — я уже никогда не принадлежала себе. Я хочу сказать, что потеряла свободу. Но с вами, наверно, все будет иначе. Вы мужчина, а мужчиной нелегко овладеть, правда? Не то что женщиной. Мы, видимо, почти хотим в чем-то вам подчиняться… Я не знаю, — вздохнула она. — По-моему, я говорю это просто так, понимая ваше состояние, потому что в нем есть доля и моей вины.

Она пыталась успокоить его. А Рейкса не надо было успокаивать. Он был недосягаем для утешения. Она напрасно теряла время. Он думал только о будущем, которое надвигалось на него, всматривался вдаль, зная, что придется искривить это будущее в свою пользу.

По привычке он тепло улыбнулся, понимая, что она сочтет улыбку как благодарность за утешение, нагнулся и помог ей встать.

— Не беспокойтесь за меня. И не поднимайтесь сюда завтра. Я сам спущусь к дороге и подожду вас там.

Рейкс проводил ее до машины, открыл дверцу «Ровера». Когда она нагнулась, садясь за руль, он увидел ее шею, такую тонкую и беззащитную. Одного удара ребром ладони было бы достаточно, чтобы сломать ее. Но удар этот не принес бы избавления. Нет, она не та, не тот человек, кого надо убрать в первую очередь.

Белль потянулась к зажиганию, повернула голову и посмотрела на него. В ее лице под слишком толстым слоем косметики светилось сочувствие, и она снова повторила приевшиеся фразы утешения:

— Я в самом деле понимаю вас. Я тогда чуть с ума не сошла.

Но в конце концов все стало нормально. Во всяком случае лучше, чем могло бы быть.

Рейкс посмотрел, как машина выехала на дорогу, а потом вернулся в дом.

Белль лежала в постели, вспоминала Рейкса и его гостиную. Сначала ей казалось, что они не найдут общего языка. Он смотрел на нее, и она читала все это в его глазах. Она знала этих людей, знала эти голоса, эту самоуверенность, нечто такое, что заложено в них с самого детства и чего они не теряют, даже если идут по миру или становятся за прилавок кондитерской. И все-таки она жалела этого человека. Ему, наверно, было ужасно тяжело пережить тот момент. Разве она не понимала, разве она не прошла через это сама? Любой другой на его месте испугался бы. И если бы сейчас он вошел в номер, она впустила бы его к себе в постель, отдала бы ему в утешение свое тело и тепло нескольких минут забвения. Но потом, пошевелив длинными ногами под простыней, она поняла, что лжет. К черту жалость и забвение… Она просто хотела его как мужчину. Мужской твердости, долгих жадных спазм страсти — вот чего она хотела. Он был ее мужчиной. Он должен был оказаться в этой переделке. Он уже не первый, кому она отвозила запечатанный сургучом конверт. Но он был первым, принявшим его, ни на мгновение не выказав своей слабости. Да, он был не такой, как все, и Белль знала, что именно поэтому она многое бы с радостью ему отдала. Она думала о его твердом налитом теле, об открытом, спокойном, умном лице, о той улыбке, что смущает других, об уверенных, почти не мигающих голубых глазах.

Белль села, включила свет и нашла сигарету. Закурив, она посмотрела на захламленный ночной столик, увидела себя в зеркале.

Мейбл Виккерс. Родилась 7 февраля 1945 года (поэтому ее знак Зодиака — Водолей). Сегодня в «Дейли Мейл» в своем гороскопе она прочла: «В воздухе висит спокойствие, вы заведете новых друзей и упрочите старые узы». Ей было наплевать на упрочение старых уз, но новые друзья всегда кстати, если они могут что-нибудь дать, дать то, чего недостает.

Ее отец, артиллерист, служивший в частях противовоздушной обороны, погиб в автомобильной катастрофе в Италии за месяц до ее рождения. Это было, в общем, к лучшему: Белль узнала, что он был вовсе не ее отец, слишком поздно, чтобы сокрушаться об этом. Но все же она думала о нем, как об отце, хотя он был для нее не более, чем именем, туманной и противоречивой материнской болтовней. Ее мать вновь вышла замуж в сорок седьмом; живая полная женщина, которую не интересовало почти ничего, кроме самой себя; веселая счастливая женщина, душа любого застолья, что собирались за графином крепкого портера и парой бутылок джина. Она вышла замуж за трактирщика, и они завели небольшую пивную в Хедингтоне, совсем неподалеку от Оксфорда. Отсюда, семнадцатилетней девушкой, после нескольких лет вялой учебы в школе и шести месяцев в колледже для секретарей, Белль пошла работать машинисткой в одну из компаний. Полгода спустя отчим стал приходить к ней в спальню по ночам, дразнить ее грубоватыми шутками, что в конце концов превратилось в грязное заигрывание. Когда она пожаловалась матери, та очень удивилась, но, не желая выносить сор из дому, дала ей пятьдесят фунтов из денег, оставленных на черный день, с чем дочь и уехала в Лондон.

В шестьдесят втором она жила в квартире с двумя девушками, служила в страховой компании и начала — сама не зная почему — воровать в магазинах разную мелочь в свой обеденный перерыв. Сначала в крупных универмагах, потому что там было легче, а потом и в магазинах подороже. Украденное она продавала в основном подружкам и их приятелям, объясняя, что знакома с людьми в торговых кругах и может дешево все покупать. Ее ни разу не поймали. Первая действительно полная и не разочаровавшая связь была у Белль в середине шестьдесят третьего года с женатым мужчиной. Раз в неделю он снимал номер в Эст-Эндском отеле, приходил в шесть, раздевался, делал перед окном зарядку, а потом занимался с ней любовью до семи часов. В следующие четверть часа они вдвоем выпивали бутылку виски, и он уходил. Ее воровство он считал большой шуткой, поощрял его и помогал сбывать ворованное. В середине 1963 года она перешла на работу секретарем в один из международных банков на Кэннон-стрит. Через неделю Белль перестала воровать: оказалось, что у нее хорошая память на цифры и счета, а в правой руке заложены выдающиеся способности к подделкам. Ее женатый любовник, восхищенный новым талантом, наградил ее тем, что оставался теперь в отеле на всю ночь, а раз в два месяца проводил с ней целый уик-энд в Брайтоне. Между собой они решили накопить двадцать тысяч фунтов и уехать в Ливан, где у него были связи.

Белль настояла на том, чтобы класть все заработанные мошенничеством деньги на ее собственный счет в банк, хотя его это немного раздражало. Тогда она стала изменять ему, в основном из любопытства и от сознания того, что женский опыт не должен ограничиваться узкими рамками. В начале шестьдесят четвертого года женатый мужчина исчез с лица земли (она всегда, и сейчас еще, связывала его исчезновение с богом, но подтвердить это ничем не могла). Среди других, многих других был и директор банка. Как-то раз он вызвал Белль к себе в кабинет, стал хвалить ее искусство обращения с цифрами, со счетами, да и способности, скрытые в правой руке. Она быстро оправилась от испуга и приняла поставленные им условия: сняла юбку, и они заключили свой договор на толстом ковре кабинета. Свидетелями сделки стали фотографии предыдущих директоров, длинным рядом висевшие на стене.

Ей и в голову не пришло о существовании другого варианта, суть которого сводилась к тому, что он мог бы просто позвонить куда следует. Белль стала его личной секретаршей, одной из многих. С тех пор и по сей день она служила ему верно и преданно, отдавалась ему, когда он хотел, и редко задумывалась, счастлива ли она. Четыре последних месяца он не претендовал на ее тело, но ни власть над ней, ни уважение и привязанность к ней ничуть не изменились. Он был из тех людей, кто не выбрасывает вещь, которая еще может пригодиться.

Завтра она доставит к нему Эндрю Рейкса. Возможно, ей так и не доведется узнать, что произойдет между ними. Белль знала только одно: Рейке, что бы он сейчас о себе ни думал, останется прежним человеком. В этом она была уверена.

В самом начале десятого он встретил ее перед домом. Белль надела платье цвета морской волны с песочным воротником и манжетами. Над левой грудью она приколола серебряную французскую монетку, переделанную в брошь. На лице снова лежал густой слой косметики.

Белль вела машину быстро, но опытно, Рейке рассматривал знакомую дорогу. Она и не пыталась скрыть от него маршрут путешествия. Их бессвязный разговор давно затих, но когда машина отъехала далеко на восток от Эксетера и Белль негромко включила радио, Рейке вдруг спросил:

— А что вы знаете обо мне?

— Почти ничего. Как вас зовут, где живете. Сначала я увидела несколько ваших фотографий, узнала словесный портрет. Но о вас как о человеке — ничего.

— Я думаю, кто бы он ни был, он, наверно, долго ждал.

— Пожалуй. Это у него вроде таланта. Узнать и выждать.

На указателе, который они проехали, значилось, что впереди Винчестер. В мыслях Рейкса промелькнули ручьи с берегами из известняка, плывущие по течению водоросли, а у самой поверхности — спинка горбуши. Конечно, рыбалка была его карманным забвением, он всегда помнил об этом. Рыбалка как способ уйти от мира, забыться. У отца это было просто развлечение, спокойное и счастливое дополнение к деревенской жизни. Отец, благородный старик, позволил миру захватить и обмануть себя и, как следствие, лишился имения, а потом тихонько умер. Не от потрясения или разбитого сердца, а только лишь от презрения к миру, который отобрал у него все.

Час спустя машина свернула на проселочную дорогу. Далеко за деревьями парка, между вязами, мелькнули очертания большого особняка серого камня. Рейке заметил, что Белль посмотрела на часы. Она получила указание привезти его вовремя. Они стороной объехали маленькое озерко, возникшее впереди. Поверхность его пестрела от желтеющих листьев кувшинки. Между ними в десяти ярдах от берега пробиралась дикая утка.

— В конце озера — водопад, — сказала Белль. — Вы подниметесь по этим ступеням. На вершине холма стоит летний домик. Он ждет вас там.

— А вы?

— Когда вы вернетесь, я буду здесь.

Рейке вышел из машины и двинулся вперед, засунув руки в карманы твидового пиджака. Проходя мимо водопада, он в тумане брызг увидел маленькую радугу и почувствовал на лице влагу, которую пригнал ветер, гулявший по ступенькам. Летний домик напоминал пагоду с тиковой верандой. Он миновал ее и, открыв дверь, остановился. Весь этаж занимала одна огромная комната. Окна выходили на четыре стороны, простенки покрывали фрески, вернее, одно длинное панно: тропический пейзаж, джунгли, все в цвету, синие, желтые, красные павлины и попугаи, шоколадная шкура обезьян, желтоватые пятна и черно-белые полосы животных. Почти всю середину комнаты занимал стол — стеклянная столешница на стальных ножках, выкрашенных в белый цвет. У стены, уставленный бутылками, рюмками, заваленный журналами, стоял точно такой же стол, но размером поменьше. Кроме всего прочего, на нем были ящики с сигарами и сигаретами и завернутый в бумагу пакет. Большие электрические часы с бронзовыми стрелками, со звездами вместо цифр глядели на него с противоположной стены. Рейкс обвел глазами комнату, все запоминая, записывая, расставляя в памяти так, чтобы ничего уже не забыть.

Стоя у бокового окна, на него смотрел человек. Ростом не выше пяти футов, в белой шелковой рубашке, широких парусиновых брюках синего цвета и в белых ботинках. Лицо его было безобразно: красное, со сплющенными чертами, словно давным-давно огромная рука придавила его, чтобы все сморщить и изуродовать, кожа местами блестела, будто вощеная, уши оттопыренные. На голове у него рос серо-белый пух. Коротко остриженный и прилизанный к большому лбу, он смахивал на ворс дешевого грязного ковра, местами вытертого до дыр. Густые неухоженные рыжие усы казались смешными и неуместными. Под мышкой человек держал тоненький портфель из желтой кожи.

— Садитесь, мистер Рейкс, — сказал он, не двинувшись с места.

Рейкс сел в кресло у стола. Человек открыл портфель, и к Рейксу через стол скользнула папка.

— Можете посмотреть ее, пока я налью бренди.

— Кто вы такой? — спросил Рейкс.

— Моя имя Сарлинг. Джон Юстас Сарлинг. Вы слыхали его?

— Да.

— Тогда не стоит о нем больше пока говорить. Имя как имя, хорошее имя. Жаль только, что оно принадлежит такой мерзкой физиономии. А вы полистайте досье. В такой час вы обычно пьете бренди с имбирным элем, верно?

— Да.

Сарлинг говорил спокойно, не торопясь. Он напоминал доктора, искусно и тактично старающегося развеять тревогу пациента.

Рейкс открыл досье. Внутри лежало несколько скрепленных листков форматной бумаги в линейку. Первая страница была исписана красными чернилами, мелким почерком.

«Эндрю Фергюсон Рейкс, — прочитал он. — Третий и единственный оставшийся в живых сын Энтони Бэнкса Рейкса и Маргарет Рейкс (в девичестве Фергюсон). Родился в поместье Альвертон, в Эггсфорде, графстве Девон. Закончил подготовительную школу в Дрегоне, графство Оксфорд. Среднюю школу в Бланделле, графство Тивертон…»

Все было изложено сухо и кратко. Два старших брата погибли во второй мировой войне. Они служили на подводных лодках в королевском ВМФ. Смерть матери — 1945 год. Продажа поместья Альвертон — 1947 год. Смерть отца — 1948 год. Он читал механически, не давал воли ни памяти, ни чувствам.

Бренди и эль стояли на столе. Рейкс не отрывался от чтения, только раз взглянул на Сарлинга, сидевшего напротив со стаканом молока в руке.

В последнем абзаце страницы было написано:

«Два года работал в фирме «Старкс и Пеннел» в Мургейте в отделении анализа капиталовложений. Уволился добровольно в январе 1950 года. С тех пор не имел официального занятия и никогда не использовал в деловых операциях своего настоящего имени».

Рейкс пролистал оставшиеся страницы, отпечатанные на машинке, они начинались или очередным его псевдонимом, или названием компании, проекта, операции, которые он проводил. Мартин Грэм, ПП-торговая компания (афера с пересылкой товаров по почте), Джон Хэдхем Пропертиз (это было как раз тогда, когда он начал работать с Бернерсом), Феликс С. Сноу, Бьюти Рэк Лтд, Джон Э. Фрэмптон, Биллингз, Хёрст энд Браун, Силвертон Сэпплайерс (их первое вторжение в винный бизнес), Энгус Хомстедз… одно за другим, все прошло перед глазами Рейкса, в его памяти возникли офисы с одним-единственным служащим, снятые внаем заброшенные пустые склады. Первое, что Бернерс делал тогда по утрам, — это прибивал липовую вывеску, а к вечеру привозил клиента, с которым уже позавтракал и которого уже изрядно подпоил, а потом и окручивал, предлагая купить все оптом, по дешевке. Иногда они пользовались даже теми товарами, на которые не имели ни малейших прав, ни малейшего к ним отношения.

Не взглянув на Сарлинга, Рейкс отвернул несколько страниц и остановился на паре отчетов. Кто-то основательно покопался в его прошлом. Рейкс прочитал детали операции «Джон Ходлэм Пропертиз». Имя Бернерса упоминалось, хотя никаких сведений о нем не было. Он пошел дальше, просматривая дела одно за другим. Снова и снова Бернерс, но ни комментариев, ни биографических данных. До Рейкса с другого конца стола донесся голос Сарлинга. Старик, казалось, прочитал его мысли:

— У меня на Бернерса отдельное досье. — Он положил портфель на стол. — Не торопитесь; прочтите все.

Рейкс закрыл папку:

— Нет смысла. Вы достигли своей цели. Итак?

— Итак, мы поняли друг друга. Позвольте мне кое-что пояснить. Во-первых, я от всего сердца уважаю и ценю вашу силу, ваше дело и ум, но более всего — вашу способность организовать, и не только людей, но и дела тоже. — Он кивнул на досье. — Эти записи уникальны. Любой другой человек, будь он хоть семи пядей во лбу, не сделал бы и половины. Вот поэтому-то вы мне и нужны. И, во-вторых, уверяю вас, я не хочу причинить вам зла. Но, наверное, и сами поняли это, ведь к вам пришла мисс Виккерс, а не полиция.

Старик улыбнулся. Его лицо было отталкивающе, но в туманных карих глазах светилось тепло, почти доброта:

— Ради любопытства, сколько вы сделали за последние пятнадцать лет? Сам я, конечно, не мог этого узнать — тайна вкладов…

Рейкс тоже улыбнулся профессиональной улыбкой и сделал первый шаг навстречу некоему родству, которое сулило ему самому больше, чем Сарлингу. Рейкс не чувствовал ни тревоги, ни беспокойства. В нем осталось одно желание — повернуть разговор в свою пользу и так, чтобы стать хозяином положения. Но прежде чем предпринимать что-нибудь определенное, ему надо было узнать очень многое.

— Около трехсот тысяч фунтов, — ответил он.

— Из-за отца, в общем, все и делалось, не так ли? — Сар-линг кивнул на досье.

— В общем, да. Мой отец доверял своим друзьям, и особенно друзьям в Сити. Он верил их словам, потому что верил в дружбу, принимал объяснения и советы насчет возмещения потерь. В конце концов он потерял все, даже дом, где Рейксы прожили больше четырехсот лет. Это не сантименты, это факты. Он потерял все, а потом умер. Зачем ему было жить? И я сказал себе, что верну все обратно, вырву из рук тех, кто отнял.

— Для чего же?

— Чтоб стать богатым, снова жить в нашем доме, наслаждаться простотой, но знать, что можешь позволить себе и роскошь.

— Неужели вам никогда не приходило в голову, что вы сделали все это по иным причинам? Просто вы человек, который получает от жизни удовольствие лишь до тех пор, пока в ней есть риск. Вы когда-нибудь над этим задумывались?

— Я размышлял об этом.

— Ну и…

— Мне хочется именно того, о чем я сейчас говорил. Возвратиться в Альвертон и жить, как пожелаю. Что же еще могло заставить меня так рисковать? — Он постучал по папке. — Если ко мне придет полиция, я покончу с собой. А теперь, быть может, на несколько моих вопросов ответите вы?

— Насколько смогу.

— Как вы узнали обо всем? Где мы ошиблись?

— В общем, никакой ошибки не было. Досье появилось как результат двух маний — вашей и еще одного человека. Он умер полгода назад, но успел составить досье на вас, Бернерса и некоторых других людей. Людей, у которых есть что скрывать, но которых никогда не тронет полиция, ибо она не станет даже подозревать их… Кое-кого из них я уже использовал, некоторых использую в будущем, а несколько человек, возможно, оставлю в покое навсегда. Они и не заподозрят, что кому-то известна вся их подноготная. Видите ли, мистер Рейкс, я собираю людей определенного типа, как богачи собирают картины, скульптуры, редкие книги, да все что угодно. Я нахожу это очень выгодным… Человек, который разыскал вас — его звали Вюртер, — служил у меня с той поры, когда приехал после войны в Англию. А до этого он служил в гестапо. Его непреодолимо влекло к подробностям о людях. Стоило поставить перед ним задачу, и он не успокаивался до тех пор, пока не решал ее, а потом не мог усидеть без новой. Он умер в пятьдесят четыре, сгорел на работе. Вы, конечно, помните вашу компанию «Силвертон Сэпплайерс»?

— Естественно. — Рейкс встал, подошел к маленькому столику, чтобы налить себе еще. Он не спросил разрешения, он знал, что их взаимоотношения уже перешагнули порог официальной любезности.

— Это была великолепная, блестящая афера: состряпанные гроссбухи, липовые расписки, контракты и завышенные в три раза запасы на складе. Вы продали все винной компании «Астория». Фирма быстро расширялась и в спешке пожирала мелкие склады поставщиков сырья, не давая конкурентам подобраться к ним. Жадность отшибает мозги у большинства людей. Ну, а «Астория» входила в огромное акционерное общество, где председатель — я. Когда аферу раскрыли, я поставил на это дело Вюртера. Расследование было, конечно, неофициальное, а мое собственное, частное. Вы не забыли ваш маленький офис на Дьюк-стрит?

Рейкс хорошо его помнил. Приличное место, солидная, снятая внаем обстановка, которую потом продали за долги вместе с компанией. Склад и всякий хлам в нем. Чтобы привести его внешне в порядок, им пришлось работать трое суток.

— И там мы допустили ошибку?

— Слишком ничтожную для официального расследования: в ящике стола среди всякой липы, поддельной корреспонденции и прочего лежал каталог Харди. Не думаю, что вы оставили его нарочно. Он, видимо, просто затерялся в бумагах. Каталог был изрядно потрепан. Ничто так не любил Вюртер, как начинать с подобного пустяка. В каталоге обнаружилась только одна пометка — напротив удочки была маленькая красная точка, поставленная шариковой ручкой. Если человек помечает в каталоге какую-то вещь, он, скорее всего, хочет купить и купит ее. Магазин Харди — на Пэлл-Мэлл, в пяти милях от Дьюк-стрит. Нам оставалось лишь одно: достать список всех, кто покупал такие удочки, а потом выделить и проверить двадцать, от силы пятьдесят человек. Именно такую работу любил Вюртер, этим он жил.

— Я уверен, что фирма вроде Харди не подпустила бы вас к своим книгам.

Рейкс хорошо помнил эту удочку — спиннинг «Харди-Уонлесс». Теперь он увидел эту страницу как на ладони: рядом с удочкой фотография десятифунтовой рыбины, которую поймал скорее всего сам Дж. Л. Харди. Красная точечка и неугомонный человек по имени Вюртер…

— Он их и не спрашивал. Служба в гестапо научила его находить ходы и выходы. Для меня он однажды просидел три ночи в конторе биржевого маклера и достал фотокопии отчетов трехмесячной деятельности. Никто в офисе и не подумал, что у них побывал взломщик. Ваше дело заняло у него пять месяцев, и я уже не узнаю, как ему удалось добыть то, что нужно. Но список он достал, проверил каждое имя, отобрал шесть кандидатур, сфотографировал всех. Потом занялся только вами. Итак, можно ли назвать вашей ошибкой точку, сделанную шариковой ручкой? Я думаю, да. Вюртер ради собственного удовольствия порылся и в ваших прошлых делах. Теперь составить досье не только на вас, но и на Бернерса было не слишком сложно.

— Так вы связались и с Бернерсом?

— Нет. Это вы сделаете сами. Мне нужны вы оба.

— А без него нельзя обойтись?

— Нет. Я хочу вас обоих.

— Зачем?

— Пока я не собираюсь раскрывать карты. Позвольте сказать, что это будет наша единственная совместная операция. После нее вы вернетесь к той жизни, какую ведете сейчас. Вас больше не потревожат. Более того, я хорошо заплачу. Но сегодня может понадобиться помощь других. Для этого следует привлечь людей, которые есть в моих досье.

— Это какая-то афера?

— Разумеется.

Рейкс повернулся к столу и отхлебнул бренди. За окном паслись овцы, виднелся парк, а вдали — красная кирпичная стена ограды. Он поставил бокал на свое досье и спокойно сказал:

— У вас в портфеле досье Бернерса. Мое здесь. На остальные мне наплевать. Почему бы не прикончить вас сейчас же, потом — мисс Виккерс, сжечь досье и исчезнуть? — Он вынул из кармана пиджака и положил на стол пистолет.

Сарлинг провел ладонью по обезображенному пятнистому лицу, скривил рот, туго натянув кожу под подбородком, и спросил:

— Вы способны на это?

— Да.

— А прежде вы кого-нибудь убивали?

— Нет.

— И вы все-таки уверены в себе?

— Да. Для меня это будет так же просто, как оглушить форель.

— Хорошо. Ну, а чтобы успокоить вас, скажу: у меня есть светокопии досье. Запечатаны в конверт, адресованный моим адвокатом с указанием, что в случае моей насильственной смерти или сомнительных ее обстоятельств его должны вскрыть. Если я умру естественной смертью, конверт уничтожат, не распечатав. Как видите, я неплохо прикрыт.

— Всего одно дело, и мы на всю жизнь в ваших руках?

— Да, но ведь вы будете знать, что мы сделали вместе, значит, и я отдаю себя в ваши руки. Бесспорно, мы с вами в одной лодке.

— Неужели?

— У вас есть какие-то сомнения?

— Вы же знаете, что есть.

— Рейкс, вам придется довольствоваться моим словом. — Он встал. — Думаю, на сегодня мы сказали друг другу все. С вами я свяжусь очень скоро.

— Что обо мне знает мисс Виккерс?

— Из этого досье — ничего.

— А что вам нужно от нас — это знает?

— Нет. — Сарлинг подошел к нему. — Настоящее имя Бернерса — Обри Кэтуэлл. Он живет в Брайтоне на Принцесс Террас, дом 3. И — еще… — Старик протянул коричневый бумажный пакет, тот, что лежал на маленьком столике.

— Что это?

— Подарок. Я полагаю, он вам понравится. Но сейчас открывать его не стоит.

Обогнув Рейкса, Сарлинг вышел из домика. Он не попрощался, даже головы не повернул. Зашагал узкой тропкой, терявшейся меж тисов.

Рейкс следил за Сарлингом, пока тот не скрылся за деревьями, и лишь потом вернулся к машине.

Белль Виккерс ждала его, сидя за рулем.

— Прямо домой?

— Прямо домой.

Машина тронулась с места.

— У него странное лицо. Потом вы перестанете это замечать, — сказала она через некоторое время.

Неожиданно разозлившись, он ответил:

— Насколько я понял, оно останется в моей памяти до самой смерти. Не трудитесь говорить ему это, он и сам знает!

Они приехали в пять часов. Рейкс вышел у дороги к дому.

На столе он нашел записку миссис Гамильтон о том, что звонила Мери Уорбутон. Ему было совсем не до этого. Он пребывал в редком раздражении и знал, что с этим ничего нельзя поделать, надо просто перетерпеть, тогда можно будет снова соображать нормально.

Рейкс развернул подарок Сарлинга. Это был экземпляр «Трактата о ловле рыбы на крючок» графини Джулианы Бернер. Первая книга об ужении рыбы, изданная в Англии, и первая книга о ловле на муху вообще. Он держал в руках факсимиле издания 1490 года, напечатанное в 1880-м. На вложенном листке почерком Сарлинга было написано: «Будьте добры получить инструкции в следующий понедельник, 27-го, на Маунт-стрит, Голвей Хауз, корпус 1, квартира 10».

Этот мерзавец с поганым лицом мог бы и сразу ему сказать. В нем бушевала ярость, когда он наливал себе большой стакан виски. До сего дня Рейкс принадлежал самому себе. Теперь им обладал кто-то еще, и сознавать это было невыносимо. Он вытащил том «Ху’с Ху», со злостью распахнул его и листал до тех пор, пока не нашел имя Сарлинга. «Ничего, ничего, — говорил он себе, — потерпи немного, выбрось все из головы прямо сейчас, здесь, в этом доме, покончи с этим, а потом подумай».

Вот он, Джон Юстас Сарлинг. Его хозяин. И все из-за красной точки в каталоге. Оставив каталог, он и впрямь промахнулся. Единственный раз за пятнадцать лет. Ему все еще служил этот спиннинг. В первый же день он поймал на него шестифунтовую форель. Наверняка и у Сарлинга, родившегося 21 декабря 1908 года, есть какое-нибудь хобби. Это хобби и выдаст его, позволит Рейксу подобраться к досье и светокопиям, а потом пустить пулю в обезображенный лоб. Но в книге ничего не было даже о том, где он родился, не упоминались ни родители, ни образование, ни сыновья, ни дочери, ни жена, не было ни одной мелочи, просто прыжок от рождения к председателю «следующих компаний: «Сарлинг Холдингз», «Стенфорд Шипбилдерз Ко. Лтд», «Оверсиз Меркантайл Бэнк Лтд» — длинный список организаций, кончающийся словами: «…также директор нескольких государственных компаний, занимающихся промышленными и коммерческими делами. Адрес: «Даунхэм-Хаус, Парк-стрит». Может быть, там и хранились светокопии, возможно, они лежат в Меон-парке, в Уилтшире, в его летней резиденции.

Рейкс отложил книгу и сел, глядя прямо перед собой. Он услышал, как открылась входная дверь, услышал шаги в коридоре. Миссис Гамильтон просунула к нему голову.

— Так ты уже вернулся. — Она взглянула на его стакан. — Не рано ли начал?

Он вдруг успокоился и овладел собой.

— Не задирайтесь.

— Ну и денек. Ты еще не позвонил Мери?

— Нет.

— Тогда позвони.

— Позвоню.

Она ушла на кухню, не закрыв ни одной двери, и Рейкс услышал звон посуды. Миссис Гамильтон было шестьдесят пять лет, в ее черные волосы закрадывалась седина. Она служила еще в Альвертоне и однажды сняла с семилетнего Рейкса штаны и выпорола ремнем за то, что он в сердцах обозвал ее старой сволочью. А старик Гамильтон, ее муж, раз принес его домой на руках, когда он впервые напился. Это было в поле во время жатвы.

Рейкс позвонил Мери.

На следующий день они вместе пообедали, и он сказал, что в понедельник ему нужно ненадолго съездить в Лондон. Он не вдавался в детали, ничего не стал объяснять. Он вообще никогда ничего не объяснял. Раньше, уезжая на разные аферы с Бернерсом, Рейкс давал понять, что едет в Лондон, где у него множество дел. Мери не вмешивалась в его лондонскую жизнь в основном потому, что выросла в семье, где мужчины редко обсуждали свои дела с женщинами. В прошлом, ириезжая в Лондон, Рейкс всегда останавливался в отеле, но снимал еще и комнату в клубе, ночевал там по нечетным числам, а утром обычно узнавал, не было ли для него почты. Желая поговорить с Мери, он всегда звонил из клуба.

…В понедельник утром, когда он сел в лондонский поезд, все было уже решено. Сарлинга нужно убрать, а потом и Белль Виккерс. Пока они живы, ни он, ни Бернерс не будут в покое и безопасности. Но сначала нужно как-то заполучить досье и их светокопии.

До отеля «Коннот» Рейкс добрался на такси и, не торопясь, пошел по Маунт-стрит. Голвей-Хауз стоял почти напротив ресторана «Скотт». Войдя в дом, он поднялся на второй этаж по лестнице, устланной фиолетовым ковром. Квартира № 10 была с правой стороны в конце правого коридора. Рейкс уже сообразил, что главные ее окна выходят на Маунт-стрит. На двери в бронзовом держателе висела визитная карточка: «Мистер и миссис Виккерс». Рейкс позвонил, дверь открыла Белль. При виде ее он почувствовал себя излишне воинственным и неуклюжим.

— Я знала, что вы скоро придете. Я посмотрела расписание поездов.

Она впустила его, показала квартиру, похожую на сотни других, с прихожей, гардеробом, огромным балконом и маленькой нишей для продуктов у дальнего окна, выходящего на улицу. Две спальни, между ними ванная и туалет, небольшая кухня.

Для тех, у кого есть деньги и желание, такие комнаты меблируют за час, стоит только сходить к домовладельцу. Он перестал изучать квартиру, достал из буфета бутылки и принялся смешивать коктейль.

— Я выпью джина с тоником, — сказала она. — Если вы голодны, есть немного холодного мяса и салат.

— Спасибо.

Он подал ей джин, а себе сделал коктейль из бренди с имбирным элем. Разбавлять элем хайнсовский бренди — кощунство, но другого не было. Коллегам мистера Сарлинга — все самое лучшее.

Рассматривая комнату, замечая и запоминая все, он спросил:

— Снята и обставлена?

— Да.

— Давно?

— Я не знаю.

— На ваше имя?

— Да.

— Как увидите Сарлинга, передайте, что я хочу знать подробности соглашения.

— Нам будет трудно, если вы не перестанете злиться.

В ответ он покачал головой:

— Я позволю себе эту роскошь до тех пор, пока не узнаю, чего от меня хотят.

Рейкс пересек комнату и остановился у картины на стене. По ровной, похожей на торфяное болото земле мчался табун лошадей.

Он поправил картину, подняв один угол на полдюйма вверх, и спросил:

— А что под ней?

— Сейф.

Она копалась в сумочке в поисках ключа.

— Не стоит. Отдадите потом. — Рейкс подошел к телефону, взглянул на номер посреди диска. Повернувшись, спросил: — Когда приезжает Сарлинг?

— Насколько мне известно, он не приедет.

— То есть как?

— Запечатанное письмо от него лежит в сейфе. Вы дадите мне обычную расписку. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне.

— И как часто вы будете сюда приходить?

Поколебавшись минуту, она ответила:

— Сарлинг сказал, что я должна жить здесь и быть в вашем полном распоряжении. Вещи принесу завтра.

Рейкс понимал, что все время обижает ее, но ему это было все равно. За несколько часов все можно будет исправить. Он наверняка это сделает. Сегодя она не так сильно накрасилась, зато зачесала волосы на макушку и они стали похожи на воронье гнездо. На ней был черный джемпер, поэтому руки ее оголились до самых плеч, розовые брюки в обтяжку. Рейкс взглядом исследовал ее ноги, живот, бюст. Прекрасное было у нее тело.

— А если мне это совсем не по душе?

— Так сказал Сарлинг… Вам придется говорить с ним. Хотите поесть здесь?.. Могу оставить вас одного, если так лучше. А я тем временем схожу за вещами.

— Не нужно. Их можно принести и после завтрака. — Рейкс подошел к девушке. — Простите, если я обиды вас. Но такие дела кого угодно могут свести с ума. Вы согласны? — Он улыбнулся, взял свой чемодан и понес его в одну из спален.

Белль вышла на кухню, надела маленький передник и занялась салатом. Она поймала себя на мысли, понравится ли ему приготовленное ею блюдо. Он взволновал ее до мозга костей. Этот гад Сарлинг: «Живи с ним, делай все, что он захочет, и не спускай с него глаз». Что она, сыщик, что ли! Она просто женщина, которая стремится вырваться из ненавистной ловушки. Белль взглянула на себя в зеркальце над кухонным столом. На нее смотрело такое несчастное лицо, что она чуть не расхохоталась над собою. «Охо-хо, Белль, перед рассветом всегда темнеет! Господи, почему все, что я ни делаю для себя, оборачивается мне же во вред? Посмотри на эти волосы! Проклятая коротышка парикмахерша уверяла, что такая прическа будет мне к лицу. И вот теперь я выгляжу уродиной».

Белль сварила для салата два яйца. Одно оказалось недоваренным, раздавилось в руках, измазало желтком. «А этот мерзавец Рейкс. Он ведет себя так, словно мне от горшка два вершка…» Она хотела, чтобы он стал добр к ней. Она хотела с добротой относиться к нему. С той добротой, какой бы он ни пожелал. Но в ней властвовало все же беспокойство.

Глава 3

Белль пошла за вещами. Рейкс, дав ей расписку, открыл сейф. Там лежали запечатанное письмо от Сарлинга и толстый коричневый пакет с двумя тысячами фунтов мелкими купюрами. Он даже не потрудился их пересчитать. Был уверен: там, где дело касается денег, и она, и Сарлинг отличаются точностью.

Рейкс сел, закурил сигару, благо на столе стоял ящик «Боливар Рентос», вскрыл конверт. Оттуда выпало несколько скрепленных вместе листков писчей бумаги, заполненных крупным почерком. Сарлинга.

«Проводить операцию из Маунт-стрит, — читал Рейкс. — Связь со мной поддерживать через мисс Виккерс.

Расплачиваться с привлеченными извне людьми за услуги в проведении операции и покрывать иные расходы, связанные с ней, — из прилагающихся денег.

В целях безопасности неукоснительно придерживайтесь следующего: ни в коем случае не давайте понять подчиненным, с которыми будете работать, что вами кто-то руководит. Ни в коем случае не называйте своего настоящего имени, адреса на Маунт-стрит. Знать друг друга должны только вы, Бернерс и мисс Виккерс.

Выбор исполнителей. В Даунхэм-Хауз на Парк-стрит находятся досье более чем на пятьдесят человек, мужчин и женщин, с несколько, так сказать, неблагополучным прошлым. Указав мисс Виккерс тип нужного человека, вы получите несколько досье, из которых можно выбирать».

Рейкс откинулся на спинку кресла и выпустил струю дыма в табун лошадей на картине. Его злость и воинственность давно улетучились, он читал теперь, почти скучая.

Сарлинг еще что-то там вякал о мерах безопасности, о том, чтобы он, например, по возможности не появлялся на людях вместе с миссис Виккерс. Да через три дня весь Голвей-Хауз и так узнает, что они живут вместе. Разве не понимает Сарлинг, что в мире есть швейцары, почтальоны, прислуга и просто не в меру любопытные соседи?

На последнем листке под заголовком «ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ОПЕРАЦИЯ» было написано:

«1. Успех предварительной операции жизненно важен для основной. Я требую только одного: ее нужно провести в две недели.

2. В квадрате МР 644550 листа № 171 военной топографической карты масштаба 1:4000 обозначен склад артиллерийского снаряжения. В бараке № 5 хранятся шесть ящиков зеленого цвета с обычными метками Министерства обороны, но на всех белой краской обозначено: ПАРТИЯ 3/93. СЕРИЯ ГФ 1. Необходимо украсть один из ящиков. Содержимое всех шести одинаково. Ящик нужно спрятать в надежном месте.

3. Операцию выполнить с минимумом насилия. Или вы, или Бернерс обязаны участвовать в ней непосредственно».

Рейкс аккуратно согнул листки бумаги и положил их в нагрудный карман. Партия 3/93, серия ГФ 1. Здесь и не пахло теми аферами, которые проворачивали они с Бернерсом.

Он вышел из дома и купил топографическую карту. Артиллерийский склад был в Кенте, недалеко от Ротхэма.

Не успел Рейкс вернуться, как в квартиру вошла Белль с большим чемоданом в руке. Он отнес его во вторую спальню. Белль сняла пальто, переоделась в простое платье со старинной французской монеткой на груди.

— Если вы заварите чай, мы немного поболтаем, — сказал он. — Я бы хотел кое-что выяснить.

Когда чай был готов, Рейкс спросил:

— Куда вы ходили за вещами — на Парк-стрит?

— Да. Я живу или там, или в Уилтшире. Но мне почему-то было интереснее жить с ним в Сити.

— Вы спите с ним?

— Раньше это бывало. Теперь — нет. — Вопрос не вызвал у нее никаких эмоций, настолько старик был ей безразличен.

— Что у него с лицом?

— Насколько я знаю, в молодости он обгорел. Как это случилось, мне не известно.

— Как вы думаете, чего он добивается? Коллекционирует людей, потом их шантажирует…

— Мне кажется, все началось с бизнеса. Знаете, собрать о ком-то всякую грязь, а потом с ее помощью провернуть какое-нибудь дело…

— И вот теперь все это разрослось, стало чем-то еще?

— Пожалуй, так.

— Он, конечно, предупредил, что я стану вас расспрашивать.

— Да.

— И вы расскажете ему об этом?

— Да.

— Вы ведь хотели бы освободиться от него, правда?

— Да.

— Я тоже. Мы могли бы сделать что-нибудь вместе…

— Он предупреждал, что вы заговорите и об этом.

— Итак, каков ваш ответ?

— Я не знаю.

— Ну что ж, не торопитесь. А теперь перейдем к делу. Знаете ли вы об инструкциях, которые я получил?

— Нет. — Сейчас ей стало легче говорить с ним, хотя полностью смягчить свой тон она еще не могла. К тому же она подозревала, ничего другого ей не оставалось, что ему на нее наплевать. Он думает только о себе. Выйти сухим из любой передряги — лишь это заботит его.

— Досье. Могу я получить из них то, что захочу?

— Он разрешил, но непременно узнает, какими досье вы пользовались.

— Верно. У вас хорошая память?

— Да.

— Мне нужен человек лет сорока, англичанин, служивший в армии или на флоте. Который умеет носить форму и знает устав. Кто знаком с автомобилями и не слишком образован. Кто может постоять за себя в драке. Понятно?

— Да. Сегодня?

— Нет, можно и завтра. У меня в запасе две недели. Начнем с завтрашнего дня, значит на сегодня мы свободны. Вы хорошо готовите?

— Нет. Ничего у меня по-настоящему не выходит.

— Тогда приглашаю вас на обед.

— Это невозможно, — с ноткой тревоги возразила она. — Он сказал, что нам нельзя появляться на людях вместе.

Рейкс улыбнулся:

— «Минимальное появление» на людях он нам резрешил. Один раз это и есть минимальное.

Он встал и пошел к себе. Из спальни донесся его голос, приглушенный закрытой дверью:

— Для начали можно сходить в кино.

Белль выбрала «Звуки музыки».

Фильм полностью захватил ее. Несмотря на то что Белль умудрилась попасть в руки Сарлинга (а значит, совершила нечто такое, что вызвала его уважение — видимо, была в ней своя твердость и мужество), в душе она любила помечтать. С Рейксом ей будет легко. Возможно, Сарлинг глубоко ошибся, взяв ее к себе.

После кино они пошли в ресторан «Пастория» на Сен-Мартин-стрит. Им подали крабов, филе и бутылку «Шато Бейшевель», к которому он едва притронулся.

Потом, когда они брели по площади Лайцестер в поисках такси, Рейкс сказал:

— Завтра к десяти мне понадобится машина. Фургон. Возьмите на собственное имя, но нашего адреса не давайте. И лучше сказать, что фургон нужен, по крайней мере, на месяц. Я вернусь после полудня. Успеете ли вы приготовить досье?

Белль кивнула. Рейкс взял ее под руку и перевел через дорогу. «Наверно, думал он, — она все еще под впечатлением фильма». (На самом деле Белль говорила себе, что Рейкс любезничает, играет с нею, а это, конечно, значит, что он решил настроить ее против Сарлинга и переманить на свою сторону. И в то же время Белль наслаждалась его расположением к ней. Он умел развлечь и был внимательным, лишь изредка в его голосе звучала твердость, как, например, в разговоре о машине и досье. Она еще не знала, будет ли подыгрывать ему. Временами Сарлинг вел себя странно, но он был неглуп, располагал деньгами, властью и… умом тех людей, которые на него работали. Возможно, у этого человека нет шансов на успех в борьбе против Сарлинга, а ей во что бы то ни стало надо быть на стороне победителя. Нужно все обдумать. Так или иначе, еще не время принимать окончательное решение.)

Рейкс решил выпить рюмочку на ночь. В Девоне у него были десятки приятелей и знакомых, но после школы ему ни с кем не удалось сойтись достаточно близко. Бернерс стал его единственным другом. Они одного поля ягоды. Рейкс улыбнулся, вспомнив об их первом деле. Операции под названием «Международный спортивный справочник», которой они руководили из комнаты в Стрэнде. Список адресов знаменитых спортсменов они купили за несколько фунтов в почтовом агентстве. Напечатали биографическую анкету, которую спортсмен, желающий попасть в «справочник», должен был заполнить и возвратить с тремя гинеями вступительного взноса. Все это Рейкс и Бернерс разослали по адресам из списка. Просто и старо как мир, но уже через три недели они благополучно смотали удочки с тремя тысячами фунтов в карманах. Боже, отец перевернулся бы в гробу, узнай он об этом.

В начале одиннадцатого Белль вернулась на новой машине. Спокойная, деловая, без суеты, такие ему нравились. Уходя, он протянул ей двадцать фунтов.

— Купите себе подержанное обручальное кольцо. Я не хочу, чтобы о нас ходили ненужные разговоры. Поболтайте как-нибудь с привратником, заговорите о своем муже. Дважды в неделю посылайте сюда несколько писем. Нам обоим и каждому в отдельности, мистеру и миссис таким-то. Думаю, не стоит напоминать, чтобы вы время от времени меняли почерк и марки на конверте.

— О кольце я не подумала, а письма посылать уже решила, — сухо ответила она. — Написать вам что-нибудь приятное?

— Довольно и чистых листов, — рассмеялся Рейкс. — Простите за некоторую резкость, но ведь вы понимаете, отчего она. Ударить в грязь лицом никому не хочется.

Он поехал в Кент по дороге на Мейдстоун. Потом свернул вправо на Мереворт. В двух милях по правую руку виднелся армейский склад. Он стоял в маленькой рощице. С обеих сторон дороги деревья были вырублены на двадцать метров. Рейкс медленно проехал у ворот, заметил казармы, пожарные рукава и помпы, дорожки, окаймленные выбеленными камнями, увидел небольшой барак прямо у ворот. Въезд был закрыт, но никаких следов часового, никаких признаков жизни не наблюдалось.

Рейкс проехал дальше до кабачка под названием «Трактир на берегу», потом вернулся обратно. Отъехав метров сто от ворот, он проверил, нет ли на дороге машин, потом сбавил скорость и левыми колесами заехал в кювет, который близко подобрался к краю дороги. Нажав на тормоз, Рейкс развернулся, и задние колеса еще глубже зарылись в мягкую землю. Он открыл дверцу и заглянул под машину. Она здорово перекосилась и засела прочно. Проезжавший мимо грузовик затормозил, будто собирался остановиться, а потом помчался дальше. Рейкс обрадовался: сострадательные души ему сейчас не нужны. Он нагнулся над увязшим задним колесом, зачерпнул горсть земли, вымазал брюки, лицо и пошел к главным воротам полевого склада.

Он шел совершенно спокойно. Как всегда, в нем жила холодная, спасительная уверенность в собственных силах, отчего каждая его ложь казалась правдивой.

В комендатуре сидел пожилой человек в штатском. Рейкс объяснил, что застрял и хотел бы позвонить в гараж, вызвать тягач автосервиса. Мужчина назвал номер ближайшего гаража и указал на телефон. Рейкс снял трубку, одновременно постарался запомнить номер на диске. Услышав долгие гудки, он закурил сигарету, перебросился через плечо несколькими словами с комендантом, как бы невзначай рассматривая карту на стене. На ней были подъездные пути и склады, соответственно пронумерованные. Барак № 5 стоял у главной дороги в роще, третий слева, на нечетной стороне.

Рейкс наконец связался с гаражом и договорился, что они приедут и вытащат его. Положив трубку, он повернулся к коменданту, показал грязные руки:

— Здесь можно умыться?

Он уже знал, где. Судя по плану, уборная стояла у главной дороги между шестым и восьмым бараком. Комендант подсказал, куда идти, и Рейкс побрел по тропинке.

Он умылся в полном одиночестве. Из окна виднелся пятый барак: стоял напротив, фасадом к дороге. Простой врезной замок, самая обычная дверь, по обе стороны от нее — окна без ставен. Солдат в полевой форме проехал мимо на велосипеде, насвистывая песенку.

Рейкс вышел из уборной через заднюю дверь и обошел вокруг шестого барака, точно такого же, как и пятый. Сзади оказалась еще одна дверь. Вернувшись, Рейкс поблагодарил коменданта и пошел к машине ждать тягач.

Через полчаса он был в Лондоне.

Белль Виккерс уже все приготовила. На столе лежали три оранжевые папки, две фунтовые бумажки и монетка в три шиллинга.

— А это что? — Он кивнул на деньги.

— Сдача. — Она показала левую руку. На среднем пальце красовалось золотое обручальное колечко. — Вы обрадуетесь, услышав, как легко оно мне досталось. Правда, помощник ювелира шлепнул меня разок ниже поясницы. Он был, конечно, уверен, что я собиралась на грязный уик-энд. Сарлинг тоже заметил кольцо. Он весело расхохотался. По крайней мере, я так считаю.

— Купите на эти деньги дешевого бренди. Не хочу разбавлять «Хайнс» элем, — сказал Рейкс, на миг сбитый с толку ее поведением.

— Понятно. Теперь, раз мы поженились, придется экономить.

Он улыбнулся:

— Вас удивит то, чем мы займемся после медового месяца…

Он сел и взял папки. Кроме Бернерса (его можно пока оставить в покое) Рейксу нужен был еще один человек.

На другой день он поехал к этому человеку.

Джордж Гилпин бросил в костер старую покрышку и отступил назад. Резина лопнула, оплавилась и вспыхнула сильным, желтым от серы пламенем. Поднялись черные потоки маслянистой сажи. Через полчаса какой-нибудь сосед обязательно позвонит с жалобой. Так бывало каждый четверг, когда он разжигал костер. Ну и пусть. В гараже должен быть порядок и всегда найдется, что сжечь: коробки, ящики, старые покрышки, грязную ветошь. Сбоку вырвался длинный, похожий на саблю, язык пламени, изогнулся дугой, оторвавшись от остальных.

Гилпин смотрел на огонь, и радость светилась на его красном потном лице.

Из гаража — он был устроен под домом — вышла жена в голубом комбинезоне с вышитыми на груди красными буквами «Гилпин’з Гэрэдж». Большая волна дыма, поднятая ветром, заставила Гилпина отступить на несколько шагов. Он увидел жену. Кто-то, должно быть, уже позвонил.

«Ей идет даже комбинезон, — подумал он. — Фигура — вот, что у нее есть, фигура, которая, несмотря на одежду, так и кричит о себе. Мягкое, резвое, полное тело, местами даже слишком полное, словом, такое, какое составляет одно из удовольствий моей жизни».

Когда жена подошла к нему, он положил руку на ее бедро, потом обнял за талию. Ее жесткие светлые волосы щекотали его щеку.

— Кто там, старушка?.. Один старый олух протер ее до дыр. — Гилпин кивнул на покрышку. — Весь корд перемолотил. Только это и умеют.

— Да нет. Какой-то парень приехал. Интересуется машиной.

— Тогда скажи этому другу… Какой машиной?

— Фургоном «Зефир».

— Не худо бы его сбыть с рук. Ничего костерчик, а? Надо сжечь мусор. — Он сжал ее грудь. — Оставь мне этот кусочек на ночь, любовь моя.

Она хлопнула мужа по широкой спине и пошла обратно. Гилпин умылся, надел свой красный с белыми горошками галстук-бабочку и натянул пиджак. Чуть-чуть вытащил из нагрудного кармана платок и одобряюще кивнул зеркалу. «Старый добрый Джорджи, приятный маленький бизнес, в бумажнике всегда есть лишняя пятерка, которую можно просадить в пивной, напоить всех и познакомить с женой, но руки прочь от нее, нет, я вот о чем: на днях мы вернулись с Маджорки, где она местами сгорела на солнце… «Зефир», что ли? Сотни три с половиной выйдет, сам за него двести семьдесят рваных заплатил. На худой конец, триста тридцать пять и ни пенни меньше».

Он покачал головой, ворча на самого себя в зеркало: «Ты живешь слишком хорошо, Джорджи, слишком хорошо ешь. Тебе всего сорок с небольшим, а ты уже расплылся. Пиво, наверно».

У фургона стоял довольно приятный парень. Чистенький.

И не подумает, что его накроют на сотнягу. С такими нечего торговаться и ходить вокруг да около.

Иногда с ними сил никаких не было, некоторые торговались до последнего пенни, давали в придачу пару старых шагомеров и ружье, а потом спрашивали, нельзя ли купить в рассрочку.

Такие живут не по доходам, все хотят не отстать от других. Сегодня у одного появляется цветной телевизор, а завтра, глядишь, цветные телики уже по всей улице. Женщины обегают все магазины, лишь бы сэкономить пару пенсов, все перекошенные, целый день готовятся наорать на детей, когда те придут из школы. Да, жутко тяжелая у кое-кого жизнь, и ведь сами в этом виноваты.

— Мистер Гилпин?

Приятный голос, культурный. Такой за деньги в старости не купишь.

— Мое имя Смит. — Парень протянул руку.

Рад познакомиться с вами, мистер Смит. — Он быстро пожал ее. Неплохая машина, а? Вы вроде такую и ищете. Набегала немного. Мы-то с вами понимаем, как это иногда важно. Однако вам повезло, вы уперлись прямо в нее. Видите, как новенькая.

— Можно попробовать?

— Почему нет? Если хотите, то до Джон О’Гроутс и обратно.

Усмехнувшись, Джордж Гилпин снял с машины табличку с надписью: «Недельная плата — 400 фунтов. Сдавалась только один раз».

Смит сел за руль. Они отъехали. Гилпин разболтался. Обычно это делалось, чтобы отвлечь покупателя и что-нибудь от него скрыть. Но сейчас скрывать было нечего, он говорил лишь по привычке.

— Знаете, она побывала в одних-единственных руках. У директора школы в Уотфорде. Следил за ней, как за ребенком. Школа у него за углом, и он только раз в год брал машину на месяц и уматывал за границу. Большой путешественник. Спал сзади. — Гилпин хотел добавить: «И, наверно, каждый раз с новой французской шлюхой», но передумал — клиент был не тот.

Машина повернула налево (время от времени Джордж указывал направление) и наконец они очутились на пустынной площади. Кивнув в сторону пивной, Джордж сказал:

— Выпьем по кружечке? У них в «Двух пивоварах» отличное пиво.

— Неплохая мысль.

«Ага, значит с этим все в порядке. Не слишком задирает нос, согласен выпить с плебеем».

Они сели на скамейку в скверике у трактира. Джордж Гилпин поднял кружку, сказал:

— Ну, за нее.

— За ваше здоровье.

— Что вы думаете о ней?

— Довольно сносная машина. Но не за четыре сотни. — Мистер Смит улыбнулся и продолжил: — Если б я ее по-настоящему хотел купить, то дал бы триста двадцать — триста тридцать. Не больше. Да только мне она не нужна.

— Не нужна! Так зачем же…

«Кто он такой? Чокнутый или просто неуклюжий клиент, из-за которого я теряю время?»

— На самом деле я просто хотел спокойно поговорить с вами, без жены и вне гаража.

— Да?! О чем?

— О вас.

— Правда? — В нем уже заговорила осторожность. Никто на него накапать не мог. Гилпин был чист, как чист и гараж — об этом он позаботился с'самого начала. Но внезапно этот парень вселил в него беспокойство. Сидит тут как ни в чем не бывало в своем твидовом пиджаке, достает серебряный портсигар, закуривает и совсем не торопится.

— Вы раньше жили в Волвергемптоне, не так ли?

Джордж Гилпин решил не грубить, пока не узнает, что к чему.

— Точно. Я был чертовски хороший инженер. Да и сейчас не хуже. Какое у вас дело ко мне, мистер Смит? Знаете, время — деньги.

