Садовский Михаил Рафаилович

Ощущение времени

Предисловие к первому изданию

Предисловие пишут после того, как готова книга. Книгу пишут после того, как прожита часть отпущенного на земле срока. У писателя появляется потребность осмыслить прошедшее и поделиться с читателями, коими подразумевает он всех людей земли.

Это не моя выдумка — это правило.

«Жить было одиноко и весело от разнообразия получаемых ударов, неожиданных сложностей и непреодолимости пространства по прямой из-за чужой воли. Зигзагами, поворотами и возвращениями так наполнялся каждый пройденный день, что ты даже не замечал своего рабского бесправия, а превращался в борца. Не человека с накачанными мускулами и необидного отношения к боли, а зомбированного на непрерывное преодоление приспособленца, — горько и стыдно. И тогда и сейчас. Правда вообще малосъедобна, от неё всегда нехорошее самочувствие. Но не составляй она малую часть атмосферы — задохнёшься. Жить же только одной правдой, как дышать чистым кислородом, — смертельно опасно. Всё окисляется в их среде, выгорает, умирает.

Природа нашла единственное возможное соотношение составляющих воздуха для всего живого. Человек, единственное разумное на планете существо, никак не может определить количество правды в жизни, пригодное для существования… больше того… за тысячи лет он не продвинулся в этих поисках ни на чуть вперёд, а может быть, даже движется уже назад… пока это трудно определить.»..

Эти слова в кавычках, потому что принадлежат главному герою повествования Давиду Самарскому. Я взял их из текста…

Действительно, дни налипают на нас чешуёй тусклой и непреодолимой. Сквозь этот панцирь всё труднее с годами проникать боли и радости, но в каждом навсегда незаместимо, как запах, остаётся ощущение времени.

Не из-за этого ли наша жизнь на людях мало похожа на внутреннюю, скрытую от посторонних глаз, определяющую не только наши надежды и сожаления, но порой необъяснимые для окружающих высказывания, решения, поступки. Право, они несовместимы, эти две жизни… наивные попытки соединить их кончаются крахом, что легко вывести не только на примере своих знакомых, но по прочтении жизни знаменитых, великих людей через много десятилетий после их перехода в департамент истории, когда становятся доступными их биографии, дневники, письма, труды…

Время — волшебно соединяет несовместимое — отодвигает фигуры от нас и приближает к нам их личности, проясняя в назидание и для подражания… Они наши звёзды в пути… может быть, мы плохо умеем читать ориентиры, или расплывчатость цели вредит нашему успеху?

Никто не знает ответа… а будь он прост и доступен, не остановится ли сама жизнь?!.

Читатель, пожалуйста, не ищите совпадений. Лишь некоторые фигуры в повествовании названы своими именами. Это люди, которым я безмерно благодарен. Судьба подарила мне знакомство и дружбу с ними.

Заранее хочу сказать спасибо всем, кто открыл эту книгу. Земля становится всё меньше, книг всё больше, выбор всё труднее.

Вы можете не согласиться с героями романа… всем свойственно ошибаться… но никто не сумеет уличить во лжи и упрекнуть их автора.

Воскресенье, 28 сентября 2003 г.

Нью Джерси

Михаил Садовский

Ощущение времени

Роман

Создание образов остаётся исключительным правом бога-творца. Людям он разрешил давать этим образам имена, но стремление творить их самому — гордыня и кощунство.

Лион Фейхтвангер «Иудейская война»

«Встретили меня стражи, обходящие город: „не видали ли вы того, которого любит душа моя?“»

Песни Песней Соломона (гл.3–3)

«Да, это и есть мой народ, подумал я. Если Мессия придёт, то именно к ним — других ведь нет».

Исаак Башевис Зингер

Что за судьба у моего народа! Никакому другому не пришлось за свою историю столько двигаться по миру! То Яхве велит праотцу Аврааму идти жить в землю Ханаанскую, то Моисей уводит его из плена египетского, то он кочует не по своей воле по дикой Европе, оседая частями, то его изгоняют из неё и грозят полным уничтожением. Он обретает, наконец, свой дом, утраченный тысячелетия назад и, кажется, должен обрести мир и покой в окружении своих сводных братьев, ведь у них один отец — Авраам! А его опять хотят уничтожить и опять гонят вон — почему, куда? И как объяснить это?

Что несёт с собой мой народ? Книгу. Великую Книгу, которую получил после того, как от неё отказались… кто? Те, кому её нести не по силам? Те, кто испугался, что слишком много надо отдать взамен за обладание ею… а мы не испугались ни сотен заповедей, ею предписанных, ни жертв и кар за нарушение их… может быть, мы сами навлекли на себя беды нашей истории отступничеством, непротивлением угнетению и ассимиляции? Почему мы веками работали на благо тех, кто стоял над нами, забывая о своём национальном «Я», о своём предназначении на земле? И как нам удалось всё же остаться евреями, и почему мы знаем, что евреи? Мы, воспитанные в оголтелом атеизме, страхе, презрении, преследовании, не имея возможности постигнуть суть и причины давления на нас, чтобы хотя бы избежать его, если не исправить мир?

У этих вопросов есть ответы? Есть? Доступные каждому? Без образовательных цензов, долгих дискуссий и назиданий толкователей нашей Книги? Есть ответы не на диспуте учёных, но понятные простому человеку, мечтающему о том лишь, чтобы следующее поколение прожило свой земной век без войны и гонений?!

Книга писателя — не учебник, не пособие, не собрание ценных советов… книга писателя — всегда дневник, и не событий мира, а его собственных размышлений в прошедшем дне и в будущем… и пусть он болеет за судьбы людей, но пишет о тех, кто ему роднее и ближе.

Мы уходим в дорогу, у которой нет конца, по Млечному Пути одиночества и тревоги. Нам суждено спотыкаться о грани сверкающего и пустого, ибо в природе человеческой заложено Всевышним стремление вперёд через преодоление и забвение в неизведанное.

Сказано в Книге Экклесиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме:

«Что было, то и будет; что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Так куда же ты вечно, народ мой?..

I

Память — зеркало на подставке с осью посередине. Можно перевернуть и увидеть обратную сторону себя в увеличенном, приближенном виде. Морщины становятся большими, настолько, что в них легко протиснуться взглядом и обнаружить себя совсем молодого, даже маленького, с круглым, не соответствующим худющему телу и тяжким временам лицом и недетским взглядом. Там начинаются разные нити, протянутые через всю жизнь и скоро оборванные ею… там начало всего. Если хочешь разобраться в чём-то сегодня, вернись туда и вглядись внимательно… может быть, там разгадка?

И ещё, эта выработанная, а теперь необходимая привычка смотреть на себя в зеркало при каждой неудаче и говорить в лицо самому себе: «Ты сам во всём виноват. Ты-и никто другой. Надо только понять, где ты ошибся…»

Именно в таком состоянии его мысли прервал голос, раздавшийся сзади, и тяжёлая рука легла ему на плечо.

— Слышь, старик, постой! — Сашка Зверской возник рядом в той же венецианской раме — На тебе лица нет! Ты что, у Лерки был? Понял… я в курсе… — Он не дожидался ответа… — Знаешь что, — налёг он мягким животом и припёр товарища к барьеру на квадратной площадке между поворачивавшей под углом девяносто градусов лестнице. — Тебе надо пойти врезать сейчас… возьми бабу хорошую за ж… и… её до умопомрачения, — он изучающе смотрел мне прямо в лицо. — Ты меня понял? А на этих наплюй, а то сойдёшь с ума.

— Конечно, — согласился Додик, — Ты сегодня квартиры не распределял?

— Зря ты так! Я ни в чём не виноват… стараюсь ради вас же — ты думаешь, мне это надо? Я ради друзей, а то бы намного хуже было.

— Тебе? — поинтересовался Додик.

— Ну, с тобой сегодня говорить невозможно! Да, знаю я всё и не обижаюсь. Тебя на приёме защитить некому было. Времена уже меняются, понимаешь… люди уходят… если бы Длинный был жив, он бы отбил… а у этой старой суки алиби вечное: она писать не умеет, зато её отец на бронепоезде Вождя возил, а потом сгинул… в солнечных краях… она ведь тоже нахлебалась… тут же все меченые… мы все… и ты, брат, тоже…

— Конечно, — согласился Додик. — Если соседу хорошо, я, по крайней мере, написаю ему в чайник, если не могу отравить колодец.

— Ну, ты вразнос пошёл! Я тебя одного не оставлю! Пошли выпьем… сейчас замок захлопну.

— Не стоит, Саш… я на казённые не пью! — Додик похлопал товарища рукой по тёплой ковбойке на жирной груди и предупредительно остановил потом свою ладонь перед его лицом, чтобы прекратить излияния.

Организация, в которую стремился Давид Самарский, и в которую его не приняли, называлась творческим союзом писателей, в обиходе СП… Обыватель, или, выражаясь языком самого передового общества, «простой человек» представлял себе горстку неких небожителей — писателей, людей, живущих в непостижимых удобствах, загребающих тыщи и подверженных всем немыслимым удобствам жизни. Некоторым вообще казалось, что живут они все вместе в огороженном, охраняемом доме и творят, творят, творят… а если даже и застопорится дело — всё же не сапоги тачать да табуретки мастерить, так всё одно: бежит им день за днём кругленькая сумма каждый месяц, и пайки казённые выдают на прокорм семьи, чтоб не ушла искра творчества в суету повседневного быта…

Надо сказать, что недалеки эти люди от истины были (в отношении немногих некоторых), а что касается праздного любопытства — повидать живого писателя и спросить его о самом главном, и тут бывала удача, правда, тем, кто поближе к разным большим городам жили, потому что писатели все тянулись к столичным трибунам в ту пору, когда телевизор ещё только входил в обиход своими чёрными картинками.

Портреты самых главных писателей, как, например, «лучшего пролетарского поэта советской эпохи», «глашатая революции» или признанного «главу советского соцреализма» можно было найти и в школьном учебнике, и на стенке в библиотеке, потому что обязательно изучали их мысли по поводу советского паспорта, скажем, или пацана, который бежал впереди толпы со своим вырванным из груди сердцем в руке, а над ним летела птица, наверное, дорогу указывала, и кричала, что рождена летать и ползать не желает… были и другие, конечно, все почему-то с каменно-металлическими названиями своих книг. Они просто овладели смежными с писательством профессиями: месили цемент, закаляли сталь, гнали железный поток и с восторгом строили канал, покуривая «Беломор». На письма трудящихся графоманов от литературы отвечали туго, зато иногда попадали во власть и вместе с доярками и шахтёрами руководили страной. По крайней мере, делали вид.

Многие из этих небожителей попадали под зоркое всевидящее око, и тогда им приходилось туго — народ их критиковал и осуждал за неправильно написанное, иногда их и вовсе ссылали, как каких-нибудь мазуриков, подальше с глаз долой, но не в Кишинёв и не в Одессу, а в другую, более солнечную и менее обжитую часть необъятной страны, где они валили лес и таким образом изучали жизнь, чтобы потом воплотить праздник труда на страницах своих творений.

Додик Самарский не производил впечатление ни дурака, ни карьериста, и какая сила толкала его на преодоление непреодолимого, было непонятно непосвящённому… но совершенно ясно было ему самому: хотел он тоже издавать то, что пишет, потому как заболел этой неизлечимой страстью в детстве — сначала бормотал стишки и старался их не забыть, потому что писать ещё не умел, потом учителя стали выделять его сочинения и отправляли их успешно (до поры до времени) на всякие конкурсы в район и в город, а потом уж и сам он вдруг отважился на такую дерзость да и отправил в редакцию набело переписанные свои тетрадки… а их возьми да и напечатай… но тут время погустело, возраст перешёл грань, когда умиляются смышлёным ребёнком, и союз сильно разросся (имеется в виду писателей, чтобы кто-нибудь не подумал чего плохого), и ужесточился сильно приём в него. Трудно стало получить удостоверение, что ты профессиональный работник литературы, что имеешь право наряду с другими… ну, не только книги издавать, а ещё и (главное) получать квартиры, ездить в командировки, и даже заграничные, а уж про талоны на паёк, новый телевизор и автомобиль и говорить нечего.

Как жизнь протекала в таком творческом дружном единении писателей, отстаивающих свои блага, к тому времени, как вышел в мир Давид Самарский, уже написал Михаил Афанасьевич Булгаков… но людям не под силу было прочесть этого, потому как в родной стране не позволили издавать этот замечательный роман про Мастера и Маргариту… трудно нам сказать почему. Возможно, потому что один мастер положен был стране социализма, и он руководил ею. Возможно, потому что много нечисти общалось с избранной элитой и роняло её престиж. Возможно, потому что боялись сатанинской силы, с такой невероятной достоверностью описанной в романе, что нельзя было не поверить, что она существует и творит справедливый суд, а может, потому что Маргарита совершенно голая летала верхом на виду всего света на простом советском чиновнике, и это уж было настолько против правил морали самого передового общества, что, конечно, не могло быть обнародовано!!!..

Может быть, если бы Додик Самарский прочёл в ранней юности этот гениальный и правдивый труд, не стал бы он ломиться в наглухо закрытую дверь и наступил бы, в самом деле, на горло собственной песне, и пошёл бы в другую… область творчества, где ещё с его анкетой и соцпроисхождением был шанс пробиться на поверхность под лучи яркого солнца, уже добирающиеся до существующих дней из светлого завтра… потому что нехорошее поговаривали про «Приёмную комиссию», куда сдал он свои тощие опусы… что нехорошо она реагирует на пятый пункт, потому как много что-то этого «шустрого племени» просочилось в ряды словотворцев, и как бы они не организовали очередной заговор, каких уже немало разоблачили ловкачи за короткий срок с начала светлой эры.

Рвался Додик отчаянно, а получалось, как в болоте — чем больше суетишься, тем глубже погружаешься.

На улице было тепло. На углу у двухэтажного особнячка от размякшей земли дурманяще пахло весной. Ей вовсе не было дела до всех неприятностей на земле — так же тут пахло, наверняка, когда строили это потресканное сейчас и всё равно привлекательное зданьице… крестьяне, по воле барина ставшие рабочими, суетились, тарахтела по деревянному настилу тачка с глиной, фыркала в торбу запряжённая в телегу лошадь, ожидая очередной ездки… раскисшая колея сверкала первым в году голубым ремешком лужицы… хотелось наступить в неё и зачавкать сапогами, трудно высвобождая их, брести по разбитой дорожке, далеко и бездумно, вслед за тем, кто уже проторил её.

Он потянул за ручку дверь, толкнул ногой вторую в крошечном тамбуре и оказался в суженном шкафами коридоре. «Тут, наверное, была людская, — соображал он на ходу. — Теперь фанерками разгородили — кабинеты получились». Скрипучая лестница закручивалась на второй этаж в коридор, тоже заваленный бумагами на стоящих вдоль стен шкафах с эллипсными жестяными инвентарными номерками на боках… «Всё учтено. Всё схвачено…» — он опять поймал себя на том, что будто ходит с мешком за плечами, как Дед Мороз, только не раздаёт, а собирает в него всякие вещи, которые могут пригодиться… притом, все они остаются на месте — он забирает с собой только их образы, уменьшенные до размеров памяти и потому разрастающиеся в нужный момент до необходимых и неограниченных размеров.

Вот этот шкаф… — «Многоуважаемый шкаф!»… — он остановился… — Я могу описать его, могу придумать целую историю его создания и жизни, а если открыть дверцу и углубиться в папки, стоящие на его полках, то наверняка и историю целой страны, через судьбы людей, вынутых со страниц документов, справок, отписок, заявлений, судебных решений, протоколов, смет…

— Нет, Серый, — сказал он поднявшемуся из-за стола человеку. — Нет… я не пробью эту стену. Видно, не хватает таланту.

— Брось! Ты же знаешь, что несёшь ерунду… а судьи кто?.. Ты же умный человек… ничего не изменилось… лишайник на поверхности, а под ним всё тот же неотёсанный камень.

— Это пьеса абсурда… надо быть настолько выше их, чтобы не возникало и капли сомнения… а я не тяну, — значит, не выделяюсь.

— Помнишь нашего майора?

— Каплуненко?

— Именно! Он нас как учил: не высовывайся… в говно макнут или башку снесут… Ты же психолог по сути… должен стараться быть объективным… был бы, как все, они бы давно взяли тебя в свою компанию.

— Шайку! — поправил Додик.

— Зачем же тебе в шайку?! — искренне изумился приятель, — Тебя же туда за уши не тянут.

— Тянут… я вынужден сам туда тянуться… иначе не выжить! Это же бирка, как на твоём шкафу — я должен быть инвентаризирован… тогда мной можно управлять, потому что я не принадлежу себе. Понимаешь? Дают подачку — пиши! Пишешь — знаешь, что, чтобы получить подачку… условный рефлекс. Примитивно и надёжно. Надо менять профессию… да и какая это профессия — писатель? Писатель не профессия — это состояние души… кому нужна душа?.. Всё так пафосно, размыто, обуглено… пошло и противно… У этого спора нет конца… ты же знаешь… поеду к тётке… прощай!

— Что значит: «Прощай!» Подожди, подожди…

— Хм… — усмехнулся Додик… — Видно я совсем не в форме! Зверской мне тоже посоветовал отвлечься традиционным мужским способом! Не бойся!.. Это вершина… там всегда мало кислорода… Тяжело дышать… мозги плохо работают… Пошёл с перевала на снижение в долину радости — назад к природе, к весне…

— Что-то мне всё это не нравится… поеду с тобой!

— Нет, Серый, не надо, — Додик остановил его жестом. — Правда, не надо… хочется побыть одному… посмотреть на себя в зеркало.

Кухня стала ностальгической единицей в самом начале шестидесятых, когда появились «отдельные квартиры у населения». Не только у знаменитых лётчиков, академиков, прикормленных писателей, артистов, улыбающихся светлому завтра с экранов, и «ответственных работников», но следом у директоров гастронома и универмага, начальников цеха, предместкома, секретаря парткома, завскладом — всей более мелкой номенклатуры от инструктора райкома и зам-завпред-исполкома до члена ветеранского совета ДОСААФ и капитана милиции, потом уже шли кто ни попадя (всё зависело от способностей) — завцехом, учителя, профессора университета и всякая прочая рабочая и служащая масса, даже библиотекари и простая интеллигенция.

Людям, не пережившим праздника получения смотрового ордера после пятнадцати лет ожидания, въезда в новое жильё, пахнущее свежими сосновыми распилами и невысохшей штукатуркой и побелкой, людям, не пережившим праздник новоселья и первой брачной ночи со СВОЕЙ комнатой, таким людям очень трудно рассказать о чувствах, переполнявших человека в эти поворотные, «судьбоносные» моменты… казалось, что светлое будущее уже задело счастливца крылом! (Это не с чем сравнить и выдуманные эти слова заменить нечем)… Тогда-то и возникало уважение к власти, старание списать всё горькое за этот поистине невероятный, ни с чем не сравнимый праздник… и какое кому дело до того, что весь цивилизованный мир давно считает отдельную квартиру, отдельный дом, домик такой же естественной потребностью, как брюки, ботинки и очки… трудно шведа или немца даже в раздолбанном войной, например, Дрездене удивить тем, что ты обладатель, наконец, отдельной, СВОЕЙ квартиры… Это такая специфическая тема, что не объяснить: мало сказать, она выкормила не одно поколение юмористов-сатириков, сделавших себе и имя, и состояние (читай отдельные квартиры), на зубоскальстве по поводу коммуналки, а уж в скольких фильмах она была центром событий!..

Мы же о другом. Появилась Своя кухня — самое удобное, тёплое, уютное место в квартире… и дорогого гостя уже вели не по-старому, как водилось, в горницу, в парадную комнату, в залу — нет! Вели в кухню и усаживали в уголок между окном и холодильником напротив газовой плиты перед столом, на котором всегда стоял в плетёной корзиночке хлеб, а рядом с ним появлялась нехитрая снедь под названием «закусь» и, конечно, национальный катализатор — бутылка! Вели дорогого гостя в самое тёплое, щедрое и уютное место в доме.

Кухня первая слышала новые стихи, беспримерные дерзкие идеи, сердечные откровения, боль обид, нанесенных сердцу, страшную тайну прошлых арестов, горькую суть наболевшего неверия, первые звуки диссидентских речей, вечную крамолу правды, правды, неугодной власти.

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей!

Ах, Александр Сергеевич! Вы дорогой гость на каждой из них…

Ничто не мешало теперь людям, которые доверяли друг другу, сойтись тут и распахнуть душу… а «с развитием телефонной сети» на кухне появились телефоны… со временем перекочевавшие с подоконников на стенку, чтобы не занимать лишнего места… тогда, по мере постижения возможностей подслушивания, требовалось обязательно перед началом разговора вытянуть вилку из телефонной розетки… И это действие было как бы символом и залогом того, что ты в безопасности, и слова, сказанные тут, завтра не окажутся на столе у всевидящего и всеслышащего гэбэшника (неизбывна, однако, наивность людская)… который, кстати сказать, на своей кухне вёл себя точно так же, опасаясь власти и, более того, своих изощрённых коллег.

Нет предела доверчивости — и всё же!

Додик отчасти последовал совету своего товарища и «собрата по перу» Зверского. Он сидел на кухне у Лёньки Дрейдена. Одна пустая бутылка уже стояла на полу под окном, вторая, переполовиненная, красовалась в центре стола.

— Плохо, Додик, плохо… Всё плохо… поэтому, извини… беда твоя — не беда, да и нечего лезть в эту клоаку… сам в говне перемажешься и таким дерьмом выглядеть будешь, что… брось ты это.

— Когда ты узнал об этом? — спросил Додик, не поднимая головы.

— Когда?.. Я давно догадывался… и мне всё казалось, что если не произносить вслух, это может не материализоваться… пронесёт… такой своеобразный кон… чет-нечет…

— И она тоже знает?..

— Додик, ты знаешь, что такое а клуге копф? Еврейская девочка… Знаешь — умница! Еврейская, умница, красавица, отличница, семья замечательная, судьба должна уравновесить столько хорошего сразу — и всё. Конец. Ты понимаешь? Это конец.

— Лёнька, ты же мне только что говорил: нельзя распускаться, нельзя поддаваться… я понимаю, что настолько неравнозначно, что и нечего сравнивать, но у тебя Лизка… ей-то ещё труднее, понимаешь… бабушка, дедушка… это не то! Мама… — Они долго молчали. — И что, никакой надежды?

— Добрался уже до самого верха… сказали, что есть какие-то ампулы… только-только выработали… не у нас, конечно, но достать можно… проходят испытания в клинике… там… вот переправить — проблема… в стадии разработки лекарства через границу перевозить нельзя — контрабанда, шпионаж и т. д… вот так.

— И ты знаешь, как их достать… и сколько это стоит… — неизвестно зачем, больше по инерции, поинтересовался Додик.

— Говорят, тысячу рублей.

— Тыщу? Что, мы не можем достать тыщу?

— Одна ампула.

— А надо?.. — прищурился Додик.

— Не меньше шести… каждые десять дней по инъекции… какая-то радиоактивная гадость.

— Что, мы не можем достать шесть тысяч?

Кто мог увидеть в этом страдающем, озабоченном выживанием мире крохотный огонёк надежды? Что они, страждущие, могли рассмотреть в нём сквозь плотную завесу словоблудия серого чахоточного кардинала, смотревшего на презренную паству со стен аудиторий и залов, один из висельников политбанды… он был вечен, зол, жесток… а впрочем, не имело значения ни его лицо, ни имя… система была выстроена гениально — она саморегулировалась, и на место одного становился другой… ещё одну закономерность можно было заметить в этом движении: каждый последующий был страшнее предыдущего.

Лысый занимался военной литературой. Говорили, что он простой, не вредный член Комиссии почти всегда голосует «за». Ну, у каждого же могут быть враги, неприятели, скажем, мягче… тогда уж нечего говорить… Чтобы не вызывать излишних литературных сравнений с «Войной и миром» Толстого или «Звездой» Казакевича, он лично, когда говорил о себе, уточнял: документальная военная литература… первое было, безусловно, справедливо, что касается второго… — это, как посмотреть — с кем и чем всё же сравнивать… номера полков, имена командиров и полководцев, количество орудий и танков, даты приказов и их шифры-литеры, названия городов, посёлков, деревушек, речек и сторон света, количество погибших и раненых… вся бухгалтерия войны вмещалась в его страницы… может, там и были ошибки, но не его, а тех документов, которые он добывал для публикации всеми правдами и неправдами в самых немыслимых и «заслуживающих доверия местах».

Казалось, если взять его книгу за две обложки, так, чтобы страницы веером свесились вниз, а потом потрясти, как следует, посильнее — горы всей этой информации ссыплются с бумажных листов, не сцепленные ни фразой, ни эмоциями автора… и останутся на листах сиротливо дрожащие редкие междометия, союзы да предлоги, но потом и они осыплются, как сладкая пудра с засохшего, чёрствого теста… так что насчёт литературы…

Достоинство того, что скапливалось под обложкой с его фамилией, было в том, что он умел, знал как и добывал невероятную, недоступную, закрытую-перезакрытую информацию, и вся она была снабжена ссылками на сопутствующие документы. Только он знал, чего это стоило (часто и в прямом денежном выражении)… но все расходы быстро окупались — его статьи, выдержки, отрывки, главы книг и т. д. печатались буквально везде и всегда имели успех.

Единственный промах Лысого был в том, что он называл себя писателем. На самом-то деле к литературному труду, к писательству он не имел никакого отношения, да ещё вдобавок был и не силён в языке, на котором творил… Писал, как и говорил, с ошибками.

Додик не знал, почему он ему позвонил. Знакомы они не были. Больше того, легко было предположить, что после прочтения книг друг друга желания поближе узнать автора у них, у обоих, не появилось бы.

«Заходи, когда застанешь, — сразу на „ты“ хмыкнул в телефон Лысый, — хоть сейчас. Я круглые сутки работаю — у меня мирного графика нет».

Обычные сомнения одолели Давида после часовой дороги, совсем на пороге цели, и он повернул назад. «Что я скажу ему? То, что думаю? Это я уже делал — результат знаю. То, что „надо“? А что ему надо? Что мне?» Каждый вопрос, несомненно, имел множество вариантов ответа, в зависимости от различных условий и личности, но один был стопроцентно верным в нашем отечестве. Додик повернул к магазину, запасся бутылкой и сунул её во во внутренний карман куртки.

— Разговор будет серьёзный, — констатировал Лысый, разглядывая Додика. — Рекогносцировка такая: дома один — жена в санатории, дочь в консерватории, — он хихикнул неожиданной рифме и мотнул головой, — проходи.

Они устроились на кухне, и несколько минут старший изучал пришедшего, буквально уставившись на него. Потом молча выставил из холодильника вполне не холостяцкие яства: котлеты (наверное, жена наготовила перед отъездом), квашеную капусту, головку чеснока… сначала поставил рюмки, поморщился, посмотрел на Додика, убрал их и заменил маленькими гранёными стаканчиками, какими хозяйки отмеряют на рынках семечки из мешка, называя их стаканами… Потом он снова уселся напротив, разлил по половинке, поднял на уровень глаз, кивнул Додику бритой головой и тут же выпил. После этого разговор возник беспрецедентно просто — два давно знакомых человека не виделись много лет и вот встретились, выпили и стали вспоминать… о войне, конечно… которую видели с диаметрально противоположных сторон… один из-за бруствера окопа… другой из голодного барака… сыпались имена, названия, безо всякого сомнения, что сидящий напротив их знает и в курсе всего, о чём идёт речь… и хотя это было вовсе не так, ни один из них не задавал вопросов.

— Я знаю, зачем ты пришёл, — неожиданно переключился Лысый, — только не пойму, почему ко мне… я твоих книжек не держал, слышал только, что говорили на заседании… хочешь моё мнение? — Додик молча вертел в руках стакан. — Мало их ещё… вот в чём дело… это ж как деньги… вступительный взнос, а они у тебя тонкие… на ладонь положишь — вниз не тянут… другие понатаскали гору… и прошли… особенно, у кого кирпичи толстенные… ну, сам реши, кому их читать охота.

— Настоящих много не бывает… они часто фальшивые!.. — возразил Додик.

— Кого в виду имеешь? — резко и в лоб спросил Лысый.

— Всех… — Додик дерзко уставился на собеседника. — Впрочем, к чему это…

— Верно… чего других судить!? Ты считаешь, что твои — настоящие, а у другого — похуже. Это-то нормально… но как доказать? Можешь?

Додик поднял глаза на собеседника, молча вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенные вдоль страницы, исписанные кривыми строками, отодвинул всё от края стола, опёр об него рукопись, уставился в неё и после короткой паузы, не поднимая глаз, начал читать бесстрастным ровным голосом.

«На углу улиц Некрасова и Советской желтел пустырь. Когда он образовался, никто не помнил — последнего дома у перекрёстка не было. Может, его и не строили вовсе, потому что улицы сходились под слишком острым углом, и участок неправдоподобно сужался… Он был вытоптан не только посредине, где между двумя врытыми трубами натягивали рваную сетку и гоняли мяч поверх неё с одной половины очерченной площадки на другую, но и вдоль заборов. Тут по вечерам сходились парочками и компаниями мальчишки и девчонки. Трава не успевала вырасти.

Налево — по Некрасовке тянулся ровный зелёный забор вдоль одинаковых почерневших и притихших дач старых большевиков, спрятавшихся за рядами охраняющих их сосен, а направо, по Советской — домики, домики — вразнобой без стиля и строя, с лаем собак, помойными выплесками по углам участков и нарезанными огородами… здесь водились хорошо знакомые ребятам сады, яблочные и вишнёвые, а в летний зной крапивно малинные заросли вдоль заборов с пролезающими сквозь штакетник стеблями, усыпанными душистыми ягодами.

Зима тянулась долго, залезая ещё и на позднюю весну переходными экзаменами в каждом классе, но всё равно параллельно с этим начиналась прекрасная пора длинного заманчивого лета.

У мудрой сосны со старыми ржавыми скобами для бельевых верёвок, безжалостно вбитыми в её бок, наверное, очень давно, в её девичьем возрасте, Милка Шухман училась садиться на новенький, с толстыми невиданными шинами немецкий велосипед.

Такая „Мифа“ была мечтой каждого. Милка на голову выше всех мальчишек, заливалась крутым румянцем и никак не могла освоить подарок. Когда никого не было вокруг, я подводил велосипед к сосне, оставляя пространство в которое протискивалась Милка. Она бралась одной рукой за скобу, подтягивалась и проносила ногу над углом утопленной женской рамы. Теперь одну руку она клала мне на плечо, прежде чем перенести её на руль, за который держалась пока что одной левой. Я отпускал руль, когда на нём лежали обе её руки, брался сзади за седло, чтобы удержать велосипед в равновесии и подтолкнуть вперёд… Это было нелегко: во-первых, я весил в два раза меньше Милки, и мне её ни за что было не удержать, а она страшно боялась, во-вторых, мне не хотелось как можно дольше убирать руку, потому что сквозь её платье я чувствовал, как она своей упругой, выступавшей за края седла попой больно и сладко прижимала мои пальцы… но вот рывок по команде, я бегу за ускользающей радостью и то тяну на себя, то отталкиваю заваливающуюся на разные стороны и отчаянно вихляющую передним колесом машину, пока она всё же не пересиливает меня и под режущий милкин визг не валится на песок… тогда я подскакиваю те полшага, на которые отстал, помогаю Милке подняться и имею право ладонью чистить её платье, беззастенчиво касаясь всех частей тела… Милка не отстраняется. Она поднимает руки, поправляет разметавшиеся волосы и поддувает их снизу резкими выдохами, направляемыми вытянутой и загнутой для этого чуть вперёд и вверх нижней губой.

— На, прокатись, — говорит мне Милка и толкает носком сандалии велосипед, но я продолжаю чистить её юбочку. Я не хочу. Не хочу убирать свою руку, не хочу, чтобы стояла здесь одна! Мало ли кто сейчас появится и подойдёт к ней?!. Я стараюсь не разгибаться, потому что моя голова ей по плечо… ей уже, наверное, двенадцать, а мне… будет десять… я хочу подрасти скорее… она опускает свои руки, стряхивая мои вниз.

— Не хочу больше! Бери его, Додик, — она опять толкает „Мифу“ ногой, — и пойдём до Овражков.

Мне не нравится, что она так обращается с велосипедом, и теперь очень хочется прокатиться, но от такого предложения — прогуляться вдвоём до дальней деревни на опушке леса — может отказаться только полный безумец, и я качу вслед за уходящей Милкой её сокровище. Она проскальзывает в свою калитку и по узкой дорожке, обсаженной смородиной, идёт к терраске. „Поставь его здесь“, — говорит она и резко оборачивается. Я не успеваю затормозить, колесо прокатывается мимо неё, а я всем лицом сходу налетаю на её грудь! Руки разжимаются, „Мифа“ с грохотом снова летит на землю, а Милка откидывается назад, ещё дальше закидывает голову, заливается смехом и держится за мои плечи, чтобы не упасть тоже… я задыхаюсь, кружится голова, и так хорошо! Я улетаю, улетаю на „Мифе“ в заоблачные выси! И всё же мы вместе валимся, она назад на спину и утягивает меня за собой…»

Звонок буквально обрушился на них, разорвал всю картину и возникшую невыразимую ниточку, которая потянулась далеко-далеко назад, о чём Додик и не догадывался… Лысый слушал сидящего напротив мальчишку и сам уносился в детство, в свою деревню, где велосипед, не такой, конечно, а простенький, тяжеленный тульский с обычными шинами, тонкими зелёненькими полосочками по чёрному лаку на раме и ободах колёс, казался невероятным и недостижимым богатством… даже для их семьи, сначала зажиточной, а потом всё больше и больше хиревшей.

После всех законных грабежей, организованных властью, отец был уже готов бежать в дальние края, где ему, казалось, можно затаиться и переждать смутные времена… но слишком долго раздумывал и не успел… после его ареста мама сильно болела, и смерть младшего брата от бескормицы и отсутствия денег на лекарства подкосила её… старший ушёл ещё раньше, до всех трагических событий в их семье, и о нём не было ни слуха… А он, Колька-бегун (прозвали его так, потому что он всегда не ходил а торопился вприпрыжку), продал за гроши дом и подался в город, учеником на завод. Там вскоре записался с великим трудом (сына раскулаченного никуда не брали) в аэроклуб… он мечтал стать пилотом… Вырваться на простор из этой жизни…

Тут звонок прервал его воспоминания.

— А, чёрт! — досадливо поднялся хозяин. — Наверное, дочка, — и уже из прихожей послышался его голос: — Садись, послушай.

— Ладно. — в проёме кухни появилась девушка, будто с обложки журнала. — Я мешать не буду. — Она тряхнула копной ржаных волос, чтобы они улеглись на место. — Меня зовут Вера, — обратилась она к Додику, поставила чайник на газ и уселась напротив у стенки, зажав коленями сложенные ладошками руки… чувствовалось, что происходящее привычно для этой семьи и этой обвешанной шкафчиками кухни.

— Может, в другой раз… у меня же ещё не закончено… — Додик смотрел без кокетства и неприязни.

— А вы читайте… то что напечатано, мы и сами можем… я не по этой части, конечно… но вы пишете для всех, правда?! Так что читайте… не стесняйтесь.

— Вам будет интересно?

— Не знаю… послушать хочу.

— Читай, — поддержал Лысый. — Его Давид зовут! — подсказал он дочери. — Как нашего кузнеца… помнишь, я тебе рассказывал… Он, когда злился, — обратился он к Додику, — для разрядки прутья железные узлом вязал… а потом, когда отходил — развязать не мог! Переплавлять их отправлял! — И он засмеялся неожиданно радостно. — Читай! — скомандовал он по привычке, как в эскадрилье.

«То, что у каждого из девчонок и мальчишек было прозвище — неудивительно… так водится. Но это происходило во многом оттого, что взрослые между собой заглаза тоже пользовались таким приёмом. И если старую толстющую продавщицу Соньку из палатки на станции звали „ан алте бхейме“, то это было удивительно точно подмечено: „старая корова“… причём произносили это, когда были недовольны ею.

Милкин отец был „Пурец“, потому что вёл себя большим барином, а её мамаша, в обиходе „Асе-хунт“, т. е. Ася-собака всегда и всех облаивала, она на все действия и требования мужа произносила, прежде чем шевельнуть хоть пальцем: „Эйх мир а пурец“, что выражало крайнюю степень презрения — „тоже мне барин“. Она была старше своего суженого, и неизвестно его ли дочь была Милка, хотя длиной носа и румянцем на щеках они были очень похожи. Милка родилась ровно через семь месяцев после женитьбы родителей… а если отсчитать назад, то получалось, что Ася и Герш нарушили все законы, потому что в предпасхальный пост не годится заниматься этим сладким делом, от которого потом пухнут животы и появляются на свет дети».

— А ты что, еврейский язык знаешь? — неожиданно прервал чтение Лысый. Додик не сразу сообразил, о чём его спрашивают, трудно перебираясь из одного времени в другое.

— Знаю!.. Конечно, не очень, — поправился он.

— И читать можешь?

— Могу, — удивился Додик.

— Завидую! — мечтательно протянул Лысый. — А я кроме «Хенде хох да капут» ни хрена за четыре года там не выучил.

— Николай Иваныч! Не перебивай, пожалуйста! Вам чаю? — Вера поставила чашки на стол и снова уселась… — Читайте… интересно…

Додик опустил глаза в рукопись.

«…Баловал отец Милку необыкновенно… она же пользовалась этим только, когда чего-нибудь очень… ну, очень хотела… и отец все просьбы выполнял, не считаясь ни со временем, ни с деньгами.

Исчез он совершенно неожиданно, и причитания Аси-хунт были слышны на полпосёлка… Она припомнила все его грехи и всех женщин, на которых он хоть раз имел несчастье посмотреть или чьё имя произнёс при ней. Конечно, он был жизнелюб и красавец, и денежки у него водились, раз он мог ночами дуться в карты и никогда не унывать от проигрыша, а дочери покупать такие велосипеды.

Всю ночь Ася проголосила, утром поплелась в милицию, и вышла оттуда, прикрывая рот платком и опустив глаза.

Как раз только-только заговорили о кампании борьбы с „беспачпортными“ космополитами, и то, что человека забрали, ни для кого не было чем-то невероятным… но люди же всегда всё знают, и Ханэ-ретах, (её прозвали Хана-редька, потому что она на всё, что ни происходило, говорила: вос рейдт ойх… о чём вы говорите!? А знала она много и раньше всех, но получалось сквозь щербатые зубы: ретах! — Редька!) Так вот Хана совершенно серьёзно сказала, что он пошёл по другой статье, за махинации! А с чего же он так жил, как вы думаете? Брал у государства сырьё, делал ботики (и прекрасные, надо сказать, дай ему Бог здоровья), а продавал их (по очень хорошей цене) как свои в палатках на станциях вдоль всей железной дороги, и видимо с кем-то не поделился, не то, что с государством.

Может быть, и так, кто знает?! Но местные решили по-другому, что замели его, как еврея, в очередную страшную мясорубку… „Мало Вас Гитлер поубывав! — орал вечно пьяный бывший танкист без ног на роликах у станции, — Сталин вас всех теперь уберёт! Это из-за вас я без ног остался, пархатые!..“

Но неожиданно, меньше чем через год, Герш-Пурец появился в посёлке и гордо прошёл до дома, и оттуда опять понеслись, но теперь радостные, вопли! И все вокруг запутались вовсе: за что сидел, каким образом попал под амнистию, были даже такие, что высказали предположение, что он вовсе не еврей, а просто похож!!!..

Милка вызвала меня из дома, позвонив велосипедным двуголосым колокольчиком… она уже давно постигла хитрости езды и гоняла на своей „Мифе“ в любую непогоду.

— Додик, сколько тебе лет? — спросила она в лоб, и я даже забыл, сколько мне на самом деле.

— А что? — поинтересовался я вопросом на вопрос прежде, чем ответить, как делают все евреи. — Одиннадцать, — приврал я, хотя до этого было много больше полугода.

— Э!.. — сокрушённо вздохнула Милка. — Ты мой лучший друг, конечно, и единственный… но ты мне не годишься.

— Почему? — обиделся я. — Скажи почему.

Милка оценивающе уставилась на меня.

— Потому что маленький!

— Ну, и что… разве дружат по росту?

— Причём тут рост? Ну, причём? Ты что, не видел Гетю? Да у неё муж, этот задрипанный Шимек-шмаровоз, чуть выше пояса ей! И ничего — живут! И Венька с Лизкой… у них хоть и геротанные дети, а нормального роста.

— Ты про что, Милка? — не понял я.

— Ты маленький… тебя очень долго ждать, а мне сейчас надо.

— Что сейчас? — у меня захолонуло сердце.

— Сейчас! Чтобы кто-нибудь меня украл из дома и женился на мне.

Я тут же представил, как всё это происходит, как Милку, завёрнутую в перину, вытаскивают через окно, бросают в кузов полуторки, и гонят её со страшной скоростью к переезду, а там закрыт шлагбаум, и уже свистит электричка на подходе, но машина не останавливается и, как в кино, ломает полосатую палку, торчащую поперёк дороги, и буквально перед носом ошалевшего от испуга машиниста с вытаращенными глазами проносится на другую сторону, а там шоссе и поминай как звали!.. Вольная жизнь! Неосвоенные просторы свободной Родины… Мне стало так обидно, что я еле выдавил:

— А я?..

— Ну, что ты, Додик? — возмутилась Милка. — Тебя ждать и ждать! Я умру дома, ты что, не понимаешь?

— Понимаю, — откликнулся я, чтобы выразить сочувствие, хотя на самом деле понимал, что положение моё совершенно безнадёжно.

— Я уже всё расчитала, — стала объяснять Милка. — Я потом, когда ты вырастешь, с тем мужем разведусь, и мы с тобой поженимся! Понял? — я молчал. — Ты что возражаешь?

— Да. — тут я ответил немедленно.

— А как же мне быть? — спросила Милка совершенно по-взрослому.

— Можно убежать… — предположил я… — Вдвоём. Уехать к тётке… ты же говорила, что у тебя есть тётка в Чите или Биробиджане…

— Да. — сказала Милка. — Тётка есть. Только меня вернут с милицией обратно… а мне надо навсегда. Понимаешь? Я так решила… а ты мне всё из книжек предлагаешь… потому что ещё маленький…»

Роман Веры и Додика начался в тот же вечер — безо всяких предисловий и размышлений. Вера влюбилась. С ней это происходило уже не первый раз, а Додик даже не знал, что так бывает, хотя был на треть старше её. Они бродили, если некуда было деться, по улицам, целуясь до исступления. Иногда им везло укрыться днём в общежитии часа на два, обманув с помощью друзей бдительность комендантши… потом они брели в изнеможении в Большой зал, втискивались в угол во втором амфитеатре и, сладко прижавшись боками друг к другу, блаженно плыли неведомо куда, отдаваясь стихии мелодий.

Давид работал каждый день. Вставал рано-рано, когда только отдельные звуки нарушают тишину, и оттого она становится ещё плотнее. Когда накапливалось достаточное количество страниц, непременно читал их Вере, потому что теперь получалось так, что пока не поделится с ней — он не мог двинуться дальше… ни на строчку.

Вся эта история с приёмом совсем отодвинулась далеко от него, и он часто ненароком вспоминал слова Зверского в тот, самый горячий и болезненный для него день, и усмехался их грубой правде.

«А если бы не пролетел на приёме — и не встретились бы», — всё время вертелось у него в голове.