Мистер Смит согласно кивнул и сказал:

— Я думаю, вы помните бирмингемскую фирму под названием «Нардон Бейнс Лтд». Делает краски и лак.

— Что-то не припоминаю… Но я не очень-то знаю Бирмингем.

— А надо бы, мистер Гилпин. Еще там были фирмы «Харрис энд Лич» и «Уэст Мидленд».

Гилпин почувствовал, как в животе скисло пиво.

— Слушайте, к чему вы клоните, черт возьми?

— Вы были хорошим инженером, Гилпин. Ничто не валилось у вас из рук: ни моторы, ни часы, ни предохранители. И взрывчатка тоже. Все три фирмы, которые я упомянул, сгорели меньше чем за год. «Нардон Бейнс» была последней. С ней не все прошло гладко. Сгорело только три четверти здания. Сторож и пожарный погибли в пламени, но одна из ваших зажигалок не сработала.

Джордж Гилпин встал. В нем бурлило так много чувств, что он уже не замечал страха.

— Вы нарываетесь на грубость, мистер Чертов Смит. Не знаю я, о чем вы говорите, но уверен в одном: сейчас я отвезу вас обратно, однако если мы снова встретимся, я за себя не ручаюсь. Вы с ума сошли.

Мистер Смит покачал головой:

— Сядьте, на вас смотрят. В полицейском архиве в Бирмингеме все еще хранятся ваша малютка и протоколы с прекрасными отпечатками пальцев. Вы были прекрасным мастером, мистер Гилпин, и не верили, что сработанное вами может отказать — поэтому не надели перчаток. Вы чисты, я знаю, иначе я просто не пил бы с вами пиво, но стоит позвонить в полицию, и вам придется туго. Только вам, потому что человека, который нанял вас и работал с вами, уже нет в живых. Финкель его звали. Герберт Финкель. Вас заботило лишь одно: получить за три операции две тысячи фунтов, уехать на юг и открыть гараж.

Джордж Гилпин сел. Он был практичным человеком и знал, что после драки кулаками не машут.

— Вы играете с огнем, черт возьми, — пробормотал он. — Сколько?

Мистер Смит улыбнулся:

— Вы нужны мне на два дня, возможно, чуть дольше — после этого я заплачу вам пятьсот фунтов и забуду о вашем существовании.

— Вы заплатите мне?!

— Конечно.

— Ну уж нет. Лучше я заплачу вам. У меня хороший бизнес, прекрасная жена, много друзей. Я не хочу новых историй. И в самом деле, я сделал всего несколько таких шуток и думаю, что сглупил тогда, но ведь мне для начала нужно было немного наличных. Надеюсь, Финкель попал в ад.

— Вы сделаете для меня одно дело, мистер Гилпин. Поджигать на этот раз не придется. Все гораздо проще. А получите пять сотен.

Выхода не было. Гилпин это понял. Звонок в полицию — это конец, а никаких концов, черт побери, ему не надо. Ему отпущено еще немало лет, и он проживет их. Поэтому Гилпин спокойно сказал:

— Вы, пожалуй, победили? Что за дело?

— Поехали обратно. Потолковать можно и в машине.

Два часа спустя Джордж Гилпин сидел рядом с женой у себя дома в гостиной над гаражом. На столе стояла бутылка виски. Джордж снял пиджак, ослабил бабочку и расстегнул воротник.

— Вот что я тебе скажу, старушка: не знаю я ничего о нем и о деле тоже. Он позвонит, когда приготовится поставить меня под пули. Пока же мне приказано достать армейский «Ленд-Ровер», покрасить его в цвет хаки, нарисовать вот эти цифры и значки и немного пообтрепать. — Гилпин постучал пальцем по листку бумаги на столе. — Это Королевская артиллерия. Я опять попал в армию, черт возьми!

— Нет, нет. Ты ведь понимаешь, на что идешь?

— Конечно, понимаю. Я же не хочу, чтобы он висел у меня на шее до скончания века. Сначала одно дело, потом другое. Знаю я таких. Гилпина голыми руками не возьмешь. Он может заставить меня один раз, но второй — никогда.

— Джордж, будь осторожен. Как ты собираешься выпутываться?

— Черт его знает. Надо подумать. Все зависит от обстановки. Но я его прикончу, — осушив стакан виски, он толкнул его к жене, прося повторить.

— Тебе хватит. — Она покачала головой.

— Возможно. — Гилпин встал, подошел к жене сзади, провел руками по ее плечам, погладил пухлую грудь. — Не волнуйся, старушка. Джорджи займется им. — Он нагнулся и поцеловал в лоб. — Этот парень засел у меня в кишках, но одно прикосновение к тебе — и жизнь становится прекрасной. Здорово, правда?

В тот вечер Белль Виккерс вернулась домой чуть позже шести. Рейкс сидел у окна. Он кивнул, посмотрел, как она ушла в спальню переодеться. На смену гнезда вернулась, наконец, старая прическа.

Через несколько минут она подошла к бару и налила себе выпить.

— А вы не хотите?

— Пока нет, спасибо. Где вы были? У Сарлинга?

— Да, я отнесла досье. И еще нашла запирающийся гараж, куда можно ставить машину. Вдобавок там есть такая штука, ну, знаете, вроде лестницы, что спускается с чердака, когда дернешь за веревочку. Я заплатила за полгода вперед под фамилией Смит. Гараж у поворота на Эдгвер Роуд. Не близко.

— Ничего. Как там наш Фантомас?

Белль взглянула на Рейкса с изумлением и расхохоталась:

— Так вот как вы его себе представляете!

— Почему нет? Он ведь не настоящий. В жилах у него не кровь, а какая-то зелень.

— Он хочет узнать, кого вы выбрали?

— Неужели? А я и не собираюсь ему говорить.

— Значит, вы решили защитить этого человека на случай, если Сарлинг не сдержит свое слово?

— Возможно. А может быть, и просто так, черт возьми.

— И то, и другое, наверно. Но, насколько я вас знаю, вы склонны ко второму.

— Вот как вы обо мне думаете!

Она села и отхлебнула глоток.

— Время от времени. Я не против. Сама иногда такой бываю. Мы оба на крючке, а оттого обидчивы и капризны.

— Если спросить, как он подцепил вас, вы ответите?

— Не сейчас. Может быть, потом. А вы — вы бы рассказали?

— Нет. Вы и так знаете обо мне достаточно. Я настроился жить так, как жил, — вдруг появляетесь вы со своим запечатанным конвертом. В Девоне осталась моя настоящая жизнь. А это, — он встал и обвел жестом комнату, — это кошмар. И он не кончится до тех пор, пока есть Сарлинг и его досье.

— И светокопии.

— Где он их держит? За городом, в Меон Парке?

— Да.

— Вы когда-нибудь думали оставить его… просто исчезнуть?

— Наверно, думала. Но у меня не выйдет. И я перестала размышлять об этом. Рано или поздно он умрет.

— Богачи живут долго. У них есть деньги, они покупают время у докторов, покупают слуг и места под солнцем. Смерть кое-кого нужно ускорить.

— Я не… да вы что, серьезно?

Он повернулся, возвышаясь над ней. В ее руке, в руке с обручальным кольцом — широким тусклым золотым ободком — серебрился от маленьких пузырьков тоника стакан джина. Иногда одна речь ее, все эти «ну, вроде» и «возможно» раздражали Рейкса, ему даже смотреть на нее становилось неприятно. Но такие мысли придется заглушить. Она ему нужна.

— Вы поймете, насколько я серьезен, — ответил он. — Думаете, Сарлинг не знает, что я за человек? Он сам вам обо мне говорил, не так ли?

Она не ответила. Рейкс опустил руку, взял ее за подбородок, крепко сжал его и повернул к себе:

— Разве нет?

— Да.

— Что ж, тогда давайте начистоту. Я хочу убрать его. Но убрать — это мало. Мне нужны досье и их светокопии. Я хочу увидеть, как они сгорят. Бессмысленно убивать Сарлинга, не завладев ими. — Он улыбнулся. — Вы настолько влюблены в свою золотую клетку?

— Она не так уж плоха. Особенно сейчас, когда он не заходит в нее и не пристает ко мне. Вы ведь шутите, да?

— Что хочу его убить?

— Нет. Что думаете, вроде я… помогу вам, что ли?

— А почему бы вам и впрямь не помочь? Ведь это же очевидно. — Рейкс по-настоящему удивился. Белль поняла это. Ей вдруг стало жутко: она увидела его, такого высокого, твердого, воплощение здоровья и силы, слушала его речи о смерти — нет же, господи, — об убийстве так, будто обсуждался распорядок дня. Получив досье и светокопии, он убьет старика. Раздавит как муху.

— Но это же убийство, — возразила она с тревогой.

— А вы хотите служить ему до самой его смерти? Он и сейчас уже немного не в себе, а может стать еще хуже. В конце концов вы попадете в такую переделку, которая уничтожит вас. А я не потребую от вас многого. Только некоторые сведения.

Он стал готовить себе коктейль. Она не сводила с него глаз. А ведь Рейкс прав. Сарлинг и впрямь изменился за последнее время. «Господи, ты же знаешь, я хочу стать свободной. Но убийство — плата слишком высокая даже за свободу». Они по-разному относились к собственной независимости. Рейксу она была дороже всего, он не заботился, сколько за нее заплатить и что ради нее сделать. Истоки этого крылись в его уме, самоуверенности и твердой убежденности в своих силах. «Зачем, — думала она, — протянула я руку и впервые украла из универмага мешочек с пудрой? Первый бесчестный шаг, а я — в блаженном неведении о том, куда он может завести».

— Что мне придется делать?

— Почти ничего.

Рейкс провел по ее подбородку тыльной стороной ладони. Он нарочно пытался повлиять на нее. Белль это понимала. В глубине души она даже хотела этого… у нее не было ничего, никого… одно лишь страстное, выворачивающее наизнанку желание сдаться кому-нибудь, тому, кто возьмет ее, заслонит собой и успокоит.

— Прежде всего нам надо поверить друг другу, — он подарил ей теплую, отгоняющую страх улыбку. — Отдать себя в руки другого. Разумно?

— Ну… да.

— Значит, вы согласны?

— Я не знаю. Что я еще буду делать… то есть кроме преданности вам.

— Немногое. Это может стать началом вашего освобождения. Не подумайте, — усмехнулся он, — что я заставлю отравить его молоко или всадить ему нож в спину. Ничего подобного и в помине не будет.

Она вдруг вскочила, расплескав через край джин:

— Я не хочу больше слушать вас. Вы же рассуждаете об убийстве!

Он пожал плечами:

— Простите. Я не хотел вас огорчить. Забудем об этом. Сходите, замойте пятно на платье.

Она взглянула на след, оставленный вином, потом ушла в спальню и закрыла за собой дверь.

«Ничто не приходит легко и быстро, — думал он. — Подозрительно всегда то, что достается без труда». Но она пойдет его путем. Эта вспышка — уже что-то новое. Ей нужно дать время свыкнуться с мыслью об убийстве. Она придет в себя, она поможет ему, и Сарлинг погибнет… а потом и она тоже. Его поместье, первородное право, женщина, которая жаждет родить детей, зачатых им, его судьба выступили в мыслях Рейкса ярче всего остального. Один лишь Сарлинг стоял у него на пути.

Глава 4

На другой день рано утром Рейкс поехал в Брайтон. Обри Кэтуелл, Принцесс Террас, дом 3. Но в мыслях Рейкса он навсегда останется Бернерсом. Рейксу вспомнилась их первая встреча. Как-то раз вечером, закончив одну из оптовых афер, он сидел в Америкен-баре. Вот тогда к нему и подошел Бернерс. Пятнадцать лет назад он был гораздо моложе, полумесяц лысины надо лбом только начинал появляться в его светлых волосах. Без всякого вступления, лишь с тенью неловкой, извиняющейся улыбки, он вдруг сказал:

— По-моему, вы не прочь заработать две-три тысячи фунтов.

— Возможно.

— Если вы заплатите мне десять процентов, я расскажу, как снять пятьдесят процентов прибыли с трех тысяч за две недели.

— Если вы расскажете, я, возможно, и заинтересуюсь. — Он уже приметил Бернерса как мошенника, похожего на дремлющую акулу, которая лениво шевелит плавниками в благодатных водах Дорчестера.

Бернерс знал одну компанию, импортеров-экспортеров химикатов, с отделением в Сити, акции которой оценивались по тридцать шиллингов. Через неделю в фирме начинались перевыборы, а раз контрольный пакет у директоров и они хотят остаться на местах, то поднимут курс до сорока пяти шиллингов. Рейксу оставалось только купить акции сейчас, а продать их после повышения курса.

Бернерс пробыл с ним не больше десяти минут, назвал в конце концов фирму и ушел, бросив на прощанье:

— Если дело выгорит, приходите сюда через две недели, в это же время. Если вы не придете, то, конечно… — И Рейкс впервые увидел его смутную неуловимую улыбку и легкое нерешительное движение плечами, выражавшими покорность. Они не обменялись именами. Бернерс просто выбрал Рейкса, доверился ему и ушел. Потом Рейкс узнал, как тонко понимает людей этот человек. Он мог разложить по полочкам все людские качества, принять или отбросить их как бесстрастная ЭВМ.

На другое утро Рейкс навел справки о фирме. По сравнению с доходами акции стоили недорого, поэтому в любом случае он ничего не терял.

Через две недели Бернерс получил от Рейкса двести фунтов.

— Сто пятьдесят — самое большее, что вы мне должны, — сказал он.

— Сколько вы зарабатываете? — поинтересовался Рейкс.

— Пятнадцать фунтов в неделю.

— В конторе «Эллайд Кемикэлз Лтд»?

— Да.

— Получая так мало, вы сами не в состоянии играть на бирже, верно? Так в чем же дело? Эти пятьдесят фунтов я дал вам как жалованье за первую неделю службы у меня. Кроме того, вы стали моим компаньоном: впредь двадцать пять процентов доходов — ваши. Работа подходящая, интересная, но начисто незаконная. Я не хочу знать ваше имя и не собираюсь называть свое. Если вам не по душе мое предложение — отдайте пятьдесят фунтов и все.

Бернерс положил в карман все двести. Они вместе пообедали, стали Бернерсом и Фрэмптоном и продумали новую совместную операцию. Рейкс так и не спросил, откуда Бернерс узнал о перевыборах в фирме. Они всего лишь работали вместе. И узнали друг о друге только то, что было нужно по работе. Но сегодня Рейкс ехал к человеку по имени Обри Кэтуелл. Ему было противно, будто его заставили разглядывать наготу незнакомого человека.

Брайтон. Солнечные зайчики скакали по синим волнам, что бились о мол. Голубая дымка на горизонте роднила море и небо. Грязно-зеленый прибой наступал на сероватый берег, протянувшийся вдаль, бурлил и пенился, толкая по гладкому песку пластмассовые стаканчики и мертвые водоросли. У кромки моря над посадками тамариска и вероники, венчая пейзаж, высилась Принцесс Террас, изящная светло-желтая скала. Она изо всех сил тянулась к небу и зимнему солнцу. Окна второго этажа дома номер три загораживал красно-белый полосатый навес, отчего узкие балконы оставались в тени. Белая дверь, лестница с черными изгибами кованых перил. Отверстие почтового ящика, как и номер дома, окаймлено полированной бронзой. Она прекрасно сочеталась с белым цветом вокруг. Рейкс позвонил. После долгого ожидания дверь открыла женщина. Лет шестидесяти, в глухом черном платье, крепкая, серые, слегка тронутые сединой волосы. Она стояла на пороге, словно миссис Гамильтон, — воспитанная, непоколебимая, готовая ко всему.

— Если мистер Кэтуелл свободен, не будет ли он так любезен уделить несколько минут мистеру Фрэмптону? — спросил Рейкс и протянул одну из старых визитных карточек.

Через несколько минут женщина провела его на второй этаж в гостиную. Как только она закрыла за ним дверь, от окна обернулся Бернерс. Если не считать одежду, он остался таким же: знакомая лысина, мягкое и даже сейчас ничего не выражающее лиц, выцветшие серые глаза. Вся внешность излучает почти скорбную добродетель. Но безликий мешковатый пиджак исчез. Его заменил серо-голубой костюм, роскошный бордовый жилет, серебристо-белый галстук. На ногах коричневые замшевые башмаки… У Бернерса, который всегда носил черные туфли на толстой подошве.

— Я только что открыл бутылку рейнвейна, какой обычно пью в это время, если светит солнце, — вместо приветствия сказал Бернерс. — Энджерс обрадуется, если вы разделите ее со мной. Она считает, что одному целой бутылки слишком много. — И голос не изменился, только манера говорить стала другой.

Он подошел к маленькому резному столику. На нем на серебряном подносе стояла бутылка вина и высокий бокал венецианского стекла. Увидев, что бокал только один, Бернерс повернулся к лакированному шкафчику на резных позолоченных ножках и открыл его. Внутри сверкнул хрусталь.

— Очень сожалею о причине моего визита, — сказал Рейкс.

Протирая салфеткой взятый из шкафчика бокал, Бернерс, не поворачиваясь, ответил:

— Сначала насладимся вином. И сядьте, прошу вас.

Рейкс знал толк в мебели (он сам заново обставлял Альвертон). Он сел на стул красного дерева с высокой спинкой и мог поспорить, что это Хеппельуайт. Стойки, поддерживающие расписной центр спинки, изображали колосья пшеницы. Рядом стоял круглый, тоже красного дерева стол эпохи Регентства. А напротив окна был английский лакированный комод, по форме похожий на шкафчик с хрусталем.

После первого глотка Бернерс качнул головой в сторону комнаты:

— Вам нравится?

— Такое оценит каждый.

Канделябр, подвешенный к ажурному потолку, был, наверно, от Мюрата, его старинные подвески из разноцветного стекла бросали на стены яркие блики.

— Верно, — кивнул Бернерс, — я вырос в интернате и жил в обшарпанных меблирашках, пока не встретил вас: Я дал себе слово, что когда-нибудь у меня будет нечто подобное… дом с обстановкой, украшенный мастерами, людьми, которые с любовью относятся к своему делу. Неужели вы пришли сообщить, что я могу все это потерять? Не говорите таких слов.

— Нет. Но вам придется защищать свой дом. Нам нужно снова поработать вместе. Если бы можно было сделать все одному, я бы к вам не пришел. Но это не в моих силах. Нам надо защищаться и, видимо, придется двоих даже убить. Ну что, мои слова не испортили вкус вина?

Без колебаний Бернерс ответил:

— Отчего же. Если в дверь постучит полиция, я покончу с собой. Так же, как и вы. Если можно отнять жизнь у себя, то спуститься на ступеньку ниже и отнять ее у другого проще. — Он сел у окна.

— Прежде чем посвятить вас в курс дела, я готов, если хотите, назвать свое настоящее имя и рассказать о себе.

— Я не желаю знать об этом.

— Вы можете докопаться… есть другие, они знают.

— Тогда я и докопаюсь. Но хватит об этом. Останетесь на завтрак? Я предупрежу Энджерс.

— Не стоит. Я ненадолго. А кто она такая?

— Я нанял ее в агентстве пять лет назад. Она прослужила у людей всю жизнь. Честная, преданная, всегда воюет на моей стороне. Ничего не знает о Бернерсе, только о мистере Кэтуелле. Если хотите рейнвейна, наливайте сами.

Рейкс рассказал ему о Сарлинге, о красной точке в каталоге… суть дела о нападении на склад; словом, все — об отношениях с Белль, зачем она им нужна… Бернерс сидел и слушал, ничего не спрашивая, совсем как в старые времена, когда Рейкс разворачивал план новой операции, а он внимал, не задавая вопросов.

Рейкс закончил. Бернерс, задумавшись, сидел в кресле. Наконец, он сказал:

— Сначала самое главное. Как насчет армейского склада?

— Я все уже продумал. В назначенный день вы приедете ко мне. А пока достаньте кое-что сообразно этому списку. — Рейкс протянул свои записи.

Бернерс внимательно прочитал и сказал:

— Сделаем. А в курс дела меня введете, когда все будет готово. — Он положил список в карман. — Что вы думаете о Сарлинге?

Рейкс встал:

— По-моему, он сошел с ума. Я уверен: его главный план — какая-нибудь умопомрачительная затея, от которой волосы дыбом встанут, и без малейшей надежды на успех. С ним надо покончить. Но сначала мы должны заполучить досье и их светокопии.

Рейкс уже ходил по комнате и сейчас остановился перед картиной. На ней маслом была написана спокойная, безмятежная река, баржа под парусом медленно плыла вниз по течению, вдали сквозь летний утренний туман проглядывали очертания часовни. От безмятежности пейзажа, от того, что Бернерс снова был рядом, Рейкс почувствовал такое облегчение, какого не испытывал все последние дни.

— Очаровательно, верно? — сказал Бернерс. — Это Джон Варли. Я купил ее на деревенском аукционе два года назад. — Потом, когда его мысли удалились от мелочей, он продолжил: — Согласен, Сарлинга придется убрать. Я начну копать под него, но мне еще многое нужно узнать — с вашей помощью. Сколько времени у нас в запасе?

— Не знаю. Судя по тому, как идут дела, месяца два по крайней мере. Это кратчайший срок, за который я могу организовать крупное дело.

— Насколько вы доверяете мисс Виккерс?

— Она боится Сарлинга и жаждет освободиться от него. Но ей не нравится мысль об убийстве.

— Как и большинству людей.

— Она должна нам помочь, но это уж моя забота. Не беспокойтесь.

— Не буду. Однако основные сведения мы можем получить только через нее.

Он аккуратно перечислил все, что хотел узнать. Меон Парк. Подробный план дома и поместья. Сколько там слуг, их имена и привычки. Распорядок дня Сарлинга. Меры безопасности, сигнализация, где расположен сейф. То же самое для дома на Парк-стрит. Еще ему нужен полный список основных предметов гардероба Сарлинга. Какие рубашки, шарфы, галстуки он предпочитает, что ест, подробности о его здоровье, болезнях, приступах недомогания. Причуды. Кто его доктор и дантист. Как он работает. Имена его секретарей. Развлечения. Отношение к женщинам, и каких он любит. Хорошо или плохо спит. На каких языках говорит, ездит ли за границу, есть ли у него там дома или квартиры… Словом, все. Сарлинг был пока большим вопросительным знаком, и Бернерс знал, что не сможет его убить, пока не получит ответа на все вопросы. Чтобы уничтожить человека, его нужно изучить, почти полюбить, а потом легонько подтолкнуть к смерти, да так, чтобы на воде не осталось предательских кругов. Он, Бернерс, на своей шкуре испытал все это, потому что убивать было ему не в новинку. За год до знакомства с Фрэмптоном он как-то раз подцепил незнакомца в баре Дорчестера. Человек пригласил его к себе, интересуясь, как думал Бернерс, делом. Но тот только опоил его и попытался изнасиловать его, Бернерса, который не был ни гомо-, ни нормальным, просто никем, бесполым довольным эгоистом.

За унижение Бернерс два месяца глубоко и подробно изучал своего мучителя в тайне от него самого. И привел приговор в исполнение как раз тогда, когда суммированные наблюдения и факты сделали убийство безопасным. После он занял столик в ближайшем кафе, заказал булочку с изюмом, чашечку кофе и не спеша перекусил, листая номер «Ивнинг Ньюс», тщеславно поддавшись желанию еще десять минут побыть рядом со смертью. Потом призрак предсмертных мук убитого покинул его навсегда. Сарлинга он будет обхаживать точно так же, досконально изучит, а потому полюбит его, как он любил всякую подробно разработанную операцию, и никуда тот не денется, ничего не сделает, чтобы вернуться и снова вторгнуться в его рай. Он сказал:

— Когда будете уверены в этой девушке, дайте ей микрофотоаппарат. Мне нужны фотографии всего и вся и во всех ракурсах. Особенно снимки сейфов в Меоне и в Лондоне. Предупредите ее, пусть никогда не фотографирует при нем. Пусть даже не носит при нем камеру ни в лифчике, ни в чулке. Он человек с аппетитами. Один ее вид, одно движение руки или ноги, простой невинный жест могут внезапно зажечь его страсть. Иметь при себе фотоаппарат в его присутствии нельзя.

— И все из-за одной проклятой пометки в каталоге… — сказал Рейкс.

— То же могло случиться и со мной. Маленькая черточка в каталоге мебели. Человеческая мания — самый опасный в мире предатель. Вы, видимо, так и не обратили внимания на картины, что висели у нас в конторах для пущей солидности?

— Нет.

— Я покупал только подлинники. Несколько штук и сейчас еще висят у меня. При удобном случае могли заложить и они.

Рейкс ушел. Бернерс позавтракал жареной вырезкой и свежим шпинатом — он не держал в доме консервированных и мороженых овощей. Бернерс ел из тарелки обеденного сервиза на шесть персон, сделанного Российской Императорской фабрикой в 1843 году, с венком ярких цветов по краю, с райской птицей в центре. Три года назад он купил неполный сервиз во Франции. С четкостью почти бессознательной он вспомнил, как впервые посмотрел сквозь тарелку на свет и увидел зеленый инициал «Н», увенчанный императорской короной Николая Первого. Захваченный воспоминаниями, подгоняемый словом «императорский», которое никак не выходило из головы, он размышлял, как здорово иметь огромный дом, окруженный парком, жить в маленьком, но собственном мирке, ходить по саду, не стесняясь и даже не видя бесцельного потока вечных приморских туристов; стоять одному на собственной земле и знать, что если что-то здесь не понравится, можно и переделать.

Человек вроде Сарлинга мог себе такое позволить. Интересно, как обставлен Меон Парк? В свое время он узнает об этом. Странный все-таки этот Фрэмптон, чем может привлекать людей рыбалка? Но в мыслях Бернерса не было и следа укора Фрэмптону, хотя его причуды наделали столько бед. Изо всех людей, которых он знал, а знал он немногих, дружба с Фрэмптоном была самой крепкой, самой сильной.

Когда Рейкс вернулся, Белль не было дома, зато в кресле его ждал Сарлинг. Он надел рубашку со стоячим крахмальным воротничком, который врезался в шею, отчего казалось, будто воротник поддерживает его большую голову. Темно-коричневый в крапинку костюм, похоже, не сгибался, складки брюк не желали облегать тощие колени. Свет, падавший на лицо старика сбоку, придавал сморщенной коже цвет вареной телятины.

После того как они обменялись кивками, лишь отдаленно напоминавшими поклоны, Рейкс спросил:

— У вас есть свой ключ?

— Да.

— Думаете, вам стоит приходить сюда?

— Почему нет? В этот дом каждый день приходят десятки людей. Один из моих директоров снимает квартиру на верхнем этаже. Правда, он здесь бывает нечасто. Вы ездили к Бернерсу?

— Да.

— Как он отнесся к вашему вторжению?

— Если оно испортило ему завтрак, он не подал виду.

— Вы думали, как избавиться от меня?

— Естественно.

— И что решили?

— Пока ничего.

— Дайте мне знать о том, что надумаете, — засмеялся Сарлинг. — Ну, а как дела с армейским складом?

— Сделаем.

— Когда?

— Полагаю, вам лучше этого не знать. Мисс Виккерс в свое время передаст вам, что ящик в надежном месте.

— Очень хорошо.

— Когда покончим со складом, сколько времени останется до главного дела?

Сарлинг дернул себя за усы:

— Вы распоряжаетесь своей операцией и не рассказываете мне о ней. Я ничего не стану говорить о вашем последнем задании. — Он поднялся и взял со стола коричневую трость с серебряным набалдашником.

— Откуда вы узнали об этом ящике? — поинтересовался Рейкс. Он не ждал ответа. Спросил, уже выгоняя старика из квартиры, двигаясь к двери, чтобы ее открыть.

— Да как-то из разговора. Не вам говорить, как развязывается язык у военных, если их хорошо напоить. Генералы, полковники, штурманы, командующие, полицейские комиссары, старшие констебли — все они люди, у многих длинные языки. В отличие от нас, Рейкс. Мы ведь не проболтаемся, верно? Как же иначе добиться успеха? Не говорите, что не любили свою прошлую жизнь отчасти из-за презрения к большинству мужчин и женщин. — Сарлинг остановился у двери. — Вот в чем наша сила, Рейкс. В презрении к ним. Не забудьте: мисс Виккерс должна сразу же сообщить мне, что ящик в надежном месте. — Он сморщил лицо в ужасное подобие улыбки. — И продолжайте ненавидеть меня, Рейкс. Таким вы мне нравитесь… опасный зверь, которому приходится подчиняться хлысту хозяина, выжидая удобного момента, чтобы перегрызть ему глотку. Ведь вам бы хотелось когда-нибудь меня убить, не правда ли?

— Да, хотелось бы. — Он улыбнулся. — Но я, конечно, принимаю во внимание трудности.

— Другого я себе и на миг представить не могу, — усмехнулся Сарлинг. Он поднял руку, чтобы Рейкс не торопился открывать дверь. — Насколько я вас знаю, вы полюбопытствуете, что в ящике, поэтому предупреждаю: обращайтесь с ним осторожно.

Когда Сарлинг ушел, Рейкс упал в кресло и закурил сигарету. Он — опасный зверь, и Сарлинг — дрессировщик. Вот кем он себя представляет. Хочет властвовать, силой управлять людьми. Вот в чем его наслаждение. Откуда это у Сарлинга? Оттого, что люди отворачивались от его безобразного лица и неказистой фигуры? Но ни один человек, отвернувшийся от Сарлинга, и не подозревал, как сильно его за это ненавидели. Во всем, за что брался Сарлинг, будь то промышленность, финансы или коммерция, он превзошел остальных, но ему этого мало. Он хотел большего, у него непременно должно быть больше. Может, Сарлинг и сам не понимал, чего хотел, но мучительное стремление к власти прочно засело в его поганой душе. Рейкс должен уничтожить Сарлинга. Для этого нужна Белль — ему во что бы то ни стало надо сделать ее своей, вырвать из лап старика. Белль — первая большая рыба, которую он должен поймать. Эта мысль заставила его улыбнуться… он вспомнил один из давних уроков терпения, смекалки и настойчивости, без которых не обойдешься, если хочешь поймать нужную рыбу. Это было на речушке Хаддео, узенькой, заросшей травой, где редко рыбачили, и водились в ней маленькие форельки, три-четыре штуки вместе тянули фунт. Стоял август, речка вконец обмелела, вода стала прозрачной. Он, четырнадцатилетний парнишка, был с отцом, который сетовал на плохой улов, ворчал, что рыбе все видно как на ладони, не помогло даже то, что к берегу пришлось подбираться ползком. Отец сказал, что в речке есть и большая форель, фунта на два, но чтобы поймать, нужно терпение и опыт, нужно быть настоящим рыбаком. «В трудной рыбалке рождаются хорошие рыболовы». Сколько раз он повторял ему это! Спускались сумерки, отец рыбачил гораздо ниже по течению, а он уже целый час стоял за дубом и смотрел в воду. Вдруг он увидел, как у другого берега, в глубине, золотом сверкнули бок и спинка рыбины. Он был зол от желания поймать что-нибудь крупное и был готов идти наперекор всему, чтобы утолить свое тщеславие. Как некоторые люди, стремящиеся взобраться на самую высокую гору, он хотел поймать самую большую рыбу. Один раз форель вынырнула за чем-то, но он не успел заметить, за чем — над водой не было ни личинки, ни мухи. Ни рыба, ни река ничего ему не говорили. Но он знал: если сейчас из-за дерева закинуть удочку, рыба испугается и сразу же уйдет вниз. Пусть ее привлечет что-нибудь крупное, пусть уверится, что это единственный случай заглотить редкое лакомство. В те времена Рейкс здорово ругался. Разве не за это прегрешение Гамильтон ободрал ему всю задницу? Эндрю насадил белого мотыля, которого сделал отец: крылья из больших розовых перышек белой совы, тельце из пуха страуса — лакомый кусочек.

Рейкс все вспомнил. Тихонько размотал леску, чувствуя, что пройдет одна-единственная тактика. Он закинул муху выше по течению, в двух футах от форели и, подрагивая удочкой, оживил муху, заставил трепыхаться на воде, совсем как это делает настоящая, пытаясь вырваться из водяного плена. Форель с жадностью набросилась ка приманку, изогнулась, заглотила ее и потащила вниз, а он все стоял за деревом. Он вдруг успокоился, не спеша прошептал «Боже, храни короля», резко подсек, почувствовал, как в рыбу вонзился крючок, ощутил ее силу и испуганные толчки. Через десять минут форель лежала на берегу. Два фунта с четвертью. Когда подошел отец, Эндрю сказал: «Вот. Я так и знал». И все. Сказав это, он почувствовал гордость старика и свою тоже. Эта рыбалка стала ему уроком на всю жизнь. Если хочешь чего-нибудь от людей, сначала узнай, чего жаждут они, дождись своего часа, а потом дай им это, подцепи их на крючок собственной страсти, и поймай. Часто они и не подумают, что получили лишь раскрашенную подделку под свое истинное желание. Раз она ему так нужна, он предложит ей самого себя. Остальное — вопрос времени.

Дверь отворилась, вошла Белль с сумкой в руке. Улыбнувшись, он взял сумку и помог снять пальто.

Суббота. Четыре пополудни. Рейкс уехал в фургоне два часа назад. Шел дождь. Даже в комнату проникал скрип шин по мокрой мостовой. Белль нервничала и никак не могла успокоиться. Не потому, что ей предстояло многое сделать. Она с изумлением поняла, что беспокоится за Рейкса, едущего сейчас сквозь дождь навстречу опасности. «Хотя, видит бог, — думала она, — сам он не принимает риск близко к сердцу. Вел себя так, будто уезжал на обычную деловую встречу».

За спиной сидел тот, другой, по имени Бернерс, человек, с которым она познакомилась пару дней назад, когда они вдвоем объясняли ее роль в этом деле. Он тоже был спокоен; тихий, почти нежный человек, сплошная любезность. Его, как и Рейкса, совершенно не беспокоило предстоящее. Оба они чертовски самоуверенны.

— Все в порядке, — послышался сзади голос Бернерса. — Теперь звоните.

Белль неловко ткнула сигарету в пепельницу, оставив тлеть незатушенный кончик, и подняла трубку. Она набрала междугородный номер и глубоко вздохнула, услышав сигнал на другом конце.

— Алло, да? — прервал гудки мужской голос, неясный, усталый голос без выражения.

— Это склад в Мерефорте?

— Да.

— Одну минуту. Звонят из Министерства обороны, Уайтхолл. Полковник Шримптон хочет поговорить с…

— Кто, кто?

— Полковник Шримптон! — Белль произнесла имя немного резко, уже успокоившись. Так с ней бывало и в универмаге, когда уже решишь, что украсть. — Из штаба генерал-майора артиллерии. Соединяю.

Она пару раз царапнула ногтем по шершавому микрофону, а потом, сменив тон на подобострастный, сказала:

— Говорите, полковник.

И подала трубку Бернерсу.

— Склад в Мерефорте? — спросил он.

— Да, сэр.

— Капитан Келли, я думаю, еще не прибыл? Он едет с важным поручением.

— Нет, сэр. Вообще никого не было.

— Понятно. Так вот, когда он приедет, пусть сразу же позвонит мне в Уайтхолл 7022. Он знает мой внутренний номер. Полковник Шримптон. Сразу как приедет. Понятно?

— Да, сэр.

— Хорошо. Благодарю вас.

Он положил трубку, улыбнулся, дернул себя за мочку уха и сказал:

— Вы отлично поработали. Уайтхолл — вот что сбило их с толку. Генерал-майор артиллерии. Это гипнотизирует, сводит их всех с ума. Интересно, как зовут настоящего генерал-майора?

Бернерс взял шляпу, перчатки и встал. Без труда вспомнив простое исследование, которое она провела, взяв сотое издание «Уайтейкер Альманах» в лиловом переплете, Белль сказала:

— Его зовут сэр Чарльз Ричардсон. — А потом перечислила все его награды, чтобы произвести впечатление на Бернерса (боже, как по-ребячьи беспокойны мы бываем).

— У вас хорошая память, — похвалил он, стоя у двери. — Теперь запомните: через полчаса вы позвоните снова и спросите Келли. Его там не будет. Скажете, что я велел ему ехать в Мейдстоун. Это будет той изюминкой в пудинге, вместе с которой они за раз проглотят все дело о Келли. Понятно?

Она кивнула.

Бернерс остановился, опершись рукой о дверь, и сказал:

— Беспокоиться не стоит… За него, во всяком случае. Он может за себя постоять. К тому же, что ни говори, в военной форме есть своя прелесть, как поется в старой песне.

«Он оставил меня одну, ушел, как уходят раньше времени с работы, бросают дела, чтобы поскорей вернуться к теплому домашнему очагу, — говорила себе Белль. — Мужчины, проклятые мужчины. Такие, черт возьми, спокойные и самоуверенные». Она поняла: что ни делай, что ни говори, а их не изменишь. Они убьют Сарлинга так же спокойно, продуманно и холодно, как работают сейчас.

Все в порядке. Он доехал до первой развилки, повернул налево, взобрался на холм по левую руку от равнины Кента. У трактира в Виго свернул налево на узенькую тропку. Виго, что здесь была за битва? Все кругом заняли моряки. Рочестер, Чатхэм, Грейвсенд… Темза. Раньше, до того, как реку загадили, в ней водилось столько форели, что лондонские подмастерья, нанимаясь к хозяину, ставили условием видеть ее на обеденном столе не чаще двух раз в неделю. Да, Виго. Это на побережье Испании. Ее дважды блокировала армада сэра Френсиса Дрейка. А Дрейк был родом из Девона. Как и два брата Рейкса, что лежат теперь на дне моря в стальных гробах.

Гилпин, в военной форме с погонами сержанта, ждал у дороги в «Ленд-Ровере» с армейским номером и путевкой. В закрытом кузове стоял серо-зеленый ящик с написанным под трафарет шифром 3/93 ГФ 1 и знаками Министерства обороны.

Гилпин хрюкнул что-то вместо приветствия. Рейкс забрался в кузов, переоделся в форму капитана артиллерии, и «Ленд-Ровер» покатил обратно к развилке, а потом по дороге А-20 к повороту на склад в Мерефорте. Они вылезли около комендатуры, и все пошло как по писаному. Опасности не было — она появляется, если исчезает уверенность, если не все продумано, не учтено естественное поведение людей. Капитан Келли. Есть, сэр, есть, сэр. Не знаем ничего о вашем ящике, но здесь давно все перепуталось. Да, сэр, нам звонили из Уайтхолла. Только что? Ехать в Мейдстон? Нахмуриться. Изобразить раздражение — ведь испорчены все субботние планы. Ну, ладно. Быстро подъехать к бараку № 5, дверь уже открыл комендант. Вряд ли кто-нибудь еще появится здесь в субботу под вечер. Уик-энд, девочки, футбол — и остановить болтовню коротким ударом по шее, парализовать им коменданта. В рот — кляп. Связать покрепче, по рукам и ногам. Подменить ящики, поставить нужный в «Ленд-Ровер» — и вот капитан Келли со своим сержантом не спеша выезжают из ворот. Они упорно молчат, дворники сердито скребут по стеклу, еле управляются с разразившейся пургой. Операция закончена, остается только похвалить Рейкса за план, руководство и прямое исполнение; Бернерса — за форму; Гилпина — за «Ленд-Ровер» и ящик; мисс Виккерс — за телефонный звонок… И ни одного отпечатка — ни в Серефорте, ни в «Ленд-Ровере»: оба в перчатках, и если Гилпин не позаботился об этом, когда мастерил ящик или красил машину, значит, Рейкс ошибся в нем. Но он знал, что это не так, знал это столь же твердо, как и то, что с Гилпиным разговор еще не закончен, потому что Гилпин есть Гилпин, когти он выпустит.

Они остановились на пустынной дороге, у припрятанного фургона. Рейкс подошел к заднему борту «Ленд-Ровера», чтоб достать ящик. Гилпин помогал, сержантские погоны сверкали на выглянувшем солнце, китель расстегнулся, из-под него виднелась гимнастерка, галстук цвета хаки с подарком от Бернерса — масляным пятном у самого узла.

— Чертовски здорово сработано, — сказал Гилпин. Он стоял спиной к живой изгороди у дороги, придерживая левой рукой запорную скобу борта, а правую засунул за отворот мундира. Рейкс знал, что этого мгновения Гилпин ждет уже несколько дней, поэтому он молниеносно повернулся, схватил его за правую руку, крепко сжал свои пальцы на запястье Гилпина и одним усилием выбил пистолет.

— Черт тебя подери!

Гилпин извернулся Ударил ногой Рейкса, попал в колено и навалился на него всем телом. Рейкс потерял равновесие, упал на землю, скорчился, царапая пальцами сырую мягкую траву. Перед его глазами мелькнул сапог Гилпина.

Рейк разозлился, что проиграл противнику хотя бы эту малость, подхватился, сознавая, что, будь его воля, он убил бы Гилпина прямо сейчас, но понимал, что не всесилен, двинул кулаком в челюсть широкой красной хари. Гилпин растянулся на земле, примяв крапиву, к мундиру прилипли сухие листья.

Рейкс поднял пистолет и положил в карман. Он чувствовал кровь на лице, боль в колене. Но злость отступила.

— Без фокусов, а то я могу вас убить. Встаньте и помогите мне, — приказал он.

Закашлявшись, морщась от боли, Гилпин тяжело поднялся.

Они подтащили ящик к фургону, толкнули внутрь по металлическим роликам в полу.

— Накройте его одеялом.

Рейкс отступил назад, смотрел, как Гилпин маскирует ящик одеялом, которое лежало в кузове машины. Потом он вернулся к «Ленд-Роверу» и осмотрел его, не снимая перчаток. Забрал чемодан с их гражданской одеждой, забросил в фургон.

Рейкс повел машину по проселочной дороге, потом повернул направо, на тропинку. Он четко помнил карту, точно знал, где выехать на шоссе А-20, пересечь его и опять проселками въехать в лабиринт пригородов Лондона.

Он остановил машину у маленького пруда, опустил в дверце стекло и вынул из кармана пистолет.

— Можно по нему вас найти?

— Нет, что я, рехнулся?

— Время от времени и впрямь так кажется. — Он бросил пистолет в затянутую ряской воду. — Переодевайтесь.

Они переоделись в штатское за кустами на другой стороне пруда. Гилпин долго копался с белым в голубой горошек галстуком-бабочкой. Рейкс заставил его сделать в стогу ямку, сунуть туда форму и прикрыть сеном. Гилпин вернулся, шлепая ботинками по грязи.

Отъезжая, Рейкс сказал:

— Убив меня, вы ничего бы не добились. Большие люди стоят за спиной у маленьких, чтобы их кусать. Вы подписали бы себе смертный приговор.

— Я знаю одно: убить вас — это здорово.

Рейкс вытер лицо платком:

— У вас же хороший бизнес. Жизнь, которую вы любите. Никто и не собирается тревожить вас больше.

— Ну… — В голосе Гилпина переплелись зависть и восхищение. — Откуда вы, черт возьми, узнали о пистолете.

— У вас все было написано на лице. Сойдете в Кемберуэлле. — Рейкс улыбнулся, не предлагая, а настаивая на прощании. — Какое вы с женой придумали алиби?

— Я встречу ее у Кандоса, на углу Сент-Мартин’з Лейн. Мы были в кино. Потом обедали в «Джо Лайонс». Водостойкое алиби.

Гилпин открыл перчаточный ящик, вынул толстый конверт. Не открывая его, спросил:

— Пять сотен плюс плата за «Ленд-Ровер» и прочие расходы?

— Всего девятьсот. Достаточно?

— Да. Я купил его на аукционе. Проследить за ним невозможно.

— Я и так не волновался. Это ваша забота.

Выйдя из машины в золотистую при свете фонарей пургу, Гилпин нагнулся к окну, хотел протянуть Рейксу руку, потом передумал и сказал:

— Прости за глупость, парень. Все в порядке.

Он пошел по мостовой, подняв воротник плаща, остановился на углу, обернулся, помахал на прощание и исчез, растворился в памяти Рейкса.

Через тридцать пять минут Рейкс поставил машину в гараж. Он запер ворота изнутри и вытащил ящик из кузова. Рейкс еще раньше заметил, какой он легкий. Он опустил петлю ловушки, привязал ее к веревочной ручке ящика и поднял его на чердак. Разомкнув два больших откидных пружинных запора по бокам, он открыл ящик. Сверху был слой опилок. Рейкс разгреб их и, засунув руку внутрь, вытащил маленький пластмассовый цилиндр коричневого цвета. Его удобно было держать в руке. Рейкс пошарил в ящике: еще несколько точно таких же штуковин. Он положил одну в карман и запер остальные.

На Эдгвер-Роуд Рейкс поймал такси, доехал до самой Беркли-Сквер, а оттуда пешком пошел на Маунт-стрит.

Белль дома не было. Рейкс уже знал это. Он заметил ее на улице, когда ехал в гараж. Сейчас она там с тряпкой, чистит, протирает кузов фургона, чтобы не осталось ни одного отпечатка. А вот в эту самую минуту она, надев перчатки, наверно, уже едет в фирму по прокату машин. Едет, отбросив прочь этот кусочек жизни, поддельное имя и адрес, все, что через автомобиль может привести обратно к ним, даже если в этот сырой день какой-нибудь деревенский гуляка случайно заметил фургон рядом с «Ленд-Ровером» и запомнил его номер. Рейкс запер капсулу в сейф, налил себе виски с содовой и полчаса просидел, потягивая напиток. Потом пошел в ванную, разделся и лег под душ. Рана на лице уже подсохла, но под струями воды снова стала кровоточить. Он услышал, как вошла Белль, как ходит по комнате.

— Белль, — позвал он. Дурацкое имя, но он попытался согреть его. Так и должно быть. Нужно чувствовать, а не притворяться. Хорошее имя Белль. Красивое, многообещающее.

— У вас все в порядке? — спросила она.

— Да. Без сбоев. Вы избавились от машины?

— Избавилась. Я предполагаю, вам нужна новая. Завтра или к понедельнику?

Ничего не предполагай. Перестань, наконец, предполагать.

— К понедельнику. Выпейте что-нибудь. Я и так уже опередил вас на два стакана. — Он лежал, представляя ее с бокалом в руке. Она красива. Ее тело, все в ней очаровательно: удлиненное, как у кинозвезды, лицо, и смешная прическа, предположения и беспокойство. Это прекрасно, желанно, ведь одна должна принадлежать ему.

Рейкс выключил душ и начал обтираться. Измазал полотенце кровью. Не вытершись как следует, он перерыл всю аптечку в поисках пластыря, но ничего не нашел.

— Белль, — снова позвал он.

Она подошла к двери.

— Что?

— Нет ли у вас пластыря? Я поранил лицо.

Она ничего не ответила, но Рейкс услышал, как Белль ушла и вернулась через минуту-другую.

— Мне войти?

— Да. Полечите меня сами.

Она открыла дверь. Рейкс сидел в кресле, обернув бедра полотенцем. Белль стояла на пороге в черном платье, нитка жемчуга, что была на ней в день их первой встречи, плотно облегала шею. Она не решилась войти, держала в руках коробочку с пластырем, будто это святой крест, ее всемогущий защитник от мирского зла. Рейкс нагнул голову, чтобы она заметила ранку.

— Станьте святой — исцелите меня.

Она подошла, открыла коробочку и достала пластырь, избегая его взгляда. Положив коробочку на край ванны, Белль взялась за дело. Рейкс увидел, как она нахмурилась и сосредоточилась, наполовину оторвав от пластыря защитную пленку.

— Я ударился о край люка, когда тащил ящик наверх.

Он сказал это, зная, что она все равно не поверит, но так было принято, именно этих слов она ждала от такого человека, как он.

Она кивнула и нагнулась к нему, наложила пластырь на щеку. Рейкс почувствовал прикосновение ее длинных пальцев, твердых во всем, кроме женской работы. Он тронул ее ноги под подолом платья, обхватил бедра, руки скользнули выше чулок к теплому мягкому телу. Рейкс почувствовал, что оно затрепетало помимо воли, как стройная березка внимает первому дуновению легкого ветерка. Белль молчала, разглаживала пластырь, овевала его ухо своим дыханием. Наконец она выпрямилась и тихо спросила:

— Все нормально?

— Да, хорошо. Спасибо.

Она взглянула на его колени и скорчила рожицу, изогнув ярко-красные губы.

— Что у вас с ногами?

Правое колено здорово все же разбил этот Гилпин.

— Я, наверно, ушиб и его. У меня легко появляются ссадины.

Он встал и обтерся насухо, не стесняясь, словно она была его женой и тысячу раз видела его нагим. Белль быстро взглянула на него и ушла в спальню.

Одевшись, он увидел, что она сидит за столом и читает «Ивнинг Стандарт». На столе стояла рюмка виски.

— Вы не против поужинать дома? Сегодня я не хочу показываться людям, — сказал Рейкс, потрогав пластырь.

— Есть бифштекс и цветная капуста.

— Хорошо. А какое вино прислал нам старик Фантомас? — Рейкс открыл дверцу бара и бросил через плечо: — Кстати, можете передать ему, что все прошло благополучно.

— До понедельника он на Мальте.

— Скажете, когда вернется.

Разглядывая бутылки, он тихонечко присвистнул.

Белль лежала в постели, Рейкс спал рядом. Когда она вошла с пластырем в ванную и увидела его голым, почувствовала на бедрах его руки, она поняла, что все безнадежна. Она помимо своей воли хотела того же, что и он. (Говоришь себе «нет» — и потом делаешь. Какой в этом смысл, черт возьми?) Если бы дело было только в нем, в его наготе, если бы между ними и их телами не было ничего, кроме секса, она не чувствовала бы ни отчаяния, ни страха. (Белль прекрасно понимала: он обольщал ее, чтобы потом ею воспользоваться, а плясать под чужую дудку она не хотела. Служить своим телом — да, но не в этом новом приближающемся деле. А все-таки… разве это так важно? Быть игрушкой Сарлинга ей вовсе не улыбалось. Принадлежать Рейксу — это, по меньшей мере, вселяет надежду.) Белль перевернулась на спину, удивляясь, почему борется сама с собой.

Они приятно и красиво провели вечер, и не раз случайно или намеренно он прикасался к ней; она все еще помнила его руки на своих бедрах, и он это понимал.

Два часа назад он вошел к ней в темную спальню. Она все поняла еще тогда, когда щелкнул замок его комнаты.

Он лег рядом, ни сказав ни слова, снова коснулся ее руками, они скользнули под шелк ночной рубашки, блуждали там, и ей казалось, что по мягким пастбищам ее тела медленно движутся животные, ощипывая молодые побеги.

Его теплый полный рот наполнился страстью и ничего не жалел для нее, а в ней не было силы сдерживать собственный язык и губы, только слабеющий с каждой секундой крик страха умирал где-то далеко-далеко. Потом, зная, что у нее уже не осталось сил сопротивляться, он наполнил ее собой, своей страстью и сознанием того, что она исполнит любое его желание, станет тем, кем он захочет ее видеть… Понимая это, она уносилась в сон только для того, чтобы потом проснуться и почувствовать, что его тепло нее еще рядом, ощутить ладонь, упавшую на ее грудь, руки, сомкнутые со спокойной, властной твердостью на ее теле даже во сне, сухой жар его ладони на твердом соске, требующий того союза, которого она желала и который приветствовала.

Глава 5

Рейкс взял в поезд утренние газеты. В субботних номерах о нападении на склад не было ни слова, а сегодня все газеты сообщали об этом уже на последних полосах как о пустяке: «ничего важного не похищено». Рейксу показалось, что власти решили замять это дело. Он листал «Таймс», начисто забыв обо всем, вычеркнув Лондон из памяти. Белль Виккерс и прочее осталось позади в тот момент, когда за ним закрылась дверь лондонской квартиры.

Телефон зазвонил за первой рюмкой перед обедом. Это была Белль. Сказала, что Сарлинг вернулся, она его уже видела и сообщила об удаче. Сарлинг ответил, что Рейкс не понадобится ему недели две, но она, Белль, должна оставаться в квартире. Рейкс чувствовал, что она хочет сказать что-то еще, дабы сохранить, насколько возможно, ту тонкую ниточку, которая протянулась между ними. Надеясь на ее сообразительность Рейкс ответил, что пригласил кое-кого выпить и ему некогда больше разговаривать. Он вернулся к виски. Какую бы роль он ни играл в отношениях с нею в Лондоне, здесь об этом не могло быть и речи. Но если он пытался отвлечься от мыслей о девушке, ему вспоминалось ее лицо, закрытые глаза, чуть приоткрытые губы, она едва дышала, жизнь в ней была хрупка и слаба, как у спящего ребенка, рядом с ним было незнакомое лицо, умытое свежей росой невинности, чистое, без морщин, без страданий. Секунд пять его одолевало странное чувство, властность исчезла, в нем медленно пробуждалось желание защитить и обезопасить ее. Вспомнив это, он решил в следующий раз заглянуть в глаза Мери. Может, сверхъестественная роса омывает всех женщин, когда они предаются теплой бездумной неге. Боже мой, сверхъестественная роса — это что-то новенькое. Он хотел от Белль одного: чтобы она перешла на его сторону против Сарлинга, и знал, что, приехав в Лондон, получит это. Она разорвется на части, чтобы помочь ему.

На другое утро, позвонив Мери, он поехал в Альвертон переговорить со старым владельцем. Он долго не хотел выходить из машины, смотрел на серый камень, остроконечную крышу, сводчатые окна. Рейкс знал здесь каждую трещину, каждый выступ, каждую черепицу на крыше. В детстве он туда лазал, иногда падал, знал щели в кладке, где гнездились галки, точно помнил тот изгиб ствола дикого винограда, где стрижи раз в год высиживали двух птенцов. Он помнил дом изнутри и снаружи, знал, как самого себя, как свои кишки и кожу. Последний хозяин (скотина!) пристроил к одному крылу низкую террасу с модной стеклянной крышей. Первое, что он сделает, вступив во владение поместьем, — это снесет ее, потому что она стоит на месте цветника его матери. Цветник станет таким же, каким был, но уже для Мери. Целый час он ходил вокруг дома, прикидывая, какую мебель купить, думал только о той, что раньше принадлежала отцу и ушла с аукциона. У Рейкса уже сейчас, в нынешнем доме, было кое-что из этой обстановки, а недостающее искал и покупал для него агент в Эксетере.