Они оба догадывались, что её родители неодобрительно относятся к их связи, но старались не выяснять, почему, и не говорить об этом. Часто люди клянутся друг другу, чтобы убедить самих себя, что это именно так, что любовь их вечна, что навсегда… а вечными оказывались только звёзды, которые слышали это… они же действительно любили друг друга безоглядно и безотчётно, как случалось не однажды до них с тех самых пор, как Бог сотворил это вечное чувство. И вечно оно потому, что в него, как в бесконечную косу вплетаются всё новые и новые нити любви… расходятся, стареют, умирают люди, но истинное, высокое, безоглядное чувство, которое они испытали, остаётся, и для того, чтобы так случилось, не надо ничего делать специально, потому что это естественно существует в мире, как восход и закат, как великая пора цветения и увядания, как сами прекрасные бушующие цветы.

Однажды Вера передала Додику просьбу отца зайти, поговорить. Они посмотрели друг на друга, улыбнулись, но и на этот раз не стали обсуждать приглашение и делать какие-либо предположения… Вера заканчивала только третий курс, и если бы они заикнулись о женитьбе!..

Лысый снова пригласил Додика на кухню, что, впрочем, было знаком высшего доверия и расположения — так поступали только с близкими и друзьями. Варвара Петровна, как всегда, поджав губы, поздоровалась и ушла к себе, а дочери отец сказал:

— У нас, Вера, разговор мужской! Не обижайся! — и она тоже ушла… Лысый дипломатничать не умел и заявил об этом прямо.

— Знаешь, Давид, я тебе завидую! — такое вступление, конечно, понравиться не могло. «Сейчас начнёт, что он воевал, что их поколение спасло нас и весь мир, и что теперь перед нами поэтому все дороги… а мы вот вместо того, чтобы… а Вере надо играть и играть, потому что педагог говорит, что она такая способная, и он её на международную арену вывести хочет…» Он так незаметно далеко и стремительно продвинулся в мыслях по этой дороге, что даже не сразу отреагировал на слова хозяина: — Да ты где, Давид? Ты меня не слышишь!

— Простите! Вы же знаете сами… мы же все улетаем иногда в другое измерение… как накатит… — а сам подумал: «Ну, только спокойно, спокойно… он же отец! Спокойно…»

— Ты мне, знаешь, очень нужен… — Давид насторожился. — Даже не предполагаешь.

— Ну… наверное… конечно…

— Нет, погоди… только ты меня пойми правильно и… ну, не обижайся что ли… — Давид молчал. — Я тебе хочу сделать предложение. — «Ого, — усмехнулся про себя Додик, — уже отцы делают вместо женихов своим дочерям за них предложения»! — У меня сейчас много заказов на книги. Юбилей скоро. Ну, юбилей Победы, значит, и все хотят о своих подвигах рассказать, понимаешь? — Давид ничего уже не понимал и даже не представлял, о чём идёт речь, и какое это имеет отношение к ним с Верой. — Ну, короче говоря, все, конечно, проявляли героизм на войне, как говорится, — это массовое явление было… потому и победили… — Додик, внутренне усмехнулся: «Угадал всё же! Понесло. Можно бы и не так пафосно формулировать», но не подал вида… — Мне одному не справиться… понимаешь… не успеваю. Ну, а мы же не чужие всё же люди, как я понимаю, друг другу-то, вот я и решил сделать тебе такое предложение, чтобы, как говорится, объединить усилия… — Додик тупо смотрел на Лысого. Он действительно, всё ещё никак не мог переключиться и вникнуть в его слова: «предложение… помочь… не чужие…» Ну, конечно, не чужие… но что значит «помочь»?! — Я, понимаешь ли, данные все, конечно, обеспечу, но… тут уж дивизии, даже эскадрильи решили, чтоб у каждого подразделения, понимаешь, была книга о них… понимаешь? Ферштеен зи?! Во, видал! — удивился сам Лысый. — Никогда с войны не вспоминал.

— Так вы что? — наконец вернулся в реальность Додик, — Меня в компаньоны зовёте?

— Именно, — обрадовался Лысый. — Именно! И подзаработаешь немножко — это ж не помешает!?

— Конечно, — согласился Додик, — Конечно!.. Только, как это всё, значит, выглядеть будет… я что-то не понимаю… ну, скажем, если бы это просто какой генерал или маршал воспоминания свои решил увековечить, а я литературную запись осуществил… но… ну, здесь-то как?.. Как это: литературная запись писателя у писателя?.. Или…

— А тебе надо обязательно, чтоб твоё имя было на обложке?

— Николай Иванович, — Додик опустил голову и уставился в пол, он чувствовал, что начинает закипать. — Николай Иваныч, вам что ли раба надо? Негра?.. Без имени, без разбора… У нас же совсем разный стиль… да и взгляд на события разный… это нормально… у каждого свой взгляд! Но это же книга…

— Так я и думал…

— Что? — перебил Додик.

— А что ты умничать начнёшь… в бутылку полезешь, проще говоря… давай выпьем лучше… а то тут, и правда, без бутылки не разберёшься… — он разлил, по обыкновению поднял стаканчик на уровень носа, посмотрел в глаза собеседнику, кивнул головой, приглашая: делай, как я, — и тут же выпил… серия оказалась продолжительной… они не чокались, отгрызали по куску хрустящего солёного огурчика собственного Варвары Петровны засола и, вздыхая и чему-то огорчаясь, повторяли…

Хозяйка почуяла большой натиск и появилась на кухне. Мгновенно на столе выросли серьёзные закуски, тарелки с вилками, пахучий, подогретый в духовке хлеб… и когда она снова удалилась по жесту хозяина, тот заговорил убеждённо, даже вдохновенно:

— Ты пойми, это же не каждый год бывает такое! Юбилеи вообще дело тонкое, а повод замечательный. Во всех отношениях! Люди хотят книгу! Надо их удовлетворить! И начальство приветствует! И подзаработать неплохо! И из плана не выкинут, и в ногах у редактора, чтоб издали, валяться не надо! Ну, по всем статьям! Теперь дальше, смотри: допустим, ты такую книгу захочешь выпустить, а? Ну, подумай сам, это какие надо механизмы привести в движение, чтобы эту книгу продвинуть и осуществить… да я уж и не говорю об архивах и всяких данных… многие хотят, а о них нигде ни строчки… в лучшем случае приказы, да донесения — сухая цифирь… а ни статей в фронтовой прессе, ни фактов главных в подробностях, ни интервью, ни фотографий… смекаешь? А я? Всё предоставляю, и о плане у тебя забот никаких, и машинистку тебе подгонять не надо, и рукопись править, даже в бухгалтерии расписываться — я тебе домой денежки принесу… смекаешь? Верке вон отдам, если хошь?! И ещё, знаешь что… это я тебе как близкому человеку хочу сказать… не то, что по секрету, но так… знаешь… между нами… это великое дело! Эти книги историю сохраняют, людей из небытия достают… особенно, которые погибшие, которые не успели в жизни ничего… за Родину, как говорится… великое дело… а ведь многие нос воротят… считают, что это низший сорт, мол… что это вовсе не проза, а так… А что так? Что? Сказать не могут. Но нос воротят. Так вот, чтоб от тебя-то нос не воротили, тебе тоже хорошо без имени, без фамилии обойтись. — он замолчал и опустил голову. Додик молча смотрел в пол… потом поднял глаза и заговорил тихо-тихо:

— Дело, действительно, великое!..

— Вот! — обрадовался Лысый.

— У меня там брат остался… мальчишка совсем… в первом бою… слава Богу, в общей могиле разыскали… и отец четыре года от звонка до звонка… великое дело они сделали… только надо, чтоб о нём и писали так же… великие чтобы…

— Ты думаешь, оскорбишь этим меня — нет! Ты думаешь, я простачок такой… со всеми так разговариваю… а сам в Толстые мечу… а ты оглянись вокруг — покажи мне хоть одного Толстого! Молчишь?.. Потому что, извини, ещё жизни настоящей не нюхал… заставлять не буду… а дураком сам себя потом назовёшь! Попомни…

Вера успевала всё — понятие время она использовала по-своему, оно означало — что в этот отрезок жизни что-то произошло по её воле, всё остальное — пустота. Модно одеться, сидеть за роялем до тех пор, пока пальцы независимо от неё воспроизводили именно то, что она слышала внутри себя… иногда ей казалось, что нотные линейки протягиваются куда-то далеко, далеко за край клавира, и она скользит по ним, как циркачка по наклонной, сильно натянутой проволоке, и уносится вниз, вниз в сумрак сиреневого цвета, и движение её бесконечно… знакомые лица мелькают впереди, кажется, она сейчас врежется в них, сорвётся и разобьётся насмерть или исчезнет в бездне, но лица проносятся по сторонам, и она не успевает ни затормозить своего движения, ни произнести хоть слово… ей хочется, необходимо до спазма в горле, до стеснения в груди спросить их о чём-то важном, но вдруг её дорога начинает подниматься снова вверх, и движение замедляется, а свет приливает, он становится нестерпимо ярким, она совсем зажмуривается, и тут до неё долетают звуки, которые она перегнала в своём стремительном необъяснимом движении. Когда эти звуки замолкают, она уже не может отличить их от тех, что возникли под её пальцами… Ничто не удостоверит её невидимого броска, и только полное бессилье и распирающая радость убеждают её, что она была там. Была. И никакого счастья больше этого нет. Она не сомневалась.

У неё хватало времени быть с Додиком тоже до тех пор, пока она не переполнялась, и тогда отрывалась от него, как от сосуда после утоления мучительной жажды.

— Ты не умеешь жить, как я.

— Не умею, — согласился Додик.

— Мы с тобой такие разные — ужас просто… а после разговора с отцом ты совсем стал варёным… может быть, я тебе надоела?..

— Как тебе это удаётся?

— Что?

— Играть такую великую музыку и задавать такие пошлые вопросы.

— Пошлые? — Вера отстранилась.

— Да. Ты не предполагаешь, что у меня могут быть свои, отдельные от тебя неприятности?

— Расскажи.

— Ты права. Иногда твоя прямолинейность так основательна, что всё становится просто… у моего друга умирает жена… ей сорок.

— Надо хорошую больницу?..

— Нет. У неё лейкемия. Над ней, когда была ребёнком, немцы в лагере делали опыты… Надо лекарство.

— А оно существует? Додик, почему ты варёный? Надо лекарство — надо достать! Оно существует?

— Лёнька говорит, там есть… тысяча рублей ампула.

— Это хорошие деньги… и этот Лёнька знает, как это сделать? У него там друзья, родственники… «есть родственники за границей»?

— Он хотел увезти её в Израиль… там могли спасти… но ему сказали, что не успеет… поехать на лечение, даже если деньги найдёт — не пустят… уехать совсем — будет сидеть в отказе и вообще без денег и без работы… он послушался, остался, не рискнул попробовать — и вот…

— Ты можешь ему позвонить? Сейчас? И дай мне трубку… или поехали к нему… он далеко живёт? — она сыпала вопросы один за другим и лишь иногда машинально взглядывала на часы.

— Ты думаешь, мы ему сможем помочь?

— Мы можем попробовать, Додик… я не люблю две вещи: когда ты сутулишься — распрямись! — и когда у тебя отрастает щетина. Она рыжая… и ты сразу становишься старым евреем.

Книга застопорилась. Ночами он просыпался и не мог понять, отчего? В закрытых глазах вдруг начинала бежать яркая строчка, которую он читал, как чужую, и только потом догадывался, что именно от неё проснулся — она торопила записать её. Некоторое время он колебался, убеждал себя, что такое забыть невозможно, но знал, что это неправда, и утром ему не удастся вспомнить не только слов, но даже, о чём шла речь. Это было состояние сна наяву… возникновение другого мира, в котором он присутствовал, но вовсе не обязательно в качестве материального тела… присутствовал, ощущал, знал, что происходит и почему… Но всё это принадлежало другим — и мысли, и поступки, и слова, и страхи, и волнения… и в то же время это было всё его. Только его и без него существовать не могло… он потянулся к листу бумаги… ночью нечего было и мечтать стучать на машинке — соседи бы вызвали милицию немедленно, им вообще не нравилось, что он сидит дома и не бежит к восьми часам на работу… наверное, их жалобы не раз проверяли… но его пока ни разу не вызывали «куда надо».

— Я хотела тебя спросить, Додик, что стало с Милкой? — Вера притиснулась к нему и заглянула в глаза.

— Какой Милкой?

— У тебя их несколько было? Тогда с той, которую ты учил кататься на велосипеде! И которой так сладко подсовывал под задницу руку.

— А ты веришь, что, если я пишу от первого лица, это обязательно я? И ревнуешь меня к прошлому? К прошлому ревновать нельзя, Вера… я же не спрашиваю: сколько у тебя было мужчин и когда ты это успела?..

— Не хочу с тобой ссориться… а ревновать, можно, по-моему, ко всему на свете, и я не верю, что есть не ревнивые пары… просто мне интересно, что с ней стало… не может быть, чтобы ты написал так здорово про несуществующего человека… не потому что она совсем, как живая, но так можно писать только про то, что пережил… что любил… и уже не разлюбишь… поэтому я не читаю наши современные книги — они все такие правильные, и авторы знают, что можно, и всегда ясно, кто победит.

— Слушай, как это вышло: ты в такой праведной семье живёшь, а всё время смотришь на запад?

— Праведной?!. Да… должно бы быть наоборот… вы с моим папочкой очень похожи… только я не читаю его книги… мне неинтересно… хоть они пока что нас и кормят… а смотрю туда, куда движется солнце, понимаешь? Нет?.. Здесь я хоть с отличием, но закончу, что мне светит? В лучшем случае, место преподавателя в хорошей музыкальной школе… в училище уже не пробиться, знаешь, сколько пианистов навыпускали… ещё… два сольных концерта в год в задрипанном ДК на окраине с щербатой сценой и разбитым роялем, или, пожалуйста — мотаться с филармонией по городам и весям за две ставки за концерт, жить в барачных гостиницах и таскать по поездам с собой полные сумки консервов и кипятильник, чтобы не подохнуть с голоду и сэкономить деньги.

— Закрыть глаза — послушать: тебе лет сорок… когда ты успела?.. Хорошо, что сегодня не тот год на дворе… не сажают.

— Хорошо. И год не тот, и день — не тот… а я хочу жить по-человечески, понимаешь?! А этого всё не видно.

— И что же?

— У нас в классе шесть человек — пять евреи, и я — по отцу русская, а по матери казачка… и я им завидую…

— Завидуешь? Чему? Тому, что с их семьями сделали Гитлер и Сталин? Ты не спрашивала их об этом? Им наверняка есть что порассказать, если не побоятся… Или ты завидуешь тому, что сейчас происходит, ты не знаешь, почему я за бортом болтаюсь и никак не могу взобраться на палубу?!

— Знаю. Потому что не на ту палубу карабкаешься! Понял? Она не нужна тебе… просто… даже наоборот!.. Ты знаешь, что такое этот союз, в который ты так стремишься… я слышу иногда, что мой папочка оттуда приносит… А я этим мальчишкам завидую потому, что они все могут хотя бы попытаться жить по-человечески… устроить свою судьбу… и не зависеть от людишек, которые диез от бемоля не отличают… или надо смириться, стать среднестатистической единицей, если выдержишь, а нет — так спиться или найти верёвку…

— Слушай, сколько тебе всё же лет!? Ты из того поколения, на которое не падали бомбы, а я помню это, понимаешь… и представь себе, что можно по-другому смотреть на жизнь… не так потребительски что ли, не как собственник-единоличник.

— Вот. Ты потому туда и лезешь, что говоришь их словами даже. А у меня это от деда, наверно… отец не знает даже, где его расстреляли… и ты мне ничего не рассказываешь о своих родителях.

— Зачем? Они уцелели и тоже считали, что я ненормальный, необъяснимый, на рожон лезу… из всех творческих профессий больше всего писателей пострадало… а их поколению досталось больше всех… они вот, например, ни за что не хотят… хоть мамы и нет уже, не хотят, чтобы я женился на гойке… ты хоть знаешь, что это такое?

— Я ж тебе говорю, что у нас в классе одни евреи… и профессор тоже… они уже давно смеются надо мной, что я объевреилась… и правда — теперь ты!.. Тогда ищи свою Милку… по крайней мере, одним барьером меньше.

— Мы все мечтаем об одном и заняты одним делом — вырваться из своего круга… просто Милка стала раньше всех мечтать об этом — рвалась, как могла, из своей семьи, из гетто еврейского. Ты тоже мечтаешь убежать оттуда, что называется Родиной, я, как ты говоришь, карабкаюсь на какую-то палубу, чтобы подняться до круга, где мне кажется, смогу получить больше свободы… мир стронулся с места и разлетается со скоростью осколков после взрыва, и никогда им потом не собраться вместе! И кого ни спроси — всем плохо именно в том месте, где они находятся. Все рвутся, стремятся куда-то, достигают и начинают новую попытку, и никто не думает, что повторяет опять то, что прошёл — какое-то безумие в разделённом плотинами мире, сквозь которые мы все просачиваемся, как вода в половодье.

— Додик! Ты это что: просто сейчас говоришь… или ты уже написал заранее… может, давно… или даже уже напечатал, или читаешь чьи-то страницы?

— Если бы я мог опубликовать это — я бы никуда не рвался, ни на какие палубы… Я всё время думаю об этом. Ремесло писателя, как это ни парадоксально, вовсе не писать, а думать… но больше я ничего не умею… и там, куда ты смотришь, писатель — это тот, кто публикует романы, стихи, рассказы…

— А здесь?

— Тот у кого в кармане корочки, от которых довольно дурно пахнет.

Серый позвонил через два дня: «Приходи — есть для тебя подарок». Додик шёл знакомой дорогой в особнячок на углу Никитской. Земля уже подсыхала, и в воздухе носилась первая летняя пыль, ещё не прибитая дождями. Он уселся на скамейку в углу двора и сделал вид, что читает газету, отгородившись от окон — «Как в дурном детективе», — усмехнулся он сам себе. Серый прервал его мысли. Он прошёл мимо, делая вид, что ему нет никакого дела до человека, сидящего на скамейке, и бросил на ходу:

— Давай за мной! — Додик пропустил его на несколько шагов вперёд, медленно сложил газету и двинулся следом.

— Что за ерунда, в самом деле, — посетовал он, нагоняя товарища.

— Хорошая ерунда! Иванов на два месяца на пленер подался и оставил ключи, но я… как благородный рыцарь, зная, как страдает и мучается мой друг вот уж какую неделю, немедленно вызвал его и…

— Что, правда, ключи у тебя?

— Чёрт возьми, Додик! Ну, никакой романтики… поэтому вы и пишете такие постные книги про литейку и борьбу с комбайном.

— Ладно… Румяный критик мой… не продолжай — он ждёт нас.

Борис Иванов был художником, которому в жизни не пришлось задуматься, кем быть. Он вырос в большом селе и ещё в детстве зарабатывал тем, что у привокзальной блинной на клочках обёрточной бумаги мог запросто изобразить любого в смешном, но не обидном виде за те несколько минут, что стоял поезд. Сегодня он даже припомнить не мог, как это всё началось и кто обнаружил у него такие способности. Неодолимая тяга к рисованию погнала его в районный город, где жила тётка. Муж её Егор, сам неравнодушный к этой, как считали окружающие, забаве, и посоветовал ему не терять тут зря времени, а то завязнет, как он сам, и погубит свой талант, а идти прямо в Москву. Там хоть слезам и не верят, а наверняка найдутся люди, которые сумеют оценить способности парня. Так оно и вышло, причём настолько сказочно и неожиданно, что в тот же самый день поклялся Борька на кресте нерушимой клятвой никогда не забыть доброты, проявленной к нему, и всегда, как только может, платить за неё, причём всем, даже совсем незнакомым, чтобы она пришла к ним так же, как к нему, вернувшись невесть от кого по кругу. Мелисса Илларионовна, «из бывших», преподавала иностранный язык в «художественном» институте, куда Иванов, наконец, пришёл со своим семиклассным аттестатом да и в неурочное время — приём был давно закончен. Мелисса только взглянула на его рисунки, впалые щёки и худую одежонку и велела следовать за ней. После всех передряг, потерь и утеснений она жила одиноко в арбатской коммуналке, куда и привела мальчишку, каких давно ей видеть не приводилось, под неодобрительные взгляды соседей. Он быстро освоил правила коммунистического быта — вставал ни свет, ни заря, чтобы не раздражать жильцов, удлиняя очередь в «места общего пользования». За год занятий в художественной школе он наработал такой портфолио (хотя до тех пор и не слыхивал такого слова), что его готовы были, несмотря на малолетство, принять в Суриковский даже без аттестата, но война смешала все планы. В эвакуацию они не поехали, домой он возвращаться не захотел, чтобы не быть обузой матери, а на фронт удрать не удалось… и тогда он стал ходить по госпиталям вместе с бригадами артистов и рисовать раненым их портреты… для отправки домой.

Один раненый очень им заинтересовался, попросил приготовить ему несколько рисунков и портретов солдат, расспрашивал, разговаривал, адрес вписал в свой блокнот… и однажды вытащила Мелисса толстый конверт из ящика с добавлением в адресе: (Б. Иванову лично). Оказалась в пакете вырезанная из газеты страница с Борькиными рисунками и статьёй о нём. А на маленькой страничке из блокнота приписка. «Спасибо тебе, Борис Иванов. Разыщи меня после войны, когда станешь знаменитым художником!» И всё. И подпись. Ни адреса… ни телефона…

Знаменитым Борька стал незаметно, ещё до того, как диплом получил о высшем образовании. Всё шло ему теперь в плюс: и происхождение, и нищенское голодное детство, и статья с рисунками, которую приложил он к анкете, когда поступал учиться, и, конечно, фамилия… да, всё пригодилось… только те, кто считал его плюсы, за скобки выносили, что талантлив он был стихийно, как говорили, «художник от сохи». Стожок какой-нибудь, почерневший за зиму по колено в тающем мартовском снеге, стоящий посреди холста, — и всё. А от него так весной пахнет, что пальто распахнуть хочется… подсолнухи к светящемуся вечернему окну повернувшиеся, за какой надобностью неизвестно, может, из любопытства, а может, от тоски неизбывной в тёмной ночи.

После того, как сделал он свою первую книжку, случайно перепавшую ему от педагога, когда тот не успевал к издательскому сроку, поползла о нём молва потихоньку. Стали издательства приглашать — пошла работа, а за ней деньги, слава… удача… в Союз приняли за глаза, возраст его комсомольский лимит свой выбрал, и стали его зазывать в передовой отряд рабочего класса, а он и не сопротивлялся. Судьба сама вела его — а он прислушивался и шёл. Простачком удачливым слыл, да зависть ходила за ним с вилами острыми… а он прикидывался дурачком Емелей… дураку всегда везёт в сказке русской… почему?..

А в мастерской, когда никого не было, доставал он свою гармошку с латаными-перелатаными мехами и свистящую «на два зуба», как говорил сам Борька.

Ой, да с милой Клавою

Я по морю плаваю,

А причалить не могу

С… палкой муж на берегу!..

— пел он в голос, как голосил будто… по кому? По чему? Может быть, по тому голодному и нищему времени, когда был он не Борис Семёныч Иванов, а просто Борька?.. Нет. Он любил до боли то время, но ненавидел его… и никогда не забывал тот унизительный безысходный голод… руки матери в трещинах и коросте и тихий шёпот подслушанной молитвы: «прости, сынок, не такой я жизни тебе хотела».

Клятву свою он берёг свято. Мать свою ублажал как мог, в город она уезжать не захотела. Всё ждала, что женится сын, и станет она забирать на лето внука к себе в деревню, а что лучше места нет на свете — нисколько не сомневалась.

А Борька Иванов, может, и имел детей, да не знал об этом. Много клятв и сладких стонов слышала его мастерская, но постоянно жила в ней только одна женщина — Муза. Он называл её Нюська.

«Глянь, что мы с Нюськой сотворили», — приговаривал он, показывая другу новую работу… и если в ответ слышал похвалу, как чаще всего и бывало, широко улыбался и объяснял: «С Нюськой не забалуешь! Знаешь, у нас строго!»

— Живи, — сказал он Давиду просто. — Мне Серый объяснил всё. Только курить ни Боже мой! Не куришь? Ну, тогда всё в порядке. А она? А то теперь девки так смолят, что дышать нечем… а я потом работать не могу… и Нюська сердится… очень не любит!

Варвара Петровна не летала на ночном бомбардировщике, не служила радисткой в тылу врага, не была боевой подругой героя, не боролась с комбайном на трудовых полях страны и не толкала ядро на всесоюзной спартакиаде. Она своё семейное счастье строила расчётливо и планомерно. Додик в этих планах никак не фигурировал, и то, что дочь оставила записку, чтобы родители не волновались, не имело никакого значения. Вся эта скоротечная любовь дочери была совершенной глупостью, по её мнению. Мало того, что она наверняка стала хуже играть и могла провалить отборочные к конкурсу, замаячившее впереди замужество ставило вообще под сомнение всю карьеру дочери, потому, что выйдя за еврея, она становилась невыездной.

Но чем больше она думала об этом, тем яснее понимала, что дочь, сама того не зная, повторяет буквально в точности путь своей матери. Девочка из благополучной семьи профессора-историка, сделавшего блестящую карьеру, миновавшего все чистки в страшные годы, она, которой прочили такое замечательное безоблачное будущее под крылом своего родителя, вдруг совершенно необъяснимо для всех свернула с намеченного курса.

Казалось всё так просто: диплом — аспирантура — диссертация… столько скрытых ресурсов в процветающем в государстве социализме, который изучал и обосновывал отец… неисчерпаемые возможности! Но она отреклась от шаблонных слов, от намеченной карьеры, обеспеченного уважаемого положения, и это когда отец сделал новый рывок в членкоры и метил выше… Своенравная любимица Варвара буквально удрала, как начитавшаяся романов девчонка, к молодому подполковнику-лётчику в военный городок, где после победы стоял их авиакорпус… даже диплом не защитила! И всё — никакие увещевания, даже просьбы, порой весьма унизительные, и отца, и матери… «Надоело мне! — грубо обрывала она их. И невозможно было понять, что же на самом деле надоело. Мать, профессорская жена, грозила страшными карами — у неё благодаря положению были большие связи. Отец тихо поддакивал, а втайне даже гордился характером дочки… всегда мечтал иметь сына, который пойдёт по его пути — продолжит дело. Он свято верил в то, что делает, что причастен к великим свершениям… и даже то, что карающий меч диктатуры пролетариата, которой он служит, миновал его, явно подтверждало правильность его пути вообще и его личного творчества в частности.

Проще сказать, обычное пошлое существование, сытое и с полузакрытыми глазами.

Варвара научилась готовить, научилась потихоньку вселять в мужа чувство превосходства над окружающими и учила его, как это делать… он понемножку под её руководством стал печататься, начиная с армейской многотиражки, а она использовала свои связи и протекции… за статьями пошли брошюрки, потом книжка… грамотная, не вызывающая зависти, проходная по всем статьям, защищённая от критики своей тематикой и дуто-неопровержимой нужностью.

Варвара была человеком небесталанным, начитанным и на вдруг появившийся вопрос: „А зачем я всё это сделала?“ толком ответить себе не могла… Конечно, при её привлекательности и положении она бы составила себе куда более выгодную партию… сколько друзей отца, его аспирантов, даже студентов бросали на неё недвусмысленные взгляды и старались лишний раз заглянуть к профессору домой то для консультации, то занести материалы, подписать статью… и она еще в раннем возрасте, почти девчонкой, уже чувствовала свою женскую, ей самой неведомо огромную силу… а вот как вышло! Раз!..

Но красив был, хорош, Николай Иванович! Настоящий мужчина! Не представлялся, не говорил надоевшими дома фразами, не обещал никакого будущего и смотрел на неё так восхищённо откровенно, что она не устояла!.. „Ну, и что? — думала она уже много позже. — Дура потому что! Замуж-то чего рванула… что из этого гарнизона электричка не ходила? Или больше в мире мужчин не осталось?“ Но в то же время она почувствовала, что не хочет ничего менять. Больше того, не будет. А когда, прощённая родителями, вернулась в столицу и протолкнула мужа, уже переставшего летать, но ещё служившего (теперь в министерстве), в Союз Писателей, — стала творить новую семейную жизнь. Бросила дочку на руки бабушки, получила диплом и тоже пошла в Большую литературу — устроилась редактором в престижное издательство.

Муж, как перестал летать, подобрел телом, усвоил вальяжные манеры (откуда что бралось) под влиянием жены, стал солидно разговаривать, неспешно ставить автографы на своих томах и гордиться тем, что в любом, даже заштатном магазине на книжной полке его фамилия блистала золотом на корешках.

Такая обычная история. Ей хотелось вырваться из серости, в которой выросла — и оказалось, после всех резких движений и рывков, что она снова в ней и ещё глубже… а проще сказать, никогда в другой среде Варвара Петровна не была… горько себе в этом признаваться, но появилось ощущение, что поменять ничего невозможно. И вдруг Верка с её неизвестно откуда взявшимся настоящим талантом! Это было так радостно и необыкновенно, что Варвара Петровна сначала даже заревновала к дочери и поняла, что не в силах справиться с этим чувством, но потом открыла для себя в таланте дочери новый шанс поменять свою жизнь. Профессор прочил ей большую концертную дорогу, а девочке, конечно, нужна поддержка матери, и она никогда не отпустит её одну в страшный развратный западный мир… да это и принято — вундеркиндов сопровождают родители, выдающихся исполнителей помощники-секунданты.

Как привлекательно! Как захватывающе необычно! И вот тебе на! Поистине: повторение пройденного… только в худшем варианте… с весьма отягчающими обстоятельствами.

„Из-за какого-то еврея!!!“ Не то чтобы она была антисемиткой… но почему — опять еврей? Сколько проблем в государстве — и всегда там замешаны евреи! Вся русская история связана с евреями! Во всех областях и при царях и после! И никогда до добра не доводили они все дела, в которые вмешивались! И всегда на виду были, всегда наверху! Почему? Чёрт возьми! И профессор у Верки — еврей, и зубной врач у неё Борис Соломонович, и, когда рожала, принимал Евсей Нассонович, и главный редактор у них хоть и Борисов, а всё равно все знают, какой он Виктор Сергеевич… ну, куда ни сунься… а если, не дай Бог, опять начнётся какое-нибудь дело… вредителей, врачей, космополитов… ну зачем, зачем портить себе анкету?.. Дура Верка! И как ей сказать об этом?.. Она ведь может назло всё сделать… наоборот…»

«Патефон стоял на широком подоконнике… он играл каким-то непроснувшимся звуком. Милка подскочила к окну, поднялась на ящик у завалинки и накрутила ручку… голос поплыл медленно вверх, вверх и добрался, наконец, до привычного слуху тона:

Сирень цветёт,

Не плачь — придёт,

Твой милый, подружка, вернётся.

Она снова положила правую руку мне на плечо, а к левой горячей ладошке прижала мои пальцы своими и снова начала учить танцевать… но я плохо соображал… ноги почему-то существовали сами по себе, не завися от моего сознания и старания, наверное, потому что я вообще плохо соображал, когда она была так близко рядом и стояла ко мне лицо в лицо. Я её видел немного снизу, и от этого милкины ресницы казались ещё длиннее, а нос вовсе не торчал так далеко вперёд, а немножко ужимался, становился короче, и кожица на ободках ноздрей так розово блестела, что хотелось до неё дотронуться только не пальцами… губами… такой она была нежной и сладкой… От милкиного запаха у меня кружилась голова, и когда я резко поворачивался, повинуясь требованию танца, все деревья падали на меня, ветки хлестали по глазам, я зажмуривался, сбивался с ритма, наступал Милке на ноги, и она начинала злиться:

— У тебя совершенно нет способности к танцу… или тебе медведь на ухо наступил! Ну, Додик! А может, ты не хочешь учиться!? — вдруг спохватывалась она, и всё обрывалось у меня внутри — я никак не мог лишиться счастья так долго стоять рядом с ней, касаться её горячей ладошки, ощущать её дыхание на своём лице и жадно искать неповторимый милкин запах.

— Нет! — почти кричал я — Что ты! Может, я не такой способный, но очень, очень хочу научиться! Не сердись! Я больше не буду!.. И не было никакого медведя… не было… мама, наоборот, говорила, что у меня замечательный слух, только нет возможности развивать его.

— Ты умеешь хранить тайну, Додик? — Милка остановилась и так близко посмотрела мне в глаза своими серыми огромными глазищами, что я даже задохнулся.

— Конечно, умею! — мне обидно стало, что она такое спрашивает.

— Мы, наверно, скоро уедем… — прошептала Милка и оглянулась.

— Куда, Милка? — сердце у меня замерло на мгновенье и потом сильно защемило, так что я зажмурился.

— Я вчера подслушала… они думают, что я плохо понимаю по-еврейски… отец говорил маме, что всё равно тут жить не дадут… в этой милухе… а сейчас есть возможность… так надо любым способом постараться… Понимаешь? — я ничего не понимал, но мотнул головой, — А мама говорит ему: „Страшно!“ — А он дико разозлился и прямо зашипел „Ан алте бхейме! Зиц до унд варт! Варт! Зей велт вайзен алемен! Алемен!“… — ты понял? И кулаком стал махать… Я почувствовал, что надвигается что-то страшное, непонятное и непоправимое в моей жизни и прошептал:

— А как же я, Милка, как же я?.. Без тебя…

— Нареше копф! Я поэтому тебе и сказала! Только ты никому не говори, что я! Никому! Если ты мне друг! Но ты должен сказать своей маме, что знаешь про это…

— Про что, Милка?

Ты совсем маленький, Додик… совсем… я не знаю, куда и как, но раз отец сказал… может быть, мы уедем вместе… — и я понял в тот момент, что готов ехать, куда угодно, но только туда, где будет она… потому что невозможно даже представить, что Милки нет рядом… и за забором, где мы сейчас стоим, будут жить совсем чужие люди, ни один голос на свете не похож на её голос, и ни одни глаза, такие серые и такие глубокие, и нет ни одного запаха, который можно спутать с её запахом… Ну, почему, почему так устроен мир, что кто-то может взять и решить за другого, куда ему ехать и с кем расставаться… почему?!»

Наташа позвонила и сразу попросила не бросать трубку:

— Нам надо поговорить. Я прошу тебя, Давид! В конце концов ты не имеешь права мне отказать хоть в этом!

— На каком основании!?

— Да на простом: ты человек, и я — человек!..

— Философски, Наташа, но по-моему, всё уже сказано… я не люблю выяснять отношения.

— Я прошу, Боже мой, не заставляй меня унижаться… — он представил, как она стоит у телефона с сигаретой, на одной ноге, почёсывая икру подъёмом второй ноги, голубенький махровый халатик с перехлёстнутыми полами и скрученный перекрученный поясочек на талии… «А вдруг и правда всё враньё… какая-нибудь сука сболтнула, чтобы насолить ей, нагадить ему… позвонили, написали… это давно практикуется… может, неправда?! И я снова могу смотреть на неё и удивляться: неужели эти глаза мои, и неужели я могу целовать эти губы, когда хочу? За что мне так повезло? Он сжал зубы, зажмурился и почувствовал, как перехватило дыхание… „Если попячусь — это будет конец. Не тому, что у нас было — это давно кончилось. Не ей. Не „любви“, чёрт бы побрал это изнасилованное слово! Мне конец! Во всём и навсегда!“»

— Тебе неинтересно, что со мной происходит? — они стояли на просторной площадке между этажами в библиотеке. Минуту назад Наташа шла сверху. Не спеша, чуть поворачивая носок туфли вбок на скользкой гранитной ступеньке. Она всегда чувствовала, что на неё смотрят… ещё девчонкой на деревенском лугу знала это. Додик поднимался вверх и смотрел на неё, не отрываясь. «Красивая. Очень. Красивая… она красивая. Я — идиот!» Он отвернулся к окну: «Там жизнь. И до нас никому никакого дела. У каждого своя драма и часто почище, чем у нас…» Наташа попыталась за рукав развернуть его лицом к себе.

— Додик, я знаю, тебе наговорили чёрт-те что, и ты поверил! Степанов здесь ни при чём!..

— Послушай, Наталья, когда ты станешь совсем знаменитой, — он так и смотрел в сторону, — об этом будут знать все… а пока мне совсем не обязательно выслушать от тебя, с кем ты теперь спишь…

— Ты стал таким грубым, Додик! На тебя плохо влияет писательская среда… может быть, хватит дуться… и верить сплетням.

— Я не дуюсь!.. Понимаешь, второй номер бывает в пулемётном расчёте, в звене истребителей… — он покрутил рукой в воздухе… — в теннисе, в волейболе! Во: в футбольной команде.

— Не хами, Додик, тебе это не идёт! Ты не так воспитан.

— Жаль!

— Что? Что жаль? Ты сам виноват!

— Жаль, что мне не идёт… так хочется нахамить тебе… может быть, стукнуть… обозвать и послать… — он смотрел на неё изучающе… — этого мало?..

— Глупо… я просто люблю тебя… — она закусила губы и побледнела. — Каждый человек может ошибиться, понимаешь? Каждый!

— Понимаю! Поэтому и дал тебе возможность ошибаться, сколько угодно, чтобы не сковывать твоей свободы, но не хочу исправлять твои ошибки.

— А тебе можно? — перебила Наталья, и губы её вытянулись в две струнки и побелели.

— Да. Правда. Я ошибся… и теперь исправил свою ошибку сам… меня больше нет, понимаешь… я хочу всегда быть первым.

— Поэтому нашёл себе девочку! — перебила Наталья.

— Наташа, мы чужие люди… пойми… это правда и навсегда… поэтому не суди обо мне… я не знаменитость… и мне для карьеры не нужна скандальная богемная грязная слава.

— Какой же ты пошляк!

— Правда! В наше время говорить то, что думаешь — пошло и глупо.

— Ты упрекаешь меня в моей провинциальности, не возражай. Я же чувствую. А сам?..

— Ну, причём же здесь я? — взорвался Додик, — Ты уже доказала мне, что я полное ничтожество, что не ценю твой талант, что ты превозмогла такие обстоятельства, что я должен непрерывно восхищаться… ну, ты нарочно или нечаянно спутала сцену и жизнь, свалила всё в одно… это на сцене можно легко заменить заболевшего героя-любовника, или субретку… какие там ещё амплуа — я не драматург… это там можно развести интригу, переспать ради роли с режиссёром, подставить ножку партнёрше… а мне вовсе неважно, что делается на сцене… я в своей-то жизни никак не разберусь… я не от восхищения к твоим ногам упал… совсем от другого, а ты даже не наклонилась посмотреть, кто там… просто вытерла об меня ноги и перешагнула… зачем тебе какой-то ни то, ни сё, который всё никак в люди не выбьется… ты так стремительно шагаешь… из провинции притащилась в столицу, с первого захода поступила в театральный. С третьего курса начала сниматься, в театр модный попала… ну, сказка про Золушку… ну, спасибо лично генеральному секретарю и советскому правительству за счастливое детство… я здесь причём? Найдётся тот, кто тебя оценит! А победителей не судят! И цель оправдывает средства!.. Всё. Прости меня. Я никого, никогда не сужу! Не облачён такими божественными полномочиями… всё. Прощальный бал отменяется. Хотя невеста вся в белом!

— Ну, прощай! — в её голосе звучала угроза. — Ты ещё пожалеешь… вот увидишь. — Она развернулась, сбежала вниз по лестнице и хлопнула дверью.

— Я уже жалею… — задумчиво пробормотал Додик, — и ничего не исправлю… и не попытаюсь… но урок мне не на пользу… всё равно… я чувствую: это опять повторится.

— Ты не замёрз ждать? — Вера выскочила из парадного в пальто нараспашку с рассыпанными по невысокому вздёрнутому воротничку локонами. У Додика всё сжалось внутри и закричало: «Нет! Нет! Я готов тебя такую ждать всегда! Бесконечно!»

— Искусство требует жертв. — произнёс он безнадежным голосом. — А такое прекрасное — вдесятеро!

— Прости! Неудобно! Известный писатель — и так мёрзнет на улице..

— А неизвестного и не писателя удобно? Соблюдаешь субординацию? — его всё же задело бесцельное блуждание по улице взад-вперёд! — Это откуда у тебя?

— В семье офицера выросла! — она тоже начинала сердиться.

— Давай сначала погреемся, а потом обсудим! Лучше будет думаться.

— Ну, не сердись. — примиряюще сдалась Верочка и поцеловала его. — Мне даже мой Изральич сказал: «Верочка, сегодня мы совсем заморозим вашего мальчика… ты бы его пригласила что ли… посидеть с нами… я разрешаю…»

Вообще-то он никого не пускал на уроки. Только свои ученики могли присутствовать, и это даже приветствовалось… «рекомендовалось», как он выражался. У Якова Израильевича была на то своя теория, которую можно было по крупицам составить из его высказываний. Во-первых, он считал неэтичным допускать к себе учеников другого педагога, не уведомив его, потому что ученик не должен разбрасываться. Дело даже не в том, что «чужой» педагог лучше «моего», а в том, что подопечный не видит всего пути, намеченного мастером, и судит по частностям. Посещение другого педагога и следование его советам сбивает намеченную линию. Музыканты — народ увлекающийся и начинают пробовать и так, и этак, а в результате остаются без прочной классической школы, а натасканные обрывками чужих методик… во-вторых, Яков Израилевич считал, что когда его студенты следят за тем, как играет товарищ, подмечают его ошибки, а следом и то, как он их исправляет — очень важно… в-третьих, чем больше человек находится в мире музыки, тем лучше для него, а для музыканта — просто нет другой атмосферы в жизни, в этом он был уверен… было ещё и в-четвёртых, и в-пятых, но об этом можно было услышать крайне редко и не каждому… Он рассказывал, что когда сидел и у него, естественно, не было инструмента, каждый день играл «в уме»… и мозг подавал пальцам сигналы равные тем, которые возникают во время «настоящей» игры с касанием клавиш… так что уметь «играть без рояля» так же важно… и «при чужих всего не скажешь, не так понять могут».

Чего не знали его нынешние ученики, это что на самом деле так и было. Настучал на него студент другого профессора, его коллеги. Мальчишка, очевидно, пытавшийся восполнить недостачу таланта таким способом… и три года… три года…

Он вернулся сразу после смерти вождя, полностью оправданный… и возмущённый. Возмущённый не ложным наветом, но «оправданием». В чём? Значит, была какая-то его вина? Не вина подлеца, которого он знал как благополучного теперь чиновника, так и продолжавшего делать карьеру около музыки.

Додик сидел в углу на стуле, отвернувшись от Веры, чтобы не смущать её.

— Девочка! — профессор положил раскрытую ладонь на крышку рояля и в упор смотрел на Веру, чуть наклонившись к ней… — Трудность Шопена в его кажущейся лёгкости, да? В простоте и логичности письма… сыграно согласно нотам всё замечательно, но так ли чувствовал Шопен? Вот в чём дело!.. Да? Чтобы передать его страдания есть два пути: пройти то, что прошёл он. Отметаем сразу. Невозможно пройти чужой путь, да и свой дважды, невозможно страдать за великих… у них и страдания были великими! Но возможно понять их из их же текста и вообразить! Вот именно то, чем надо заниматься! Да? Воображение — предмет увлекательный и первостепенный! Понимаешь, девочка?!.. Его лёгкость от великой глубины! Там, в глубине, ты паришь, потому что напитана ею и приобрела такой же вес… ах, как это передать… вот послушай! Шопен выше всех слов, послушай… — и руки его легли на клавиатуру. Началась Музыка. Он в этот момент отдавал всё, что накопилось. Он хотел, мечтал, стремился, чтобы эта талантливая девочка, в которую верил, сделала, наконец, ещё один маленький шажочек, который будет уже там, в пространстве Шопена… этот крошечный шажок, который отделяет ученика от творца… Неожиданно для себя Додик почувствовал, что щёки его совершенно мокрые, и солёные капельки скатываются по ним в уголки губ… он расплывающимся сквозь слёзы взглядом увидел бледную, стоящую в торце клавиатуры, Веру, её полураскрытый рот и часто-часто бьющуюся на шее жилку, и… закрыл глаза, чтобы не разрыдаться.

Рояль замолчал. И все молчали.

— Он, наверное, умер, потому что всё сказал… что ему велел Бог… а страдать больше не было сил, — тихо произнёс профессор, поднял взгляд с клавиатуры и перевёл его на Веру. — Надо рисовать не осень, которую видишь, а то, что ты чувствуешь, когда видишь эту осень… понимаешь, да? Только это интересно… копия — это рабство… а прекрасна лишь свобода… — все молчали. — Есть одно стихотворение… Вашего коллеги — вдруг обратился он к Додику и снова замолчал, — Из того, что не печатают, — и опять пауза, — Пока… пока… не печатают, — он вздохнул, — Но как раз об этом…

Оконная рама, как рама картины —

Природа палитры своей не таит —

Видны и тончайшая нить паутины,

И солнце, прожегшее медью зенит.

Зачем рисовать, если всё здесь открыто:

И листик, и неба прозрачная гладь,

И в нём самолёта крутая орбита,

И каждый здесь может своё увидать!..

Затем вот, затем, что на холст переносят

Не солнце и небо, леса и ручьи,

А то, чего сердце безудержно просит,

А только лишь нервы и чувства свои!..

Ночью, в душном забытье, к нему вернулась мама и долго ничего не говорила. Она пристально смотрела, поочерёдно выгибала разом все свои длинные пальцы, уперев их в ладонь другой руки. Казалось, этой муке не будет конца, но она тихо произнесла губами: «Додик, почему у тебя одни гойки? У тебя не было ни одной еврейской девушки, Додик! Подумай! Что это значит?.. Если ты просто гуляешь с ними — это нечестно… они же верят тебе! А если ты хочешь на самом деле жениться на гойке — не делай этого! Они все очень хорошие, может быть, но однажды ты очень пожалеешь об этом»! И она пропала опять, а ему стало страшно во сне уже, что она, значит, где-то рядом! Никуда она не улетела! Ни она, ни душа её! Она рядом и всё знает про него, следит за ним… и переживает!!! Он всю жизнь огорчал её и теперь опять…

Он проснулся и так ясно ощущал видение, что даже потрогал вокруг руками постель, тумбочку с лампой, тревожный колпачок будильника… «Что же это всё значит?.. Ну, верно, снится то, о чём думаешь, но это всё объяснения, а мама была здесь, рядом, откуда она знает… и как же она может судить, если с ними не знакома! Ну, Веру-то она никогда в глаза не видела! Как это всё понимать? Что за предупреждения такие… и если моя мама, которая так меня любила… нет, любит… говорит такое, то наверняка её мать тоже скажет: „Не выходи за еврея!“» У него нехорошо похолодело внутри! «Только нельзя этого произносить вслух, потому что всякая мысль материализуется — и я это хорошо знаю… проверял уже…»

Он поплёлся на переговорный пункт и заказал разговор. В тесную комнатку было втиснуто две телефонные кабинки, и, когда в них открывалась дверь, вспыхивал свет. Люди кричали в трубку, огораживая ладошкой рот и направляя звук, но всё равно было, наверное, плохо слышно. Все выходили из кабинок взмокшие от волнения, от страха, что не расслышат, не поймут, что кончатся минуты и не успеешь сказать главного… Додик вернулся к стойке, перегнулся к девушке и сказал, чтобы добавила ему ещё три минуты… она улыбнулась в ответ, покачала кокетливо головой и проворковала: «Ладно, ладно, и кому это вы звоните!?» Додик ничего не ответил… он не сразу понял, что вызывают его, когда телефонистка объявила: «Ташкент! Вторая кабина!»

Слышно было очень хорошо, только шорохи и потрескивание всё время напоминали, как далеко они друг от друга. «Что случилось, Додик?» — голос отца был привычный и требовательный. — Ничего не случилось, папа, ко мне приходила сегодня мама!.. — Что? — не понял отец. — Как приходила? — Первый раз так, папа, и я подумал, что у тебя, может, что-то неладно? — Ой, готеню, что ты выдумываешь, Додик. Ты меня напугал. В наше время звонят так далеко только по плохим поводам. У тебя всё в порядке?.. Что она тебе сказала?.. — Что может сказать наша мама? Она волнуется за меня. Знаешь, откуда она может знать про меня… её уже нет три года, а она знает, что со мной сейчас… извини, отец… — Подожди! Не клади трубку! Чёрт с ними, с деньгами! Когда она приходила? Вчера?.. — Нет, сегодня! — А ко мне вчера… — отец долго молчал и продолжил… — Нам надо быть вместе. Она мне сказала, что нам надо быть вместе… её нет, а нам надо… как ты на это смотришь?.. Мы будем менять квартиру… не волнуйся, нам не обязательно жить в одной, но хотя бы в одном городе… и не далеко… ты согласен?.. Знаешь, что?.. Что ты молчишь, Додик? — Я здесь, папа, здесь… — Сходи на кладбище… у тебя есть деньги? — О чём ты, папа? — Купи анютины глазки и посади… ты слышишь?.. Она их очень любила… — Слышу, слышу… — Если бы я мог!.. Мне бы тоже полегчало!.. — Трубка сразу глухо замолчала.

«Плохое длится, длится… а хорошее всегда так резко обрывается — и всё». Додик медленно направился к выходу.

— Молодой человек! — он не понял, что зовут его. — Молодой человек, сдачу возьмите! — он обернулся, махнул рукой и приоткрыл дверь. — Молодой человек, подождите! — телефонистка вышла из за своего ограждения и подошла к Додику. — Что это вы деньгами так разбрасываетесь! Возьмите, пожалуйста, сдачи четыре пятьдесят, нам чужого не надо! Что ваша жена скажет?

— У меня нет жены, — машинально проговорил Додик, — спасибо!.. — Он протянул руку.

— Возьмите меня, — совершенно серьёзно произнесла телефонистка. Додик оглянулся — в комнате никого не было, только толстый дядька сипел в кабинке номер один: «Клава, Клава, ну погоди!» И повторял это бесконечно. Перед ним стояла красивая сероглазая, желтоволосая… какая-то похожая сразу на всех красивых, и внимательно смотрела… «Что за мистика… я сегодня никак не проснусь… она тоже гойка… а мне нельзя жениться на гойке? Вот, чем плохая жена? Наверное живёт с мамой… ещё младший брат школьник… сколько ей? Двадцать четыре? Двадцать пять? В институт не прошла — подалась на вечерний! Летом шесть соток по воскресеньям — огурцы в банках, в деревню в отпуск на двадцать четыре дня или в Сочи… закончит МТИЛП, станет товароведом — обеспеченный человек — вот судьба… а тут гойка…»

— А как вас зовут?

— Мила!

— Что? — Додик подался вперёд.

— Полностью Людмила, а мама зовёт Мила.

— И у вас есть брат?

— Есть.

— Он в школе учится?

— Да! — теперь удивилась Мила. — Вы меня видели, вы где-то рядом живёте?

— Да, да, да, — Додик будто улетел и вернулся, — а телефон дадите?

— Лучше сюда звонить, — возразила она, — дома не поговоришь… деньги, — напомнила она, потому что дверь распахнулась и запела пружина. Она вложила в Додикину ладонь деньги и упорхнула за стойку.

Додик сидел на скамейке, смотрел на шпиль высотки и ждал, когда солнечный блик переползёт на очередную грань. Он думал, что вместе с движением времени опять перенесётся в реальный мир и успокоится. Что значат все эти сегодняшние протуберанцы: мама, разговор с отцом — он никогда таким откровенным не был, особенно после того, как умерла мама, а он женился снова… и очень скоро… и уехал от осуждения родственников и знакомых… жена его оказалась из Казахстана… застряла там в эвакуации после бегства из осаждённого Ленинграда… жила там с мамой, отец её погиб… «сколько же её-то маме? Уж наверняка за восемьдесят»? Что всё это значит? Теперь Мила… от этого имени… «нет, она Людмила, а Милка, как была полностью? Хм…» Додик даже улыбнулся: он не знал полного Милкиного имени: Милка Шухман — и всё!.. «Надо же!»

С Лысым Додик встретился случайно, на перепутье.

— Ты совсем не появляешься что-то? — мирно констатировал Николай Иванович.

— Пишу. Занят, — смягчился насторожившийся было Додик.

— Зайди, почитай… тот рассказ, про Милку… мне очень понравился… — правда… Хочешь, я тебе напишу предисловие к нему… это, наверное, на повесть потянет… может, легче будет протолкнуть… зря ты на моё предложение не согласился… всё ещё в силе, заходи… мне нравится, как ты пишешь… — Додик был страшно смущён.

— Спасибо… честно говоря, не ожидал.

— Почему? — встрепенулся Лысый.

— Думал, вы обиделись.

— На что? Что отказался — это ты ещё молодой, жизни не знаешь, это пройдёт… знаешь, молодость быстро проходит… не помню, кто это первый надумал… заходи… — он протянул руку.

— Я приду, как закончу… и приду… обязательно, — пообещал Додик.

В тот же вечер, когда они оторвались друг от друга, он сказал Вере:

— Выходи за меня замуж… пожалуйста… — она приподнялась на одном локте, уставилась на него и улыбнулась.

— Я должна подумать, Додик! А то как-то даже не смешно, сразу — бац! И — замуж!.. Просто до-мажор какой-то! Надо подумать… нет, серьёзно, Додик… не обижайся! Давай потом, а то сейчас так хорошо, что не получается думать… ну, Додик, Додик же… вот видишь — ты лежишь уже рядом, как бревно, а если я выйду за тебя, вообще перестанешь меня ласкать, — это мне не нравится, понимаешь? Надо подумать… только потом, а сейчас я хочу совсем другого, слышишь?

— Другого? Это какого другого? — обратил всё в шутку Додик, — и как его зовут?

— Его зовут тоже Давид, а ласково Додик, и он самый, самый, самый, на всём белом свете, и с ним лучше, лучше, лучше… лучше быть не может… только я не люблю, когда он грустный, и тогда в его глазах печаль всего человечества, а это не моя тональность… чёрт с ним, с мажором, но не дальше соль-минора… g-moll… иди сюда, Додик… ты уже шестьдесят четыре такта не целовал меня, шестьдесят четыре, слышишь… ты даже не представляешь, сколько это секунд.

«Милка всё время придумывала мне испытания. Я должен был доказать, что люблю её по-настоящему. Я уже ходил ночью на кладбище — без обмана. Наутро мы с Милкой отправились туда вместе. Нашли недалеко от входа могилу Гехтмана (а мне ночью казалось, она на другом конце), над которой высился целый разрушенный дом, и приложили на место кусок унесенного кирпича — он точно подошёл. Это было доказательство… но Милка даже не обрадовалась, а просто сказала: „Знаешь, Додик, я даже ни капельки не сомневалась, что ты меня не обманываешь!“ Приятно, конечно, такое слышать… но, вообще-то, обидно. Хоть бы обрадовалась немножко — ну, просто для меня!.. Потом я выучил за одну ночь поэму Михаила Юрьевича Лермонтова „Мцыри“. Это мне вовсе не трудно было, только очень душно под одеялом, и батарейка в фонарике кончалась, а другой у меня не оказалось. Я эту, не новую, выменял у Жоры за целых пять зарядов для пугача. И ещё мне так было жалко — просто всю поэму эту насквозь, с первой строчки, непонятно даже почему… но она так написана, что я просто задыхался — плакать хотелось… так что её учить и не надо было — все слова сами застряли в голове, потому что лучше по-другому и не скажешь. Я потом не мог заснуть и до утра думал: откуда Михаил Юрьевич Лермонтов знал, что надо именно эти слова написать? Удивительно просто. А Милка опять ничуть не удивилась, когда я ей всю без запинки рассказал. Она и не расстроилась даже за Мцыри — я думал, она расплачется. Она вообще любит плакать. А она только сказала: „Ты сегодня какой-то совсем дохлый, Додик!“ Попробовала бы сама не спать всю ночь! Но я ничего не возражал, только пожал плечами — и всё!.. Чего только не было: и по снегу я вокруг всего забора бегал босиком, но, правда в пальто. И на берёзу долез до развилки, где беличье дупло… я уже на краю крыши сарая стоял, но Милка сказала, что если прыгну — всё: дружбе конец. Я не стал прыгать, потому что она объяснила, что ей калека-муж не нужен, а она всё равно когда-нибудь за меня замуж выйдет.

И вот теперь она мне так ласково сказала: „Додик, ты совсем не умеешь целоваться…“ — что я просто весь размяк и ответить ничего не мог. Хотел спросить, где она научилась, но, слава Богу, горло пересохло, и только захрипел не пойми что, а она начала меня учить, и так сладко было, так я уплывал куда-то — не знаю, куда, потому что глаза сами закрывались, и я ничего не видел, а, когда возвращался, только чувствовал Милкино дыхание на своём лице и ладошку горячую на шее… всё так получилось не нарочно, испытание это. Мы с ней всё же отправились погулять в Овражки, хотя все знали, что там шпана, и даже уголовники живут после амнистии. Они оттуда по всей округе бегали грабить. Говорили, что там банда, что милиция туда не суётся. Но мы пошли… и нарвались, конечно, на самой опушке леса, уже совсем за деревней… Если бы наши родители узнали, что мы туда пошли гулять! Даже страшно подумать, что было бы! Но мы пошли… а деревенские нам вышли, так не торопясь, навстречу и встали. Мы поняли, что дело плохо. Тоже встали. Я шепчу Милке: „Назад не беги! Там деревня! Давай вбок к железке!“ Она на меня посмотрела и незаметно глазами сделала, что поняла… а потом через секунду, как рванёт!.. И тут меня кто-то надоумил будто, что если я следом побегу, они нас догонят запросто! Тогда берегись! И я дунул что было сил в другую сторону, через поле… они даже растерялись… на две секунды, может, но Милка уже была далеко, выскочила на ровное место, усыпанное галькой вдоль железнодорожного полотна, а там люди ходили к станции… может быть кто, как раз и проходил бы, в общем, защита!

Тогда они рванули за мной! Надо же было им зло сорвать!.. Но меня они догоняли долго, что-что, а бегаю я действительно будь здоров! Не зря на БГТО тренировался и первое место в школе занял по средним классам!.. Но сзади кто-то мне наступил на пятку, и я прямо лицом в траву. Нос расквасил и только почувствовал, как мне мыском в поддых дали… а потом сразу стало темно и ничего не больно, и не помню, что было… очнулся, потому что очень жарко стало голове — солнце сверху пекло — и страшно больно затылок… а лежал, как упал, лицом в траву, а когда повернул его на одну щеку, увидел рядом Милку, вернее её коленки, она рядом на корточках сидела и причитала: „Ну, Додик, ну, миленький, ну, пожалуйста…“ и ещё всякие слова, которые потом меня всю жизнь мучили и мучают. Никто никогда больше мне так ласково не говорил — как… как будто даже она не говорила, а перекладывала из себя в меня, как она меня любит… ну…

Голова у меня очень кружилась и тошнило. Пока мы дотащились до пустыря — сто лет прошло. Я думал, не дойду. А там Милка меня стала в порядок приводить — кровь под носом платком каким-то вытирала мокрым, голову смачивала — целую банку воды из родника притащила. Лицо мне тоже умыла и просила не крутить резко головой — откуда она всё знала!?. А когда поняла, что я живой и ничего, стала меня целовать. Сначала в щёку поцеловала, а потом, как совсем взрослая, прямо в губы — крепко, крепко… и сказала, что я спас её, потому что если бы эти газлонем её схватили, то всю жизнь бы ей испортили — так я и не понял тогда, почему… ну, а потом она на меня стала сердиться, что я не умею целоваться — она всегда сердилась, если я чего-то не умел, — и начала как следует меня учить… больше никогда я так здорово во всю мою жизнь не учился…»

Он позвонил и отправился к Лысому в тот же день.

— Ты думаешь, я не знаю, что вы… — он замялся, — ну, с Веркой… я-то не против, парень ты хороший, но сорвёшь ты ей конкурс… а впрочем, я не судья… ты что? Закончил свою повесть? — перевёл он разговор.

— Я её, кажется, никогда не закончу… — возразил Додик.

— Что так?

— И за Веру вы не беспокойтесь… — он будто не расслышал вопрос Лысого, — я, конечно, понимаю, что надо прийти к родителям… но, простите… Ваша дочь — это ваша дочь… Она сама всё решает… не я… — они долго молчали.

— Что тогда? — сухо спросил Николай Иванович.

— Я готов вам помочь…

— Ага! — торжествующе произнёс Лысый, — молодец!

— Только у меня одно условие…

— Да ты об этом не беспокойся, — прервал Лысый, — мы всегда найдём общий язык… не чужие люди…

— Я не об этом, — возразил Додик. — Вы мне должны тогда помочь тоже.

— Я же тебе обещал, — жёстко сказал Николай Иванович, — и это будет справедливо… столько мусора в Союз напринимали…

— Я не об этом, — возразил Додик.

— А что ещё? — Лысый искренне изумился.

— Сейчас объясню… у моего друга умирает жена…

— Господи, — вздохнул Лысый.

— Понимаете… у неё рак… и всё такое… но говорят, что можно помочь ещё… короче, есть ампулы в Англии… они стоят бешеные деньги…

— Он писатель? — перебил напрягшийся Лысый.

— Нет, не в этом дело… дело не в деньгах.

— Так что же? — не понял Лысый.

— Я же говорю: в Англии… их же переправить надо… если по официальным путям — долго очень… пока все бумаги соберёшь… уже поздно будет.

— И чем помочь?

— У вас же наверняка в Иностранной комиссии друзья есть… там делегации писательские всякие… ну, короче говоря, всего-то шесть ампул… они небольшие… а мне никаких гонораров и имени никакого моего нигде не надо, и я сделаю всё, что скажете.

— Ты что-то не то выдумал, парень… — разочарованно произнёс Лысый. — Я думал…

— У меня нет никого, и выхода никакого… это только так можно провезти… лучше всего депутата какого-нибудь попросить… у них зал отдельный.

— Да ты понимаешь, в чём дело, — это же контрабанда получается.

— Наверно! — согласился Додик. — Я в этом не очень понимаю… наверное…

— Ну, как я могу человека просить рисковать карьерой, партбилетом, сам понимаешь, если застукают…

— Не застукают… ещё дипломата можно… товарища Нетте… у меня нет таких знакомых, а время… время улетает, и жизнь на этом времени… её не затормозишь, потому что пока мы живы, мы неразделимы с этим временем, а потом — наоборот: оно ежесекундно, ежеминутно разделяет нас так, что невозможно соединить.

— Слушай, Давид… ты даже говоришь иногда так, что за тобой записывать хочется, понимаешь?..

— Не замечал… — в бесконечной тишине тикала капля в раковине, и раздавалось сопение Лысого. Наконец он произнёс.

— Попробую. Обещаю, что попробую, а что получится…

— Это зависит от того, как вы будете пробовать, — жёстко сказал Додик.

— Я понимаю, парень, — Лысый не обиделся. — И знаешь… ты вот что… ничего мне взамен не надо… не делец я никакой, понимаешь… мы хоть с тобой и из разных поколений, и чего я хлебал, вам всем не приснится даже, понял?.. Но когда меня Мишка Коган из окружения волок на себе и партбилет мой не закопал, как другие суки делали, а дважды спас меня, выходит, ты понял… дважды!!! Потому что он меня чистым к своим приволок… Вот! — он поднял свой здоровый кулак, сам уставился на него и тихо добавил… — Быть в долгу у мёртвых куда тяжелее, чем у живых… это я проходил, сколько раз… не сосчитаешь…

II

Если найти какой-то коэффициент, то, возможно, события в рассказе смогут укладываться в протяжённость времени. Если же просто их суммировать, то ничего не получается, потому что последующее описание события порой настолько объёмнее самого факта, что, когда пытаешься втиснуть в один день, что произошло, с помощью слов, описаний, раздумий и тому подобному, оказывается, требуется на это неделя, год, жизнь… вечность.

Изучение и описание преступления укладывается в десятки, сотни(!) томов… ласка женщины остаётся на всю жизнь и никогда не замещается ничем, будоражит день и ночь и длится потом десятки лет… она не менее сильна, чем в тот самый момент, а может быть, ещё ярче и глубже, увеличенная сроком и наслоенными на неё тоской и желанием… и в жизни, в общем-то, не так много мгновений, которые её двигают и обозначают… эти веховые секунды оборачиваются целыми отрезками с такой закрученной внутри них пружиной, что неостановимо двигают нашими годами.

После этого сна, когда он повидался с мамой, у Додика началась новая жизнь. Он сам это чувствовал. Он как бы наблюдал со стороны с возрастающим интересом: а что с ним будет? Не принимал решения, не сопротивлялся, словно речь шла о чужом человеке, а он зритель.

Больше всего удивляло его появление Милы. Ну, в самом деле, он даже никогда не задумывался, что может быть другая Милка, кроме его Милки из повести детства, тем более в его теперешней жизни… а Милка исчезла… он никак не мог успокоиться до сих пор. Сколько лет уже! Милка, Милка… она была совсем другая… наверное… он уже так допридумывал и доиграл её, что она сама бы себя не узнала… но всё дело было в том, что не он ей диктовал поступки, а она их совершала, не он за неё думал и говорил, а от неё узнавал, что она подумала, что ей приснилось, и почему она поступила так, а не иначе… И теперь уже врядли он бы мог утверждать, что было с ним тогда, в далёком детстве… и куда это всё ушло… в далёком! Это так его удивило однажды, что у него уже есть далёкое прошлое!!! А разве нет? Он уже знал, что было двадцать пять лет назад! Четверть века! Когда жили совсем другие люди в другой стране, в других домах… в другой атмосфере… и когда вдруг это далёкое прошлое так тесно приближалось и начинало тормошить его с невиданной возрастающей силой, он ощущал, как быстротечно время, неудержимо, неуловимо… и как трудно «остановить мгновение»… потому что оно столько вмещает в себя, что нужны годы, для того чтобы сделать его вечным.

«Додик! Додик послушай — мы уезжаем! Не спрашивай, куда? Ты же сам понимаешь: туда! Она понизила голос до шёпота, хотя сидели они на чердаке на старом матрасе. — Мне, конечно, ничего не сказали, чтобы я не разболтала, но отец говорил маме: „Дарфмен форн! Нито вос цу вейтн!“ Надо ехать! Нечего ждать… понимаешь? Нечего ждать! „Дарфмен форн!..“

Я покачнулся от этой новости. А Милка тараторила и не могла успокоиться… — Он ещё сказал, что пока ворота открыты, надо бежать… потом поздно будет. Это такой момент… коммунисты же сами учат, что вчера было рано, а завтра уже станет поздно… это же Ленин так говорил — и видишь: сделал революцию. Сделал. Надо бежать… там, где нет революции, так спокойней живётся, а в революцию казнят и вешают… всё что угодно… Антуанетте голову отрубили… только Додик… ты понял меня… — она подняла пальчик вверх.

— Ты не думай, что я уеду и всё… во-первых, ещё неизвестно, когда и получится ли… Израиль же тоже не резиновый, если все туда рванут сразу… Додик, не кисни… и я там поживу уже совсем немного, мне исполнится 16, и я тебя вызову… слушай, а может, твои тоже решат… или… нет?.. Боятся? Знаешь, Додик, многие боятся… я же всё время подслушиваю, что они говорят… приходят же многие, и сидят в комнате будто в карты играют, а сами — боятся… и говорят, говорят… колода на столе, а они разговоры заводят до утра и уже забывают про всё на свете.

— Я тебя вызову, и мы поженимся. Лучше тебя никого нет на свете… правда… Хочешь я тебя поцелую? — но я молчал. Милка меня просто убила. — Ну, поцелуй ты меня! — она зажмурилась и вытянула вперёд шею и губы трубочкой. — Все так делают, когда что-нибудь случается… сразу целуются…»

Соседка, от которой Додику не было житья, всегда оказывалась дома, словно угадывала его намерения. Он не знал, где она работала, но стоило ему кого-нибудь пригласить к себе — она тут как тут… как это получалось? Наверняка она стучала и, кроме всего прочего, ревновала его ко всему на свете, хотя не было у неё на то никакого права… то ли жизнь у неё не сложилась, то ли отодвинула к берегу после смерти вождя и посыпавшихся разоблачений… Додик не пытался анализировать и вообще смотрел на неё, как на временное неудобство: когда мама умерла, отец уехал, он остался один в этой комнате. Потом умер их сосед — старый инвалид, и вселилась эта Анна Ивановна, женщина одинокая и правильная… иногда только крепко выпивала и тогда старалась подловить Додика в коридоре неизвестно зачем-то ли подбить на откровенный разговор, то ли затащить к себе в комнату или ещё дальше — в кровать, но он в таком случае сбегал и ночевал у друзей. Испытывал неодолимый страх и отвращение, какой-то сковывающий неотвратимый страх перед роком — будто она и была этот рок… сам не знает почему.

Во всяком случае, с женщиной дома он появиться не мог. Разве что после загса!

Он лежал на диване и размышлял, как это странно, что в продолжение его писания вдруг появляется Мила, которая как бы продолжает его Милку, а в середине пустота и нечем её заполнить… потому что была Наташа… до неё Зина… теперь Вера, но они никакого отношения к Милке не имели, и если она вдруг объявится и пришлёт ему вызов, то он полетит к ней и ни о чём спрашивать не будет!

А как же Вера? Он что, так больше никого не полюбит, как Милку? Но в детстве же была другая Милка! Он совсем запутался.

«— Почему ты так редко заходишь к нам? — Пуриц навис надо мной и сопел в ожидании ответа.

— Я не редко.

— Асе! Гиб а кук, — позвал Пуриц и продолжил совершенно серьёзно, — Милка мне сказала, что ты её лучший друг… — я смутился и опустил голову… „Чёрт меня занёс сюда!“ — А мы уже хотим знать, кто нам лучший друг?!

— Вы ещё успеете, — еле выдавил я.

— Ду херст, Асе? Ду херст! (Ты слышишь?) — он громко рассмеялся — Э, а вейлер ят! Нет… ты знаешь, есть такие дела в жизни, когда можно опоздать — и всё… — я не понял, о чём он… и уже повернулся уходить, когда он снова спросил: „Это твой отец, Хаим Самарский?“ — я кивнул головой. — И мама тоже учитель? — „Откуда он всё знает?“ Я отрицательно кивнул головой.

— Она преподаватель.

— А кто ещё с вами живёт? У тебя есть сестра?

— Нет… — я уже разозлился. „Чего он допрашивает меня, как пленного!“ — Брат погиб на фронте! — сказал я почти гордо.

— Эх, — вздохнул Пуриц, — и с кем же ты целый день…

— С Милкой! — выпалил я, и мне так горячо стало! Пуриц смеялся долго и всхлипывал только: „Асе, ду херст?!“ (Ты слышишь?!). Он хотел погладить меня по голове, но я отогнулся весь. Его рука проскользнула мимо моего лица, мелькнули большие золотые часы и обдало запахом какого-то крепкого одеколона… мне стало так обидно, что смелость вдруг наполнила во мне каждую клеточку и начала выдавливать спрятанное в самой глубине. — Да! — почти заорал я, — и она сказала, что пришлёт мне вызов и мы поженимся!..

— Что-о-о? — Пуриц схватил меня за плечо. — Какой вызов? А?.. Асе, кум агер!.. Забудь про всю её болтовню и сам молчи, понял?! — И он с силой оттолкнул меня.

„Почему он так испугался?“ — я не мог успокоиться, ожидая Милку на пустыре за школой. Она прикатила на свой „Мифе“ и, ещё не остановившись, выпалила в меня:

— Дурак!.. Додик, ты настоящий дурак!.. И ещё болтун!.. — Я молча сгорал от стыда. — Знаешь, как мне влетело! Кто тебя просил рассказывать все наши тайны…

Я очень боялся, что она сейчас скажет: „Не буду больше с тобой дружить!“ или что-нибудь в этом роде, и я тут же умру, прямо на этом месте… я совершенно ясно вообразил, как падаю и стукаюсь головой о штабель досок у забора… я был уже полудохлый и плохо слышал сквозь своё воображение Милкин голос… но она вдруг сказала совсем другим тоном:

— Н, что мне с тобой делать, Додик, ну скажи сам, балда?.. — и мне второй раз в этот день стало так горячо, как будто меня бросили в топку паровоза, как я читал про какого-то революционера… и я начал воображать, как я горю… но получалось так страшно, что я зажмурился и тут же вернулся… Милка стояла напротив. Она догадалась, что мне очень плохо. — Открой глаза сейчас же! — Конечно, я открыл. — И больше так не делай, — я не понял, про что она: не рассказывать наши семейные тайны, или не гореть всё время почём зря… — Я тебе пригнала „Мифу“, Додик. Мы завтра едем отдыхать на юг… Отец вдруг объявил… — я почувствовал сразу такую пустоту… такой страх… я точно знал, что больше её не увижу! Велосипед упёрся педалью мне в щиколотку, и я поскорее опустил глаза, будто посмотреть, потому что слёзы текли сами собой и падали точно на раму… Милка тоже плакала. Наверное, она подумала то же самое, но не говорила… так мы стояли по две стороны велосипеда и сопели… — Мне надо идти, Додик, — она шагнула назад, — я потихоньку сбежала на секунду… отец очень испугался, когда понял, что ты всё знаешь… ты так напортил всё, Додик… — она не договорила и пошла.

— Милка! — засипел я, — подожди! — она подошла и оттопырила нижнюю губу… она всегда так делала, когда переживала.

— Прощай, Додик… — и поцеловала меня прямо как взрослая… и я почувствовал языком какие у неё солёные слёзы…»

Лысый молчал. Очевидно, не так просто оказалось сделать обещанное. Иванов вернулся раньше срока, но извинился и сказал, что всё понимает, и пока не придёт назначенное число, его мастерская на ночь наша, но день — его, потому что он так изголодался по работе, что «ни секунды терпежа»! Они крепко выпили по случаю приезда, и в разговоре Серый неожиданно и непонятно почему рассказал про Лёньку Дрейдена и Фиру… Так случилось, как в вагоне поезда… непонятно почему развязываются языки… особенно если немного плывёт от выпитого голова, и мир кажется переполненным.

— Давай наводку! — потребовал Борька.

— Какую наводку? — не понял Серый.

— Кому звонить в твоём Лондоне.

— Додик! — требовательно обратился Серый.

— Да, я на память всё помню… сейчас запишу.

— Я, ребята, там в церковь зашёл. Поставил свечки. Стою. Стены закопчённые. Иконы простенькие… по-нашему, так самодеятельный художник работал… оно видно сразу… Стою. Ни мысли, ни молитвы — пустота одна… потому и пошёл в храм… наполниться, понимаете?.. — он снова налил и все выпили молча. — Но потом чувствую, что от этих икон какая-то эманация… чувствую… выразить не могу… в храме пусто… служба кончилась… бабки дохлые скребут чего-то… и всё… а мне так хорошо становится, что я их расцеловать готов всех — и иконы, и бабок этих сутулых беззубых… расцеловать, что они смогли каким-то чудом уберечь храм… не закрыли его… на кирпич не разобрали… иконами печи не топили хреновы прихожане… их мать, как в Яропольце… вышел: лебеда в пояс, крапива в рост, репей на две головы выше и тишина… обратно не хотел ехать. Деревенский я. И мне там всегда родина… а тут я живу турист туристом… и знаете чего? — он сильно наклонился над столом, захватил большой рукой горлышко бутылки и опёрся на неё, чтобы грудью не рухнуть на тарелки, — скурвиться боюсь! Вот, бля, до чего страшно! Сам себя проверяю… это ж не объявят тебе, а исподволь… а потом однажды вдруг обнаружишь, какой сукой стал, и проклянёшь всё на… и на осину верёвку накинешь… потому что… — он не договорил и махнул рукой. Видно было, что он уже крепко пьян. Но он налил себе ещё… разлил остальное по стопкам и, ничего не говоря, долго и смачно тянул горячую жидкость мокрыми губами… потом повесил голову и тихо сказал: «Всё, ребята, я пошёл. До завтра. Додик, давай бумажку…» — он сунул её в карман куртки, с хрустом сминая, и Додик был уверен, что дальше этого кармана она никуда не денется и не увидит света.

Вера объявила забастовку.

— Давид! — она первый раз назвала его полным именем. — Не обижайся, но я должна исчезнуть из мира… Израилич сказал, что не узнаёт меня… знаешь, страшнее ничего не придумаешь… он вообще никогда не говорит, что плохо… он всегда говорит, что хорошо, и просит сделать остальное так же… а тут получилось совсем грустно… Мишка, кажется, переиграл руку… и мне он тоже так сказал, значит, дело плохо… В таком ключе на конкурс не попадёшь… а потом, знаешь, чтобы проверить любовь, все героини всех романов на время расставались… ну, Додик, Додик… ты же любишь меня! Нет?.. Додик… — она сладко задышала в самое ухо, — спасибо Иванову… сегодняшняя ночь наша… и что я с тобой сделаю!.. Додик!..

Додик удивился, что не воспринял эту перемену по-своему обыкновению — трагически. Больше того, он даже почувствовал неожиданное облегчение: исчезло постоянное ощущение жаркого ожидания её прихода, обладания — страсть диктовала ритм жизни… теперь наступил отдых… он напряжённо пытался вспомнить, когда такое с ним уже было… это знакомое внутреннее освобождение после долгого напряжения… желанного, сладкого, но утомительного и обязывающего. Невольно он вспоминал все свои прошлые увлечения и то, как расставался с ними… похоже, но не то… ночью он просыпался, и в темноте совершенно зримо перед его открытыми глазами вставали кадры из прошлого… они монтировались удивительно произвольно, без всякой логики и смысла… звучали голоса. Жаркие воспоминания возбуждали и вдруг обрывались, он пытался восстановить мотивы своих поступков, расставаний — всё было расплывчато и неубедительно. «Наверное, тогда было по-другому. Ушли мелочи, составляющие атмосферу, которой дышишь, а в безвоздушном пространстве вес происходящего иной, лунный, миражный…» Так прошло несколько ночей и пустых дней между ними. Возможно это было выздоровление после страсти? Отрезвление… поиск равновесия и нового согласования собственных души и тела.

Однажды утром он проснулся рано, как обычно в его периоды неподвластной жизни, даже не плеснув воды на лицо, заправил в машинку лист бумаги и начал сразу, без раздумья писать.

«— Я не хочу ехать с вами, мама!

— Как это возможно, сын, подумай! Если мы с папой уезжаем? Ты же не можешь остаться тут один! И потом ты так мечтал поехать в Минск, повидаться со своими двоюродными, которых ещё никогда не видел… познакомиться… Что случилось?

— Ничего не случилось… а пусть твоя сестра Голда приедет… ты же сама говорила, что она мечтала побывать в Москве… а я буду с ней здесь… и вы с папой от меня отдохнёте — ты же сама говорила: „Боже, когда я отдохну от тебя хоть немножко!“ — произнёс он с точной маминой интонацией, и она засмеялась в ответ.

— Нет, сынок, так не получится. Эта поездка будет мне не в радость. Я буду нервничать всё время и думать, как ты здесь, и что ты натворил.

— Я буду тебе писать каждый день. — соврал я.

— Нет. Это ещё хуже! — не согласилась мама.

— Почему? — удивился я, — Почему?

— Потому что тогда думаешь, что пока шло письмо, что-то непременно случилось… когда отец писал с фронта, я всегда читала письмо с конца к началу, так получалось, что меньше времени ждать следующего… мишугас, конечно, я понимаю… но было от чего сходить с ума… ты же уже большой… должен помнить… мы с тобой это пережили вместе… Нет. — закончила она жёстко. — Не может быть и речи.

И тут Додик понял, откуда у него это знакомое ощущение! Милка уехала, и он боялся, что пока его не будет, она вернётся и уедет навсегда в свой Израиль… если бы он остался сторожить её, то сходил бы с ума каждый день, как мама, когда ждала писем с фронта. Но не вышло остаться… он тогда с матерью и отцом первый и, как потом оказалось, единственный раз в жизни поехал вместе в дальнюю дорогу… вот тогда оно и настигло его — это чувство покоя и свободы… Неотвратимость дарует уверенность. Иногда страшную, трагическую, но…»

Он начал работать. Забыл обо всём на свете и успокоился. Страсть, перешедшая в привычку. Удивление происходящим и радость от мелодии процесса. Пальцы сами скачут по пуговкам клавиатуры, и непонятно почему именно эти слова появляются на бумаге, но потом выясняется по прочтении, что именно они самые нужные и точные, а если нет?! Так легко порвать лист и написать сначала… вот если бы в жизни можно было хоть что-нибудь переписать дважды, переиграть, переделать… «Давненько об этом люди думают. Сколько раз читал… но, если доказано, что можно обогнать время, и уже возможен полёт в космос, почему бы этому не случиться?» От этих мыслей захватывало дух, кружилась голова, и Додик сразу же опровергал себя очень просто по-бытовому… «Ещё долго это будет только для избранных… и ни одна пара не согласится расстаться, потому что один из них избранник… суть настоящей любви, наверное, в пожертвовании… непрерывном, попеременном, необходимом, поэтому особенно в старости люди так держатся друг за друга… свергающееся одиночество не даёт возможности жертвовать ради любимого человека, и тогда жизнь теряет смысл… разве не так?»

— Готовь деньги по эквиваленту: один доллар — шестьдесят восемь копеек, — голос в трубке был хриплым и недовольным. Борис явно нервничал и не хотел объясняться, да и Додик боялся говорить — телефон был в коридоре. — Через три дня позвоню, заедешь забрать! Всё…

Он повесил трубку.

— Ты думаешь, поможет? — спросил Лёнька безнадежным тоном.

— Сам же говорил, что нельзя упускать ни малейший шанс.

— Конечно. Возьми деньги… как ему это удалось?

— Не знаю. Думаю, что с неприятностями.

— Хоть бы помогло, а то неудобно получается… заставили человека, а зря…

— Ты рехнулся, Дрейден! Не слышишь, что говоришь…

— Знаешь, Додик, ко всему привыкаешь… мне достали Гроссмана… — он оглянулся на телефон, но вилка валялась на полу, вытянутая из розетки.

— Я понял о чём ты, понял.

— Эта книга оплачена жизнью.

— Верно… а как твоя АСУ? — Додик произнёс это язвительно и вызывающе.

— Ну, что ты сравниваешь!? Моя АСУ, значит, пришла раньше времени… они считают, что управлять должна партия, а не какие-то сомнительные машины, которые будут думать за руководителей и…

— Говорить правду? Так?

— Примерно… не стоит об этом… ко всему привыкаешь…

— Почему все гении такие равнодушные к своим творениям, почему они их не защищают, не грызут врагам горло.

— Постой, постой… наверное, у них не хватает на это времени, характера… я не уверен, что ты прав в своём стремлении доказать неизвестно кому и зачем своё кредо с помощью бумажки…

— Я не гений… я дерьмо… это я тебе могу сказать… им нет!

— Врёшь ты всё… видишь, как далеко мы отклонились…

Фира умерла через три недели. Половина ампул лежала на тумбочке в сафьяновой коробочке для украшений. Они зеленовато светились в отражённых лучах солнца. Иванов тоже пришёл на похороны, хотя никогда её прежде не видел. Он размашисто перекрестился, растёр комок глины в своей привычной ладони и ссыпал крошку в могилу. На поминки стеклись самые близкие — набралось народу порядочно: пол-оркестра, да родственники, да друзья… Лизку отправили к знакомым. Лёнька, совершенно пьяный, никак не мог успокоиться и повторял одно и то же: «Я сейчас читаю о лагере, где над ней ставили опыты, а умерла она сейчас… и как теперь жить? Она умерла от опытов, Гроссман от того, что обо всём этом написал… а у меня Лизка… и как теперь жить?»

Когда все разошлись, Додик и Серый, тоже не очень трезвые, убирали объедки, гремели бутылками, складывая их в авоськи, и, останавливаясь на миг, прислушивались к бормотавшему во сне Лёньке. Он то всхлипывал, то рычал и потом начинал ужасно храпеть… тогда они заходили в комнату и снимали с его груди руки, сложенные, как у покойника.

Часа через два они тоже свалились, не раздеваясь, на разложенный диван и заснули моментально. Лёнька пробудился среди ночи и наткнулся на них… он опустился на стул и, наконец, заплакал тихо и умиротворяюще. Боль уходила со слезами, но, очевидно, покидая его, пала на его друзей, и они разом проснулись. Уже брезжило… серый свет делал всё убогим и безнадежным… не сговариваясь, они отправились на кухню, стоя и не зажигая света, опять выпили, не чокаясь, не закусывая и ничего не говоря, по полстакана водки, словно поставили точку, снова улеглись на свои места и теперь уснули крепко и спокойно.

«В жизни бывают удивительные подарки — мы с Милкой вернулись в тот же день и в тот же день встретились у сосны, где я учил её садиться на „Мифу“. Просто непонятно, почему мы пришли туда и в тот же самый час и в ту же самую минуту. Милка долго смотрела на меня пристально, не отрываясь. Она была загорелая, но нисколечко не выросла, а я вытянулся за месяц — почему-то летом необыкновенно быстро растёшь. Я теперь уже упирался глазами в её нос!.. Она взяла меня за руку и молча повела за собой на пустырь за школой.

— Додик, мы уезжаем через неделю. Теперь уже неважно, если ты даже проболтаешься… я не знаю ни адреса, ни города… если смогу, напишу… а нет, так тебе передаст на словах Мельник: у него там уже сын, и он каким-то способом получает от него весточки. Знаешь, Додик, а по еврейским законам я уже могу выходить замуж, — и она замолчала. — Я буду ждать тебя, ладно? — Я ничего не мог сказать, потому что уже плакал, только спрятал этот плач в себя и теперь мог вполне задохнуться, а если открыть рот, чтобы сказать хоть слово, Милку могло просто залить моим плачем. — Почему ты молчишь, Додик?

Я закрутил головой и промычал:

— Угу!

— Разве так говорят, Додик? — Милка начинала сердиться, она же не выносила, когда я что-то не так делаю. Тогда я вдруг, сам не знаю как, схватил её голову двумя руками и поцеловал прямо в губы, но Милка дёрнулась и дотронулась пальчиком до своей губы:

— Сумасшедший! — сказала она тихо и ласково. — Ты же мне губу прокусил! — и показала капельку крови на пальчике. И я, опять не зная, как и почему, слизнул языком эту капельку и поцеловал пальчик… но сказать смог только одно слово:

„Милка… — дальше пошёл хрип, и слёзы покатились неуправляемо. Я уже не мог их запихнуть назад в горло, я не мог их остановить, и я не мог, чтобы Милка видела меня такого. Она будто почувствовала это, притянула меня к себе, и я спрятал своё лицо у неё на плече, уткнувшись носом в мягкую сладко пахнущую шею…“»

Земной шар на Центральном телеграфе сверкал и вращался. По нему перекатывались световые волны. Толпа раздражала своим радостным присутствием. «Неужели они все довольны? И сейчас, и когда их сажали и убивали… почему они молчат и ждут? А я? — Додик остановился. — Я не толпа? Из кого она состоит? Не из нас? Или моё трепыхание за своё место — это борьба?» Лизка дёрнула его за руку:

— Ну, все молчат! И ты, и папа… посмотрите, как красиво! А купите мне шарики!