Отправившись к Мери, он прихватил с собой портфель с капсулой из ящика 3/93. Он собирался пригласить девушку на обед в ресторан, потом съездить к другу, а переночевать у нее. Рейкс сделал большой крюк, точно зная, куда надо ехать, времени у него было хоть отбавляй.

По шоссе в Порлок он подъехал с южной стороны к сигнальной башне в Данкери. Прямо посреди торфяника тянулась узенькая проселочная дорога, она вела с вершины холма вниз, в глубокую долину, с дамбой и котлованами. Он съехал на этот проселок. Низкие тучи намертво затянули небо, гонимый ветром туман оставлял на кустах дрока, вереска и брусники капли свинцовой росы. Мир просматривался ярдов на пятьдесят, потом исчезал во мгле.

Сидя в машине, Рейкс достал капсулу и повертел ее в руках. Она хорошо прилегала к ладони, не так, как граната, а словно бы ее форма делалась по куску мягкой глины, который чуть-чуть сжали в кулаке и получили удобные волнистые очертания. Корпус капсулы делился канавками на ромбики, как граната «лимонка», чтобы при взрыве получались осколки. На основании была маленькая впадинка. На краю, заподлицо с основанием, крепилась тонкая полоска легкого металла, узенький язычок, кончик которого загибался вниз в виде перемычки. В ушки по краям языка была продета стальная игла, прижимающая перемычку к основанию. Придерживая язычок пальцами, Рейкс попытался вытащить иглу. Он ничего не мог с ней сделать, пока не заметил, что один ее конец расплющен в диск с насечкой по краям. Рейкс крутанул диск, игла повернулась и немного продвинулась вперед. Он завинтил ее обратно и вылез из машины.

Он прошел ярдов пятьдесят к овечьей тропке, что вилась между холмами. Ветер дул ему в спину. Где-то впереди и справа послышалось грубое, будто простуженное блеяние и кашель овец. Рейкс сошел с тропы и двинулся на их голоса, пробираясь в высоком, до колена, вереске. С подветренной стороны у гранитной скалы паслись пара овец и три уже не маленьких ягненка. Один поднял голову, посмотрел на Рейкса, беспокойно переступил с ноги на ногу и вернулся к своей траве. Рейкс, послюнив палец, посмотрел, откуда дует ветер, прошел пару метров в гору, стал к ней спиной. Потом, крепко придерживая язычок, стал выкручивать иглу. Овцы паслись футах в сорока от него. Рейкс освободил иглу и бросил капсулу футов на двадцать вперед, услышал, как щелкнул, распрямившись, язычок. Граната упала на кочку, покатилась вниз и остановилась у зарослей папоротника.

Медленно отступая назад, Рейкс считал про себя секунды. Овцы продолжали спокойно пастись. При счете «десять» послышался мягкий хлопок, капсула подпрыгнула на фут и, видимо, разорвалась, потому что больше он ее уже не видел. Сказать по правде, Рейкс, не заметил вообще ничего. Никакого видимого газа не появилось.

Он взглянул на овец. Они все так же мирно паслись. «Если в этой штуковине что-то и было, — подумал Рейкс, — то это что-то должно отнести к ним ветром». И вдруг… Ближняя овца приподняла голову, ноги ее подкосились. Словно разыгрывая пьесу или какой-то прекрасно отработанный и хорошо разученный цирковой трюк, выполняемый по сигналу, упала и вторая овца. Не на бок, не сопротивляясь и не протестуя, а просто подчинившись силе тяжести. Глядя на овец, Рейкс заметил, как над ними, метрах в двух от земли, пролетал дятел, собираясь подняться на выступающий гранитный утес. Но на полпути земля призвала вдруг к себе и его, и в мгновение ока, мелькнув красными, черными и белыми перьями, птица упала камнем.

Рейкс повернулся и пошел обратно.

…Мери пришла к нему в ту ночь, как делала всегда, даже если родители были дома, и осталась с ним до рассвета. На заре, после любви, он взглянул ей в лицо. Это было лицо Мери. Лицо, которое он знал, лицо той женщины, которая собиралась наполнить Альвертон детьми. На нем не было и следа сверхъестественной росы. Чувствуя его взгляд, Мери открыла глаза и подмигнула.

— Любишь? — спросила она.

Он кивнул в ответ.

Она приподнялась, поцеловала его и сказала:

— Ты сегодня не в лучшей форме. Слишком много вчера выпил.

На обратном пути он дал крюк в Данкери, оставил машину у дороги и спустился к тому месту, где накануне паслись овцы. Опасность уже миновала. Содержимое гранаты давно улетучилось. В то утро не было тумана, яркое солнце играло на бронзовом вереске.

В тени гранитной скалы лежала старая овца. Там же лежал и дятел, тоже мертвый. Но рядом с умершей матерью стоял ягненок. Он заковылял прочь от Рейкса, потом обернулся и заблеял, но не потому, что просил молока (он давно вырос из этого возраста). От второй овцы и еще двух ягнят не осталось и следа, не было и следов того, что животных убрали: не было тракторных следов. Там, где взорвалась капсула-граната, Рейкс нашел несколько пластмассовых осколков и оставил их на месте.

Возвращаясь обратно, он размышлял, почему погибли именно старая овца и дятел. Дома Рейкса нетерпеливо ждал, надрывался телефон. Звонила Мери.

— Сколько ты вчера выпил? — спросила она.

— А что?

— Да ты забыл свою сумку. Я привезу ее.

— Сам приеду за ней попозже.

Через два дня он позвонил Бернерсу, договорился встретиться с ним в Королевском автоклубе, где и рассказал о капсуле.

— За каким чертом они нужны Сарлингу?

— Кто его знает. Мне кажется, с их помощью разгоняют демонстрации, держат на тех складах, что под рукой, чтобы побыстрее распределить между силами полиции и армии Кента и Сассекса.

— Не хотел бы я увидеть толпу людей, лежащих, как те овцы, — сказал Рейкс. — Многие из них уже не встали бы на ноги. Что это за штука такая?

— Надо спросить у ребят в Портоне или в Форт Детрике, что в Мериленде. Похоже на нервно-паралитический газ. Эти газы в закрытом помещении почти всегда смертельны. — Бернерс почесал лысину. — Вот она, великая цивилизация, но ни вы, ни я не похвалим ее за это. Постараюсь разузнать об этом газе.

— Надо убрать Сарлинга до того, как он ввяжет нас в свой дикий план с этими штучками.

— Здесь понадобится мисс Виккерс. Только она может раздобыть все необходимые сведения.

— И раздобудет. — Рейкс встал. — Я поговорю с ней и завтра позвоню вам.

В тот вечер он пригласил Белль на обед в ресторан и между блюдами заговорил о гранате, рассказав, что случилось в Девоне. Говорить об этом лучше всего было именно здесь, среди людей, где она не могла выйти из себя или решительно запротестовать. Рейкс говорил с ней о Сарлинге так, будто обсуждал деловое предложение, внезапно возникшие трудности.

— Он собирается ввязать нас в дело с этими гранатами. Это значит, должно погибнуть много людей. Одному богу известно, что за сумасбродные идеи он вынашивает. Неужели я останусь в стороне и допущу это?.. Кучу людей отравят только из-за Сарлинга. Единственное, что можно сделать, — это избавиться от него. Его нужно убрать, и ты должна помочь нам, Белль. Неужели не понимаешь?

— Но ведь ты еще не знаешь, придется ли вам их взрывать.

— Да конечно же, знаю! Не заставлял же он меня красть их просто так, для проверки моих способностей. Сарлинг не станет тратить время на такую ерунду. Белль, я знаю, что прошу слишком много, но у тебя нет выхода. Ты убьешь или Сарлинга, или тех невиновных людей. Одно из двух. Так что такое этот Сарлинг для нас с тобою, если мы сможем спасти других и освободиться сами? Разве ты не понимаешь?

— Ну да, кажется, да. Когда ты так говоришь…

— Все так и есть на самом деле. Во всяком случае, тебе с Сарлингом ничего такого делать не придется. Нам просто нужны сведения о нем. Так об этом и думай. Кое-какие факты. Узнаешь их для нас — и можешь обо всем забыть…

Она взглянула на стакан с вином, медленно покрутила его в пальцах:

— Все это меня пугает.

— Если ты поможешь нам, ничего плохого не случится. Мы с Бернерсом позаботимся об этом. Но без тебя не обойтись. Ты нужна мне больше всех… Так ты поможешь или нет?

Прошло немало времени, прежде чем она подняла, наконец, на него глаза. Белль хотела сказать очень многое, но понимала: ничто не поможет, не собьет Рейкса с пути. Ей бы просто встать и уйти, уйти и от него, и от Сарлинга, и будь что будет. Однако Белль знала, что это выше ее сил. Она нужна ему. И сама хочет быть с ним. Белль подняла голову и кивнула.

Рейкс протянул руку, вывел ее из-за стола:

— Ты об этом не пожалеешь. А теперь забудем все и станем развлекаться. О том, что нам нужно, я скажу после.

В ту ночь, лежа рядом с ним, она слушала его речь, и все слова казались ей выдумкой, каждое его предположение, которому она не сопротивлялась, засасывало ее все глубже и глубже в этот кошмар. Столько о Сарлинге и его домах, так много всяких мелочей… еще, еще. Боже мой, зачем ему знать о его одежде? Два ужасных серо-черных твидовых костюма, цвета мокрой гранитной набережной, два темно-серых фланелевых, простых, а не вафельных… Вспоминая, она добавляла кое-что от себя, то, о чем Рейкс с Бернерсом раньше не подумали. Все это смахивало на игру, смысл которой в том, чтобы посмотреть, кто дольше продержится — Рейкс с вопросами или Белль с ответами. Какая у него зубная паста, какого цвета щетка? Как он одевается и раздевается: ботинки, потом брюки, носки или носки идут за ботинками, а уже после них брюки? И микрокамера, которую нельзя прятать на груди или под поясом…

— Ведь невозмождно угадать, Белль, что придет в голову этому мерзавцу…

«Ни в одном из убежищ тела», — вспомнилось ей выражение из какой-то статьи то ли о туземцах, то ли о контрабандистах алмазами…

Ей казалось, что она ходит по Меону и, как туристка, за пять фунтов изучающая чужие дома, глазеет обстановку и щелкает фотоаппаратом. Щелк — снята кровать, столик у изголовья с подносом напитков, снотворным и неразрезанной Библией; щелк — и готов нерезкий снимок ковра шоколадно-коричневого цвета с единственной белой, в шесть дюймов ширины, полосой по краю. Такой ковер висит у него в кабинете.

Боже мой, это же настоящая игра. Конечно, игра: лежать здесь в темноте, после любви, и его теперь бесстрастная, но властная рука движется по ее телу, прочно связывает их друг с другом. Игра. Все мужчины играют в эти проклятые игры. Сколь бы серьезно ни было дело, они превращают его в игру, в серьезную, но все же в игру. Уничтожь Сарлинга. Брось кубик, собери улики, и наградой первому, кто наберет достаточно очков для убийства, будет удовольствие застрелить, зарезать, задушить или просто кончиком пальца столкнуть человечка с лестницы жизни, заставить его, кувыркаясь, катиться вниз по ступенькам. Он расшибется о мостовую, а победитель, поерзав на стуле, спросит: «Ну, а теперь что? Сыграем в монопольку, выпьем или просто поболтаем?»

— Ты все поняла? — спросил Рейкс.

— Поняла.

Его ровный голос, чужой, холодный, был полон той уверенности, какой у нее никогда не будет, его голос с подчеркнутым правом войти, говорить и требовать ответа на любой вопрос у кого угодно, где угодно и когда угодно. Наперекор словам Рейкса она сказала себе: «Я хочу одного — любить и быть любимой». Разве он этого не знает? Да если и не знает, неужели в этом желании нет того волшебства, которое должно на него подействовать? Любовь — привычка. Белль наполнена ею и, конечно же, часть ее перейдет к нему, прорастет в нем.

— Самое важное, чтобы Сарлинг ни о чем не догадался. Иначе мы с тобой окажемся в аду.

— Понимаю. — Она сказала это, как секретарша, которая закрывает блокнот, поднимается со стула, одной рукой смахивая пылинки с юбки.

Белль нарочно говорила таким тоном, потому что на миг его руки оставили ее, и она почувствовала, насколько серьезны его слова.

— Сарлинга надо убрать, — сказал Рейкс в темноту. — Очистить от него этот проклятый мир. И с таким заключением врача, которое стало бы для нас охранной грамотой. — А потом, обняв Белль, он обратился к ней: — И почти все зависит от тебя.

Он повернул ее к себе. В темноте она чувствовала, как близко его лицо.

— Теперь я в твоих руках. Если захочешь, сможешь предать меня, а сама все равно останешься невредимой. Ты ведь знаешь это, правда?

— Да. Но мне не нравится, когда ты так говоришь.

— Никогда больше не буду.

И вдруг она спросила с какой-то болезненной дерзостью:

— А что будет потом, когда все кончится? Между нами, я имею в виду.

Без колебаний, не остановив своих рук, которые управляли и его, и ее страстью, он ответил:

— Мы поговорим об этом, когда выпутаемся из беды.

Сгорая от любви, Белль прижалась к нему. Она добивалась именно такого ответа, получила как раз то, что намеревалась получить. Разлука откладывалась на неопределенный срок.

Глава 6

Уже несколько дней она во всем подчинялась Рейксу. В ней не осталось ни волнения, ни беспокойства, что можно где-то ошибиться и выдать Сарлингу самое себя или Рейкса. Белль убедила Рейкса обзавестись двумя фотоаппаратами. Рискованно возить единственную камеру на Парк-стрит в Меон и обратно. Обычно она ездила туда вместе с Сарлингом и достаточно хорошо знала его, чтобы понимать: если он заподозрит хоть что-то, то, не колеблясь, остановит машину и разденет донага. Даже шофер его ничуть не смутит.

Она надежно прятала камеры. В Меон-парке приклеивала липкой лентой к мраморной поперечине заброшенного камина в своей комнате. Вторую, в доме на Парк-стрит, тоже приклеивала — изнутри к чехлу старой пишущей машинки, что стояла в маленькой комнате рядом с кабинетом Сарлинга.

Больше двух недель Белль фотографировала, выясняла те мелочи, о которых просил Рейкс. Она начертила планы обоих домов, написала для каждого распорядок дня и Сарлинга, и прислуги. Белль доверялась бумаге только на Маунт-стрит, да и то, если это было совершенно необходимо. Она старалась выполнить всю эту работу безукоризненно, чтобы доставить Рейксу удовольствие и заслужить уважение. Повинуясь чувству, она еще больше сблизилась с ним и, вообразив потепление с его стороны, наслаждалась неведомым ранее счастьем.

Как-то вечером Рейкс попросил ее:

— Опиши мне еще раз кабинет Сарлинга на Парк-стрит.

Слушая Белль, он развалился в кресле и разглядывал потолок. Она уже не раз повторяла свой рассказ, и вот теперь он как будто снова очутился в доме старика. Поднявшись по лестнице на второй этаж, справа увидишь дверь кабинета, а слева — дверь в спальню Сарлинга. Дверь кабинета дубовая, на блестящих бронзовых петлях. Отделан дубовыми панелями, на стене — коричневый ковер с белой полосой по краю. Окна выходят на маленький дворик с садом, оборудованы сигнализацией. Резной письменный стол красного дерева с пузатыми ящиками и резными золочеными ручками. Справа — книжная полка того же стиля. За ней дверь в комнату Белль. Рейкс бы здесь и в темноте не заблудился… Высокие, в ореховом футляре, дедовские часы в левом от входной двери углу, у левой стены — ореховое бюро, а в центре — стол, кресло и два стула для посетителей. На стенах картины, на одной — конюх с черной кобылой (кисть Штаббса), другая — портрет Сарлинга, сделанный Грэмом Сазерлендом, и точно посередине левой стены — дубовая дверь в бункер.

— Хорошо, — перебил ее Рейкс, — теперь расскажи, что делает Сарлинг, когда хочет попасть в бункер.

— Я уже рассказывала.

— Повтори еще раз. — Его голос зазвучал почти резко. — Закрой глаза и попытайся вспомнить все, что он обычно делает.

— Ну, он говорит, что хочет попасть в бункер. Это значит, что я должна уйти в свою комнату и оставаться там, пока дверь в бункер не откроется.

— Обычная дубовая дверь?

— Нет, та, что за ней, дверь самого бункера.

— А дубовая дверь заперта?

— Нет.

— Итак, ты идешь к себе. И закрываешь за собой дверь?

— Сначала закрывала. Но теперь часто оставляю щелочку.

— Ты видала, как он подходит к двери бункера?

— Да. Только не спрашивай, как она выглядит. У тебя есть фотография.

В том-то вся и беда. У них были фотографии дверей бункеров и на Парк-стрит, и в Меоне. Двери совершенно одинаковые. Ни наборного диска, ни замков, ничего, кроме большого четырехугольника из стали, который на три четверти закрывала квадратная шестидюймовая пластинка из латуни.

— Ты видишь, что делает Сарлинг, хотя он и стоит к тебе спиной?

— Ну, он не возится с ключами или чем-нибудь еще. Он просто рукой сдвигает тот латунный квадратик.

— Какой рукой?

— Ну, думаю, правой.

— А ты не думай. Закрой глаза и вспомни. Какой рукой?

— Правой.

— А потом?

— Дверь открывается.

— Но ты же знаешь, что нет. Ведь ты сама сдвигала латунную пластинку и ничего не получилось.

Она и впрямь проделала это неделю назад по его приказу. За латунью открылось шестидюймовое углубление с плоским металлическим дном, — нет, все-таки, видимо, не из стали, а из хрома. Она надавила пальцами, сдвинула в сторону и его. За ним оказалась стальная дверь бункера. Через несколько секунд внутренняя пластинка вернулась на место. «Наверно, действует скрытая пружина», — подумала тогда Белль.

— Ну, он, видимо, сдвигает и блестящую пластину. Но ты же знаешь, я тоже так делала. Она потом возвращается назад и все.

— Знаю. Подойди к стене, представь, что это дверь бункера и проделай все заново. И так, как это делает он сам. Поставь себя на его место и делай то, что видела.

Она послушно подчинилась: подошла к стене и вспомнила, что делал Сарлинг, когда она пару раз следила за ним из-за двери.

Рейкс спросил:

— Подходя к бункеру, он ищет что-нибудь в карманах? Хоть что-нибудь?..

— Нет. Он просто ставит руку вот так. — Белль погрузилась в образ Сарлинга, стала им самим, настроила память на его движения и прошлась по ним от начала до конца… Сдвинуть сначала латунную пластинку, потом хромированную. Вот и все.

Стоя позади, он попросил:

— Еще раз.

Она снова все повторила.

— Хорошо.

Белль повернулась, увидела довольное лицо Рейкса и поняла: что-то все-таки произошло.

— Почему ты улыбаешься? — спросила она.

— Разве ты не знаешь?

— Нет. Просто, я думаю, так делал он. Ну, я и повторила все…

— А раньше не все. Не так, во всяком случае. Ты поставила себя на место Сарлинга. Это хорошо. И вытянула вперед правую руку, чтобы сдвинуть латунную пластинку. Но когда ты притворилась, что сдвигаешь пластинку под ней, знаешь, что ты сделала?

— Просто сдвинула ее в сторону.

— Ты сдвинула ее левой рукой.

— Неужели?

— Да.

— А это важно?

— Бог его знает. Но тут есть над чем подумать. Почему не сдвинуть ее просто правой рукой? Ведь она уже поднята, готова к действию.

Рейкс, задумавшись, налил себе виски.

— Понаблюдай за ним еще раз, — бросил он через плечо. — Проследи за левой рукой. Ты должна ее видеть. Я хочу точно знать, что он делает. Хорошо?

— Да, но… — Она засмеялась, радуясь, что угодила ему. — Ты можешь спросить его сам. Завтра он приедет сюда. Завтра утром.

К ее удивлению, он не обратил внимания на шутку и сказал:

— А теперь расскажи мне все по порядку, что происходит, как только он отодвинет вторую пластинку. Стальная дверь уходит в стену, так?

— Да.

— А когда он выходит из бункера, тогда что? Как закрывается дверь?

— Я же тебе говорила. У двери в стене есть кнопка, как от звонка. Он просто нажимает ее, и дверь возвращается на место.

И не спрашивай, нажимала ли я на кнопку, когда дверь закрыта. Нажимала. Без толку. Как насчет стаканчика для меня? — Это была обычная, их собственная ласковая развязность, на которую она теперь имела право.

Он, смешивая коктейль, спросил:

— В Меоне дверь открывается так же?

— В точности. Только кабинет там другой. Но бункер он открывает точь-в-точь, как на Парк-стрит. — Белль взяла у него стакан. — Лично я не понимаю, зачем забираться в бункер. Почему не поиграть и не сделать то, что он хочет? Сарлинг никогда больше тебя не потревожит. Он же дал слово.

— Этого мерзавца надо убрать, — со злостью ответил Рейкс. — Его надо убрать, чтобы все мы могли жить спокойно. Ты что, не понимаешь? Сарлинг и не собирается нас отпускать. Сделай ему одно дело, и он запросит еще и еще. Да, он даст тебе передохнуть, но недолго. Он любит властвовать, пользоваться людьми. Так вот, мной он, черт возьми, не воспользуется!

Рейкс обнял ее за плечи, ущипнул твердыми пальцами. Все ее существо наполнилось любовью, она захотела осушить себя, перелить свою любовь в него. Белль крепко прижалась к Рейксу, искала, хотела его взволновать. Он поцеловал ее в висок, отвернулся и сказал:

— Может ли Сарлинг вдруг поехать из Меона на Парк-стрит и наоборот? Среди ночи? Ни с того ни с сего?

— Да. Он переменчив, как все богачи. Раз, и захочет чего-нибудь новенького. И наплевать ему на беспокойство, которое причинит другим. Может приехать в Меон в полночь, даже не позвонив из Лондона. Я помню, однажды он на полпути передумал.

— Его всегда возит шофер?

— Не всегда. Если я повезу его, в этом не будет ничего необычного. Или в «Роллсе», или в моей машине, или в одной из других.

Потом, в постели, вдоволь насладившись любовью, лежа рядом со спящим Рейксом, Белль вспоминала его горькие и злые слова: «Он любит властвовать, пользоваться людьми». Ведь так можно сказать и про самого Рейкса. Как бы он о ней ни думал на самом деле и несмотря на то, что их теперешние отношения ему навязали, Рейкс сумел во всем подчинить ее себе, и ему это нравится. Она принадлежала Рейксу так, как никогда не принадлежала Сарлингу.

Рейкс и Бернерс собирались его убить. Они хотели освободить себя, а значит, и ее тоже. Когда она будет свободна — что тогда? Захочет ли он все еще владеть ею? В ней было достаточно здравого смысла, чтобы сознавать: Рейкс никогда на ней не женится. У него своя жизнь в Девоне. Там должна быть — или в конце концов будет — та, которая станет его женой. Ну и что? Рейкс не из тех мужчин, которым полностью хватает жены.

И он захочет ее, Белль, захочет, чтобы часть его жизни принадлежала ей. Он, как и Сарлинг, не расстанется с тем, что обладает. Он может не вспоминать о ней несколько недель, месяцев, но никогда не отдаст другому.

Сарлинг сидел в кресле у окна, широко расставив ноги, подавшись вперед и положив руки на набалдашник трости. Время от времени он опускал свою отвратительную квадратную голову, пока подбородок не касался рук, и сидел, как химера, уставившись на Рейкса коричневыми глазами. Сквозь серый пух его волос просвечивало солнце.

Вскоре Рейкс понял, что Сарлинг пребывает в другом настроении, нежели обычно. Он говорил легко, доверительно, будто они с Рейксом были веселыми собутыльниками.

— Я — седьмой сын седьмого сына, — сказал Сарлинг. — Наверно, это кое-что значит.

— В Девоне говорят, что такой человек способен заставить разговаривать рыбу, но если он убьет хотя бы одну, то эта сила исчезнет.

— Интересно. Четверо моих братьев умерли, не дожив до двадцати. Я ушел из дома в шестнадцать и уже не вернулся. Родился я в маленькой деревушке в Гантингдоншире. А это, — он презрительно провел рукой по своему телу, — мне досталось от коротышки-отца и пугала-матери, из которой все соки высосали шестеро старших сыновей. Его, — старик потрогал лицо, — - я получил в двадцать один год. Тогда я сделал первые пятьдесят тысяч, отметил это вином и красивой знатной женщиной. Она обошлась мне в пятьсот фунтов еще до того, как переступила порог моей спальни. У коробка спичек на туалетном столике она оставила незатушенную сигарету. Я проснулся буквально в горящей постели. Думал, что попал в ад. С тех пор я не прикасаюсь ни к алкоголю, ни к табаку. Хирурги годами бились над моим лицом, но сделали из него пародию. Однако с тех пор я жил с ним, научился его любить, и сделал бы для него все. Знаете, почему я говорю вам об этом?

— Надеюсь, не для того, чтобы вызвать сочувствие?

— У вас? — Сарлинг расхохотался.

— Возможно, вы хотите оправдаться передо мной. Это тоже пустая трата времени.

— Неужели? Психолог бы заверил вас, что вся моя жизнь после этого, — он ткнул пальцем в лицо, — была не более, чем месть за малый рост и отвратительную внешность. Честно говоря, все это ерунда. В двадцать один год я добился только одного — обезобразил лицо и понял, что жить лучше без вина и курева. Если бы мы могли поменяться телами, я бы все равно сидел здесь и рассказывал вам о себе, правду о себе.

— Какую правду?

— Ту, что обычная жизнь мне наскучила и больше не радует. Я — игрок. Чтобы чувствовать жизнь, мне надо рисковать собой и своими мыслями. Сделав первые пятьдесят тысяч, нужно быть ослом, чтобы, оставаясь в рамках закона, не нажить за десять лет миллион. Я добился этого, но мне было мало. Я начал преступать закон. Начал всячески рисковать. Меня это удовлетворяло и приносило деньги. Я похож на человека, который, сам того не зная, время от времени сгорает от желания донага раздеться на людях. А я — каждый раз я хотел рисковать все больше и больше. И вот теперь опасность должна быть смертельной. Поэтому мне нужны вы. Это будет опасность, которая сделает нас легендарными, если правду узнают уже после нашей смерти.

— Живой или мертвый, черт возьми, я не хочу быть частью никакой легенды!

— У вас нет выбора. К тому же вы получите много денег за это. — Он поднял трость и ткнул ею в Рейкса. — Я обещаю вам и Бернерсу, по крайней мере, полмиллиона на двоих.

— Нам больше не нужны деньги.

— Вы сами не знаете, что вам нужно. У вас не хватает смелости взглянуть в лицо своим желаниям.

— Я точно знаю, чего хочу. Мне нужны ваши досье и светокопии, мне надо убить вас и возвратиться на родину.

Сарлинг усмехнулся и почесал подбородок рукояткой трости.

— Неужели вы до сих пор не поняли себя? Что, по-вашему, сделало вас таким? Желание отомстить за отца, вернуть фамильную усадьбу, заставить корни семьи Рейксов вонзиться еще глубже в землю? И вы в это верите?

— Во что я верю — это уж мое дело.

— Мое тоже. Если бы меня не было, вы все равно продержались бы от силы года два! А потом опять бросились бы в пучину. Вы же шулер, искатель приключений, а не любитель спокойной жизни. В душе вы понимаете это хорошо. Когда в ваши мысли закрадывается правда, вы стараетесь перекричать ее словами об Альвертоне, Мере Уорбутон, Девоне и своей семье. Вам не спастись даже ценой моей смерти. Вот почему я выбрал из всех досье ваше. Ведь вы похожи на меня, живы одной лишь мыслью о крупной игре и смертельной опасности.

— Вы с ума сошли.

— Да, конечно. Мы оба сошли с ума. Ваши слова — просто способ сказать, что мы отличаемся от большинства других людей. У нас иные мечты. Мы не из жизни, а из тех легенд, которые она создает.

— Допустим, — Рейкс пожал плечами, — и когда же мы начнем воплощать их в дела?

— Через несколько месяцев.

— И что же это будет?

— В свое время вам сообщат. — Сарлинг встал.

— Мне кажется, что, говоря о любви к опасности, вы забываете, что подвергаться ей будем мы с Бернерсом.

— На основной исполнительной части, да. Но вы не хуже меня знаете, что существует опасность не только физическая. Человек может рисковать и в мыслях, даже когда просто говорит по телефону. Рисковать собой, своей душой, судьбой — вот настоящая отрада.

Рейкс, которому внезапно наскучила драматика, сказал:

— Вам нужно лечение, и я знаю, каково было бы при случае мое.

Сарлинг сморщился и с наслаждением сказал:

— Это тоже меня пьянит. Вот та опасность, от которой я чувствую себя живее других: знать, что стоит мне хоть раз ошибиться, и вы убьете меня. Я благодарен вам за это.

— Не трудитесь благодарить. Вы только ошибитесь, и, клянусь, в день вашего убийства я тоже буду чувствовать себя живее большинства людей.

Сарлинг еле заметно кивнул и ушел, оставив Рейкса размышлять над сказанным. «Боже мой, искатель приключений! Смертельно рисковать, чтобы разогнать кровь в жилах. Старик сошел с ума». И все же Рейкс понимал, что переигрывает, полностью отрицая Сарлинга.

…В то утро он встретился с Бернерсом, они долго обсуждали те сведения, что уже были у них в руках, и набросали черновик действий. Ни о каком окончательном плане не могло быть и речи, пока не будет раскрыт секрет замков в бункерах.

— Вы узнали что-нибудь о гранатах? — спросил Рейкс.

— Да. Удивительно, сколько можно выудить из общедоступных источников — если знать, где искать.

И он рассказал Рейксу о газе. Оказывается, в прошлом году в Лондоне, в отеле «Боннингтон» под руководством библиотеки мира Дж. Д. Бернала, просветительской организации, созданной, чтобы шире использовать науку на благо мира и процветания, прошла конференция по химическому и биологическому оружию. Участники хотели оценить его современный уровень и обсудить моральную ответственность ученых относительно развития и использования этого оружия. Все материалы конференции были изданы отдельной книгой.

— Я попытал счастья, — сказал Бернерс. — Взял да и позвонил им, спросил, что они знают о газе под названием 3/93 ГФ 1. Говорят, это нервно-паралитический газ. Американцы называют его В- или Г-газом. Он известен и как ЦМФФ, или циклогексил метилфосфонофторад. Используется для расправы с демонстрантами: человек теряет от него сознание на несколько секунд. Без цвета, без запаха. Очень быстро улетучивается. В закрытом помещении смертелен, если вдыхать его несколько минут. Любой врач, не зная о газе, установит смерть от разрыва сердца. Так оно, в сущности, и будет. Неплохо работают ребята, правда?

И у них был целый ящик! Рейкс вспомнил, как падали овцы. Одной из них перепала изрядная порция. Бернерс ушел.

Оставшись в одиночестве, Рейкс вдруг почувствовал, что устал и выдохся. Придя домой, Белль сразу догадалась, что он не в духе и немного пьян. Пепельница на полу полна окурков, рука со стаканом виски — на подлокотнике кресла. Рейкс взглянул на нее и попросил:

— Скажи мне что-нибудь хорошее. Скажи, что он упал с лестницы и сломал шею.

Она подошла и легонько поцеловала его в лоб.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто жду удобного случая.

— Я знаю. — Она пошла в спальню, сняла пальто и подкрасила губы. В зеркале увидела, как он раздраженно почесал затылок. Белль научилась понимать чувства Рейкса и уже могла предугадать его настроение. Она знала его жесты и мимику, и часто догадывалась, какое состояние души они отражают. Раньше, с другими мужчинами такого никогда не бывало.

Она вернулась к Рейксу, села на подлокотник кресла. Белль чувствовала, что выглядит прекрасно, заметила, как его взгляд прошелся по ее ногам и остановился на новом оранжевом платье. Она наморщила нос, а он невесело подмигнул ей.

— У меня есть для тебя кое-что, — сказала Белль.

— Я это понял.

— Умница.

— Ты узнала что-нибудь о бункере?

— Ну, прямо-таки мысли читает! — обрадовалась Белль. — Да! Он был дома почти весь день. Ходил в бункер дважды, и мне удалось все хорошенько разглядеть. Он сдвигает верхнюю пластину двумя-тремя пальцами правой руки. А потом поднимает левую руку и прижимает большой палец к нижней пластинке. Вот так, — она показала его движение. — Нажимает и держит, а после сдвигает пластинку, зацепив кончиками пальцев за край. Ясно, что все дело в его большом пальце.

— А ты сама так пробовала?

— Конечно. Когда он ушел. Но у меня ничего не получилось. Я прижала большой палец к пластине, сдвинула ее и стала ждать. Но секунд через пять она просто снова стала на место. Странно, правда?

— Да, странно. — Рейкс наклонился вперед. — Но, в общем, так ведь и должно быть.

— Я сделала еще кое-что. Видишь ли, он купил Меон-парк давно, а дом на Парк-стрит — только четыре года назад. Перед его приездом там многое переделали. И бункер поставили тогда же. А счета за работу, услуги, как и все остальное, расчетные книжки, к примеру, или квитанции за топливо — их не выбрасывают. Следить за ними — часть моей работы. Поэтому я взяла, порылась в бумагах — и, знаешь, что нашла?

— Ты нашла счет за установку бункера.

— Точно. Работу выполняла лондонская фирма «Финч энд Лайл, Лок энд Сейф Компани». Их контора на площади Фицрой. В бумагах значится: за установку того-то и того-то по аналогии с существующим бункером в Меон-парке. Значит, оба сейфа сделала одна и та же фирма.

— Ничего о работе замка?

— Нет. А еще вот что. «Финч энд Лайл» — отделение одной из крупных компаний. Не знаю, насколько это важно, но думаю, ты заинтересуешься. Знаешь, как-то страшно смотреть на эту дверь. А я раньше на нее и внимания не обращала. Он просто прижимает палец, толкает пластинку, и дверь открывается. Что за чудеса?

— Не знаю. Но собираюсь выяснить. — Рейкс встал, притянул ее к себе, поцеловал и сказал: — Что бы я без тебя делал?

— Нашел бы кого-нибудь другого.

Он поднял руку, коснулся ее щеки. Белль глубоко тронула эта нежность.

— Ты, я и Бернерс хотим вырваться из плена. И для этого я сделаю все, воспользуюсь кем угодно. Скажу откровенно, я решил использовать тебя с самого начала. Быть добрым к тебе и переманить на свою сторону… Но какая разница, с чего это началось — ведь теперь все не так. И ты это знаешь. Ты понимаешь это, когда я обнимаю тебя, когда я с тобой в постели, или когда мы просто сидим и читаем, верно?

— Ну да, я считаю так…

— Не надо больше считать.

Рейкс притянул ее к себе и поцеловал. Он почувствовал, как она прильнула к нему, и ее тело затрепетало от возвышенной нескрываемой страсти. Рейкс прижался к ней, как будто и в нем жила та же страсть. А в далеком холодном подвале своего мозга он вычислил, что теперь с ней можно уже считаться как с некой постоянной величиной, полностью определенной в вычислениях его и Бернерса до тех пор, пока жив Сарлинг. А потом они уберут и ее. Прикидывая, как лучше подойти к «Финч энд Лайл», он почувствовал на щеке ее теплую счастливую слезу. С бункером Бернерса пока беспокоить не стоило.

Под чужим именем Рейкс снял номер в «Браунз Отель» на Довер-стрит. Оттуда он позвонил в «Финч энд Лайл» и поговорил с ответственным за сбыт. Он объяснил, что звонит от имени архитектурной фирмы в северной Англии, которая строит фабрику для широко известной североирландской ковровой фирмы. А сам Рейкс ведет переговоры насчет скобяных изделий для фабрики. В основном, он интересуется дверными петлями, замками, ручками и сейфами. Дело может обернуться тысячным контрактом. Глаза агента по сбыту, должно быть, жадно сверкнули. Рейксу почудилось, что он у реки, а из воды вынырнул хариус, заглотил наживку и потащил ее вглубь.

На другое утро Рейкс провел два часа в конторе «Финч энд Лайл», просмотрел каталоги, а потом повел ответственного за сбыт обедать в ресторан. Они начали с двух больших стаканов розового джина, а за бутылкой бургундского и двумя рюмками бренди с кофе агент совсем уже пришел в радушное настроение. Рейкс как бы невзначай заметил, что на следующий день он завтракает с представителем другой компании. «Естественно, старик, надо же осмотреться, но твои штучки мне вроде бы подходят», — сказал Рейкс, зная, что этим приблизит жертву к закланию.

Потом Рейкс позавтракал с ним еще раз. Тут он без воодушевления рассказал о «другой» фирме и намекнул: если «Финч энд Лайл» получит контракт, то «строго на основе конкуренции, старик, ты же знаешь».

Через два дня, проведенных якобы на севере Англии, Рейкс повел его обедать в ресторан. Он закрепил их дружбу вином, а потом заметил, что председатель ковровой компании хотел бы иметь у себя небольшой бункер. «Яркая личность, всегда жаждет чего-нибудь новенького, берет то, что ему действительно нравится и чем можно похвастать». Совершенно одураченный и сбитый с толку менеджер был похож на рыбу, которая сама лезет в сеть.

— Знаешь, как раз такую штуку можно сделать, — доверительно сообщил он. — Пока еще не на конвейере, но несколько прототипов мы уже кое-кому установили. Чертовски оригинальная вещь. Вообще-то они в нашем тайном списке. И сказать тебе, кому мы сделали пару таких бункеров?

Рейксу принесли все прямо на тарелочке. В полночь он посадил агента в такси. Они расстались друзьями, и Рейкс вернулся к себе «на север». А через два дня, через Белль, сыгравшую роль секретарши, он снова позвонил ему. В голосе Рейкса мешались печаль и злость, он сказал, что весь проект лопнул, как мыльный пузырь, черт возьми, власти Северной Ирландии мудрят с землей и финансами, что еще не все потеряно, но дело пахнет керосином. «Если что-нибудь выплывет, я тебе сразу же позвоню…» Звонка этого, конечно, никогда не последует.

Рейкс сидел в кресле со стаканом в руках. Пока Белль копошилась на кухне, он все обдумал, понял, что теперь уже можно тихо и спокойно отправить Сарлинга на тот свет, благополучно овладеть досье в Меон-парке и на Парк-стрит. Замок, открываемый отпечатком пальца. Патент на него уже получили, но сам замок, хотя и не держался в секрете, но пока и не продавался открыто. Прижимаешь большой палец к блестящей металлической пластинке и оставляешь четкий отпечаток. Сдвигаешь пластинку, а там — фотоэлемент, он просматривает изгибы и завитки и сравнивает их с заранее установленным эталоном. Если они совпадают, то дверь открывается. Прислони другой палец, и электрический глаз внутри мгновенно отличит его, толкнет вытертую пластинку назад, а дверь останется закрытой. Бернерс просто обалдел, когда узнал об этом. Такие штучки он любил, несмотря на то, что предпочитал восемнадцатый век двадцатому. Сарлинг умрет. Рейкс и Бернерс будут свободны, и тогда им останется решить сравнительно простую задачу с Белль, которая возится теперь на кухне, довольно мурлычет что-то про себя, будто уже много лет замужем за Рейксом.

Белль готовила обед. Она склонилась над поваренной книгой. Мысли ее работали в двух направлениях. В книге было написано: «Варить гребешки в белом вине десять минут, затем разрезать каждый на четыре части». Он сказал: «Замок отпирается отпечатком большого пальца. Я не совсем понимаю техническую сторону дела. Но так он работает». А в книге: «Подбросьте масла, лука, грибов и петрушки. Добавьте немного муки, чтобы получить густой соус». Почему в ней нет таланта к кухне, с каким родятся все женщины? Что значит «подбросьте масла»? Обложить их маслом, что ли? Рейкс изменился. Это уже точно. Он честно поступил, сказав ей обо всем. Воспользовался ею. Она поняла его. Но время еще не пришло, а что-то уже происходит. «Варить все вместе несколько минут». Дай бог, чтобы все удалось — и гребешки, и наши отношения. Белое вино. О каком белом вине идет речь? Сухом или крепленом? Она выпрямилась, смахнув со лба волосы. Есть и то, и другое. Лучше смешать их поровну.

Бернерс сидел у окна, разложив перед собой фотографии, заметки и планы на маленьком столике времен королевы Анны. Полдень казался туманным от темно-золотистого цвета низкого зимнего солнца. Бернерс думал, как завтра поедет в Меон-парк и воочию увидит то, что теперь лежало перед ним на снимках.

Он уже изучил дом на Парк-стрит, мог закрыть глаза и ходить по нему так же уверенно, как ходит впотьмах кот. Он мог войти в столовую и в полной темноте без труда достать из буфета графин шерри. Меон-парк тоже оживал для Бернерса, но он знал, что не будет полностью обладать им, пока не увидит дом собственными глазами.

Бернерс попивал рейнвейн, спокойный, довольный, полный радостного любопытства, какого не испытывал со времени последнего дела с Фрэмптоном. Он еще раз обдумал план, который составил, узнав о замке с отпечатками пальцев. Операция начнется в Меон-парке. (Просто потому, что там меньше прислуги, значит, меньший риск, что тебя увидят или потревожат в самый ответственный момент). Сарлинга нужно застать в Меоне врасплох, открыть бункер отпечатком его большого левого пальца. Сарлинг с кляпом во рту или без сознания, прекрасно понимающий, что его ждет, мгновенно осознавший их план и свою беспомощность. Бернерс радовался, что все так сложно. Легкая задача приносит не удовольствие, а только скуку. Сарлинг откроет бункер, отдаст досье, а потом, под нажимом с их стороны, изменит свои планы и объявит прислуге, что уезжает в Лондон. Непоседливый, сумасбродный старик спустится по дубовой лестнице к автомобилю; мисс Виккерс будет за рулем, подфарники осветят окаймленную вязами дорогу, струйка выхлопных газов взовьется за машиной, как морось. Только стариком этим уже не будет, не сможет быть Сарлинг. Это будет сам Бернерс. Рост и сложение у них почти одинаковые… При этих мыслях у Бернерса не возникло ни страха, ни дурных предчувствий.

Где-то машина должна остановиться, чтобы забрать настоящего Сарлинга и Рейкса.

Он позволил себе мысленно пройтись по всему плану, время от времени так и сяк прикидывал какой-нибудь пункт, придирчиво искал возможные просчеты. Газовые гранаты взрываются почти бесшумно, но осколки надо подобрать. Отпечаток пальца живого или мертвого Сарлинга сработает на Маунт-стрит… Хитрый замок, у него свои тонкости. Как, впрочем, и у любого запора. Но нет такого замка, который нельзя обмануть или взломать. Обдумывая план, Бернерс вспомнил фотографию замка, которую видел в музее «Виктория энд Альберт». Он попытался вспомнить имя мастера. Старинный замок. Да, Иоганн Уилкс Бирмингемский… Ему всегда нравилось это «Бирмингемский» — «делал Иоганн Уилкс Бирмингемский». Ну что ж, под смертью Сарлинга скоро можно будет подписать «делал Обри Кэтуелл». Сарлинг мертв, сон перешел в смерть, красное омерзительное лицо, ободранное, пятнистое, станет к утру застывшей маской, и слуга, раздвигая шторы, будет глазеть на бугор под стеганым одеялом, который когда-то был живым, и не почувствует ни сожаления, ни горя, а только испуг, потому что такие люди, как Сарлинг, никогда не находили путь к сердцам других.

Бернерс сидел, обдумывая детали, ведь так делились их обязанности с Фрэмптоном. Фрэмптон стоял впереди, нес с собой уверенность и убежденность, нужные слова и манеру поведения. Они оба увязывали комбинацию, как делали это всегда, и лишь только раз их содружество омрачилось крошечной крапинкой плохой работы. Хотя в этом был виноват Фрэмптон, Бернерс не осуждал и не злился на него, ни о чем не жалел. Что ни делается, все к лучшему — у него снова есть задача, достойная внимания. В конце концов, ему уже наскучило безделье в Брайтоне.

На другое утро Сарлинг приехал на Маунт-стрит. Его встретил один Рейкс. Минут пятнадцать старик сидел в кресле у окна и говорил почти без перерывов. Он нахохлился, как ворона, в голосе его звучала властность, как у директора на собрании, когда решение уже принято, работа распределена и с немногими возражениями покончено. В нем не было ни снисхождения, ни отголоска дружбы, ни признания их явной вражды. Рейксу просто изложили задачу, дали приказ.

Когда Сарлинг поднялся уходить, Рейкс спросил:

— И откуда все это золото возьмется?

— Узнаете позже.

— И моя задача будет взять его?

— Конечно.

— Не пойму, почему не рассказать детали сейчас же?

— Пока вам не нужно их знать. Сперва мы должны подготовить рынок. У вас для этого есть все нужные сведения.

— Так я буду выступать от собственного имени?

— Да.

— Но ведь тот человек сразу же раскусит меня, если в нем есть хоть капля здравого смысла.

— Конечно. Но он и сам себе не хозяин. Главари в этом деле никогда не появляются. Откровенно говоря, даже их имена редко знают. Вы будете играть роль подставного лица и поговорите с ним о деле.

— Он может заинтересоваться, откуда оно исходит.

— Тогда вы встанете и уйдете.

— Знаете, мне иногда хочется послать вас к черту. Желаю всего наихудшего. Я выхожу из игры, — сказал Рейкс со злостью.

— Ради бога, но это лишь пустая фраза. Вы же знаете, что не можете так поступить.

Когда Сарлинг ушел, Рейкс набрал названный им номер телефона. Ответил мужчина.

— Да?

— Тони вернулся и хочет встретиться. — Рейкс назвал данный Сарлингом пароль.

— Какой Тони? — Голос не изменился, любопытство не пробудилось в нем.

— Эпплгейт.

На том конце провода положили трубку. Рейкс подошел к окну и закурил сигарету. Это был сон, сплошной кошмар, и Рейкс попал в него, к тому же в главной роли.

Через пять минут зазвонил уже его телефон. Тот же голос спросил:

— Тони?

— Да.

— Сегодня в четыре часа. Отель «Риц». Номер 97. Войдете без стука.

— Спасибо.

В четыре часа Рейкс вошел в отель «Риц». К главному входу только что подкатила свадебная процессия: мужчины в праздничных костюмах с гвоздиками в петлицах, девушки в туфлях на высоких каблуках, в шелковых юбках и платьях, чарующая подвенечная фата… Вот так будет и у него, когда он возьмет в жены Мери… серые и черные цилиндры, вспышки фотоаппаратов и выстрелы шампанского… тот же высокий смех и сплетни… Рейкс приводит невесту в Альвертон… «А сейчас этот Рейкс, — подумал он, — идет к лифту, чтобы договориться о сбыте золота… того самого, которое ему надо еще украсть. Тони вернулся и хочет встретиться. Куда же его толкают, черт возьми?!»

Он открыл дверь 97-го номера и через маленькую прихожую прошел в гостиную. Все в комнате было зеленым: зеленый ковер, диван и кресла, зеленые с белым шторы. Лишь в вазе на столе желтым, бронзовым и красным светились хризантемы. За маленькой конторкой сидел человек и что-то писал. Он поднял голову, улыбнулся и кивнул Рейксу, указав рукой на стул. Блеснула белоснежная манжета и золотая запонка. Человеку было лет тридцать, темноволосый, загорелый, все у него было чистое, только что выглаженное и выстиранное. Сверкающие зубы, здоровые белки глаз — в них светилась дружеская улыбка. Он излучал теплоту средиземноморского солнца, двигался точно и уверенно, знал, кто он и чего хочет, полностью согласный со своим тайным миром. Уравновешенный, видно, что знает все колдовские тонкости своего дела и, казалось, ему на роду было написано занять это место в роскошных сумерках подпольного мира, где правит золото.

— Если вы курите, то вон там, в коробке, сигареты. — Он снова склонился над столом. Он специально выдерживал эту полную дружеского понимания паузу, которая давала Рейксу пару минут, чтобы освоиться.

Рейкс с удивлением обнаружил, что нервничает и не готов начать разговор. Он достал свои сигареты. Услышав щелчок зажигалки, мужчина поднял голову и развернул стул так, чтобы смотреть Рейксу в лицо.

— Хотите приступить прямо к делу? Без обычной болтовни?

— Да. — Рейкс почти обиделся: человек был добр к нему, потому что понимал его беспокойство.

— Хорошо. Сколько вы предлагаете?

— Назовите цену крупных слитков. По четыреста унций. Но среди них могут оказаться и несколько килограммовых.

— Сколько каждых?

— Точно пока не знаю. От пятидесяти до ста крупных. А килограммовые… Не знаю. Но цену все равно можно установить.

Мужчина улыбнулся:

— Цену всегда можно установить, если обе стороны того желают. Если взять по тридцать пять долларов за унцию, — это цена Казначейства США, — то слиток в четыреста унций будет стоить около четырнадцати тысяч долларов, а килограммовый — тысячу сто двадцать долларов. Но это, конечно, не наша цена. На свободном рынке унция золота стоит значительно дороже сорока долларов. Не подмажешь — не поедешь. Нам для торговли нужны килограммовые слитки или настоящие штучки вроде ваших.

Он что-то вынул из кармана и бросил через стол. Рейкс поймал золотую плитку размером с большую шоколадку.

— Слиток в десять унций. На Востоке, в таких странах, как Индия, их миллионы. Азиаты не очень-то доверяют бумажной валюте. Золото есть золото. Оно уж не обесценится. А ваше, наверно, будет из Лондона?

— Вероятно.

— Когда прибудет?

— Приблизительно, в апреле будущего года.

— Куда? Это влияет на цену.

— Я хотел бы узнать расценки и для Англии, и для Европы.

— На доставке в Англию вы много потеряете. Цену мы вам дадим, но лучше бы привезти золото на континент. Это поднимет стоимость операции, но не настолько, чтобы перекрыть разницу в ценах. Как насчет платы?

— Доллары?

— Любая. — Мужчина улыбнулся. — Если захотите, найдем даже вьетнамские пиастры или камбоджийские реалы.

— Доллары. В иностранном банке.

— Когда договоримся о цене, вы назовете точное место. Швейцария, Бейрут… Но смотрите, если будем расплачиваться в долларах, вам придется проследить масштаб обмена. Думаю, не обидел вас, сказав об этом, правда?

— Да что вы!

— Просто у меня сложилось впечатление, будто вы новичок в этом очень хитром бизнесе. Однако нам можно полностью доверять. Мы назначаем цену, вы доставляете золото, и мы за него платим. В нашем деле так: если обманешь, тебе больше ничего не доверят. Словом, круговая порука. Иногда маленькие люди, агенты или поставщики, все же пытаются обмануть… ну, за это они платят жизнью. Мы находим их, куда бы они не зашились. Итак, чтобы успокоить вас, говорю: мы работаем только честно. Мы просто бизнесмены и заправляем рынком, который правительства сами же создали своими ограничениями, твердой ценой на золото. Некоторые страны даже запретили своим гражданам покупать или хранить у себя слитки. Тридцать пять долларов за унцию — это официальная цена. На черном рынке золото продают по сорок — шестьдесят и выше, этой разницей в цене мы и покрываем свои расходы. Я знал одного капитана, который, следуя из Персидского залива в Индию, попав в шторм, выбросил весь свой груз за борт, даже не надеясь его потом поднять. Мы потеряли сто тридцать тысяч долларов, но ничего, выдержали. Ведь капитан сделал то, что обязан был сделать, поэтому он до сих пор работает на нас. Извините, если я слишком много говорю, но мне хочется, чтобы вы представляли нашу фирму в верном свете. На нас вы можете положиться.

— А вы уверены, что можете положиться на меня?

Сверкнули белые зубы:

— Кто-то дал нам ваш номер, а вам — имя «Эпплгейт» и наши координаты. Вот оно, доверие. — Он встал. — Позвоните недельки через две, к тому времени у нас что-нибудь для вас появится.

— Спасибо.-- Рейкс встал и протянул ему слиток.

Мужчина покачал головой:

— Оставьте его себе. Подарите своей подруге. Как гражданину Великобритании вам запрещено хранить золото, но сомневаюсь, что такая мелочь вас обеспокоит.

Он проводил Рейкса до двери, пожал ему руку и добавил:

— Не трудитесь проверять меня, когда спуститесь вниз. Я зарегистрирован под именем Бенсон. Чисто английская фамилия, не так ли?

Впервые в жизни Рейкс почувствовал себя безвольным, почти неполноценным. Он казался себе зеленым новичком, который подчиняется приказам хозяина, не совсем понимая их. Такое состояние было новым, и он сразу же его возненавидел. Рейкс привык быть независимым и плавать в водах, которые знал, как свои пять пальцев. А сейчас все было наоборот. Он играл в поддавки, ему приходилось притворяться, что в один прекрасный день его вовлекут в операцию, которую уже продумал Сарлинг. Но он не собирается с ним связываться. Сарлинг будет убит, а Рейкс вернется в Девон. Он даже по-настоящему не заинтересовался миром золотой контрабанды, потому что не собирался с ним работать. Пятьдесят слитков по четыреста унций каждый стоят семьсот тысяч долларов… сто таких слитков — миллион четыреста тысяч, то есть почти семьсот пятьдесят тысяч фунтов. Что за чертовщину задумал Сарлинг? Его нужно уничтожить. Рейкс остановился посреди Бонд-стрит и, не обращая внимания ни на пешеходов, ни на машины, бросил слиток в урну. Хватит с него Сарлинга и Бенсона.

Встретив Рейкса в Королевском автоклубе, Бернерс спросил:

— Думаю, Сарлинг не такой дурак, чтобы пытаться взять банк. Может, он хочет ограбить какого-нибудь агента? Или взять что-нибудь в пути?