— Как только увидим! — пообещал Додик.

— Ненавижу! — прошипел Лёнька.

— Не понял… — обернулся Додик.

— Ненавижу их! С их речами и коммунистическим враньём. — Додик молчал. Он думал про толпу. А как Лёнька к ней относится, к своим согражданам?

— Знаешь, даже не за их подлость и враньё, а за то, что они заставляют меня ненавидеть их. Это тяжёлое чувство… ненависть… как самогон… от него потом ломит не только голову… уеду.

— Куда?

— Куда глаза глядят… куда пустят… — он выдавливал из себя слова, — к своим…

— Каким своим?

— К евреям. Там я не буду бояться ежесекундно, что мне в лицо бросят обвинение…

— О чём ты?

— Обвинение, что я не такой, как они?

— Тебе надо ещё будет доказать, что ты свой… там тебе надо будет доказать, что ты не член этой банды, которая убивала здесь! Ты об этом не подумал?

— Нет. Не обвинят. Там будут тысячи таких, как я… тысячи, понимаешь? А может, миллионы, если они ещё есть на свете, если они не в могилах, в пепле, удобрениях и абажурах, которые из них сделали… технология та же — нас превратили не в рабов, даже не в скотину — в сырьё, понимаешь… ты же сам говорил, что у меня Лизка и я должен думать о ней.

— Говорил. Мы много чего говорим… но страшно… а тут всё же свои… я не знаю, как это объяснить.

— Потому что нет объяснения… понимаешь? Мы им не нужны… а эти… — он обвёл рукой тянущуюся вниз, к Кремлю толпу, — молчат… Потому что незаметно превратились в быдло… и давно… ещё задолго до большевиков… я их не уважаю.

— А я жалею.

— Это разные чувства, Додик… помоги мне…

— Я?

— Да. Завтра иду в ОВИР… я обязательно уеду… не хочу, чтобы моя дочь повторила судьбу матери.

— Но её мучили фашисты.

— Правда…

— А эти вот, которых ты не уважаешь, освободили, спасли…

— Опять правда… — подтвердил Лёнька — Ты знаешь, почему у неё русская фамилия?

— Я думал, по первому мужу.

— Хм… не было первого… до меня… её прадеда забрали в кантонисты… когда ему было восемь лет… он остался сиротой после погрома… понял?.. А таких инородцев крестили… всех… окрестили и дали ему новую фамилию… Дедков… он прослужил царю батюшке и отечеству ровно двадцать пять лет… четверть века! Вернулся домой, в своё местечко, пошёл к ребе и потребовал, чтобы его вернули в иудейскую веру, его истинную… никогда он от неё не отрекался, не был христианином и не хотел… обряд совершили, а бумаги переиначить не смогли… Он бы лишился пенсии… царской… прожил он восемьдесят четыре года… его фашисты закопали живым вместе с дочерью… с Фириной мамой… в сорок первом… слишком быстро фриц топал и Белоруссию всю бегом проскочил, а эти врали, что «врагу никогда, никогда не шагать по республике нашей». Отец Фиры за это на фронте погиб.

— А как же Фира?

— Она была далеко от дома, в детском саду… на лето уехали… оказалась на оккупированной территории… от семьи никого не осталось, она чудом выжила… когда вернулась, её вырастила тётка… какая-то седьмая вода… родственница… тоже обглоданная жизнью до одиночества… это про неё, теперь давай про меня… отца в тридцать хорошем расстреляли… где могила, не знаю… мать забрали через полгода, меня увезла её сестра, моя тётка… а там война, эвакуация, Башкирия — я спасся… тётка умерла, мать вернулась больная через шестнадцать лет и через пять умерла… хорошая история? Где лучше было? Там или здесь? Там хоть враги, а здесь твои «свои».

— Мне обошлось легче, — смущенно возразил Додик.

— Не в этом дело, — раздражённо отмахнулся Лёнька. — Им ничего не надо и не интересно, кроме власти — народ, народ… …ня всё это!

— Что помочь-то надо? Как?

— Скрипку забрать.

— Скрипку?

— Да, Фирину. Подам заявление об отъезде — тотчас меня начнут трясти, вызывать в инстанции, сам понимаешь, не самые дружеские, а сами они в это время будут шарить в моей квартире… я это знаю… мне моя АСУ и не такие сюрпризы преподносила… им не нужна волна, понимаешь? Болото — вот их среда обитания. А скрипка Фирина — коллекционная, старая итальянская работа… как в семью попала, не знаю, но Фира её очень любила и звала «Ида» — именем матери… Её за границу не выпустят, и продать я её не могу… Можно, конечно, получить за неё хорошие деньги, очень хорошие, но мне их не вывезти, я из-за них сам могу тут застрять… Проживу… Надеюсь, что там пригожусь… мозги мои… с моими идеями… А скрипку оставлять и им отдавать не хочу, забери её сегодня прямо… завтра иду в ОВИР… приговор подписан и обжалованию не подлежит… опять без права переписки.

— Где же я буду держать её? В своих двенадцати метрах? У меня знакомый, бывший музыкант, у него коллекция инструментов и комната, правда, отдельная квартира — 17 метров… он инструменты по друзьям прячет. А сел тоже в тридцать каком-то, знаешь за что? Ему Тухачевский смычок подарил скрипичный: маршал же в свободное время увлекался изготовлением скрипок… он ему смычок, не своей даже работы, какой-то немецкий, подарил… и он играл им в оркестре каком-то знаменитом… Потом сел нарком, а следом и этот бедолага… за подарок наркома… куда девать скрипку?

— Не знаю.

— Слушай, а если Иванову?

— Неплохая идея… всё лучше, чем дома — там оставить, всё равно что предать Фиру… разве дело в скрипке!

— В скрипке, — твёрдо ответил Додик. Вон шарики, на углу Националя… — Как ты думаешь, когда Лизке будет восемнадцать, мы сможем так же пройтись?

— Здесь? Не думаю… хотя, кто знает? Может, я всё ещё буду сидеть в отказе, работать истопником в кооперативном доме и сочинять свои проекты на угольной куче, а дочь будет проклинать меня за то, что живу не как все… не знаю… А где твоя новая пассия? — резко перевёл он разговор.

— Вера? Она готовится к конкурсу… и проверяет свои чувства… По-моему, это самое страшное…

— Что? — удивился Дрейден.

— Да, эти книжные душещипания: проверяю чувства… ты не веришь им… всем вместе… она — себе… проверяет что-то… я вообще ничему… знаешь, приснилась мама… говорит мне: «Додик, почему у тебя девушки — одни гойки?» Я как-то не думал об этом, а стал вспоминать — действительно, ни одной еврейки… только Милка Шухман.

— Я что-то такой не припомню… — нахмурился Лёнька.

— Я был в третьем классе, она — в пятом.

— О! — рассмеялся Дрейден.

— Зря смеёшься! — возразил Додик. — Это было очень серьёзно. Она обещала взять меня замуж.

— Она?

— Да! Представь себе… самое странное, ты знаешь, я вдруг понял, совсем вот недавно, что всё ещё жду… ни звука от неё с тех пор.

— А где она?

— Наверное, там, куда ты собираешься… может, вы там встретитесь… ни слова — а я всё жду.

Лысому Додик звонить не стал. Он был уверен, что тот ничего не сделает, да и кто станет, в самом деле, рисковать ради неизвестного человека, которого надо спасать таким странным способом. «Он и забыл давно про эти ампулы…» Он не признавался себе, что на самом деле не звонит, потому что просто боится вопроса о Вере, потому что не представлял, что ответить. Он перечитал страницы о Милке, понял, что так и назовёт повесть: «МИЛКА», а потом… потом положит на полку, т. е. в стол, потому что публиковать её негде… вспомнил, как бился о детское издательство с переводами Гонтаря… как только ни юлили… подстрочник требовали под еврейским текстом… зачем подстрочник, если переводчик владеет языком? План перегружен был, конечно, бумаги нет, может, лучше оригинальные стихи издать, а не переводы? — даже такое вдруг предложили… потом свалили куда-то в сторону, что обстановка не та, что новый главный, кажется, жуткий антисемит…

Зачем к такой провальной рукописи предисловие? Одалживаться, чтобы оно валялось? Да и неизвестно ещё, лучше ли будет с предисловием Лысого? Вряд ли… одно дело потрафить ему, когда… Вера была… то да сё… длинная цепочка… он усмехнулся, повторил «была»… в прошедшем времени базальтовая неизменность, оно всегда — приговор… «без права переписки»… его нельзя переписать, перевести в другое измерение… хотя мадам Клио бывает очень сговорчива… но потом её ветреность всегда открывается…

Додик чувствовал, что начинает юлить сам перед собой, и от какого-то неудобства, неловкости начинает делать глупости… он дописал главу о погроме в посёлке, о том, как хоронили сына раввина, полковника, прошедшего войну и выступившего навстречу толпе… стало так тошно, что он забросил рукопись… лежал, тупо глядя в потолок, и будто ждал чего-то.

Жить было одиноко и весело от разнообразия получаемых ударов, неожиданных сложностей и непреодолимости пространства по прямой из-за чужой воли. Зигзагами, поворотами и возвращениями так наполнялся каждый пройденный день, что ты даже не замечал своего рабского бесправия, а превращался в борца. Не человека с накачанными мускулами и необидного отношения к боли, а зомбированного на непрерывное преодоление приспособленца — горько и стыдно. И тогда и сейчас. Правда вообще малосъедобна, от неё всегда нехорошее самочувствие. Но не составляй она малую часть атмосферы — задохнёшься. Жить же только одной правдой, как дышать чистым кислородом, — смертельно опасно. Всё окисляется в их среде, выгорает, умирает.

Природа нашла единственное возможное соотношение составляющих воздуха для всего живого. Человек, единственное разумное на планете существо, никак не может определить количество правды в жизни, пригодное для существования… больше того, за тысячи лет он не продвинулся в этих поисках ни на чуть вперёд, а может быть, даже движется уже назад… пока это трудно определить…

Додик не знал, куда деть себя.

Вечером опять позвонила Наташа… соседка с чайником в тот же момент отправилась на кухню и стала греметь посудой… он положил трубку, не прощаясь. Телефон молчал. Он постоял над столом, заваленным бумагами поверх чашек и засохших корок хлеба… тоскливая тошнота одолевала бесцеремонно и вызывающе, по пыльному оконному стеклу сползала фиолетовая краска ночи… он вышел из дома, не зная, куда направиться, чтобы спастись от тишины одинокой комнаты.

Москва была для него поистине родным городом, полным мелочей, дорогих сердцу… тут вот, недалеко, на Тверской, он пришёл в этот мир, учился ходить на Миусах, в Оружейном стоял в очередях, отоваривал карточки, прятался в бомбоубежище, на Тишинском собирал мороженую картошку, упавшую при разгрузке, во Вспольном влюбился, а на Арбате стоял перед витриной, где «На Арбате в магазине за окном зелёный сад…» и понял впервые, что такое прошлое: вспоминал маму, довоенное детство, поездки на Воробьёвку в сорок третьем на огород… с мотыгой и лопатой, обёрнутыми в тряпку — иначе не пускали в троллейбус.

Теперь Арбат стал Окуджавским, а дом перед «Ударником», где целовался на заднем ряду во время сеанса, Трифоновским… и Вспольный стал Никитинским, куда не раз приходил на знаменитые собрания к Евдоксии Фёдоровне… и Девятинский стал Бялосинским… Москва обретала совсем другие краски… с каждой улицей что-нибудь связывало его… хорошее ли, плохое, но тут текла его жизнь, в этом большом коммунальном доме со множеством соседей, зачастую совсем не расположенных к нему… но так распорядилась жизнь: поселить их вместе… и менять эту квартиру казалось ему настоящим безумием. Ему казалось, что где бы он ни жил — везде будет бездомным, а здесь… прогулка изменила настроение. Он вернулся, судорожно вытащил растрёпанную рукопись и с чувством отвращения к работе вообще стал её листать, не читая… он уже знал это состояние. Что-то изнутри толкает работать, как физиологическая потребность, голода, например, и в то же самое время переполняет душевное сопротивление этому. К чёрту, не хочу! Столько написано! Нет. Нет. Опять напишу и буду мучиться, перечитав, что не так получилось, как слышалось внутри, как хотел!.. Что ускользнула эта неопределимая и не обозначаемая никак интонация… это самое главное «чуть-чуть»… Но внутреннее давление всё нарастает, нарастает, доводит до исступления, когда необходимо освободиться от всего, что тебя переполняет, и уже колотится сердце, и лист бумаги никак не попадает в спешке на валик машинки, пока, наконец, прерывистый, неравномерный стрёкот не заглушает все остальные звуки, и жизненное пространство развёртывается постепенно на листе бумаги, как картинка осциллографа… и уже нет иной возможности жить, как только там, и дышать тем воздухом… и пальцы не поспевают за тобой, за мыслью, сея по дороге ошибки и описки, но это уже ничего не значит — главное, что через минуту после начала буквы сами выскакивают из-под пальцев, и ложатся под ленту именно те слова, которые не найдёшь в спокойном состоянии духа, а лишь в этой возникшей от необходимости и отвращения стычке, где пан или пропал, победа или смерть, где нет середины, нет второй линейки и нет никакого запаса времени — только вперёд, только один шанс, одна попытка, одна цель!!! И всё сделанное тут же оказывается в стране «Было».

«Милка рыдала и не могла сказать ни слова. Самые настоящие сопли текли из носу, и она размазывала их тыльной стороной ладони.

— До… до-оо-одик… — она так скулила, что у меня самого набрякли глаза, и я почувствовал, что сейчас зареву. Она уткнулась наконец лбом мне в грудь и спрятала под своё лицо мокрые ладошки… на шейке её завивались нежные пушистые локоны. Я смотрел на них и так и не знал, как их сберечь, защитить, сказать хоть что-то тихое и важное ей.

— Милка… Милка… — твердил я совершенно без голоса и интонации одними выдохами… — Милка… не бойся… ты уедешь скоро, не бойся… — она вдруг подняла красные наплаканные глаза и уставилась на меня.

— А ты-то остаёшься! Дурак!.. — и снова так зарыдала, что я даже испугался, как бы она не зашлась совсем, как маленькие, которые ещё не умеют разговаривать… но она вдруг остановилась и приказала мне:

— Отвернись! — я услышал, как она сморкается за спиной, плюёт и вздыхает. — Пошли, — она дёрнула меня за рукав, и я увидел её распаренное лицо с набухшими веками и мешками под глазами… оно стало взрослым и очень серьёзным. — Ты их боишься, Додик? — она пристально смотрела на меня, и мне очень хотелось храбро ответить, как Мальчиш Кибальчиш или… — Скажи мне честно! — она не спрашивала — требовала. И я не соврал, только не словами, а утвердительно кивнул головой… — Видишь, а Пуриц сказал: „Митн коп ин дер эрд зол зей гейн але! Ди мелухе!“ Понял? Чтоб они провалились под землю!.. Эта родина! „Цубренен!“ Чтоб сгорели! Они, а не мы… он не боится! Понял… — я всё понимал, только не знал, за что она на меня сердится… и мне всё остальное становилось безразлично… я только сейчас так ясно понял, что она уезжает! Что завтра я не смогу увидеть её… и послезавтра… может, вообще никогда больше!.. Почему? Я протестовал! За что?.. Милка, ты уезжаешь совсем — ты понимаешь это?..

— Милка, я хочу подарить тебе на память что-нибудь.

— Это ты здорово придумал, Додик! А что?

— Не знаю… у меня есть ножик перочинный.

— Я знаю! Тебе его отец подарил.

— Да! Ты помнишь?

— А подарки, Додик, нельзя дарить!.. — сказала она, как всегда наставительно. „Она всегда учит меня. А завтра уже не будет учить…“ У меня так сжалось что-то внутри, что я чуть не задохнулся.

— Я думаю, что этот можно, потому что это моя самая любимая вещь… и ты её сохранишь… а я, знаешь, я его обязательно потеряю… мама говорит, что я неряха-растеряха… — она по моему тону уже могла подумать, что мне стало весело… хотя на самом деле было так плохо, что я сам готов был зареветь.

— Ладно, Додик, я возьму его с собой… помнишь, как ты мне вырезал палку этим ножиком и сделал такие шахматные клеточки на ней из коры?

— И ты сказала, что она очень красивая.

— Что её надо в музей краеведческий отнести… помню.

— Додик, я хотела тебя попросить… — она замялась… — Знаешь, ты не выходи завтра на улицу, когда мы уезжать будем.

— Почему? — обиделся я, — почему?

— Потому что я обязательно зареву… честное слово… а если ты не выйдешь… я смогу… не плакать… а то мне попадёт от отца, и вообще не хочу реветь… они все смотреть будут… знаешь, как нас завтра провожать будут после этого погрома… многие завидуют… и я боюсь… но ты не выходи, Додик, ладно? — и для верности добавила: „Я так хочу!“ — она знала, что это посильнее всякого приказа: „Я так хочу!“ — мне от этого так хорошо становилось внутри!..

На следующий день я сел на „Мифу“ и поехал к той самой сосне, а от неё по Советской, к станции, на ту сторону к рынку, через переезд, по Чехова, Толстого… к школе и через овраг, а потом по шоссейке в Овражки и посёлок Первое мая… я объехал все места, где мы бывали с Милкой и, когда вернулся домой, первый раз в жизни почувствовал, что время можно потрогать и прижать его к себе…»

Если бы его спросили, как он оказался в этом районе, он бы не смог ответить, но если бы попросили снова пройти тем же путём, он бы, бессознательно и не задумываясь, его повторил. Город сам подсказывал дорогу: улицы, повороты, проходные дворы… бывало даже, что на какой-нибудь Большой Бронной он всегда ходил по одной и той же стороне, а у театра Пушкина никогда не сворачивал мимо церкви на Тверской бульвар… потом, много лет спустя он узнал от чудом уцелевших старушек, что за Таировым чёрный ворон приехал именно здесь, и тут неподалеку от храма стоял в ожидании… может быть, стены и мостовые действительно хранят память дольше и бережнее людей, только надо уметь их слушать? Он слышал неописанным внутренним слухом, чувствовал их эманацию… и нет слова точнее этого устаревшего, впитавшего столько эмоций и надежд… Эмоции, эманация… дорога диктовала настроение или, наоборот, соответствовала настроению…

Глаза у Милки были красные и припухшие — наверное, плакала. Он удивился, увидев её, и с трудом осознал, что опять на той же почте, на переговорном пункте… здесь было тихо и, как всегда, мало людей… может быть, потому что последнее слово техники — автоматы междугородней связи — ещё не прописали в этой небольшой комнате… всё так и оставалось по-прежнему — старые аппараты, телефонистка за стеклом и даже двери и ручки на кабинках полувековой давности…

— Здравствуйте! — тихо сказала она и даже не улыбнулась. Опустила глаза в свои бумажки…

— Вы каждый день дежурите? — удивился Додик.

— Нет. Не каждый, — разговор не получался, да он и не предполагал этого.

— Звонить будете? — снова спросила телефонистка.

— Нет. — Додик опустился на стул у окна.

— Хм. А чего пришли? — Детские вопросы самые каверзные.

— Не знаю, — пожал плечами Додик.

— Если не звонить, значит, ко мне, — констатировала телефонистка.

— Выходит так! — удивлённо подтвердил Додик.

— Ой, а вы не знали, — скривив губы, проскрипела телефонистка, но Додик не был расположен к колкостям.

— Не знал… правда… даже не помню, как шёл сюда… сидел писал, потом встал пройтись, чтобы улеглось внутри, и вот… — он даже развёл руками…

— Что писали? — не поняла телефонистка, — на работе?

— Я дома работаю.

— Как? — удивилась она, — инвалид что ли, не дай Бог… не похоже!

— В некотором роде! — согласился Додик и улыбнулся. — У нас в стране полно инвалидов. Телефонистка недоверчиво рассматривала его и не понимала, шутит он или… — Я дома работаю, потому что пишу… работа такая тоже бывает: писать! Просто сидеть и слушать, что услышишь — то и пишешь! «Каждый пишет, как он слышит!»… — пропел он строчку.

— И что ж вам сегодня послышалось? — уже откровенно ехидно спросила телефонистка. И Додик задумался.

— Голос девочки, которую я любил… — он неожиданно для себя увидел происходящее с ним в данный момент: сидит он в стареньком, пахнущем чернилами и пыльным паркетом почтовом телеграфе и непонятно почему откровенно, как на духу, выкладывает незнакомой женщине самое сокровенное… Эффект вагона? Чёрт его знает… может быть, когда наступает удобный момент для освобождения души от тяжёлого груза… можешь скинуть его и уверен, что отсюда он никогда к тебе не вернётся и не напомнит ни видом, ни запахом о том, что существует — удалится в неизвестную сторону и сгинет… эффект вагона — точно! Феномен дороги! Откровенности в купе… флирт в доме отдыха… нет, там другое — там «Дама с собачкой»… а тут…

— О-ой, вы опять где-то далеко! — прервал его голос телефонистки, — опять пишете!.. — Додик улыбнулся.

— Вы необыкновенная девушка!

— А та?

— Та тоже совершенно необыкновенная, — он привстал, чтобы уйти.

— Это вы к ней сейчас пойдёте и расскажете ей всё, что о ней написали! — продекларировала телефонистка. — Додик расхохотался.

— Ну, вы даёте!..

— Нет. — сердито обрезала телефонистка. Додик смутился.

— Если бы я мог к ней пойти, я был бы счастлив.

— Поссорились, — никак не унималась телефонистка. — Додик опять, на сей раз грустно, рассмеялся:

— Нет. Не знаю, где её найти.

— Уехала? — Додик утвердительно кивнул головой. — И адрес не оставила… вот ведь… и давно?

— Да. Давно… двадцать лет прошло… — в это время заскрипела дверь и вошли люди, но телефонистке было не до клиентов.

— Да подождите вы, — зыкнула она из-за стойки на них и нашла промежуток между сгрудившимися у окошка, чтобы взглянуть на Додика и переспросить: — Двадцать?

— Да. — подтвердил он и снова кивнул головой. Он вновь уселся на стул и не понимал, почему не уходит, почему его не раздражает тон этой девушки и её вопросы… просто не хотелось ничего: ни думать, ни идти, ни сидеть здесь — ничего… но раз уж он почему-то здесь оказался, то и двигаться никуда больше не хотелось… время буквально сочилось, его было видно сквозь пыльное окно… машины на перпендикулярной улице, люди, входящие дать телеграмму или сказать несколько слов, чтобы сообщить новость кому-то на другом конце огромной страны, или справиться о здоровье… слова и фразы вылетали из разных кабинок совершенно одинаковые… только разные голоса и интонации отличали их, и эта шарманка была настоящий перпетуум мобиле, заряженный миллионами говорящих и двигающихся тел… иногда возникал внутренний укор: «Что мне тут надо?» Но он испарялся бесследно, без ответа и без осадка в душе…

Додик очнулся, почувствовав на себе взгляд. Телефонистка смотрела на него, привстав со своего стула и вписав лицо в закруглённое окошко. Когда он наконец «вернулся» и посмотрел на неё, она предложила:

— Хотите, можно запрос послать… розыск… есть такая услуга… могу вам помочь.

— Нет, — Додик усмехнулся и покрутил головой.

— Отчего же?

— Слишком хлопотно.

— Ерунда! — перебила телефонистка.

— И КПД — нулевой, — перебил в свою очередь Додик.

— Что? — не поняла она.

— А… в другой раз, — он решительно поднялся.

— Не то подождите меня… — совсем другим тоном попросила она. — Сейчас Надька придёт, сменщица, а вечером у меня сегодня нет занятий.

— Ладно, согласился Додик, я на улице…

Они брели, и Додик опять удивлялся, почему именно по этим улицам? Ему было даже скучно, говорить не хотелось.

— Вам скучно со мной… — словно угадала девушка.

— Вы меня извините, я просто, наверное, устал или слишком углубился.

— Ну так давайте я вас провожу до дома… и всё… ко мне нельзя…

— Ко мне тоже! — рассмеялся Додик, — у меня соседка сразу в милицию побежит! Или настрочит «куда надо».

— Тогда… — девушка покрутилась на каблучке, — в кино!

— Верно! — согласился Додик.

Домой он возвращался «никакой».

С Милкой он всего два раза ходил в кино и даже за руку её не подержал… правда, она его учила целоваться… так, что до сих пор сладко… или он всё напридумывал. Напластовалось за двадцать лет. А может, и всё, что написал, напридумывал — не было такой Милки… была девчонка-соседка… проснулись у мальчишки гены… первыми те, что разделяют человечество на две части, а потом… потом фантазии рождали тоску, а тоска насылала фантазии — вот и накопилось за много лет… а он всё ждёт, что появится Милка и спросит: «Ты не женатый? Молодец, Додик! Завтра идём с тобой жениться! Видишь, я всегда выполняю свои обещания!» Почему-то на ум пришёл анекдот, о том, что говорят мужчины женщинам после первой ночи: немец — «Данке шён!», француз — «Созвонимся!», а русский — «Пошли в ЗАГС!»… русский… Я — русский… и девушки у меня все русские… вот и эта Мила… но какое это имеет значение, в конце концов… и какое отношение имеет к моей женитьбе телеграфистка… и почему мама именно сейчас ко мне приходила… она никогда просто так не появляется… может быть, Милка прислала письмо… он полетел к дому. В ящике валялся денежный перевод на три рубля пятьдесят две копейки из какой-то неведомой республиканской газеты.

Ночью его разбудил звонок. Незнакомый женский голос передал, что Леонид Дрейден в больнице и просит его прийти, как только сможет, а она санитарка, ничего не знает, и шёпотом торопливо досказала, что его избили хулиганы и «пробита голова», а потом опять громко, что ничего не знает, и говорить не велено… интонации были настолько похожими на те, с которыми он только недавно расстался, что Додик даже отвлёкся от своего волнения.

В тусклом приёмном покое ему выдали халат и сразу пропустили внутрь. Сердце колотилось — значит, очень серьёзно… но в коридоре перед палатой его остановили, и он увидел только, как Лёньку с забинтованной головой, закрытыми глазами и приделанной к каталке капельницей куда-то повезли два парня… на вопрос они только махнули рукой… женщина в белоснежном халате появилась неожиданно и тихо сказала, крепко взяв за руку выше локтя; «Идите за мной!». В кабинете она усадила Додика напротив себя за столом, закурила и, пристально вглядевшись в него, сказала:

— Это уже не первый случай… и почерк тот же… или хулиганы, или хуже. После ОВИРа уже не первый случай… надеюсь, что обойдётся без трепанации… но сотрясение мозга со всеми сопутствующими прелестями. Подробности в другой раз… вот вам ключи, он просил сразу же ехать к нему, потому что дочка одна и ничего не знает… сказать: «Папа уехал в командировку…» Вы адрес знаете? — поинтересовалась она. — Додик усмехнулся и ничего не ответил… — Я передам ему, чтобы не беспокоился, а вы позвоните завтра… вот на этот телефон… спишите на аппарате номер… я дежурный врач Эльвира Степановна Кружиянц.

Додик замешкался и потом впопыхах представился: «Додик!.. О, простите, Давид Самарский… товарищ… ну, друг этого… этого человека…»

На улице он долго голосовал, униженно уговаривал таксиста ехать на Тульскую, потом буквально рассвирепел и в следующую машину с зелёным огоньком плюхнулся безо всяких, а усевшись, провозгласил, что ехать им на Малую Тульскую. Таксист прокрутил счётчик и поинтересовался:

— Неприятности?

— Друг в больнице.

— Аппендицит?

— Хуже… хулиганы избили… проломили голову, а ребёнок один дома.

— Понял! — откликнулся водитель и прибавил газу… — А ты, если отказывается везти кто, ничего не говори и записывай номер… даже если нечем, делай вид, ну, что записываешь… сразу переменится… потому как премия накроется, если в парк сообщишь… всей колонне, понял?.. Не знал что ли?.. Точно… и никаких проблем. Своих больше, чем чужих, бояться надо! Так отделают!.. — Опять свои — чужие, машинально отметил Додик. — Обойдётся с другом… не дрейфь… ты извини, что говорю много… чтобы не заснуть, знаешь, по четырнадцать часов за баранкой… 12 — смена да домой, из дому… я без сменщика, машина старая… а им инвалидность не выдают — работай и всё, пока не встанет… только деньги тянет из заработка и всё… мастеру дай, слесарю дай… — он ещё говорил, говорил без остановки, и всё это вмещалось в бесконечный тревожный день, начавшийся там, далеко в детстве перед отъездом Милки, и теперь в преддверии отъезда его друга, опять наполненного болью и слезами… тем, чего в стране никогда не значилось в дефиците, а избыток не переполнял мир, и это изобилие всегда было свежим… высочайшего качества.

— Серый, — шипел Додик в трубку на кухне, чтобы не разбудить Лизку, — Серый, проснись, собака, слышишь?

— Да, — раздавался в трубке совершенно невменяемый голос, — слышу…

— Серый, ты что, пьяный?

— Нет. Совсем нет. Я слышу.

— Проснись, собака… Лёнька Дрейден в больнице…

— Лёнька? Где?

— Езжай туда к восьми, когда будет пересменок, поймай врача Эльвиру Степановну Кружиянц… запиши, пёс! И узнай всё… а то я не дозвонюсь — я с Лизкой…

— Понял! — голос в трубке стал чистым и напряжённым… — А что? Как?.. Ясно… ты ничего не знаешь… Суслик… Додик, где ты живёшь, а? Писатель хренов, инженер человеческих печёнок, всё, я всё понял… сколько это времени? О Боже! В эти часы даже ангелы отдыхают!..

До каких пор писатель имеет право распахивать душу?..

Додику удавалось писать урывками, и поэтому он был всё время в возбуждённом состоянии — не мог освободиться от необходимого материала и без конца повторял замечательные слова Светлова:

«Я могу прожить без необходимого, но без лишнего — не могу».

Как найти границу? Может быть, сформулированное перестаёт быть интересным читателю? А с другой стороны, если я суеверен — никогда не буду даже себе описывать и представлять событие… непременно сбудется — вернее, случится. Хорошее почти никогда, а чуть драматичнее — тут же… про несчастья и говорить нечего… Разве женская тайна не исчезала по мере укорачивания юбки? Разве коса — это только морока в жизни? А сигарета в её оскаленных зубах — образ современной жизни!? Причём тут женитьба? Я разве хоть раз обещал кому-нибудь жениться? Почему-то женщины всегда заводили со мной этот разговор. А я такой рохля, что ли? Или это обязательно? Может быть, коснись этого, и другие родители возникли бы на дороге моих претенденток… может, им тоже помешала бы национальность… а разве я не противоречу себе и не выдаю предчувствие за реальность… тссс… сбудется… не сбудется…

Старики говорят, что плохо одному в старости… а когда она наступает? По паспорту? По хромающему здоровью? Или по потере интереса к окружающему?

«Я не готов!»

Он исправно исполнял отцовские обязанности: кормил, встречал, провожал и даже проверял уроки. Иногда ловил себя, что говорит с маминой интонацией… «Руки? Руки уже чистые?.. Потом свои носки искать будешь — положи на место!»

Распорядок его жизни впервые стал похож на «нормальный»: он работал, когда Лизка уходила в школу, а потом посвящал ей всё время… учился многому, чего не знал — трудно вести дом. Вспоминал, о чём мечтал в двадцатилетнем далеко, о котором писал, — и всё слилось — его проза, заботы о Лизке и неизменно присутствующая во всём Милка, перекочевавшая со страниц — всё перепуталось… Он редко виделся с друзьями, и то напряжение, которое прежде ослабевало после встреч с ними, теперь накапливалось и невольно попадало на страницы.

Вере он не звонил. А она теперь не могла найти его… но он неожиданно обнаружил, что даже не огорчён этим… только ночами всё чаще она приходила к нему. Это был не сон, не мираж, не фантазии взрослеющего отрока… он ощущал физически её приход, её ласки, слышал её пронизывающий шёпот и гулкие удары пульса в горле… в эти моменты он готов был рвануть туда, где она, не рассуждая, не думая ни о том, что «после», ни о том, как это покажется ей самой и окружающим, — «это жизнь!» — произносил он потом, внутренне слыша интонацию, с которой произносила всегда с юмором в запутанных ситуациях другая его знакомая… эти ночные визиты изнуряли его и в то же время так сладко мучили, что он неуверенно внутренне протестовал… бессмысленно, робко и с надеждой, что эта игра не оборвётся.

Любовь, любовь держит человека на свете. Это слово столько раз употребляется людьми ежесекундно в силу своей всеохватности, что могло бы затаскаться и умереть, ан нет! Ему каждый новый влюблённый доверяет своё самое сокровенное и говорит: «Я люблю тебя!», вкладывая в это всё, что в нём в настоящий момент есть — всю жизнь, весь её смысл… любовь к делу выручает в те крутые моменты, когда кроме неё уже не за что ухватиться, чтобы не захлебнуться в накатившей волне трагических передряг… В страшных одиночках Лубянки поэты читали стихи и сочиняли стихи — это давало им возможность остаться людьми в дни и месяцы, когда их «выдерживали», не вызывая на допросы, лишая сна, изводя безмолвием и неизвестностью… музыканты тогда играли… и внутренняя моторика была настолько сильна, что не давала впасть в забвение и атрофироваться мышцам… беспомощные, поверженные осколками лётчики летали даже в беспамятстве и благодаря этому потом возвращались в строй! Люди не только не теряли Дело, но благодаря своей любви к нему, оставались живыми и людьми! Безнадежные не уходили со света, когда в критические минуты «быть или не быть» случалось их самым близким оказаться рядом и требовать, чтобы они не покидали их, буквально держать за руку и просить, и не давать забыться, и не отпускать от себя, не разорвать самые великие, невидимые и неразрывные узы… ЛЮБВИ!.. И вовсе не перечисление доказывает, что это именно так, а простое нетерпение ожидания этого слова, а лёгкость, с которой мы его произносим и врачуем этим и спасаем! Любое другое слово давно завяло бы и скукожилось от такого частого употребления, стёрлось бы, как золотая разменная монета, а оно лишь набирает силу, сохраняя в себе надежды и победы всех, кто уже коснулся его и доверился ему.

— Мне ваше лицо знакомо! — обратился Додик к парню, сидевшему за столиком в кафе в подвале клуба… — стук бильярдных шаров доносился, как звук сцепки вагонов на товарном дворе вокзала.

— А вы к нам на занятия приходили, — ответил сидевший и, видя, что спросивший не может вспомнить, добавил. — Вас Вера приводила.

— А! Как же, — перебил его Додик. — Вас зовут Миша… вы что, ещё и пишете?

— Упаси Бог.

— А… сюда, к писателям, случайно забрели! — догадался Додик.

— Нет… я тут живу недалеко… а здесь очень хороший кофе варят!

— О! Вы гурман!.. Как же вам удаётся прорваться сквозь церберов?! Без корочек — они строги!

— Это верно!.. Но я пользуюсь кредитом… это долгая история.

— Интересно…

— Меня тут как вундеркинда в своё время подавали, а внучка их шефа тоже со мной выступала… вот с тех пор… я подрос немножко… лет на десять, а всё остальное неизменно — все на местах… они, как положено в божьих апартаментах, вечны!

— Вы так салонно выражаетесь! — Додик смотрел на него пристально, и вдруг ядовитая игла кольнула его: может быть, она теперь с ним, вот с этим Мишей? Зачем ей неудачливый и старый… он не знал, как дальше унизить себя… ухажёр? Кавалер? вздыхатель? Не выстраивалось слово, которое бы вернее всего было — любовник!.. Вот они двое и по возрасту, и по интересам рядом… а он со своими нравственными проблемами и борьбой с ветром, как это бывает у всех, кто занимается литературой, он лишний… а эти мечтают о конкурсе и поедут, выиграют (точнее сказать наиграют себе) какое-то место, и сразу станут знаменитыми, и войдут в обойму. И привезут обратно шубу и магнитофон, и потом уже будут совместными усилиями держаться за ту… за ту жизнь, которая ему недоступна и непонятна… а им вдвоём сподручнее, и им она…

— Вера говорила, что вы очень здорово пишете, — по-детски наивно произнёс Миша.

— Да? — удивился Додик. — Делилась? — но оппонент не понял сарказма.

— Она сейчас в отличной форме! Израилич доволен — это редко бывает!

Додик не удержался от улыбки. Это «Израилич» звучало потрясающе!

— Не верите? Правда!

Додик смотрел на сидящего напротив и совершенно ясно представлял себе, что ничего у них нет общего с Верой кроме уроков в одном классе у одного педагога… что ни за что они вместе бороться не будут, а разовьётся у них, по его понятиям, не чувство стаи, а ревность Мидаса, и ему не пристало становиться Отелло… ох, по многим причинам… и весьма веским.

— Я вам подарю книжку, если издам… смогу издать… — поправился Додик.

— Очень трудно? — поинтересовался Миша.

— Я, знаете, вам завидую… вам ничего не надо кроме инструмента, чтобы выразить себя.

— О… — перебил его совсем другим тоном собеседник… глаза его сузились и губы стали жёсткими… — В таком случае и вам ничего не нужно, кроме бумаги и машинки… Но ваша рукопись сохранится и когда-нибудь прорежется, а то, что воспроизведу я, уйдёт в небо, в неизвестность, в небытие! Понимаете?

— Да… — неуверенно протянул Додик.

— Мне нужен зал! — уже возбуждённо говорил парень — Зал, студии, записи, трансляции… и именно в тот момент, когда я в пике, а поскольку не знаю, когда на меня свалится милость всевышнего, должен быть на вершине формы всегда! ВСЕГДА! Ежечасно, ежесекундно… я не могу выпить три чашечки кофе, чтобы не перенапрячь… чтобы пальцы… чтобы…

— У вас неприятности?

— Да. По-моему, — остывая погрустнел Миша… — мне, кажется, я… боюсь говорить…

— Не надо! Не надо! — вскрикнул Додик, — не говорите, прошу вас… знаешь, всё материализуется. Не говори. Особенно плохое… молчи… а руки… хочешь, дам тебе верный совет дилетанта?..

— Дилетанта?

— Да. Дилетанта!

— Если вы хорошо пишете, как говорила Вера, вы не можете быть в искусстве дилетантом… Вы же хотели дать мне совет из этой области?

Додик оторопел от этой мысли, которая никогда прежде не приходила ему в голову. Он молчал и соображал…

— Мне пора, — прервал его Миша.

— Погоди! Минуту! Один мой знакомый, лётчик, рассказывал мне, что когда лежал без движения после ранения, чтобы не потерять навык, летал в уме, так сказать… понимаешь? — Миша кивнул головой. — и когда он потом встал всё же… через… больше чем через полгода… его списали из авиации… война же шла… комиссовали… а он уговорил своего знакомого командира эскадрильи, друга своего, и тот разрешил ему подняться в воздух… на спарке, конечно, на учебном самолёте с двойным управлением… знаешь, никто на земле не поверил, что этот человек пилотировал… все думали, что инструктор… но инструктор побожился, что не притронулся к штурвалу, образно говоря… — Додик замолчал.

— И что? — наконец не выдержал Миша.

— Как что? Он воевал потом до конца. Выжил благодаря этому… выжил под пулями, в боях… наград нахватал… а так пропал бы… спился бы, или бы пулю себе в лоб пустил… он жизнь без самолёта не представлял и не хотел… как ты.

— Спасибо! — медленно выдавил Миша. — А теперь?

— Что теперь? А… — догадался Додик… — Теперь не летает… после войны год пролетал и всё… я тебя как-нибудь познакомлю… теперь он музыку пишет… хорошую… настоящую.

— Потрясающе! Я вам очень благодарен!

— Да брось ты!.. Я просто — Додик, понимаешь, и мне тоже нужен зал, полный народу… удачи тебе! Миша!

Чем ближе был день отъезда Милки, тем беспокойнее становилось Додику. Он переносился назад и снова, и снова проживал те дни и даже часы и минуты. Ему всё время казалось, что слова потрачены впустую, что он никак не может воссоздать не то чтобы то время, но сегодняшнее ощущение того времени. Милка диктовала своё, он часто не соглашался с ней, но всё это происходило с ними тогдашними, ещё детьми, сегодня. Он ничего не мог с ней поделать! Как только он пытался сказать что-либо от себя за неё — получалась фальшь. Он нервничал, рвал страницы, возвращался опять назад, прокручивал всё в возникающих непонятно каким образом картинках и прислушивался к тому, что там происходит. Записать за воображением не успевал, старался запомнить, но дальше третьей фразы оказывалась полная пустота — ощущение отвратительное… работа остановилась.

Но не только из-за этого нервничал Додик. Какая-то смутная мысль, трудно формулируемая, всё чаще толкала его просто физически под руку. Сбивала с ритма. Останавливала пальцы… пока однажды так просто ясно открылось, словно утренний свет из-за туч, отражённый первым ослепительным снегом после вчерашнего ненастья! Какое облегчение и необъятная радость!.. Удивительная радость, потому что открылось совсем простое и не радостное. Лёнька Дрейден, Вера, Миша… они стремились к тому же самому, что Милка двадцать лет назад!.. Почему?.. Он представил себя на месте этих людей… и он стремился вырваться из круга, в который его загнали! Ему было плохо — понятно, но он никогда не думал, что можно вообще избавиться от этой силы, гнетущей его, сгибающей, ломающей беспощадно… за что? Разве сильный тратит свои силы, чтобы подавить всех вокруг, перебить, перекалечить, чтобы все знали, что он сильный?! Чтобы боялись его?! Никогда! Отчего же всем достаётся от власти? Всем! И за что? За то, что она провозглашает сама! Свобода! За неё же боролась и борется власть и крушит тебя за то, что ты хочешь быть независимым и жить, как хочешь?! По крайней мере, говорить, что хочешь! Хоть думать! Нет… она боится дать людям свободу, потому что опять же боится, что эта свобода обернётся оружием против неё… следует своим же постулатам! Это же они агитировали народ, вооружённый для войны, повернуть винтовки против власти!

«Неужели я так глуп и малообразован, что должен был потратить столько лет, чтобы прийти к общеизвестному?!» Он был повержен. И неужели борьба бесполезна? Столько примеров приспособленчества и лизожопства! Этот «писатель», который ради бездарных детских повестушек отказался от национальности и так отвратительно потеет, боясь, что его разоблачат и кричит, что он русский… разве он один? За миску чечевицы!?.. Сильный не боится — напрягается и готов к защите. Слабый со страху кричит и крушит, чтобы все убедились в его могуществе!

Что ж это таким криком наполнена страна?! Сколько лет! Валили на Сталина. Восстановили ленинские нормы… какие нормы? Убивать попов? «Чем больше, тем лучше для дела пролетарской революции»! Судить поэтов за тунеядство? Генералов за правду о войне и мире? Кромсать евреев за сионизм и заговор!.. Душить за то, что родился в пятницу, а не во вторник?!

Подачками покупать лучших поэтов и писателей? Ой, лучших ли? Учить гениев, как писать музыку, травить медиков страхом, кормить липой обывателя и гонять за сосисками и маслом самолётами в Москву с Урала?!

Всё вдруг стало выстраиваться в одну линеечку, и только всё больше тяготило душу — даже не грандиозность открывшегося обвала… ему показалось, что он так бездарен и мелок в этом стонущем между жерновами мире, что вообще никому не нужен, что давно глух и слеп, или так и не прозрел с детства. «Тогда зачем я здесь и кому нужен? Лёнька мечтает вырваться на свободу и, если не обогатить мир, так открыть ему, что с помощью его АСУ действительно благополучное завтра значительно ближе… Вера мечтает рассказать людям, как огромен и прекрасен мир… даже страданий… Шопена, потому что там человек достигает таких высот духа, где страдание чище и благостнее радости. И она всем покажет, как прекрасен человек… тот парень, которого засудили в Питере, открыл бы своим соотечественникам ширь и глубь английских поэтов, а ему заткнули рот лопатой на семь лет. За что? И сможет ли он выбраться из ямы, в которую брошен и где нет света? А он со своей Милкой кому нужен? Новое „Детство“? Хватит Толстого — и одного и второго, и Михайловского, и Горького и Кассиля… и… а зачем они все пишут после Пушкина, Тютчева и Пастернака?.. Пишут в стол! „Жизнь и судьба“. Зачем же уж Борька Иванов, когда напьётся, клянёт власть, которая ему всё дала? И хочет дать ещё больше, а он не берёт! Не берёт и презирает её. Не берёт, потому что… почему?..»

Страх. Страх. Страх. Кто чего боится…

Ему привиделся лист. Большой, просвечивающийся каким-то бедным мерцанием позади его поверхности, лист со стержневыми изломанными жилами, утолщающимися чуть-чуть в местах, где от них ответвляются жилки. И те тоже прихотливо и густо тянулись, утолщаясь и давая ход ещё более мелким… они были бурые в тёмно-зелёном пласте и, казалось, пульсировали, питая этот пласт, и в каждом капиллярчике, до которого наконец утончалась стержневая жила, начинающаяся у черенка, пульсировал, повинуясь чьей-то воле, страх… непонятно было, к чему этот лист прикреплён, но он был необъятен, непробиваем, неколебим и неуязвим — ему не страшна никакая засуха, никакие ветра — этой питательной среды, страха, в мире столько, что он смело испаряет её и от этого только плотнеет и тучнеет. И свет всё труднее пробивается сквозь зелёную толщу. И всё незаметнее жилы. И всё могучей и бессмертней лист.

Додик чувствовал, что в воздухе стало меньше молекул. Он стал разреженным — воздух! Да. И не потому, что он взобрался высоко. Наоборот. Он засыпан. Придавлен. Беспомощен. И не знает, куда идти. Зачем вообще идти…

Он тащился по улице и бормотал:

С детьми играли мы в саду.

Лепили мокрый снег.

Вдруг у прохожих на виду

Встал снежный человек.

Он выше и плотней меня,

Солидный и с брюшком.

Но я не прожил бы и дня

С таким замёрзшим ртом…

«— Нет, всё равно я выйду на улицу и посмотрю на тебя, Милка! Потому что, может, больше никогда не увижу! Ты же уезжаешь так далеко и навсегда!

— Додик почему, так выходит, что всегда всё получается по-твоему? — она смотрела на меня через плечо. Вот сейчас повернёт голову и отведёт взгляд — и всё.

— Знаешь, почему… — я задумался… но мне нельзя было молчать, чтобы она подольше не уходила.

— Я тебя учу, учу! А потом получается всё по-твоему.

— Потому что…

— Додик! — она не могла остановиться и не говорить… — Потому что я, когда боюсь, сразу начинаю реветь, а ноги совсем не слушаются, и я даже убежать не могу… Помнишь, когда мы ходили в Овражки? Если бы не ты, Додик… мне так страшно было, и я только подумала: какая я дура!

— Почему, Милка?

— Потому что знала, что там бандиты живут, а пошла… если бы они меня поймали… — она замолчала и стала жевать кончик воротничка… — И сейчас мне тоже очень страшно, Додик… — он долго молчал и потом выдавил, опустив глаза:

— И мне… мне тоже страшно, Милка».

Он уже три дня нигде не появлялся. Последняя точка была поставлена им не только в его повествовании, но в долгом отрезке его жизни… может быть, её половине… или даже большей части. Он лежал дома и думал. Пытался отвлечься: читать, искать сказку для нового спектакля, смотреть в окно — что, если так и писать — пишу, что вижу… оконная хроника… чем чеховская чернильница лучше — да там ещё и придумывать надо что-то, а здесь: может быть, в этом обыденном и привычном есть тоже глубина и подтекст… наверняка… как его прочитать, увидеть и проявить?..

Он лежал на диване, обросший рыжеватой щетиной… задрёмывал и, внезапно вздрогнув, открывал глаза. Мысль текла лениво и как-то отстранённо. Кажется, это кто-то думает, а он, непонятно почему, слышит, не слышит… просто понимает её, эту мысль… а может, она существует сама по себе… не обязательно же мысли находиться в чьём-то теле, в чьей-то голове… может, ей так удобнее… «Сегодня седые блёстки заметил на подбородке… может, и не полжизни, а чёрт его знает, сколько… может, вообще времени не осталось…»

В дверь постучали сильно и уверенно. Додик вздрогнул — треснул и разбился какой-то дорогой сосуд.

— Кто? — спросил он лениво. Дверь слегка приоткрылась и возникла голова Анны Ивановны. Она стояла наклонно, опираясь виском и плечом на косяк двери.

— Давыд, ты что заболел? Может, тебе в магазин сбегать, — дверь ещё приоткрылась, — либо в аптеку?

Додик совершенно ошарашенно смотрел на соседку. Она вторглась в его существование камнем, брошенным в стоячий пруд.

— Нннн… — он даже не понимал смысл этого простого и естественного вопроса. — А! Нет. Нет. Спасибо! — такого никогда прежде не случалось… — Спасибо! — Анна Ивановна уже стояла на пороге в открытой двери.

— Ты знаешь, Давыд, я тебе говорить не хотела… но ты такой расстроенный… — он пытался отрицательно мотнуть головой, но… — Я тебе говорить не хотела, а теперь думаю, надо сказать… не знаю, но чувствую, что надо. — Додик не предлагал ей войти. Он поднялся со своей лежанки и стоял с опущенными руками, ожидая конца визита. «Какого чёрта она притащилась!?»

— Что сказать? — спросил он без всякого интереса. «Может, скажет всё и скорее уйдёт».

— К тебе тут неделю назад дама приходила.

— Кто??? — перебил Додик.

— Солидная. — Анна Ивановна выразительно обвела свои формы, демонстрируя, что они были значительно больше, — солидная.

— Солидная??? — Додик уже включился. Его разрывало бешенство оттого, что у этой, этой… есть возможность вторгнуться в его жизнь, да ещё как бы облагодетельствовать его… защищать, спасать что ли…

— Позвонила сперва накануне… я ответила, что тебя нет дома… а она адресом поинтересовалась.

— Зачем? — уже почти заорал Додик.

— Говорит, надо по почте прислать что-то.

— И вы…

— Ну сам подумай, Давыд, — а может, деньги, может из редакции…

— Какой редакции?! — кипел Додик, — что вы…

— Погоди! Не шуми… Давыд, успокойся… очень солидная дама… пришла… спросила… в калидор зашла…

— Зачем?!

— Я ж не стала спрашивать… мне неудобно… сам понимаешь…

— А пускать удобно? Зачем? Кто?

— Это моя ошибка! — призналась Анна Ивановна — Посетителей надо знать — прав на все сто. Надо! Кто? Что? Зачем? Это правильно!..

Додик смотрел на неё с ужасом… он вдруг представил себе тюрьму… представил, как мог, потому что в ней не был… какую-то решетку… будто там не Катюша Маслова, а он там сидит, и к нему приходит солидная дама вместо Нехлюдова… а эта Надзирательница в вохровской форме, и он сипит, как сейчас, ей в лицо: Кто? Откуда? Зачем? Свидание десять минут!

— Что она сказала? — пролепетал Додик.

— В том-то и дело, что ничего… я бы передала, Давыд! Ты что сомневаешься? Я бы передала! А она только «Хм…» — и всё… спросила, какая твоя комната… мол «Можно заглянуть?» я, конечно, дверь приоткрыла… но она не вошла… я бы не пустила.

— Боже! — простонал Додик… — Зачем? — он совсем растерялся и не мог даже представить себе, кто это мог его разыскивать… «Издательство? Какое издательство? Зачем?».. Серая тревога заполняла пространство вокруг и сочилась внутрь. Ему казалось, он глотает её… «Наташа? Ну, какая она дама? Солидная!..» — Она сказала, что зайдёт?

Не обещала. Но я так думаю, ей очень было надо.

— Какого чёрта! — взорвался Додик.

— И духи у неё замечательные, — вдруг ошеломляюще нежно и мечтательно протянула соседка, — такие за пятёрку не купишь!..

Это сразило Додика.

— Что? — не понял он. Анна Ивановна молча посмотрела на него, медленно повернулась и уже через плечо, обернувшись, добавила: «Такие сама себе не купишь… если чего надо, скажи. Не стесняйся», — она затворила дверь. Додик так и стоял возле своего дивана несколько минут без всякого движения с повисшими руками.

«Кто? Кто? Кто?» Теперь мысль работала, как грохот, сотрясая все клетки его существа и, казалось, производя страшный оглушающий шум, мешающий думать и слышать разумные доводы… «Кто-то выслеживает? Ну, Наталья, конечно, могла заявиться… ревнует без всякого права… ему стало как-то неловко на секунду и жаль её…» но он вспомнил, как она сияла рядом с тем мужчиной, который был с ней… и всё прошло мгновенно… «Кто? Кто? Кто?» Он перебирал теперь всех знакомых женщин обозримого прошлого… от почтальонши Марии, которая была на две головы выше его до всех продавщиц… «Милка с почты!» — осенило его, и он даже обрадовался. Не тому что Милка, а разгадке. Стало легче. «С чего бы ей разыскивать меня? Нет, ясно — не она!»

И вдруг словно опять прозвучала последняя фраза соседки: «Такие сама себе не купишь!» Он стал отталкиваться от неё, пятиться, пятиться во времени и уже был уверен, сам не зная почему, что его догадка точная: Варвара Петровна!

Кто говорит, что жизнь полосатая, как тельняшка, правда, некоторые считают, что тёмные полосы в ней всегда шире, кто говорит — зебра… по той же причине… Додик считал, что жизнь течёт не поперёк полос, но по синусоиде, и амплитуды загадочно зависимы от таких мелочей, какие трудно предположить заранее, да и частота их бурно неодинакова. Вот взлетел на вершину. Завис на ней, но не забывай, что это точка неустойчивого равновесия, что обязательно заскользишь вниз и только стремись набрать такую скорость, чтобы не расшибиться, но хватило сил и инерции взлететь на новую вершину… или чем ближе по склону подобраться к ней… может, Уральские холмы… эти заросшие глухие сопки наводили теперь на такой образ, как ему показалось вполне точно передающий течение его собственной жизни.

Серый позвонил и огорошил по телефону:

— Додик, я вырвался!

— Что? — не понял Давид.

— Италия! Два месяца! Командировка! А если подпишем удачный контракт… — он зацокал языком… — Давай встретимся.

Они сидели в полумраке буфета в писательском клубе за круглым столом. В крепко накуренной атмосфере особенно резко звучали щелчки бильярдных шаров. Серый рассказывал, как долго и трудно шли они к этой работе… Новый автозавод… новые машины… станции обслуживания по всей стране… и никакого дефицита запчастей… ты всегда на ходу… Европа! Запад!.. А им перепадает строительная часть… от проектирования до…

— Не помешаю? — раздался над ними вопрос, как из облачной выси. Лысый стоял с традиционной чашечкой кофе и бутербродами…

«Прихотливы изгибы жизни. Можно считать, что всё случайно, не связано чьим-то замыслом в сюжет, а можно…» — Додик начал выстраивать события и по привычке домысливать и досочинять: — Я удалился из поля зрения Лысого, тем более Варвары Петровны. Что им дочь наговорила — не знаю. А может, ничего не наговорила, а неизвестность ещё более пугающа… ни звонка, ни… а если она с кем-то пропадает по вечерам… ну, маловероятно. Очевидно, готовится, играет, торчит допоздна в своей консе или дома у Израилича… но они не верят, и… Варвара Петровна разузнаёт мой телефон, что проще простого, даже если не хочет, чтобы муж знал, через секретаршу… Звонит, нарывается на Анну Иванну… а дальше уже совсем понятно — хочет убедиться, что я не затаскиваю её дочь в свою трущобу… и вот подтверждение: эта встреча с Лысым, и его приглашение зайти поговорить. Не похоже, что он просто из вежливости так настойчиво зазывал и опять вспомнил про мою повесть… Может, зацепила? Хотя ориентироваться на его то вкус! Боже мой! Но не для снобов и избранных я пишу… он уж не хуже миллионов! Что, у меня есть миллион читателей? А что такое «твой» читатель? Если у журнала тираж миллион, а там твоя работа опубликована — это твой миллион? Миллионщик! Нет, нет, нет. Правильно, что не отказался. Чёрт с ним, что подумает Вера! Стоит ли так выдерживать характер? И если Варвара Петровна действительно приходила, если это была она, обязательно пойму! Почувствую. Почую… А что, если в самом деле, дать Лысому повесть! У-а! Первый читатель! Он меня возненавидит потом. Напечатать это невозможно, а ему придётся как-то выкручиваться, чтобы не писать предисловие… Зачем ему влипать в такую историю — писать не станет. Это точно. Вдруг попадёт с моим именем в каком-нибудь издательстве в опалу… Интересный сюжет! Пьеса для пишущей машинки с акцентом! «Ви мэнэ уважаэтэ? — Конечччно! Взаимэнэ!»

Я не мог отказаться. Вот и сюжет!..

Но неужели жизнь состоит из таких мелочей? Может быть, потому что он пишет об эскадрильях, полках, армиях, героях, войне, народной Победе — неважно как и что пишет, но замах, размах какой… а я о своей Милке… всю страну хочу познакомить со своей Милкой… но и Пушкин писал то «Арапа», а то «Подъезжая под Ижоры…», а у Бальзака рядом с великими романами крошечная «Бедная Берта», и не сбоку, не на отшибе!.. Может быть, мера не в замахе, а в попадании, а в точности… и завтра к этой «Мифе» столько интереса будет, как сегодня к мамонту в мерзлоте… к «Мифе» и к Милке.

«— Жалко, что он женский, правда, Додик? — велосипед катился между нами. Милка держала руль левой рукой, я — правой. Я повернулся к ней и спросил:

— Почему, Милка?

— Почему, почему? Я всё должна объяснять тебе, да? — она очень сердилась всегда, если я не понимал того, что она напридумывала.

— Да. Не должна, конечно, но…

— Потому что, если бы он был мужской, мы могли бы на нём ехать вместе! Я бы на раме, а ты бы меня вёз… — ну, такое, конечно, мне не могло придти в голову! Это только Милка может придумать… ей две недели назад отец велосипед новенький немецкий подарил — чудо, а не машина! А она уже придумывает что? Небось теперь скажет отцу, чтобы купил новый! Пуриц богатый, говорят, и её ужасно любит… возьмёт и купит! Тогда, правда, Милка сядет на раму, а я буду её везти… так все взрослые делают! И она будет на кочках подскакивать и повизгивать… я сам слышал… особенно, где корни сосны на поверхность вылезают, и их никак не объедешь… тогда можно ехать мимо Овражков по шоссейке и за Вялками в перелеске, что за высоковольткой, набрать грибов и наесться такой земляники, что все коленки на штанинах красные будут, не только губы… пешком туда два часа тащиться надо!

— Ты, Додик, иногда хуже Нинки бываешь! — прерывает меня Милка.

— Почему? — Я возвращаюсь совершенно ошарашенный таким сравнением.

— Потому что она, когда начинает трещать, — ей никто не нужен. Трещит сама себе будто!

— А я? — Мне интересно, чем же я похож на Нинку.

— А ты, как задумаешься — тебя вовсе нет. И для тебя никого нет. Хочешь, я обижусь?!

— Ты что, Милка? — Я так искренне пугаюсь, что Милка заливается смехом.

— Какой же ты балда, Додик, — она вдруг становится серьёзной, и я снова молчу, но уже ничего не придумываю.

— Ты что, обиделась?

— Нет. Знаешь, я думаю, что хорошо, что у нас не раздельная школа… в городе мальчишки учатся отдельно.

— Почему? — Я сегодня ужасно тупой и непонятливый.

— Я не знаю… — соглашается Милка, — Только хорошо, потому что говорят, школьная дружба — это на всю жизнь.

— Я не знаю, Милка.

— А я верю… и ты верь, Додик! Ладно?»

— Ты что, не любишь читать? — удивлялся Додик.

— Не то что не люблю — так некогда же… — Милка простодушно смотрела на него… — Ну, а если книжка глупая? Время жалко!.. И так недосыпаю.

— А что значит глупая? — Додик сделал наивные глаза, старался прикинуться дурачком. Милка изучающе на него смотрела, и было совершенно ясно: «Прикидывайся, прикидывайся, мол, а я всё равно скажу тебе, хоть ты и сам книжки сочиняешь… может, потому и спрашиваешь!»

— Ну, что он мне про колхоз толкует, а сам и не жил в нём… я же ж запросто вижу, что он брешет, собака… у моей бабки знаешь, сколько пенсия?

— Тридцатка, небось? — подладился под её тон Додик.

— Ага! Если бы! А семнадцать не хочешь? — Милка уставилась на него кошачьими глазами.

— Так не бывает! — уверенно сказал Додик.

— Спорить не буду, — вдруг смирилась Милка. — Съезди. Адресок дам… других поспрошай, что они так всеми правдами и неправдами бегут оттуда!

Но Додик уже и так был далеко. Он старался вспомнить: читала ли Милка. Его Милка. Оттуда. Вспомнил, что подарил ей какую-то здоровущую книгу в твёрдой обложке с картинками, которые можно рассматривать часами — столько в них интересного и точного… он теперь о такой сам мечтал… вот о Милке бы повесть издали!.. Он усмехнулся, и Милка приняла это на свой счёт.

— Конечно. Ты не поверишь… за цех постоишь! Или тоже, небось, накропал про разливку стали?

— А ты откуда знаешь? Может, я в горячем цеху работал?!

— Оно сразу по тебе видно! Только ты не обижайся… твой цех-то, наверное, погорячее будет, если по правде, по-честному, разбираться… я понимаю… думаешь, дурочка деревенская необразованная… не… вода везде просочится.

— Милка! — Додик вскрикнул так искренне, что она удивилась.

— Что, ошибаюсь? Ты мне вот скажи, зачем вообще книжки пишут? Ну, пишут и пишут, в стране с бумагой плохо, а их всё пишут и пишут… если бы настоящие! — Она мечтательно прикрыла глаза… — Чё молчишь-то? Сам же объявлял, что писатель… знать должен.

Ему показалось вдруг, в это самое мгновение, что так заинтересованно его никто не спрашивал… О самом сокровенном. О жизни…

— Знаешь… вот звёзды на небе вечные… и сколько их, никто не сосчитал, и открывают всё новые и новые… а кто-то, когда-то, неизвестно по какой фантазии, соединил их линиями и объявил созвездиями… Лебедь, Рак, Медведица… да ещё Большая и Малая… это не звёзды соединились! Это сам кто-то так решил, а все поверили! Понимаешь? — Додик загорелся, так ему вдруг захотелось именно ей объяснить всё, наконец, чтобы самому понять и убедиться, что это его внутреннее, не сформулированное, но выношенное годами, стоит того, чтобы за него страдать и ради него жить… ну, не скажешь же такими словами — даже самому противно станет от пошлости, но на самом-то деле об этом речь! На самом то деле по-другому и не скажешь! Вот в чём дело! И представь себе!

— Да слушаю я! — перебила его Милка, — Чего ты меня глазами ешь! Слушаю!..

— Так вот, найдётся вдруг человек, который по-другому соединит звёзды, и покажется всем, что так интереснее и вернее! Может, даже и пользы никакой от этого, а здорово! А?

— Ну? — оцепенела Милка и опустила подбородок на грудь.

— Что, ну? — закипятился Додик… — Сколько про любовь писали! А вдруг придёт человек и скажет так, что дух захватит: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты!» И всё. Что до него, не любили что ли?

— Так это Пушкин. — махнула рукой Милка.

— И что? — Додика вдруг подхлестнуло это «да ну»! — А после него сколько великих писателей появилось на земле и оставило свой след навсегда. Потому что слово — вечно! Мракобесы сожгли тома великих умов, но тьма не сгустилась, потому что слово вечно и нетленно! Потому что настоящее слово прочнее мира и останется во вселенной, даже когда… — он вдруг прервал сам себя, — а знаешь, может, ещё расшифруют Млечный Путь, и окажется это великой летописью прошлых цивилизаций!

— Ой… — по-бабьи пискнула Милка, — Додик, скажи честно… ты иногда так выражаешься, что у меня мурашки прямо ну… ну… ты это сейчас придумал или давно уже, только вот носил, носил, а сказать некому? — Он внимательно вглядывался в неё и не понимал, что с ним. — Чего ты молчишь? От дурости моей онемел?.. — Он отрицательно покрутил головой.

— Мне кажется, за всю мою жизнь со мной никто так не говорил, Милка!.. — Милка молчала, — Так… так только, когда человека очень любят, понять можно… — она подняла глаза и, закусив губу, долго смотрела ему в глаза.

— Такими вещами не шутят, — прошептала она и стала одеваться… — Обидно даже.

— Я не шучу. Вот в чём дело…

Звёзды соединяют нас. Вот в чём дело. По ним мы читаем свои судьбы и стараемся прочесть общую судьбу, увидеть в мраке будущего, что ждёт нас, как, вглядываясь в бесконечность волн, искали моряки очертания желанной земли. Но каждую тайну кто-то знает, как разгадать, иначе она не была бы тайной, не могла бы быть… и это вечное движение… «В движенье мельник жизнь ведёт, в движенье»… непонятное продолжение Милки, если бы это случилось со мной в моей новой жизни, то я бы поверил в реинкарнацию вдвойне… да я и так живу вторую жизнь… другую…

Все бегут от того, что имеют. Все. Без исключения. А поскольку имеют исчезающе мало… бегут решительно и далеко…

Иванов позвонил рано, когда ещё муравейник спал, и Додик разговаривал с ним придушенным голосом. «Да пошли они все на… — Борис никогда не стеснялся. — У меня срочность необыкновенная. Зайди сегодня. Сейчас… надо… а ещё бы ты захватил повесть свою. Для дела…»

Звонок этот всполошил Додика. «Зачем могла понадобиться Иванову рукопись, про которую ему наверняка наболтал Серый! А тот поверил… да и по виду — не очень-то он в литературе разбирается, хоть и даёт ему „Худлит“ иллюстрировать Ромена Ролана».

— Ладно! — сказал Борька. — Хошь тут сиди. Жратвы в холодильнике хватит, а днём я не пью… хошь приходи под вечер — я прочитаю, — он жестом остановил Додикину попытку втянуть его в разговор и объяснения.

Додик смотрел на эти покосившиеся, утонувшие в снегу заборы со сломанными штакетинами, извилистыми лагами, вырубленными из бросовых болотных осинок и берёзок… в сером сумраке таял дымок, лениво вытягивающийся из трубы, словно исток этой серости и запустения… она заливала пространство между оглоблями, торчащими из-под снега, между остатками спиц тележного колеса, чуть не доверху засыпанного снегом, между сараюшкой и покосившимся домом, между небом и землёй. И такая безысходность и печаль была в этой бесстрастной краске, что сжимало горло, и слёзы проступали между сжатыми веками. Казалось, стоит вот так — оборвать картину, и когда снова увидишь свет, всё станет ярким, пёстрым, тёплым, улыбающимся и здоровым… и каждому будет понятно, что это радость… только неизвестно будут ли такие, у кого при виде нарисованного счастья запоёт сердце, как сжимается оно и плачет сейчас у него при виде окружающих его холстов, набросков и литографий.

«Что в имени тебе моём?» Что в имени тебе моём, и почему так легли мои звёзды: любить ту землю, которая отвергает меня и не хочет быть матерью… даже мачехой.

Борис начал читать тут же, не обращая на автора никакого внимания. Завалился на свои полати, опускал страницы на пол в кучу, и они ложились, не совпадая углами, расползаясь белым многоугольчатым колючим пятном… Додика раздражала эта небрежность, раздражало, что Борис валяется тут, а он должен ждать. Он вспомнил, сколько сладких часов с Верой промелькнуло здесь… «Да было ли это?!» Он встал и, не прощаясь, вышел.

Может быть, под настроение Додику показалось, что вокруг него всё заполняется пустотой. Именно заполняется ею, и она похожа на белую бумажную стружку, которой переложены импортные фрукты в лёгких ящичках из деревянных реечек, которыми в старых домах оббивали стенки, готовя под штукатурку.

Лёгкая, невесомая, она делает глухим и непроницаемым пространство вокруг предмета и сберегает его… а если наоборот: сберегает пространство от предмета, чтобы он не сдвинулся с места, не покатился, куда не надо, не столкнулся с другим… таким же обложенным… и сквозь промежутки между реечками прекрасно видно, что всё на местах! Неясные очертания недвижимы, и даже при сильной тряске всё поглощает эта удивительная стружка.

Пустота. Бумага, пущенная не в листы и книги, а порезанная мелко, мелко, как символ усталого времени. Бумага, на которой ничего нельзя написать. Бумага, которая в любой ситуации заслонит, спрячет, укроет. Бумага, в которой можно закопать, похоронить, спрятать! Разве не во благо? Чтобы сохранить, сберечь, обезопасить!..

Ветреным вечером он шёл по улице бездумно и отрезвляюще — посоветоваться было не с кем. Не то чтобы посоветоваться, но решить! Он чувствовал, что должен принять решение, и время так его сжало и подвинуло к краю, что невозможно больше отмолчаться, спрятаться в серой будничности и ждать: будь, что будет. Не получалось… если принять это, уходило то, ради чего он жил. Он чувствовал, что больше ничего не напишет. Будет перебиваться статейками или сидеть редактором в накуренной комнатке за заваленным рукописями столом и смотреть на входящего умными, всё знающими и оттого погасшими глазами: «Ещё один притащился! И пишут, и пишут…» Получалось так, что для того, чтобы остаться в этом тесном, сдавливающем до потери дыхания мире, ему надо сделать это — раздвинуть пространство, почувствовать, что видит не только молоко пустоты, но… он заранее знал, что скажет Дрейден, что Серый, как раз наоборот, будет убеждать, что своим фрондёрством ничего не добьётся, а только закроет себе пути и в те двери, которые отворял с таким трудом… Раньше он приходил к Вере и делился с ней, а теперь… всё равно… и она бы сказала, что плетью обуха не перешибёшь, а времена меняются… надо работать, чтобы быть в форме… да, да… это была его собственная успокаивающая и неопровержимая придумка: надо работать, чтобы не оказаться пустозвоном, когда придёт время предъявить висты… вот оно! В забвенье и глуши, ну, просто в Михайловском, нет, в Болдино, в карантине, написал столько! А вы как думали?! Мужество не покинуло писателя… хотя вы все прекрасно знаете, что писатель — тот, кто имеет возможность публиковать свои труды… художник не может играть в прятки со своим временем и говорить, что его прочтут и поймут лишь через сто лет. Враньё. Возвышающий обман! Прежде всего себя.

А что бы сказала Милка?

— Додик, ну, какой ты балда! Помнишь, что говорил Пуриц? «Дафмен форн!» Мы здесь никому не нужны.

— Нет. Нужны. Только это надо доказать, что нужны. Не Грибачёвы и Софроновы, а другие… и так будет! И никакая фамилия не помешает, и никакая красная книжечка не спасёт — у Млечного Пути другие масштабы, и выиграет тот, кто их не побоится!

— Додик! — слышался ему Милкин голос… — ты мой самый верный друг… я обязательно тебе пришлю вызов… — он улыбнулся: двадцать лет назад это слово звучало совсем по-другому, и вот не потерялось, стало надоедливо частым.

В алебастровом свете угасающего дня решительной и неспешной походкой отставного актёра он подошёл к знакомой облезлой двери переговорного пункта. Было ровно восемь. Время пересменка. Милка, ничего не говоря, улыбнулась ему из-за стекла и бросила «Пока» своей сменщице Надьке.

«Всё в талию! — удивился Додик. — Она вся в талию — так ловко на ней всё сидит. Так точно получается прийти вовремя и вовремя остановиться, пройти по краешку и отказаться от соблазна… — я так не смогу никогда».

— Куда мы идём? — прервала она его размышления.

— Мы? К Борьке Иванову.

— Это кто у нас будет, Иванов? — поинтересовалась Милка.

— Художник знаменитый… он тебе понравится.

— И кто же я буду? — Милка остановилась и, не вынимая руки из-под додикиной, согнутой в локте, заглянула ему в глаза.

— А что, нужен статус? Я не могу прийти со своей знакомой?

— Просто так?

— Ты что, Милка?

— Не знаю — никогда не была у знаменитых художников.

— Да мы в мастерскую к нему идём, не домой!

— Тем более… вдруг спросит: «С какой стати, мол, с девушкой пришёл?» Может? Додик пожал плечами.

— О! Да ты с дамой! — словно продолжая их разговор, воскликнул Иванов, увидев их в дверях, и, не стесняясь, пристально рассматривая, ободрил: — А вы не смущайтесь.

— Меня Людмила зовут.

— Мила… художники все такие. Врачи и художники. Те внутри копаются, а мы… мы тоже внутри, в душе… значит… Разговор-то серьёзный, — обратился он к Додику, — давай отложим до другого раза, до завтра… — он был явно огорчён, что Додик без предупреждения пришёл не один.

— Я могу обождать… или уйти… Нет, серьёзно! Без обиды! — она остановилась на пороге.

— Обиды? Кто же даст вас обидеть? — усмехнулся Иванов.

— А у меня нет от неё секретов! — неожиданно даже для самого себя сказал Додик, и все замолчали.

— Проходите!.. Это всё секреты Полишинеля, до гостайн нам далеко, а наши-то тайны… они тем и полны, что все знают… ладно… вот что, Додик… — он кивнул головой внутрь мастерской, достал из холодильника запотевшую бутылку, и когда они устроились за столом, продолжил: «Меня в журнал пригласили… друзья мои… пока неважно — кто… предлагают вот это опубликовать, статью сделать», — он показал на рисунки, висевшие на стене… на свои любимые, вычерченные безнадежной тоской «Заборы», которые даже ему не давали выставить нигде, кроме его собственной мастерской. Милка молчала и пыталась вникнуть в суть происходящего — всё это было так непривычно и неожиданно для неё.

— Прекрасно, — вставил Додик.

— Да! Я согласился… ну, почти… хотя рискую сильно… За эти «Заборы России» мне потом лихо заплатят здесь… я думаю.

— Не понял! — возразил Додик.

— Не понял. Не понял, потому что торопишься… журнал этот, или альманах, значит, там издавать будут! А отплатят здесь.

— Опять не понял, — вставил Додик.

— Додик! Ну какой же ты непонятливый! — с укором сказала Милка, и он вздрогнул, настолько знакомой и родной показалась ему интонация… он судорожно вспоминал, откуда, почему и даже вслух произнёс: «Не может быть!» — когда догадался, откуда она — из детства, из повести, из Милкиных уст… «Не может быть!»

— Может! — совсем о другом подтвердил Иванов. — И не сомневайся: издадут быстро! Не будут мурыжить ни с планом, ни с бумагой.

— Ты хочешь моего совета?

— Нет. То есть это само собой… но я хочу твою повесть.

— Мою? — Додик даже поперхнулся. — Ты для этого её читал?

— Слушай, — он оглянулся на Милку. — Простите! Ты тупеешь на глазах… где ты таких хорошеньких и умных находишь? А сам тупеешь… Простите! — Милка хмыкнула и по-деревенски прикрыла рот ладошкой.

— И для чего она тебе нужна? — переспросил Додик.

— Повесть? Я хочу её отыллюстрировать… они за то, что я им свои рисунки… — он обвёл рукой пространство, — ну, выкуп что ли, понимаешь… только бы им доверил… Это политика, Додик! И тем я нужен, и эти уже решили, что купили меня.

— Зачем тебе это, Борис? Ты же… ну как сказать, чтобы не обидно… ты же… вот: признанный…

— Именно!

— А тебе романтики хочется?! С ветром побороться? «Будет буря, мы поспорим и помужествуем с ней!»? Это ты напрасно — у них месть страшная…

— Я не мести боюсь. Не расплаты… — Он сжал челюсти и засопел. — Я себя боюсь… — опять посмотрел на Милку и махнул рукой. Она потупилась, потом поднялась и встала за спинку стула.

— Я, пожалуй, пойду, — у вас действительно разговор очень серьёзный… а я тут сбоку…

— Нет! — резко и необычно для себя вскочил Иванов.

— Я пойду. — Милка подняла голову… — Только знаете что я скажу вам, — продолжила она, нисколько не смутившись, будто не заметив его выпада… — У нас в деревне… знаете, дядя Степан был… это ещё моей матери крёстный… он войну-то пережил, потому что хромой… его не взяли… он с Гражданской покалеченный, хромой был, его и дразнили даже «Хромый»… чудаковатый был человек… но очень грамотный… сам постигал всё… книги доставал толстые научные… на чердаке у него был ящик… я-то знала… там ещё помещичьи были книжки… после войны же голод… и в войну и после… а председатели кто? Сами знаете — выдвиженцы, а от этого грамоты не прибавится… вы извините, я сейчас… и агроном один на весь район… а может, область… Вот именно… — Иванов опустился на стул, откинулся и, казалось, хватал губами каждое слово… — И вот бабу одну нашу от безлюдья в председатели назначили… мужиков-то побило… ну, выборы такие устроили… да всем всё равно было… и агроном этот областной, извините, жопорыл…

— Как! — взвизгнул Иванов! — Боже! Во, Давид, где фактура! Ну, ну!..

— Так он прислал разнарядку, что сажать, да сколько, да как, а сам ни разу и не заехал, хоть глянуть на земли-то наши колхозные, а там… одно дело, что у раскулаченных было, другое — пустоши, ну и от леса маленько прихватили, когда покорчевали… строиться же надо было, ну, короче, подвалился он, Степан-то… я сейчас, сейчас…

— Да что вы! Может, вы сядете опять и… — Иванов постучал по бутылке.

— Нет. Я ж вам сразу сказала… — Милка потупилась и села. — Я такого в жизни насмотрелась, что никогда в рот капли не возьму — поклялась… ладно. Не буду я вам досказывать — у вас разговор-то действительно серьёзный, не мне со своими байками чета.

— Погоди! — попытался вмешаться Додик, — я и сам никогда не слышал, как ты рассказываешь — здорово же!

— Да я вас не отпущу! Не-ет! — Борька навалился на стол. — Я, знаете, как вашу речь услышал… я ж деревенский сам… будто в детство вернулся… мне уже никаких советов не надо… правда… я вас прошу очень… доскажите. Пожалуйста. Милка изучающе посмотрела на Иванова, сложила руки на коленях и снова заговорила, теперь глядя прямо ему в глаза.

— Он подвалился к нашей Валентине… ну, председательше, и говорит: «Валентина, пропадём, если этого… ну…» — Иванов уже хотел повторить так понравившееся ему слово, но Милка его остановила жестом, — он нам семян не даст вовремя… пропадём… Давай по-своему сделаем… а никому не скажем, зато из беды выпутаемся, может, перезимуем… ну, короче, урожай собрали лучший в районе… упырь этот областной просто плыл от счастья, а на другой год приехал нашу глухомань в передовые выводить и при посевной всё торчал… посеяли, как он велел — куда ж от него схоронишься: где, да что, да сколько. Как посеяли — так и пожали… а как пожали, так и пожили… ну, а тут ещё этот Лысенко… я уж большая была — в школе проходили… а дядя Степан и выкинь штуку — написал статью в газету. Это мы потом узнали — её не напечатали, а редактор отправил, куда надо… и всё! — она замолчала… — Короче, — Валентину сняли, конечно, а дядю Степана искали, искали… исчез он. Начали с участкового, кто ж у нас власть — то, а ничего… одни говорили, что забрали его, другие, что видели его в области, мол, правду ходил искать, другие — что побоялся: заберут его за письмо… кто ж его знает, что он понаписал там… следователь приезжал… дом опечатали… а на самом деле: пропал человек, и как не было… одни мы с матерью и поплакали о нём… я его всегда помнить буду… добрый он был… грамоте учил меня… по-своему, уму-разуму.

На следующий день пополудни в переговорный пункт, пытаясь разглядеть телефонистку за стеклом, медленно вплыл Иванов. Милка сразу заметила его в промежутках между стоявшими в очереди. Он продвинулся к окошку, удостоверился, что это именно она и, произнеся «Счас!», не поздоровавшись, выскочил обратно. Милка напряглась и продолжала настойчиво набирать заказанный номер. На мгновение отрывая взгляд от крутящегося диска, она тревожно поглядывала поверх стойки на дверь. Иванов через минуту появился, добрался до окошка с помощью «извините», вытянул из-за спины роскошный букет, завёрнутый в какую-то необыкновенную полупрозрачную шуршащую оболочку, протянул его к окошку и произнёс, глядя на неё:

— Людмила Ивановна, — он осмотрел людей, с любопытством взирающих на происходящее, и продолжил, медленно повернув голову к окошку: — Людмила Ивановна, я делаю вам официальное предложение… — в долгую паузу раздался громкий вздох посетительницы. Милка очнулась.

— Какое? — наивно произнесла она.

— Какое делают женщине на переломе собственной жизни! — театрально произнёс Иванов, внутренне удивляясь вычурности неизвестно откуда взявшихся слов.

— Не знает! — вздохнул тот же голос.

— Спокойно, граждане! — отпарировал Борис.

— Я не могу, я на работе… — растерялась Милка… — Вы тут мешаете… — её голос начал обретать уверенность. Бориса это не устраивало.

— Надо милицию вызвать, — посоветовал кто-то строго.

— Ишь! — добавил другой, — расфрантился!..

— Това-ри-щи! — Иванов осмотрел посетителей… — Товарищи! Вы мешаете наладить семейную жизнь двум очень хорошим людям… ну причём тут милиция — лучше вызвать ЗАГС!

— Э-ээ! — презрительно-уничтожающе раздалось за его спиной.

— Я… я на работе… — Милка никак не могла прийти в себя после вчерашнего, а тут ещё продолжение.

— У вас сменщица есть? — деловито осведомился Иванов.

— Ну есть, конечно! — не успев опомниться, подтвердила Милка.

— А телефон у неё есть?

— Есть! — машинально и неуверенно повторила Милка.

— Повезло! — обрадовался Борис, — пожалуйста, примите заказ! Вызовите вашу сменщицу!.. Извините, очень спешу! — обернулся он к очереди. — Во вторую кабинку, — подсказал он — там пусто! — и не дожидаясь ответа, не смутившись доносившихся со всех сторон советов сочувствующих посетителей, направился к стеклянной двери с белой цифрой.

— Надя? Наденька! Простите, ради Бога, так получилось! Выслушайте… да, я из переговорного пункта вашего звоню… Представлюсь: Борис Семёнович Иванов, Заслуженный художник России, член МОСХа! Лауреат и прочее, прочее… Не удивляйтесь, вы, пожалуйста, выручите вашу сменщицу, у неё такие непредвиденные обстоятельства… — он не давал вставить слова человеку на другом конце провода… — Она вам сама всё расскажет, ничего страшного, наоборот, она неожиданно выходит замуж… понимаете… а вы не беспокойтесь, я сейчас пришлю за вами машину, пока вы собираться будете, только продиктуйте адресочек… и, пожалуйста, не волнуйтесь… вам Людмила Ивановна всё подтвердит… так, пишу… пишу… это ж Сокольники! Замечательно… всё, спасибо! Спасибо! Я вас лично отблагодарю… спасибо! — он выскочил из кабинки с бумажкой в руке и, бросив на ходу «Я мигом вернусь!», исчез за дверью.

— Как вы меня нашли? — возмущалась Милка через час, идя по улице рядом с Ивановым — ехать куда бы то ни было на такси она отказалась категорически.

— С первого же дня, с первой минуты — только правду! — торжественно произнёс Борис. Он шёл распахнутый, светящийся, весь какой-то золотистый подстать своей шевелюре… — Вы же мне телефончик вчера не дали!

— Именно! — подтвердила Милка. — Это вам Додик…

— Упаси Бог! — перебил Иванов, — я бы и попросить не решился, но…

— У вас большие связи… в милиции?

— Да проще всё! Людмила Ивановна! Взял такси и поехал к вам только с заездом во все переговорные пункты.

— Как? — удивилась Милка.

— А таксисты их назубок знают… их не так много… вокзалы исключил, Почтамт, Телеграф, гостиницы…

— Не так много? — Милка пришла в себя, но трудно понимала, что происходит… такой человек… за ней… по всему городу… и нашёл… и не шутит — замуж зовёт!

— Ну, повезло, конечно! — весело сообщал Борис… — ваш всего шестнадцатый.

— Шестнадцатый! — Милка удивлялась искренне и наивно… — всё так странно… согласитесь. Странно, Борис Семёнович!

— Отчего же?! — удивился Борис, — что странного?! Один человек делает другому человеку предложение, потому что понимает, что нашёл… нет. Не так, не искал же! Встретил своё счастье неожиданно и понял это сразу, и боится его… мммм… — он пытался найти слово, — боится, что оно… ну, не состоится!

— Додик ваш друг? Правильно?

— Нет. — совершенно серьёзно ответил Иванов.

— Нет? — Милка уставилась на него пристально, — а тогда почему же вы так о нём хлопочете и даже рискованно как-то представляете… Я не всё поняла вчера, но ведь вы же его в какую-то рискованную историю… и сами тоже рискуете очень… я… разве не правда… как это? И не друг?!

— Я клятву дал… — тихо произнёс Иванов. — В детстве ещё… сам себе поклялся: всем добро делать, кому могу… друг не друг… если выберусь сам — другим помогать… знакомым, не знакомым… такое правило себе назначил.

— А что ж вы у него… отбиваете… — она не знала, как выразиться, — ну, меня отбиваете… в тот же день сразу… это хорошо, что ли?!

— Это другое, совсем! — воскликнул Борис. — Я ж вам ещё вчера при нём сказал, что мы с вами одного поля — деревенские… ну, разве вы с ним пара… разбежитесь потом, разойдётесь, извините, конечно… страдания, дети, не дай Бог ещё… тоже боль… вы же деревенская… он — еврей…

— А вы евреев не любите? — саркастически, с издёвкой произнесла она.

— Да что вы! Это неправда! Мой лучший друг Мишка Гузман — действительно лучший… а Самарский… он — товарищ, знакомый… так вышло… не выбиться ему… уж я-то знаю… и постарше его и повидал больше… а мы с вами пара… я боюсь вам сказать так сразу — «Люблю!» или что-то такое, чтоб вы не подумали, что я какой-то болтун, бабник, или что… только я чувствую, что… ну, простите за такие слова громкие, но вы — моя судьба! Господи! — вырвалось у него, — ну, почему это Додику так везёт! Такие женщины его любят!

— А что, у него их много? Вы знаете? — Борька смущённо посмотрел на спутницу, он вдруг почувствовал себя так неловко от своей оговорки, что ему стало жарко от вопроса… он взял Милку под локоть и старался перевести всё в шутку:

— Какие женщины могут с вами сравниться! Боже мой! О чём вы говорите!

— А что Борис Семёнович, не боитесь… вдруг вы ошибаетесь… вы и старше меня насколько… и из деревни-то, может, из деревни… да вы образованный, заслуженный, как я слышала, если правда…

— Чистая правда! — вставил Борис.