Успокоенный тем, что Бернерс снова рядом, Рейкс взял себя в руки. Он сказал:

— Я не знаю, что задумал Сарлинг. Я просто-напросто не имею к этому никакого отношения. Вы ездили в Меон. Когда все будет готово?

— Я уже готов. Нужно только, чтобы вас за несколько часов предупредили, когда Сарлинг поедет ночевать в Меон-парк. Так, чтобы можно было приехать туда раньше него.

— Завтра он уезжает за границу. По словам Белль Виккерс, на три недели.

— Хорошо. Тогда у нас есть время встретиться еще раз и все окончательно обсудить. Потом можно будет подготовить и ее.

Рейкс покачал головой:

— Дело с золотом не дает мне покоя. Этот парень Бенсон вел себя так, словно речь шла о коврах… Уж так все и чинно, и буднично.

Бернерс засмеялся, провел рукой по выцветшим волосам:

— Вы занимались тем же самым, но в меньшем масштабе и с другими товарами. Понятно, почему Сарлинг выбрал именно вас. Кстати, ему не трудно было найти этого агента. Большинство международных миллионеров хранят золото в каком-нибудь подвале за границей. У него, наверно, есть связи с каким-нибудь нефтяным тузом или греческим корабельным магнатом, который даст ему номер телефона или несколько кодовых фраз и тотчас забудет об этом. По-видимому, Сарлинг интересуется контрабандой золота на Восток. Он будет так далеко от своей операции, что его никогда не найдут. Честно говоря, я бы сначала хотел узнать его планы, а уж потом убивать.

— Зачем?

Бернерс прокатил по столу несколько хлебных крошек:

— Мы могли бы обдумать их и, возможно, решились бы сделать дело сами.

— Нет уж, увольте! Лично я хочу просто убрать его с дороги и вернуться туда, откуда пришел. А вы?

— Да… я, наверно, тоже.

— Так давайте же покончим с ним.

— А девушка?

— И с ней тоже. Но эту смерть нельзя торопить, да и выглядеть она должна как несчастный случай. Но ведь я и не прошу вас связываться с ней. Я все сделаю сам.

Бернерс покачал головой:

— Я останусь с вами. Этим делом надо заниматься вместе. — Он посмотрел на часы. — Я должен успеть на поезд…

Глава 7

На рождество Рейкс уехал в Девон и застрял там. Дома накопилось много дел: теперь уже скоро он переедет в Альвертон. Он договаривался со строителями, уточнял списки мебели, которую еще должен был достать агент в Эксетере. К тому же он хотел поставить в доме немало и новой мебели. Рейкс обсуждал все это с Мери. Хотя они не были еще официально помолвлены, никто не сомневался, что свадьба состоится сразу после новоселья в Альвертоне. Рейкс хотел, чтобы помолвка была именно там.

Два дня Мери жила в его доме, нарочно сминала постель в отдельной комнате, которую по утрам убирала миссис Гамильтон. Служанка ценила такое соблюдение этикета — она не обманывалась, да Мери на это и не рассчитывала. Они вместе с Рейксом ходили по магазинам, навещали знакомых, часто подолгу гуляли у реки или на торфяниках. Сарлинг, Маунт-стрит и все кошмарные лондонские события отступили от Рейкса. Он вернулся в свою страну, в свою стихию, и стоило ему побыть здесь несколько часов, чтобы родные места, как и всегда, полностью захватили его. Но сейчас что-то все-таки изменилось, и он не мог этого не заметить. Переменились их отношения с Мери, и он не мог понять, кто виноват в этой перемене. Чтобы успокоить себя, он объяснял ее незримым присутствием Белль. И хотя знакомство с Белль ему навязали, подстроили обстоятельства, ее тень и здесь не отступала от него ни на шаг. Рейкс чувствовал, что и Мери не находит себе места. Бывало, он поворачивался к ней — и ловил ее задумчивый взгляд. Рейкс притворялся, что не замечает этого, и она, словно подыгрывая, отбрасывала грусть, заставляла себя шутить, изо всех сил пытаясь убедить его, что между ними все по-прежнему.

Но иногда притворство предавало Мери. Как-то ночью Рейкс проснулся и, чувствуя рядом с собой тепло девушки, коснулся ладонью ее щеки. К своему удивлению, он почувствовал, что она влажная от слез. Рейкс ласково приблизил ее лицо к своему и поцеловал в глаза.

— Отчего ты плачешь? — спросил он.

Немного погодя, набравшись смелости у темноты, она ответила:

— Это от счастья. Оттого, что ты здесь и у нас все еще впереди. Когда девушка счастлива, ей остаются только смех или слезы. Иногда мне нравится плакать от счастья, но не очень хочется, чтобы ты это видел. Мужчины всегда считают слезы признаком горя.

— Если что-то не так, ты бы мне сказала, правда?

— Да, если тебе стоило бы это знать.

— Если между нами что-то изменилось, я должен знать об этом. — Рука Рейкса скользнула по изгибу ее груди.

— У меня все есть. Никаких проблем. Так прости мне и эти глупые слезы.

Он прижал девушку к себе с той редкостной нежностью, которая жила между ними и правила ими. Потом, когда она уснула, он лежал, смотрел, как утолщался лунный луч на стене, постепенно превращаясь из тонкой рапиры в плоский римский меч. Рейкс понимал, что у него не все еще есть. Но недостающее со временем придет…

На другой день Рейкс и Мери ездили на аукцион в Майнхед. Накупили старинной серябряной посуды. На обратном пути остановились в кабачке «Якорь» в Дальвертоне выпить по стаканчику на вечер. Сидя бок о бок за стойкой, Рейкс и Мери рассматривали лисьи головы над камином, ели огромную фаршированную форель, и вдруг ни с того, ни с сего Мери спросила:

— Если бы тебе пришлось составлять список самого дорогого, что бы ты поставил в начале?

— Тебя, конечно.

— Потому что любишь? Я знаю, мы с тобой понимаем любовь по-разному, — вздохнула она. — Но все-таки меня, потому что ты действительно любишь, несмотря ни на что?

— Да, конечно. Но как понимать это «несмотря ни на что»?

— Я, в общем, даже не знаю. Пожалуй, я имею в виду настоящую любовь, а не просто желание вписать меня в картину, которую ты себе мысленно нарисовал. То есть мы, Альвертон, твоя отставка, дети, спокойная жизнь.

— Разумеется, и это тоже. Но все же больше всего я хочу иметь тебя. Да что с тобой стряслось?

— Два сухих мартини, я думаю, — засмеялась Мери.

— Выпей еще. Тогда вино уведет тебя совсем в другую сторону, — улыбнулся Рейкс.

Но по дороге домой он снова и снова задумывался над ее словами — что она все-таки хотела сказать? Раньше Мери, как и он, принимала их любовь как должное. Это не ревность. Мери прекрасно знала, что время от времени у него бывают другие женщины. И хорошо понимала, что после свадьбы не будет никого, кроме нее… ему уже не понадобятся другие. Потом его осенило: может быть, не она хочет мне что-то сказать, а, наоборот, ждет чего-нибудь от меня? Наверно, это дело с Сарлингом сказывается на мне, и она ждет доказательств того, что я не изменился. Какой-то зверь перебежал дорогу при свете фар.

— Лиса? — спросила Мери.

— Нет. Выдра. Путешествует. Наверно, бежит из Барля в Экс.

У Рейкса не выходила из головы тяжелая поступь животного. В первый раз он увидел выдру восьмилетним мальчишкой, спрятавшись за запорошенным снегом дубом. Отец держал его за руку. В конце концов Эндрю не выдержал и полукрикнул, полузасмеялся, когда вниз скатилась старая выдра, растопырив лапы, стуча по льду хвостом. Шум испугал зверька.

Ему было тогда всего восемь лет… и вот уже восемь лет Рейксу так хотелось постоять там, держа в своей руке маленькую руку Мери.

Поздно вечером в среду Рейкс вернулся в Лондон. Белль обиделась, что в ту ночь он не спал с нею, но не подала виду. Рейкс перешел из одного мира в другой, и ему нужно было время, чтобы перестроиться.

В четверг он встретился с Бернерсом, и они обговорили последние детали ликвидации Сарлинга. Оставалось ждать, когда он приедет и предоставит им возможность действовать.

Рейкс заехал в клуб, потом вернулся на Маунт-стрит и подробно рассказал Белль об их плане.

В ту ночь Рейкс спал вместе с Белль. И ночь эта для него ничем не отличалась от других. Белль ему нужна, она нужна им, она должна принадлежать им до тех пор, пока не будет использована полностью.

Рейкс должен был ехать в Девон на уик-энд, но из Парижа позвонил Сарлинг и передал Белль, что возвратится, видимо, в субботу, так что вечером она может подвезти его в Меон-парк. Там он намеревался пробыть до понедельника.

На другое утро в восемь часов на Маунт-стрит опять зазвонил телефон. Белль подняла трубку. Сарлинг, снова из Парижа. Когда он закончил, Белль пошла в спальню. Там, в брюках и рубашке, сидел Рейкс. На шее у него болтался незавязанный галстук. Рейкс перестал причесываться и улыбнулся ей, такой большой и сильный, мужчина, которого она обожала. Он встал, нежно взял руками ее лицо, взглянул прямо в глаза, а потом забрался пальцами в волосы.

— Кто звонил?

— Сарлинг. Он определенно возвращается.

— Когда?

— Завтра к полудню. Надо ехать на Парк-стрит встречать его. Потом отвезти в Меон. Он будет там весь уик-энд.

Рейкс, не сказав ни слова, пошел в гостиную. Белль услышала, как Рейкс набирает номер, и поняла', что он звонит Бернерсу. Она слышала осторожные слова, прикрывающие истинный смысл, но вполне понятные человеку на другом конце провода. Когда он положил трубку, она вышла к нему.

— Ты и впрямь собираешься это сделать?

Он повернулся, почти закрыв собою окно, и, завязывая галстук, сказал без всякого чувства и ударения:

— Через два дня этот мерзавец будет мертв.

В ярости от его равнодушия она воскликнула:

— Я могу тебя выдать!

— Выдавай, — ответил он тем же тоном. — Продай меня, испорти всю обедню. Но я придумаю что-нибудь другое. В рабстве у Сарлинга я не собираюсь жить ни одной лишней секунды.

Рейкс обнял ее за плечи и привлек к себе. Белль поняла, что он не собирается больше обольщать и завоевывать ее. Он знает, что она у него в руках и ничего не расскажет Сарлингу. Рейкс поцеловал ее, отступил на шаг и сказал:

— Я понимаю тебя. Твои чувства — как предрассветный час, самый холодный в ночи. Горячий кофе — вот что тебе поможет.

— Прости. Мне кажется, я просто… ну, я испугалась. Он вдруг позвонил, и все это внезапно на нас свалилось.

— Кофе — и не волнуйся, — ответил Рейкс, тронул ее за щеку и ушел обратно в спальню. Белль пошла на кухню готовить кофе, не закрыла ни одной двери, поэтому услышала, как он насвистывает песенку. И она поняла, что впервые видит его действительно счастливым. Звонок Сарлинга стал началом его освобождения… и он летит вниз по лестнице, будто мальчишка, который торопится из школы, как узник из тюрьмы, поет, как птица, потому что перед ним, черт возьми, свобода.

Самолет Сарлинга сел в лондонском аэропорту чуть позже полудня. Его ждали машина и шофер от «Оверсиз Меркантайл Бэнк». Сорок минут спустя он вошел в квартиру на Маунт-стрит. Рейкс сидел в кресле у окна и читал газету.

— Белль уехала на Парк-стрит? — спросил старик.

— Да.

— А я не завтракал. У вас найдется стакан молока?

Рейкса так и подмывало ответить: «Налей сам, если хочешь».

Но потом, сочтя Сарлинга уже за мертвеца, решил, что кощунственно с его стороны отказать старику в последний раз, как кощунственно не положить пятаки на мертвые глазницы. Он принес молоко.

Сарлинг сел.

— Я знаю, у вас есть дела в Девоне. И решил прийти сюда, все обговорить, чтобы освободить вас на несколько дней. А потом делайте, что хотите, но думайте о том, чего хочу я.

— О вашей знаменитой операции?

— Точно. — Сарлинг осушил стакан и поставил его на стол. Молоко оставило на стенках серые подтеки. — Как насчет сбыта золота?

— Скоро я узнаю цену и подробности доставки.

— Отлично. Хочу, чтобы вы уяснили одно: половина дохода — вам и Бернерсу.

— Вы интересуетесь только острыми ощущениями? Большим риском?

— Да.

— Так где же они? Мы с Бернерсом должны обдумать и выполнить всю операцию. Вам же остается только стоять у нас за спиной и махать флажком.

— Вы неправильно меня поняли. От вас мне нужно только выполнение. План будет моим.

— Хорошо же вы все разделили. Если что-нибудь случится, — не говорите, что вы не задумывались об этом, — вас никогда не найдут. Вы будете так далеко за своим титулом международного финансиста, что никто вас и тронуть не посмеет, если даже заподозрит. Однако давайте свое задание на каникулы, я уйду и выполню его.

— Отлично. Мы украдем золотые слитки.

— Я это понял.

— Не из банка, не из сейфов торговцев золота, не из почтового фургона. Мы украдем их с корабля в открытом море. Нравится?

Нет. Но одному из моих предков, возможно, и понравилось бы. Он служил у Дрейка. С какого корабля?

— С самого нового и красивого в мире, самого последнего на знаменитой линии.

Сарлинг открыл портфель, вынул какой-то журнал, подал Рейксу. Журнал оказался рекламным проспектом с обложкой из белой глянцевой бумаги. Красными буквами на нем было написано: «НОВЫЙ МОРСКОЙ ЛАЙНЕР — КОРОЛЕВА ЕЛИЗАВЕТА 2».

Рейкс раскрыл наугад. На него с фотографии во весь разворот смотрели трое мужчин в полной форме кунардского пассажирского флота: капитан, главный механик и администратор отеля «Королевы Елизаветы 2» — фуражки с белым верхом, золотой ремешок на околышке, кокарда в виде увенчанного короной льва с земным шаром в лапах, белые рубашки, черные галстуки, погоны, темно-синие кители с восемью блестящими пуговицами, четыре золотых кольца на рукаве капитана.

Его бородатое лицо, загорелое и обветренное, волевое, просмоленное непогодой, и впрямь напоминало лицо сэра Френсиса Дрейка или все дело просто в бороде? «Капитан Уильям Элдон Уорвик, что вам нравится в вашей работе?» И ответ, напечатанный, казалось, со слов самого Рейкса: «Мне кажется, быть капитаном — одна из последних возможностей жить по-своему и не зависеть ни от кого». Ни от кого не зависеть. Оцепенение отступило. Рейкс взглянул на Сарлинга. Старик молчал.

Все еще захваченный размахом его планов. Рейкс листал забитые рекламой страницы, мелькали снимки. Вот блондинка распласталась на кровати в номере «люкс», вот фото бронзового, блестящего, как старое золото, винта — шесть лопастей с загнутыми краями напоминают выпуклую голову тяжело вооруженного доисторического животного.

— Вы сошли с ума, — сказал наконец Рейкс.

— Напротив, я рассуждаю здраво.

Еще один разворот, на этот раз корабль, изображенный кистью художника. Ветви карибских пальм, аметистовое море, длинный, величественный корпус судна — ярко-красная полоса ватерлинии, белоснежная верхняя палуба и надстройки, шлюпки по бокам палубы под застывшей дымовой трубой обтекаемой формы.

Рейкс кинул проспект обратно Сарлингу. Он уже полностью овладел собой, отвращение победило — ведь уже завтра Сарлинг умрет, но даже это не помешало Рейксу воскликнуть со всей искренностью, на какую он был только способен:

— В жизни не слышал о более сумасбродном деле!

— Наоборот, вполне реальное предложение.

— Ради бога, Сарлинг! — возмутился Рейкс. — Это что, боевик вроде «Человек, который взял банк в Монте-Карло» или «Великое ограбление почтового поезда»? Вы рехнулись!

— Мы должны справиться. План мой, выполнение ваше. — Он вынул из портфеля другие бумаги, засунул их в проспект и положил на стол со словами: — Прочтите и это. В основном здесь вырезки из газет и рекламы. Кое-что я узнал благодаря своим деловым контактам. Никакой секретной информации. Такие сведения доступны каждому. Прочтите.

— Зачем? Я и сейчас могу сказать, что здесь понадобится целая армия. Больше людей, чем во всех наших досье. Забудьте об этом. Уж лучше попросите драгоценности короны. Теперь я, пожалуй, достал бы для вас даже их.

Сарлинг покачал головой:

— Сейчас, как вы, наверно, читали в газетах, «Королева Елизавета» еще не плавает. Она стоит в Саутгемптоне с неисправными турбинами. Поэтому дату операции пока невозможно установить точно. Мы вот что сделаем: выкрадем из корабля золото во время первого рейса через Северную Атлантику в Нью-Йорк.

— Но тогда вам придется нанять линкор. Хорошо, пускай у вас было тяжелое детство, пусть вы изуродовали лицо — но это-то ни в какие ворота не лезет.

— Золото возьмем из спецкаюты корабля в первом дальнем рейсе. Нам не понадобится ни линкор, ни армия. Всего два наших человека на борту — и дело будет сделано без суеты и крови. На корабле три тысячи пассажиров и членов экипажа, но только пара десятков человек — в основном, зевак, любопытных и ничего не подозревающих — увидят все случившееся. У вас много времени. Хорошенько подумайте, а потом скажете, как это можно сделать. Я уже все знаю, но мне любопытно, совпадет ли ваш план с моим… Два человека, никакого насилия, а золото исчезает. — Он сухо усмехнулся, по-ребячьи сморщив уродливое лицо и потирая руки, как счастливый тамада, который поставил всю вечеринку перед очевидно неразрешимой задачей: «У реки три человека и двухместная лодка. Как им переправиться на другой берег, оставив лодку там, где они ее нашли».

— Для меня здесь нет ничего любопытного. Ничего. — И впрямь операция казалась Рейксу несуразной и даже кощунственной. Ведь он родился в Девоне, а там корабли и море в крови у каждого. Мужчины семьи Рейксов служили у Рэли, Фишера и Дрейка, два старших брата воевали на подводных лодках, корабли стали их гробами, а море — могилой. В его памяти неожиданно, словно освещенная солнцем в воде форель, когда ее чешуйки видны какой-то миг ясно и четко, мелькнула детская книжка с картинками и рисунок первого парохода кунардской линии. Это была «Британия» — колесный пароход с красной трубой. Впервые он пересек Атлантику в 1840 году рейсом в Галифакс. В коридорах тогда горели свечи, а чтобы у пассажиров всегда было свежее молоко, на палубе держали корову. Листая страницы памяти, он вспомнил все: «Мавританию», которая плавала в Атлантике двадцать два года, а потом «королев» — «Королеву Мери», «Королеву Елизавету»… Их может разрушить, уничтожить война, забрать море, но воровать с них — такое же кощунство, как украсть из алтаря серебряные подсвечники.

— Вы не посмеете взять меня с собой на такое дело! — запальчиво воскликнул Рейкс.

— Посмею. — Сарлинг встал. — Вы привыкнете к этой мысли, полюбите ее. Я раскусил вас. Через месяц мы встретимся, и у вас будет свой план… Зайдите как-нибудь в Кунард-хауз на Риджент-стрит. Там в витрине стоит модель корабля. Я часто прихожу взглянуть на нее. Новый корабль, лучший из всех построенных. Мы вырвем у королевы золотое сердце в первом, воистину еще девственном рейсе через Атлантику. — Остановившись у двери, старик оглянулся и подождал, не заговорит ли Рейкс. А тот, повернувшись к Сарлингу спиной, глядел на улицу. Пара воробьев чирикая промелькнула за окном. Затормозила машина, шины пронзительно заскрипели, проигрывая в краткой, но жестокой схватке с дорогой. Рейкс взял бутылку бренди, наполнил рюмку переливающейся, как солнце, жидкостью. Он отсалютовал рюмкой Сарлингу, медленно, с вызовом, улыбнулся и осушил ее одним глотком — жест, который мог выражать как поздравление, так и прощание.

На миг холод проник в приподнятое настроение Сарлинга. Старик повернулся и ушел. Но когда он спускался по лестнице, его мечта вновь овладела им. Рейкс принадлежал ему.

Через две минуты Рейкс позвонил на Парк-стрит. Ответила Белль.

— Сарлинг был у меня, едет к тебе, — сообщил он. — Ты все хорошо помнишь?

— Да, дорогой… да, да.

Белль нервничала, но Рейкс знал, что так и должно быть, пока не начнется настоящее дело.

— Не волнуйся, любимая. — Он не жалел слов — ведь от Белль зависело так много. — Мы с тобой можем горы свернуть. Я уезжаю за Бернерсом. Мы будем следить за домом и узнаем о вашем приезде. Когда он будет у себя в кабинете, ты просто покажись в окне, повернись к нам спиной. Хорошо? Мы тебя увидим.

— Да.

— Вот и умница.

— Энди… Энди, а вдруг…

— Ничего вдруг не случится. Все пойдет так, как мы задумали. Успокойся и помни, что я все время думаю о тебе.

Рейкс положил трубку. «Энди». Она недавно стала так называть его, и всякий раз в нем, казалось, поворачивается что-то ржавое, несмазанное.

Он достал из сейфа одну из капсул. Из кухонного шкафчика вынул плетеную корзинку и проверил, все ли на месте. Там лежали тридцать футов альпинистской веревки, два шестифутовых куска мягкой пеньковой, большой цветной платок, две пары тонких хлопчатобумажных перчаток и пара кожаных рукавиц.

Рейкс ходил по комнате, быстро переодевался, думал: «Зачем я тратил силы, возражая ему. Хитрил, чтобы он ничего не заподозрил? «Мы вырвем у королевы золотое сердце». Нет, я не притворялся. Золотые слитки, сложенные глубоко под палубой на полу спецкаюты. Два человека, и никакого насилия…» А Бернерс уже ждет его в Уилтшире, приклеил сарлинговские усы, надел «его» пальто, шелковый шарф и котелок, готовится сыграть краткую роль. Внимание Рейкса привлекла лежащая на столе реклама кунардской линии. Он взял ее, разорвал и бросил в мусорный ящик.

Рейкс вышел из дома. Добрался до гаража на такси. Десять минут спустя он уже ехал через западный Лондон в Уилтшир, избегая того пути, который, насколько он знал, должен выбрать Белль с Сарлингом. Нужно застраховаться даже от мимолетной встречи. Сарлинга надо убрать.

Рейкс включил приемник, и ровный, чистый, поставленный голос диктора произнес: «Она стоит около ста тысяч фунтов, оборудована ЭВМ. В ее задачи входит: записывать данные, связанные с главным двигателем, и вести дневник машинного отделения. Следящая за исправностью система определяет температуру и давление в механизмах. В общем, нет сомнений, что компьютер «Королевы Елизаветы» — самое сложное устройство из всех, установленных на пассажирских кораблях. Интересно также, что и…»

Рейкс выругался и выключил радио.

Глава 8

Сарлинг откинулся на спинку кресла: маленькое, как у куклы, тело, которое за широким столом казалось еще меньше. Стол, покрытый блестящим красным сафьяном с золотым тиснением по краям, чернильница и резное гипсовое пресс-папье отбрасывали на него густые тени от света настольной лампы. Сарлинг диктовал Белль соображения о парижской конференции, глядя куда-то вверх, время от времени сверяясь со своими заметками.

Положив на колени блокнот, Белль выводила в нем закорючки стенографии. Странички белели на складках ее зеленого платья. Порою Сарлинг останавливался, теребил жесткие усы в поисках нужной фразы. В левой руке старик держал стакан с молоком. Белль прекрасно понимала, что парижская конференция лишь отчасти владела его мыслями. С той самой минуты, когда он залез в машину, и до сих пор он не переставал думать о чем-то еще. Сидя за шпинатом и печеными яйцами, он вел себя, как мальчишка, который что-то знает и размышляет, сказать об этом или нет. Раньше Сарлинг никогда не брал в рот вина, но сегодня настоял на том, чтобы она выпила с ним за вырезкой бутылку «Шабли». Он просто излучал доброту, деликатность, демонстрировал почти рыцарский такт, — входя в гостиную, взял ее под руку, провел пальцами от локтя до плеча с ровным нажимом, который мог быть и лаской, и доверительным предостережением друга-опекуна. Да, Сарлинг что-то затаил в мыслях, и Белль знала: вылейся его мысли наружу, за ними последуют или пощечина или объятия.

Он диктовал:

— Я беседовал с месье Лакувром о задержке пуска фабрики в Нанте. По его мнению, она заработает в марте будущего года, но мощности будут зависеть от поставщиков по главным сопутствующим контрактам в…

«Белль, — сказала она себе, — на улице ждут двое мужчин. Сарлинг не доживет до марта. Они там, в темноте парка, затаились в кустах, под тучами, и туман клубится вокруг. Двое мужчин, уверенных в себе, в своем плане и своих возможностях. Но до тех пор, пока ты не встанешь у окна, не покажешься им, они не шелохнутся. Если ты вообще не подойдешь к окну, они подождут и уйдут, а старик останется в живых до следующего своего приезда сюда… да, только до следующего, потому что они вернутся снова. От школы при монастыре, от трактира в Хедингтоне, от универмага, из которого ты ускользала с коробочкой дешевой пудры, от коротких любовных встреч в Вест-эндском отеле, уикэндов в Брайтоне, подчинения Сарлингу и полного повиновения одному из тех, что на улице, — до чего ты докатилась, Белль? Сидишь здесь и готовишься впустить смерть. Даже не смерть. Убийство…» Десятки газетных заголовков и статей пронеслись в мыслях, как птицы, и в памяти возник все тот же вопрос из прошлого: «Как же убийцы это сделали? Как они дошли до такого состояния?» Теперь она сама была на грани убийства, но все равно не знала ответа.

— Все. — Сарлинг закончил диктовать. Он нагнулся вперед, поставил локти на стол и, подперев пальцами подбородок, отчего изуродованная кожа поползла вверх, превратил глаза в щелочки.

— Перепечатать?

— Завтра, когда мы вернемся в Лондон.

— Завтра?

— Вы не любите работать по субботам?

— Знаете, мне все равно. Я просто думала, что мы останемся здесь.

— Сегодня же вечером и вернемся.

— Понятно. Хотите, чтобы я вела машину?

— Вы можете меня подвезти. Но сначала заедем в Сити.

— Отлично. — Она вдруг почувствовала облегчение, но не выдала его в голосе. Сколько оно продлится? Те двое с улицы уйдут. Но они вернутся.

Сарлинг молча смотрел на нее. Белль не могла отвести взгляда от этих прищуренных глаз, они смущали ее, хотели, чтобы она не выдержала штурма, выдала правду.

— Белль, как дела у Рейкса и Бернерса с планом моего убийства?

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Имя Рейкса стало ключом к легкому, немедленному отпору. Если его предадут, в этом будет виноват кто угодно, только не она. В мгновение ока мысли и сердце девушки наполнились кристально-чистым образом Рейкса, словно сверкнул солнечный зайчик от далекого зеркала… его пальцы в ее волосах… ее руки обвили его, чтобы защитить, а он даже не знал, хочет ли этой защиты. Рейкс был в ней со всем своим стремлением обладать, но все же не обладал ничем, потому что она окружила, скрыла, взлелеяла и сохранила его, зная, что защита — это тоже обладание.

— Белль, я спрашиваю, насколько они продвинулись?

— Разве он бы сказал?

— Да, если бы хотел вашей помощи.

— Так вот — он ее не просил, а если бы просил, то никогда не получил бы!

— Неужели? — улыбнулся Сарлинг. — Впрочем, это ничего не значит. Рейкс хочет меня убить, но не смеет тронуть, пока не подберется к досье и светокопиям.

Старик снова откинулся на спинку кресла, обхватил подлокотники волосатыми руками. Он заговорил, не замечая Белль, не считаясь с ней, направляя слова куда-то в сторону. Его речь напоминала монолог, обращенный к человеку, которого не было здесь… к тому, кто ждал на улице. Но для Сарлинга он все равно стоял в кабинете, живой и угрожающий, теперь не просто уважаемый противник. Соперничество между ними уже не казалось старику просто забавой:

— Я должен умереть. Но сначала нужно, чтобы в его руки попали досье и светокопии. Отдай их, и умрешь. А мне не обойтись без Рейкса, и я не отпущу его до тех пор, пока он не поможет мне.

Сарлинг встал, нарочно опрокинув кресло, и покачал головой:

— Тебе не удастся обмануть меня, Белль. Ты помогаешь ему, потому что любишь его. Но сегодня я увезу отсюда досье. Они уйдут в сейф банка. Но досье на Парк-стрит надо держать под рукой: ведь они скоро понадобятся Рейксу.

«Увези их, — подумала она. — Увези, закрой дверь убийству. Даже Рейкс и Бернерс не смогут взять банк, хотя, кто знает, Рейкс и здесь что-нибудь придумает… какое-нибудь подложное письмо от Сарлинга».

Но до этого было так далеко, что мысль о письме мгновенно улетучилась.

Сарлинг встал:

— Вы рассказали ему, как работают замки здесь и на Парк-стрит?

— Как я могла, даже если бы хотела? Я ведь этого не знаю.

Скрывая обман, она подменила его злостью. Белль смотрела, как старик расхаживает по кабинету, разглядывала эту спину в бархатном мятом пиджаке.

Сарлинг стал вполоборота к ней, оскалился, показал неровные зубы.

— Вы же умная девушка. Стоило только понаблюдать за мной, пересказать ему мои действия, и он бы все понял. И он понял, не так ли?

— Не знаю я, что он сделал.

— Неправда. Вы знаете о нем все. Он уже владеет вами, а вы и рады принадлежать ему, рады отдать свою любовь, хотя Рейксу на нее наплевать с высокой колокольни. Вы превратились в глупую женщину, Белль. Вы позволили себе влюбиться в человека, который при случае убьет вас так же легко, как убил бы меня. Итак, — в этом слове зазвучала почти отцовская теплота, — я обязан вас защитить. На следующей неделе вы уедете в Америку. В наш нью-йоркский отдел. Останетесь там на полгода. Хорошо, правда? Вам ведь нравился Нью-Йорк, когда мы ездили в Штаты.

— Мне безразлично, куда вы меня пошлете. Это ваше право. Но мне больно, когда вы думаете, что я… словом, что я могу участвовать в таком деле.

— В каком деле, Белль?

— В таком, как помогать кому-нибудь убить вас. Боже мой, почему вы так обо мне думаете?

Он отвернулся, подошел к дубовой двери в бункер и спокойно сказал:

— Вы точно такая и есть — женщина, жаждущая отдать свою любовь первому встречному, лишь бы он предложил ей хотя бы надежду на свободу. Вы должны благодарить меня, Белль. Ведь взамен он вам ничего не даст. Кроме, может быть, смерти. О да, я уверен, он уже решил убить вас, как только избавится от меня. Ему придется так поступить. Такой уж он человек. Рейкс не смирится ни с чем, мешающим его полной безопасности в той жизни, которую хочет устроить себе в Девоне. Разве вы никогда не задумывались над этим, Белль?

Она встала:

— Нет, не задумывалась.

Сарлинг открыл дубовую дверь и произнес:

— Позвоните вниз, вызовите машину. Вы поведете ее сами. И дайте знать Бейнсу на Парк-стрит, что мы возвращаемся. Скажите, что мы придем поздно. Пусть ложится спать. Ждать нас не стоит.

Белль обошла письменный стол и остановилась у стены, у тумбочки с телефоном. Она не сводила глаз с Сарлинга. Он поднял правую руку, сдвинул защитную пластинку на замке бункера. Потом прижал большой палец левой руки к хромированной пластинке. Перед тем как толкнуть ее внутрь двери, где стоял фотоэлемент, маленький глаз, готовый в любую минуту дать сигнал: «Посторонний в доме», Сарлинг повернулся и, улыбаясь, помахал левой рукой.

— Когда увидите его, передайте, что я уже больше не ходячий ключ, который можно украсть. Теперь ему придется взламывать сейф уже в банке. При этом понаблюдайте за его лицом. На нем не отразятся его мысли, но я знаю, о чем он будет думать. «Как это сделать? Как?» Вот он какой, этот Рейкс. Вот такой человек мне и нужен.

Сарлинг повернулся и сдвинул внутреннюю пластинку. Через несколько секунд дверь бункера ушла вправо в стену, тяжело, по-стариковски, вздохнув.

Белль смотрела, как он входит в бункер. Только подойти, распахнуть шторы, один миг постоять спиной к окну, а потом позвонить и вызвать машину.

«Я не могу, — подумала она. — Только не сейчас, когда Сарлинг так близок к истине, так осторожен. Не надо, Белль, не надо. Рейкс поймет, согласится, что риск был слишком велик. В другой раз, в другом месте или, возможно (в душе она хотела именно этого), нигде и никогда».

Нет. Нельзя отступать, отходить от задуманного. Два коротких шага к окну. Это все, чего от нее хотели. Нет, она не могла. Теперь Белль поняла, что никогда и не думала этого делать. Нет, нет, нет и нет! Она шла к окну, превозмогая самое себя.

Слежка за домом занимала их полностью. Они стояли, уверенные, как всегда, в правоте собственных намерений, стояли неподвижно, будто сквозь них пропустили железные стержни и воткнули в землю. Было тихо. Только позади в кустах слышалась беспокойная возня устраивающихся на ночлег скворцов, фазанов. Где-то высоко пролетел самолет. Он гудел на низкой ноте, с облегчением, потому что заканчивал свой путь. Биочасы подсказали Рейксу, что уже девять вечера. И тут же по парку и полям в насыщенном влагой воздухе гулко прокатился бой церковных часов.

Уже целый час они не разговаривали друг с другом. Все давно было сказано. Они изучили этот дом, парк, эту ночь так хорошо, словно получили их в наследство. Футах в ста впереди, в сумерках, темным пятном выделялась бесформенная громада дома. Рейкс не различал ни одной детали, но в памяти мог восстановить каждую черточку: сводчатые окна, карниз с желобом для дождевой воды, изъеденные непогодой и солнцем колонны, оловянные вены тяжелых старинных водосточных труб, похожие на сеть, нити старой глицинии, опутавшие стены здания. Она-то, глициния, и поможет им добраться до второго этажа. Главная спальня, ванная, спальня для гостей, опять ванная, большие окна холла, кабинет…

Как только в кабинете мелькнет из-за шторы свет, они пойдут вперед.

В правом крыле темного дома, у самой крыши, вспыхнул свет, кто-то подошел к окну, задернул шторы. Там комнаты слуг. Какая-нибудь горничная теперь сидит на постели, снимает туфли, ложится на спину, ленивой рукой ищет по транзистору «Радио Люксембурга», тянется к зажигалке и сигаретам, лежит и с широко открытыми глазами мечтает о поп-звезде. А лет пятьдесят назад в Альвертоне миссис Гамильтон мечтала о прекрасном принце. Двадцать лет назад она же, застав его со служанкой, надрала уши и ей, и ему, а Потом, лежа в постели с Гамильтоном, наверняка помотала головой и, усмехнувшись, сказала: «Маленький мерзавчик. Ему только тринадцать, а туда же. Эх вы, мужики, сладкоежки!»

И вот Рейкс увидел сигнал. В кабинете отвели в сторону штору, и луч света, вырвав из тьмы окно, расплылся в тумане, обозначил знакомую фигуру, руку, спину. Какой-то миг Белль стояла неподвижно, потом шторы сомкнулись.

Тронув Бернерса за плечо, Рейкс безмолвно двинулся вперед, на ходу надевая перчатки. Они старались держаться кустов, избегали посыпанной гравием дорожки. Наконец они остановились метрах в четырех от дома, так близко, что можно было различить изгиб оконного переплета на первом этаже — окна гостиной. Они могли описать каждый стоящий там стул, каждую ложку, каждую рюмку.

Гравий подходил к самому дому, следов не оставалось. Главный ствол глицинии был в фут толщиной, прочный и шершавый. Подняться по нему проще простого. Рейкс полез вверх, чувствуя, как подрезанные ветки царапают лицо. Ступив на карниз, он выбрался на крышу веранды и подождал Бернерса. Его руки в перчатках выделялись в темноте блеклыми пятнами.

Насторожившись, они немного постояли бок о бок, будто подпускали поближе тьму, пытаясь понять, насколько она опасна, а потом, убедившись, что все в порядке, двинулись по крыше. Окна главной спальни, ванная, гостиная, и вот уже чуть заметный серебристый свет в одном из окон кабинета. Центральные створки имели около метра в ширину и метр двадцать в высоту. Одна из них, с поднятым бронзовым запором, была приоткрыта на полдюйма.

Рейкс распахнул окно, ступил на подоконник, отбросил шторы и вошел в комнату. На миг свет ослепил его, но он быстро освоился.

Вполоборота к нему у телефона стояла Белль, держа в руке трубку. Ее побелевшее лицо застыло от волнения, подкрашенные губы чуть раздвинулись. На столе лежали исписанные листки, овальное серо-белое гипсовое пресс-папье смахивало на умершую планету. Большая ваза с пламенно-алыми азалиями стояла на подставке красного дерева у дубовой двери бункера.

В кабинет влез и Бернерс, задел Рейкса рукою, проходя мимо, чтобы закрыть входную дверь.

Белль положила трубку и кивнула в сторону бункера. Рейкс подошел к нему и встретил Сарлинга с зеленой папкой под мышкой. Он обхватил старика за плечи и, воспользовавшись его замешательством, легонько вытолкнул из дверного проема в комнату.

— Не кричите, вас все равно никто не услышит.

— Вы, разумеется, уже узнали, что здесь непроницаемые стены, — почти равнодушно ответил Сарлинг.

— Я могу даже сказать, какая фирма их возводила и во что это обошлось, — заметил Бернерс. Он взял из рук старика папку и положил на стол.

— Здесь светокопии, — сказала Белль. — Он собирался отвезти их в Лондон, оставить до утра в сейфе компании. Я только что вызвала машину.

Сарлинг, притаившийся у стола, загнанный, но спокойный, взглянул на Белль и, не желая выказать страха, спросил:

— Пока мы говорили… все это время… ты знала, что они на улице?

— Да.

Он пожал плечами, взглянул в глаза Рейксу и сказал со своей ужасной ухмылкой:

— Она хорошо послужила вам. Надеюсь, вы так же хорошо ее вознаградите.

Рейкс вынул из кармана рукавицы и подал их Сарлингу:

— Наденьте.

— Вам нужно открыть еще один бункер?

— Вы же все прекрасно знаете. А поранить палец можно любым острым углом.

— Я уже подумал об этом.

Сарлинг надел рукавицы. Рейкс связал ему руки мягкой пеньковой веревкой, туго, но так, чтобы не перетянуть кожу. На Сарлинге не должно остаться ни синяков, ни ссадин.

Бернерс взял со стола зеленую папку и сказал:

— Она заперта.

— Ключ у меня в правом кармане, — ответил Сарлинг. Рейкс выудил из пиджака ключ и подал Бернерсу.

— Проверьте, есть ли ваше и мое.

Бернерс открыл папку, порылся в конвертах, на каждом из которых стояло чье-то имя.

— Там есть и мое, — вмешалась Белль.

— Они возьмут его себе, — усмехнулся Сарлинг. — Ты просто сменишь хозяев. Все равно не вырвешься.

Бернерс вытащил из папки конверт и подал Белль, даже не взглянув на нее.

— У них будет еще одно твое досье.

— Неужели нельзя по-другому? Энди… — пробормотала она, теребя в руках конверт. — Ведь теперь ты можешь что-то сделать.

Рейкс подавил внезапную ярость, услышав свое имя. Дура!

— Все уже сделано.

Он оттолкнул Сарлинга от стола, размотал длинную альпинистскую веревку и начал делать из нее сбрую для Сарлинга, шлейку, чтобы спустить его в окно.

— Вот они. — Бернерс держал в руках два конверта.

— Возьмите все. Спрячьте в его портфель. А папку оставьте здесь, — бросил Рейкс. Потом, обратившись к Белль, спросил: — Ты давно вызвала машину?

— Только что.

— Где его шляпа и пальто?

— В прихожей.

— Сходи принеси.

Бернерс выпустил ее и снова закрыл дверь.

На Белль Рейксу было наплевать. Как и на все остальное в этом доме. Он действовал точно так, как было задумано заранее, подчинялся одному лишь плану и подчинялся безоговорочно. Потому, наверно, его так задело это «Энди»… Бернерс поймет. Они умели извлекать многое из пустяков. Так же, конечно, работали Сарлинг и Вюртер.

Рейкс достал цветной платок и показал Сарлингу со словами:

— Вытащу, как только сядем в машину.

Старик кивнул и произнес печально:

— Вы пришли раньше, чем я думал.

Рейкс взял его за руку, нажал его пальцем кнопку в стене — и бункер закрылся. Затем скрутил платок, связал и засунул кляп в рот Сарлингу.

В дверь постучали. Бернерс открыл, и в кабинет вошла Белль, держа в руках котелок и пальто Сарлинга.

— Я ухожу, — сказал Рейкс Бернерсу. — Помогите мне.

Он пролез через окно, Бернерс помог ему вытащить Сарлинга. Они подтянули старика к карнизу. Рейкс спустился по стволу глицинии, а когда ноги Сарлинга повисли в воздухе, обхватил их. Рейкс не хотел, чтобы Сарлинг брыкался, пытаясь разбить окно первого этажа.

Старик ступил на землю, покачнулся, но Рейкс поддержал его. Бернерс бросил свой конец веревки, потом скинул шляпу и пальто, которые принесла Белль. Рейкс накинул пальто на плечи Сарлингу и надел ему котелок. Потом намотал веревку старику на руки, взял его под локоть и повел в темноту.

Они прошли парк тем же путем, каким Рейкс и Бернерс пробирались к дому, миновали высокие корабельные сосны, и мертвые иглы хрустели под ногами, прошли в мягкой тьме у спокойной воды пруда, по подстриженному газону, где тишина неожиданно взорвалась блеянием горстки овец, а потом через рощицу, дышавшую запахом сырой листвы, к маленьким воротам на проселочную дорогу.

Здесь Рейкс снял веревочную сбрую с Сарлинга.

Они ждали, слушая, как туман клубится у деревьев, ложится на ветви, а потом медленно стекает росой на землю. Где-то вдали проехала машина, осветив серебристые пятна лишайника на старых воротах. Часы далекой церкви пробили десять. До Лондона три часа езды. Время самое подходящее: движение невелико, нет возни у светофоров, где праздные водители шарят глазами по сторонам, оценивая другие автомобили и тех, кто в них сидит.

Подъехали Белль с Бернерсом. Фары погасли, только двойные точки подфарников выхватывали из темноты клочья плывущего тумана.

Рейкс вывел Сарлинга из ворот. Бернерс вышел из машины и помог посадить старика. Белль сжимала руль, смотрела вперед.

— Вы поедете в другой машине, — сказал Рейкс Бернерсу.

Тот молча пошел назад.

Машину ведет Белль. Щетки безуспешно пытаются бороться с густым мокрым снегом. В зеркало ей виден Сарлинг. Уже без кляпа, он забился в самый угол и сидит, опустив глаза. Рейкс рядом с ним — облегченно распахнул плащ, расслабился и закурил сигарету.

Его занимает Белль. Зачем она подошла к окну, раздвинула шторы и подняла запоры? Тогда в ней жила другая Белль, другая женщина, совсем незнакомая. Белль противилась ей, но повиновалась, не слушала, но слушалась.

Когда Сарлинг садился в машину, Рейкс предупредил, что попытайся он привлечь к себе внимание, его тут же запихнут под сиденье и накроют чехлом от машины. Вот уже целый час они едут в полном молчании. Винчестер остался далеко позади, и субботняя дорога почти совсем опустела. Им все реже и реже встречались одинокие ночные автомобили.

— Белль, — тихо позвал Сарлинг.

Она посмотрела на него в зеркало и снова перевела взгляд на дорогу. Желтые фары осветили поворот, колеса мерно шуршали по асфальту.

— Да?

— Я завещал тебе пятьдесят тысяч фунтов.

— Ну и что?

— Никто не хочет умирать. Я знаю, Рейкса упрашивать бесполезно, но, может, мне удастся уговорить хоть тебя…

— А я все думаю, когда же он начнет этот разговор, — откликнулся Рейкс.

— Белль, я должен поговорить с тобой. Мне нужна твоя помощь. В чем-то это, возможно, даже твой долг передо мной. Ведь если бы не я, ты кончила бы жизнь в тюрьме.

— Может быть.

В зеркале она мельком увидела, как Сарлинг неуклюже провел рукавицей по лицу.

— Белль, тебе так просто спасти и себя, и меня. Ты же не хочешь связываться с убийством, правда?

Конечно, этого она не хотела, да было уже поздно. Что она могла ответить, сидя здесь помимо своей воли, не зная, к чему это приведет, желая только одного — чтобы поскорее кончилась эта поганая ночь. Она закусила губу, сосредоточилась на дороге, не желала думать ни о чем, ничего не хотела от тех, кто сидел сзади. Она пыталась сосредоточиться на ночных подробностях шоссе, возникающих в свете фар: громаде железнодорожного моста, гладких черных плитах стального парапета, серебристых шляпках заклепок; белой полосе, уходящей в бесконечную тьму.

Рейкс негромко сказал:

— Конечно, она не хочет впутываться в убийство. Я тоже не хочу. Но мы уже замешаны в нем, и впутали нас вы, Сарлинг. Это было давно, еще тогда, когда вы с Вюртером стали коллекционировать мужчин и женщин. Вам бы собирать старые картины или еще что-нибудь в этом духе… но только не людей. — Он презрительно хмыкнул. — Хотите, расскажу о вашем предложении? Он даст тебе сто тысяч, Белль. В понедельник утром. А чтобы получить их, тебе стоит только заехать в канаву. Нарушить правила где-нибудь на виду у полиции. Забуксовать, врезаться в столб. Что-нибудь такое — и он свободен. — Рейкс говорил беззлобно, спокойно, без выражения, не понижая и не повышая тона. — И в понедельник утром ты станешь богатой, Белль. Он освободит тебя. В понедельник утром ты получишь сто тысяч и досье в придачу. Если захочешь, он даст тебе больше — двести тысяч, Меон-парк, весь мир. Он предложит тебе все, о чем ты и не мечтала, — в понедельник утром. Но ты же прекрасно знаешь, что произойдет, когда наступит этот понедельник, правда? Ты снова сядешь за машинку и станешь отстукивать какой-нибудь отчет. А в понедельник вечером, чтобы посыпать твои раны солью, он войдет к тебе и, хочешь ты этого или нет, заставит раскинуть перед ним ноги. Конечно, если ты согласна так жить, пожалуйста, никто тебя не неволит.

— Хватит! — воскликнула она. — Больше ни слова обо мне!.. Умоляю: ни слова.

Сзади воцарилось молчание.

Прошло много времени, настолько много, что, когда Сарлинг наконец усмехнулся в ответ, она только недоуменно попыталась связать это с прошлым разговором.

— Вы, конечно, правы, Рейкс, — сказал он, — я пообещал бы весь мир, а потом урезал бы выкуп, но не так сильно, как вы себе представляете.

— Сидите смирно и оставьте Белль в покое. Из-за вашей болтовни она невнимательно ведет машину.

Теперь Белль действовала, как автомат, подчинялась установленным правилам мрачной игры в убийство. Время от времени слышала, как они о чем-то говорят, но слышала, не вслушиваясь. Она нарочно закрыла дорогу всем мыслям о будущем, везла Сарлинга обратно в Лондон, и все. Везла, и все. Они поставят машину в гараж у дома, Сарлинг поднимется в спальню, а утром обнаружится, что он умер во сне. Так это и должно быть для нее, а раз должно, значит, так оно и будет. Сарлинг умрет во сне.

Машина остановилась у ворот, когда часы показывали три четверти первого ночи. Через Лондон они проехали спокойно, без происшествий. Белль вышла, открыла ворота, загнала машину в гараж.

Когда она пошла закрывать их, из темноты выступил Бернерс, все еще одетый, как Сарлинг. Не сказав ни слова, он отдал Рейксу плетеную корзинку, взяв у него Сарлингов портфель.

Бернерс и Белль направились в дом. Перед входом горел тусклый голубой фонарь. Рейкс тем временем повернулся к Сарлингу, достал из кармана кляп-платок. Тут старик вдруг спросил:

— Вам нечего сказать мне?

— Нечего.

— Другой на вашем месте сказал бы: «Простите, нечего».

— Другой на вашем месте попытался бы спастись.

— Спастись можно от кого угодно, только не от вас. Все ясно — я приговорен. Не к смерти, а к вашей безжалостности. Я не обманулся в вас, а потому дайте мне сначала сказать пару слов, а уж потом затыкайте рот. Вы берете мою жизнь, значит, становитесь моим должником. А долг, знаете ли, платежом красен, верно?

— Нет.

— Две просьбы. Первая, возможно, не так уж важна. Это вопрос чувств. Если сможете, попытайтесь сохранить жизнь Белль. Не будь ее, вы бы сейчас здесь не изгалялись. Будьте к ней добры, если сможете. Такие вонючие люди, как мы с вами, пользовались добротой этой девушки. Отпустите ее, сделайте это ради нас обоих.

— А вторая? — В голосе Рейкса не было любопытства, одно нетерпение.

— Вы знаете о ней. Я даже не прошу об этом, не могу. Но вы и так выполните ее. Я уверен.

Рейкс не ответил. Он засунул кляп в рот Сарлингу, понимая, что в последнюю секунду тот может закричать в надежде, что в доме кто-нибудь не спит, завязал платок на затылке и освободил ноздри, чтобы можно было дышать.

Он вышел из машины, оставив в ней старика. Но это был уже не Сарлинг, уже не человек, о нем можно было думать только как о последней преграде на пути к свободе. А старик смотрел ему прямо в глаза откуда-то из-под котелка. Рейкс заметил, как дернулось его тело, как напряглись руки, пытаясь освободиться от веревок, как качнулась голова, отчего котелок смешно сдвинулся на самые брови. Рейкс освободил пружину и бросил капсулу в корзину. Закрыл крышку и быстро защелкнул замок. Едва успев захлопнуть дверцу, Рейкс услышал, как капсула негромко разорвалась.

Повернувшись, он пошел в дом. Шагал в голубом свете осторожно, но уверенно, как шагал бы даже в кромешной тьме. Рейкс открыл дверь и вошел в заднюю прихожую, знакомую по фотографиям Белль, линиям и символам Бернерса на бумаге. Впотьмах он ступил на кокосовый половик и сел, быстро проверив кончиками пальцев, на месте ли стул.

Рейкс сидел и ждал. Ему не хотелось узнавать, что происходит над ним между Белль и Бернерсом или в гараже с Сарлингом. Телом он был на Парк-стрит, а мыслями в Альвертоне — думал, как восстановить заброшенный летний домик.

Час спустя пришел Бернерс и, ни слова не говоря, положил ему руку на плечо.

— Ну? — спросил Рейкс.

— Бейнс вышел посмотреть, не надо ли чего хозяину. Он видел меня только со спины. Мисс Виккерс отослала его обратно. Все складывается как нельзя лучше.

Они спустились в гараж, подошли с двух сторон к машине, распахнули обе передние дверцы, потом вернулись обратно в прихожую, подождали еще пятнадцать минут. Они действовали, опираясь на точное знание свойств ГФ-1.

Через четверть часа в гараже пахло только бензином и маслом. Сарлинг полулежал на заднем сиденье. Рейкс с помощью Бернерса вытащил старика, взвалил на плечи. Бернерс шел впереди, нес котелок — свой он не снял до сих пор.

Они миновали темную прихожую, темный коридор, попали в тускло освещенный главный холл, поднялись на второй этаж. Ковер парадной лестницы заглушал их шаги. Квартиры слуг были под самой крышей. Вверх по ступенькам, в первую дверь направо — в кабинет. Шторы опущены, дубовая дверь бункера уже открыта, Белль впускает их и включает свет.

Рейкс снимает Сарлинга с плечь, будто это мешок с мукой, распрямляет тело перед бункером, поддерживая его сзади под мышки. Бернерс сдвигает защитную крышку, берет левую руку старика, снимает рукавицу и осторожно прижимает большой палец к главной пластинке.

И вот уже Рейкс оттащил Сарлинга назад, легко поддерживает маленькое тело. Бернерс сдвинул главную пластинку, фотоэлемент сработал, и дверь скользнула в сторону.

— Помогите мне отнести его, — попросил Рейкс. — Досье заберем потом.

— Верно, — кивнул Бернерс.

Они бережно, пэ-товарищески, взяли Сарлинга, понесли через узкий коридор в спальню, положили на кровать. Бернерс ушел.

Из темного угла за ночным столиком у кровати вышла Белль и заперла дверь спальни.

Тем временем Рейкс начал раздевать Сарлинга.

Он поднял голову и попросил:

— Помоги мне.

— Не могу. Я не смогу к нему прикоснуться.

Она уже выгнала Сарлинга из своих мыслей. Даже белье, которое старик надевал, ложась спать, она выложила для кого-то безымянного.

— Иди сюда, — тихо позвал Рейкс. — Посмотри на него. Он — ничто, не человек, а просто вещь, которую мы должны привести в порядок. — Он взял девушку за подбородок, крепко сжал его пальцами и встряхнул. — Ты сделаешь все, что я скажу. Расшнуруй ботинки.

К подошве ботинка прилип сырой дубовый листок. Машинально Белль сунула его в карман платья, где и обнаружит через неделю высохшие хрупкие крошки с обломками жилок.

Они переодели Сарлинга в пижаму и чулки, положили поудобнее в кровать. Рейкс смял подушки и простыню. Тело Сарлинга было все еще мягким, и Рейксу вспомнился разговор с Бернерсом о том, как остывает и коченеет тело, что в первые шесть часов его температура падает на два с половиной градуса в час… Он окоченеет как раз тогда, когда Бейнс придет будить его. Смерть во сне. Время остановки сердца — около часа ночи. И все естественно, кроме самой смерти, хотя и она тоже вполне закономерна для человека, который стремился управлять людьми, как марионетками в балагане. На горе свое пытается один повелевать другими.

Белль складывала и убирала одежду Сарлинга, как делал бы он сам, если бы поздно заявился домой.

— Заканчивай побыстрее, — сказал Рейкс. — Ложись спать, прими три таблетки снотворного.

Она стояла с рубашкой Сарлинга в руках и рассеянно вынимала из рукавов запонки. Рейкс обнял Белль, задел сухими губами сухие губы, ласково потрепал по щеке, потом повернулся и ушел.

Он спустился в гараж. Бернерс, теперь уже без усов, ждал его, держа под мышкой пачку форматных листов толщиной в фут — досье. Рейкс вынул из машины плетеную корзинку, открыл ее, взглянул на осколки на брезентовом дне, а потом проверил, не осталось ли чего на заднем сиденье; вынул пепельницу; высыпал в платок окурки трех сигарет, которые выкурил в пути. Разумеется, все это он проделал в перчатках.

Досье положили в корзинку. Любого человека, идущего задними дворами и переулками без четверти три с плетеной корзинкой в руках, могла бы остановить полиция. Но на машине они не вызвали подозрений. И через несколько минут благополучно остановились на Маунт-стрит. Бернерс пошел в дом, Рейкс поехал в гараж.

Когда он вернулся на такси на Маунт-стрит, Бернерс сидел в кресле со стаканом в руке. Рейкс налил себе полстопки чистого виски и сел напротив. Он кивнул Бернерсу и выпил. Они молчали, все во власти крепкого союза их интересов, прочной нити той общности, о которой они никогда не говорили. Они просто сидели рядом, довольствуясь сознанием того, что они вместе, пока, наконец, Бернерс не сказал:

— Интересно, сколько он заплатил за стол в Меоне? По фотографиям я думал, у него стоит Чиппендейл. Однако это подделка, хорошая, но подделка.

А в постели на Парк-стрит Белль всматривалась в темноту широко раскрытыми глазами и понимала, что снотворное ей не поможет.

Глава 9

Суббота, восемь утра. Бернерс сидит в удобном кресле, положив ноги на табуретку. Спать не хочется, хотя всю ночь он не смыкал глаз. Он доволен собой, ему надо лишь дождаться утреннего поезда в Брайтон. За окном шумит выходной Лондон, гудит корабль, пробираясь к тесной пристани, стучат каблуки по мостовой — люди возвращаются с заутрени. Кто-то насвистывает песенку, женщина зовет собаку, стучит тележка молочника, в проволочной корзине позванивают бутылки, звенит звонок велосипеда… Всю неделю эти звуки таились по углам, и вот настало их время.

Еще Бернерс слышал, как в ванной возится Рейкс. Наконец тот вошел в комнату, чисто выбритый, подтянутый, сильный, воплощенная уверенность в себе, но без восторженной гордости или тщеславия. Четырехчасовой сон освежил его, голубые глаза лучились здоровьем, светлые волосы потемнели от душа. И Рейкс, и Бернерс знали, что, несмотря на разную внешность, разную кровь, они — братья, знали, что живут в Согласии более сильном, чем любовь в любом ее проявлении.

— Кофе? — предложил Рейкс. — Как у вас со временем?

— Мой поезд не раньше чем через час. Да ведь и другой следом сыщется.

Рейкс пошел на кухню. До Бернерса донесся его голос:

— Старик сказал, что оставляет ей пятьдесят тысяч фунтов. Как вы думаете, это правда?

— Не думаю. Что будем с ней делать?

— Пока ничего. Должно же пройти какое-то время. Шеф и его секретарша друг за другом — это уже подозрительно. И еще: она мне нужна, чтобы кое-что кое-где подчистить.

— Ну что ж, дайте мне знать, когда пробьет ее час.

— Я и сам справлюсь.

— Нет. Мы всегда все делали вместе.

— Но то, чего от нас хотел Сарлинг, вам бы не понравилось.

— Лет пять назад, может быть, и понравилось бы.

Рейкс удивленно выглянул из кухни. Бернерс указал на стол: перед ним лежали обе половинки кунардского проспекта.

— Я нашел его ночью в мусорной корзине. Кое-что меня очень заинтересовало.

— А я и не читал. Он хотел стибрить с корабля золото в слитках. На миллион фунтов. Говорил, что почти без всякой мороки это можно сделать даже вдвоем. Неужели вы и впрямь бы пошли на такое дело?

— Лет пять назад. Я думал об этом, пока вы спали. Кстати, у меня поместье совсем как у Сарлинга — только во Франции. Знаете ли, замок с черепичной крышей, хорошая мебель, стены в кабинете покрыты бархатно-коричневой кожей с золотым тиснением, а вокруг сада — высокая стена. Когда-то я видел такой дворец, и с тех пор желание владеть подобным уже не покидало меня. — Бернерс рассмеялся. — Кажется, мои желания высятся передо мной, как стена.

Рейкс улыбнулся и пошел на кухню, бросив на ходу:

— Вы многим хотите обзавестись, верно?

— Да, хорошими вещами.

— Вот и разберись в людях!

— Каждый сходит с ума по-своему. Блажет тот, кто может позволить себе жить в роскошном убежище.

— Выпейте-ка лучше кофе.

Рейкс вошел в комнату с подносом, на котором аккуратно расположились сливки, сахар, серебряные ложечки, кофейник, чашки и блюдца.

— Вы бы на такое дело тоже пошли, — заметил Бернерс.

— Никогда, ни пять, ни десять лет назад. Это не моя стихия.

— А я думаю, пошли бы. Беда в том, что это придумали не вы. Вам нужны собственные идеи, свой вызов. Вы не любите получать что-то из вторых рук. Фрэмптону все самому должно прийти в голову.

— Я Рейкс, а не Фрэмптон.

— Фрэмптон и Бернерс. Это же реальные люди. Сегодня вы в первый раз сварили для меня кофе.

— Надеюсь, он удался?

— Не так хорошо, как у Энджерс. А все-таки… — Он взял со стола разорванный проспект. — Вы этого не хотите?

— Нет.

Бернерс бросил половинки в корзину для бумаг.

Через полчаса он ушел, сказав на прощание:

— Позвоните мне насчет мисс Виккерс.

…Белль приехала в шесть вечера. Рейкс помог ей раздеться, подал стакан виски и зажег сигарету. Все это было сделано с ласковой суетностью, каждое движение он заранее продумал, потому что понимал ее волнение и старался уберечь от лишних страхов.

— Я не хотела звонить, ничего такого… Знаешь, это было бы неразумно. В общем, конечно, все оказалось не таким страшным, как я думала, — коротко усмехнулась она. — Понимаешь, когда тебе известно, что случилось, то, сдается, будто это видно каждому, будто это написано у тебя на лице. Но ведь все не так, правда?

— Если на бутылке написано «джин», ты же не станешь открывать ее в магазине. Успокойся и расскажи все по порядку.

Рейкс сел напротив, придвинул поближе стул и положил руку ей на колено. Она наклонилась вперед, крупинки туши на ресницах казались вблизи грубыми, разнокалиберными, будто увеличенными лупой. Он поцеловал Белль, зная, что сейчас наступил пик ее 24-часового напряжения и что к завтрашнему утру у нее изгладится в памяти и станет обычным то, что было простой работой для них с Бернерсом.

— Расскажи мне все, — снова попросил Рейкс.

— Ну, нашел его Бейнс. Он пришел ко мне. Ты знаешь, я не спала. Нет, спала, наверно, но… как курица на насесте. Доктора я все-таки вызвала. Это было ужасно — ждать, когда он приедет, ждать, когда, наконец, выйдет от Сарлинга. Вот он вышел, а я приготовила ему кофе — боже мой, до сих пор это слышу! — он объявил, что у старика элементарный разрыв сердца. Ничего неожиданного. Несколько лет назад у него уже были нелады с сердцем. Я сказала, что Сарлинг поздно ночью решил вернуться — врач в ответ только кивнул. Заверил, что все уладит, и попросил меня связаться с адвокатом и с одним из вице-директоров.

— Не говорил ни об окоченении, ни о чем другом?

— Нет. Написал свидетельство о смерти и велел передать адвокату. Даже о родственниках и наследниках не спросил. Я, наверно, имела право рассердиться: ведь он выудил из старика сотни фунтов, но его совсем не тронула смерть пациента, и ему, конечно, казалось, что мне тоже должно быть все равно.

— Ты, наверно, оторвала доктора от утренней партии в гольф где-нибудь в Уэнтворте.

— Поэтому он, видимо, и похлопал меня ниже поясницы, когда уходил. Будто в отместку. — Белль засмеялась. Наконец она успокоилась, отпила глоток и сказала: — Прости. С тобой я могу себе такое позволить. Но, клянусь, больше мне не в чем себя упрекнуть. Я сделала все как надо, правда? Даже в машине, когда он сулил мне золотые горы.

— Ты вела себя прекрасно. — Рейкс поднялся и подлил ей виски. — Забудь Сарлинга. Теперь он уже ничто. Огромный нуль. Скоро для тебя наступит новая жизнь. А пока нам надо кое-что доделать, кое-что подчистить. Для начала забудь о Бернерсе. — Рейкс бросил ей на колени ее досье. — Уничтожь вместе со светокопией. Я не читал это и не хочу читать.

— В нем нет ни слова о том, какая я теперь, с которой знаком ты, Энди.

Рейкс опять еле сдержался. Это далось ему нелегко. Он уже понял: то, что они вместе бились над одним — убрать Сарлинга, — дало ей ощущение слишком близких и теплых отношений с ним. Меньше всего он хотел нечаянно показать ей, что хочет от нее избавиться, выкинуть ее из головы и из жизни как можно скорее.

— Сколько еще можно здесь жить?

— За квартиру заплачено до конца мая.

— Ну что ж, пока ничего менять не будем. Я останусь здесь до похорон. Потом съезжу в Девон. Надо как-то избавиться от капсул. Нельзя же их просто выбросить — это слишком опасно, и в гараже их долго держать тоже не следует. Однако это моя забота. А ты будешь здесь? Ночевать, я имею в виду.

— Пока нет. Сначала узнаю, как дела на Парк-стрит. Но, конечно, я всегда смогу прийти сюда и встретиться с тобой, Энди.

— Конечно. — Он улыбнулся, протянул руку к ее шее, приласкал. — А еще у нас на руках машина. Когда уничтожим капсулы, развяжемся и с нею, и с гаражом — со всем, что напоминает о старике. Боже, как я рад, что освободился от него.

Рейкс подошел с бокалом к бару. Повернувшись, он увидел, что на него смотрит Белль, и понял: пора ответить на вопрос, который терзал ее с первых проблесков рассвета. Тогда он затерялся среди страхов и волнений, но теперь выплыл наверх, требуя внимания. Понимая, что рано или поздно через это нужно пройти, Рейкс сам вызвал ее на разговор:

— Что с тобой?

Ты же знаешь, что со мной.

— Разве? — Теперь, когда разговор уже начался, он не предлагал ей помощи.

— Да. От него ты избавился. И рад этому. А как же я, Энди? Ты с радостью освободишься и от меня?

Рейкс улыбнулся и покачал головой с теплым сочувствием и пониманием, сказал спокойно:

— Мужчина и женщина, так много пережившие вместе, не могут разойтись, лишь учтиво сказав друг другу: «Прощай». Несмотря на особенные обстоятельства, несмотря на ответственность перед другими людьми, нам уже не вырваться из плена чувств, которые мы испытываем друг к другу, из плена того, что уже сделали, как бы ни было трудно в будущем… И здесь не нужны слова.

Но он произносил их, нанизывая, как бусы на нитку, они звучали как заклинания, отгонявшие ее страх, он бросал ей слова, как подачку, а взамен получал щедрую мзду, точно выверенную в свою пользу на весах мошенничества.

— Мы понимаем, что значим друг для друга. А остальное пока ничего не значит.

Рейкс привлек Белль к себе, не дав ей заговорить, да он и не нуждался в ее словах, потому что деловые отношения между мужчиной и женщиной должны заканчиваться безмолвным любовным ритуалом. Он обнял ее и поцеловал, отнес в спальню. Такие вещи были настолько важны для обмана Белль, что он, в конце концов, одурачил и самого себя — и в любовной игре, когда она лежала, опустошенная, в его объятиях, он все еще был во власти лжи, очарованный притворством. И вдруг, неожиданно для себя Рейкс восхищенно подумал, что любовь может прийти к людям — хотя и не к таким, как он сам, — помимо их желаний и мыслей.

Во вторник в «Таймс» появился некролог о Сарлинге на целых полстраницы. В тот же день Рейкс съездил в гараж и переложил капсулы в большую картонную коробку. Их было тридцать восемь. Он обернул ящик одеялом, увез в лес и спрятал под кустами. А пару дней спустя его нашли двое мальчишек, принесли домой и переделали в клетку для кроликов.

Белль, пока не было Рейкса, прибрала в квартире, постелила чистые простыни и наполнила холодильник новыми припасами. В мусорной корзине она заметила рваный кунардский проспект. Вынув его, Белль нашла внутри две разорванные пополам страницы записок Сарлинга. Теперь, когда старик благополучно исчезал с ее горизонта, когда с его смертью свыклись и на Парк-стрит, и в прессе, и в Сити, а до кремации осталось всего два дня, ее охватило искреннее любопытство к этому изданию. Она подклеила проспект и заметки прозрачной лентой и положила на ночной столик, под журналы, чтобы потом почитать. Через полчаса, когда вошел Рейкс, она уже и забыла об этом. В ту ночь, впервые после смерти Сарлинга, она осталась наедине с Рейксом.

На другое утро он первым поездом уехал в Таунтон, там пересел в свою машину и поздним вечером вернулся в Лондон. Назавтра Белль пошла на похороны Сарлинга, а Рейкс весь день просидел дома, позвонил Бернерсу, сообщил ему те мелкие новости, которые у него появились, и сказал, что в следующие две недели Бернерс всегда может связаться с ним через Белль, если позвонит на Парк-стрит. Потом он собрал два чемодана — в один положил свои пожитки, а в другой — досье и светокопии. Центральное отопление в Девоне шло от старомодных колонок. В одной из них он и сожжет эти документы.

Белль вернулась в шесть. На похороны она ходила в черном костюме, черной с белым шляпке, а помада, будто из скрытого уважения к умершему, была бледной, как ее лицо. Белль зачесала волосы назад и строго перехватила их булавкой, отчего так изменилась, что казалась Рейксу почти незнакомкой, и он понял, что ему это нравится. Стоит убрать ее «ну», «кажется», «я думаю», «правда» — и через несколько недель она с легкостью поднимется до уровня Мери. Что-то в ней все-таки есть, беда в том, что она не знает цены этому «что-то». Рейкс поцеловал ее и крепко обнял. Завтра по пути в Девон ему придется подумать, как с ней быть: слишком уж много Белль о нем знала. Придумать план для нее проще, чем для Сарлинга. А вот исполнить гораздо труднее. Сарлинга он ненавидел. А эта девушка пробуждала в нем иногда почти нежность… страсть, во всяком случае.

Она сказала:

— Один из душеприказчиков говорил со мной после похорон. Ну, о завещании. И знаешь что?

— По-моему, тогда в машине Сарлинг преувеличивал.

— Не очень. Он оставил мне двадцать тысяч. Но знаешь, я думаю — не надо их брать.

— Не будь дурой. Это ведь не подарок. Ты заработала каждый пенс из этих денег.

— Они хотят, чтобы я поработала у них еще месяца два-три и привела все в порядок… но, видимо, это займет годы. На похоронах был кое-кто из его семьи. Я даже видела одного брата старика. Он совсем на него не похож, высокий, здоровый, прямо как фермер.

— Так и должно быть. Ты встречалась с одним из хорошо откормленных, а Сарлинг — просто сосунок.

— Сосунок?

Рейкс засмеялся, обнял и положил руку ей на грудь:

— Самый слабый поросенок в помете. Братья всегда отталкивают его в конец, где меньше молока.

Он подошел к бару за вином, а она, стоя позади, ни с того ни с сего сказала:

— Похороны влияют на людей, правда? Смешно, но я все еще думаю, что должна чувствовать себя виноватой… мысль о том, что мы сделали, должна вроде бы приводить меня в ужас. Так было в первую ночь. Но не теперь. Сейчас я просто ничего не чувствую.

Рейкс обернулся:

— Тебе и не нужно ничего чувствовать. Сарлинг — это лишь горстка пепла.

На другой день Рейкс поехал в Девон. Не успел он добраться до Солсбери, а план, как избавиться от Белль, был уже готов. Подробности пока подождут. Все равно заняться им можно будет не раньше, чем через несколько недель. Дома он спрятал капсулы в винный погреб и запер на ключ. Никто, кроме него самого, туда не ходил. После обеда, когда миссис Гамильтон ушла, он достал досье и пролистал их. Раз или два у него возникало желание сохранить эти папки, запереть их в сейф на черный день.

Но в конце концов он отнес их в котельную и сжег, мешая кочергой, пока бумага не превратилась в пепел. Теперь ему осталось уничтожить только капсулы. Значит, надо было ехать на торфяники, искать безопасное место.

На другое утро Рейкс засунул полдюжины гранат в карманы пальто и поехал на болота. Он не собирался рисковать, везя в машине все сразу. Можно попасть в аварию… рассыпанные по дороге капсулы… какой бы малой ни была вероятность такой нелепицы, он не пошел даже на это. Но меньше всего он хотел взрывать гранаты в одном и том же месте. У пастухов, бакенщиков, охотников острый глаз, многие заметят его, любой заинтересуется им, потому что стоит январь и в округе нет туристов. И все же за несколько недель он найдет подходящие места и постепенно избавится от капсул. Рейкс поднялся на широкий голый холм, оглядел местность в бинокль и взорвал гранаты, бросая их по ветру через каждые пятьдесят ярдов.

Близился вечер, высокое небо только что очистилось от облаков, грубую поверхность торфяников смягчали ярко-красные и желтые блики заходящего солнца. Ястреб пролетел над самыми холмами, поднялся и повис в воздухе, зорко осматривая землю, Рейкса с его последней капсулой. Рейкс следил, как птица не спеша машет крыльями, как опускает вниз клюв, следит, пока ее не унесло ветром в сторону. Он бросил капсулу, отступил, услыхал мягкий хлопок, который приглушил ветер.

В то самое время, когда Рейкс шагал к машине по торфяному склону, Мери Уорбутон сидела у себя в спальне. Она только что прошлась по магазинам и теперь держала в руках письмо, которое доставила вечерняя почта. Письмо подтвердило опасения, возникшие у нее несколько месяцев назад. Мери вышла из комнаты и спустилась вниз к телефону.

И в это же самое время в одной из парижских квартир пожилой светло-волосый мужчина читал в «Таймс» некролог о Сарлинге. Длинное неприятное лицо делало его похожим на Веллингтона. Мужчина отложил некролог и через распахнутые шторы взглянул на Сену. Желтоватые блики умирающего дня еще играли на воде. Караван барж плыл вниз по реке. Мужчина щелкнул черным язычком интеркома.

— Месье? — ответил женский голос.

— У вас под рукой досье на Эпплгейта?

— Досье в Лондоне, месье, у нас только копия.

— Дайте ее мне. И еще: соедините меня с Бенсоном.

Он выключил интерком и вернулся к бумагам на столе.

Рейкс и Мери пообедали вместе. Миссис Гамильтон ушла, Мери осталась ночевать у него. Березовые поленья стрельнули в камине и наконец вспыхнули сильным желто-голубым пламенем, серебристая береста пускала струйки розового дыма.

Рейкс бросил на стол номер еженедельника «Филд», откинулся на спинку кресла и расслабился, чувствуя себя хозяином дома. Почти забыв о Мери, он вспоминал ручей в Гемпшире, вновь почувствовал, как форель тянет вниз наживку.

— Пенни за твои мысли, — сказала Мери.

Рейкс с улыбкой повернулся к ней:

— Они тебе не понравятся.

— А ты попробуй, расскажи.

— Я размышлял о рыбалке.

— Ох, Энди, — засмеялась она.

Он тоже засмеялся и с облегчением подумал, почему ее «Энди» звучит совсем по-другому. Мери развалилась в кресле, положила ноги на расшитый пуфик. На Мери были красные брючки и джемпер из шерсти ангорской козы, выкрашенный в желто-зеленый цвет. «Почти как грудка у лазоревки», — подумал он. Она провела руками вверх по распущенным волосам, качнула головой. Он так хорошо знал это движение и здесь, в кресле, и в спальне, в постели; этот знакомый изгиб тела, округлость обнаженных плеч и рук. Рейкс взял ящик с сигаретами, встряхнул, предлагая ей, и, когда она в ответ покачала головой, достал сигарету себе.

Мери смотрела, как он прикуривает, твердой рукой держит зажигалку — язычок пламени не колыхнется в неподвижном воздухе комнаты. «Не сказать, — подумала она, — значит, обмануть его».

Мери любила прямоту, была не из тех, кто пытается повернуть разговор так, чтобы поудобнее подойти к неприятному, поэтому решила, — еще до того, как позвонила ему и сказала, что приедет к вечеру и останется ночевать, — что самый подходящий момент наступит после обеда, после бренди. Когда до постели недалеко, тогда и надо во всем сознаться, ведь она знает, что его любовь отличается от ее любви. Его любовь состоит еще и из таких малозначащих для нее вещей, как Альвертон, традиции Рейксов, а она просто хочет его, хочет быть всегда с ним.

Поэтому она ринулась вперед, очертя голову, с одной мыслью: «Господи, надеюсь, все будет хорошо, не надо только плакать, не надо слез, они заставляют мужчин давать сиюминутные обещания, о которых они сожалеют уже на другой день».

— Энди, я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

Нелегко было смотреть на него, улыбающегося, ничего не подозревающего.

— Так вот. Последние полгода я не носила спирали и не принимала таблетки…

Он наклонился вперед:

— Черт возьми, ведь ты рисковала.

— Ты был бы против, если бы что-нибудь случилось? Ведь мы в любой момент могли бы пожениться и ждать Альвертона.

— Думаю, могли бы. Хотя я смотрю на это по-другому. И все-таки, в чем дело?

— Дело в том, что я хотела узнать, могу ли иметь детей, — наступала она. — Знаешь, сколько раз мы были вместе за эти полгода? Конечно, нет. Зато я знаю точно — тридцать семь. И ничего.

— Это еще ничего не доказывает. Бостоки жили вместе пять лет, усыновили ребенка, а потом она забеременела.

— Меня не интересуют ни Бостоки, ни странности жизни других. Я думаю о нас с тобой. О тебе, наверно, даже больше, потому что знаю, как много для тебя значит иметь детей. А факты прямо стоят за то, что они вряд ли у меня когда-нибудь будут. Вот так вот.

Она закусила губу. «Не надо раскисать. Говори только правду». Она полезла в карман брюк, заметив, что его глаза следят за каждым ее движением, и вытащила конверт.

— Прочти.

Он вынул письмо, посмотрел на обратную чистую сторону, будто это промедление доставляло ему удовольствие.

— Это от гинеколога из Плимута.

На листке было отпечатано:

«Сообщаю результаты Вашего посещения моей клиники. Вспомните, что шесть лет назад у Вас был довольно опасный приступ аппендицита. Как я объяснил Вашим родителям, пришлось осушить большой гнойник в брюшной полости. Во время операции был удален аппендикс, а также правый яичник и большая часть правой фаллопиевой трубы… Эти чрезвычайные меры мы применили для того, чтобы спасти вашу жизнь. Я очень сожалею, но Ваши шансы на беременность при обычном зачатии очень невелики…»

Рейкс положил письмо на колени и взглянул на Мери. Он понимал, что она готова расплакаться, но борется со слезами. Его волной захлестнула жалость к ней и отчасти к самому себе, восхищение перед ее честностью, и он подумал, словно посмотрев на себя со стороны: «Если бы я знал, что такое любовь, и если бы действительно любил ее, то наплевал бы на это».

— Родители никогда тебе об этом не говорили? — спросил он.

— Только намеками. Я тогда как раз закончила школу. Операция как-то не запомнилась, а может быть, они сами не захотели, чтобы я знала обо всем.

— Это еще нужно проверить.

— Хочешь знать точно?

— К чему ты клонишь?

— Энди, ведь мы с тобой знаем наши чувства друг к другу. Давай начистоту — для тебя так много значит Альвертон и семья Рейксов. Тебе нужна женщина, которая заполнит дом твоими детьми. А я, наверно, не смогу этого сделать.

— Ну что ж, придется рискнуть… — Рейкс встал, подошел к Мери, взял ее за руку.

— Я понимаю, как много значат для тебя дети, и считаю, что не могу просить тебя решиться на такой шаг.

— За кого ты меня принимаешь? За конюха, который ходит по стойлам и выбирает кобылу для скрещивания? Думаешь, в самый первый раз у меня тоже были такие мысли?

— Нет, не думаю. Ты еще не загадывал так далеко вперед. Но сейчас все это перед тобой как на ладони: Альвертон, дети, двое мальчишек уезжают в Бланделл, как и все мужчины Рейксов. Думаешь, я не вижу? Думаешь, я не знаю, о чем ты размышлял тогда, сидя у реки… Ты видел себя с сыном, рассказывал ему о премудростях рыбной ловли и преимуществах жизни в деревне, о которых тебе поведал еще отец.

— Ну что ж, если у нас не будет сына, так тому и быть. Я просил твоей руки, и ты сказала «да». Так что же я, по-твоему, должен теперь делать? — Он бросил письмо ей на колени. — Что мне жаль, но придется купить другую кобылу? Да побойся бога!

— Нет, я не жду от тебя таких слов. Сейчас, во всяком случае. Но именно эти мысли придут к тебе позже. Ты не сможешь от них избавиться. Поэтому мне хочется, чтобы ты знал: я не держу тебя, Энди. Ты свободен.

— Не будь дурочкой, черт возьми! — Он встал, притянул ее к себе и обнял: — Думаешь, для меня что-нибудь значат слова какого-то лекаришки? Врачи, адвокаты — они ни черта не смыслят в своем деле.

Рейкс целовал ее глаза, прижимал к себе. Он понимал, чего ей все это стоит, понимал ее страх, понимал, что должен развеять его, и в то же время сознавал, что больше всего на свете хочет именно детей, собственных детей, с кровью Рейксов в жилах.

Все еще в его объятиях, она отвела лицо и посмотрела ему в глаза:

— Ты молодец, Энди. Но я говорю серьезно. Ты же знаешь, мне не до шуток, более того, я не хочу от тебя немедленных обещаний.

— Ни слова больше. Я не желаю слушать. Ты должна выбросить это из головы так же, как и я.

Гораздо позже, лежа в постели, после любви, он понял: о том, чтобы выбросить это из головы, не могло быть и речи. За словами еще можно уследить, а за мыслями нельзя, и в полной темени, рядом с теплой Мери, трудно было заглушить в себе горькое сопротивление. Долгие годы, подвергаясь неисчислимым опасностям, он работал, чтобы снова вернуться, купить Альвертон и ввести туда жену. Но теперь, в темном беспорядке ночных мыслей, ему казалось, что есть какая-то сила, направленная против него, она препятствует его возвращению, хочет разорвать святую нить семейственности, которая ему так дорога. Один раз он уже возвращался, но лишь для того, чтобы попасть в лапы к Сарлингу. Он освободился от него и теперь возвращался вновь — и вот, пожалуйста. С Сарлингом он сумел справиться, но Мери — другое дело. Против ее прямолинейной честности, когда она в отчаянии предложила ему свободу, у него — сейчас, по крайней мере — нет достойного оружия. Ему было бы в тысячу раз легче, не будь она столь искренней, не сходи она к врачу в Плимуте, оставь она свои сомнения при себе — тогда перед ним не стоял бы этот ультиматум. Они прожили бы годы, прежде чем все открылось бы. А потом? Что бы он сделал потом? Одному богу известно. Рейкс знал только одно: если нельзя вернуться в Альвертон хозяином, возвращаться туда не стоит вообще. Зачем ему это поместье и дети? Может быть, он чего-то боится? Знает, что сумеет спрятаться от страхов и забыть их только в Альвертоне? Неужели он и впрямь Фрэмптон, а не Рейкс и связался с Бернерсом не для того, чтобы отплатить за отца, снова обосноваться в Альвертоне и восстановить имя Рейксов, а лишь потому, что такова его натура? И все то время, когда он кричал, что работает на тихую деревенскую жизнь… неужели за этим скрывался тот чудовищный вызов, который заставляет людей презирать законы, обращать и себя, и свой ум против общества, потому что в обществе нет такого занятия, в которое они могли бы уйти с головой.

Глава 10

Белль выстирала белье, подвязки и чулки и повесила их в ванной на нейлоновой нити. Потом вымылась сама. Из спальни доносились звуки радио. Оставаясь одна, она включала его на ночь, чтобы меньше скучать. У порога спальни Белль сняла ночную рубашку, бросила ее в изножье кровати. Она хотела включить свет, как вдруг бесшумно отворилась входная дверь.

Белль невольно вздрогнула и вскрикнула от страха, сердце у нее лихорадочно забилось.

На пороге стояла женщина. Она тихо сказала:

— Простите, я не хотела вас испугать.

Белль не ответила. Она просто не в состоянии была говорить.

— Не волнуйтесь, — добавила женщина. — Никто не собирается делать вам ничего дурного. Накиньте халат и выйдите в гостиную.

— Кто вы? Как вы вошли? Зачем?!

— Так много вопросов… Но я все же отвечу на них, — улыбнулась женщина. — Наденьте что-нибудь и выходите.

Не сводя с нее глаз, Белль потянулась к халату. «Надо было закричать, — подумала она. — Почему я не закричала, вдруг бы кто-нибудь услыхал». Женщина наблюдала за ней с любезной улыбкой. Она была маленькая, очень изящная, в черно-белом клетчатом костюме, в очках в голубой оправе. Лет тридцати.

— Я бы позвонила, — добавила она, — но патрон сказал, что вы можете не открыть. Поэтому мы вошли сами. Извините, что испугала вас. На вашем месте я, наверное, закричала бы. Кстати, меня зовут Этель Саундерс. А там — Бенсон. Джон Бенсон.

Она подошла к Белль и по-дружески завязала пояс ее халата, положила руку ей на плечо и вывела в гостиную.

У картины с лошадьми уже стоял мужчина. Он отвернулся от холста и улыбнулся Белль, чуть заметно кивнул в сторону полотна:

— Я как-то был там и видел подобных лошадей. Картина вообще-то неважная. Надеюсь, мисс Виккерс, вы не очень сердитесь, что мы явились без приглашения?

— Конечно, сержусь, — ответила Белль, немного приходя в себя. — Так никто не делает. Чего же вы, в конце концов, хотите?

— Поговорить, — ответила Этель Саундерс. — Мы постараемся честно ответить на ваши вопросы, а потом кое-что расскажете вы сами. Давайте присядем, так будет удобнее.

Мужчина легонько подтолкнул Белль к стулу, заставил сесть.

— Я — Бенсон, а это — мисс Саундерс, мой секретарь, — сказал он. — Этого для вас пока достаточно. Дверь мы открыли вот чем. — Он достал связку ключей. Сверкнула белоснежная манжета, золотая запонка, улыбка осветила загорелое лицо. Он был уверен в себе, высок, опрятен, нетороплив… «Кажется, иностранец, — подумала Белль. — И волосы у него, по-моему, напомажены. Боже мой, зачем они пришли?»

Белль уже оправилась от первого потрясения. Теперь она думала только об одном: «Господи, что все это значит?»

Мужчина, видимо, понял ее, потому что сказал мисс Саундерс:

— Дайте ей бренди. Оно укрепляет нервы.

— Нет, спасибо, — отказалась Белль. Сейчас ее бы просто вытошнило от спиртного.

— Ну, как хотите.

— Думаю, вы не собираетесь меня обокрасть, правда? — Ничего умнее Белль выдумать не могла. — Здесь ведь ничего нет.

Они засмеялись.

— Мы пришли только за ответом на некоторые вопросы, — ответил Бенсон. — Обычные житейские вопросы. Вы мисс Виккерс, не так ли?

— Да, но…

— Нет, нет, сейчас моя очередь. Мисс Белль Виккерс. Но табличка на дверях гласит: «Миссис и мистер Виккерс».

— Ну и что? — Присутствие духа возвращалось к ней. В конце концов, они не собирались грабить.

— Мы все прекрасно поняли. Миссис и мистер Виккерс, но не в глазах закона. Кому какое дело? Так где же мистер Виккерс?

— Уехал.

— Куда?

— Не знаю. Путешествовать. Он только и делает, что ездит. По делам фирмы, я имею в виду.

— Понятно, — кивнул Бенсон. Потом он повернулся к женщине: — Этель, осмотрите все кругом. Хорошенько осмотрите. Начните со спальни мистера Виккерса.

— Это уж слишком! — не выдержала Белль.

— Не волнуйтесь, — ответила мисс Саундерс. — Я ничего не возьму и сделаю все аккуратно.

Она пошла в спальню Рейкса.

— Сколько лет мистеру Виккерсу? — спросил Бенсон.

Белль и в голову не пришло, что они интересуются Рейксом, поэтому она не знала, как вести себя.

— Около пятидесяти.

— Какой он из себя? То есть как он выглядит?

— Ну, я не знаю… Можно, пожалуй, сказать, что он невысокий, полный, начал лысеть. Послушайте, почему вы не ответите мне, что все это значит?

— А отчего вы, еще не зная, что нам нужно, чувствуете потребность лгать? Я, знаете ли, встречал мистера Виккерса. Он вовсе не толстый и не лысый. Но не будем об этом. Вы служили секретарем у мистера Сарлинга?

— Ну и что?

— Он знал, что вы живете с мистером Виккерсом?

— Я только работала у мистера Сарлинга. Он не интересовался моей личной жизнью.

— Звучит разумно. Вас огорчила его смерть?

Белль поджала губы. «Держись, — говорила она себе, — держись».

— Естественно. Но я требую, чтобы вы немедленно ушли, иначе придется позвонить вниз швейцару… Или даже вызвать полицию.

Бенсон слегка пожал широкими плечами.

— Хорошо. Мы остаемся, поэтому делайте, что хотите. Лично я предпочел бы полицию. — Он кивнул в сторону телефона.

Белль не двинулась с места. Зачем она это сказала? Какие глупости! Не нужны ей здесь ни швейцар, ни полиция.

— Я предоставил вам возможность, но вы ею не воспользовались, — усмехнулся Бенсон. — Интересно, почему? У меня есть свои соображения на сей счет, но не будем в них углубляться. Скажите, у кого ключи от сейфа, что за картиной?

— У мистера Виккерса, и он увез их с собой.

— Разумный человек. А теперь скажите, и, пожалуйста, без колебаний, как зовут мистера Виккерса?

— Боб. Полное имя Роберт.

— Спасибо. Значит, Боб, или Роберт. А сейчас, раз уж вы не хотите видеть у себя швейцара или полицию, попробуйте ответить еще на несколько вопросов, так сказать, без паники. Хорошо?

Белль встала:

— Думаю, бренди мне все-таки не помешает.

Она достала бутылку.

— Не трудитесь предлагать мне, — послышался за спиной голос Бенсона. — Я не пью и не курю. Почти как мистер Сарлинг. Вы спали с ним?

— Случалось.

— Он оставил вам денег?

— Двадцать тысяч фунтов.

— Рад за вас. Он бывал здесь?

— Нет.

Белль вернулась к столу с рюмкой бренди в руке. Усевшись, она услышала, что мисс Саундерс роется уже в ее спальне.

— Но он знал, что вы здесь живете?

— Да.

— Он знал о мистере Виккерсе?

— Может, и знал. Мне он ничего не говорил.

— И никогда не встречался с ним?

— Насколько я знаю — нет.

— Вы преданная девушка, не так ли?

— Нет. Просто мне хочется поскорее ответить на вопросы и избавиться от вас.

— Быстро вы пришли, однако, в себя. Скажите: ваше имя Виккерс. Но вряд ли так же зовут и его. А как на самом деле?

Белль взглянула на Бенсона поверх рюмки:

— Вы сказали, что встречались с ним. Как он назвался?

Бенсон негромко засмеялся:

— Он представился как Тони Эпплгейт, но я, естественно, знал, что это имя не настоящее. А как настоящее?

— Зачем оно вам? Почему оно вас интересует?

— Это слишком длинная история. Мы не собираемся вредить вам, а ему — тем более. Нам бы снова встретиться и обсудить одно дело.

— Я ничего не скажу, — упрямствовала Белль. — И не насилуйте меня, иначе я подниму крик на весь дом.

— Хорошо. Мы не станем толкать вас на предательство. Однако кое-что вы для нас, возможно, и сделаете.

— Что?

— Когда вернется мистер Виккерс или, если вы знаете, как связаться с ним, передайте, что приходил мистер Бенсон и хотел бы увидеться с ним. Мистер Бенсон хочет встретиться с Тони Эпплгейтом. Запомните? Он знает, как меня найти.

— Вам придется подождать. Он на полгода уехал за границу.

— Нет, так не пойдет. — Бенсон улыбнулся и покачал головой.

В гостиную вернулась мисс Саундерс. Белль заметила у нее в руках склеенный проспект.

Не обращая внимания на Белль, мисс Саундерс протянула его Бенсону:

— Кроме этого, в квартире ничего любопытного нет. Внутри лежит листок с заметками.

Бенсон открыл альбом, пролистнул несколько страниц, дошел до записок Сарлинга и углубился в чтение.

Белль не спускала с него глаз. Она поняла, что дело плохо. Совсем плохо. Она была в этом уверена. Хотя эти двое уже перестали ее страшить, Белль знала вот что: у них есть что-то против нее и при случае они этим воспользуются. И в душу вновь закрался страх, хотя она приказала себе держаться, не говорить и не делать того, что не понравилось бы Энди. Но как она могла знать, как могла угадать, что можно говорить и что нельзя? Белль увидела, как Бенсон погладил рукой подбородок. Рука у него большая, загорелая, с подпиленными ногтями и простым золотым кольцом. Он вдруг взглянул на нее поверх проспекта и улыбнулся.

— Вы это читали? — Его рука трепала альбом и заметки.

— Вообще-то нет.

— А кто разорвал его пополам?

— Я не знаю.

— Кто склеил?

— Я.

— Зачем?

— Склеила, да и все.

— Просто так?

— Да.

— Они вам действительно не нужны?

— Нет.

— Тогда я возьму их с собой.

— Делайте, что хотите. Для меня эти бумаги ничего не значат.

— Если забыть, что вы держали их у изголовья… — улыбнулась мисс Саундерс.

— Извините, что побеспокоили вас, — добавил Бенсон. — Простите нас, пожалуйста. И не забудьте передать мистеру Виккерсу мои слова. Ему будет любопытно об этом узнать.

Они ушли, а Белль осталась сидеть, понимая, что дело из рук вон плохо, она наверняка все испортила. Пропади пропадом этот альбом. Почему она его не выбросила?

Белль решительно встала и пошла к телефону. Она набрала девонский номер Рейкса. Сигнал в трубке надоедливо свербил. Она долго не клала трубку, но ответа не было.

В то утро Рейкс отвез на торфяники еще несколько капсул и взорвал их. Он уехал еще до утренней почты, а вернулся перед самым завтраком. На столе среди газет его ждало письмо от Мери.

«Дорогой Энди,

тебя не должна расстроить краткость моего письма. За эти несколько дней я все обдумала. Я знаю, привязанность и уважение ко мне заставят твое сердце отвергнуть то, чего ты действительно хочешь, но к чему все равно придешь. И я решила помочь тебе. Когда ты станешь читать эти строки, я буду уже в пути на Кипр. У меня там подруги. Я рассказала правду родителям, и они во всем со мной согласились. В них говорила только доброта и знание нас обоих. Я освобождаю тебя от нашей неофициальной помолвки. Несмотря на чувства, которые ты испытываешь, читая письмо, — я настаиваю на своем решении.

С любовью, Мери.»

Он перечитал письмо несколько раз. Потом поднялся, налил виски и стал у окна, чувствуя, как медленно скатывается с плеч тяжелый камень. От своих истинных желаний убежать невозможно.

Мери была права во всем. Сначала он бы еще боролся, чтобы остаться с ней, но в конце концов сдался бы. И Мери с прямым великодушием любящей и понимающей женщины сделала все за него сама. Рейкс хотел жить и стал бы жить по-своему. И раз уж для этого он убил Сарлинга, придумал, как убрать Белль, то в конце концов освободился бы и от Мери. Рейкс смотрел в глаза правде и честно ее признавал. Но если с Сарлингом и Белль он мог порвать, не колеблясь, то разрыв с Мери не дался бы ему так легко. Рейкс понимал, что жалеет больше всего самого себя, а это было новым для него чувством. Мери так подходила и ему, и Альвертону, и всей той жизни, которую он придумал… А теперь придется искать новую девушку.

Он сел в машину и поехал в Эксетер. Сходил там в кино. Вернулся часам к семи, поел, немного выпил и, не в силах оставаться на месте, долго гулял. На обратном пути зашел в Альвертон, открыл дом собственным ключом и побродил по комнатам. Хозяйкой здесь будет уже не Мери. Он сел на подоконник своей старой спальни. Ее теперь ремонтировали: оклеивали обоями, очень похожими на те, что были тут тридцать лет назад. Рядом на стуле лежал измятый номер «Дейли Мейл» — один из рабочих принес в нем бутерброды. Заголовок на первой странице заинтересовал Рейкса. Это была статья о неисправностях на новом морском лайнере «Королева Елизавета 2». Рейкс со злостью скомкал газету. Ему вдруг показалось, что в дом вошел Сарлинг.

Рейкс вернулся домой поздно. Под ногами хрустела подбитая морозом дорога, иней серым пухом висел на голых ивах и буках. В зарослях сосен у реки тявкнула лисица.

Он вошел в прихожую и услышал, что звонит телефон, но не успел снять трубку.

Стоя у телефона, он вдруг понял, что в эти дни меньше всего хотел быть здесь, в Девоне, рядом с Альвертоном, рядом со всем тем, что так мучительно напоминало бы ему о Мери. Рейкс поднялся наверх, собрал чемодан и сквозь ночную мглу поехал в Таунтон.

Он успел на поезд, идущий в 2.30 утра. Сел, не заботясь о том, что он притащится в Паддингтон только в семь. Приехав в Лондон, решил пойти в клуб, но на полпути передумал, поехал на Маунт-стрит и ясно сознавал, почему. Нет смысла ходить из угла в угол, жалеть себя и Мери. Рано или поздно Рейкс найдет себе подругу, но задачу с Белль все равно придется решать, а лучшим противоядием теперешнему состоянию была мысль и работа. Надо, чтобы Белль съехала с Маунт-стрит, а от мистера и миссис Виккерс не осталось и следа. Первым делом он заставит ее снять новую квартиру, пообещает поселиться вместе с ней, хотя никогда этого не сделает. А оттуда Белль скоро отправится на вечные тары-бары с Сарлингом.

Рейкс отпер дверь, поставил чемодан и прошел через завешенную бельем ванную в спальню Белль. Она проснулась, еще когда он возился с замком, и теперь смотрела на него, как на персонаж исчезнувшего сна. Рейкс сел на кровать, и Белль обняла его, уткнулась головой ему в плечь и зарыдала. Он сразу понял: что-то стряслось. Немного погодя она успокоилась, и Рейкс узнал о визите Бенсона.

Белль сидела напротив, завернувшись в халат, совсем как тогда, когда приходил Бенсон. В руках она сжимала чашку кофе, который приготовила сама. Белль понемногу пришла в себя и начала рассуждать здраво. Рейкс уже не думал о Мери, загнав мысли о ней в самые темные подвалы памяти. Осталось только одно: Бенсон. С ним тоже придется, значит, покончить. «Возможно, — подумал Рейкс, — есть во всем этом некая ирония судьбы». Он собирается заполучить желаемое, а жизнь всячески препятствует. Возможно, они с Бернерсом, сами того не ведая, все эти годы пользовались своей счастливой звездой и стали слишком самоуверенны…

Боже, точно так же думала его мать. Невезение для нее было таким же реальным, как дождь. Она искренне верила, что нельзя вносить в дом цветущий боярышник, нельзя ставить башмаки на стол, нельзя разговаривать, стоя на чердаке. А чтобы везло, нужно прикасаться к дереву, сыпать соль через левое плечо, оставлять в погребе блюдечко с молоком для гномов. Понятно, Рейксу и Бернерсу не обойтись без малой толики удачи — такова их жизнь. Но это…

— Не стоит расстраиваться, — сказал он. — Все объясняется просто.

— О Энди!.. Я старалась ничего не выболтать. Ну, знаешь, ничего такого…

— Да, да, знаю. Послушай, дело в том, что он хотел связаться со мной. И все. Я разговаривал с ним насчет золота. Узнавал время, место, куда его везти, цену и прочее. Мне нужно было позвонить ему через несколько недель. А я так и не позвонил — ведь я же не собираюсь красть золото. Вот он и хочет узнать, почему я замолчал. Почему я с ним не связался. Досадует, что не удастся сорвать солидный куш. Он просто бизнесмен и не желает лишаться выгодной сделки.

— Ты, правда, так думаешь?

— А как же иначе?

— Но они знают о Сарлинге.

— Сарлинг связал меня с ними, но он не сделал большего, не выдал, откуда идет это золото. Черт возьми, он и мне-то сказал о нем в последнюю минуту. Заикнись Сарлинг кому-нибудь о том, что толкает меня с Бернерсом на ограбление, он непременно сказал бы об этом в машине в ту ночь. Это спасло бы его. Я не тронул бы Сарлинга, если бы о золоте знал еще кто-то, кроме нас. Нет, скорее всего Бенсон просто прочитал некролог в газете и, зная, что я связан со стариком, стал ждать моего появления, а не дождавшись, решил сам во всем разобраться. Я скажу ему, что дело начисто сорвалось, и концы в воду.

— О Энди, я так на это надеюсь.

Рейкс встал, выглянул в окно. Белль совсем не смотрелась в халате, с распущенными волосами, с зареванным, побитым пятнами лицом, потирающая одну ногу о другую. Каждый раз, когда она говорила «о Энди», Рейкса наполняло кислое раздражение. Ночью, в постели она была для него просто женщиной, безликой юбкой… а в темноте все они одинаковы, как сказал Бенджамин Франклин. Но днем ему иногда до боли хотелось, чтоб она исчезла, чтоб ее не стало вообще. Однако пока он должен быть для нее тем, кем она хочет его видеть.

Рейкс отвернулся от окна, улыбнулся, подошел к ней и запустил руку под волны каштановых волос, взял ласково за шею.

— Не надо ни о чем беспокоиться. — Он заглянул ей в глаза. — Но скажи, почему ты не выбросила ту рекламу?

— О Энди, ты не очень сердишься?

Рейкс почувствовал, как у него заходили желваки, но сдержался, успокаивающе протянул руку к ее колену:

— Нет, я просто хочу знать, почему. Ты ее читала?

— Пролистала.

— Ты поняла, чего Сарлинг от меня хотел? Ограбить «Королеву Елизавету 2».

— Да.

— Так зачем ты ее оставила, да еще склеила?

Поколебавшись секунду, Белль ответила:

— Ну, я думаю… а ты и впрямь хочешь знать?

Конечно, он хотел знать. Иначе зачем же спрашивать, черт побери!

— Ну, я думала, ты просто разозлился. Разорвал альбом только потому, что он напоминал тебе о Сарлинге. Но теперь его нет, и я посчитала, что ты начнешь снова думать о золоте… О, я не знаю, это глупо, но я хотела, чтобы ты занялся им, потому что тогда я смогла бы, наверно, помочь тебе, и мы были бы вместе еще… Я не хотела тебя терять, хотела быть рядом с тобой как можно дольше… Вот и все, мне больше нечего сказать.

— Белль… — Рейкс знал, что ей не нужно ничего, только его слова, его прикосновения. Он поцеловал ее и сказал: — Ты лучше переоденься.

Белль ушла в спальню. Рейкс поднял трубку и набрал номер. После нескольких гудков мужской голос произнес:

— Да.

— Вернулся Тони и хочет встретиться, — объявил Рейкс.

— Какой Тони?

— Эпплгейт.

— Я позвоню вам до полудня.

Рейкс снова сел в кресло, взял газету, которую купил на вокзале. Он пролистал несколько страниц, и вдруг его внимание привлек заголовок:

«КЕ-2» будет готова к отплытию в марте. Он нашего шотландского корреспондента. Глазго, 5 февраля…»

Без всяких чувств, двигаясь в мыслях навстречу грядущему разговору с Бенсоном, обдумывая его, определяя ту линию, которую выберет, Рейкс прочитал:

«Неисправности турбин, из-за которых был отменен новогодний рейс «Королевы Елизаветы 2», обнаружили инженеры в Клайдбэнке. Они надеются подготовить корабль к плаванию в следующем месяце.

Мистер Грэм Стрэкен, генеральный директор фирмы «Джон Браун Энджениэрин (Клайдбэнк) Лимитед» заявил сегодня на пресс-конференции в Глазго, что к седьмому марта ожидается возвращение исправленных роторов турбин на корабль в Саутгемптон. Их установят и подготовят к новым испытаниям в море через две недели.

Он сказал, что ошибку в конструкции допустила фирма «Паметрада», организация, призванная централизовать разработку и проектирование турбин. Эта фирма распалась два года назад.

«Паметрада» проектировала типовые турбины мощностью 35 000 лошадиных сил, а для «КЕ-2» понадобились турбины в 55 000 лошадиных сил.

…Мистер Стрэтен надеется, что кораблю дадут 9–10 дней на испытания в море, после чего инженеры разберут турбины и осмотрят лопасти.

Представитель «Аппер Клайд Шипбилдерс» сказал сегодня вечером, что дату нового рейса они не огласят до тех пор, пока не подготовят судно полностью»[Перепечатано из «Таймс» с разрешения редакции газеты (прим. автора).].

Через два часа зазвонил телефон.

Мужской голос сказал:

— Бенсон, квартира девяносто седьмая, отель «Риц». Завтра, в десять утра.

Ничто не изменилось в этой квартире. Только вместо хризантем в вазе стояли теперь фрезии. Их красные, лиловые, белые и золотистые бутоны напомнили Рейксу разноцветные шапочки цветочных фей в детской книжке с картинками. Бенсон сидел один, высокий, темноволосый, собранный человек. В его движениях, жестах присутствовала грация, какая обычна для знающих себе цену людей. Он вел себя так, словно они с Рейксом были давным-давно знакомы. Он сказал:

— Ваша мисс Виккерс — преданная женщина, хотя, как мне показалось, она вряд ли вам подходит.

Решив подыгрывать ему, обходить все острые углы до тех пор, пока дело не потребует прямоты, Рейкс ответил:

— Ну, нельзя же иметь в женщине все сразу. Почему вы не позвонили мне? Ворвавшись в квартиру, вы напугали Белль.

— Да, сначала я был против этого. Но потом решил, что неожиданность может дать многое.

— Ну и как?

— Я был, пожалуй, прав — с точки зрения психологии. Ее психологии, а не вашей. Хотя мы застали мисс Виккерс врасплох, она все равно оказалась на высоте. Подготовь ее заранее — и она не сдастся.

— Ее не нужно готовить. Да и встретились мы отнюдь не для того, чтобы рассуждать о ней. Больше всего вас, как я понял, заботит золото.

— Естественно. Вы приходите ко мне с предложением, а потом исчезаете без следа. Плох тот бизнесмен, который оставил бы вас в покое после этого. Может, вы собрались перекинуться к конкуренту, пытаясь заключить более выгодный контракт, может, у вас возникли такие затруднения, которые, как вам подсказывало чутье, в одиночку не преодолеть, — а вы и не подозреваете, что мы всегда рады помочь. Было ли что-нибудь подобное?

— Нет. Просто я решил бросить это дело, и все.

— Жаль. Могу я спросить, почему?

— Слишком велик риск. Человек должен знать свои способности и не выходить за их пределы.

— Вы имеете в виду это? — Бенсон бросил на стол проспект.

— Да.

— Слишком велик риск… Однако вы зашли так далеко, что связались с нами. К тому времени вы все уже взвесили. Неужели вам внезапно изменило сердце?

— У меня такого не бывает, — улыбнулся Рейкс. — Я просто понял: эта работа не для меня.

— Напротив, я считаю, эта работа как раз для вас, — вдруг раздался за спиной Рейкса голос.

Рейкс обернулся, а Бенсон встал со словами:

— Это, скажем так, — председатель нашей компании, мистер Мандель.

С порога на Рейкса недвижно смотрел высокий, светловолосый человек с большим горбатым носом, сам немного сгорбленный. Его поза вдруг напомнила Рейксу готового взмыть ввысь сокола — прикрытые от дневного света глаза не Пропускают ни одной мелочи вокруг.

Немного рассерженный некоторой театральностью, с которой появился этот человек, и его замечанием, Рейкс возразил:

— Я не согласен. Идти на риск или нет — это уж решать мне.

Мандель прошел к столу, взглянул на Бенсона и сказал:

— Оставьте нас…

Бенсон ушел в спальню. Мандель развалился в кресле за столом напротив Рейкса. Чтобы лучше видеть собеседника, отодвинул вазу с цветами в сторону.

— В обычных условиях я не стал бы спорить с вами. Но это не обычные условия, как я вскоре объясню. Однако давайте перейдем к делу, а потом станем обсуждать все «за» и «против», — заговорил Мандель без всяких эмоций: слова ему были необходимы лишь как средство выражения мысли. — Вы это сделаете.

— Нет.

— Вы сделаете это по двум причинам. Во-первых, потому что способностей у вас хватит. И еще потому, что я вас заставлю.