— А я вот только техникум осваиваю, если выдюжу… вы там в разных сферах, а я вот на почте и выбиться стараюсь… чтоб обратно в грязь деревенскую не скатиться… вы-то давно оттуда? Это уж и деревня другая… вы её, небось, позабыли… Давно не были-то?

— Давно. — грустно подтвердил Иванов. — Да и не тянет… — он совсем понурился… — Я понимаю вас. Понимаю. Я и не навеселе. Ничуть. Иногда хочется очень, чтоб и мне помогли, как в детстве, когда отмыли и обогрели… помереть не дали.

— Разве я гожусь для этого! — возразила Милка.

— Годитесь! — уверенно перебил Борис. — Только не говорите больше ничего… сейчас… я знаю, как трудно потом свои же слова перебороть… а помогать-то только душе надо… нам вот говорят, что никакой души нет вовсе… что это нечто нематериальное, а, значит, придуманное… вот мне бы и найти её… в себе хотя бы, чтоб как-то с ней поладить.

Милка размышляла, говорить ли Додику о своём приключении — по-другому приезд Иванова она и не воспринимала, но он сразу сказал ей такое, что она не решилась.

— Я принёс тебе почитать свою книгу, прежде чем Иванову ответить.

— Спасибо… за доверие, — чуть иронично заметила Милка.

— Больше мне посоветоваться не с кем.

— Я такой специалист? — опять подколола Милка.

— Разве в этом дело? — Додик даже не заметил её иронии. Она вдруг теперь поняла, что ему… плохо!.. Мало ли кто ей нравился — она никогда не лезла другому в душу, своих проблем хватало. По какой-то глупой привычке, может, от материнских наставлений, что «все они кобели!», она с недоверием относилась к врывавшимся в её жизнь мужчинам и боялась открыться, привязаться, довериться, да и личный опыт, не очень богатый, был, прямо сказать, грустным… а годы незаметно, незаметно то морщинку на лице прибавляли, то грязное пятно на прекрасный окружающий мир роняли, и ей иногда становилось грустно, одиноко и завидно, что у одной знакомой — семья, дети, у другой… но, когда она начинала подробнее вспоминать рассказы их о семейной жизни, об отношениях с мужьями, становилось ещё грустнее, и жалко себя бросать в ту же топку времени… но приход Иванова будто разбудил в ней что-то, стронул с места… она пыталась смотреть на себя со стороны и оценить… «А что? Может, это мой шанс? В нашей хрущёбе с матерью да братом не больно разгуляешься… а потом поди — лови своё счастье! Какое счастье? Какое? Этот — Заслуженный. Может, правда, художник хороший… а этот еврей — ну, и что…» Но сердце ей ничего не подсказало.

Наконец Додик решился. Окончание книги. Появление Милки. Звонок Бориса… он запутался в этом завязанном временем клубке. Наваливалась усталость, когда хотелось только бросить всех и вся и уехать куда-то, уехать так, словно положить перед собой новый лист бумаги и начать всё сначала, но оказывалось, что на этом новом листе так ясно проступают знакомые силуэты и места, словно он на них наложен, а ведь так и было на самом деле, и какой-то мощный луч откуда-то снизу, издалека проецирует их на его поверхность, и они просвечивают сквозь него ясно и чётко, теряя несущественные и ненужные потому детали… а дальше уже его природное неуёмное, бешеное воображение, стронутое с места и запущенное с нарастающим ускорением, влекло в невиданное, неслышанное, неизведанное, но такое яркое и увлекающее, что не было сил удержаться, и не было ни малейшего времени, чтобы заметить мелькавшее мимо.

Он не пошёл к Лысому. Не звонил Вере и вспоминал о том сумасшедшем времени, когда они встречались почти каждый день, с сомнением — с ним ли это было. Наверное, она оказалась права, как всегда, и стоило устроить такую паузу… она, наверное, преуспела в своих стараниях и готова уже к поездке, конкурсу, «дырочку в кителе крутит», как говорили военные, оповещённые об ожидаемой награде и уверенные, что она будет… А он, слава Богу, действительно, жив… закончил повесть, не взвыл от тоски, от пустой постели, от голода одиночества.

Закончил повесть, чтобы попрощаться с Милкой, вернее, чтобы перевести её в память навсегда, то есть, вернуться сюда, в своё время, из того, далёкого, такого родного и близкого сердцу, но… далёкого. Вернуться, чтобы она отпустила его… чтобы не ловить её интонации и жесты у знакомых женщин и не сравнивать их с ней — это же дорога никуда.

Но в памяти опять всплывала интонация Милки, когда она произносила: «Додик, ну какой же ты балда!» Только почему-то у неё были обертоны вериного голоса.

Он сидел на неуютной скамеечке под поднятой рукой великого маэстро и смотрел на улицу перед собой. Машины ползли и пофыркивали, будто переговариваясь друг с другом, тоже жаловались, наверное, на плохой бензин, лысые покрышки и щербатую дорогу, на дороговизну и дефицит… масло… сальники… цилиндры… на той стороне в магазинах зажелтели светом витрины, вечер сползал по конусным скатам побеленной церквушки, уцелевшей, очевидно, благодаря своей древности и крепкой кладке, в глубине двора, справа от улицы, бегущей прямо на Тверскую, чиновники расходились по домам, и дверь хлопала, провожая каждого, как одобрительные аплодисменты… а сзади, в Большом зале, уже зажигались окна. Публика деловито и торопливо входила под свод полукруглого портика, отыскивая на ходу билеты в сумочках и карманах. Видно, сегодня был ординарный концерт — ни особого наплыва, ни ажиотажа с таким сладким для слуха: «Нет лишнего билетика?», когда он у тебя в кармане.

Он сидел и уверенно знал, что не дождётся Веры. Не мог бы объяснить, каким образом утвердилась в нём эта уверенность, и зачем же он тогда ждёт. Сидел, как в полузабытье… даже мелькнула мысль: «Сидел бы тут вечно!» Но он усмехнулся, и она не выдержала такого грубого прикосновения.

Милка показалась из-за поворота монастырской стены ровно в семь, хоть часы проверяй. Тоненькая, с перетянутой талией, она зимой даже шубку из искусственного леопарда перетягивала ремешком, и походка у неё была решительная, быстрая… Она не оставила ему времени поплавать в своём воображении.

— Ну, Додик, что ты стоишь? — сказала она с «милкиной» интонацией. Он вздрогнул — настолько это было неожиданно и в то же время естественно — «А как же иначе?!» — он тут же оказался в другом времени и почувствовал страшную усталость, будто действительно только что закончил невиданный марафон в двадцать лет длиной. — Пошли! — она взяла его за руку, видя, что он всё ещё не вернулся откуда-то. Потом совсем близко подвинулась к его лицу и тихо, одними губами произнесла: — У меня сегодня никого нет… уехали в деревню, — пояснила она, — на похороны… на три дня… а я… — она долго молчала, потом опустила глаза и коротко выдохнула, — осталась!

Такие вечера запоминаются на всю жизнь, потому что они — первые… хотя ничего особенного, кажется, не происходит… Падает на пол одежда, послушно и бесшумно, и голос прерывается, и ласки из робких становятся очень скоро дерзкими и вседозволенными, и время сжимается с невероятной скоростью и взрывается в телах, в глубине, и эта взрывная волна уносит на недосягаемые высоты, и трудно даже представить потом, где был, как вернулся обратно, а главное — для чего!

— Знаешь, что я хочу? — шептала она в темноту, нежась щекой на его груди… — Хоть разок поехать за границу, посмотреть одним глазком, как они там живут.

«Хм!» — Додик усмехнулся и промолчал.

— Ну, что ты смеёшься, Додик?! — он вздрогнул от знакомой интонации. — «Опять? Я схожу с ума!»

— Ты что, Додик? — Милка приподнялась на локте и заглянула ему в глаза.

— Так и живут! — вздохнул он.

— Додик, ну, ты говоришь… будто был там и знаешь!

— Нет. Не был. Но знаю.

— А я — нет.

— Всех тянет, тянет куда-то в безвозвратность.

— Кто все, Додик?.. — знакомая интонация мучила его. «Как это так получилось? Или это я сам стою только такой интонации, внушаю её? Какой? Такой — насмешливо покровительственной».

— Ну, Додик, где ты?

— Ты же прочла книгу? Молчишь? — откликнулся он.

— Почему ты её не ищешь, — откликнулась Милка после паузы. — Додик, ведь ты же её до сих пор любишь?

— Можно любить, но нельзя найти прошлое.

— А я думала… ты поедешь её искать… — она снова прижалась щекой к его груди, и стало так тепло и просто… просто от простого жеста… без слов, без клятв.

— И возьму тебя с собой, да?

— Ты же сам говоришь, что нельзя найти прошлое!

— А если найду?

— Какой же ты… Додик… — она чуть шевельнула головой, а он почувствовал, что не может больше выдержать этого состояния постоянного перелёта: туда и возвращения, и снова туда… что эта интонация, звучащая в её голосе, не случайна, что вообще это всё не случайно — её появление, её имя… её продолжение той… его Милки… — А вдруг она толстая и у неё трое детей? — сбила его Милка.

— Не говори так!.. Не говори… понимаешь?.. Я не могу тебе объяснить этого.

— Не надо. — Милка села и повернулась к нему спиной. — Ты хочешь, чтоб я стала её продолжением… и ловишь во мне её черты, и её голос.

— Милка! — он даже задохнулся… — Это же… как ты… я даже не представлял, какая ты…

— Сволочь!? Да?

— Что ты?! Что ты говоришь? Какая ты замечательная! — он потянулся к ней, чтобы снова… но она перебила:

— Не надо… не говори ничего. Ты иногда так говоришь, будто уже написал заранее… особенно, когда волнуешься… не говори, Додик… какой же ты… — она застряла на слове, но нашла его, — фантазёр!.. А я хочу быть сама собой, понимаешь? А не отражением! Эх ты, писатель… — она понурилась, а потом сама потянулась к нему. — Ты такую книгу написал, что я две ночи ревела. Читала и ревела… и бабку хоронить не поехала… а ты ничего не понял! И ничего на свете, кроме своей Милки, не видишь… и никого не любишь.

Колесо приснилось, совершенно непонятно, почему? Говорят, снится то, о чём думаешь перед сном. Он думал о Милке. Думал о том, что на свете очень много похожих людей — не только лицом, — душой… то есть они воспринимают всё похоже, а может, одинаково, думают похоже… природа хоть и разнообразна, а и в этом бесконечном разнообразии есть свои совпадения… стандарты… и вот один человек не только напоминает, а продолжает другого… если не сказать, — замещает…

Колесо катилось по дороге само по себе. Спицы слились в один ослепительный круг, и обод окаймлял его, разрезая дорогу пополам, а из-под чёрной широкой шины прыскали струйки пересохшей, превратившейся в пудру песочной пыли.

Он даже слышал, как шипели эти коротенькие струйки.

Он видел себя, как всматривается в происходящее и удивляется: куда это само по себе катится колесо?! Оно что, сбежало от велосипеда, от Милки? Куда оно денется? Или его украли сначала, а потом оно сбежало от вора… он бы всё равно его не смог продать — ему не было пары во всём посёлке — уж это знал каждый мальчишка. Такого велосипеда, как у Милки, ни у кого не было.

Колесо катилось долго. Он даже мог назвать улицы, по которым оно мелькало, и он не отставал и даже не запыхался, как-то странно. Всё непонятно было в этом сне… и проснулся он оттого, что колесо налетело на штакетник, остановилось на мгновение, повернулось боком и оперлось на него — даже не упало… упал он сам. Даже не упал, а сходу сел на край канавы, тянущейся вдоль улицы, и ноги опустились в неё… в этот момент раздался привычный Милкин упрёк: — Ну, Додик! — никто больше не мог сказать с такой интонацией. Он проснулся, некоторое время соображал, что происходит, а потом стал вспоминать: кто же это сказал — «та» Милка или «эта»? Но ничего не получалось — не вспоминалось, потому что он никак не мог их различить.

Да, тогда же, когда колесо катилось, «этой» Милки ещё не было! — вдруг сообразил он. Значит, «та» — старше? Ну, конечно! И сказала та! И какое отношение «эта» Милка имеет к его, настоящей… сон отошёл на дальний план, затуманился. Остался вопрос. Додик почувствовал это и подумал: «Наверное, потому и сон приснился, чтобы опять возник этот вопрос без ответа…»

Из бильярдной вышел мужчина его возраста и комплекции, оглядел буфет и направился к столику, за которым сидел Додик.

— К вам можно? — Додик мельком взглянул и кивнул головой. Он допил последний глоток, и в тот момент, когда уже поднимался, подсевший снова заговорил: — Не хотите сгонять? — Он кивнул на дверь, из-за которой раздавался стук шаров.

— Нет, спасибо. Не играю. — Додик направился к выходу. Через полминуты на середине пролёта лестницы его догнал незнакомец уже в пиджаке и галстуке — когда он успел облачиться?!

— Вы извините, я не представился. Василий Иванович… Вы ведь Самарский, правильно? Давид Самарский? — Додик смотрел на него и старался припомнить, где они могли познакомиться… — Да вы не старайтесь, мы не знакомы… то есть я слышал вас на выступлениях, а вы меня, конечно, не знаете… я в зале…

— А что, собственно…

— Да не волнуйтесь, мне просто поговорить с вами надо.

— Здесь? О чём?

— Да в том-то и дело, — Василий Иванович замялся, — а давайте завтра ну, часиков в двенадцать… в «Ласточке», знаете?

— А что, собственно…

— Да вы не волнуйтесь, всё в порядке, — Василий Иванович улыбался просто ослепительно, — по творческим делам, конечно! О чём ещё с писателем можно говорить!

— И…

— Я вам завтра всё объясню…

Полночи Додик ворочался, пытаясь восстановить разговор и удивляясь, почему не послал этого графомана… но ничего не получалось. Во-первых, почему графоман? Он ни одной строчки его не прочёл. Во-вторых, человек хочет посоветоваться о творчестве… о чьём? Своём? Нет. Он же сказал, «о чём ещё с писателем…» Откуда он меня знает? Какие выступления? Так, расширяя круг, он вдруг пришёл к совершенно бредовой мысли: «Да он же из серого дома!» Только непонятно было — зачем ему понадобился Самарский? «Может, уехать?» — Додик даже усмехнулся: «Зачем? Куда? От кого?» На душе было тошно. «А если я, как всегда, всё напридумывал?» Но что-то подсказывало ему, что он не ошибся.

Разговор с Василием Ивановичем никак не начинался. Фразы, которыми они обменивались, были пустыми пристрелочными, необязательными, пока Додик демонстративно не посмотрел на часы… Василий Иванович решительно сменил тон.

— Вы, знаете, Давид Евгеньевич, я тоже немножко пишу… вот в клубе бываю… интересуюсь литературой… да и по роду службы… ну, вы же человек взрослый… знаете, литература всегда на первом месте в обществе, а в России-то! Ого! «Поэт в России — властитель дум!» Так уж испокон века в нашем обществе… у нас партийная литература.

— Я понял. Вы уполномочены…

— Ну, зачем так официально. Я знаю, как трудно сейчас издаваться…

— Хотите помочь! — съехидничал Додик.

— Хочу, — серьёзно подтвердил собеседник. — Мы же с вами одного примерно возраста. Одно поколение. Хочу вам помочь, а вы мне… так мир устроен, извините…

— И чем же могу быть полезен?

— Ерунда… несколько вопросов… так изредка за бильярдом… в кафе… знаете… Додик почувствовал, что голова наливается кровью и становится тяжёлой.

— Любопытно! Кем же интересуетесь?

— Значит согласны?

— Я этого не говорил, — жестко возразил Додик.

— Так мы не договоримся, Давид Евгеньевич… Вам дорога ваша работа, мне — моя. А таланту защита нужна, поводырь! — Додик увидел, как вдруг вспыхнули его глаза, в них мелькнул азарт охотника. — Это ерунда всё, что талант сам пробьётся! Поверьте… А вот когда перед ним открывают двери! — он смачно растянул это слово и вдруг резко оборвал себя. — А так мы в одни ворота играем.

— Я вообще не играю! — тихо произнёс Додик. — У меня на это ни охоты, ни времени.

— Зря. В нашей команде игроки сильные. Лучше с ними, чем против… и дел-то всего… у вас товарищ есть, Дрейден… — произнёс он без паузы и в том же тоне. Додик уставился в сузившиеся зрачки собеседника. — Вы с ним давно виделись?

— Недавно.

— О чём беседовали? Что обсуждали? Нам всё интересно. — Додик молчал и тупо смотрел в стол. — Сейчас не тридцать седьмой год. Времена другие. Я ж не прошу вас наговаривать на него, но знать, кто чем дышит… может, предостеречь его от неверного шага… сами понимаете.

— Нет. — Додик поднял глаза.

— А вы не спешите отказываться! — уверенно возразил Василий Иванович. — Вот повесть закончили. Печатать надо… в Союз вступать… вы не спешите… подумайте.

— Откуда вам известно про повесть, про Союз?

— Ну, Давид Евгеньевич, вы же умный человек… такие вопросы… я же говорю — не спешите. Подумайте. Я вас тут же буду ждать ровно через неделю. Только о нашем разговоре — никому! Понятно? — У него заходили желваки, но он вовремя спохватился и растянул лицо в улыбке. — До встречи.

Додик лежал на второй полке и тупо смотрел в потолок вагона. Он даже домой не зашёл. Рукопись в сумке, вся имеющаяся наличность тоже… «Кто?» Про Лёньку — это понятно… да он и сам мог проговориться, хотя… ну, когда копались у него дома, — всё же было, как он предсказал, — в записной книжке телефон нашли… но повесть? Про повесть кто знал? Лысый… Иванов… Серый… и Лёнька… всё. Дрейден отпадает… почему? Он вдруг вспыхнул — почему? Почему? Потому что если это возможно — надо повеситься… и всё — нельзя жить, никому не веря… Нельзя? Это ещё вопрос, пожалуй… пожалуй, без ответа… выясняется, писатели недаром владеют пером… они больше всех своих же угробили — писали доносы во всю силу талантов… бумаги и чернил не жалели… нет. Лёнька отпадает. Серый? По-моему, я сошёл с ума! Серый! Да… говорят же, что рак страшен метастазами… Серый… если б не Серый, меня бы давно на свете не было… Серый… он вдруг перелетел в послевоенный голодный год, в пионерский лагерь, где Серый, услышав «Жидовская морда!», брошенное в лицо Додику, неожиданно вырос между ним и толстозадым и краснорожим сыном поварихи, извергшим это, и без предупреждения ловким ударом по шее свалил его с ног. Так они познакомились в пионерском лагере возле палатки 3 отряда… а когда удрали со сбора в лес и набрели на блиндаж, и бруствер над входом обвалился у Додика под ногами… Серый успел дёрнуть его за руку и кинуть на землю. В лесу много таких ловушек осталось… стоило только толкнуть легонько дверь, и… От взрыва тогда повалилось два огромных дерева, а они бежали через чащу что было сил, чтобы их не застали там… всё ведь рядом с лагерем случилось, и на грохот немало людей прибежало.

Додик повернулся на бок и взглянул в окно… лес, лес, подступающий к полотну и, кажется, как щётками, еловыми и сосновыми лапами чистящий стёкла вагона — никакой приметы… где он, сколько ещё ехать…

Серый — нет. Это уже болезнь…

Лысый. Додик представил его крепкую высокую фигуру… лицо с чуть опущенными щеками и прозрачные голубые глаза. — Ммммм, — он даже замычал вслух и покрутил головой… нет. Зачем ему? И он, хоть писать не умеет и, конечно, искалечил себя… вернее, его Варвара искалечила этой погоней за пером Жар-птицы… Нет. Не похож он на стукача… Додик даже усмехнулся: «похож на стукача!» Надо ж придумать такое… Да полстраны стучит!.. Нет. Лысый, нет. Никак у него не получалось подумать хоть про кого-нибудь такое! Зависть? Конечно, он завидует… наверное, всем, кто рядом с ним… пусть они печатаются меньше, и заработки у них не те, и погоны не генеральские, да на листе бумаги они маршалы… уж на это его хватает, чтоб честно признаться, наверное, только… не может же он так раздвоиться? А если может?! А если Варвара… но вдруг он всё же думает, что я ему в родственники — своего не станет топить?! Э… а Варвара? Вот где разгадка — ей-то и надо меня утопить, чтобы «туда», а не в родственники!.. Нет. Лысый не пойдёт на такое… а если…

И вся карусель вопросов и недоверия начиналась снова.

Иванов! Да какого чёрта! Иванов же предлагал ему помочь напечатать повесть… неважно, где… здесь всё равно не пробить… Неважно? А если он нарочно предлагал? А? А если и Лысый предлагал написать предисловие… — он почувствовал, что ему нечем дышать в буквальном смысле, и выскочил на площадку. Здесь двое курили возле двери, стоя напротив друг друга, прислонясь спинами к стенкам тамбура.

Додик уцепился за железные прутья, оберегавшие дверное окно с другой стороны тамбура, и прижался лбом к его мутной прохладной поверхности.

— Вась, твою мать, — продолжился сзади разговор, — я ему говорю: — Хрен с тобой, Гостюхин, ну, махнул я пару раз налево! На тебе четвертной с моих трудов и заткнись, — человек затянулся и замолчал.

— Ну? — процедил второй.

— А он, сука, денег не взял и к Баранову попёрся… это директор у нас новый! Понимаешь?

— Понимать-то понимаю! А вот какая тварь настучала, ты мне скажи, а? Вась, ну скажи, скажи? Не можешь! То-то и оно, а он, может, с тобой водку хлестал вчера на те же деньги, сука.

— Да, Мишка… хреновая штука получается… надо опять искать место… тут уж не житьё… теперь на свои сто десять без приварка-то!.. — он сплюнул и замолчал.

— Какой же ты водила без левака? — всерьёз раздосадовался Мишка. — Это крест… вот я… — начал он тоном выше, собираясь видно в долгую дорогу новой истории, но Додик уже его не слышал… он снова свернул на свой круг и начал опять медленно брести по нему: «Кто»?..

Дверь ему открыл сам Николай без всяких: «Кто там?». Он постоял в открывшемся створе несколько секунд неподвижно, потом поманил Додика внутрь всей ладонью, как бы подгребая к себе, а когда тот переступил порог, Николай сграбастал его и крепко прижал к себе, ничего не произнося, и только тёрся щекой о его щёку.

— Додик! — будто пропел он наконец, чуть отстраняясь.

— Извини, Николай, я с пустыми руками! Так получилось… вот бутылку только прихватил по дороге… — обычно все отъезжающие из столицы волокли в любую точку, куда бы ни направлялись, авоськи или чемоданы, благоухающие пряными добавками колбас, копчёной рыбой, апельсинами или ронявшие кровавые капли недостаточно хорошо упакованного мяса.

— Вот это сюрприз! — Николай никак не отреагировал на извинения. — Ну проходи, проходи, гость дорогой, столичный! — театрально проговорил он и посторонился. — Вот уж уважил! Уважил! — было видно, что он радуется искренне и сам получает от этого удовольствие… друг приехал! И так кстати подоспел!

— Неужели чей-то день рождения? — растерялся Додик. — Ленкин?

— Да не-ет! Какой там! У неё же в декабре! Забыл… ты всё забыл, старый пёс… а ты-то всё неженатый, — с укоризной протянул он. — Ох, у нас тут такие девочки появились! — Николай буквально засветился.

— Молодец, Коля! Не стареешь, — откликнулся Додик.

— Ну, рассказывай! Я буду резать и жарить, а ты рассказывай.

— Коль, извини, в самом деле, не было возможности отовариться… как вы тут крутитесь?

— Не горюй! Не хуже столичного! Размах не тот, конечно, но… связи — везде связи, обком — везде обком, а там всегда подкрепиться можно, ну, выбор поменьше, но нам хватает, да брось ты об этом, рассказывай.

Но у Додика никак не получалось начать… конечно, он приехал сюда именно затем… Бессознательно, но определённо… пошёл прямо на вокзал после встречи с этим серым «мышом», как он его окрестил сразу «своего» Василия Ивановича, схватил билет на ближайший проходящий — четыре часа не дорога! И вот он здесь… но… не сразу, не сразу… Николай посмотрел на него и стал говорить без умолку… он всё понимал — знал, что просто так не приедет без предупреждения, без чемоданчика даже, только со своей привычной потасканной сумкой из неснашивающейся кожи, потёртой и протёртой по углам, с ремешком, из которого торчат в разные стороны нитки прошивки, и в которой всегда окажется несколько строф, и прочтёт их Додик ему с глазу на глаз за полночь, и не будет он спать потом долго, потому что всегда от его строк щемит сердце и комок подступает к горлу.

— Ленка с пацаном у тёщи… заготовки, сам понимаешь! А я сколотил бригадку небольшую… а ты тут как тут… тебе ж на службу не надо — вот и поживёшь у меня, помотаемся вместе по местам твоим любимым… повыступаем, почитаешь… — Николай балаболил без умолку. Додик знал, что это нарочно, он чувствовал, как хорошо, легко ему становится, как распускается у него внутри нервный клубок, сжатый, как плетёный хоккейный мяч. Так бывало только в детстве, когда мама подсаживалась вечером на край постели и молча гладила по спине… всё распускалось в нём, и напряжение стекало куда-то вниз, далеко, безвозвратно… тогда все огорчения, страхи, печали отодвигались неслышно и волшебно, а потом и вовсе исчезали… Он закрывал глаза и оказывался в жёлтом бумазейном пространстве с мягким, чуть подрагивающим светом. Это тихое моргание почему-то делало всё живым и достоверным, хотя ясно было, что он в волшебной стране, где можно пожелать чего только хочешь, и всё тотчас же исполнится — пройдёт обида, утихнет боль, слепится разбитая чашка, и друг поверит, что не ты его предал.

Храм стоял без головы, он потерял её давно, в пору бурных разоблачений веры новой властью. Четыре пенька восьмериков по углам на месте срубленных куполов окружали пустое пространство посредине. Стены почернели, и казалось, старый комод брошен на землю вверх ногами, да и забыт каким-то Големом в этой чаще на берегу реки. Дрожали и шли мелкой змейкой вертикальные линии его отражения в тёмной прибрежной воде. У ближнего берега, на котором стояли двое, вода светлела и тут, где Устье, вливалась в могучую русскую реку. Додику казалось, это самое красивое и самое тихое место на свете. Даже ветер не шумел в деревьях, а только расчёсывал их ветви, а потом опускался на крутые берега речушки и гладил высоченную крапиву, забившую малинник. От смешанного пряного запаха напечённого солнцем перезрелого бурьяна и водной прохлады голова кружилась, расстояние до дальнего берега необыкновенно сокращалось. Казалось, наклонись чуть вперёд с обрыва — и, как мост, перекинешься через стремнину и упрёшься головой в шершавый кирпич стены обезображенного храма.

Но даже в этом следе варварства поругания и запустения таилась тишина покоя.

Они долго молчали. Всё было сказано, рассказано, переговорено, и это слияние их молчания с окружающим так ясно внушало ответ на вечный русский вопрос «Что делать?» — Ничего. Как оно ведётся здесь спокон веку… Всё в Божьей власти — и терпи… молча… вот течёт вода невесть сколько веков и ещё течь будет, и унесёт твой след на себе, как этой порушенной церкви, правды, веры, и когда-нибудь всё само собой переменится, а сколько ни старайся — пустое… и суете этой нет предела… а пришёл сюда — так учись у вечности вечному, мудрому и святому.

Молча сидели они на тёплой земле, свесив ноги с песчаного обрыва на склоне берега, и смотрели, смотрели на воду… природа учила и лечила их, как делала это всегда со всеми, не разделяя на правых и виноватых… это молчание было им обоим понятнее всякого разговора… понятнее и нужнее.

Странная мысль вдруг поразила Додика: никто на целом свете не знает, где он, и если не вернётся через неделю, через две, вряд ли кто хватится и станет искать. Он посмотрел на Николая и почувствовал, что тот сейчас, именно сейчас, подумал о том же! Может, какая-то волна пронзила их одновременно!? Может, находясь рядом, они разговаривали без слов, как это бывает только с очень близкими, настроенными на одну частоту людьми.

Всё было выпито и съедено, что захватили с собой. День предупреждал первой прохладой, что скоро будет вечер, и попутка попалась с неболтливым водителем, который молча запросил цену, молча положил деньги в карман и доставил их до подъезда в сумерках, не нарушив дневного покоя.

Ночью ему никак не спалось. Он перелистывал страницы своей жизни, пытаясь выделить самое-самое… и получалось, что всё это ушло вместе с мамой… даже раньше, вместе с детством, с Милкой, а из того, что было потом… только Вера…

Он вдруг понял, что за столько времени Вера никуда не ушла, не пропала, не отодвинулась от него, что всё остальное — наносное, случайное, а мостик из детства на самом деле тянулся прямо к ней… от Милки Шухман, затерянной в мире, от мамы, ушедшей в вечность, и чем дальше от него, казалось бы, они становились в силу времени, тем глубже и глубже проникали в сердце… если это ещё было возможно, и тем сильнее и сильнее он хотел их увидеть в ком-то ещё… продлить… возродить… вернуть…

Он почувствовал, что плачет, и не понимал, почему ему становится легче.

В странном забытье он поднялся, нашёл тетрадку на ученическом столике Петьки, Колиного сынишки, выдрал листок в клеточку и одним духом исписал его.

«Здравствуй, Вера! Извини, даже ласковое имя твоё написать не могу… Нет, ты в этом не виновата. Я через силу пишу это письмо. Мне всё время представляется, что оно попадёт не в твои руки, и ужасное чувство охватывает меня, но другого способа сказать тебе всё, что так мучает, — нет. Ни при встрече, ни тем более, по телефону… опять же я уверен, что мои разговоры всё время прослушивают… и ты знаешь, что это именно так… хотя я не могу доказать…

Правда? Ты так старательно последнее время не пускала меня в свою жизнь, что тебе это удалось… может быть, я виноват, что сдался… но в моей жизни ты останешься навсегда, что бы ни случилось… дело даже не в „вечной любви“, просто то, что произошло между нами, так прекрасно, так… так, что это нельзя высказать словами, оно осталось во мне запахом твоим, твоими жестами, звуками, выражением глаз, губ, плеч, походки… разве это под силу описать самому великому таланту — любовь талантливее всего, что существует на свете, своей естественной красотой, своей безоглядностью — и это как раз — ты… поэтому я счастлив, что ты у меня есть. И всегда будешь, и отнять это никому не под силу — только убить меня… что, возможно, многим бы хотелось… ну, если не убить, то чтобы я исчез навсегда… умер… уехал далеко за этот проклятый железный занавес.

Может быть я слишком высокопарно пишу тебе… конечно, возвышенно, во всяком случае… поэтому и не в силах был сказать при встрече… но ты должна это знать. В какой тональности всё это умещается? В миноре? Мажоре? В изумрудном моцартовском соль миноре?..

Знаешь, когда ты чуть сутулилась на стульчике перед роялем, опускала руки на клавиши, а потом разгибалась, закидывала голову, и возникал первый звук, первый аккорд, лавина… я переставал существовать в общепринятом измерении и пространстве — ни времени, никаких других координат — я переселялся, переносился туда, в то, что ты творила… и так сливался с тобой, что мне даже в голову не приходит теперь ревновать тебя к кому-то… если этот кто-то существует и может претендовать на твои чувства… всё равно, я уверен, никому это не под силу больше.

Ты в жизни дала мне так много и так безоглядно, что меня мучает совесть за мою вынужденную неблагодарность — я не смог вернуть тебе даже части… так скоро всё оборвалось, и так трудно подняться на твои высоты.

И знаешь ещё что? Никого не виня и ни о чем не сетуя (ты догадываешься, о чём я), я благодарен безмерно твоим родителям, что ты есть на свете.

Я переступаю черту. Любимая. Моя любимая. Единственная.

Я знаю, что ты никогда не забудешь меня, что я останусь в тебе навсегда тоже и столько места занимаю там, в твоей душе, в твоём сердце… потому что только ты могла подарить такую огромную щедрую любовь, только ты могла её безоглядно дать кому-то: посчастливилось мне! А это забыть невозможно!

Я, навсегда твой… твой… твой…

«.

Он не стал перечитывать. Сложил листок вчетверо и засунул в карман куртки, потом в коридоре на стеллаже под газетами схватил несколько листов большого формата с конторскими графами и на обороте дописал кусок в повесть.

«Я не видел Милку целую неделю. Впереди была суббота. Родители решили, что в новую школу надо идти с понедельника. Значит, я опять не увижу Милку, а там…

Вечером я улизнул из дома, сказал, что пойду к Шурке через улицу и поделаю пропущенные уроки. Было уже холодно. Даже когда я обнимал ствол берёзы ногами, чувствовал, какой он холодный. В третьем ряду от земли я выбрал ветку потолще и стал осторожно пробираться по ней, как белка. На середине остановился, оседлал её и обвязал концом нитки, смотанной с катушки. Потом отпустил нитку подлиннее, прикрепил на самый конец согнутый гвоздь сильно ржавый, чтобы нитка по нему не соскользнула, убедился, что он повис и не достаёт земли, и тогда бросил катушку в густую пожухлую траву.

Я уже спускался по стволу, когда кто-то приоткрыл дверь. Я замер и прижался к стволу. Всё равно меня было видно… но это если вглядеться… а если не шуметь и не двигаться, кому это надо всматриваться… я услышал, как Пуриц кашляет и зовёт: „Асе! Асе!“ и дверь снова захлопнулась.

Последнее время мне ужасно не везло. Что ни делал — всё поперёк получалось… и драка эта, и педсовет, и исключение… и теперь предстоящая новая школа… у меня даже неуверенность появилась от невезучести — за что ни возьмусь, совершенная ерунда получается… но на этот раз мне уж очень хотелось, чтобы всё обошлось… сейчас я спущусь до земли и спрячусь за сосной, которая подальше от дома, и ствол у неё потолще… а потом оттяну ниточкой гвоздь и буду ждать, когда в Милкиной комнате загорится свет, тогда я отпущу натянутую нитку, и…

Дзыннннь… Милка отодвинула занавеску. Было уже очень поздно, наверное. Я боялся, что родители пойдут меня искать, не обнаружат, и тогда вообще кошмар… даже страшно подумать, что будет… но Милка уже шарила взглядом по двору и, конечно, ничего не видела… тогда я мигнул фонариком через синее сигнальное стёклышко, батарейка давно еле-еле дышала, но всё же она заметила и наверняка поняла, что это я, — ни у кого больше не было синего стёклышка в фонарике, и я при ней сказал Лёхе, что ни за что его ни на что не сменяю, потому что он отцовский и с войны.

Она тихонько приоткрыла левую створку и высунула голову за занавеску… а я уже стоял тут, на завалинке и, когда Милка положила подбородок на подоконник, чтобы меня лучше рассмотреть, мы просто почти уткнулись лицо в лицо.

— Я всё знаю, Додик, — зашептала Милка, — ты совсем с ума сошёл… что теперь будет?!

— Ничего, — я постарался сказать это, будто мне всё равно.

— Ты что же, теперь будешь за линию в школу ходить?

— Конечно. Только с меня уже слово взяли, что не через рельсы, а под землёй.

— Фу, — Милка даже зажмурилась, — там всегда кошками воняет… и очень опасно! Мама никогда меня одну не отпускает даже к тёте Фире.

— Это девчонкам опасно… а мне што! — я старался не показать Милке, как мне противно, что там воняет кошками, и как мне тоже страшно там ходить, особенно когда этот пьяный безногий на каталке сидит, свесит голову и только и бормочет: „Жиды проклятые!“ Это я с Генкой мог подраться насмерть, чтобы отомстить ему за „жидовскую морду“, и меня исключили, а с танкистом всё было вообще непонятно… он же на фронте ноги потерял… значит, меня защищал тоже, а теперь орёт всё время и обещает всех перебить… только бы товарищ Сталин дал приказ… он и песню переделал, чтобы удобнее орать было… с музыкой-то громче получается: „Товарищ Сталин, только дай приказ! Товарищ Сталин, всех прикончим враз!“

— Додик, Додик, мне холодно… ты приходи завтра после уроков.

— Я не пойду в школу, Милка… я с понедельника…

— Ну что ты наделал! Не мог потерпеть что ли, чтобы хоть не в школе драться… и вообще на дурака не обращать внимания…

— Не мог, — сказал я правду. — Он меня как обозвал, мне так горячо стало, и я, как ошпаренный…

— Ага! А посмотри теперь, какой у тебя синячище… он даже чёрный… ни носа, ни глаза…

— Это свет такой, Милка.

— Ага, свет! — она очень недоверчиво рассматривала меня и даже занавеску отодвинула.

— Ну, и что! — не вытерпел я. Мне очень обидно стало, что она сомневается в моей победе. — Я его так отделал!

— Ещё бы! Тебя и оттащить-то не могли, пока физкультурник не пришёл… и то хорошо, а то бы ты задушил его, и тебя бы в тюрьму посадили.

— Ну и пусть… — мне почему-то вдруг стало всё равно… раз уж Милка меня осуждает! Всё равно теперь… точно… дрянь одна получается у меня в жизни… всё поперёк…

— Додик, Додик… знаешь… а мама сказала как про тебя?!

— Про меня??? — я так удивился, что чуть не слетел с завалинки, выпрямился для равновесия, трахнулся теменем об угол приоткрытой створки окна и присел от неожиданности, так что Милка не видела меня и очень заволновалась.

— Додик, Додик, ты где? Додик, ты опять убился?

— Ничего я не убился! — я снова поднял лицо до подоконника… голова гудела. Руки совсем озябли держаться за наличник, и глаза были полны слёз. Я вовсе и не плакал. Может, от холода, может, от боли… они сами… кто его знает.

— Про это все говорят… как ты дал ему… что ты думаешь, тебя похвалит кто-нибудь? Но мама так сказала „А мишигинер!“, что сам понимаешь, когда ругают, так не говорят.

— Я пойду, Милка… а то мне опять попадёт дома… — я вдруг почувствовал, что пришёл конец моим невезениям, если Асе-хунт так сказала!

— А отец тебя бил? — робко поинтересовалась Милка.

— Ты что!? Милка! Он никогда не бьёт меня… мама плакала… она за мой глаз, наверное, боялась.

— А отец? — Милка даже высунулась из окна.

— А он пальцем ткнул мне в грудь и сказал: „Запомни, этим ничего никому не докажешь!“

— И всё?

— А что ещё?

— Пуриц бы орал на весь посёлок! — вздохнула Милка.

— А он утром надел все ордена и пошёл в школу, а меня не взял — велел сидеть дома и ни ногой… ну, я пойду.

— А завтра тебе гулять можно?

— Наверно, можно… только завтра суббота… если недалеко от дома…

— Тогда я сама приду… иди, Додик, иди.

— А Генку тоже исключили, — сказал я, соскакивая с завалинки, — и ребята говорили, что отец его так драл, что вся улица слышала…

— Вот видишь! — сказала Милка укоряюще, но у меня уже не было времени разобраться, в чём и кого она укоряла.

— Конечно, — возразил я. Должен же был я ей сказать самое главное, — все видели, как он нож вытащил.

— Нож! — взвизгнула Милка и рванулась сквозь окно. — Нож, Додик?!

— Перочинный, конечно… но большой… знаешь, такой железный с двумя лезвиями, что на станции в культтоварах… я хотел себе купить тоже… а теперь не буду.

— Правильно, Додик, не надо, не надо! — сзади Милки, наверное, какой-то шум раздался, и она отскочила назад, а я тоже спрыгнул с завалинки и сразу за угол дома… хотел сдёрнуть нитку с гвоздём, а потом решил: вдруг ещё пригодится…»

III

Неделя. Совсем небольшой срок. Для Додика неделя, проведенная с другом, стала необыкновенно важным рубежом — в неё уместилось куда больше семи дней и даже семи лет. По невероятному волшебству Додик смог уже в своём зрелом возрасте опять очутиться в давно прошедшем времени, когда дни были долгими, наполненными, желанными и долгожданными — зарядка, линейка, лес, друзья, костры, походы, вечерние концерты и первые свидания с девчонками после отбоя… да каждый буквально был так увлекателен, столько вмещалось в него проходящего и незабываемого, и оставшегося, как выяснилось с годами, на всю жизнь! Друзья, умение чувствовать себя в лесу совершенно свободно, уверенно, не бояться глухой чащи, а умение подглядеть в ней интересное, страсть к чтению и особенно книг про путешественников, естествоиспытателей, не ради карьеры и славы рисковавших временем, карьерой, собой… какой красивый и сложный мир он увидел тогда, как стремился стать его частицей, а не наблюдателем… может, ему повезло на тех взрослых, что окружали его, может быть, после зимней рутины школы Вольность захватывала его и увлекала попробовать всё что возможно.

Он опять, как мальчишка тех своих десяти… одиннадцати, когда исчезла Милка, окунулся в лагерный ритм и сместил для себя время, смог из того мальчишеского далека взглянуть на теперешнего через два десятка лет и, главное, не затаить в себе, а поделиться с самым близким другом… осмыслить, сформулировать, оценить и, снисходительно усмехаясь, обсудить.

Он удивлялся теперь, как не задела его души вся мишура, обсыпавшая и пытавшаяся заслонить это ярким красным цветом! Ничего не осталось в памяти… может, несколько глупых речёвок, над которыми и тогда смеялись, шагая в столовую строем, да попевки вроде «Бери ложку, бери хлеб, драпай быстро на обед!»

Длинная неделя получилась. Он прожил её и стал совсем другим.

По крайней мере, сам так чувствовал… и город встретил его десятками новых или незамеченных прежде мелочей… А может, Додик захватил из своего детства новый запас того, что человек теряет, взрослея: зоркость, обострённую наблюдательность и чуткость… но и ранимость и незащищённость… и потому, вернувшись, заметил многое, мимо чего проходил прежде в повседневной суете.

Научиться бы всем так возвращаться назад, чтобы время от времени восстанавливать запас данного нам природой изначально! А ведь это просто: не отмахиваться от детей и не делить их на своих и чужих, и учиться у них, потому что ясно: вот самый открытый и проверенный путь.

— Не решился?! — сразу выпалил Иванов, открывая Додику дверь. — А я ждал, как договорились, — он внимательно смотрел ему в глаза.

— Спасибо! — выдавил Додик.

— За что… — удивился Борис.

— Сам понимаешь… мы с тобой на пороге стояли… за ним совсем другая стезя… но… читатели — здесь… я для них пишу… тут мне не дают сказать им, о чём думаю я… и они тоже… там меня читать никто не будет… с их мизерным тиражом… тут не издают ради политики… там ради политики издают… я их вовсе не интересую… тут даже больше внимания… — он криво усмехнулся.

— Это верно… вот и я подумал, — он опять уставился на Додика. — Хочешь посмотреть? — вдруг прервал он себя, посторонился и жестом пригласил его зайти в мастерскую. — Тебя с твоими евреями не пускают, да?.. Меня с моими русскими. Гляди! — он лихорадочно менял на мольберте листы акварелей… цари, как черти, коронованные бесенята в непристойных позах с ведьмами свивались в эротические клубки. Нагота расцветала на картинках! Тут всё известные сказочные сюжеты, но… соблазнительные телеса крестьянок, сбросивших с себя ватники и сапоги, на печах в откровенных позах, совращающие попов и мужиков. Царский двор — мундиры, аксельбанты, фраки: оргия, захлёбывающаяся вином и стыдливо закрывающая себе глаза подолами юбок, истекающая слюной публика в отдалении, могущая лишь наблюдать за всем этим… и такие надписи и подписи, реплики в облачках, вырывающихся изо рта, что невозможно было удержаться от горького смеха… да разве передашь одним искусством другое — это надо было смотреть! Но как увидеть? Слишком прямые ассоциации со всей окружающей жизнью безошибочно подсказывали «картинки»… их бы наверняка окрестили «пошлыми и безыдейными», «искажающими великий русский фольклор» — эти удобные дежурные формулы не надо было искать, и, главное, пишущему не надо было отвечать за них… ими не раз стреляли речи и газеты в талантливое и непривычное владыческому оку.

— Ну?..

Додик уставился на Иванова.

— Прости… — тихо-тихо прошептал он.

— Не понял?! — повернулся к нему Борис.

— Я про тебя плохо подумал… прости, Боря… я…

— А ты не рассказывай, — прервал его Иванов, — бывает. На лбу не написано… понял? Ну, куда с этим? А народ просто вымирает! Ржёт!.. Продай, продай! А продам — так вообще никто не увидит… и выставить не выставишь, понял?! То против формализма воюют, против абстракционизма, да ещё мягкий знак в него впиливают! А это ж наше! Исконное! Русское! А как чумы боятся и на меня шикают, мол, Иванов, не дури, ты что, не понимаешь? Не понимаю, мать их…! А уже настучал кто-то… начальство косится… чего-то намекает… хорошо, что сгоряча-то не сиганули туда… в альманах этот… всё равно бы тут никто его не увидел, а что для истории останется — да, х… с ней, с историей! Её ещё столько раз перепишут! Если б эта Клио знала, какую породу продажных тварей на свет выпустила! — Додик буквально замер… ведь только вчера они то же самое говорили с Николаем! — Что толку публиковать там — всё равно здесь, не читая, осудят и с землёй сравняют…

— А ещё, знаешь, клятву я свою вспомнил, — тихо добавил Иванов и стал складывать листы, — ну, заткнут меня, и п…ц, а так… хоть кому-то помочь смогу… сам себе не изменю… как сосчитать, что лучше?! А? Фигу в кармане носить и надуваться от своего величия и бесстрашия, или дело делать и нас…ть на всех… как ты думаешь?

— Знаешь, как меня моя машинистка величает?

— Интересно!

— «Ты, писатель хренов!» — Додик выжидал, какой эффект произведёт это на собеседника.

— Это к чему? — совершенно ошарашенно спросил Иванов.

— А к тому, что недовольна она бывает часто тем, что я ей печатать несу! А она и есть народ! И весьма квалифицированный читатель!

— Ну, и за что критикует?

— Она так объясняет мне: «Ты что, писатель хренов, не знаешь, что это не пробьёшь! Чё бумагу изводишь!.. Это и при коммунизме не пропустят, а до него пешком-то с голой жопой да пустым брюхом ты и не дотопаешь! Писатель…»

— И хорошо пишет? — заинтересовался Иванов.

— Не понял?

— Ну… без ошибок, чисто?

— Ха! С филологического ушла с третьего курса, потому там перспективы никакой — училка в школе — и всё, а тут зарплата, да на казённой бумаге халтуры-то — сколько хошь… а в комитете и машинка хорошая, и бумага классная…

— В каком комитете?! — ощерился Борька.

— А чёрт его знает? — бросил Додик и через секунду, добравшись до смысла вопроса, рассмеялся. — Да не в том, не в том!.. Не в том…

В переговорном пункте было пусто. За стеклом поверх стойки виднелась только золотая Наденькина макушка. Девушка приподнялась на скрип двери и сразу отрицательно закачала головой, что означало — Милки нет.

— Не её смена? — поинтересовался Додик.

— Не… теперь две недели не будет, — кокетливо сообщала Наденька. — А я не могу помочь? — она мило рассмеялась, мол, чем я хуже-то… Видимо, Додик и ей тоже нравился.

— В этом вопросе нет! — улыбаясь, ответил он в тон. — Отпуск? — продолжал он свои расспросы.

— Ага! — подтвердила Наденька. — Учебный… у неё сессия.

— А! — понимающе протянул Додик, — две недели?

— Ага, — согласилась Наденька, — вчера ушла только… До шестого!.. А вы заходите — вдруг выручу!

— Ладно! — пообещал Додик. Что толку было звонить Милке — он знал, что она не придёт — за две недели-то ей надо усвоить полугодовую программу, да не по одному предмету… хоть на три дня, хоть на один, на день экзамена запомнить… он думал, что не сегодня — завтра придёт ответ от Веры на его письмо, отправленное уже четыре дня назад. Ящик неизменно оказывался пустым.

— Мёртвый сезон! — пропел он в голос и услыхал вкрадчивые шаги за дверью… Аннушка была начеку. — Тогда, тогда… тогда… — он оглядел комнату и вынес заключение: — Ремонт!

Это означало, что следует решительно предпринять срочные меры по восстановлению собственного здоровья!

Два года назад приятель обучил его этой нехитрой комбинации. Случайно они увидели друг друга в метро на эскалаторах, едущих в разных направлениях.

— Додик! Самарский! — окликнул его Степан. — Выручи! Подожди внизу! — через несколько минут он увидел своего знакомого, спускающегося в вестибюль.

— Что случилось? — тревожно спросил Додик.

— Помоги написать пьесу!

— Господи! Напугал меня! Что ты сказал?

— Пьесу… помоги написать!

— Да ну тебя! — отмахнулся Додик, думая, что приятель разыгрывает его. Неужели из-за этого заставил ждать и сам бегом по ступенькам летел?

— Я серьёзно! — стал убеждать Степан. — Пьеса нужна срочно, понимаешь? — он взял Додика под руку и повёл по центральному мраморному залу станции. — Для кукольного театра!

— Что??? — Додик даже захлебнулся, — для какого театра?!

— Для кукольного. Понимаешь, — торопливо объяснял Степан, — Юбилей же! Они заказали пьесу, а не подошла… не знаю уж кому, почему… срочно нужна замена!

— Какая замена, какой юбилей? Ты что, совсем тронулся? Я не умею!..

— Додик… спокойно! — пробасил Степан наставительно. — Ты всё умеешь! Пьеса для кукольного театра к юбилею Октября.

Додик уже кипел.

— А! О советской власти! — еле сдерживаясь, догадался он.

— Да! — радостно подтвердил Степан.

— Ага… это значит так, — стал фантазировать Додик, — ну, примерно, с октябрятами… нет, с пионерами на борту… ракета… ракета с пионерами на борту летит на неизвестную планету! Так?

— Ну, ну, — искренне увлечённо подтвердил Степан.

— И там они рассказывают, ага… значит, рассказывают, как хорошо живут… ну, в общем: «До чего же хорошо кругом!» — пропел он.

— Самарский, я знал к кому обратиться! — радостно ответил Степан. — Ты гений.

— Ты что, серьёзно!? — возмутился Додик.

— А то! — возразил Степан… — Слушай… только не перебивай! Значит, так. Аванс нам дают сразу, как подпишем договор. Четверть суммы, ну, это неважно… условия я обеспечиваю: ложимся в больницу…

— Что? — уже совершенно ошеломлённый напором, изумился Додик.

— Додик, — запротестовал приятель, — Я же просил не перебивать. Ложимся в больницу на месяц, на обследование.

— На какое ещё обследование, чёрт возьми?

— Ты газеты читаешь? Ты что никогда не видел информашек: такой-то и такой-то прошёл обследование в больнице номер… ну, Додик, не смеши меня — все же так делают — это оплачиваемый отпуск… ну, поставят тебе клистир, сделают кардиограмму и вколют в задницу двадцать раз по кубику Б-6, ну, что ты, помрёшь? Зато отдельная палата, окна в парк, трёхразовое питание и свободный режим — гуляй, пиши… а вышел — за каждый день бюллетеня по червонцу из Литфонда… И… ты что, с Луны упал? Додик, ты где, алё?

Додик молчал, ошеломлённый.

— Ты что, уже пробовал?

— Не смеши меня… все так делают. Все. Понял, все! Главное завотделением заиметь знакомого, лучше знакомую в хорошей больнице… Ты посчитай, сколько заработаем! Ну, купишь потом букет роз и бутылку шампанского доктору: «Ах, спасибо! Как вы укрепили моё драгоценное! Огромное спасибо!»

— Да я пропью всё, что заработаю, сразу!..

— Ты что, начал пить? — совершенно серьёзно поинтересовался Степан, пытаясь разглядеть на лице Додика следы пагубного пристрастия.

— Вот как раз после этого и начну с тоски… слушай, Стёпа… я для этой авантюры не гожусь… Рылом не вышел.

Степан долго разглядывал собеседника, встав напротив него, наконец, убедился, что уговаривать бесполезно и посетовал:

— Жаль… классная идея.

— Ты о чём? — вздрогнул Додик, взбудораженный догадкой.

— Да о ракете… пионерах.

— Ты что, серьёзно? — теперь Додик пристально разглядывал лицо Степана, думая, что его разыгрывают.

— Конечно, серьёзно! — огорчился Степан.

— Дарю, — тоже серьёзным тоном ответил Додик, еле сдерживаясь от смеха. — И что, прямо кукольные пионеры будут у тебя на ширме?

— А почему нет? Чапая вон в мультике новом пустили в атаку! Очень эффектно получилось! Не видел? Музычка такая… галоп… классно!

— Дарю! — ещё раз подтвердил Додик и протянул руку.

— Ладно, — с полным недоверием промямлил Степан и ушёл.

Что стало с пьесой, Додик тогда так и не узнал, а вот идея насчёт больницы постепенно проросла… когда несколько человек подтвердили то же самое…

Теперь настала пора её реализовать.

Звонить из дома он не мог и уже через две минуты говорил из автомата на улице:

— Зинаида Михайловна! — произнёс он насколько мог басовито.

— Да! — недовольно и даже сердито ответила трубка незнакомому голосу.

— Хм, хм… — на большее артистических способностей Додика не хватило, и он уже продолжил обычным тоном: — Зинулечка!.. — после паузы трубка радостно откликнулась:

— Додик!

— Я! — диалог стал лёгким и непринуждённым, — Зинулечка! Ты же знаешь, как я тебя люблю!

— Соскучился?

— Ага!

— Что, всех баб растерял?

— Зинуля, ты неподражаема — всегда зришь в корень!

— И что теперь?

— Ремонт! У нас есть возможность беспрепятственно видеться каждый день, в любое тобой назначенное время.

— Вот как?!

— Поговори, пожалуйста, со своей матроной… она давно мне советовала пройти курс витамина Б… не помню какого, ну, это не имеет значения.

— Милый Додик, для того, чтобы пройти курс витамина Б, не знаю какого, вовсе не надо ложиться в стационар, а надо приходить сюда, к нам в поликлинику, и я с удовольствием буду колоть твой неусидчивый задик.

— И всё!? — возмутился Додик.

— Всё! — ответила трубка.

— Зинуля, послушай, у меня очень серьёзный сопутствующий синдром!

— Да?

— Точно!

— Какой же? — Додик на секунду замешкался, и когда Зина уже готова была прощаться, резво затараторил: — Значит так! Слушай сюда, как говорят в Одессе. Первое — я отощал от невыносимо тяжёлой работы и скверных условий жизни, второе — все ресурсы кончились, а время — мёртвый сезон, и третье, — главное… Приготовься!

— Ври, ври дальше.

— Зина, я закончил повесть!

— Правда!? — буквально вскрикнула трубка.

— Клянусь честью, честное пионерское, чтоб мне с места не сойти… — начал тараторить Додик, чувствуя удачу… — И я даю слово тебе её прочесть, ты будешь первая… первый читатель, — поправился он, — но…

— У тебя всегда «но» Додик!

— Но — это означает, что сначала я должен её отредактировать в спокойных и стерильных условиях вашей замечательной больницы, больше негде, но не в палате № 6…

— Додик… ты бываешь серьёзным? Хоть иногда!..

— Да. Когда вижу тебя или твою святую сестру Светочку со шприцем в руках, а я уже лежу на животе… со спущенными, извините, штанами и этим самым местом кверху.

— Хорошо, — сказала трубка… — Возьми направление у участкового и приходи завтра… только с самого утра… понял?

— Зина, Зина! Позволь я скажу тебе гадость! До завтра не дотерплю!

— А ты только это и умеешь!

— Зиночка! Как хорошо, что я на тебе не женился!

— Да?!

— Да! Потому что неизменно вижу, как ты очаровательна, раз, а если бы женился, привык бы и — баста, и второе — ты бы никогда не положила меня в свою палату и так бы не ухаживала за мной, потому что это была бы семейственность, а так… ты мой первый слушатель, любимый читатель, а главное, я по-прежнему и неизменно в тебя влюблён!

— Болтун!

— Это вечно! — серьёзно сказал Додик.

— Что болтун? — возмутилась трубка.

— Что влюблён! Зина!.. Поверь мне!

Длинные ночи в больнице. Тишина наполнена страданием. Она медленно плывёт по коридорам незримым облаком и впитывает в себя все шёпоты, шорохи, стоны, всхлипы, тяжёлые вздохи, молитвы и благословения, призывы и проклятия, просьбы о жизни и смерти… она тяжелеет к рассвету и давит на каждого, заставляя забыться, а утром сбрасывает с себя всё, что тащила в тишине, чтобы с наступлением ночи приняться за ту же работу… только ветер за окном, задевающий листья, напоминает, что есть другие звуки, другая тишина, другая жизнь…

Додик трудно засыпал. В полудрёме, скрывающей провал в неизвестность, его мучили разные совершенно ясно очерченные фантазии, он вздрагивал и открывал глаза, но сразу же упирался взглядом в потолок, по которому бесшумно скользили ночные тени… И снова долгие минуты, предваряющие забытье, в которые тишина наваливается на тебя, раздражает храпом соседа, отдалённым стуком рамы на другом этаже, шарканьем ног по коридору, призывным звуком сирены в дальней палате, какой-то суетливой вознёй и приглушёнными тревожными голосами… на вторую ночь он решил сбежать… Его мучила совесть, что он занимает чьё-то место, что врачи тратят на него время и лекарства… потом ему стало страшно оттого, что после всяких анализов, опросов и осмотров, невропатолог внушал ему, что надо сменить режим, что нервы никуда, что такой образ жизни до добра никого не доводил, что невроз наличествует во всём, и что лечить его по-настоящему очень трудно и никто толком не умеет, что легче избавиться от последствий инфаркта, и не надо доводить себя до крайности… тогда, после всех устрашений, он вдруг успокоился, что не зря сюда попал, а здоровых людей на свете не бывает, и чёрт с ней, с задницей, — потерпит два укола в день… зато и работалось ему тут замечательно… он улетал в свою страну, где всё настолько отличалось от окружающего, что и виделось так ясно, как никогда, и он дополнял её, строил, чистил с любовью и нежностью, на которые в суете, может быть, не хватало времени, а может быть, остроты взгляда… и ни одна фальшивинка не ускользала от него, и ни одна откровенность не стеснялась проявиться и попасть на бумагу.

Первый раз в жизни он так скрупулёзно и медленно работал над рукописью и часто с благодарностью вспоминал своего приятеля Степана — если бы не он, и не узнал бы никогда, что так бывает.

Когда он добрался до последней страницы, оказалось, что через два дня его выписывают.

Он подкараулил Зину в коридоре и смущённо объявил ей, что готов к расплате. Она не поняла сначала, и Додик объяснился, что рукопись готова, и что обещания свои он всегда выполняет, а потому, если у неё есть возможность послушать его после дежурства, он будет читать ей хоть всю ночь до утра.

Зинаида загадочно улыбнулась и назначила ему свидание, как раз в ночь перед выпиской — так совпало расписание… и в тесном предбаннике у кастелянши, куда «люди в белых халатах» не заглядывали, если в двери с надписью «Служебное помещение» светилось занавешенное изнутри, маленькое окошечко, потому что знали, что втайне от начальства сестры назначали там свидания больным, всю ночь напролёт читал Додик свою повесть, изредка поднимая глаза на заплаканное лицо позабывшей обо всём на свете её первой слушательницы… Она опустила руку с марлевой салфеткой, заменявшей платок, в карман и нервно перебирала пальцами, смотрела на стоящего перед ней человека и после долгого молчания вдруг обняла его и тихо сказала, не отстраняясь, так что звук долетал до него из-за спины: «Додик… я очень боюсь за тебя… не надо так… не пиши кровью»…

Из больницы Самарский вышел с готовой рукописью. Потрёпанные, помятые листы с закруглившимися углами были исписаны в междустрочьях и на полях мелкими теснящимися буковками. Звёздочки и стрелки требовали читать внизу, читать на обороте, а когда места не хватало, страница продолжалась приклеенными косо и загнутыми снизу и с боков листками, на которых было крупно выведено «ОТВЕРНУТЬ!»

В городе было душно, пыльно и пусто. Жёлтые листики неохотно падали на асфальт, как первые веснушки осени. Почтовый ящик тоже был пуст… мёртвый сезон — все старались исчезнуть: кто на юга, кто в деревню, если там кто-то выжил… куда Додик ни звонил, везде отвечали односложно: «Отпуск, отпуск, отпуск…»

Но его теперь держал ритм прозы, им же самим ей заданный. Он настолько был им пропитан, настолько врос в своё повествование, что совершенно естественно шагнул в его продолжение, в свой город, где ничто его не отвлекало и не сбивало с этого пути. Даже в переговорном за стеклом сидела незнакомая пожилая женщина, ничего не ведавшая ни о ком или не хотевшая вступать в разговоры.

Иванова найти не удалось. Серый не вернулся из загранки или уехал отдыхать. Дрейден оброс библейской бородой и работал над своей теорией сутками в полуподземелье с гудящим котлом. Лизку устроил в пионерский лагерь приятель, она недавно вернулась… даже Анна Ивановна куда-то исчезла, и в квартире разлился необычный покой.

Додик бродил по городу и подспудно ждал какой-то невероятной встречи с Милкой… с той, своей, которая уехала много лет назад, и на самом деле с которой он не расставался.

— Опять повесть принёс, — всплеснула руками машинистка.

— Окончательный вариант, — совершенно серьёзно уверил Додик. — В больнице родил… в терапевтическом отделении.

— Самарский, ты на кого работаешь? — спросила Нинка и уставилась на него.

— Не понял? — переспросил Додик.

— Ты на машинистку работаешь. «Не понял…» — передразнила она саркастически… — я ж уже по пятому разу это переписываю.

— И что? Не получается по-другому… знаешь, сколько раз Толстой переписывал.

— Тихо! — прервала его машинистка, — У него Софья Андреевна была, она ему бесплатно переписывала!

— Ну, и что? — удивился Додик.

— А то! — нравоучительно растягивала слова Нинка. — То, что ты столько денег изводишь, а всё равно не напечатаешь это… а жить как?!

— Проживу!..

— Э-эх! Непутёвый ты, Додик, — сказала она вдруг совершенно ласково, даже нежно, — жениться тебе надо.

— Что ж я, рукописи перестану править?

— Писать о другом станешь, что продать можно, потому что не только о себе думать будешь… у тебя ж такое перо лёгкое.

— Может, слишком лёгкое… на продажу-то их полно — вон целый Союз — строчат, строчат… настоящих, жаль, мало.

— Эх, Додик, всё правду найти хочешь… где? Нет. Надо тебе жениться — точно!

— У тебя один диагноз, Нина! Как приговор!.. Да на ком, — нет же никого!

— Во! Ты что всех баб растерял? Так хоть на мне! — опять сменила тональность Нинка, — я тебе печатать бесплатно буду! Всё деньги в доме останутся.

— Подумаю, — согласился Додик и буквально в самое ухо прошептал ей, — ты, пожалуйста, лишнюю закладку не делай, ладно… — Нинка кивнула головой. Додик поцеловал её в щеку и молча вышел. Он знал, что машинистки всегда делают лишнюю закладку (да Нинка всё равно сделает, хоть и обещала), когда им очень нравится рукопись, а потом не хранят копию у себя, а пускают по рукам, дают почитать подругам. Многие произведения благодаря этой маленькой хитрости не исчезли навсегда стараниями Большого дома или по случайным трагическим обстоятельствам… «Это верно, конечно, — рассуждал он по дороге, — что „не надо заводить архива, над рукописями трястись“… да не больно-то жизненно… может, потом, лет через пятьдесят или сто литература нынешняя совсем по-другому выглядеть будет… другие книжки из нашего времени изучать в школе будут… не „Железный поток“, не „Цемент“… не только такие же идиоты в наше время существуют… есть же ещё и Гроссманы, и Казаковы и Казакевичи…»

Настроение совсем испортилось. Шутка Нинки насчёт женитьбы вдруг показалась ему не такой уж невероятной. «А что? Жениться на ней и успокоиться… и сынишка у неё уже есть — готовый… квартира… далеко где-то… какая разница… напротив какой-то лесомассив (Слово-то какое! Отвратительное!) Буду в лесок ходить за ручку с пацаном, листьями шуршать, кропать, что надо, и зарабатывать, а Нинка будет перепечатывать… чаёк на кухне попивать будем… глядишь на машину наскребём и поедем по всей великой Родине обозревать её бескрайние просторы и стройки…» — Додик плюнул от этого тошнотворного текста и только тут увидел, что стоит у фонтана в самом центре Москвы в окружении театров… квадрига летела прямо на него… вода журчала о вечном, деревья шептали другу театральные сплетни, на всех скамеечках под деревьями сидели девушки, явно приезжие, и горячо говорили, говорили, жестикулируя и внезапно замолкая, — наверное, абитуриентки… как раз пора экзаменов… вот они наверняка знают, что делать, что писать и как жить… станут инженерами, врачами, а загодя на третьем курсе забеременеют, выйдут замуж, останутся в столице и опять наверняка будут знать, что делать, что писать и как жить… наверное, при коммунизме, как учили… и тоже на кухне будут пить чай… с лимоном… Дался мне этот чай! — удивился Додик… и вдруг спохватился, откуда это он… возник Лысый, уютная московская кухня… — он думал о Вере, и такая странная цепочка фантазии… почему она не ответила? А может, звонила, и его не было дома… в квартире пусто — даже передать некому. Он почему-то заторопился домой, будто с его появлением телефон обязательно зазвонит, и он услышит её голос. Но телефон молчал. Город совсем опустел. Будто время притормозило, давая возможность оглядеться и подумать, как жить дальше.

Он лежал, подсунув ладони под затылок, скользя назад по цепочке событий и будто впервые увидел всё совсем ясным и печальным… все свои знакомства, влюблённости, кратковременные связи… он понял, а вернее сказать, почувствовал, что во всех уже много лет искал Милку, и, если бы спросили какую, не смог бы ответить… наверное, уже давно придуманную им… которая, конечно, была похожа на Милку Шухман, похожа, как похожа любая девушка, женщина на своё детское, отроческое я… но он не знал, какой она стала, какая она теперь. Только видел её жесты и слышал привычные и родные интонации. Он сам выдумал её. Довыдумал такой, какой привиделась, и искал, искал во всех, кто попадался на пути.

Додик вышел из метро, повернул направо вдоль круглой ротонды вестибюля, сделал несколько шагов и остановился — здесь был тупик. Он знал это и теперь соображал, зачем пошёл сюда.

— Что, пописать надо? — дорогу преградила тётка с метлой, — здесь тебе не общественная уборная! Убирай за вами! — она выразительно замахнулась метлой, — Ходют! Ходют! Есчё один!

Додик отступил на шаг и повернулся уходить.

— Пошли отсюда! — воинственно раздалось за спиной, а перед ним стоял будто бы смущённый Василий Иванович и неловко улыбался. Додик шагнул чуть в сторону и бросил через плечо:

— Следите!

— Нет. Случайно, поверьте, — тон был спокойный и дружеский. Додик обернулся к своему попутчику, осмотрел его и ничего не ответил. — А вы не посетили меня, как уговорились, — ответил тот на взгляд.

— Нет, Василий Иванович, не пришёл, не мог, болел, — Додик чувствовал, что начинает психовать.

— Что-нибудь серьёзное? Помочь не надо? — собеседник явно не желал конфликтовать.

— Здоровье — это всегда серьёзно.

— Так, когда увидимся с вами, вы мне…

— Василий Иванович, а почему я должен видеться с вами? У меня на то никакой необходимости!

— Напрасно вы так, Давид Евгеньевич! Мы вроде так хорошо поняли друг друга, а вы опять…

— Василий Иванович, послушайте… у вас своя работа, у меня — своя…

— Нет, — жёстко перебил попутчик, — ошибаетесь, уважаемый Давид Евгеньевич! Работа у нас общая! Долг обязывает нас…

— Я никому ничего не должен! И расписок не давал! — не успел сдержаться Додик.

— Дадите, — тихо и угрожающе произнёс Василий Иванович и, смыв жёсткое выражение с лица, улыбнулся открыто и подкупающе, — ну куда вы денетесь? Все дают — и вы дадите… и работа у нас общая, потому что общая страна, понимаете… до свидания! — он протянул руку, и Додик вынужден был пожать её.

Сердце у него колотилось. Он стоял не в силах двинуться и смотрел в ту сторону, где только что был Василий Иванович и вдруг исчез… другие спины скрыли его, и больше ни разу не мелькнули ни его широкий затылок, ни серо-голубоватый пиджак.

Сильный хлебный запах вывел Додика из оцепенения. Он свернул за угол, встал в недлинную змейку очереди к окошку и вскоре отошёл от него с двумя горячими румяными бубликами, обжигавшими руку сквозь серый клочок бумаги. Додик уселся на скамейку напротив трамвайной остановки, медленно жевал тугое тесто и старался успокоиться… трамваи скрежетали тележками по слишком крутому кругу… и уезжали, заполненные гражданками с огромными сумками и куда-то спешащими мужчинами с портфелями и свёртками… подъезжал другой состав, в окнах появлялись другие потные, озабоченные лица… а он всё сидел и тупо смотрел, тяжело ворочая мысли и медленно двигая челюстями… До издательства было две минуты хода по трамвайной линии. Он добирался до него полчаса.

— Ты чего такой? — спросил Володя, переведя взгляд с заваленного листами стола на вошедшего и пожимая ему руку, — Садись! Прости, как всегда запарка.

— Какой такой? — с достоинством зануды переспросил Додик.

— Вздрюченный! — снова на мгновение поднял глаза редактор. — Дело какое? Говори, не обращай внимания, что занят.

— А мы кофе не попьём? — поинтересовался Додик.

— Попьём! — разогнулся человек за столом, развёл руки в стороны, сводя лопатки, медленно выбрался из-за стола, шагнул к Додику и обнял его одной рукой, — Пошли! Брось тут сумку! Я запру, если боишься…

Додик посмотрел на приятеля, отрицательно помотал головой и двинулся к двери… Они болтали о всякой ерунде, пока спускались два этажа по лестнице, стояли в тесном буфетике, раскланиваясь и пожимая руки знакомым, и усаживались в углу за крошечным столиком с чашечками крепкого пахучего кофе и булочками на тарелке.

— Ну, говори: зачем пришёл? Просто так ведь не заглянешь… да ещё без звонка!

— Потом… — уклонился Додик. Они долго мешали кофе, позванивая ложечками, и молча поглядывали вокруг… людей в буфете стало совсем мало.

— Напиши мне книгу, — почти шёпотом, перегнувшись через стол, неожиданно сказал Володя.

— Я? — удивился Додик такому повороту.

— Ты! Кто же ещё? Ты писатель.

— Что за книгу?

— О пионерах.

— Это не по адресу! — усмехнулся Додик.

— Давид, вот всегда ты так… бежишь впереди паровоза, не дашь договорить!

— Ну? Извини…

— О пионерах в разных сферах деятельности… у меня серия, старик… о лётчиках, учёных, полководцах… авторов подобрать трудно, а ты…

— Это о наших советских героях, что ли? Мы ж впереди планеты всей!

— Впереди! — вздохнул редактор. — Я ж говорю, ты вздрюченный сегодня какой-то… о пионерах в своём деле вообще… ну, отечественные предпочтительнее. — Додик внимательно слушал. — Вернёмся, список дам.

— Я уже написал… — сказал он примирительно и похлопал по сумке, которую не только не оставил в кабинете, но и не снял с плеча. Собеседник молча ждал продолжения.

— Ну, хорошо… ладно, старик… в нашу редакцию адрес?

— Пока тебе принёс. Лично. Почитай… скажешь…

— Ну так давай!

— Что, здесь прямо? — удивился Додик.

— А ты хочешь зарегистрировать рукопись, что ли, официально, тогда дуй на второй этаж в экспедицию, а потом ко мне.

— Нет, — вздохнул Додик. — Извини. У меня детство трудное было… недоедал… теперь плохо соображаю… пошли! Ты мне — список, я тебе — рукопись.

— Старик, а почему ты мне второй экземпляр даёшь? — поинтересовался Володя в кабинете.

— Понимаешь… моя Нинка-машинистка просто загнобила меня, что я каждую вещь по десять раз перепечатываю… а ты ведь без карандаша не умеешь… ну, а если потом сдавать надо будет куда-нибудь, что ж, опять перепечатывать.

— Расчётливый стал… — проворчал Володя, — да она небольшая! — он уселся за стол и покачал рукопись на ладони, — ты бы сам за два вечера махнул спокойно.

— Не, — перебил Додик. — Как начинаю перепечатывать сам, получается, что переписываю… правлю… режу…

— Ладно. — Володя выдвинул верхний ящик стола и опустил туда рукопись… — Только без звонка не приходи. Не знаю, когда выдастся минутка.

Под вечер позвонила Милка. В квартире никого не было, и Додик мог спокойно говорить по телефону, но по привычке только спросил: «Ты где?» И выслушав ответ, добавил: «Остальное при встрече!»

— Додик, я там больше не работаю, — Милка внимательно смотрела ему в глаза.

— Я знаю… там какая-то толстая тётка.

— Да, и Надюша перешла на почту… ты не догадался заглянуть…

— Не догадался.

— Додик, ну какой же ты недогадливый… — он вздрогнул от знакомой интонации, — может, тебе и не надо больше… где ты пропадал… — сказала она тихо с обидой, — я звонила, звонила… только там всё время твоя эта тётка хватала трубку… или вообще никого.

— А где ты сейчас… — откликнулся Додик.

— Я? — игриво перебила Милка, — сдавала экзамены… у меня сессия была.

— Додик! — воскликнула она совсем другим тоном, — поздравь!

— Замуж вышла? Скоропостижно?! — что-то разъедало его внутри, и он никак не мог сдержать раздражения.

— Зачем ты так, Додик? — поникшим голосом возразила Милка и сама удивилась своей уступчивости. — Я похвалиться хотела!

— Ну, прости… Хвались!

— Да ну тебя, Додик!.. Какой ты! — И он снова вздрогнул от знакомой с детства интонации — что же это такое?! Что за напасть?! Что за мука?!

— Какой? — спросил он, понурясь.

— Неуравновешенный! Вот какой! Я ещё экзамены сдавала! — продолжила Милка прежним голосом.

— Ещё? Какие?

— Догадайся теперь сам… хотела сказать — ты перебил меня! Догадайся!

— Не… я пас… ты непредсказуемая… ты…

— Ну, ну, говори, какая… — но Додик замолчал, поджал губы и развёл руками. Милке показалось, что она уже произвела эффект, и она выпалила, не в силах дольше сдержаться:

— Я сдала экзамены… в комсомольскую школу… и поступила!

— Куда? — опешил Додик, — куда?

— В комсомольскую школу, — еле проговорила растерянная Милка, она не ожидала такой реакции.

— В комсомольскую школу? Зачем? — его удивление было настолько искренним, что Милка даже огорчилась его непонятливостью и начала объяснять… она говорила, что сдала экзамены за второй курс в техникуме и ей зачли многие предметы. И что теперь она и получать будет больше, такая там стипендия, и возможностей больше — и поликлиника, и путёвки, и что там прекрасное образование широкого профиля, и командировки по обмену, даже за границу через «Спутник», а она так мечтала всегда… Додик рассеянно слушал и думал о своём, глядя на её возбуждённое радостью лицо, что ведь она тоже знала про повесть… что он закончил повесть… как он мог забыть… Милка знала про повесть… и теперь эта комсомольская школа… она никогда даже не намекала о такой возможности… у него вообще никак не связывались совершенно разнородные понятия: Милка и комсомол… всё путалось в его сознании: слова, произносимые сейчас Милкой, и то, как она пристально интересовалась его повестью… Тогда это не казалось странным, но сейчас… в нём опять всё напряглось и буквально дрожало, и спазм схватывал горло… ну, как же он мог забыть, и как мог довериться первой встречной… «В чём довериться?» укорял он себя, и «Почему первой встречной… теперь уже не первой встречной!» И он уже не мог говорить… только подумал, что это слишком много сразу… что за странное совпадение… «серый мыш»… Милка, комсомольская школа… Как хорошо было в больнице… ещё три дня назад он жил в совершенно другом мире и сам был совершенно другим.

Одиночество существует в мире, как античастица. Обнаруживает его самый чувствительный прибор — душа, которой наделено всё живое… оно незаметно существует в нас, и мы пользуемся им, надёжным убежищем, когда мир необъяснимо отторгает нас и завтра кажется недостижимым. И если «одиночество в толпе» стало обычным с развитием современного мира, то одиночество в себе — всё более ценимым и дорогим… в него глубже и глубже зарывается человек, и труднее и труднее найти туда дорогу чужому взгляду, чужому сердцу. Зато там, в тайных незримых пространствах, есть возможность достичь самого себя и наслаждаться снова и снова одним и тем же счастьем, переживать снова и снова один и тот же триумф и, нисколько не смущаясь, достигать всего желаемого, что так ярко оживает на бледном, несмываемом фоне невероятности и невозможности.

Огороженный больничными стенами, предоставленный самому себе, избавленный от суетных забот, Додик уже не переносился в свой любимый мир, где жила Милка, — он не выходил из него… он строил и достраивал его, не упуская незначащие мелочи… там всё было ему так дорого, что хотелось сделать его совершенным! Он населял своё сокровенное одиночество самыми дорогими людьми, он жил там самыми яркими и открытыми чувствами и не боялся, что чужая воля может разрушить его своим грубым прикосновением и ничтожным капризом…

Может быть, поэтому всё, что обрушилось на него на воле, показалось таким сокрушающим селем, что он растерялся… его душевный иммунитет не был готов к новым жизненным передрягам.

— Парень! Где тут пивка попить хорошего? — Додик обнаружил, что стоит на бордюрном камне у перекрёстка, шикарная невиданная машина остановилась перед ним, и сквозь плавно опустившееся стекло мужчина лет сорока, перегнувшись от руля вправо, к нему, снова спрашивает, выводя из оцепенения: — Мужик, где тут пивко хорошее? Покажешь? Садись! — и плавно открывается тяжёлая дверь, он оказывается в огромном бежевом салоне, удивляясь, почему это делает, снова плавно ползёт стекло, и мотор не ревёт и не стучит, а чуть слышно что-то внушает шелестящим шёпотом… а он только слушает и со стороны наблюдает за всем, что происходит, так и не произнося ни слова… — Я ухожу через три дня… — продолжает незнакомый, — куда время убил, сам не знаю… в Таганрог смотался… к одной зазнобе, здесь — к другой… три дня осталось… слушай, отпуск убить — тяжелое дело… пить не пью шибко… бабы надоели… это, когда их нет долго, с ума сходишь, а подряд много — надоедает… правда… и в запас не на…ся… а ты здесь живёшь, местный? — и Додик вполне обходится кивками головы, жестами налево, направо… а представившийся Станислав всё говорит, и говорит, и не может остановиться… он накопил слишком много внутри себя там, куда опять уходит, и видимо, знает, что опять придётся долго копить, и он хочет вырваться из своего одиночества… — Слушай, а ты что делаешь? Вообще? Кормишься чем?

— Фантазирую! — произносит Додик первое слово.

— И что? Платят?

— Конечно! Фантазирую и продаю!.. А людям этого всегда не хватает.

— Так ты что, сказочник что ли?

— Вроде… пишу…

— Э! Понял… ты, значит, писатель, ну фамилии я твоей всё равно не знаю — читать некогда… я на Толстом остановился, на нашем советском графе, значит! Слушай, мы правильно едем? — Додик кивнул головой… — У меня гениальная идея! — Станислав, бросив руль, всплеснул обеими руками, — пошли со мной! Пошли! Слушай!.. Оформлю тебя лаборантом… — Додик и не пытался сопротивляться, но Станислав убеждал его… — Мы в испытательный рейс уходим из Мурманска… предъэксплуатационный… огромная посудина… мне надо через три дня вылетать — служба!.. У тебя паспорт в порядке? Прописка московская? — Додик только кивал головой. — В данный момент не женат? Под следствием в семье никого нет? — Порядок! Едем в Главсевмор, там тебя оформляем в рейс, я запущу, — ты прилетишь позже, условия отличные! Напишешь репортаж! Зарплата здесь идёт.

— У меня нет зарплаты, — пробурчал под нос Додик, но Станислав не обратил на это внимания и продолжал:

— …а там кормят-поят, можешь поверить! Сухой закон, баб, правда, нет! Но ты знаешь, это их счастье, потому что мы потом такие голодные возвращаемся, что сам понимаешь! А? И целый день в твоём распоряжении… а кто Севером заболеет — это навсегда! Там жизнь. Там и воздух другой, и люди другие! Подальше от верхов… Ну, ты меня понимаешь? — Додик молчал и с изумлением смотрел на незнакомого человека… — Что ты молчишь-то? Советоваться не с кем, как я понимаю?

— Ну, вы же меня совсем не знаете, — ответил он чисто из вежливости, чтобы получился диалог, а не фонтанирующая тирада некоего спеца… инженера, наверное.

— И что? — возразил Станислав. — Господи! Ты не обижайся, конечно, но все грамотные, все пишут… чуть лучше, чуть хуже, какое это имеет значение… сколько вас там в союзе писателей? Десять тысяч? Ну, разве может быть в стране десять тысяч писателей! Не обижайся! Толстой, Достоевский, ну, Чехов… а остальных не отличишь ведь… обиделся?

— Нет, — возразил Додик, — во-первых, как можно обижаться на мнение оппонента, — это ж глупо, а во-вторых, вы ж меня всё равно не читали… так заглаза, как «Доктор Живаго»…

— Обиделся. Зря. Я ведь к чему сказал: это замечательно, что про нашу работу напишет книгу профессионал… а то накропает потом Пантелеймонов, наш старпом, — и Станислав похлопал себя ладонью по плечу, обозначая погоны, наваляет, как статейку в стенгазету, и тиснет ведь, собака, обязательно тиснет — у него пробивная сила неимоверная… и все станут думать, что мы вот так и живём там, непрерывно совершая трудовой подвиг в засоренной ледяными полями и глыбами Северно-ледовитой пустыне… чушь всё! Понимаешь? Чушь!

— Понимаете, Станислав… — Додик остановился, судорожно вспоминая отчество.

— Послушай! Вот я понял, что мы на месте!

— Да, ярмарка! Здесь никто никого не знает.

— Отлично! — согласился Станислав, — за пивком переходим на ты… не возражай, — остановил он жестом молчавшего Додика. — Ты не думай, что я лопух с Привоза… Разрешите представиться, — он галантно наклонил голову, — зав. лабораторией XX исследований, доктор технических наук Чистов Станислав — и никаких отчеств.

— Давид Самарский, — ответил Додик, — не член никаких союзов! Ни политических, ни творческих, — подчеркнул он, сильно нажимая голосом, но Чистов не обратил никакого внимания.

— Значит так… — выстраивал он.

— Погодите! — перебил Додик.

— Погоди! — тут же поправил Чистов, — да, пойми, я всего тебя лет на восемь старше.

— Вот именно, — подтвердил Додик, — и уже столько успели в жизни, а я одну повесть два года уже мусолю.

— Закончил?

— Закончил.

— Как называется, можно полюбопытствовать?

— Милка.

— Не понял?

— Милка — так называется.

— Это в смысле «милая моя» и т. д.

— Нет, — спокойно возразил Додик. — Это имя… Милка Шухман, но фамилия слетела… имя осталось.

— Имя — это хорошо… почитать можно?..

— Когда выйдет.

— А когда выйдет?

— Никогда, — спокойно ответил Додик. Станислав смотрел на него долго и рассеянно.

— А зачем ты пишешь то, что напечатать невозможно? — спросил он совсем другим голосом.

— Так вышло, — пожал плечами Додик. — Они живые все оказались и сами полезли на бумагу… я только старался не опаздывать за ними, — Додик замолчал, удивлённый своей неожиданной откровенностью.

— А в рукописи нельзя?

— Нет у меня ни одного экземпляра, — не соврал Додик, — все на руках, друзья читают… а в черновике ты не разберёшься.

— Это верно. — подтвердил Станислав. — Черновики не для чужих глаз… жаль, — вздохнул он. — Жаль… так что, мне тебя и не уговаривать? — вернулся он к разговору.

— Заманчиво… но я не смогу… Это Пантелеймонов лучше напишет, уверяю! Я беллетрист, профессия вымирающая и малоприспособленная к репортажам и маршам.

Они ещё с полчаса «баловались пивком» и когда уселись в машину, Станислав неожиданно спросил:

— Хошь, я тебе эту тачку оставлю?

— Зачем? — возразил Додик.

— Классная ж тачка!

— Да уж, — подтвердил Додик! — Только она съест меня: бензин, запчасти… да и с какой стати…

— Ты мне понравился! — просто ответил Станислав.

— Это только женщин за красивые глаза любят… а я хоть и не член, но писатель.

— Так я ж не могу почитать тебя!

— Ну почему, — спокойно возразил Додик, — Не всё же я в стол пишу… печатаюсь понемногу…

— Но я так понял, что «Милка» — это то, почему ты писатель, — то ли возразил, то ли спросил Станислав. Додик откровенно уставился на своего неожиданного странного знакомого… он вспоминал, когда слышал нечто подобное… «А!..» Один чиновник в застолье, читавший его стихи, предостерёг его от опрометчивого шага именно этим утверждением, и тогда это прозвучало для него совершенно неожиданно и приятно! Он вдруг почувствовал расположение к этому непомерно словоохотливому человеку… совершенно очевидно, одинокому и увлекающемуся, может, даже привирающему от этого, не умеющему копить деньги, готовому поверить тому, кого «вычислил» физиономически, тянущегося к тому, что пишут «в стол»… время такое… читать между строк, понимать между слов…

— Хорошо, — сказал Додик… вот здесь, у сквера останови машину.

— Да. — Станислав заглушил мотор. Додик положил обе руки на полку перед собой, упёрся в спинку кресла, опустил голову и мрачным голосом произнёс:

— Я тебе сейчас почитаю… немного… для знакомства.

— А рукопись? — удивился Станислав, что Додик и не пытается достать никакие бумаги.

— В голове надёжней, чем в столе… храню на всякий случай.

Станислав молчал. Додик теперь думал о том, что жизнь так щедро одаривает его не только знакомыми, которых у него не счесть, сколько сотен, но выводит и на людей, по которым можно проверить, чего стоишь сам… за что? Чем он заслужил это?!

«Долго стояло жаркое лето. Перевалило макушку. И вдруг нанесло холодные дожди. Листья покрылись водяной пылью и стали серебряными. Ботва, отяжелев, полегла на грядках. День-день-день… бесконечно била каждая капля с крыши в свою ямку с дождём», — Додик полузакрыл глаза и, казалось, внутренним зрением читает по написанному. — Облака цеплялись за голую верхушку огромной ёлки, и ворона, сидевшая на ней, вдруг исчезала, а потом медленно появлялась, окутанная ватой. Она мокла и была недовольна… поэтому на всю округу разносилось её противное карканье… забор стал чёрным. Стук электрички громко и чисто долетал по мокрому воздуху, будто рельсы перенесли на соседнюю улицу, а товарняк бухал на стыках так, что стекло в окне отзванивало.