Рейкса так и подмывало встать и уйти. Будь на месте Манделя другой, Рейкс, может, так и сделал бы. Но он почувствовал: чтобы добиваться своего, этот человек давно уже перестал блефовать. Он подразумевал именно то, о чем говорил, и мог подкрепить слова фактами. На мгновение Рейкса захлестнула усталая волна памяти: Сарлинг, Белль, Мери и Альвертон — все против него. Сдерживая желание уйти, он закурил, откинулся на спинку кресла и сказал себе: «Ладно, ты еще пока не свободен. Но ты знаешь, чего хочешь, знаешь, что у тебя будет, — так потрудись для этого еще чуточку, не дай никому сломить твое терпение. Думай, думай и еще раз думай. Пусть этот девиз висит на твоей стене».

И он с легким сердцем сказал:

— Хорошо, мистер Мандель, вы сделали весьма уверенное заявление. Теперь подтвердите его.

Мандель потер переносицу указательным пальцем.

— Вас с нами связал Сарлинг…

— Неужели?

— Да. Он часто пользовался нашей конторой для своих незаконных дел. Не один год он называл кодовым именем «Эпплгейт» и себя, и своих сотрудников. Итак, вы работали на мистера Сарлинга.

— Допустим.

— Вы читали эти записки? — Мандель указал на проспект, из которого торчали бумажки Сарлинга.

— Нет.

— Они написаны Сарлингом. Я знаю это, потому что иногда переписывался с ним. Сарлинг хотел, чтобы вы ограбили «Королеву Елизавету 2».

— Хотел.

— Если он заставлял именно вас, значит, считал вас способным на такое. В некоторых кругах были известны его методы. В своих сверхсложных делах он пользовался людьми, в которых верил и которых цепко держал в руках. Их обычно выуживал для него человек по имени Вюртер. Его теперь нет в живых.

— Как и самого Сарлинга. Хорошо, я допускаю это. Но после его смерти я стал свободным. И я сделал свой выбор, мистер Мандель.

— Вы сделали его слишком опрометчиво. Выбора у вас нет.

— Почему же?

— Потому что умри Сарлинг своей смертью, вы бы забеспокоились. Но что-то не похоже, чтоб вы волновались. По вашим собственным словам, вы стали свободны. Так ли это? Сарлинг действовал последовательно. У него были досье на всех, кем он пользовался, все их промахи, все секреты… все, что можно обратить против них. После смерти Сарлинга эти документы — по его собственным указаниям — нужно было уничтожить, не вскрывая. Но завещания не всегда выполняются. А вы не из тех, кто рискует понапрасну. Хотите что-нибудь сказать на этот счет?

— Нет, ничего.

— Хорошо. Вы сидите здесь как свободный человек, без дрожи в коленках. Умный, настойчивый человек, который знает, чего он хочет от жизни. Ну, а если Сарлинг умер не своей смертью? Предположим, его убили, и убийца — вы?.. Я этого не утверждаю. Честно говоря, я даже не знаю этого точно. Но предположим, убили все-таки вы. Давайте начистоту: само убийство — простейшая часть операции. Вы никогда не убили бы Сарлинга, не будучи уверенным, что не получите доступ к своему досье и к записям на всех, кто работал с вами, мисс Виккерс, например. Удивитесь ли вы, если я скажу, что знаю о двух бункерах, которые открываются отпечатком большого пальца левой руки и ничем другим?

— Это не только удивительно, но и ново для меня. Я даже не знал о существовании подобных запоров.

Мандель впервые улыбнулся — уродливая гримаса, открывавшая ровные, неестественно белые вставные зубы.

— Возможно, вы не лжете. Но я в этом не уверен, факты — вещь упрямая. Основная наша работа начинается с выводов. Что выплыло бы на самый верх, если бы убили Сарлинга именно вы. То, что нельзя скрыть, то, что появится в газетах — и действительно появилось: Сарлинга убили в его собственном доме. Только там вы могли воспользоваться его большим пальцем, чтобы открыть бункер до или после убийства. Но выплыло и еще кое-что. Оно восхищает меня и подтверждает, что вы можете справиться с «КЕ-2». Дело в том, что Сарлинг умер в лондонском доме, но покинул Меон-парк поздно ночью, лишь за несколько часов до смерти. Два бункера — один в деревне, другой в Лондоне, два набора досье. То есть отпечаток пальца нужен был дважды… Вот мой окончательный вывод: вы, мисс Виккерс и еще один человек — его имя Бернерс — убили Сарлинга.

— Я не знаю никакого Бернерса.

— Вам следовало бы прочесть заметки Сарлинга. Имя Бернерса упомянуто в связи с вашим.

Рейкс пожал плечами:

— Ну, и к чему же мы пришли, черт возьми? У вас есть предположения, по ним вы делаете выводы… — Он говорил простодушно, не выдавая своих чувств, но сердце подсказывало: хочет он того или нет, а все уже и так выплыло наружу. Однако даже сейчас отчаиваться не надо. Выход найдется всегда. Все возможно, если есть настоящая мечта, настоящая страсть, огнем жгущая сердце, а такая у него была…

— Когда выводы достаточно убедительны, я готов на них поставить. Я — бизнесмен. Вы можете провернуть дело с «КЕ-2», а мы можем сделать на этом большие деньги. Значит, его надо выполнить.

— Тогда заставьте меня, — покачал головой Рейкс. — Пока вы еще не сказали ничего такого, что могло бы меня заставить.

— Всему свое время, мистер Рейкс Альвертонский.

— Так вы знаете и о нем?

— Узнать как можно больше о клиенте, перед тем как заключать с ним договор, — наш долг. За квартирой на Маунт-стрит сначала следили, а уж потом пошли к мисс Виккерс. Три раза, по меньшей мере, вы уходили от нее в клуб. Остальное просто. Один из членов клуба — мой зять.

— Теперь даже в хороших клубах ошиваются дурные люди. Однако я все еще не узнал, как вы собираетесь заставить меня работать на вас.

— Я думал, вы уже сами об этом догадались. Стоит шепнуть слово-другое полиции — и вам крышка. Нетрудно сделать, чтобы это слово шло не от меня. Обстоятельства смерти Сарлинга стоит покопать поглубже. Полиция получит ваше имя, имена мисс Виккерс и Бернерса. Вас с Бернерсом не расколоть, но мисс Виккерс не выдержит. Да и запутается. А у вас интересное прошлое, даже если оно не значится в архивах полиции. Они ухватятся и за эту ниточку. Вы сказали, что знаете пределы риска. Так пойдете вы на собеседования с полицией?

Рейкс встал. Затушил сигарету о пепельницу, взял проспект, сложил пополам и сунул в карман пальто.

— Я все обдумаю, — ответил он.

— Вы достанете золото.

— Да, если возможно.

— Сарлинг верил в вас. Я тоже верю. Вы сможете это сделать.

— И если сделаю, какова гарантия, что меня отпустят с миром?

— Мое слово. Не более. Если человек связался с преступным миром, ему уже нет пути назад к настоящему покою, настоящей безопасности. Этого нельзя избежать, живя вне закона. Вы лишили себя покоя, как только сделали первый шаг в сторону. Но в нашем мире есть некое доверие, и оно, пожалуй, даже выше веры простых людей друг в друга. Это все, что я могу предложить вам. Тысячам других этого хватает. Даже мне. И вам тоже должно хватить.

Мандель был прав. Волей-неволей Рейксу пришлось сдаться. Не будет ему настоящего покоя, страх никогда не отпустит его. Ну что ж, человек может научиться жить в страхе и даже бывает счастлив, как привыкает к уродству или бессилию.

— Вы всерьез считаете, что это я убил Сарлинга?

— Теперь я почти не сомневаюсь в этом.

— Я могу убить и вас.

Нет. За мной стоит слишком много людей. Сарлинг работал в одиночку. У него не было никакой защиты от вас, одна только надменная вера — довольно романтичная для человека его опыта, — вера в собственные силы.

— Мне надо обязательно брать с собой Бернерса? — Рейкс взял шляпу.

— Конечно. Если оставить его в покое, он потом станет опасным для нас. Возьмите его с собой — и все будет в порядке. То же самое относится и к мисс Виккерс.

Мандель встал. Он снова стал похож на сокола — когда тот вытягивает шею и расправляет крылья.

— Сарлинг был вашим другом? — спросил Рейкс.

— Нет. Иногда мы работали вместе. С золотом. Я не интересуюсь ничем другим. А теперь собираюсь заняться делом е вами. Вы интересуете меня только как исполнитель. И поскольку рискуете больше всех, то и получите семьдесят пять процентов и любую помощь с нашей стороны. Работайте по тому плану, который наметили с Бернерсом. До свидания, мистер Рейкс.

Мандель протянул через стол руку. Рейкс брезгливо посмотрел на нее и покачал головой:

— Вы принуждаете меня, Мандель. Заставляете силой. Из-за вас я должен менять свои планы. Вы разрушаете сейчас самое главное для меня — и еще ждете, что за это я пожму вам руку? Нет, обещаю: если когда-нибудь я и прикоснусь к вам, то только для того, чтобы придавить. Даю слово.

Рейкс вышел. Мандель сел.

— Ну и как? — появился Бенсон.

Мандель посмотрел на него, рассеянно поставил на место вазу с цветами.

— Он возьмет золото. Делайте все, что он ни попросит. Все. И ни на секунду не забывайте, что это за человек: мы поколебали его мечту…

Рейкс брел по заметенному снегом Лондону. Он точно знал, чего хотел, понимал, что его поведение — одна из форм самоистязания. У него не было сиюминутного выхода, а может быть, никакого вообще. Если так, придется научиться жить по-другому, строить жизнь вокруг страха. Но только здесь, а не в Альвертоне. Альвертон свят. Сначала Рейкса сдерживал Сарлинг, потом Мери, а теперь схватил этот Мандель и, видимо, не отпустит уже никогда. Рейкс не находил в себе злобы, лишь тупое отвращение, скотское примирение с рабством и зарождающееся терпение, которое, он знал, разрастется и будет поддерживать его столько, сколько понадобится… пока не представится случай, пока он не вознаградит себя мщением, какого требовала его натура. Расплывчатая, неясная мысль об этом заменит надежду и будет питать его силы недели, месяцы, а если нужно — и годы. Когда-нибудь, мистер Мандель, когда-нибудь.

Рейкс остановился у большой витрины здания кунардской морской компании, и его мечты отступили. За стеклом, в центре стоял макет новой «Королевы Елизаветы 2». Снег валил Рейксу на плечи, а он не мог оторвать взгляда от корабля, от длинного темно-серого корпуса с широкой красной ватерлинией, смотрел на него как будто сверху, представлял, как плещется у кормы голубая вода, видел аккуратно подвешенные шлюпки, необычную дымовую трубу, рожденную в десятках испытаний на обтекаемость, ветровой щит у ее основания, чтобы копоть и дым уносились прочь. Рейкс заметил мачту, которая была вовсе не мачтой, а трубой кухни, стойку связи, антенну и радары, ровные ступени бака, юта и шканцев… Глядя на макет, Рейкс говорил себе без всяких чувств, что раньше здесь стоял и Сарлинг, погруженный в свою бредовую мечту, не замечая прохожих.

Рейкс отвернулся от витрины, поймал такси. Он успел на поезд в Брайтон в 12.25. В вагоне развернул рекламу. Внутри лежали два форматных листка, исписанные Сарлингом. Они были разорваны пополам, но аккуратно склеены прозрачной лентой.

«НЕСКОЛЬКО ЗАМЕТОК ДЛЯ ФРЭМПТОНА И БЕРНЕРСА

Первый регулярный рейс «КЕ-2» запланирован так:

— отплытие из Саутгемптона в 12.00 18 апреля 1969 г.;

— прибытие в Гавр в 19.00;

— отплытие из Гавра в 21.00;

— прибытие в Нью-Йорк 23 апреля.

(Но из-за неисправностей турбин рейс, по-видимому, будет перенесен на более поздние сроки.)

Задача состоит в том, чтобы выкрасть золотые слитки из спецкаюты во время первого рейса через северную Атлантику.

Всю операцию на борту должны провести только два человека, продолжительность операции — от сорока минут до часа.

Использовать шантаж, а не насилие, пассажирам причинить минимум неудобств. Обо всей операции не должен знать никто, кроме нескольких офицеров экипажа.

Операцию следует провести от полуночи до 04.00 утра. В рубке в это время будут капитаны первого и третьего ранга, старшина рулевой и юнга. Спецкаюта расположена на восьмой палубе. Напротив большой грузовой лифт, доходящий до первой палубы. Ключи от спецкаюты хранятся в сейфе капитана.

Незадолго до отплытия в Сити можно будет точно узнать, сколько золотых слитков повезут на корабле. На старых «Королевах» даже шестнадцатитонный груз золота и серебра не считался необычным. Сейчас на корабле повезут по меньшей мере две тонны золота.

Сбывать слитки будете через Бенсона. Через него же организуйте внешнюю помощь в операции. Но ни в коем случае на корабле не может быть более двух исполнителей.

Обдумайте эти записки и представьте свой план. Интересно узнать, насколько он соответствует моему или даже превосходит его».

Рейкс спрятал проспект в карман и развалился на сиденье, закрыл глаза. В эту минуту в мыслях у него стоял Сарлинг, целый и невредимый. Какого черта старику взбрела эта идея? Неужели он когда-то связался с морем и обжег пальцы, да так сильно, что ему захотелось жестоко отплатить за свой провал? Или это был не более как праздный вызов той головоломке, что пришла ему в голову просто от скуки? Как можно украсть золото с корабля без всякой суеты, только вдвоем — ведь эти двое должны остаться в живых. Это невозможно сделать вдвоем даже физически. Двое не смогут поднять и перенести много золота, не потратив на это долгие часы, да еще на виду у трех тысяч человек. Видимо, ответ проще: раз не смогут сами, значит, заставят других — властно, спокойно, без суеты. Именно это Сарлинг называл шантажом без насилия. Помимо воли загадка заинтриговала Рейкса. Как подчинить себе, принудить и заставить команду корабля или несколько ключевых фигур в ней сделать без возражения то, что нужно? (Не говоря о том, как вывезти золото с корабля, в открытом море. Видимо, здесь и нужна та внешняя помощь, о которой писал Сарлинг.) На судне только одному человеку подчиняются беспрекословно капитану. Корабль в море — это целый мир, но правит им один капитан. Боже мой, Рейкс не мог представить себе капитана, который хладнокровно расстался бы с золотым грузом. Но сделать это ему придется. Что же, черт возьми, придумать, чтобы он не смог поступить по-другому? Этот вопрос мучил Рейкса всю дорогу в Брайтон.

В два часа дня он позвонил в знакомую дверь. Бернерс, в темно-синей рубашке с серебряными пуговицами, в серебристом галстуке и замшевых башмаках, впустил Рейкса к себе.

Глава 11

Бернерс был счастлив. Хотя он старался скрыть это, Рейкс, поговорив с ним час-другой, обо всем догадался. А чувства Рейкса загрубели, стали грузом, который можно взвалить на плечи. Бернерс и Рейкс сошлись на том, что золото придется брать. Так тому и быть. Взять, и с плеч долой. Но Рейкс понимал: если он сам думает об этом лишь как о новом препятствии на пути к желанной свободе, то Бернерс считал его просто новой задачей; больше того, он был совсем не прочь померяться с ней силами. «Итак, — сказал себе Рейкс, — чужая душа — потемки. Бернерс живет в уютном доме, обеспечил себя на всю жизнь. Он должен бы негодовать по поводу того ультиматума, который ему вручили. А он принял его, спокойный и покорный снаружи и сгорающий от нетерпения внутри».

Рейкс встал:

— Вот и все. По-моему, сначала нужно подумать об этом несколько дней каждому поодиночке, а потом встретиться и сравнить наши соображения.

Бернерс кивнул, а потом, не вставая, явно пытаясь задержать Рейкса, спросил:

— Отчего бы не признаться, что вас удивило мое поведение?

— А вам бы этого хотелось?

— Почему нет? Мы снова за работой. И чем глубже поймем друг друга, тем лучше.

— Вы говорите загадками.

— Вовсе нет. Я ничего не скрываю. Почему не посмотреть правде в глаза? Мы с вами провернули несколько очаровательных афер. Рискованных до крайности, но не кощунственных. Неужели вы считаете, что мы занимались ими только ради денег?

— Я — да.

— Так вы говорите самому себе. Но если задуматься, придется признать — как признался я, — здесь есть что-то еще. Какое-то чувство влечет нас прочь от толпы. Мы не такие, как все. И с этим приходится считаться. Вас не мучила совесть после убийства Сарлинга, верно?

— Верно.

— А любого нормального человека она бы просто загрызла. Это подтверждает мои слова. Сарлинг — самая сложная задача, которую мы решили, и у нас ни разу не возникли сомнения насчет правомерности его убийства. Еще меньше мы задумывались об убийстве мисс Виккерс, хотя об этом теперь не может быть и речи. Когда мы встретились, мы уже нашли свой путь, свою линию жизни. А Сарлинг дал нашим мыслям иное направление, и оно обнаружило в нас новые черты. Взгляните на нас теперь — мы убили ради того, чтобы защитить себя и свою свободу от страха. А сейчас? Мы уже смирились с тем, что все оставшиеся дни придется привыкать к жизни в страхе, в зависимости от других. Знаете, почему мы так переменились?

— Потому что у нас нет выбора. Потому что я намерен восстановить положение, которое было до Сарлинга.

— Нет, — покачал головой Бернерс. — Жизнь, которая предполагает довольство, раз навсегда заведенный порядок, приведет нас в тупик. Такие уж мы есть, вечно жаждем приключений. Они приятны нам, даже если навязаны другими. Мы — отщепенцы.

— Побойся бога, Бернерс.

— Это правда. Мы не вписываемся в нормальное общество. Мы можем подыгрывать и притворяться, но только не принадлежать ему. Давайте смиримся с этим и будем счастливы, пока возможно.

Рейкс вдруг засмеялся:

— Нет, Бернерс. Вы просто хотите приспособиться к нашему положению. Хорошо, для вас все это, возможно, и правда. Я не оспариваю ее. Но я знаю себя и свои чувства. Я знаю, чего хочу и что ждет меня после этого проклятого дела с «КЕ-2». И я свое возьму во что бы то ни стало. Я вернусь к настоящей жизни. У меня будет жена, дети, та жизнь, которой я хотел всегда. И будь прокляты те, кто намеревается ее испортить.

— Ну что ж… — пожал плечами Бернерс.

— Хотите, я оставлю проспект и заметки? — спросил Рейкс.

— Не надо. Основная линия понятна. Черновик мы уже разработали, а остальное — детали. Каким бы ни был план Сарлинга, он опирался на те капсулы, что вы украли. У вас остались эти штуки?

— Совсем немного.

Рейкс вернулся в Лондон. Бернерс удивил его. Ничего себе, отщепенцы. Все это злило, мучительная ненависть, отвращение ко всему на свете поселились в нем.

Белль ждала его на пороге спальни. Рейкс заметил, как она бледна. Белль провела не один час, волнуясь, где он, что он… полная своего глупого беспокойства… Оно стояло в ее глазах, когда она подошла к нему с протянутыми руками, с «Энди» на губах… весь вид ее привел Рейкса в молчаливую ярость.

Рейкс поднял ее, поцелуем остановил готовые сорваться с губ глупые слова, унес на руках в спальню и положил на постель. Он слышал ее смех и сам улыбался, скрывая ярость, и руки его, срывающие с нее одежду, действовали грубо и алчно, но жаждали не любовной страсти, а обладания, наказания и унижения Белль. В конце концов он оставил без сил и ее, и себя, зная, что она примет наказание за страсть, злобу и ярость — за любовь…

Через две недели, уже в конце февраля, Рейкс приехал в Саутгемптон и поселился в отеле «Полигон». До этого он дважды встречался с Бернерсом, они разработали план основных действий, и теперь пришло время приступить к делу вплотную. Оставались десятки мелочей, которые нужно было проверить, последние детали, которые нужно было увязать. Во что бы то ни стало предстояло проникнуть на корабль, а это нелегко — ведь судно все еще в доке, и простых смертных туда не пускают. Чтобы попасть на «КЕ-2», надо или работать на корабле, или иметь к нему официальное касательство. Кроме рекламных схем, у Рейкса не было никакого другого плана судна, и, хотя в них схематически изображались все палубы от пятой до сигнальной, необходимо было знать расположение рубки, капитанской и офицерских кают. Побывать на корабле до отплытия надо обязательно. Потом осматриваться будет некогда — по плану золото должно исчезнуть из спецкаюты через шестнадцать часов после отплытия. Точнее, через три-четыре часа после выхода из Гавра, когда судно все еще будет в водах Ла-Манша. Поднимаясь в назначенный день на борт корабля, он должен будет знать обстановку проведения операции как свои пять пальцев. Корабль — это плавучий город, и заблудиться в нем проще простого.

В тот же день вечером Рейкс заглянул в бар «Полигона». Он сел за столик, заказал рюмку виски и взялся за вечернюю газету. Попасть на «КЕ-2» не так уж сложно. В баре среди голосов то тут, то там слышался шотландский говор. На судне полно рабочих «Аппер Клайда», и многие, инженеры, например, служащие, штат подрядчиков, останавливались на пару дней здесь, в отеле. Рейкс прислушался, обвел глазами сидящих рядом и решил не спешить. Многолетний опыт научил его не ускорять события.

На другое утро Рейкс выхлопотал себе посетительский пропуск в доки. Он доехал на такси до самых ворот. Здесь показал пропуск дежурному полисмену.

«Королева Елизавета 2» стояла на стапелях у океанского причала. Рейкс прошелся вдоль нее, громадины из сварных металлических листов. Трап охраняли полицейский и смотритель доков. Они грелись около угольной печки от холодного северо-восточного ветра, который хлестал в расселину между причалом и кораблем. Рейкс прошел по набережной, вернулся к причалу и поднялся по лестнице наверх. Корабль все еще принадлежал «Аппер Клайд Шипбилдерс», поэтому на мачте «КЕ-2» развевался флаг компании — лиловый крест на белом фоне. Рейкс стоял, смотрел через окна. Но чаще всего он поглядывал на бак. Передняя и центральная части его поднимались вверх на двух больших воротах белого цвета, от них шли цепи к якорям. Два якоря лежали на палубе, а третий — впереди на носу. Перед ними стояла небольшая мачта высотой метров шесть. Вид этой мачты не радовал Рейкса: они с Бернерсом решили — единственный возможный способ унести золото с корабля состоит в том, чтобы поднять его с бака на вертолет грузовой лебедкой. Если не считать мачты, вертолету будет достаточно места над баком, если развернуть судно по ветру и уменьшить ход. Да, мачта разочаровала его. Как часто непредвиденные мелочи рождают большие проблемы.

Два следующих вечера Рейкс провел в баре, чтобы его лицо примелькалось там. Он уже называл по имени бармена и перебрасывался словом с разными людьми. Рейкс не торопился. Пройдет не одна неделя, прежде чем корабль будет готов совершить пару круизов по Средиземному морю, и только потом выйдет в первый рейс через Атлантический океан.

Рейкс говорил, что работает на крупную лондонскую фирму по операциям с недвижимостью и приехал в Саутгемптон посмотреть, нельзя ли заключить сделку на покупку домов. Он уже неоднократно «приобретал» недвижимость и знал, что если случайным знакомым подробности дела не рассказывают, то это вполне резонно: сведения, которые помогут другому обставить тебя, надо держать при себе. Между тем Бернерс, как было заведено и раньше, регулярно присылал ему письма с чистой бумагой внутри. Легенда Рейкса под названием «Лондонская коммерческая компания по закупке недвижимости, с ограниченной материальной ответственностью» действовала безотказно. Швейцары в холле постепенно привыкли к нему, девушки у почтового окошечка улыбались по утрам и вечерам, официанты считали его своим, а виночерпий раздобыл первоклассное «Джерри Шамберти», которое не значилось в меню. Рейкс знал всех, все знали и любили его. Ну, а он между делом узнавал о постоянных гостях и выделил, наконец, нужного человека. Им стал Альфред Грэм, молодой шотландец, служащий «Аппер Клайд Шипбилдерс», которого послали во временный отдел разбираться с накладными и расплачиваться с рабочими. Грэм был не дурак выпить и гордился кораблем, построенным его фирмой. Он досадовал на неполадки, которые задерживали «КЕ-2», а еще больше — на журналистов, которые эти неполадки преувеличивали. Пару раз Рейкс поил его в баре и узнал, что в субботу утром Грэм собирается ехать на выходные в Лондон. В пятницу вечером Рейкс влил в Грэма больше, чем тот мог принять, дотащил его до номера и бросил на кровать, уже спящего, прямо в ботинках. Уходя, Рейкс положил в карман взятый из бумажника Грэма пропуск на борт «Королевы Елизаветы 2».

Наутро, как заботливый собутыльник, он спросил о Грэме. Ему сказали, что тот уехал в Лондон бледный, но уверенный в себе. В пропуске не было фотографии, простая визитная карточка «Аппер Клайд Шипбилдерс», где значилось, что служащий А. Грэм вправе подниматься на борт корабля.

Из своих наблюдений Рейкс знал, что охранник внимательно просматривает пропуск лишь раз за десяток минут. В остальных случаях достаточно махнуть карточкой — и ты на корабле.

В это субботнее утро охранник взял у Рейкса пропуск, взглянул на чистую обратную сторону, будто хотел обнаружить там поздравление или крепкое ругательство, и молча вернул его.

Рейкс вступил в лабиринт проходов и коридоров, залов, гриль-баров и кафетериев, танцплощадок, лестниц и прогулочных палуб. Он прошел театр, ют, открытые бассейны первого и второго класса — огромный улей, населенный теперь рабочими, снующими, как пчелы, чтобы поскорее закончить с неполадками и отделкой корабля. Попав на борт, человек ходил уже без всякой проверки, мог бродить везде, не вызывая удивления. Если он слонялся, даже не притворяясь, что бездельничает, это ничего не меняло — сами рабочие, по-видимому, только этим в основном и занимались. Ни один лифт не работал, поэтому Рейкс таскался вверх и вниз по лестницам, отмечал каждый этаж, добросовестно заносил в память каждый изгиб и поворот, каждый угол, каждый закуток. Чаще всего он возвращался на нос корабля, понимая, что эта часть судна важна более всего, а особенно внимательно изучал перед юта. Именно здесь заканчивалась голубая лестница «А». Рейкс прошел всю палубу, переступая через провода, обходя стремянки, на которых возились с освещением электрики, миновал танцзал, а потом через каюту 736 двинулся к лестнице «А». Впереди были каюты капитана и офицеров, а над ними — рубка, мозг корабля. Настанет день, и Рейкс будет управлять этим мозгом, именно здесь решится его жизнь. Тот день может стать роковым, если Рейкс не окажется уверенным, твердым хозяином положения. И он признался себе, что весь во власти вызова, бросить который ему не терпелось. Этот вызов тревожит его гораздо сильнее, чем мысли о будущем. Рейкс станет хозяином корабля по меньшей мере на час. Но для этого он должен знать его, как дорогу в Альвертон, должен изучить все, все ходы и выходы, начиная от таблички с надписью «Почта, телеграф, телефон» и кончая стеклянным витражом по правому борту, зная, что этажом ниже расположен ресторан «Британия», с раскрашенной головой Британии у входа, а впереди — смотровая каюта с большими окнами, выходящими на нос судна, на ют и бак, над которыми однажды ночью в свете палубных фонарей повиснет вертолет… знать все это, как и то, что в один прекрасный день в ту каюту войдет Белль и — как проверено полчаса назад — чуть-чуть раздвинет брезентовый занавес (его опускали на ночь, чтобы свет не мешал вахтенному в рубке) и посмотрит, как с корабля поднимут золото.

Узнав из разговоров в баре, что и сегодня, в субботу, капитан и кое-кто из офицеров дежурят на борту, Рейкс решил не заглядывать пока в их каюты. Он хотел попасть к ним как бы невзначай, держа наготове обаяние и извинения. Лучше заняться этим завтра, когда на судне будет еще меньше команды, а капитан, если повезет, пойдет в город завтракать или поедет навестить семью. Итак, Рейкс повернул назад, спустился по застланной синим ковром лестнице «А» и стал искать каюту для Белль, одноместную каюту первого класса. После ограбления Белль, неизвестная, безымянная, поплывет дальше, в Америку, и никто о ней больше никогда не вспомнит. Ей нужна каюта по левому борту, оторванная от всех остальных, но поближе к носу, так, чтобы из нее можно было быстро и легко добраться до лестницы «А» и подняться на бак. Рейкс уже выбрал каюту из тех планов судна, которые достала Белль в Кунард-хаузе, и знал, что номера кают начинаются с номера палубы, на которой те расположены. Одиночных кают первого класса на судне немного. Когда придет время, Бенсон и Мандель пустят в ход свои тайные связи и завладеют каютой № 4004.

Рейкс спустился на четвертую палубу, прошел по коридору и повернул направо. Он очутился в маленьком закутке у кают № 4002 и № 4004. Рейкса никто не видел, он скрывался за поворотом главного коридора. Дверь каюты была не заперта. Рейкс открыл ее и вошел. По левую руку стояла односпальная кровать от стены до стены. Под углом к ней — туалетный столик, зеркало, убранное голубой тканью. Под зеркалом — полочка с ночником, радио и кнопка, чтобы вызвать стюарда. Рядом с иллюминатором стоял платяной шкаф. Дверь в туалет, ванную и душ. Он обшарил каюту, понимая, что должен знать ее наизусть: ведь здесь могло оказаться нечто, способное чуть-чуть изменить план, и кто знает, что под этим «чуть-чуть» может крыться. Рейкс вышел из каюты, узнав одну важную вещь: задвижек не было ни у входной двери, ни у двери в ванную. Их можно было закрыть на ключ, но не на засов.

Затем Рейкс поднялся на верхнюю палубу и увидел, что, как и писал Сарлинг, через грузовой лифт можно попасть прямо ко входу в служебные каюты. Рейкс прошел мимо дверей с табличками «Столовая стюардов» и «Комната отдыха стюардов», очутился перед открытой железной дверью прямо на бак. Путь золота из спецкаюты проходил через лифт с восьмой палубы.

…И вот Рейкс снова в номере отеля, обдумывает, лежа в постели, план, знает, что он выполним. Понимает, что его нужно выполнить, — ведь несколько намеков в полицию уничтожат и его, и Бернерса, и Белль. Знает, что Бернерс прав: если ты связался с преступным миром, тебе уже нет спасения, нет свободы от страха. Есть только вывернутое наизнанку доверие таким людям, как Сарлинг, Бенсон и Мандель… Но, несмотря на всю извращенность, это доверие чего-нибудь да стоило, и Рейкс понимал: большего ему уже не получить.

На другое утро он снова отправился на корабль. Работа шла и по выходным. Рейкс толкался среди рабочих, иногда останавливался поболтать, наконец добрался до шканцев и по короткому коридору — до входа в каюту № 736. Он открыл дверь к офицерам, ступил в узкий проход. Справа виднелась каюта — смята постель, низкий стол, заваленный журналами, полка книг в мягких обложках. Слева вверх шла лестница к каютам старших офицеров. Впереди была стеклянная дверь — офицерский ресторан с балконом и зеркальными окнами. Офицер с двумя золотыми кольцами на рукаве синего кителя вышел в коридор и заметил Рейкса.

Рейкс кивнул, улыбнулся и сказал:

— Меня зовут Грэм. Я только что начал работать в «Аппер Клайд». Мне надо встретиться здесь с инженером Фарраром.

— У нас не было такого человека.

— Вот чудак! Он же сказал, что знает одного вашего офицера… не помню, его имени… офицер собирался провести меня по кораблю… показать рубку и все такое. Я должен был встретить Фаррара у каюты номер 736 в половине одиннадцатого. Простояв полчаса, я подумал, что, наверное, ошибся, и он ждет меня здесь. Вот моя карточка.

Рейкс подал офицеру пропуск. Тот мельком взглянул на него и вернул со словами:

— Так вы не помните имени офицера?

— Нет. Но, может, Фаррар где-то здесь. Может, он в рубке?

— Пойдемте посмотрим.

Вот так. Все шло как по писаному, потому что Рейкс уже попал на корабль, потому что у него был пропуск, потому что он говорил и жестикулировал естественно, качал головой и подшучивал над Фарраром, который вечно опаздывал и путал все на свете. Офицер, которому некуда было девать воскресенье, благо капитан и помощник сошли на берег, был не прочь составить себе компанию и с охотою показывал Рейксу корабль, которым гордился. К тому же никаких инструкций он, в общем, не нарушал. Итак, Рейкса повели на экскурсию — в прекрасную офицерскую лоджию, потом наверх, в каюты старших офицеров. Ему показали капитанскую гостиную — глаза Рейкса интересовались всеми подробностями, мозг запоминал их точно и аккуратно: стол напротив двери, настольная лампа с оранжевым абажуром, цветущий серебристо-серый кактус в горшке на низкой тумбочке, зеленые, с красными полосами пуфики у стен и под окнами, желтые и оранжевые занавеси, зашторенная дверь в рубку, перед ней вход в спальню и ванную… глаза смотрели, ум запоминал… на столе вазочка с заточенными карандашами, телефон, пара маленьких держателей для книг, несколько карманных словарей… Рейкс мысленно сфотографировал всю комнату. Он знал, что вскоре будет стоять здесь и смотреть в лицо капитану, балансировать на лезвии ножа, но знать, что никогда не хватит лишку. Он будет уверен в себе, когда подвергнет капитана тому принуждению, какому подвергли его самого.

Через каюту штурмана офицер провел Рейкса в рубку. Широкие окна, под которыми располагались органы управления судном. Ему показали офицерский мостик, телеграф машинного отделения, радарную установку… Офицер рассказывал, Рейкс изображал удивленного зеваку. А за окнами были другие корабли, другие палубные надстройки, доки, серая, загаженная вода, застывшие бараки и склады. Рейкс понимал, что ему повезло, что боги повернулись к нему лицом, представлял, как войдет сюда ночью, когда все приборы светятся мягким голубым светом. Офицер ничего не таил от Рейкса. Он был влюблен в свою «Королеву Елизавету 2» и с радостью описывал красоты возлюбленной, объяснял все: «здесь главный штурвал, за которым стоит рулевой, а это — навигатор…» Отсюда, из рубки, включат освещение палубы, когда над кораблем повиснет вертолет. Рейксу дали посмотреть рабочую каюту капитана справа от мостика и — вот до чего доводит любовь и гордость — даже туалет офицеров на мостике и умывальник слева от входа.

Рейкс выпил со своим поводырем чашку кофе, поболтал с ним полчаса и с облегчением узнал, что мачта на баке складная и опустится, когда корабль выйдет в море. Она служит для крепления якоря и освещения, но только когда судно стоит в порту. То, что так беспокоило Рейкса в последние дни, оказалось пустяком. А еще он узнал, что дверь к офицерам во время плавания всегда запирается.

Рейкс вернулся в отель к ленчу, подождал, пока не ушел портье, взял с его стола ключ от номера Альфреда Грэма. Поднявшись наверх, он положил пропуск на туалетный столик Грэма, создав, таким образом, иллюзию, будто его подобрала с пола горничная. Потом Рейкс спустился в холл, отдал ключ портье, сказав, что ошибся, и попросил свой собственный.

В три часа он уже возвращался в Лондон.

С тех пор, как Белль узнала, на что толкают Рейкса Бенсон и Мандель, ее терзали дурные предчувствия. Но боялась она не за себя. Пройдет еще немного времени, и Рейкс исчезнет навсегда. Пусть так, она привыкнет к одиночеству, научится жить с ним, но все равно Рейкс останется единственным мужчиной, которого она любила и будет любить. Другие ложились с ней в постель, пользовались ее телом, давали ей наслаждение, но никогда не входили в ее сердце по-настоящему.

Она закурила сигарету и подумала: «Бедная Белль, ты заработала двадцать тысяч фунтов — и не криви душой — за убийство собственного шефа. И тебе дадут еще, в конце операции — но ведь на эти деньги ты не купишь и крошки того, чего действительно хочешь. Ни крошки. В один прекрасный день Рейкс вычеркнет тебя из своей жизни, и ты не получишь от него даже рождественской открытки».

Она услышала, как он открывает дверь, увидела, как входит в прихожую. «Энди!..» — воскликнула она и бросилась навстречу.

Рейкс опустил чемодан, обнял ее, поцеловал, и внезапно впервые она подумала — что скрывается за этим поцелуем?.. Как будто его страсть, обнимающие ее руки могли превозмочь его ненависть к ней…

Рейкс отступил на шаг, улыбнулся, около голубых глаз собрались морщинки, и сказал:

— Мне повезло. Пока я звоню, приготовь-ка коктейль и побольше.

Она пошла к бару, услышала, как он набирает номер и говорит:

— Это Тони Эпплгейт. Я хочу встретиться с вами завтра. Позвоните мне домой.

Когда Рейкс положил трубку, коктейль был уже готов.

Он взял стакан и улыбнулся:

— Я нашел тебе каюту. 4004-ю. Маленькую, но удобную. — Рейкс отпил глоток и продолжил: — Знаешь, будь все по-другому и лет пять — десять назад, я бы наслаждался этим делом. Да, да, представь.

…Его снова встретил Бенсон, но на этот раз не в «Риде», а в номере «Савойи» с окнами на Темзу. На столе стояла ваза с алыми и желтыми гладиолусами, и было ясно, что сейчас, в начале марта, они выросли не на английской земле.

Бенсон был в хорошо сшитом сером костюме, с маленькой аккуратной бабочкой и свободной золотой цепочкой на левой руке. Он еще никогда не казался Рейксу так сильно похожим на иностранца, как теперь. Хоть за спиной Бенсона и стоял незримо Мандель, а за спиной Манделя, возможно, целая армия людей, Рейкс бессознательно поставил себя выше Бенсона, командовал, а не подчинялся. Тот улыбался, пусть и без враждебности, но иронически, показывая, что заметил эту перемену.

— Мы уже разработали план, но не настолько подробно, чтобы передать его вам, — сказал Рейкс. — И прежде чем идти дальше, надо кое-что выяснить.

— Что именно?

— На судне будут только я и мисс Виккерс. Каюта нужна ей, а не мне. Лучше всего подходит 4004-я или каюта как можно ближе к этой. На четвертой палубе, с левой стороны.

— На чье имя?

— На имя Белль Виккерс. Она получит визу и все выездные документы.

— Каюта будет.

— Я собираюсь снять золото с корабля через три или четыре часа после отплытия из Гавра. Если он пойдет со скоростью около двадцати восьми узлов, то будет севернее Нормандских островов. Точное время и координаты я сообщу позже. А теперь хотелось бы узнать, сможете ли вы достать приписанный к Франции вертолет. Меня не интересует его скорость, нужно только, чтобы дальность полета была не меньше двухсот пятидесяти миль. На вертолете должна быть лебедка, чтобы он, зависнув над палубой, мог поднимать ящики со слитками.

— При скорости судна в двадцать восемь узлов и возможном ветре?

— Корабль замедлит ход и пойдет по ветру.

— По вашему приказу? — улыбнулся Бенсон.

— Или по приказу капитана.

— Интересно бы узнать, как вам удастся склонить капитана на свою сторону?

— Всему свое время. Мне нужно знать наибольшую скорость ветра, при которой опытный пилот вертолета справится с нашим заданием. Если ветер в ту ночь будет слишком сильным, операция сорвется.

— А вы останетесь на борту без каюты? Как я понял, вы собираетесь улететь на вертолете?

— Об этом не стоит волноваться. Меня прикроют. Я просто хочу узнать, сможете ли вы достать вертолет, организовать его тайный вылет из Франции, а потом посадку с золотом.

— Это не так уж сложно.

— На вертолете полетит Бернерс. На корабле ему делать нечего. В вертолете должен быть еще один человек, чтобы поднимать с Бернерсом нагруженную сетку. Я хочу знать точно грузоподъемность машины. От этого зависит, сколько золота мы возьмем.

— Мне кажется, имея на вертолете четверых мужчин общим весом килограммов триста, вертолет поднимет тонну золота. Возможно, и больше. Я узнаю. Восемьдесят слитков минимум по четырнадцать тысяч долларов за штуку дадут нам… — Бенсон откинул голову, прикрыл глаза, задумался над коротким расчетом. Рейкс смотрел на него, но размышлял не о цифрах. 25-фун-товые слитки напомнили ему, как однажды он прошагал целую милю с двадцатифунтовым лососем на плече. Рейкс хорошо помнил его тяжесть, вспомнил, как хлестал ему в лицо ветер со снегом… — около полумиллиона фунтов. Неплохо, правда? Ну, а если мы продадим золото по тридцать пять долларов за унцию, выше официальной цены американского казначейства, то выручим почти три четверти миллиона.

— Сейчас меня больше интересует другое. Раз уж мы решили взять вертолет, я хочу испытать его. Нужно узнать, какой вес можно поднять лебедкой за раз, сколько времени потребуется, чтобы поднять вдвоем полтонны, тонну или две. Вот почему я хочу, чтобы Бернерс побыстрее познакомился с вертолетом: он все проверит и рассчитает. Сможете вы это устроить?

— Естественно. Но бизнес есть бизнес: все за ваш счет. И еще одно: что делать с Бернерсом после того, как золото прибудет во Францию?

— Бернерс сам скажет, куда предпочтет уехать. Я же через три дня полечу в Англию, поэтому хочу получить въездную визу за две недели до возвращения на острова.

— Это просто. Что передать мистеру Манделю о готовности плана?

— Сначала решим вопрос с вертолетом. Как только я узнаю, на что он способен, тогда и перейдем к деталям. Когда машина закрутится, время будет нашим главным соперником. Я хочу управиться на корабле за час максимум. Люди быстро привыкают к опасности. Они начинают думать, у них улетучивается страх, и в конце концов они поступают наперекор логике.

Провожая Рейкса до двери, Бенсон спросил:

— Скажите, это дело вас увлекает хоть чуть-чуть?

— Нет. Я работаю лишь потому, что меня вынудили. Если бы я был хозяином себе и придумал все сам, то, наверно, наслаждался бы. Но мне тошно подчиняться.

— Покажите мне того, кто никому не подчиняется. Такого зверя нет.

…Рейкс сел на поезд в Брайтон и поехал к Бернерсу. Они провели три часа в уютной гостиной, обсуждали операцию. Работали как всегда: брали черновой план, проходили его шаг за шагом, возражали друг другу, искали ошибки, определяли степень риска, переходили к следующему пункту только тогда, когда не оставалось противоречий в предыдущем. Если не хватало данных, чтобы принять решение, они искали способ их получить. Например, когда Белль взойдет на борт, Рейкс должен сопровождать ее по билету провожающего, который она достанет у морских властей. Но после ограбления, конечно, все обшарят, чтобы узнать, как Рейкс попал на корабль. Выяснится, что это или «заяц», или провожающий, который остался на борту. Если пропуска у провожающих собирают, то пропуска Рейкса (хотя он и будет на вымышленное имя) у них не окажется. А если они связаны с пассажирами, которые их заказывали, это приведет к Белль, чего быть не должно. Бернерс пообещал выяснить, как кунардские власти выдают пропуска, собирают ли их, когда провожающие уходят. Каждый шаг нес с собой такие вот загвоздки и бороться с ними — задача Бернерса.

— Самый простой способ часто оказывается самым надежным, — сказал он. — Завтра я позвоню в Кунард и обо всем расспрошу. Какая-нибудь секретарша охотно поболтает со мною и через час забудет о звонке. Они дают справки, как корова молоко.

Рейкс понимал, что Бернерс прав. Сведения получить легко. Главное — подогнать их к плану так, чтобы он ожил. В прошлом Рейкс наслаждался такой работой, а еще больше ему нравилось переходить от действий на бумаге к непосредственным. Но теперь Рейкса раздражала одна только мысль, что он действует не по собственной воле.

— Как бы я хотел избежать этого, — с горечью произнес он. — Найти бы способ выпутаться.

Бернерс удивленно посмотрел на него.

— Зачем? Вдвоем мы все уладим. Подумайте о деньгах, которые нам обещают. Вот взгляните… — Он взял со стола «Таймс» и протянул Рейксу. На развороте был сфотографирован обеденный сервиз из 96 предметов, проданный с аукциона за 21 500 гиней. — Разве вы не желаете позволить себе что-нибудь подобное? Я был на аукционе. Превосходный сервиз… превосходный. Расписан голубой и розовой глазурью, украшен цветами, птицами и виноградными лозами. Вот что можно купить за настоящие деньги. Простой смертный даже и не мечтает о таком. И я готов рисковать ради этого.

— Не забывайте, что рисковать вас заставляют.

— Не все ли равно, лишь бы дело сулило деньги.

Через неделю к Рейксу пришел Бенсон.

— Мы решили, что самой подходящей машиной будет «Белл 205 А», — сказал он. — Американский вертолет, но выпускается по лицензии в Италии, так что достать его нетрудно. Вот его характеристики. — Он протянул Рейксу отпечатанный на машинке листок.

Когда Рейкс прочитал, Бенсон сказал:

— Грузоподъемность — одна тонна двести. Но это в случае, когда в кабине только пилот. У нас же, помимо пилота, в начале операции будут еще два человека, а в конце — три, вместе с вами, то есть вес груза надо уменьшить примерно до тонны. Дальность полета — пятьсот двадцать километров. Но если не лететь все эти пятьсот двадцать, можно взять немного меньше бензина, а значит, больше груза. Во всяком случае, когда вас поднимут на вертолет, какая-то часть топлива уже сгорит.

— Нам понадобятся все пятьсот двадцать километров. Вы можете без труда достать такую машину?

Бенсон улыбнулся:

— Для подобного дела мы можем достать все.

— А лебедка?

— На крыше вертолета с правой стороны есть лебедка со стрелой. Ею управляют пилот или оператор. Когда груз попадет в вертолет, стрелу сложат внутрь. Лебедка поднимает двести пятьдесят килограммов со скоростью тридцать метров в минуту.

— Кажется, вы выполнили домашнее задание на славу….

— Я бы не пришел, ничего не сделав.

— Значит, двести пятьдесят. За четыре часа — тонна. Найдите укрытие для вертолета и сделайте несколько пробных подъемов, чтобы Бернерс засек время.

— Сделаем. Мистер Мандель хотел бы услышать непосредственно от вас весь план операции. Когда вы будете готовы?

— Примерно через неделю. Я сообщу. Кто такие пилот и этот третий?

— За них не беспокойтесь. Это люди, которые давно работают на нас. Они не узнают ни вашего имени, ни имени Бернерса. Но даже если бы они знали вас, вам все равно ничто бы не угрожало. Никто в нашем деле не выдает секреты безнаказанно, поэтому у нас не болтают вообще. Так должно быть и в обычной жизни, но — увы…

Бенсон уже ушел, а Белль еще не вернулась. Рейкс налил виски, сел у окна и взял утреннюю газету, которую еще не открывал. Почти сразу же он увидел заголовок:

«Второго мая — первый рейс «КЕ-2».

Вчера в Нью-Йорке президент компании «Кунард» сэр Бэ-зиль Смоллпайс заявил, что океанский лайнер «Королева Елизавета 2» совершит свой первый рейс из Саутгемптона в Нью-Йорк второго мая, то есть через несколько дней после окончания испытаний турбин.

Компания надеется, что судно двадцать девять раз пересечет Атлантику с мая до ноября и совершит четыре круиза из Нью-Йорка на Карибские острова.

«Кунард» в начале апреля отправит корабль в последний пробный рейс до островов Зеленого Мыса. Когда лайнер снова выйдет в море, причин для беспокойства не останется…»

Рейкс отхлебнул глоток виски. Появятся причины для беспокойства. На вертолете прилетит Бернерс.

«…Он более чем выполнит обещания, данные уважаемым пассажирам. Судно станет образцом мастерства корабелов, которое когда-либо видел мир…»

Ну что ж, если лайнер выполнит те обещания, какие дал себе он, уважаемый, но безбилетный пассажир, этого будет достаточно. Рейкс хотел поскорее развязаться с Манделем.

Начался март. Оставалось два месяца. Еще так долго ждать. Обычно терпеливый, Рейкс понимал, что это будут два долгих, трудных для него месяца.

Открылась дверь, вошла Белль, неся полные руки покупок. Она бросила их в кресло и сказала:

— Энди, я вдруг поняла, что богата. Двадцать тысяч фунтов от Сарлинга не должны гнить дома, и я пошла по магазинам. И знаешь, что самое странное? У парфюмерного отдела мне вдруг захотелось что-нибудь стянуть. Я взяла бутылочку с эссенцией для ванн и… и чуть, бог мой, чуть не засунула ее в сумочку. Странно, правда? Ведь столько лет прошло.

Рейкс вдруг рассердился:

— Это не только странно, но и чертовски опасно, — сказал он и встал. — Ведь тебя могут схватить и неизвестно, чем все обернется.

— Но я ничего не украла.

— И не думай об этом. Слышишь! — Он с яростью схватил ее за руку.

— О Энди, не надо злиться. Конечно, я не сделаю этого. Обещаю тебе. — Она повернулась к бару. — Боже, мне надо выпить. Я так устала.

Рейкс смотрел ей в затылок, следил за ее движениями и думал: «Два месяца. Два месяца, прежде чем можно будет выйти из игры и покончить со всем этим».

Он подошел к Белль, провел по ее бедрам, поцеловал в шею. Еще дра месяца ему придется играть эту роль.

— Прости, — сказал он. — Я не сдержался. Но ты же знаешь, что сейчас поставлено на карту все. — Рейкс повернул ее к себе, поцеловал, сразу почувствовав ответную нежность, и подумал: «Вот я целую ее, ласкаю, но так же легко могу и убить».

Глава 12

Тот же самый номер в «Савойе». В вазе на этот раз гвоздики — большие алые головки на высоких жестких стеблях. Мандель сидит на стуле с прямой спинкой. Сложив руки на коленях, он кажется притаившимся коршуном, не спускает глаз с Рейкса. Тот стоит у окна. Бенсон развалился в кресле и забавляется одним из своих золотых колец. Бернере — в серых брюках, замшевом пиджаке и коричневых башмаках — скромно сидит за столом. Солнечные блики за окном переливаются на воде Темзы.

— Насколько нам известно, — сказал Рейке, — первый трансатлантический рейс «КЕ-2» начнется второго мая. В Нью-Йорк корабль прибудет седьмого числа. В спецкаюте повезут золотые слитки. — Рейке взглянул на Манделя. — Я слышал, золото из Лондона вывозят в основном на самолетах…

— Некоторая часть всегда идет морем. А сейчас — поскольку рейс первый — большинство торговцев золотом отправит слитки на этом судне из соображений престижа.

— Сколько там будет золота, как вы думаете?

— Больше, чем вы сможете поднять. — На губах Манделя мелькнула усмешка. — Часть золота, под хорошим прикрытием, будет нашей, так что мы заработаем еще и на страховке.

— Из которой нам принадлежит семьдесят пять процентов?

— Да.

Рейке заметил, как Бернере чуть-чуть повел плечами, когда Мандель уронил свое «да».

— Отлично. Задача поднять хотя бы тонну. Лебедка вертолета рассчитана на шестьсот фунтов — двадцать четыре крупных слитка. По моим грубым расчетам, чтобы переправить их из спецкаюты на вертолет, нужно полтора часа. Бернере узнает время точнее, когда испытает машину. Я думаю, нам хватит четырех подъемов. И даже настаиваю на этом. Ведь мне придется держать под прицелом не только капитана, но и некоторых членов команды. Если операция затянется, они не устоят перед искушением выкинуть какую-нибудь глупость. Вы согласны?

— Нам вполне хватит и четырех… забросов сети.

— Хорошо. Корабль отправится из Саутгемптона около полудня и пойдет в Гавр. Он должен прибыть туда не позже восьми тридцати вечера того же дня. По Ла-Маншу судно пойдет быстрее и к часу ночи будет в ста милях от Гавра. На столе карта. Я отметил положения судна при скорости двадцать, двадцать пять и тридцать миль в час. Вертолету будет нетрудно его обнаружить. Следуя общим наметкам, я буду на палубе уже в полночь. Бернерс заметит судно с воздуха и даст ракету. После того как я припру капитана к стенке, с корабля ответят ракетой. Потом, когда первые слитки вынесут на палубу, с корабля последует новый сигнал — две ракеты, чтобы вертолет спускал сеть.

— Кто подаст сигналы с корабля? — спросил Бенсон.

— Кто-нибудь из команды. Из моей ракетницы. Когда последний слиток попадет в вертолет, поднимут меня, и мы полетим на базу. Нашей безопасностью во Франции занимается Бернерс вместе с вашими людьми. Покинуть корабль несложно. Но как только мы улетим, экипаж свяжется с берегом и поднимет на ноги и английские, и французские власти. Вертолет без груза развивает скорость до двухсот двадцати километров в час. Думаю, у нас будет не больше двух часов, чтобы покинуть французскую базу. — Рейкс взглянул на Манделя. — Но если Бернерс будет чем-нибудь недоволен, мы отменим операцию.

— Ему все понравится, — последовал ответ. — Продолжайте дальше. А что будет на самом корабле?

— Для Белль Виккерс, на ее собственное имя, заказана каюта номер 4004. Я поднимусь на корабль вместе с ней в Саутгемптоне по билету провожающего. Списка этих билетов нет, их никто не собирает, когда провожающие сходят на землю. Поэтому проследить, кто остался на борту, невозможно. До Гавра я отсижусь в каюте мисс Виккерс. В Гавре мне понадобится сводка погоды. Почти невозможно поднять груз на вертолете при скорости ветра в пятьдесят миль в час, сложно и при сорока. По морской терминологии такой ветер считается штормовым. Если прогноз покажет сильный ветер, операцию придется отменить, а мне сойти на берег. Мисс Виккерс поплывет в Нью-Йорк.

— Но потом мы попробуем снова, — закончил за него Мандель.

— Неужели?

— Да. По крайней мере, однажды. Лезть в петлю я тоже не хочу. Но еще раз попробовать стоит. Если и тогда ничего не выйдет — ну что ж, нам останется только смириться, забыть и об операции, и друг о друге. Однако продолжайте, допустим, с погодой нам повезло.

— Обычно в первую ночь пассажиры ложатся спать довольно рано. Во время ночной вахты с двенадцати до четырех капитана в рубке, видимо, не будет. Я пойду к нему в каюту, как только получу сигнал с вертолета. Мы поговорим, и он сделает именно то, чего хочу я: прикажет развернуть корабль по ветру и сбавить ход. Один из офицеров даст ракету, уведомив тем самым Бернерса, что все идет нормально. Потом капитан прикажет доставить слитки на палубу, и две ракеты сообщат, что золото можно перегружать на вертолет. Четыре раза сеть поднимется с золотом, на пятый — со мной. Вот и все.

— Это в общих чертах. — Мандель встал, дернулся, снова напомнив Рейксу коршуна, который отряхивает перья. — Объясните, как вы собираетесь заставить капитана подчиниться.

Рейкс подошел к серванту, где на серебряном подносе стояло спиртное, взял бутылку бренди и графин с содовой. Не оборачиваясь, он ответил:

— Сарлинг вынудил меня украсть несколько газовых гранат из армейского склада. Из запасов для борьбы с демонстрантами. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что на открытом воздухе они вызывают мгновенный паралич и потерю сознания, а в помещении — смерть. Я проверял. Когда я пойду к капитану, они будут у мисс Виккерс. Я объясню капитану, что если он не выполнит моих приказов, мой сообщник пройдет через танцзал, кафетерий и ночной клуб и оставит там по капсуле.

— Кошмар, — вмешался Бенсон. — Но, как я вижу, шаг необходимый.

— Никто не умрет. Ведь капитан должен не только управлять кораблем, но и заботиться о безопасности пассажиров. Он рисковать не станет.

— А вдруг все-таки откажется, неужели мисс Виккерс взорвет капсулы?

— Взорвет, если через полчаса после того, как я уйду к капитану, с палубы не взлетит ракета. Я просто не смогу ее остановить.

— Но готова ли она к этому? — Бенсон налил стакан воды. Бернерс, склонив голову, неподвижно сидел за столом и разглядывал свои руки.

— Да. Но взрывать гранаты не понадобится. На том держится наш план. Если б я хоть секунду сомневался в капитане, то и связываться с золотом не стал бы. Вы принудили меня, и я работаю. Не хочу, но делаю — и вы знаете, что сделаю. Капитан окажется в таком же дурацком положении. Ему придется подчиниться. Ни один разумный человек на его месте не станет рисковать жизнями двадцати, а может, и пятидесяти пассажиров, чтобы спасти груз золотых слитков. Продать людей за золото? Да его проклянут за такое.

Мандель провел пальцем по длинному носу и сказал:

— Не сомневаюсь, что вы правы и играете наверняка. Однако у меня есть кое-какие вопросы. Сможет ли мисс Виккерс увидеть ракету, которую пошлют из рубки?

— Да. Ведь она будет на палубе. Увидев ракету, она выбросит капсулы за борт, поднимется наверх и пойдет в большую смотровую каюту. Туда пускают всех. Она проследит за операцией до конца.

— Как вы попадете к капитану?

— Пойду и все. На палубе есть дверь, ведущая в офицерские каюты. Вход не охраняется. Но если кто-то попытается остановить меня, его придется убрать.

— У вас будет оружие?

— Разумеется.

— Гранаты, ракетницы с патронами и пистолет — не так-то просто пронести все это на корабль…

— В пальто с большими карманами? Элементарно.

— А вдруг дело осложнится тем, что кто-нибудь возьмет да и не подчинится капитану. Мисс Виккерс к тому времени уже выбросит капсулы. С ней все будет в порядке, ее не найдут, о ней ничего не узнают. А вы останетесь на корабле козлом отпущения, и не видать вам вашего Альвертона как своих ушей.

— Я был бы круглым дураком, если бы не подумал об этом. Конечно, меня могут оставить на бобах, и ничего тут не попишешь. Собираясь на дело, я поставлю в паспорте американскую въездную визу. Она будет моим последним шансом. Тогда мне придется скрываться у мисс Виккерс в надежде добраться до Нью-Йорка. Однако если вы считаетесь с такой возможностью и беспокоитесь — что ж, самое разумное, отменить всю операцию. Я буду только рад. Неужели я вам так дорог?

Мандель пожал плечами:

— Нет. Но на всякий случай нужно обыграть и такой вариант.

— Вы беспокоитесь, что я могу заговорить, пытаясь облегчить свою участь?

Мандель и глазом не моргнул:

— По-моему, вам не удастся нас предать. Чтобы выдать человека, нужно назвать хотя бы его настоящее имя, адрес. Так или иначе вы не собираетесь предавать Бернерса или мисс Виккерс? В общем, это праздный вопрос. Мне кажется, вы не станете спасать свою жизнь таким способом. Если что-то случится и вы окажетесь у них в руках, вам останется только одно — пистолет. Я думаю, вы знаете, что с ним делать. Не так ли?

— Может быть.

Рейкс допил бренди. В мыслях у него не было сомнений насчет этого «может быть». Обдумывая в последнее время план, он часто останавливался у этого пункта. Каждая операция должна предусматривать возможность неудачи. Рейкс давно уже понял: если такое случится, у него не останется ничего, ничего из того, что дорого ему сейчас. Несколько месяцев назад, когда они с Бернерсом отошли от дел, он думал точно так же. Увидев на пороге своего дома полицию, Рейкс застрелился бы. Если на корабле дело сорвется и надежды на свободу не будет, он сделает то же самое.

Бернерс встал и заговорил впервые за весь вечер:

— Провала быть не может. При определенных обстоятельствах поведение людей можно предсказать. И это — ключ ко всему. Операция сразу же пойдет как по маслу, потому что за нею будет стоять власть капитана. И давайте поставим на этом точку. — Он взглянул на Бенсона: — Когда лучше приехать во Францию и поработать с вертолетом?

— Через две недели все будет готово. Не можем же мы просто сходить в магазин и купить вертолет. Для такого дела, во всяком случае. Дом в Бретани тоже просто так не снимешь. Но у нас много времени. Еще не кончился март…

Рейкс отвернулся и смотрел в окно, на реку, на машины, снующие по набережной. Черноголовые чайки рылись в грязи, голуби ворковали над коричневой водой в расселинах моста Ватерлоо. Он вдруг ясно вспомнил речку, вспомнил, как форель, раскрыв пасть, выпрыгивает из воды и хватает мошку…

Мандель подошел к Рейксу со словами:

— Неплохой план. Я уверен, он сработает. Вам, конечно, будет труднее всего, но я верю в вас, как в самого себя. Поверьте, мне очень жаль, что все так получилось.

— Мандель, я здесь помимо своей воли. Поэтому не стоит меня утешать. Если я должен работать с вами, это вовсе не значит, что я должен вас любить. Я сделаю все. Довольствуйтесь этим.

Через два дня Рейкс уехал в Девон. В Лондоне пока делать было нечего. Паспорт в порядке, визу в американском посольстве он получил. Белль не хотела, чтобы он уезжал, но Рейкс сказал, что нужно забрать гранаты и уладить кое-какие дела в Альвертоне. Да и вообще он хотел пожить один, без Белль, поэтому все равно бы уехал. Сезон охоты на лосося открывался первого числа, а на форель — пятнадцатого.

Первые три дня он провел на реке, мысли о Манделе и «Королеве Елизавете 2» покидали его на целые часы. Из любезности он позвонил Мери, но ему сказали, что она еще не вернулась. Почти все вечера Рейкс проводил в одиночестве. Его приглашали к себе, но он отказывался. Большинство знакомых уже знали о разрыве с Мери, и Рейкс догадывался, что почти на каждую «чашку чая», куда его приглашали, подбиралась «подходящая» пара. Он не интересовался женщинами, знал, что у него не будет никого, пока не кончится операция с золотом. Теперь он честно, хотя и со слабеющим негодованием, признавался себе, что попал в ловушку, что его заставят фиглярничать, пока хозяин не удовлетворится. А когда его отпустят, он получит не полную свободу — другую, обманчивую, дающую ему все, кроме железной безопасности, вкус которой, как ему однажды казалось, он уже познал. Ну что ж, он сможет жить и так. Но иногда Рейкс помимо воли рассуждал о Бенсоне и Манделе, искал способы избавиться от них, хотя и понимал свое бессилие. И тогда он еще острее чувствовал, что попал в мышеловку, именно тогда он напивался в одиночку, а иногда в полном отчаянии уходил из дома и ночами бродил вокруг. От него ни на шаг не отступали мечты о том, как он убьет Бенсона и Манделя и спасется, но их всегда перебивал здравый смысл, заставляя признать, что спасения нет. Сарлинг — дурак, слишком самонадеянный дурак. Он сам накликал на себя смерть. А Бенсон и Мандель хорошо прикрылись, и ему приходится подчиняться их логике. Много лет назад он сам выбрал путь, который давал будущей жизни без страха лишь один шанс из миллиона. Раньше Рейкс считал, что этот шанс выпал ему. Но теперь выяснялось другое.

Шли дни. И порою, позабыв о Манделе и Бенсоне, ему даже нравилось размышлять о корабле, о том неизбежном часе, когда он, стоя на палубе у выложенного плитками бассейна, увидит в темноте ракету, пущенную с вертолета, подойдет к офицерским апартаментам. Вот он открывает дверь, и обстановка капитанской каюты встает у него перед глазами… Рейкс пытался угадать, каким увидит капитана — выйдет ли он в одной рубашке из спальни, или будет сидеть за письменным столом, или, может, отдыхать в кресле с ночным колпаком в руках… Рейкс видел и слышал, как разговаривает с ним, и, хотя до операции оставалось еще несколько недель, в нем уже появилось то нервное напряжение, которое, как он знал, исчезнет во время самой операции. Когда с вертолета взовьется ракета, все чувства отступят прочь…

Но по ночам, когда по стене крался лунный луч, а у изголовья тикал будильник, он вновь отчаивался. Раньше работа с Бернерсом доставляла ему удовольствие. Он командовал, забавлялся рыбой, которая жадно заглатывала наживку, от всей души радовался, что умножил капиталы, и Альвертон стал ближе еще на шаг. Теперь он чувствовал себя лишним. Работал над планом из-под палки, был далеко не хозяином самому себе, а раз настоящей радости успех не принесет, то наплевать ему и на деньги. В нем, видимо, играла кровь предков — отвращение к тому, что придется ограбить прекрасный корабль, да еще в самом первом рейсе, не отступало. Это же кощунство, нарушение всех традиций, грязное оскорбление капитана и его корабля. А остальным все равно. Бенсона и Манделя заботят только золото и выгоды от его подпольной продажи. Бернерс — как Рейкс не раскусил его раньше — просто жаден, он никогда не хотел уйти от дел и всегда будет стремиться к большему, чем имеет, чтобы утолить жажду к безделушкам. Ему, видимо, начхать, что их вынуждают грабить корабль. Даже Белль не против — опрометчиво считает, что так Рейкс дольше пробудет с ней. Боже, что за люди… И тут он расхохотался над собой в темноте спальни. А кто он сам, что возвышает его над ними?! Одно только желание стать свободным. Больше в свое оправдание Рейкс не смог сказать ничего.

В конце месяца позвонила Белль, сказала, что Бернерс вернулся из Франции и хочет встретиться. Рейкс собрался, взял с собою семь газовых гранат. Он приехал как раз перед завтраком, и Белль была дома. Она припала к нему, словно не видела целый год. Он, будто разлука освежила его чувства, держал ее в объятиях, целовал, ласкал и чувствовал, как ее наполняет счастье. Обнимая ее, он ощутил волнение и, позабыв обо всем, увел ее в спальню. Все остальное, говорил себе Рейкс, разочаровало бы Белль, но понимал, что не договаривает. Он внезапно ощутил, что хочет ее… просто как женщину.

Пока Рейкс распаковывал чемодан, она приготовила ему выпить и, повернувшись, увидела, что он запер в сейф шесть капсул, оставив одну на столе.

— Это зачем, Энди? — спросила она.

— Ты подвезешь меня до Брайтона. По пути мы остановимся где-нибудь в лесу, и я научу тебя, как с ними обращаться.

Белль медленно опустила стакан на стол:

— Значит… и вправду так может случиться?

— Возможно.

— А как же… как же то, что мы сделали раньше? Ты не забыл о Сарлинге?

— Не забыл, но… в общем, тогда все было по-другому.

— Нет, Энди. Убийство есть убийство. Это смерть.

Он улыбнулся, подошел к ней, взял стакан:

— Заруби себе на носу: если я говорю, что они нам не понадобятся, значит, так и будет. Не понадобятся, потому что наш план сработает. Но пойми, нельзя идти на такое дело, не веря в свои угрозы. Капитан должен понять, что каждое слово сказано всерьез, а ведь мне действительно будет не до шуток. Так же точно и ты будешь стоять на палубе, зная, что если операция сорвется, ты сделаешь все, что тебе приказано. Только так мы сможем добиться успеха. Если у нас не будет веры в собственные силы — тогда конец. Хочешь выжить — готовься убивать.

— Ты же обещал, что мне не придется их взрывать.

— Конечно, обещал, — терпеливо объяснял Рейкс. — Но, поднимаясь к капитану, я должен твердо знать, что при необходимости ты взорвешь их — только это придаст силу моим словам, ведь ложь раскусит и осел. Понимаешь?

— Ну, я думаю, да.

— Тогда тебе нужно знать, как они работают, верно?

— Ну да, да… думаю, да.

— Вот мы и возьмем с собой одну, чтобы ты могла потренироваться.

Рейкс отвернулся от нее, не выпуская из рук стакана. Несколько минут назад он владел ею, а теперь пытался подавить гнев… «Ну да… да… я думаю, да…» Как она спотыкается, когда лицом к лицу сталкивается с жизнью. Живет в сказочном, нет, скорее в ужасном, зловещем фантастическом мире и занимается там кошмарными делами… она и воровала, и чеки подделывала, помогала убить Сарлинга; в первые мгновения пугалась, а потом, спустя несколько часов или дней, забывала обо всем, но только для того, чтобы ужасаться и пугаться снова при столкновении с правдой о самой себе. Если дело обернется провалом, она взорвет капсулы. Сделает это послушно, не рассуждая. Она любит его и сделает все, что скажет «Энди», поверит каждому его слову. И если ей придется вступить в игру и погубить людей, она забудет о них, не успев сойти с корабля в Нью-Йорке.

— Тебе нечего бояться, — улыбнулся Рейкс. — Что бы ни случилось, никто не тронет тебя, не найдет связи между нами. Ты или выбросишь гранаты за борт, или осторожно оставишь в тех местах, которые я укажу, потом вернешься в каюту и забудешь обо мне. Тебя ни в чем не заподозрят.

Рейкс не вполне верил своим словам — ведь если дело сорвется, сразу же начнется дознание, что может в конце концов привести к Белль, но тогда ему будет уже не до нее… ему будет все равно.

После обеда Белль повезла Рейкса в Брайтон. Они сделали небольшой крюк, остановились там, где дорога огибала Эндоунский лес, и углубились в него ярдов на двести. Рейкс показал, как взрывать гранату. Белль бросила ее в заросли вереска. Послышался негромкий хлопок.

В Брайтоне она высадила Рейкса у дома Бернерса, сама же поехала ждать к морю.

Бернерс ждал Рейкса с полным отчетом об испытаниях вертолета и подробностями о французской стороне дела. Оказалось, нужны две сети: одна поднимается вверх, отцепляется, а другую тем временем сбрасывают на корабль. Золото с палубы и самого Рейкса можно без труда поднять за сорок минут. Пусть на предварительный разговор с капитаном уйдет полчаса. Пусть на то, чтобы доставить слитки на палубу, еще полчаса. В общем, операция займет час сорок.

— Мы наверняка уложимся в сорок минут, — закончил Бернерс. — Вам останется час. Как вы на это смотрите?

— Считаю, что времени у меня в обрез. Переправить золото из спецкаюты в лифт — это просто. А вот перенести его по правому борту на бак — уже сложно. Но ста минут хватит. Может, уложимся и быстрее. Надеюсь на это. Как дела во Франции?

— После посадки обо всем позаботится Бенсон. Мы с вами разойдемся, и точка. Он нашел на Брестском полуострове местечко под названием Шато-Мириа. Это невдалеке от города Лоудак.

— Сколько оттуда до того места, где окажется корабль между полуночью и часом?

— По вашим подсчетам он пройдет в десяти — пятнадцати милях к северо-востоку от острова Эндерни в Ла-Манше. Получается двести пятьдесят миль в оба конца. Но вертолет будет висеть над кораблем сорок минут — значит, придется заправиться до отказа. На выходные снова съезжу во Францию, и мы полетаем для пробы, все перепроверим. У Манделя неплохая организация, да и Бенсон даром времени не теряет. — Бернерс и не пытался скрыть своего восхищения. — Надо сказать, когда работаешь с такими деньгами, какие есть у них, все идет очень гладко.

— Если вы снова захотите работать с ними, сообщите мне, — ответил Рейкс.

Бернерс потер ладонью лысину:

— Ну, если бы у меня кончались деньги, я бы не отказался. Давайте начистоту: эти люди ни в чем не стесняют нас и не скупятся. На их месте я не дал бы нам семидесяти пяти процентов. При таком барыше хватило бы и тридцати.

— Мне бы хватило перерезать им глотки, если бы в этом был какой-нибудь смысл.

— Да, но раз мы не можем себе такого позволить, так почему не выжать из операции все и остаться довольными?

— Кто полетит с вами?

— Пока я видел только летчика. Третий появится за день до операции. — Бернерс встал и подошел к окну. Быстро спускались сумерки, море казалось стальным под низкими тучами. Стоя спиной к Рейксу, он сказал:

— Я никогда не предлагал и вы никогда не просили меня быть на корабле вместо вас, но знайте, что я сделаю это, если понадобится, не задумываясь. Думаете, не справлюсь?

— Уверен, что справитесь. Но впереди всегда стоял я. А почему вы спрашиваете?

Бернерс повернулся лицом к Рейксу:

— Друг с другом мы можем быть откровеннее, чем с кем бы то ни было. Корабль — самое главное и самое опасное место. Ведь даже лучший план в мире может сорваться. Я помню, давным-давно мы решили не говорить об этом, — вздохнул он, — но давайте хоть на миг предположим провал. Что вы тогда сделаете?

— Если операция сорвется?

— Да.

— Если меня припрут к стенке… тогда все, мне конец. Вы же сами знаете, что я сделаю. Об этом я говорил всегда.

— Может случиться и так, что мы уйдем с золотом, но без вас… Вот почему я завел этот разговор. У меня может оказаться ваша доля, а ведь я ничего не знаю о вас. Кому бы вы хотели ее передать? Я мог бы об этом позаботиться…

— Спасибо, но у меня никого нет.

— Простите, я только пытаюсь предусмотреть все. Не очень приятно, конечно, но раз…

Рейкс улыбнулся, ему вдруг захотелось поблагодарить Бернерса. Может, он и жаден, но, боже мой, разве в этом дело? Долгие годы они работали вместе, эти годы сблизили их, связали их отношения так, что те во многом стали сильнее дружбы.

Он сказал:

— Просто прилетайте на вертолете, пускайте, когда нужно, свою ракету, да и все. Ставки сейчас выше, чем раньше, но остальное — как всегда. Мы вновь будем двигать людей, словно это пешки. Вы, я и совсем небольшая помощь сверху. Никто уже не сможет рассказать нам ничего нового о людях.

…Ту ночь он провел в спальне Белль, а через три дня уехал в Девон. А еще через день Белль поняла, что беременна уже почти два месяца.

Она сидела на кухне и смотрела на нетронутую чашку кофе, стоявшую на столе. Кофе покрылся грязной серовато-коричневой пленкой. Белль стряхнула в чашку пепел с сигареты. Пенка медленно свернулась под его тяжестью, исчезла, закрылась, как зонтик.

«Старая добрая Белль, — думала она. — Вечно с тобой что-нибудь да случится, причем такое, от чего совсем не хочется петь и плясать». Она думала, что переволновалась из-за всей этой кутерьмы, вот месячные и задержались, но доктор был категоричен. У нее будет ребенок. Его ребенок. Не удивительно, если вспомнить, как бурно он иногда проводил с нею ночи. Любой женщине этого хватило бы за глаза. Но что же ей-то делать? Сказать ему? В конце концов, а вдруг он захочет ребенка, может, даже… Нет, он никогда не женится на ней из-за этого. Они так не договаривались. Он ее по-своему любит, она уверена, но совсем не так, как она его. У нее есть деньги, он не запретит ей рожать, если она захочет. Но хочешь ли ты, Белль?

Она закурила новую сигарету и попыталась представить себя матерью — вот она, незамужняя, возится с ребенком… да, это будет ей в новинку. Хотя почему бы и нет? Когда начнешь думать об этом, когда поймешь, кто живет внутри тебя, тогда и утешишься. Ребенок. Его ребенок. Даже если она потеряет Рейкса, его кусочек останется с ней навсегда. А Рейкса она потеряет. Уж это точно. Сейчас он с ней только потому, что другого выхода нет. Но кончится это дело с кораблем, и он исчезнет. Наверно, немало женщин теряют возлюбленных и в утешение остаются с их детьми. Хочет ли она этого? Хочет ли ребенка, который всегда будет напоминать о нем? Когда он уйдет, лучше, пожалуй, сжечь все мосты. Склони голову, Белль, и постарайся его забыть. Освободи от него и сердце и мысли и завали их первым попавшимся хламом.

Белль встала и пошла на балкон. Там на столе Рейкс оставил номер «Филд». Это его жизнь, и никогда ей туда не войти. «Он теперь там, в проклятом своем Девоне — и ни на миг не вспомнит обо мне, — думала она. — Стреляет да рыбачит». Деревня пугала ее. Если Белль шла полем и корова поворачивала к ней голову, она думала, что это бык. Иногда по вечерам, немного выпив, Рейкс рассказывал о жизни на лоне природы, о реке, но ей почему-то казалось, что на самом деле он рассказывает не для нее, а беседует сам с собой, вспоминает вслух то, что по-настоящему любит. Белль к этому ряду не причислялась. Он брал ее тело, наслаждался им, но — тут она печально улыбалась — делал это как альпинист, перед которым скала, куда нужно взобраться. А теперь Белль беременна. И до «Королевы Елизаветы 2» остался всего месяц. Мисс Белль Виккерс, незамужняя мать (если не избавится от ребенка), сядет на корабль, отплывающий в Нью-Йорк, и в первую же ночь выйдет на палубу, держа в руках сумку с проклятыми гранатами. Если придется, она даже взорвет их, потому что воля изменяет ей там, где речь идет о нем… Так было всегда. Ей всегда говорили, что нужно сделать, и она подчинялась. Еще с тех пор, когда взялась за двухфунтовый мешочек с пудрой или чем-то там еще… Будь у нее ум, она поступила бы сейчас совсем по-другому. Собралась бы, пока его нет, уехала, спряталась бы где-нибудь, нашла бы себе дом на севере Англии, забыла бы весь этот кошмар. Вот что ей надо сделать. На это есть и время, и деньги. Но она знала, что никогда не поступит так. Придет час, и она поднимется на корабль, и наперекор всему будет надеяться, что в один прекрасный день он обнимет ее саму, а не одно ее тело, прижмет к себе и скажет, что был глуп и слеп и что она — единственная для него на всем свете. Чепуха. Совсем, как в дешевом кино: неуверенное начало, куча непонимания на цветной пленке, но любовь, разумеется, побеждает, и фильм кончается объятиями крупным планом. Ну, а почему нет? Боже мой, ведь это иногда случается, кому-то должен все-таки выпасть счастливый билет. Так почему не ей? Иногда Белль верила в это, иногда — нет. Но полностью отрицать не могла. Надежда бессмертна, Белль. И вот ты носишь под сердцем его ребенка, до телефона — два шага, стоит только протянуть руку, поговорить с ним, рассказать… Но чужая душа — потемки. Может, ребенок — самое главное для него. Может, он так обрадуется, что прибежит к ней с цветами, переполненный счастливыми планами… Может такое быть? Нет, ни за что на свете.

Она подошла к бару, потянулась за бренди, но передумала и налила большой стакан джина. Разрушителя материнства. Она уже поднесла его к губам и опять передумала. От джина она просто опьянеет, заработает тяжелое похмелье. Так бывало всегда.

Белль села в кресло, еще немного подумала о своих невзгодах и через несколько минут… забыла о них. Вот в чем ее беда. Хотя в жизни больше черного, чем белого, она не может долго смотреть на черную сторону. А может, до нее ничего не доходит, и она неправильно его понимает? Может, он пока нарочно не выказывает своих истинных чувств — кроме как в постели? Но разве этого мало? Сгорая от страсти, он шептал ей что-либо ласковое или грубое, но всегда то, что ей нравилось… Она замечталась… У него есть дом, куда он собирается переехать. Почему же ей не поехать вместе с ним, вместе с их ребенком? Все будет в порядке. Она полюбит деревню. Ведь она со вкусом одевается и не ведет себя, как шлюха, черт возьми! Она привыкнет, подчинится любым его прихотям. Добрая мать, хорошая хозяйка, по воскресеньям — церковь. Научится играть в бридж, ездить на лошади (о боже, только не это), быть доброй женой. Да, и женой, помимо всего прочего. Если он женится на другой, та всю жизнь так ничего и не узнает. Но как знать, вдруг на порог придет беда? Нечестно, если беда выпадет на долю другой женщины, если та обнаружит, что ее муж совсем не такой, каким представляется — это разобьет ее сердце. А Белль — ей все равно. Они разделят опасность на всю жизнь поровну и станут защищаться, если злая судьба приведет полицию. Неужели он в конце концов не поймет этого? Неправда, поймет. В тот самый день, когда она пришла к нему с запиской от Сарлинга, судьба соединила их вместе, уготовила друг другу на горе и на радость. И, конечно, со временем он это поймет. Обязательно.

Белль успокоилась, встала и налила бренди. «Ты слишком угрюма, Белль. Всегда заглядываешь в темные углы жизни». Она отхлебнула глоток, безмолвно подняв тост за себя, за долгую жизнь и счастье с любимым человеком. Но, отвернувшись от бара, она как будто перешла из тепла в холод, под сквозняк, и почувствовала, как разваливаются ее воздушные замки.

Рейксу осталось ждать почти целый месяц. Если ничто не изменится, не стоит возвращаться в Лондон раньше, чем за неделю до отплытия «К.Е-2».

Им полностью овладела деревня, мысли о предстоящем исчезли без следа. План был подготовлен, продуман и ждал своего выполнения. Не стоило снова и снова ворошить его.

Рейкс опять окунулся в славную знакомую жизнь, которой скоро заживет снова и до конца своих дней. Он рыбачил в Тау, Торридже и Тамаре. Однажды в прохладный ясный день он поймал трех лососей. Самый большой весил шестнадцать фунтов, морская слизь еще не успела сойти с его чешуи.

Весна входила в силу. В береговых кустах звенела лазоревка.

Зимородки, как пестрые метеоры, проносились среди ветвей с лопающимися зелеными почками, трясогузки кланялись и гонялись друг за дружкой по речным камушкам. Однажды вечером, стоя на берегу пруда, Рейкс заметил, как совсем рядом проплыла норка, похожая на шустрого тюленчика. Как-то ему перебежала тропинку выдра. Она остановилась, понюхала воздух, повернув мордочку к Рейксу, и не спеша двинулась дальше в заросли рододендронов.

Рейкс понемногу оттаял, обедал с друзьями, старался устроить так, чтобы вокруг него кипела жизнь, черпал из нее силы и утешение. Мери вернулась, но он видел ее только раз в доме товарища. Они мило побеседовали, но было ясно, что между ними все кончено. Он был благодарен ей за то, что она сделала для них обоих, за то, что в конце концов, сделал бы он сам.

Альвертон уже отремонтировали, но Рейкс понимал, что не только не введет туда другую женщину, но и не переедет сам, пока с «КЕ-2» не будет покончено.

Иногда по вечерам, когда уходила миссис Гамильтон, звонила Белль. Обычно она медлила класть трубку, и он позволял ей болтать, сколько вздумается.

В середине апреля она сказала:

— Тебя хочет видеть Бернерс. Что передать ему, Энди? Когда ты приедешь?

— Послезавтра. Передай, что мы встретимся утром в клубе.

— А ко мне ты заедешь?

— Конечно. Мы с тобой пообедаем в ресторане.

…Рейкс приехал утренним поездом и встретил Бернерса за завтраком. К его удивлению, в клуб пришел и Бенсон. Рейкс узнал, что вертолет они испытали, все в порядке, машина надежная.

— Сегодня мы с Манделем уедем из Англии, — сказал Бенсон. — Бернерс вернется во Францию за два дня до отплытия. Если что-нибудь стрясется, если вы захотите связаться с нами, пользуйтесь номером Эпплгейта. Для страховки мы проверили двух-трех маклеров, связанных с золотом в Сити. Оказалось, на судно погрузят больше тонны слитков. Прогноз погоды вы получите в Гавре. Мы узнаем погоду в районе Бреста, и Бернерс позвонит Белль прямо на корабль. Он будет травить баланду, и тогда Белль спросит, как здоровье его тети. Если Бернерс ответит, что все по-прежнему — порядок, а если скажет, что она чувствует себя гораздо хуже, значит, операция откладывается. Если около полуночи погода будет дрянной, то вертолет не прилетит, и вы не станете ничего предпринимать.

— И останусь без билета на корабле.

— Это не так уж серьезно, — пожал плечами Бенсон. — Можете сказать, что не в силах расстаться с мисс Виккерс, и предложите заплатить за билет.

После завтрака Рейкс отправился на Маунт-стрит. По пути он заглянул в цветочную лавку и вошел в дом с букетом красных гвоздик.

Это было выше ее сил. Он впервые подарил ей цветы, и когда после объятий и поцелуев она держала их в руках, то не могла избавиться от сладкой мысли: «Разлука доказала, как много я для него значу. Он скучал и хотел это сказать, но не словами, а букетом цветов». Она знала, что это розовые мечты, не больше, но наполовину верила в них и потому совсем расклеилась.

Белль пошла на кухню, опустила цветы в вазу с водой, вернулась и поставила их на стол. Она стояла рядом с цветами и улыбалась ему, и слова, которые ей не хотелось говорить, как-то сами выплыли наружу.

— Они прекрасны, Энди… Словно… словно кто-то сказал тебе обо всем… Да, знаешь, здесь просто то… ну то, чего мы хотели оба. Ты выразил это цветами.

Рейкс отнес портфель в спальню.

— У моего отца в беседке были гвоздики. Растил он их растил, а потом здорово поругался из-за них с садовником. Бог знает почему. Они всегда ссорились из-за растений. И после отец гвоздики не садил.

Белль поняла, что он не услышал никакого намека в ее словах. Мгновение она колебалась: открыться или промолчать? Но, черт возьми, должен же он знать! Это нужно и ему, и ей. Хорошо, пусть ей важнее. А вдруг это единственное, чего не хватало ему, чтобы понять, как он ее любит?

— Энди…

— Да. — Он повернулся к ней.

— Я изменилась?

— Изменилась?..

Рейкс привык к ней и не увидел никаких перемен. Даже с другой прической и в новом платье она оставалась той же женщиной, которая была здесь сейчас, которой полагалось здесь быть сейчас, потому что пока все так и задумано… Белль с распущенными каштановыми волосами, удлиненным лицом актрисы, не красавица, но и не дурнушка… длинноногая, с полной грудью и бедрами, узкой талией, такая знакомая в постели и в то же время женщина, которая своими «я думаю», «ну да, но» заставляла его скрипеть зубами от гнева.

— Ты прекрасно выглядишь, — галантно заметил он.

Белль обрадованно продолжала:

— Может быть, и так. Ты ведь оглядел меня с головы до пят. Нужно было слушать, что я сказала, Энди. Я сказала м ы, Энди, мы рады получать подарки от тебя… О боже, неужели тебе все надо разжевать? У меня будет ребенок. Твой ребенок.

Рейкс ничего не отвечал, просто смотрел на нее. Он даже не удивился. Но не потому, что между делом ему иногда приходили в голову такие мысли. Совсем наоборот, Рейкс никогда и не думал об этом. Просто в этот миг он понял, что так и должно быть, снова та же ирония судьбы, которая началась с красной точки в каталоге. Его свобода и безопасность должны шататься и трястись, угрожая развалиться, и держатся только на непреклонной воле. Уже не один год трудился он ради свободы, почти достиг того, чего хотел. А теперь у этой женщины будет его ребенок. Рейкс стоял, но думал не о ней, а о Мери. Мери должна была быть матерью его детей, а не эта безродная кляча. Боже, самое для него желанное носит в себе она, отродье без семьи, опозоренное собственным отчимом (о, да, однажды ночью она выложила ему все о себе). Ее лапали дружки в общих квартирах, с нею в клоповниках спал какой-то продавец-извращенец; ею, как горничной, которая помимо своей воли отдается своему хозяину на чердаке, пользовался Сарлинг… да и он, Рейкс, тоже. Пользовался, но вовсе не для того, чтоб она носила его семя. Только не она. Он увидел, как задрожали ее губы, почувствовал в ней глупую нерешительность… гадает, не сердится ли он… все ли в порядке… Он точно знал, что она скажет. И не ошибся:

— О Энди, я думала… ну, мне казалось, ты обрадуешься. Прости… только я ведь всегда предохранялась. Я не вру, клянусь!..

Рейкс положил свои твердые руки на плечи Белль и быстро прервал ее улыбкой и поцелуем:

— Да не волнуйся ты. Конечно же, рад.

— Неужели, Энди? Ты не обманываешь?

— Конечно, нет. Только не вовремя все это. Решай сама. Думаешь оставить — ну что ж, хорошо. Но если ты хочешь избавиться…

— Избавиться?

— Если хочешь. Это твое дело. Но до корабля лучше не рисковать… мало ли что. Может, ты не сможешь даже ехать.

— Почему ты прямо не скажешь, что он не нужен тебе? — воскликнула Белль дрожащим от возмущения голосом. — Ведь так?

— Белль, я здесь ни при чем.

Первый раз в жизни разочарование и боль заставили ее закричать:

— Послушай, это ты зачал его! Он — твой! Нужен он тебе или нет? Я спрашиваю: да или нет?..

— Не дури, Белль. Это решать тебе, а не мне. Послушай, я всегда был с тобой откровенен. Так вот, ты мне очень нравишься. Если хочешь, я даже по-своему тебя люблю… — Рейкс говорил осторожно, потому что понял: вести себя нужно не так. — Но я никогда не скрывал, что не женюсь на тебе. Нас сблизило общее дело, и между нами произошло то, что неизбежно происходит между нормальными людьми. Но в конце концов мы разойдемся. Если хочешь сохранить ребенка, тогда я, конечно, помогу вам с деньгами. Буду рад, если ты его сохранишь, но тебе нужно подумать и о самой себе. Появится другой мужчина, а ты с моим ребенком. Мужчины не так-то легко мирятся с этим. Видишь, решать тебе, а не мне. — Он подошел, обнял ее одной рукой, притянул к себе: — Успокойся, Белль. Ты долго ждала, чтобы рассказать мне об этом, вот и расклеилась. Но я не должен лгать тебе. Я достаточно сильно тебя люблю, чтобы не говорить откровенно. Если ты сохранишь ребенка, я буду рад и за тебя, и за себя. Если избавишься — я тоже тебя пойму. И все же, как бы там ни было, решай сама. Черт возьми, Белль, — здесь твое будущее. Успокойся, не кипятись. — Он поцеловал ее.

И ей стало ясно: нельзя желать того, чего не существует в природе вообще. Она получила цветы (зачем?), но только не потому, что он понял, каково ей. Сейчас здравый смысл подсказывал: он совершенно прав — решать надо ей самой. Она дождалась от него любви, пусть самой малости, но когда Рейкс обнимал ее, утешая, Белль понимала: чтобы заглушить всякое сопротивление и разочарование, ей хватит даже этого. Вдали от него она еще могла держать себя в руках, но стоило Рейксу прикоснуться, как она была готова по первому его слову раздеться донага и встать на голову. Почему? Боже мой, почему?

— Прости, Энди… — Она отпрянула от него. — Ты, конечно, прав. А я, верно, совсем раскисла, все думала, позвонить тебе или нет. Да и вообще…

— Понимаю. Ты тоже прости, если я тебя обидел. В конце концов, — улыбнулся он, собрав смуглую кожу морщинками у глаз, — ничего подобного со мной никогда не бывало. На меня тут столько всего свалилось, что к твоим словам я был просто не готов. Ты простила меня?

Белль кивнула и снова потянулась к Рейксу. Она прижалась к его груди, знала, чем кончатся эти объятия, что в его любовной игре не будет жестокости, только неспешная, расслабленная нежность. И она решилась. Вопреки его желаниям, вопреки тому, что после корабля он оставит ее навсегда, она решила сохранить ребенка. Будь это девочка или мальчик, у ребенка все равно останется что-то от Рейкса и это что-то будет по-настоящему принадлежать ей. Он положил ее в постель, она закрыла глаза, чувствовала на себе знакомые руки и повторяла: «Будь довольна. Будь довольна и малой толике счастья, ведь большего тебе не достанется. Так или иначе ту дешевую жизнь, какой живут почти все, женщины переносят без лишних слов и не ходят с постными лицами».

Через два дня Рейкс уехал в Девон. Он был деликатным и нежным с Белль, но не ради предстоящего дела, а потому, что, как ни странно, жалел ее. Раньше Рейкс смотрел на Белль как на средство, которым приходится пользоваться — ведь она была частью, деталью возглавляемых им операций. Сначала Сарлинг, теперь этот корабль. Она и сама обо всем догадывалась. Первый раз в жизни он позволил себе пожалеть кого-то. Но знал, что такое роскошное для него, во всяком случае, чувство исчезнет, как только вертолет поднимет его с палубы «Королевы Елизаветы 2».

Однако в Девоне из доброты, что проклюнулась в нем, постепенно выросло новое чувство. У Рейкса всегда хватало смелости признать, что если операция провалится, он вычеркнет себя из жизни. Это не праздное упражнение в героизме. Он знал, что так должно быть и так будет. Он знал об этом, пожалуй, еще тогда, когда провернул первую аферу, давным-давно. Но теперь, если он покончит с собой, его кровь останется в ребенке, которого носит Белль, — он не сомневался, что она сохранит его. В ребенке Белль он продолжит самого себя, далеко не так, как ему бы хотелось. Неужели судьба снова угрожает ему? Родословная Рейксов пойдет дальше… но через ублюдка, рожденного женщиной, какую он и не подумал бы привести в Альвертон. Итак, ему стало ясно, что он думает о ребенке больше, чем о его матери. В Рейксе жила упрямая уверенность, что это будет мальчик. Он уже видел, как ему потакает Белль… и как скитается с ним по углам… как его не замечает тот человек, за которого она выйдет замуж… а скорее всего, как его балуют, но с трудом переносят ее любовники.

В общем, все не так как надо. Мысли жгли его. Все может случиться, возможно, ему и впрямь придется откланяться, оставив после себя одного лишь парня, без отца, без положения, без чувства крови Рейксов в жилах. И ненависть к уже мертвому Сарлингу еще сильнее вскипала в нем, еще сильнее он презирал Манделя и Бенсона, которые подняли оружие, выпавшее из рук старика, и направили ему в сердце.

За три дня до отплытия он вернулся в Лондон. Белль собиралась ехать в Саутгемптон на поезде прямо к посадке на корабль. Рейкс выедет за день, заночует в отеле «Дельфин» у самого причала. Они не должны встречаться, пока он не войдет к ней в каюту перед самым отчаливанием.

За завтраком, собираясь уезжать, он сказал:

— Ты уже знаешь, что делать. Мы говорили об этом не раз. Волноваться не о чем, по пути в Гавр я все тебе покажу. Мы ничем не рискуем. Вокруг будут сновать люди, устраиваться, а стюарды еще не успеют запомнить пассажиров в лицо. Вот после Гавра придется быть осторожнее.

Белль кивнула. Он уже прожужжал ей все уши, что она должна делать. А она верила в себя. Стоит только войти в колею, и все пойдет гладко. Сейчас она думала не о корабле. Ее заботило, что будет после Нью-Йорка. Там она проболтается с неделю, потом улетит обратно, а что дальше? Белль хотела спросить, но знала, что этим рассердит Рейкса. Она, в общем, даже радовалась, что не решается спросить, ей так не хотелось услышать в ответ: «Ну, встретимся пару раз, уладим вопрос с деньгами, и все…» «И наплевать мне на твоего ребенка, моя дорогая», — подумала она. Да, ребенок у нее будет! И Рейкс узнает о нем. Это поможет вернуть его когда-нибудь… «О Белль, — молча ругала она себя, — ради бога, брось эти мечты…»

Рейкс встал и пошел в спальню за сумкой, в которой лежала пара новых пижам без меток, новый туалетный набор, шесть газовых гранат, ракетница и четыре патрона к ней, автоматический пистолет и маленькая отмычка на случай, если дверь к каютам офицеров будет заперта. На корабль он не сможет явиться с сумкой — провожающий. И завтра утром он возьмет в Саутгемптоне такси до вокзала, оставит в камере хранения сумку с одними пижамами и туалетным набором и пойдет в порт, разложив остальное по карманам пальто и костюма.

Уже в дверях Рейкс прощально взглянул на Белль, и лицо его медленно украсила улыбка.

Белль вспомнила день, когда увидела его в первый раз, вспомнила, что сама была испугана, как котенок, а он вскрыл письмо Сарлинга и прочел его, не моргнув глазом. Она вспомнила, как, несмотря на страх, жалела его тогда и старалась посочувствовать. Зачем? Все, что ему нужно, он возьмет у других сам. О да, она любит его и попалась к нему на удочку, но она, по крайней мере, понимает это. Ему наплевать на нее, а она ведет себя, как дура. Будь у нее хоть капля здравого смысла, она бы уже садились на поезд, следующий в сторону, противоположную от Саутгемптона, с надеждой, что ни он, ни люди Бенсона ее не найдут. Уезжай, остановись где-нибудь, роди ребенка и живи-поживай потихоньку со всеми своими воспоминаниями.

Войдя в спальню подкрасить губы, она почти убедила себя, что именно так и поступит. На туалетном столике лежал букет красных роз, которые Рейкс как-то незаметно принес сюда. Среди цветов она увидела записку: «Вам обоим. С любовью, Энди».

Белль села на кровать с листочком в руках, со слезами на глазах. «Конечно, — думала она. — Боже мой, конечно, где-то там, в глубине души — знает он или нет — эти слова должны быть правдой. Должны быть. Должны».

Глава 13

Рейкс доехал до вокзала на такси и оставил там сумку. Потом на другом такси добрался до причала. В один карман пальто он положил ракетницу и четыре патрона, в другой — пистолет и три гранаты. Три оставшиеся лежали в кармане пиджака. Он не взял с собой никаких документов, кроме паспорта с американской визой. Ни на костюме, ни на белье меток у него не было.

Стояло ясное утро. Редкие облака, гонимые непрерывным западным ветром, плыли высоко над каналом. Поезд из Лондона еще не пришел, но многие пассажиры уже приехали на машинах и такси.

Рейкс поднялся на причал, на верхний этаж, показал пропуск и вошел в похожий на летнюю беседку предкорабельный холл. Тут Рейкс заметил, что фотограф снимает всех, кто поднимается на «Королеву Елизавету 2». Потом эти карточки станут продавать пассажирам. Рейкс поднял руку, словно бы внезапно засвер-бил нос, отвернулся от фотографа и затерялся в толпе. Он прошелся вдоль правого борта первой палубы до салона красоты и парикмахерской, а потом и до открытого бассейна. Тут он остановился, облокотился на поручень и стал рассматривать людей внизу у причала, пассажиров, поднимающихся на борт. Пришел поезд из Лондона. Рейкс стоял, смотрел на толпу, старался заметить Белль, ее желтое пальто. Она любила кричащие тона. Он догадывался, что Белль изнервничалась за дорогу, но успокоится, как только ступит на борт. А далеко за морем, у города Лоудак, готовятся Бернерс и его команда, ждут, когда пройдет долгий день, наступит полночь, навалится тьма. Рейкс стоял бок о бок с другими людьми, но чувствовал пропасть между ними и собой. Он перестал думать, ненадолго расслабился. Рейкс оживет в полночь, когда увидит в темноте красный огонек пущенной с вертолета ракеты. Рейкс оживет, холодно и уверенно пройдет через ют и шканцы, поднимется к капитану. План был продуман. Рейкс был полностью уверен в нем. Он стоял, ждал Белль и даже не вспоминал о ребенке, какого она носила под сердцем.

Поезд давно ушел, а Рейкс все еще толкался у поручней. Наконец он на лифте спустился на четвертую палубу, прошел вдоль левого борта, постучал в каюту Белль. Она впустила его. Рейкс обнял ее и поцеловал с теплотой, которой не чувствовал, сказал ей слова, которые она ждала. А когда Белль отступила назад, он увидел, что она надела ту самую нитку жемчуга, какая была на ней в день горького знакомства. Зная Белль, он понял, что это не случайно, и был уверен, что она надела эту нитку вовсе не как символ расставания.

Рейкс закрыл дверь, подождал, пока она распаковала чемодан, рассовала вещи по каюте. Когда чемодан опустел, Рейкс положил в него пистолет, капсулы, ракетницу и патроны, пальто, шарф, перчатки и шляпу. Не сказав ни слова, она заперла и убрала чемодан.

— А теперь пойдем со мной. Я тебе все покажу. Помни: на таком корабле легко потеряться, поэтому мы ограничимся только тем, что тебе нужно знать. До отплытия судно будет гудеть, как улей, и нас никто не приметит. — Он быстро улыбнулся, взял ее лицо в ладони и поцеловал. — Сейчас тебе уже не о чем волноваться. Все пойдет как по маслу. — Он потрогал жемчуг. — Ты надевала эту нитку тогда, в самый первый раз.

— Это был плохой для тебя день.

— Может быть, — пожал плечами Рейкс. — Кое в чем. Он немного усложнил мою жизнь. Но что ни делается — все к лучшему. — Рейкс подошел к двери, но остановился и оглянулся. — Вот что я хочу тебе сказать. Надеюсь, ты согласишься. Мне хочется, чтобы ты сохранила ребенка.

— О Энди…

— Сохрани его. Мы поговорим об остальном после.

Рейкс открыл дверь. Белль вышла, опустив лицо, чтобы не выдать своего счастья, счастья, которое росло у нее на глазах. Красные розы, «С любовью, Энди», и теперь вот это… О да, она знала, что он может быть беззастенчивым лжецом, мерзавцем, лицемером, но не настолько, чтобы говорить такие слова, когда для операции никакой надобности в них не было.

Рейкс знал, что она принадлежит ему. Не нужно и капли усилий, чтобы удержать ее у себя. Но он говорит это. Наперекор собственной воле. «Будь терпелива, Белль, — упрашивала она себя. — Не торопи события и особенно его самого. Не надо. В нем и так уже появилось что-то и это что-то растет с каждым днем».

Они ходили по кораблю. Рейкс брал ее за руку, направлял, она слушала объяснения и покорно, выбросив из головы мысли о своем счастье, внимала его словам. Белль знала все по бумагам, по схемам, но вот стала на палубу и увидела наяву… деревянные панели и голубой ковер, лестницы и двери кают, кругом стюарды, пассажиры и провожающие, гудит буксир, кричат чайки, а где-то в нутре корабля уже спрятано золото.

По главной лестнице они поднялись на верхнюю палубу. Заглянув через перила, Белль увидела лестничную клетку глубиной почти в сто футов. Они прошли по всей палубе. Он показал ей клуб в каюте № 736, кафетерий и танцзал, театр и квартал магазинов, двухъярусный туалет на корме. Хотя Белль знала, что никогда не взорвет гранаты, она понимала — Рейкс внушил — надо быть готовой и к этому. И она слушала, а он показывал, куда подбросить капсулы, как их взорвать и где встать, чтобы беспрепятственно уйти. Рейкс объяснял спокойно и буднично, а рядом ходили люди, разговаривали и смеялись. Белль и Рейкс прошли вдоль правого борта до конца, а потом вернулись обратно к лестнице.

— Вот твой опорный пункт, — сказал он. — Отсюда можно спуститься и на лифте до четвертой палубы, а там рукой подать до твоей каюты. Этажом ниже кают-компания: большая комната отдыха с окнами на бак. Там и бар есть. Если все будет в порядке, сегодня ночью ты сможешь оттуда увидеть, как поднимут золото. Когда увидишь, что настал черед поднимать с палубы и меня, иди и спи спокойно.

Он провел ее в кают-компанию и показал через окно бак. Потом они пошли на первую палубу.

— Здесь мы будем ждать сигнала Бернерса. Потом я уйду, а ты останешься до первой нашей ракеты. Если ее через определенное время не будет, ты знаешь, что делать. — Рейкс взял Белль за руку и заглянул ей в глаза. — Не стоит повторять все снова, правда?

— Конечно, Энди.

— Хорошо. Когда от рубки взовьются одна за другой еще ракеты, выбросишь гранаты за борт, пойдешь в кают-компанию, посмотришь, как поднимают золото. И помни: после этих ракет ты выбываешь из игры. Просто плывешь в Нью-Йорк и знать ничего не знаешь. А теперь возвращайся в каюту. Скажи стюарду, что у тебя морская болезнь, ты будешь отдыхать и не хочешь, чтобы тебя беспокоили первые несколько часов. Когда корабль выйдет в открытое море, я приду и останусь с тобой почти до самого Гавра. И не забывай, как мы договорились вести себя в каюте. Если при мне постучит стюард, мы уйдем в ванную, включим душ, ты высунешь голову из двери и позволишь ему войти.

Белль нашла свою каюту без труда. Рейкс пошел в бар, где заказал бренди с содовой.

К полудню буксиры развернули «Королеву Елизавету 2», поставили ее кормой к причалу. Пассажиры прощались с оставшимися на берегу родными, друзьями. Заиграл оркестр, разноцветные ленты между берегом и кораблем натянулись и в конце концов лопнули. Завыла сирена, загудели буксиры, таксисты на берегу нажали на кнопки клаксонов. Над головой вились чайки, солнце проглядывало сквозь высокие облака, освещало белые палубные скамейки. Когда судно разворачивалось, по палубе от шлюпок в серо-зеленых шлюпбалках бежали тени. От причала уходил не просто корабль, а целый курортный город, целый мир. За соседним столиком сидел какой-то забулдыга и пил уже четвертый бренди. Скульптура владычицы морей перед рестораном «Британия» смотрела на поворотные двери, забыв о своих древних сестрах, которые некогда стояли на бушпритах и постоянно ощущали на губах соленый привкус моря. В одной из кают «люкс» пожилая дама с наклонностями крохоборки обнаружила, что все плечики в гардеробе закреплены намертво, их нельзя украсть на сувениры. Так кунардцам удавалось сохранить до восьмисот плечиков в год. Несколько человек, что восхищались лайнером, еще не успев ступить на борт, теперь уже ругали тусклую полувоенную форму стюардов — куртки цвета хаки и темно-синие брюки, неуместные цветные витражи, слабое освещение и прочее. Другие скучали по аристократизму старых «королев», по тем дням, когда можно будет спрашивать: «Скоро ли наш город прибудет в Нью-Йорк». Люди покупали сувениры и подарки в киосках и магазинах. Четверо молились в синагоге, маленькая очередь тянулась к картинной галерее, где висели полотна на сорок пять тысяч фунтов. В грильбаре официант уже разбил фарфоровый набор для специй, сделанный по проекту лорда Куинсбери, а отпускники — любители путешествовать беззаботно, но с удобствами, уже искали уютный ресторанчик со своим парнем-барменом, чтобы не пить по вечерам в «Британии». Словом, из тысяч людей, наблюдавших, как их корабль выходит из Саутгемптонской бухты — а многие видели на своем веку десятки судов, старых «королев», «Карманию» и «Франконию», — лишь немногие из тысяч остались к нему равнодушны и хотели бы поскорее сойти на берег.

Итак, под разноголосый хор свистков, сирен и гудков лайнер развернулся к морю и начал свой первый трансатлантический рейс. А в спецкаюте лежало три тонны золотых слитков и полторы — серебряных. Подвыпивший сосед перегнулся через стол и обратился к Рейксу:

— Пусть они строят свои авиалайнеры и «конкорды». Я люблю прочувствовать путешествие. И не люблю безвкусного цыпленка в проклятом целлофановом пакете, сидеть и караулить паспорт — ведь времени хватит только на то, чтоб потерять его, а на поиски уже ничего не останется. Я считаю, что судно — как женщина, а джентльмен всегда должен путешествовать с дамой. Поверь мне, эта штука поистине голубых кровей. Современная, со всеми причиндалами. За нее!.. — Он поднял стакан, увидел, что тот пуст, и подозвал официанта.

…Белль прилегла и размечталась, совсем забыла, зачем она здесь. Где-то в Девоне стоит дом только для них двоих, у девочки будет няня… Да, первой она видела девочку, сначала ее.

А потом Белль родит ему целую кучу мальчишек… сделает все, что он захочет. Постарается не раздражать разговорами. Наберет в рот воды. Будет ходить в лучшие парикмахерские и салоны одежды, по уши залезет во все модное. Костюмы из твида, простые, но дорогие коротенькие платья… охота и рыбалка…

Она научится делать ставки на скачках, драться, как тигрица (Белль открыла рот и показала потолку зубы), если придет беда.

Да, она станет жить для него, а он должен жить для нее. Если он потребует ее пять раз в день или только пять раз в год, она все равно будет счастлива. Миссис Рейкс… Белль потянулась к столу, включила радио, потом легла и размечталась вновь: яркий свет, мягкая музыка, победа любви.

Когда два часа спустя Рейкс постучал в каюту, она все еще грезила.

— У меня есть несколько бутербродов из кафетерия, — сказал он. — Тебе надо поесть. Нельзя работать на пустой желудок.

Рейкс запер дверь, снял башмаки и лег рядом.

— Если постучат, не забудь — душ.

Через десять минут он уже спал.

Усадьба, что они арендовали, лежала милях в пяти от города Лоудак. Там стоял небольшой замок; уже немного обветшалый, он скрывался за деревьями. Позади простиралась широкая долина, где и поставили вертолет. На нем не было опознавательных знаков. Его не пытались маскировать или прятать: завтра после полудня след Бернерса уже простынет.

А теперь он сидел в маленьком кабинете и смотрел в окно. В десять утра ему позвонил человек из Бреста и передал сводку погоды: ветер вест-норд-вест, сила — три балла.

— Это двадцать узлов, — перевел Бернерс стоявшему рядом Бенсону.

В полдень прогноз не изменился. Облака над Нормандскими островами немного сгустились и опустились с трех до двух с половиной тысяч футов.

— Где бы вы предпочли быть? — спросил Бенсон. — Здесь или там, на корабле?

Бернерс улыбнулся в ответ.

— Я здесь. И он тоже, хотя никогда не видал этих мест. Но я и там, потому что он верит в меня, знает, как я буду мыслить и действовать. Мы изучили друг друга вдоль и поперек.

— Но вы никогда близко не были с ним знакомы, правда?

— Зачем? Я работал с ним. Хватит и этого. Не обязательно знать, сколько у человека пиджаков в гардеробе.

— Что он делает сейчас?

— Спит в каюте мисс Виккерс.

— Вы не можете этого знать!

— Могу. Вы с Манделем посвящены в дело только в общих чертах. А мы с ним не успокаиваемся, пока не разработаем план от корки до корки. С точностью примерно до десяти минут я могу рассказать вам все, что он сделает на корабле. Позвони ему в половине первого и застанешь в кают-компании.

— Вам бы близнецами быть, — улыбнулся Бенсон.

— А мы и так близнецы, когда работаем вместе.

— Что он сделает, если вдруг придется спасаться бегством?

— У него есть американская виза. В Нью-Йорк он попадет во что бы то ни стало. Это вопрос лишь нескольких дней. Не так-то просто найти хорошо одетого «зайца» на огромном корабле, в бесчисленных барах и ресторанах. Ловят тех, кто прячется в шлюпках. Здесь как в лондонском клубе: стоит только поприличнее одеться, и вас запросто пропустят. Ведь члены проживают и в Ирландии, Шотландии, где-то за границей и бывают в клубе раз в год по обещанию. Если хотите, чтобы вас не остановили, запомните главное: нужно выглядеть и действовать так, будто вы имеете полное право быть там, где вы есть.

— Его могут схватить.

— Тогда — конец. Вы же слышали, что он сказал. Это не пустые слова.

— А вы?

Бернерс засмеялся:

— Я очень люблю жить. Но по своим законам. В тюрьме все равно отдашь концы, так уж я позабочусь, чтобы умереть на свободе.

— Мисс Виккерс тоже так думает?

— Не спрашивал, но уверен, что нет. Такие, как она, мирятся со всякой жизнью. Белль, как говорится, и из топора кашу сварит. Правда, мы с ним никогда еще впросак не попадали. А вы?

Бенсон крутнул золотое кольцо на пальце, загорелое лицо его сверкнуло белозубой улыбкой:

— Честно говоря, попадал. Давным-давно. Видите ли, однажды я просидел три года в турецкой тюрьме. Получил жестокий урок.

— Вы случайно не задумали какой-нибудь подвох на корабле? — спросил Бернерс.

— Нет. Иначе я не начинал бы этот разговор. Меня интересует Рейкс. Вам операция — в удовольствие, ему — нет. Это мы его заставляем. Но почему бы и ему не наслаждаться ею?

— У Рейкса и так все уже есть.

— А у вас?

— Как я недавно понял, моим желаниям нет предела. Они такие прочные, осязаемые, красивые, их так много. Но Рейксу нужен он сам. И не сегодняшний, а тот, каким он мог бы стать. Он считает, что сумеет прожить вторую жизнь. А у меня не хватает смелости сказать ему, что это лишь воздушные замки.

В шесть часов ветер не изменился, облака поднялись на пятьсот футов и поредели, но иногда посверкивали зарницы.

В восемь часов Бернерс позвонил мисс Виккерс на «КЕ-2» в Гавр. Из совершенно безобидного разговора она узнала, что его тете не стало ни лучше, ни хуже.

Белль положила трубку, и Рейкс сказал:

— Все в порядке. А теперь поешь. Не спеши. Я уже ухожу. Если случайно столкнешься со мной, не подавай виду. Часа через два заглянет стюард заправить постель. Шляпу, пальто и все остальное я заберу в половине двенадцатого. Без четверти двенадцать мы встретимся возле открытого бассейна на первой палубе.

Рейкс провел кончиками пальцев по ее щеке и ушел. Через несколько минут он уже смотрел, перегнувшись через поручень, как с гаврского причала на корабль садятся новые пассажиры, собранные в Европе. Вдруг хлынул дождь и загнал его под навес. Рейкс купил в киоске журнал, присел на кресло на прогулочной палубе. В грильбаре, в ресторанах люди копались в меню, официанты объясняли, что такое «Пэлла а-ля Валенциана», советовали вино к «Кебаб а-ля Тюрк»… Сотни людей развлекались, только Рейкс сидел, невозмутимо читал статью о возрождающемся интересе к древней мальтийской культуре.

Через час он пошел в кают-компанию. Шторы уже опустили. В девять вышел на корму и, облокотившись на поручень, посмотрел, как корабль салютует Гавру и медленно входит в воды Ла-Манша. Французское побережье и огни города исчезали в сгустившихся сумерках. Рейкс стоял на корме, пока холодный воздух не заставил его уйти в театральный бар и выпить большую рюмку виски. С безразличным видом мимо прошла Белль. Рейкс смотрел, как она проталкивается сквозь толпу. На ней было простое черное платье, косынка на плечах и тот же жемчуг на шее. И вдруг Рейкс загрустил. Ему немногое в ней нравилось, он любил, в общем, одно ее тело, но смущенно понимал, что между ними все-таки есть что-то еще. И не только ребенок, которого она носит, и не только нить тех событий, что связали их воедино в последние месяцы. Более всего, конечно, он ценил ее преданность. Он знал, что она пойдет за него в огонь и в воду, несмотря ни на что. Совсем как Бернерс. Бернерс сказал бы: это оттого, что они одной крови, люди вне общества, их интересы скреплены простым желанием отличаться от других. Но — самое странное — он никогда нигде не чувствовал себя чужим. Ведь люди, в основе своей, были такими же, как он сам. Их жизненные пути просто никогда не пересекались. Под натиском угроз, когда решался вопрос — жить или умереть, — большинство людей и солгут, и украдут, и убьют. Честно говоря, многим это даже нужно. Вот почему люди счастливы на войне. Вот почему они бунтуют, громят стадионы и автобусы после футбольных матчей. В нем, как и во всех остальных, сверху лежат первобытные инстинкты, которые ищут предлог показать себя. Да, Бернерс одной с ним крови, так же, как и Белль… как и любая живая душа на корабле — в роковую минуту. Он еще два часа бродит по кораблю. Он не ел с утра, его тело не жаждало пищи. Оно попросту умерло. Рейкс стал машиной, частью плана и операции.

В половине двенадцатого он вошел в каюту Белль. Молча взял шляпу, надел пальто и перчатки. Потом протер ракетницу и патроны, маленький пистолет, чтобы не оставить отпечатков, и разложил по карманам.

Уже на пороге он сказал:

— Я у бассейна на первой палубе. Пальто неси на руке, наденешь, когда выйдешь на корму. Возвращаясь, снова перебрось через руку, чтобы оно хоть немного скрывало твою сумку.

Белль подошла к нему, и Рейкс не удивился, увидев в ее глазах искорки страха. Так и должно быть, но страх нужно загасить в самом начале.

— Энди… вдруг что-нибудь случится? Ну, я просто думаю… а вдруг?

В первый раз ее путаные речи не разозлили его.

— Ничего страшного случиться не может.

— Ну, а если… вот возьмет и случится? Ты придешь ко мне за помощью, правда?

— Если понадобишься ты или твоя помощь на то, чего нет в плане, приду ли я к тебе? Ты это хочешь узнать?

Он поцеловал ее и ушел. Через пятнадцать минут и она вышла на палубу. Они стали рядышком у правого борта, вглядывались на юг, в темноту, смотрели туда, откуда прилетит вертолет. Как влюбленный, он взял ее за руку и безмолвно смотрел на море. Когда корабль отплывал от Гавра, ветер дул с запада, теперь же сменился северным. Какой-то глухой гул мешался с присвистом ветра, все время шипела вода, за кормой оставался бледный светящийся след. Горстки людей бродили по палубе, от ветра они закутались в пальто и шарфы, красными мотыльками летели за борт окурки сигарет.

Белль чувствовала теплоту его руки и думала: «Вот мы стоим словно молодожены в свадебном путешествии. Как десятки других пар на этом корабле. Если бы не дурацкая, беспутная жизнь!..» Но ведь тогда она не познала бы его твердого недосягаемого духа… Ну и что, ведь люди не тоскуют о том, чего никогда не имели. И она не тосковала бы о нем как о мужчине. И о медовом месяце тоже… Белль поняла, что всю жизнь будет грустить об этом. Не о конфетти. Не о приданом. Не о том, чтобы поскорее уйти в каюту и в первый раз после свадьбы заняться любовью. Жизнь уже дала ей все это. Однако что они за пара! Муж со спрятанным в кармане пистолетом. Жена с полной сумкой дурацких гранат, которые способны умертвить толпу людей. И где-то в самом ядре этого паршивого «ограбления века» — тонны золота. Да чего уж там, ясно: мужчины всю жизнь стремятся только к одному — к деньгам. Женщины, дом, дети — все побоку, все это — лишь декорации вокруг позорного столба их страсти к деньгам, славе и положению.

Рейкс склонил лицо и поцеловал кончик ее брови. Сердце Белль сжалось от неожиданности. Нет, это не игра для тех, кто случайно сейчас их может увидеть. Это искреннее чувство, оно поднялось в нем, чтобы встретить ее любовь. И ничто иное.

Рейкс посмотрел на часы и сказал:

— Десять минут первого. Они опаздывают. — Слова эти он произнес больше для самого себя, чем для нее.

«Пусть они опоздают, — подумала она. — Пусть они шлепнутся в море».

Пусть он останется с ней на корабле «зайцем», сдастся и заплатит за билет. Из Нью-Йорка они уедут вместе… куда-нибудь… начнут новую жизнь. Найдут самих себя… свое настоящее «я». Станут уважаемыми людьми, какими хотели быть всегда.

Неожиданно метрах в трехстах от корабля по правому борту вспыхнула красная ракета. Она поднялась, повисла в воздухе и вдруг исчезла, отчего безлунная ночь стала еще чернее.

Рука Рейкса тотчас остановила Белль. Он сказал:

— Пока будь здесь…

Она кивнула, хотела прикоснуться рукою к его лицу, благословить, но он уже ушел, оставив ее одну на палубе.

Теперь он двигался автоматически, неторопливо и как-то отрешенно, без всяких чувств, кроме их жалких остатков. И все же…

Он прошел до главной лестницы, поднялся на бак по устланным синим ковром ступенькам. Рейкс вошел в стеклянную дверь кают-компании и огляделся. Здесь почти никого не было. По короткому коридору он прошел на правый борт и без труда отпер отмычкой дверь в офицерские каюты. Память верно служила ему, не вызывала ностальгии. Давным-давно он уже был здесь, смотрел, замечал, готовый в любую минуту оправдать свое присутствие. Справа — открытая дверь в спальню, на низком столике лежат журналы, на блюдечке — чашка кофе, слышно, как кто-то тихонько насвистывает. Миновав коридор, Рейкс повернул налево и по лестнице поднялся к каютам старших офицеров. Он прошел мимо каюты помощника капитана и оказался перед капитанской. Достал пистолет, открыл дверь, вошел и тихонько притворил ее за собой.

На письменном столе лежали все те же словарики. Ручки и карандаши в вазе, казалось, не трогали со времени его последнего визита. На краю стола горела обычная лампа, еще несколько светильников над зелеными дерматиновыми креслами и банкетками тоже были включены. Слева, на круглом стеклянном столике, вместо цветущего кактуса теперь стояла грязнорозовая азалия. В открытую дверь виднелась спальня капитана. Заглянув за порог, Рейкс лицом к лицу столкнулся с самим капитаном. Тот шел навстречу, был в полной форме, но без фуражки, в расстегнутом кителе.

Капитан остановился. Бородка вопросительно поднялась, и Рейкс увидел, как выросли, углубились морщины в уголках его глаз. Рейкс не раз видел это лицо на фотографиях. Не раз представлял себе, как будет разговаривать с этим человеком… с этим крепко сложенным, седеющим, воинственным, умным морским волком. Удивительно мягким голосом, даже с ноткой грубоватого юмора — видимо, от мысли, что перед ним какой-то глупый заблудившийся пассажир — капитан спросил:

— Так кто вы такой и что здесь делаете?

Рейкс сделал шаг в спальню и поднял пистолет.

— Вы меня очень обяжете, если сядете и выслушаете все, что я скажу.

Капитан перевел глаза с пистолета на шарф, закрывавший нижнюю половину лица Рейкса. И Рейксу показалось, что он смотрит на него так, словно заметил на своем корабле неопрятно одетого офицера или матроса, нарушившего устав, и собирается отчитать его.

— Я — человек с очень серьезными намерениями, капитан, — продолжил Рейкс. — Позвольте заметить: если вы откажетесь слушать и без всяких фокусов делать то, что я прикажу, погибнет много людей. Поэтому, пожалуйста, сядьте и держите руки на виду.

Капитан не ответил. Снова взглянул на Рейкса, затем на входную дверь, не спеша застегнул мундир и сел.

— Спасибо, — сказал Рейкс.

— Не тратьте на меня слова. Говорите, что вам нужно сказать. — Капитан едва сдерживал гнев. Рейкс понимал его и даже в своем бесчувственном настроении проникся мимолетной симпатией. Шла самая сложная часть плана, потому что сейчас он разговаривал с человеком, к которому испытывал величайшее уважение, хотя почти ничего о нем не знал. Рейкс говорил с капитаном в самом полном смысле этого слова, капитаном, для которого работа дороже жизни, с человеком, который вошел в кунардскую компанию тридцать лет назад, служил офицером третьей статьи на «Ланкастрии», провел на транспортных кораблях всю войну, служил и в береговой охране, и на корветах в Северной Атлантике, и на конвоях в Россию. Его первым кунардским судном стала «Альсатия» в 1954 году, а четыре года спустя он уже командовал первым в своей жизни пассажирским кораблем «Каринтия», потом был капитаном почти всех крупных кораблей кунардского флота, и вот теперь он сидит здесь, и его шантажируют. Его, капитана самого современного и большого судна в мире.

— В чем же дело? Вы потеряли не только самообладание, но и дар речи? — В голосе капитана помимо гнева теперь слышалось презрение.

Рейкс покачал головой.

— Нет. Слушайте. На корабле есть золото. У меня — вертолет. Он уже кружится в трехстах метрах по правому борту, готовый поднять с бака тонну слитков. Вы распорядитесь, чтобы это можно было сделать без помех.

— Сначала вы попадете в ад.

— Если вы не подчинитесь, мой сообщник пройдет по барам и ресторанам одной из палуб и множество ваших пассажиров погибнет.

Капитан посмотрел на него исподлобья, потер нижнюю губу указательным пальцем. Рейкс понял, что наступил переломный момент, когда взвешивается так много «за» и «против», лежащих в глубине его, Рейкса, намерений, когда капитан сознает, что все пассажиры под его защитой и что в этой защите образовалась брешь и, самое главное, начинает понимать, что его положение безвыходно. И безвыходность эта сквозит в словах Рейкса, и капитан должен понять, — да и понимает уже, — что превозмочь ее нельзя. И слова капитана подтверждают это:

— Как они умрут?

— Взорвутся, по крайней мере, шесть газовых гранат с пятнадцатисекундным запалом. Не буду вдаваться в химию — эти гранаты полгода назад похитили из военного склада, — но уверяю вас, что в закрытом помещении их начинка убивает почти мгновенно. Если вы откажетесь, погибнет много людей…

— Если я откажусь, вы погибнете тоже. Вам никогда не сойти с корабля.

— Это правда. И если мои догадки не верны, я готов умереть. Моя смерть никого не потревожит, а вы уже не сумеете оправдать спасение золота ценой человеческих жизней.

Капитан погладил бородку и произнес:

— Продолжайте, но покороче. Такие люди, как вы, становятся слишком обычными в этом мире, а мне неприятно вас видеть.

— Отлично. Золото в спецкаюте на восьмой палубе…

— Я сказал, покороче. Не нужно объяснять мне план собственного парохода.

— Ключи здесь, в сейфе. Достаньте их. Сейчас мы поднимемся в рубку, и вы распорядитесь, чтобы корабль снизил скорость и пошел по ветру. Золото упаковано в ящики, в каждом — по два или четыре слитка. Нужно, чтобы восемьдесят слитков подняли на грузовом лифте на первую палубу и перенесли на бак. Мне понадобятся четыре человека таскать ящики и еще один, чтобы грузить золото в сети. Когда погрузят последний ящик, вертолет возьмет и меня. Смерть будет висеть над людьми, пока я не поднимусь на вертолет.

— Ваш сообщник улетит с вами?

— Нет.

— Значит, в отличие от вас, у него есть билет?

— Вы очень быстро соображаете, капитан. — Рейкс отступил на шаг. — Итак, мы готовы идти?

Не двинувшись с места, капитан ответил:

— Этого я не знаю. Что будет, если я останусь здесь, что если это блеф?

— Я не блефую. — Рейкс достал из кармана ракетницу. — Если через пятнадцать минут из нее не выстрелить, сообщник начнет свое дело.

— Так говорите вы.

Рейкс пожал плечами. Он понимал, что капитан должен попробовать и такую, но тоже тщетную тактику.

— Остальное уже не в моих силах. Не будет сигнала — взорвутся гранаты. Погибнут люди. И я тоже.

— А я? — Капитан кивнул на пистолет.

— Нет. Против вас лично я ничего не имею. Вы останетесь жить — ведь должен кто-то объяснить, что случилось. Объяснить, почему пятьдесят или шестьдесят жизней поставили против тонны золота.

Капитан немного подумал, потом встал, надел фуражку и пошел к сейфу. Порывшись в карманах, он отпер сейф, достал связку ключей, среди которых были и ключи от спецкаюты. Рейкс их не видал, но знал, что ключей должно быть три: один для главного замка и два для дополнительных. Бернерс, из чистого любопытства, ухитрился узнать кое-что и о спецкаюте.

— На первой палубе лифт заперт на засов с висячим замком, — сказал Рейкс. — Я думаю, то же самое и на восьмой палубе.

Капитан повернулся, вздернул косматые брови:

— Жаль, что вы не занялись чем-нибудь более стоящим. Эти ключи у капитана второго ранга. Он проследит за выгрузкой золота. Лично я бы хотел отвечать за поджог дома, в котором оказались бы вы.

Капитан двинулся к двери. На полпути он остановился и, повернувшись к Рейксу, кивнул на пистолет:

— Уберите его. Я не собираюсь идти к себе на мостик под прицелом.

Рейкс сунул пистолет в карман. Больше не взглянув на него, капитан повернулся и переступил порог. Рейкс пошел сзади по узкой лестнице вдоль левого борта ко входу в рубку.

В рубке горело несколько ламп под абажурами. Рейкс увидел четверых моряков. Капитан первого ранга с белым шарфом на шее стоял у приборов, капитан третьего ранга склонился над столом, наносил на карту координаты, старшина-рулевой стоял за штурвалом, а юнга протирал в рубке окна.

Капитан первого ранга повернулся к вошедшим. При виде начальника в его глазах мелькнуло удивление.

— Доброе утро, мистер Дормер, — сказал капитан.

— Доброе утро, сэр.

— Мистер Дормер, я не могу представить вам нашего гостя. Скажу только, что меня огорчило его появление. Из-за него на судне создалось такое положение, что могут пострадать многие пассажиры. Поэтому я должен просить вас выполнять все мои приказания, какими бы странными и противоестественными они вам ни казались. Понятно?

— Да, сэр.

Рейкс почувствовал на себе взгляд офицера. Капитан подозвал юнгу. Обращаясь к Рейксу, он сказал:

— Дайте ему ракетницу.

Рейкс достал ее из кармана, зарядил и подал юнге.

— Выйди на мостик и выпусти ракету, — приказал капитан.

— И повыше, — добавил Рейкс. — Прямо вверх.

Несколько минут спустя Белль, стоя на палубе, увидела, как вспыхнул высоко в темном небе зеленый огонек. Не отступавшая ни на шаг тревога вдруг оставила ее. Она отвернулась от поручня и закурила сигарету.

В четверти мили от корабля, на трехсотметровой высоте, Бернерс и его напарник тоже заметили вспышку.

Напарник нагнулся к Бернерсу и, силясь заглушить шум винтов и газотурбинного двигателя, прокричал ему в ухо:

— Слава богу. Знаете, никогда не думал, что этот сумасшедший трюк удастся.

Бернерс молчал. Он смотрел на огоньки мачт «КЕ-2», которые, казалось, парили в темноте и, когда вертолет немного качнулся, заметил красный фонарь на мостике. От кормы до рубки лайнер блистал огнями кают и ресторанов. Они сияли в ночи как драгоценные камни. А в это время Рейкс неподвижно стоял на мостике, безжалостно заглушив в себе все чувства, но все-таки шаг за шагом неумолимо шел к цели, что поставил перед собой несколько недель назад. Бернерс взглянул на часы. До того, как первые слитки вынесут на палубу, оставалось еще добрых двадцать минут.

Глава 14

Не дожидаясь возвращения юнги, капитан подошел к Дормеру. Рейкс двинулся за ним, но остановился в нескольких шагах, чтобы видеть сразу всех четверых. Он заметил, что капитан третьего ранга смотрит на него с каменным выражением на лице. Старшина-рулевой — даже не взглянул. «Они все понимают: случилось что-то неприятное, — подумал Рейкс, — но их сдерживает капитан силой своей власти, а его силой шантажа держу я». Люди сами себе выковали цепи из твердой стали приказов и уважения к власти.

— Мистер Дормер, — сказал капитан, — приготовьте двигатели к остановке. Передайте в машинное отделение… да, передайте: видимость ухудшается, и мы немедленно снижаем скорость.

— Слушаюсь, сэр. — Офицер взял с полки микрофон. На миг его взгляд упал на Рейкса, и он едва заметно скривил рот с воинственным выражением. Потом сказал в микрофон: — Машинное отделение. Говорит капитанский мостик. Из-за плохой видимости мы переходим на дрейф.

Вернулся юнга. Рейкс шагнул к нему и протянул руку за ракетницей.

— Снизить скорость до маневровой…

— Слушаюсь, сэр. — Дормер потянулся к панели и нажал кнопки остановки двигателей. Через несколько секунд, когда машинное отделение повторило приказ, запищал зуммер. Рейкс услышал какой-то стук за спиной и вспомнил из своего предыдущего путешествия, что это печатающее устройство фиксирует содержание и время приказа.

Дормер скомандовал в микрофон:

— Снизить ход до маневровой скорости. Сто оборотов.

По системе связи Рейкс услышал, как механик повторяет приказ.

— Хорошо, а теперь командовать буду я, мистер Дормер, — произнес капитан. — Рядом есть какие-нибудь суда?

— Нет, сэр. Корабль по правому борту пройдет в трех милях от нас. Мы идем курсом 270 плюс два градуса поправки.

Капитан кивнул и приказал:

— Оба двигателя на малый ход.

— Двигатели на малый ход, сэр.

Когда приказ выполнили, и обороты упали ниже отметки «100», из трубы наверху гулко вырвался пар.

— Каково направление ветра? — спросил капитан сквозь гул.

— Вест-норд-вест. Сила три балла, сэр.

Капитан повернулся к рулевому:

— Курс 2-80.

Рейкс почувствовал, как корабль развернулся на новый курс.

— С какой скоростью мы теперь идем? — спросил он капитана.

Не взглянув на него, тот приказал:

— Ответьте ему, мистер Дормер.

— Мы делаем шестьдесят оборотов, — произнес офицер. — Около десяти с половиной узлов.

— Я хочу, чтобы включили освещение бака, — сказал Рейкс.

— Не обращая на него внимания, капитан повернулся к другому офицеру и приказал:

— Вызовите капитана второго ранга. Прикажите ему немедленно явиться на мостик. Затем вызовите разводящего и вахтенного. Они вместе с пятью матросами должны ждать у спец-каюты.

Рейкс заметил, как офицер, услышав последнее слово, бросил на него бесстрастный взгляд.

— Есть, сэр, — ответил капитан третьего ранга и двинулся к телефону, миновав Рейкса. Он прошел совсем рядом, но не взглянул на него, не обратил никакого внимания. Рейкс понимал и этого офицера, и остальных в рубке. Его заклеймили и объявили вне закона, подчинялись ему только потому, что выполняли приказы капитана и объяснять эти приказы им было уже не нужно. Но подержи их под прицелом еще пару часов, и кто-нибудь, возможно, из глупого геройства, попробует разрушить его план. А до конца еще далеко.

— Мистер Дормер, включите освещение бака, — приказал капитан.

Офицер подошел к щиту в другом конце рубки и повернул рубильник. В центральное окно Рейкс увидел, как озарился ярким светом бак.

Из вертолета Бернерс заметил, как переместились огни корабля, когда судно изменило курс и уменьшило ход. Бернерс увидел, что включились огни на баке.

Напарник за спиной прокричал:

— Все идет как по маслу. Вам лучше пристегнуться — когда мы снизимся и начнем поднимать золото, выпасть из люка проще простого.

Стоя у бассейна на первой палубе, Белль почувствовала, как поворачивается и останавливается судно, услышала шум пара из трубы и догадалась: где-то там, внутри корабля, события разворачиваются именно так, как хочет Рейкс.

Было поздно, публика разошлась, и Белль осталась на палубе одна. Она бросила сигарету за борт и скрылась в тени у входа в каюты левого борта.

Капитан второго ранга, немного заспанный (его подняли с постели), стоял на мостике. К нему обращался капитан корабля.

— Всякие вопросы сейчас неуместны. Мои приказы связаны с безопасностью наших пассажиров, — говорил он. — Разводящий, вахтенный и пятеро матросов стоят у спецкаюты. Мне нужно… — Он бросил взгляд на Рейкса. — Восемьдесят золотых слитков — вот что мне нужно. Выгрузите их как можно быстрее.

— Сорок ящиков по две штуки в каждом. Поднимите их, пожалуйста, лифтом номер один на первую палубу и перенесите на бак, — добавил Рейкс.

Какой-то миг офицер колебался, даже открыл рот, чтобы что-то сказать, но вовремя передумал.

А капитан уже повернулся к Дормеру:

— Отдайте рацию капитану второго ранга, мистер Дормер.

Капитану второго ранга он сказал:

— Доложите мне, когда груз будет на первой палубе.

Дормер достал две рации. Одну он отдал капитану. Тот засунул ее в карман.

Это было то самое устройство, которое несколько недель назад дружественно настроенный офицер показал ему на корабле. Называлось оно «Сторнофонз № 5», с передачей и приемом на расстоянии до двух миль.

Капитан второго ранга ушел. Другой офицер стоял у окна и смотрел на освещенный бак. Рулевой, словно бело-голубая статуя, не отрывал рук от штурвала, а юнга снова и снова водил тряпкой по одному и тому же месту — он тоже понимал, что дела идут не так, как надо. Но это почти не трогало мальчика, он все еще с удовольствием вспоминал, как стрелял из ракетницы. Капитан, не обращая внимания на Рейкса, подошел к карте и вместе с капитаном третьего ранга уточнил координаты корабля.

Первый раз в жизни Рейкс испытал весь ужас одиночества, лед его объятий. Они были холоднее его собственных раздавленных чувств, это был нарочитый, унизительный холод. Каждый, кто находился на мостике, преданно служил своему кораблю и пренебрегал Рейксом. Они были вынуждены терпеть его присутствие, но уже забыли о нем как о личности. Он стал для них насильником, разрушителем той гордости, что наполняла их жизни. Они уже не смотрели на него, а когда слушали, воспринимали только голос, не замечая человека, который стоял за ним. А ведь Рейкс когда-то считал, что любит одиночество. Но то было милое сердцу, одинокое времяпрепровождение у реки, одиночество собственной привязанности к мести за отца и возвращению в Альвертон… Теперь он понял, что это не одиночество в полном смысле слова. Отчуждение — вот оно, здесь, на корабле. Рейкса неожиданно осенило: если бы рядом с ним сейчас оказались его братья, слышали и видели бы все, узнали то страшное богохульство, какое он проповедует, то и они отвернулись бы от него, заклеймили бы имя «Энди» вечным позором… Первый раз в жизни он презирал и самого себя, и свое дело. Он понял, что стал злой пародией на человека, хотя душил и гнал от себя эту едва зародившуюся мысль.

Чтобы хоть как-то разбить лед, окружавший со всех сторон, он сказал, что хочет спуститься вместе с капитаном на бак, и был поражен — столь сильно изменился его голос.

Капитан не повернул к нему головы, никак не выказал, что услышал его. С таким же успехом можно было обращаться к мертвецу.

Рейкса ободрили слова, которые он вдруг услышал по рации:

— Мы в спецкаюте, сэр. Уже грузимся.

Капитан поднял передатчик и ответил:

— Очень хорошо.

Потом он подошел к Рейксу, встал перед ним, прищурив с презрением глаза, да так сильно, что они почти исчезли с его лица, произнес:

— Вам больше нет нужды околачиваться на моем мостике. Мы спустимся на палубу. — Он обернулся к капитану первого ранга: — Возьмите управление на себя, мистер Дормер.

— Слушаюсь, сэр.

— Держитесь этого курса и скорости.

Рейкс, теперь уже почти не в силах сдерживать свою ярость, сказал:

— Когда слитки будут на палубе, нужно выпустить две ракеты.

Не вымолвив ни слова, капитан протянул руку. Рейкс вложил в нее ракетницу и два патрона. Тот подошел к капитану третьего ранга:

— Когда первые слитки доставят на палубу, выпустите две ракеты с левого крыла мостика.

— Есть, сэр.

Капитан вернулся, прошел мимо Рейкса. Уже у порога он, не обернувшись, сказал:

— Ваши сигналы будут поданы.

Рейкс последовал за ним. Через каюты офицеров они вышли к главной лестнице, миновали клуб и опустились на первую палубу. Два-три пассажира с любопытством взглянули на них.

Двери лифта на первой палубе были уже открыты. Трое матросов под наблюдением вахтенного выгружали деревянные ящики. Рейкс и капитан прошли мимо них, не сказав ни слова. Рация в руке у капитана ожила, когда они переходили на правый борт вдоль кают-команды.

— Говорит капитан второго ранга. Первые ящики на палубе, сэр.

— Благодарю вас, — ответил капитан, не останавливаясь. Рейкс для него словно не существовал. Они повернули в коридор, прошли мимо комнаты стюардов и через железную дверь попали на бак. Ветер и мелкий дождь ударили им в лицо. Слева за ними в небо взвилась зеленая ракета, потом другая. Внутренний голос холодно подсказал Рейксу: «Все идет так, как и должно быть. Не думай о людях. Не позволяй этому типу, что безмолвно осуждает тебя, задеть твои чувства. Это не ты, не ты ходишь и командуешь здесь, а просто человек, которого заставили. Через несколько часов ты снова вернешься к желанному одиночеству».

С первой палубы Белль тоже увидела, как в небе вспыхнули два зеленых огня. Она уже не чувствовала ни беспокойства, ни облегчения. Все прошло так, как говорил он. Обдумать план, а потом выполнить его — вот главное достоинство Рейкса. Он знает, как захватить и удержать людей, как сделать их игрушками в своих руках. Есть ли у него настоящая нежность, та, что кормит и растит любовь… любовь к ближнему… к ней? Сейчас, может быть, и да, потому что все гладко подходит к концу. И возможно, потом то, что росло в нем, распустится и быстро зацветет… Боже, она так на это надеется. Так надеется…

Белль повесила сумку на поручень, открыла ее и одну за другой выбросила гранаты за борт. Потом поднялась на верхнюю палубу и пошла в кают-компанию.

Ей не пришлось поднимать шторы. Две занавеси были уже вверху, у окон собралась горстка людей. Они смотрели на бак. Белл сразу узнала его, высокого, в шляпе, пальто чуть-чуть шевелил ветер. Вертолет качался над палубой, шум мотора и винта проникал в каюту. Она увидела матросов, сгибающихся под тяжестью ящиков с золотом, троих офицеров. Одного, невысокого, с четырьмя кольцами на рукавах кителя, она узнала. Это был капитан.

— Что такое? — спросил кто-то. — Что случилось?

— Похоже на аварию. А может, рекламный трюк?

— Ночью — и без кинокамер? Как вы думаете, бармен?

Бармен подошел к окну, посмотрел и сказал:

— Кто его знает… Во всяком случае, ничего страшного. Вон капитан и младший офицер безопасности.

— А кто этот, в штатском? И что это за ящики?

Белль могла бы им все объяснить. Но, выглянув в окно, она поняла: у нее не хватит духу даже смотреть. Вон он стоит, в мыслях своих за тысячу миль от нее, а когда его поднимут на вертолет, эта тысяча превратится в две, в три, в бесконечность. Он улетит, и она никогда его больше не увидит. Этот приговор настолько тяготил Белль, что она не находила сил ждать его исполнения.

Лучше уж уйти в свою каюту с тщетной надеждой, чем на всю жизнь запомнить, как его уносят с палубы, прочь из ее жизни, в темноту облаков. Она отступила от окна и пошла к себе.

…Ящики лежали у основания теперь убранной складной мачты, перед цепями двух поднятых якорей. Вертолет, висевший над палубой, заглушал все звуки. Взглянув вверх, Рейкс увидел, как открылся боковой люк. Оттуда высунулась стрела лебедки, на несколько футов спустился трос. Незнакомый ему человек показался в проеме люка и бросил сеть. Трос начал медленно разматываться, тихонько покачиваясь на ветру вместе с вертолетом. Когда он спустился ниже, Рейкс заметил, как мелькнуло у люка лицо Бернерса. Они узнали друг друга, но вида не подали.

Стоявшему рядом капитану Рейкс сказал:

— В каждую сеть — не больше двадцати слитков.

Не обращая на него внимания, капитан повернулся и кивнул офицеру, когда понял, что тот слышал слова Рейкса.

— По десять ящиков, ребята. Берегись троса.

Матросы расстелили сеть, сложили в нее ящики, потом подтянули концы к середине и надели на крюк троса. Рейкс вскинул голову, поднял руку. Трос натянулся, сеть поднялась с палубы. Главный винт вертолета закрутился быстрее, сорвал ветром с матроса бескозырку, она покатилась по палубе, как белое колесико.

…Капитан первого ранга мистер Дормер смотрел вниз на палубу, не сводил глаз с Рейкса и думал: «Почему они не растерзают этого мерзавца?»

…Один из зевак сказал у окна кают-компании:

— Клянусь, в этих ящиках золото. Как вы думаете, они не налетчики?

— Что, вместе с капитаном и офицерами? Вы с ума сошли.

— А этот парень в штатском, у него же лицо закутано шарфом.

— Зубы, наверно, болят.

— И никаких опознавательных знаков на вертолете…

Когда сеть поднялась до уровня люка, стрела повернулась, Бернерс и его напарник взялись за сеть, раскачали и втащили ее в вертолет. Тотчас же на палубу упала другая, матросы стали ее нагружать. Рейкс посмотрел на часы. Бернерс опережал самое лучшее время, на которое он только надеялся. И почти все ящики уже были доставлены из спецкаюты.

…А юнга смотрел в центральное окно рубки, рассеянно водил тряпкой по стеклу. В пятидесяти метрах, почти на одном уровне с ним, висел вертолет. Мальчик даже разглядел пилота за приборами и двух человек с сетью. Юнга был неглуп, и ему захотелось узнать, кто управляет лебедкой. Когда трос спустился в третий раз, он заметил, что двое в кабине заняты нагруженной сетью. Они складывали вторую партию ящиков. Трос они не трогали, значит, лебедкой управлял пилот. Порыв ветра оставил на стекле капельки дождя. Без всякого приказа юнга включил щетки. Стало видно получше.

…А в каюте у Белль давно уже побывал стюард и заправил постель. На кровати лежала ее ночная рубашка. Она была сшита из шелка огненного цвета, очень коротенькая, с маленькими трусиками в придачу. Белль купила гарнитур в поездку. Но Рейксу не показывала.

Она разделась. Потом встала у зеркала. Еще не видно… или уже? Может быть, немного, но это ее не портит. Так сначала и бывает. Говорят, что-то особенное появляется. Ну что ж, кому как, но ей нужно нечто особенное, чтобы добиться своего. Только не снаружи, а внутри, то, что удержит его тогда, когда постель будет бессильна. Белль потрогала руками живот и подумала, что скоро он начнет расти. Рейкс сказал, что хочет ребенка, а это, наверно, что-нибудь да значит. Она потянулась за рубашкой и трусиками. Цвет, возможно, кричащий, но, черт возьми, разве не это нравится в постели мужчинам?

…Бернерс вспотел. В нем была сила, характерная всякому невысокому, жилистому мужчине, но чтобы таскать тяжелые ящики, рассовывать их по углам, оставляя место для других, приходилось отдавать ее всю без остатка. Пот капал с бровей и застилал глаза. Оглушительно ревел мотор. Дождь усиливался, хлестал в люк все чаще и чаще. Палуба внизу гладко блестела от влаги.

Поднималась четвертая и последняя сеть. Он и без часов знал, что они успевают. Час на обратный путь, а потом — не теряй ни минуты. К шести утра он уже полетит на юг через Нант в Лимож… Бернерс вспомнил о подсвечнике тринадцатого века, который видел в каталоге… Прекрасно… Так много прекрасных вещей он хотел бы иметь… будет иметь… Может быть, он вообще не вернется в Англию… Ну, разве, чтобы продать дом. Не то, что Рейкс. Англия — это по нему. Реки, вся эта рыбалка и толпы чиновников, которые все больше и больше садятся на шею. Он посмотрел вниз на Рейкса сквозь поднимавшуюся сеть. Всю операцию тот простоял вот так, рядом с капитаном, который наполовину засунул руки в карманы кителя, ни дождь, ни ветер ему не страшны; Рейкс, поднимавший руку всякий раз, когда можно было тянуть сеть наверх… и все сработало, как часы, с той же точностью, с какой работали их мысли, его и Рейкса… ведь так легко управлять людьми, обводить их вокруг пальца и грабить. Они ничего не подозревают до самого конца, а потом проклинают себя или удивляются, как их угораздило попасться на удочку.

Сеть поравнялась с люком, стрела повернулась внутрь. Когда сеть втащили, напарник Бернерса выдохнул:

— Слава богу. Тяжелая работа не по мне. Отцепляйте сеть и надевайте на крюк ремни, мы спустим трос за ним на палубу. Мистер Он, да? Ни имен, ни прозвищ…

Бернерс отвернулся, склонился над сетью освободить крюк. В это время напарник отстегнул ремни Бернерса. Тот услышал щелчок и поднял голову. Напарник держал пистолет в футе от его глаз.

— Прости, друг, но приказ есть приказ.

Бернерс не успел даже двинуться с места, он лишь понял, что это конец… что мечты о владении прекрасными вещами должны разбиться о палубу у ног Рейкса.

Человек нажал спуск, пуля попала Бернерсу прямо в висок. Выстрелом его отбросило назад, он наполовину выпал из вертолета. Человек поднял ногу, вытолкнул тело из люка и, держась за борт, посмотрел, как оно падает вниз. Бернерс летел, раскинув руки и ноги. Он ударился о бухту якорной цепи, сломал о нее позвоночник и повис на ней. Обезображенное лицо повернулось к кучке матросов, что стояли метрах в четырех, ремень его сбруи покачивался на ветру, едва задевая палубу. Вертолет, наполнив ночь ревом, быстро взмыл вверх и полетел на юг.

Холод исчез, самообладание осталось. Рейкс в один миг оценил происходящее. Сначала он просто пожалел себя, потом удивился, а потом вообще перестал что-либо чувствовать. Его положение изменилось, и он мгновенно сориентировался, сообразил, что делать, увидев обезображенное лицо, тело, похожее на сломанную куклу, ремни, вяло качавшиеся в воздухе. Еще никто не успел двинуться с места или хотя бы вскрикнуть от ужаса, а он уже выхватил пистолет и помчался прочь.

Он пробежал мимо кают-команды, резко повернул направо в маленький коридор, на ходу сорвав с себя пальто. Сбегая по лестнице на вторую палубу, он перебросил пальто и шляпу через перила, они упали на самое дно клетки. Человек, бегущий в пальто и шляпе, был бы подозрителен. Он сорвал с лица шарф, положил его в карман вместе с пистолетом и, выскочив на вторую палубу, сразу перешел на шаг.

Теперь он уже пассажир. Пассажир, который поздно ложится спать. Он успокоился и по средней лестнице, не торопясь, спустился на четвертую палубу. Он даже не спрашивал себя, куда идет. Ему надо скрыться на какое-то время, получить пристанище, а это мог дать ему только один человек. Он прошел по коридору вдоль борта, повернул налево и оказался в маленьком тупичке у дверей каюты Белль.

Только сейчас, когда он прошел весь длинный коридор, повернул в этот закуток всего с двумя каютами — 4002-й и 4004-й, — его беспокойство немного улеглось. В эти мгновения, когда за дверью ждет Белль, а времени — второй час ночи, Рейкс может собраться, отбросить животное желание бежать, бежать сломя голову, может заставить себя идти неспешным прогулочным шагом. Он прислонился к стене, провел рукой по лицу и с изумлением обнаружил на лбу крупные капли пота. Что же делать? Бернерса застрелили и сбросили с вертолета. Он сам слышал выстрел сквозь шум винтов, своими глазами видел разбитое пулей лицо Бернерса. Их предали — произошло единственное, чего они не учли в своих планах. «Мы с Бернерсом…» — горько подумал он. Единственное, о чем они никогда не задумывались. Их обвели вокруг пальца так ловко, как они сами раньше обманывали других. Там, на палубе, он испугался и побежал. Он сумел преодолеть страх, хотя бежал сюда, к единственной возможности спастись, отчаянно и бессознательно. Теперь, когда первый испуг исчез, он спрашивал себя, имеет ли право пройти несколько шагов, открыть дверь и предать Белль. Он сделал ее сообщницей, и она ни разу не подвела его. Есть ли у него право снова воспользоваться ею? Он не должен задавать себе этот вопрос, потому что заранее знает ответ. Она любит его и ни в чем ему не откажет. Но сегодня на палубе он впервые познал свою настоящую душу, увидел, как относятся к нему люди, и ему стало казаться, что, несмотря на всю силу воли и самоуверенность, его время, видимо, уже истекало, конец был рядом. И причина этого в его теперешнем состоянии казалась очень простой: не только люди, но и боги отвернулись от него. Людям трудно было поколебать его высокомерие, но вот бороться с богами, когда они решили оскорбить его и унизить — сначала с той маленькой точкой, а теперь с неожиданным предательством Манделя, — дело другое. Они позволяли ему вплотную приближаться к своим желаниям, а потом отбрасывали назад. Сейчас они снова осаждали его, требуя, видимо, какого-то настоящего раскаяния, какой-то искренней жертвы — полной и всеобъемлющей. У него еще остались ум, сила и хитрость, их хватит, чтобы вырваться из этой рожденной морем ловушки, но они не смогут отвести от него меч отвернувшихся богов. Итак, на пороге каюты Белль он понял… нет, в нем закричал инстинкт предков, их суеверий, что он должен принести богам жертву, если хочет их покровительства. И такую жертву, от которой нельзя отвернуться, которую нельзя сбросить со счетов. Ее надо принести, один раз и во веки веков. И понемногу, будто кто-то незримый диктовал ему свои условия, зрела мысль, Рейкс начинал понимать, что это за жертва. Женщина в каюте носит его ребенка, желанное продолжение крови Рейксов. Ребенок должен открыть глаза к январским снегам и морозам, увидеть бесконечные тучи над равнинами Девона, услышать, как тихими ночами плещется в воде лосось и форель. Они тоже черпали силу от предков, из торфяных болот, из узких мелких речек и соленых морских рукавов, спокойных холодно-зеленых плодородных атлантических глубин, и копить эту силу стало их единственной целью. Ребенок, желанный не ему, а ей. Но жертву надо принести, и Рейкс принесет ее, положит на алтарь богов. Дайте ему выбраться отсюда, и он возьмет эту женщину, женится на ней, полюбит ее так, как только способен, приведет ее в Альвертон как хозяйку, жену и мать, станет охранять и защищать, будто выбрал ее по собственной воле. Так и будет, обет дан, выбор сделан.

Рейкс открыл незапертую дверь. Он вошел в освещенную каюту, повернулся к кровати, где лежала Белль. Взглянув на нее, он тотчас понял, что его жертва отвергнута и что он, Эндрю Рейкс, обречен, потому что пришел слишком поздно.

Глава 15

Белль лежала на спине, наискось в разобранной постели. На ней были одни оранжевые трусики. Голова ее чуть-чуть повернулась набок, правая грудь немного осела на согнутую руку. Вытянутая левая рука с раскрытой ладонью свешивалась с кровати, точно расслабилась во сне. На полу, словно багровый могильный холм, лежала ночная рубашка, свет оставлял густые тени в лабиринте ее складок и морщин. Каштановые волосы были на ночь схвачены красной лентой на затылке, глаза открыты, а в сантиметре над переносицей, точно посередине лба — маленькая дырочка. Тонкая полоска теперь уже свернувшейся крови тянулась к брови.

Рейкс поднял глаза и даже не попытался вынуть из кармана пистолет. Спиной к иллюминатору стоял человек. Высокий, серо-белые волосы и сгорбленные плечи, густые брови нависли на глаза. Он стоял, держа в руке пистолет с глушителем. В петлице у него была белая гвоздика. Не шелохнувшись, стоял он — на Рейкса смотрело кривоносое лицо, бледное, будто вылепленное из гипса.

— За что? — Голос Рейкса прозвучал хрипло и вымученно.

— За то, что она принадлежала вам. Так же, как и Бернерс, — ответил Мандель. — Не думаете же вы, что я просто предал вас.

— А я доверял вам, работал на вас.

— И как всегда безукоризненно. Я сел в Гавре и все видел — смотрел с восхищением.

— Тогда за что же нас убивать? За что?

Мандель шагнул вперед. Он хорошо понимал потрясение Рейкса, понимал горе и отчаяние, сковавшее его тело, понимал, наверно, и то, что сейчас Рейксу, как никогда в жизни, нужно человеческое сочувствие. Мандель приставил пистолет к его груди, залез к нему в правый карман и вытащил пистолет. Отступив назад, он положил оружие Рейкса к себе в пиджак, встал в тени между шкафом и дверью ванной.

— За Сарлинга, — ответил Мандель. — Взгляните мне в лицо и вы увидите, как он должен был бы выглядеть. Нас было семеро братьев. Каждый пошел своей дорогой, но однажды он помог мне ступить на мою. А потом, если требовалось, я тоже ему помогал. Но в его дела не вмешивался. Между нами, единственными братьями в семье, царила любовь. Из любви к нему я и начал мстить. А сейчас жалею только, что не смог убить Бернерса сам. Но с женщиной покончено. Теперь ваша очередь.

— Она ведь носила моего ребенка. — И Рейкс понял, что за медленно умирающую маленькую жизнь ребенка он убьет Манделя. Убьет во что бы то ни стало.

— Она помогала убить моего брата.

— Ваш брат напрашивался на смерть с самого начала.

— У него была мечта.

— Это грязная мечта.

— Это его мечта.

— Вопрос стоял так: чья мечта победит — его или моя. Нго мечта недостойна человека. Как недостойна ваша любовь к нему. Вы могли бы уничтожить меня давным-давно и без всяких фокусов. Могли бы пощадить Белль и Бернерса, а убить только меня. Но вы хотели и золото получить. Вы смыслите в любви еще меньше, чем я. Мандель, Сарлинг — дерьмо все это! — Рейкс плюнул ему под ноги.

Мандель улыбнулся, его лицо ожило, он сказал:

— Мой брат меня бы понял. Его девиз: «Неважно, чем заниматься, важно извлекать выгоду». Прощайте, Рейкс.

Рейкс прыгнул вперед, одновременно с выстрелом Манделя. Пуля попала ему в левое предплечье. Падая, когда разум застлало красное пламя потрясения и боли, Рейкс выбросил вперед руки и уже почти лежа успел схватить Манделя за колено. Пальцы впились в ткань и твердую плоть. Он тянул их к себе, в одних лишь руках он держал смысл всей оставшейся жизни. Рейкс услышал второй приглушенный выстрел и словно со стороны почувствовал, как дернулось его тело, когда пуля пробила спину над левым бедром. Но и Мандель упал. Рейкс притащил, притянул, приволок его к себе. Ослепнув на мгновение от боли, он схватил Манделя за туловище, царапал, искал и наконец нашел ее, тощую, твердую от напрягшихся связок, теплую шею. Пальцы Рейкса сомкнулись на горле врага, сжали его. Сильные пальцы, сильные руки, они поднимали его на деревья, а ветки бешено раскачивались у карнизов Альвертона. Руки эти грузили мешки с зерном, обуздывали лошадей, без устали пилили дрова, гребли по озерам целые мили против ветра, а теперь, все крепче и крепче сжимая горло, выдавливали из Манделя жизнь, и тело врага билось и извивалось, как бьется и извивается форель, когда срывается с багра в лодку… и вдруг противник обмяк, затих, перестал сопротивляться.

Рейкс лежал, тяжело дыша, ковер у его губ намок от слюны. Наконец он открыл глаза и снова увидел вражеский мир каюты.

Рейкс поднялся, вынул пистолет из руки Манделя и, чтобы не оставить никаких сомнений (времени у него было так мало), дважды выстрелил — туда же, куда стреляли по Бернерсу и Белль. Бросив оружие на пол, Рейкс думал только об одном: как уйти чистым, не оставить следов, которые могут привести к Альвертону, круто покончить со всем, что напоминает о Рейк-сах, о его семье, о предках, покончить так, чтобы никто не нашел от этого выгоды.

Чувствуя, как засыхает под одеждой кровь, он подошел к столу, нашел бумагу, достал из сумки Белль шариковую ручку… а боги, отвернувшиеся от Рейкса, не упустили последнего случая посмеяться над ним: ручка писала пастой такой же красной, как и его собственная кровь. С трудом он вывел:

«От вашего непрошеного гостя. Передайте французским властям, что золото доставят в замок Мириа, который у города Лоудак, в Бретани, — примерно через час. Сведения достоверные.

Каюта 4004».

Чувствуя, что силы покидают его, Рейкс сложил записку вчетверо и сверху подписал: «Капитану Уильяму Уорвику. Срочно». Потом он встал и подошел к Белль. Не выпуская из рук бумагу, он посмотрел на девушку, нагнулся, поднял мертвую, но еще теплую руку и поцеловал ее. Теперь Рейкс понял: не зная, как можно любить ее той любовью, какую она питала к нему, он взял бы ее в Альвертон, лелеял бы ребенка, и это стало бы для нее самым большим счастьем, какое она вообще могла бы обрести в жизни.

Он повернулся к полочке под зеркалом и вызвал звонком стюарда. Потом вышел в коридор, засунул записку в дверную щель около ручки, так, чтобы ее нельзя было не заметить.

Рейкс пошел по главному коридору правого борта. Хотя кругом размещались каюты, коридор, как ни странно, был пуст. А розыски уже, наверное, шли по всему кораблю, и эфир забивал радиограммы. Младший офицер безопасности руководил проверкой всех баров и ресторанов, кафе и шлюпок, разводящий приказал стюардам негласно обыскать как можно больше кают. Но Рейкс не боялся, что его обнаружат — ведь он, с трудом волоча ногу, шел под покровительством тех, которые десять минут назад отвергли его запоздалую жертву. Он миновал узкий безлюдный проход между каютами, прошел в ближайший к корме лифт, поднялся наверх и ступил в ночь под мелкий дождь на палубу у бассейна.

Рейкс остановился у поручней. Он стоял один, но с ним были мысли о Белль и Бернерсе. Потом они исчезли, когда темная вода, что плескалась о борт, напомнила ему о себе. Им овладело какое-то непонятное счастье и великое спокойствие, и он перегнулся через поручни, перевалился через них. Падая, Рейкс услышал голос отца, донесшийся из прошлого, мягкий, терпеливый голос. Он произнес: «Если будешь бороться с водой, она станет тебе врагом. Поддашься — и она станет другом».

Рейкс упал в воду, поддался ей… Его отнесло прочь, течение вскоре успокоилось, и он безропотно пошел ко дну.

84.7 Амер. — 44

3-356

Редакционная коллегия

Аугуцевич И. Я. (председатель)

Акит Е. Р.

Рин А. Р.

Составитель Акит Е. Р.

Оформление Лебедева С. Н.

З-356 Зарубежный детектив: 14-й выпуск: Я сам похороню своих мертвых; Реквием для убийцы / Д. Х. Чейз; Проходная пешка / В. Каннинг; Перевод с англ.; Сост. Акит Е. Р.; оформл. Лебедева С. Н. Р.: Общество любителей книги — 1991 — 400 с.; ил.

З 4703040100-Ц

000052—91 Без объявл.

84.7 Амер. — 44

ISBN 5-85093-017-5

© Общество любителей книги

© Художник Лебедев С. Н.

Художественный редактор С. Н. Лебедев

Технический редактор И. И. Коротаева

Корректор В. С. Шполянская

Сдано в набор 11.03.91 г. Подписано к печати 28.06.91 г. Формат 60x90^1/16. Бумага этикеточная. Гарнитура литературная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 25. Уч.-изд. л. 25,85. Тираж 100 000 экз. Заказ № 2842. Цена 8 р.

Общество любителей книги, г. Рига, ул. Пумпура, 4.

Смоленский полиграфкомбинат Министерства печати и массовой информации РСФСР. 214020, Смоленск, ул. Смольянинова, 1.

Content

Виктор Каннинг
Проходная пешка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15