На пятый день всё ослепло от солнца и полезло сушиться. Шурка прибежал спозаранок и свистнул под окном:

— Додик, папка сказал, что грибы теперь попрут как сумасшедшие… пойдёшь с нами? — дурацкие вопросы иногда задавал мой друг Шурка! Но я не спешил ответить. Я же знал, как ему хочется, чтобы я пошёл! Зато, когда кивнул головой и выскочил через окно, мы стали плясать, как сумасшедшие, задирая ноги выше головы и толкаясь, пока не свалились на скользкую сырую траву… вскочили мы совершенно мокрые, потому что под ней стояли маленькие бочажки с тёплой сладкой водой. Тогда мы уселись на старое бревно сушиться и стали обсуждать, как это всё завтра будет, как рано-рано пойдём на первую электричку, и как будем жечь костёр и пить чай, и как насушим потом грибов… И вдруг мне так стыдно стало, что я забыл про Милку, что даже Шурка заметил мою грустную морду… мама же всегда вздыхает и говорит: «Эх, Додик… как ты жить-то будешь?! У тебя же всё на лице написано!» — Ты чего? — он уселся на бревно верхом и вытянулся ко мне. Но я стеснялся и не знал, как сказать ему… — Ты что, передумал? — возмутился Шурка, и мне сразу стало легче, потому что было что возразить по правде:

— Я передумал?! — я так искренне возмутился, что Шурка совсем растерялся.

— А чего ты тогда? — но я опустил глаза и, по-моему, зажмурился даже.

— Знаешь, Шурка… знаешь…

— Ну, говори, говори! — возбуждённо заторопил Шурка, — Не мямли!

— А мы можем ещё одного человека взять… — и Шурка мне досказать не дал.

— А то! — он, наверное, подумал, что я про маму или папу, но они никогда за грибами не ходят… я-то знаю…

— Ну… но она девчонка… — еле выдавил я.

— И што? — удивился Шурка, — у меня двоюродная есть в деревне, тёти Клавина дочка, Люська, — так она лучше всех грибы видит… прямо сквозь траву… я пройду мимо, а она наклонится и пыхтит там втихомолку, а то и вовсе в сторону даст и пошла шуршать… — но я уже не слушал, что тараторил Шурка. Мне так легко стало! Такой весь мир замечательный вокруг оказался — сверкает, и звенькает, и стрекочет, и грибы для нас растит, просто под каждой ёлкой, чтобы мы их собирали.

— Это Милка Шухман… — я так небрежно произнёс, ну, вроде поделился с Шуркой… — Ты её знаешь, она во второй школе учится… — и даже замер в испуге!

— Знаю, конечно! — отозвался Шурка, — Дылда такая, и щёки будто помидором накрашены. А ты что, с ней дружишь? — хоть он страшно удивился, но всё так замечательно вышло, что я даже не обиделся на Шурку за дылду и за помидоры. Я только подумал: «Он вообще никогда не дразнится, а сказал мне от души, потому что мы же с ним тоже дружим…»

Додик читал, глядя прямо перед собой сквозь лобовое стекло. Теперь он остановился и повернул голову налево, к водителю. Тот сидел молча, крепко обхватив баранку двумя руками и упершись взглядом между ними на кнопку сигнала. Когда пауза затянулась, он тоже повернул голову, и теперь их лица были близко-близко друг к другу, а взгляды будто переплелись, запутались и застыли.

— А дальше? — прошептал Станислав, будто боясь спугнуть невидимые строчки. — Ты помнишь дальше?

Додик отвернулся, опять уставился в окно, подождал пока женщина с собачкой на поводке перейдёт дорогу — он, как в игре, всё время загадывал! — это был сигнал — и продолжил.

«Шуркины отец с матерью грибы собирали на зиму — время было голодное. Шурка тоже здорово наловчился и учил нас с Милкой, но наши корзинки наполнялись куда медленнее и выглядели не так красиво. Незаметно деревья почему-то разбежались по склонам, и мы забрели на поляну, густо заросшую бурьяном. Отсюда видно было так далеко, что все гребёнки верхушек сливались в одно плоское чёрно-синее блюдо, а мы стояли в самом центре.

Эта горка называется Лысой, — сказал дядя Серёжа. — Тут дом стоял помещичий, а в революцию сожгли его, сад остался — вырубили, и с тех пор не растут здесь деревья вовсе… я сюда ещё до войны, ещё мальчишкой ходил, а местные не ходят, — говорят, место гиблое… но маслят здесь случается невиданно, да в этот год уж всё — не повезёт… они постояли молча, дядя Серёжа даже кепку снял, и побрели дальше. А мы с Милкой чуть задержались, и я полез в самый бурьян.

— Ты зачем туда, Додик? — Милка же всегда руководит, как старшая. Но я не ответил, потому что наткнулся на остатки невысокого фундамента в крапиве и залез на цоколь. У меня даже голова закружилась — показалось, надо чуть-чуть подпрыгнуть, и полетишь над всем этим, как на картинке, что я видел в книге, которую мне приносила мама.

— Милка! Иди сюда!.. Хочешь полететь!? — но она меня просто сшибла.

— На землю, что ли, грохнуться?

Нет! Нет! — я посмотрел вдаль мимо неё и опять почувствовал, что просто улетаю. — Ну, иди скорей, — попросил я, — Ну, залезь сюда, пожалуйста! — и она вдруг послушалась и забралась ко мне… и тут я почувствовал, что у неё тоже дух захватило… она даже покачнулась, и я схватил её за руку… ну, точно, как на той картинке — там же летели двое, взявшись за руки и вытянув ноги… и я тут же почувствовал, что мы полетели…»

Додик вдруг замолчал, попытался сглотнуть, чтобы прогнать сухость, и хрипло выдавил:

— Всё. Не могу больше. — И оба долго молчали, понурившись.

Они одновременно заметили, что стало быстро смеркаться.

— Я на фронт не попал… года не хватило. — заговорил еле слышно Станислав. — Обмануть военкома хотел — не получилось, не пустили. Школу еле закончил… дальше учиться не брали. Отец — враг народа, — он говорил медленно, будто всматривался в написанное, выбирая, что стоит читать, а что неинтересно и можно пропустить… — Долго рассказывать… диплом когда сделал — за кандидатскую зачли… справка о реабилитации отца пришла… Тогда на работу взяли в институт номерной, в ящик… Те, кто не пускал, — завидовать стали: круг узкий — акустика… все друг друга знают. Докторскую через два года защитил, меня ещё подняли… никто не вспомнил, что учиться не брали, что не пускали… кому дело до таланта… я не от нескромности, не о себе… я вообще… можно, конечно, обидеться, и насупиться, и бросить всё… только честно ли это? Перед Россией, перед людьми, перед собой… это порядочно?.. Я про тебя всё понял… — вдруг обернулся он к Додику, — я это самым главным нервом чувствую, сердечным… потому что сам прошёл… когда ты сказал, что не член там и т. д. — Я понять то понял, да поверил не сразу — столько спекулянтов на этом деле появилось… эти в герои лезут, эти во власть, эти в великие… все ценз выискивают… а что толку… это почерк подделать можно, и походку можно, и голос даже… а глаза… глаза не подделаешь… и двух эхограмм одинаковых не бывает… только не сразу расшифруешь… понимаешь… я про тебя всё знаю… только не знал, что после Толстого тоже писатели водятся… не Фадеевы, Грибачёвы и Симоновы, да Бубенновы с Софроновыми… ты что думаешь, я, правда, ничего не читал после «Петра Первого»? У нас там библиотека огромная… да только из коллектора на Неглинке… а не из разграбленного имения Трубецких… те книги тут гниют недалеко… километров десять всего, в церкви заколоченной… Не пойдёшь ты со мной. Я понял. Прости, конечно, не пойдёшь… «Милка» твоя со страниц не пустит. Не, не пустит… я знаю… и не говори ничего.

— Ты надолго уходишь? — спросил Додик.

— Стараюсь здесь бывать пореже, да поменьше… Я понимаю: писателю для того, чтобы так жить, анахоретом, надо сначала заработать имя… хотя везде можно родить настоящую книгу… а за мной цех стоит… и там моё место.

— А где моё — не знаю, — подумал вслух Додик.

— Здесь слишком жарко!..

— В каком смысле? — не понял Додик.

— В каком?.. — Станислав задумался. — Хорошо, что мы в машине… я тебе так скажу: такой костёр из искры разгорелся, что очень трудно поддерживать пламя… а чтоб не упасть, надо двигаться, а для того, чтобы двигаться, надо чтобы система была неравновесной, — он изучающе посмотрел на Додика, понимает ли тот его. — Война — вот лучшие дрова, понимаешь? Скоро опять горячо станет… история человечества — история войн… а мы с тобой, как в третьем классе… может быть, у тебя другое мнение… так я тебе ничего не говорил… и он не скажет… — Станислав погладил машину по рулю.

— И поэтому ты прячешь голову… не в песок, как известная птица, а во льды! Со страха?

— Нет. Мы все на войну работаем… и ты. Марши не пишешь?

— Нет.

— Вот поэтому твоя «Милка» дома лежать будет…

— Нет! — возразил Додик. — Не поэтому… ты одну половину жизни чужим был — сыном врага народа, а я всю жизнь чужим буду… сыном еврея… Да. Я это точно знаю… но пусть и другие знают. Все…

— Что ж. Это позиция… — Станислав помедлил. — Достойная уважения.

— Это не позиция и не оппозиция — это судьба.

IV

Время пользуется правом преимущественного движения — оно безостановочно.

Кажется, в твоей судьбе ничего не происходит, один день — близнец другого, неотличим и ничем не примечателен, даже деньги не тратятся — думал: как прожить предстоящую неделю, месяц, а оказалось, что ещё осталась в кармане какая-то мелочь и даже несколько смятых бумажек. Тогда говоришь: время остановилось. Увы! Остановилось не время — твоя биография, судьба затормозила… а время двигалось и двигалось с обычным постоянством и невозмутимостью… незаметно утекла жара, воздух стал прохладнее и плотнее, повисла серая морось… удивительно неожиданно поседела трава перед рассветом и после этого пожухла на мягком, ласковом солнце. Вслед за берёзками клёны начали желтеть и ронять листву, осинки стыдливо зарделись, и тополиные листья покрылись ржавыми пятнами… листопад, листобой… парочки наслаждаются шуршащими коврами, горьким дымком наполнились дачные посёлки… незаметно и невозмутимо пришла осень. Она такая же спокойная, как это слово, упавшее на пёстрые ковры и затихающее в них.

Иванов уезжал в Монголию налаживать культурную жизнь братской страны.

— Поедем, Самарский, — уговаривал он, — свой агитвагон, остановки где хочешь… по требованию… красоты насмотримся! Женщины какие! В чуме поживёшь, в юрте! По дороге на бурятке женишься!.. Представляешь, какие дети у тебя будут красавцы: еврей и бурятка — это ж гремучая смесь!

— Ты смотри сам не загреми, — отшучивался Додик.

— Не… моя Нюся, видно, не родилась ещё… давай, Додик!

— Нет, Борис! Тут дела, как якорь…

— А денег заработать!?

— Зачем они мне? Богатым в нашей стране быть стыдно… да и нельзя — раскулачат, национализируют. Я проживу, Иванов… а ты мне приёмничек японский всеволновый привезёшь, чтобы тринадцатиметровый диапазон был — вот и всё…

— Понятно… вражеские голоса слушать будешь… Зря ты, — заговорил Иванов совсем другим тоном. — Вернёшься — к тебе отношение другое… помнишь сказку, как Ивана в чаны с водой кидали, испытывали, то с кипятком, то в ледяную…

— Так то Ивана… а я рожей не вышел…

— Ладно тебе! — перебил Иванов.

— Профиль не тот, — не слушая возражения, продолжал Додик. — Мне так и прислали в рецензии, мол, не подходите по профилю нашего журнала!..

— Не………! Мало идиотов, что ли!?

— Не скажи! С фамилией Иванов прожить проще!

— А ты попробуй! Вот в вагоне и поменяй фамилию! «Лошадиной тропой. Путевые заметки табунщика Улана Баторова»! Красиво?

— Ты прав! Проверено. Я таких знаю… несколько… только писать лучше не стали!.. Так что, привезёшь приёмник?..

— Привезу! Только м…к ты первостатейный! Я тебе дело предлагаю — потом сам скажешь, какой же я… этот самый был…

— Ты валяй в разведку… послушаю, что потом расскажешь… какие краски, как кумыс, какие натурщицы…

«Может, он и прав, — размышлял Додик, — Вот вернулся из больницы — и мир другой… и сам другой… а если подальше забраться, где люди живут совсем иным, и всё, что привычно и волнует, там так далеко окажется… но как, как всё бросить? „Что?“ — задавал он вопрос… и не мог ответить… что держит меня здесь? Что вообще нас держит? Или вернее, что отторгает, а мы держимся в силу привычки, из-за страха… перед чем, чего? Я — „пролетарий умственного труда“ — мне терять нечего…»

— Вот что, — втолковывал Володя, глядя на него пристально: — Я тебе сначала скажу, как друг: ты это не носи больше никуда, — он поднял рукопись на ладони и плашмя обронил на стол, — не надо. Бесполезно. Никогда не опубликуешь… ни кусками, ни целиком… ни под каким видом… — Додик сидел, молча понурившись, на краешке стула, зажав руки, сложенные ладонями, между колен. После этих слов он откинулся на спинку, уставился на собеседника и продолжал молча слушать, — А теперь скажу тебе, как редактор, только предупреждаю: не лезь в бутылку. Значит, ты мне пишешь книгу про пионеров, как я тебе говорил, помнишь, а повесть твою переделываешь… не знаю, как — это твоё дело… пускай твоя Милка в тундру уезжает, за Полярный круг, ну, какого чёрта она прётся в этот Израиль? Ты же понимаешь…

— Ты что, серьёзно? — просипел Додик пересохшим горлом.

— Послушай, Додик, это не я, понимаешь… я ж тебе сказал… это говорит редактор государственного издательства официальным голосом, понял? Тебе комплименты нужны — ну, классно ты пишешь, классно… Больше скажу, хочешь? Это в ряд встало с «Детствами» всеми, понимаешь? Ты не думал никогда, какая антология «Детств — Отрочеств» существует в русской литературе — ты в точку попал! Толку что? Ты на что потратить годы хочешь? А я — редактор, понимаешь?

— А ты на что потратить хочешь, понимаешь?

— Всё, Додик! Про совесть в другом месте и в другой раз, ладно! Если б не ты, я бы и говорить не стал… вот тебе два листа: списки пионеров — выбирай! Надумаешь — звони… а рукопись твоя — вот она… и чистая… ни одной помарки не сделал… блохи не в счёт! Доволен?

— А ты? — не унимался Додик.

— Я… — Володя положил обе руки на кучу бумаг на столе и нагнулся вперёд. — Я доволен… я бы так, как ты, не сумел… я не про стиль… ты понимаешь… А захочешь: обещаю: я — не я! Одну книгу в год тебе пробью в своей серии. Будешь жить, как… как… — он махнул рукой, — А своё, гениальную нетленку, в стол складывай. Потому что, кто платит — тот заказывает музыку!!!.. Всё. Меня нету больше… ты думаешь, вежливо с авторами разговаривать просто? Я потом ночами из-за вас не сплю, гении х…! Уходи, Самарский! — Додик повернулся и пошёл к двери с опущенной вниз сжатой за угол двумя пальцами рукописью, — Додик! — заорал сзади редактор. — Не будь мудаком! Позвони мне в семь сегодня! Пойдём посидим!..

«Видно, что-то у меня с профилем, действительно, не в порядке…» — Додик уселся на скамейку в сквере, поднял воротник пальто и втянул голову поглубже. Он выдыхал, уткнувшись в воротник, и в его пещере становилось, как в парной, потом втягивал воздух, и волна пахучего холода обжигала кончик носа и губы. Он закрыл глаза и полетел. Полетел… Вот жаркая базарная площадь, фотограф с фанерной стенкой, оклеенной с одной стороны бумагой, на которой разные сцены жизни. Можно протиснуть голову в овал и оказаться моряком на мостике лайнера, или казаком в бурке с газырями верхом на коне, даже футболистом в динамовской бело-голубой форме с занесенной для удара ногой один на один перед воротами противника… и Додик ясно представил себе, как он пытается превратиться хоть в кого-нибудь из них и не может — нос упирается в край разрисованной фанеры, и овал не пропускает его лица… а чей-то зловещий шёпот сыплется на него сверху, как шелуха раздираемой белками шишки: «Не подходит по профилю! Не подходит по профилю! Не подходит…» Чёрт возьми! Может, я сам виноват — ведь со всех сторон предложения!.. может, у меня мания величия развилась на почве постоянных отлупов?!. Может, я вообще не гожусь быть здесь: в этом времени, в этом месте — чего я хочу? Я не хочу ничего! Ничего! Ни моряком на мостике, ни ежегодной книги о пионерах, ни бурятки в чуме и тугриков в мешке, перекинутом через лошадиную спину, ни летописцем великих открытий в полярном океане… не хочу, не хочу… ничего… Эта больница заразила меня обманом покоя и возможности жить, как хочешь и где хочешь, — там, где твои любимые люди! И совсем не важно, живые они, или тобой же выдуманные — лишь бы живые! Лишь бы тебе было тепло и хорошо с ними… лишь бы понимать друг друга и говорить, не оглядываясь, писать, не рассчитывая «пропустят — не пропустят» и врать не для выгоды, а по куражу, когда это получается легко и весело… когда тебя несёт! Сочинять безоглядно, выдумывать, наслаждаясь, и не стесняться ни врага, ни друга…

«Холода всем добавляют забот. Осень обещает — зима будет долгая, снежная, а весна ещё опасней для всего живого: запасы кончились, талая вода заливает норы, застывает по ночам и покрывает непробиваемым панцирем всё съестное, что залежалось под снегом, размывает и уносит невесть куда, что попадёт на пути… а может, старая корка и есть то спасение для птицы или мышонка, что даст им переждать, перетерпеть ещё последнюю неделю бескормицы, добавит тепла пережить последние ночные холода и отогреться потом на апрельском солнышке, отъесться на просохшей земле и добраться до новой осени…

Все готовятся к зиме — припасы делают, жильё утепляют, одежонкой запасаются… даже в школе говорят об этом… кормушки для птиц мастерите, шишки да семена собирайте — всё в ход пойдёт, когда декабрь загремит, да январь зазвенит, да февраль заметёт…

А бездомным собакам деваться некуда — знают они нрав человечий. Не сунутся в чужой двор, чтоб не получить кипятком крутым по шкуре или дробью смертельной в морду… в лес им — одна дорога, да не в глушь, где опять волк расплодился, как в любую людскую невзгоду… они у края, где железная дорога с шоссейной сходятся и набросано мусора между ними кучами — вперемешку ветоши и жестянок ржавых, банок консервных и тряпья… всё съестное тут давно уже съедено и вылизано, кем покрупнее, да мышами проверено… а всё же здесь и укрыться есть где под доской широкой на старой поддевке полусгнившей, и запах обманный съестной ещё пробивается сквозь слои снизу и хоть напоминает, что были времена, когда кормил хозяин…

Так обретаются полудикие собаки… когда-то все они при человеке жили. Службу несли. На цепи сидели или на поводке тащились, лаем оповещали, что чужой подходит, из миски хлебали, что от стола осталось… Теперь они сами чужие, и голос их — это их погибель… брошенные хозяевами, выгнанные за ненадобностью, выросшие из щенков, которыми летом пацаны натешились, а на зиму их матери в дом не пустили, они сбились в стаю, чтоб кормиться легче, и скользят бесшумно в сумерках улицами вдоль заборов, и нет от них ни защиты, ни отбоя… мстят они тем, кому испокон веку служили, и знают их нрав и привычки, а потому стали неуловимы, неистребимы и ненасытны…

Люди сами сказали им, согнав со двора, что нет закона, закон — сила! И поверили им их бывшие стражи: нет закона, и принялись жить по новому, принялись, чтобы выжить… и мстить стали… первым-наперво тем сытым пёсикам, что по домам остались… зазевается хозяин на прогулке со своим любимцем, налетят они бесшумной стаей, и не отбиться от них, только бежать домой и захлопнуть дверь… а если схватишь своего четвероного на руки — повалят, и, как ни отбивайся, разорвут его на части, и тебя загрызть могут, а что порвут сквозь все ватники и пальто — нет сомненья…

— Я боюсь, Додик! — говорит Милка и захватывает мой рукав пальто, который кончается чуть ниже локтя… — Как мы теперь домой добираться будем.

Я молчу и соплю, так что сам слышу… и что сказать, не знаю… уговорил Милку сходить на станцию… зачем?.. Просто так! Там электричка зовёт протяжно и звонко, и, кажется, сядь в вагон, и притиснись к стеклу носом, такое увидишь, что ни в каком документальном фильме не покажут, даже в „Новостях дня“… и я уже полетел куда-то, где мне так интересно, и так на ходу замирает сердце… — Додик, ну, ты опять где-то! Ну, какой ты, Додик! — дёргает меня Милка, — Ты что думаешь, они спать уйдут, когда совсем стемнеет! — это она про собак. Я знаю, что она права, только не знаю, что ответить…

— Давай ждать, — предлагаю, — Пока отец с электрички домой пойдёт… и с ним…

— Ты, что, Додик! Представляешь, как нам влетит… — у Милки такие огромные глаза становятся, что я в них себя вижу, — Пуриц меня убьёт тогда… и так мне уже попадёт… вчера Малка рассказывала, что в Овражках новая банда появилась, а меня сколько нет дома?.. — и Милка смотрит на меня… смотрит и ждёт… — „Подумаешь! Новая банда! Как будто нам старой мало!.. Ну, что я скажу ей!“

— Тогда давай пойдём к молочной… может, дядя Сергей в детдом молоко повезёт, мы ему поможем погрузить бидоны, а он за это нас прокатит, ему же всё равно мимо ехать…

— Да? Это мы до утра ждать будем? Додик, ну ты соображаешь? Кто вечером молоко возит!? — Я знаю, что никто не возит… но сказать то мне что-то надо…

— Милка! — внезапно догадываюсь я, — А вдруг они сменили расписание? Я слышал по тарелке говорили, что теперь коровы будут давать в три раза больше молока, и мы перевыполним пятилетку… тётенька выступала…

— Додик… послушай… Додик… я тебя сейчас что-то спрошу, а ты мне ответь только правду! — перебивает Милка голосом, как по радио, — Ладно?

— Ладно. — соглашаюсь я, хотя чувствую подвох.

— Додик, вот скажи честно, только честно! — Милка поддувает волосы, выбившиеся из-под шапки на глаза, — Додик, ты мужчина? — такого я не ожидал. Это уж как-то совсем в стороне, и я растерялся просто! — Додик, ты почему молчишь? — возмущается Милка.

— Я? — уж я такое удивление разыграл, что Милка даже руками всплеснула.

— Додик, ты что издеваешься? — и голос у неё уже больше не стальной, и я слышу, что она сейчас заплачет… Неужели оттого, что она испугалась, что я не мужчина! И я говорю, как пионер-герой на сборе!

— Ты что, Милка, сомневаешься! Ну как ты могла спросить такое?!

— Я не сомневаюсь, — снова наступает Милка, — Только раз ты мужчина, ты должен защищать меня!

— Я защищаю! — уже почти кричу я, оглядываясь вокруг, — я же должен что-то срочно сделать, и тут возле палатки мне на глаза попадается огромная растрёпанная метла с наполовину обломленной палкой… — Идём! — бодро говорю я, хватаю эту метлу и поднимаю вертикально вверх, как выполняют на военном деле приём с ружьём по команде „К пле-чу!“ Теперь надо мной огромный пук растрёпанных жёстких задубевших на морозе веток, и древко упирается в мою сложенную горсткой ладонь своим щербатым занозистым сломом. Милка смотрит на меня несколько секунд, как на сумасшедшего, потом вдруг просовывает свою руку в красной варежке между моей, держащей древко, и моим туловищем и подталкивает вперёд. Над нами посредине получается огромное чёрное облако перепутанных веток, а под ним два совершенно белых от страха и мороза лица — зрелище, наверное, жуткое. Но Милка сразу поняла мой замысел и оценила обстановку — такого собаки никогда не видели, и они наверняка испугаются незнакомого чудовища, а пока расчухаются и начнут соображать, мы или убежим, или отобьёмся, тыкая им в нос жёстким ежом веток. Уж сквозь них им никак не просунуть свои морды…

И мы идём. Сначала перед нами ползёт наша тень, но чем больше отдаляется станция, тем бледнее она становится… и всё громче, громче скрип шагов, потому что уже совсем глухо ворчит мотор на переезде, электричка где-то далеко, может, через две станции свистнула и почему-то не продолжила своей песни… звуки долетают как будто из другого мира, а мы сосредоточенно двигаемся вперёд, стараясь не сбивать шага, когда проскальзывает галоша на утоптанном снегу, чтобы не оторваться друг от друга и не нарушить нашего сооружения. Я чувствую тепло от Милкиной руки на своём локте, и как она время от времени чуть глубже просовывает её, когда от ходьбы нарушается сцепка. И мне так хорошо, и я так благодарен собакам, я так люблю их, что буквально представляю их умные морды с чуть прижмуривающимися глазами и бусинками инея на жёстких усах над распущенными брылями… я их так люблю… я давно хотел сделать для них общий дом на зиму и там кормить всех, и чтобы они ходили за мной стаей и слушались меня, и вожак на длинных ногах с плотной короткой шерстью, ставшей почему-то к зиме розоватой, и с грязными подпалинами на груди и по бокам крупа, подходил ко мне и нежно тыкал огромным лбом мне в ногу сбоку…

— Додик, — прерывает меня Милкин шёпот, и я чувствую, как она сжимает мою руку и сама прижимается к моему боку, — Додик, смотри! По-моему, они вон за тем забором за углом, посмотри! — и я возвращаюсь из своей фантазии и молча поворачиваю голову туда, где Некрасова пересекается с Южной.

И, действительно, вижу что-то тёмное, движущееся к углу, который нам предстоит миновать, и невольно замедляю шаги…

— Милка, не тормози! — почти громко, но почему-то хриплым голосом, говорю я. — Иди ровно и не оборачивайся… — и мы всматриваемся в движущееся пятно… всё ближе и ближе место нашей встречи, и, наконец, когда мы уже в десяти шагах, это нечто вырастает почти на высоту забора, и раздаётся такое рычание, от которого, кажется, сейчас обсыплются все иглы на замёрзшей ёлке! Мы невольно чуть шарахаемся в сторону, но всё же движемся вперёд и уже совершенно отчётливо видим стоящую на задних лапах огромную серую собаку по другую сторону забора, издающую эти звуки… она смотрит на нас, даже не ощеривая зубов и не поднимая губу, но мы невольно сдвигаемся к дальнему от забора краю тропинки и теперь идём по ней под уголом — первым я, а за мной, не отцепляя руки, Милка… а когда минуем это застывшее чудовище, и скошенные глаза уже не видят его, почему-то пускаемся разом с небывалой скоростью. Тогда и пёс рвётся за нами по глубокому снегу с диким лаем! Гремит цепь, кольцо со свистом скользит по поводку из толстенной проволоки, и наше дыхание кажется громче чем „пых-пых“ паровоза! Только через два дома мы останавливаемся, и метла падает на снег. Мы смеёмся и не можем остановиться! Забыв обо всём на свете, просто захлёбываемся смехом, своим страхом, вырывающимся вместе с ним из нас, и вдыхаемым колючим морозным воздухом…

— Ой! Ой-ой-ой! — уже в пояс сгибаясь, стонет Милка… мы тащимся с ней по тропинке друг за другом. Теперь она впереди, я — за ней, а за мной метла, заметая наши следы. — Ой! Ой, Додик! Ой! — и я вторю ей много тише и чувствую, как тепло разливается по застывшему телу, и как мелко-мелко быстро стучит сердце… Милка останавливается — мы уже дошли и стоим на дорожке к её крыльцу между засыпанными до половины кустами чёрной смородины… — Додик, знаешь, это по-моему какая-то новая, её там раньше не было! Волкодав, да?

— Может, даже просто волк, — начинаю фантазировать я. — Знаешь, собаки волков очень боятся! Они их запаха боятся! — Я чувствую, что меня опять понесло, но не могу остановиться…

— А как же с собаками на медведей ходят? — возражает Милка.

— На медведей ходят, а на волков нет! — беззастенчиво вру я, хотя ничего об этом не знаю и не слышал.

— Ну да, не ходят! — Милка всё знает! — Ещё как ходят! Их флажками обтягивают и ходят!

— Кого? Собак? — не соображаю я.

— Додик, ну, какой же ты! Знаешь, возьми метлу и иди домой, а я постою на крыльце и посмотрю, как ты дойдёшь!

— Зачем? — удивляюсь я.

— Додик, не будь ёлдом! Иди! Ну, вдруг стая рядом, а ты один…

— И что? — не сдаюсь я — мне хочется ещё побыть с Милкой и послушать, как она за меня волнуется, и просто таять, улетать от её слов…

— Ничего! — обижается Милка, — Да я так завизжу, что во всех домах свет вспыхнет! Хочешь попробую!

— Не надо! — не соглашаюсь я. У меня есть причина. — Помнишь, Хана рассказывала, что она шла, и ей показалось, что за ней кто-то крадётся, и она закричала громко-громко…

— И что? — интересуется Милка… но мне уже не хочется продолжать, потому что я думаю, что Милке это не понравится, — Додик, почему ты молчишь? — она толкает меня в плечо, — Что с тобой?

— Потому что она сказала, как видела, что во всех окнах сразу погас свет, и никто даже не вышел на крыльцо…

Мы оба молчим. Милка кладёт мне руку в варежке на плечо и тихо говорит:

— Додик, спасибо, что ты меня проводил… ты настоящий мужчина! — а я не знаю, что надо отвечать, поджимаю застывшие губы и чуть наклоняю почему-то в бок голову и пожимаю плечами… я хочу ей сказать, что хоть всю ночь могу провожать её, и наплевать мне на любых собак… но не могу — не говорится… я только опять пожимаю плечами… а Милка поворачивается и поднимается на эти три ступеньки, где начинается её дом, и я вижу, что глаза её улыбаются, когда она обернулась… и мне неудержимо хочется плакать…»

— У-у-у, пропащий! — говорит Арина Ардальоновна и, не глядя, кладёт протянутый рубль в карман пиджака униформы… — Где тебя носило?

— Долго рассказывать, — отмахивается Додик и проходит в зал. Он идёт на привычное место и чувствует, как перехватывает дыхание, как ему нестерпимо душно, он обмахивается программкой, потом его охватывает озноб, и голоса, голоса, сдержанный смех, поцелуи, возбуждённые реплики… всё такое знакомое, родное… действительно, почему он здесь так долго не был? Что отторгало его? Просто физически не пускало? Он что боялся, что на его, на их с Верой местах, она сидит с кем-то, или увидит такую же счастливую парочку вместо них? Или боялся, что, послушав музыку именно здесь, не выдержит и начнёт сходить с ума, звонить, опять стоять у подъезда, сидеть под Чайковским на ледяной скамейке и коченеть не только снаружи, но и внутри от обиды, что её долго нет, что она и забыла о его ожидании, что… зачем он опять здесь? Зачем вылез из своего кокона? А может надо было прийти сюда с Милкой, чтобы она увидела? Хм… всем ненормальным влюблённым одни и те же пошлые ходы в голову лезут, и они, как загипнотизированные кролики, стремятся с удовольствием в эти петли… никому ни до кого никакого — вот это правильно! Утешение и самовнушение, и если сострадание дано нам изначально, то пусть оно прежде всего оборотится ко мне любимому… а я просто пришёл слушать Шопена… просто пришёл… но дальше уже опять шло совершенно другое… в исполнении Лауреатов…

Он развернул программку и стал искать её фамилию.

Нет. Нет. И нет. В начале было не слово. Боже, прости меня! В начале — был звук! Звук — предтеча слова! Звук всемогущий и врачующий, и сокрушающий. Вот они, Великие, знают это и потому собрались сюда, и разбрелись по сторонам зала, а когда начинается ежедневное приношение Музыке, они оживают в своих рамах и все в едином порыве, забыв распри и цеховые споры, перешагнув через годы и века, своим дыханием и присутствием поддерживают каждого, в ком горит искра таланта, а главное, страсть служения первоистоку, а потом вон там, за этой дверью, откуда выходит волшебница Анна Чехова с чарующим голосом, отсекающим всё бренное, дневное, суетное и открывающая пространство великой сцены священному служению, они сходятся в тесный кружок и обсуждают возвышенно и недоступно… Да. Да. Точно как на той картине, где Пушкин с воздетой рукой в кругу друзей… «Читал свои ноэли Пушкин»!

А Музыка уже текла. И главное, что его неизменно поражало каждый раз — эта великая река, возникающая по воле человека прямо здесь, на глазах, внезапно останавливала своё течение и куда-то исчезала! Немыслимо! Куда могла незаметно исчезнуть такая огромная неохватная лавина? Где она находится до следующего призыва? Скажите, материалисты? Дайте ответ! Она растеклась ручейками в души и сердца этих двух с половиной тысяч людей? Но какие же это необъятные сердца, если в такую малую толику может истечь пронизывающее весь мир его истинное существо?! Ведь в этих звуках — всё! И больше такого, о чём человек пока что не догадывается. Оно зашифровано там и по воле Всевышнего явлено для чувствования, обозрения и открытия…

Он, можно смело сказать, не то что слышал Веру — он её впитывал заново и потому не восторгался, не удивлялся зрелости её игры, смелости, с которой она погружалась в гений Шопена, не боясь, восприняв его боль, более никогда уже не вернуться обратно, а сгинуть в страдании, как он сам… он ничего этого не формулировал… только жил и дышал этим… и ушёл, не заглянув к ней, в ту знакомую комнату, где все эти люди, которые входили сюда после исполнения потные, выжатые и счастливые в тот миг более не успехом, а тем, что, слава Богу, всё кончилось, и были для него недосягаемыми небожителями, хотя и близко знакомыми ему, когда спускались на землю, все они пожимали ему не раз руку, благодарили в ответ и приглашали на рюмку чаю…

Он ушёл, повинуясь не разуму, а интуиции, понимая, что она могла и не заметить его, хотя знал, как прекрасно видно со сцены «их» место, и не делая скидок ни на волнение, ни на временную паузу… «Если видела, — позвонит. Если не позвонит — не видела. Забыла, обиделась… а если обида может быть сильнее того, что между ними возникло, то к чему жертвоприношения на блюде жалости и надежды…»

Он пошёл незвано к другу. Через полгорода по знакомым тёмным улицам и переулкам, мимо визжащих на поворотах трамваев, полупустых автобусов, малолюдных в этот час вестибюлей метро, через опустевшие бульвары, проходные дворы, мимо стен покинутых и преданных монастырей, церквей, полуизломанных оград, запущенных палисадников и убогих, сказочно безвкусных витрин…

Серый вернулся накануне. Хозяин приложил палец к губам, произнёс «Тсссс» и сразу же повёл его на кухню. Когда после недолгих приготовлений они уселись за столом, приблизил своё лицо и полушёпотом, оглянувшись на закрытую дверь и телефонную розетку с вытянутой вилкой, сказал незнакомым Додику тоном:

— Знаешь, старик, советская власть права, что нас туда не пускает. — Додик молча вопросительно смотрел на него, — После того, как побываешь там, здесь жить невозможно.

— Почему? — переспросил Додик.

— Начинаешь сравнивать и считать дни до следующего отъезда…

— А ты не сравнивай! У тебя же семья, Серый…

— И что? Там не может быть семьи? Или ей там было бы хуже?

— Манилов. — вздохнул Додик.

— Поэтому и отрываешь от неосуществимого возможное…

— Мудрёно, но… Тебе виднее, — равнодушно откликнулся Додик.

— Теперь да, — подтвердил Серый. — Я на такой политинформации побывал, что меня переубедить невозможно. — Додик почувствовал возникшую отчуждённость старого друга и ушёл ещё более обескураженный и одинокий…

Идеи опровергаются только временем, будь то глобальные, вовлекающие страны в переустройства и войны, или малые житейские, порой выручающие в час неустройства или, наоборот, увлекающие в пропасть бед и неурядиц. Самарский не любил политики, не верил ни передовицам, ни подвалам в газетах, поскольку знал, какую чистку они проходят. Независимая пресса — это было что-то слышанное, эфемерное, незнакомое… с другой стороны стихи, читанные друзьями на кухнях и переданные в рукописях, неизданная проза — это для него было: литература… тонким слухом профессионала он улавливал фальшивые ноты, возникающие в повествовании, может, от слабинки автора, вдруг решившего обойти власть, или от затаённого знания, что «пройдёт» — что нет, и вдруг сбившего с интонации… эти моменты его волновали больше… он часто расстраивался, разочаровавшись в ком-то, переживал, как свою неудачу, принимал близко к сердцу, а иногда от чужой удачи приходил в восторг, порой излишний, но искренне радовался и оценивал — это настоящая литература! Удивление неожиданным, прозрачным, пусть даже настолько сложным, что требует большой работы читателя… «Я бы так не сумел!» Это было по-детски искренне, а потому и верно… «Вот он писатель. А я? — Додик утопал всегда в этом рассуждении. — Как стало понятно, что человек — писатель? Прежде всего ему самому… прошлые опусы были много слабее… Почему я, например, пишу и пишу? Учился совсем другому, зарабатывал другим, делал бы карьеру… а синяков и шишек сколько заработал — вот и весь капитал!.. — он искал аналогий. — Девочку учат музыке. С самых ранних лет. Родители мечтают… в профессионалы рвутся… красивая чистая жизнь… заграница… деньги… Потом выясняется, что для солистки она играет недостаточно выразительно, не так эмоционально, что звук у неё… ну, и т. д. Идёт в оркестр… конкурс, испытательный срок… пятнадцатый пульт, замужество… мечтала ездить по миру, а получилась жена и мама с музыкальным образованием…

Сколько людей с острым глазом и верной рукой не стали художниками! Ну, как это всё происходит? Кто берёт на себя смелость вести по жизни? — ответ получался совершенно не соответствующим воплощённой идее насильного атеизма и всеобщей талантливости… — тогда выходит, что быть дураком — надо иметь талант! А то как же!?»

Попытки молодости попробовать и то, и это от каждого требовали тыла и географической удачи… бессовестное враньё о том, что «истинный талант всегда пробьётся», возмущало его наглостью людей, которых он не только не уважал, но ненавидел бы, если бы не это отсутствие хоть малейшего уважения к ним… Как можно ненавидеть тупицу и подлеца. Ненависть предполагает в её объекте определённые достоинства и силу… Сила, ему противостоявшая, была необъятна, несокрушима и безжалостна. Всякие падения империй с примерами Римской, Третьего рейха и тому подобные разговоры шёпотком ему казались ересью и фигой в кармане… но на один вопрос он ответить себе не мог: зачем он пишет? Зная наперёд о бесперспективности публикации… зачем?.. Две разительно непохожие эпопеи Гроссмана его сбили с толку вовсе. Первая, увенчавшая автора лаврами (за что непонятно) и вторая (грандиозная, неопубликованная и не имевшая на это надежд и сведшая автора в могилу) ставили его окончательно в тупик… «Неужели человек за десятилетие мог так измениться? Этот писатель сделал невероятное и в литературе, и в жизни…» Писатель Самарский восхищался. Додик спрашивал у него: «Зачем ты пишешь свою „Милку“? Не можешь вернуться в инженеры, пойти на стройку, в лабораторию, выбрать модную тему для научной работы, зарабатывать, за границу ездить? Кто нас назначает на роли в жизни?.. — Почитай, что пишу, — поймёшь, может! — отвечал писатель, — А удобства и метраж квартиры не имеют значения». Додик только вздыхал в ответ. Труднее всего договориться с самим собой и понять самого себя…

Когда Вера увидела на «их» местах Додика, ещё до выхода на сцену, в ожидании, волнение как бы отодвинулось. Она удивилась даже, почему посмотрела туда, в тот угол у стены первого амфитеатра. Мысли потянулись цепочкой, и сколько она ни вразумляла себя и ни пыталась вернуться к ответственному концерту, снова сосредоточиться на предстоящем ей буквально через двадцать минут выходе — ничего не помогало… единственное, что она смогла внушить себе: не смотреть больше туда — ни сейчас, ни когда окажется одна перед тысячью глаз…

В тот момент, когда по её воле из-под пальцев раздался первый звук, она поняла, что играет для него! Ни мнение жюри и священный страх перед ним, ни карьера, ни наставления Израилича, ни родительские благословения… всё это исчезло мгновенно… даже зал полный, чутко дышащий, затаённый, открытый, сопереживающий, разделённый симпатиями, необъективный, доброжелательный, молчащий, взрывающийся аплодисментами — всё улетучилось… Она почувствовала, что играет для него! Но почему это так важно? Она знала, что он поймёт! Что бы она ни сказала, что бы ни сделала — он поймёт! Только ничего не скрывать — ей так хотелось рассказать ему всё… всё, о чём думает, что произошло с ней с тех пор, как они не виделись… она должна это сделать! Не понимая, почему именно сейчас, но чувствуя, что эта возможность дана ей не даром, не случайно, не по её просьбе, и она обязана не то что воспользоваться ею, но выполнить чью-то волю…

Она чувствовала, что играет, как никогда прежде. Это уже не Шопен ведал миру свои печали и страдания, это она рассказывала одному человеку о своём потаённом, чего вообще не выразить словами, потому что они слишком грубы и непослушны ей… дыхание замирало от пиано, граничащего с небытием, и арпеджио лились прозрачными слезами печали, и аккорды раздавались тяжёлым шагами удручённого неудачей человека… каждый всплеск и восклицание раздавались в бесконечном куполе мира, повторяясь и отдаваясь эхом тысячи, тысячи раз…

И зал замер. Каждый почувствовал невероятную силу искренности исповеди, каждый приник, присоединился к ней, потому что она была необходима ему лично… теперь все они стали единым, забыв о том, что их разделяло… они замирали, вздыхали, подавались вперёд, ближе к звучащему потоку, стремились глубже окунуться в него, не отстать, не упустить ни одной его капли, вознестись вместе с ним и стать его частью.

Это был не просто успех. Это был был триумф. Никого уже не интересовали ни мнение жюри, ни очки, ни место — все почувствовали, что присутствовали при тайных тайного — великого праздника рождения. Родился артист, Музыкант!

Она плохо понимала, что с ней происходит, когда вышла со сцены, видела полные слёз глаза своего дорогого профессора, чьи-то пожатия, слова, похлопывания по плечу, кто-то вытирал ей лоб, кто-то обмахивал программкой, Анна Чехова пригласила на поклоны… она вышла на сцену и теперь, не связанная обещанием самой себе, посмотрела наверх — место было пустым… она вздрогнула, обида ударила неожиданно и больно, но мгновенно сменилась радостью: значит, он приходил, чтобы послушать только её, и сейчас появится там, за сценой… она быстро раскланялась и чуть не бегом пустилась обратно, за эту заветную дверь, два коротких пролёта с поворотом на площадке посредине… Додика не было. Тогда она решила, что он будет ждать её подальше от любопытных глаз около Чайковского, или за углом у нотного магазина, и успокоилась. Он придёт, когда кончится концерт, с цветами, с поздравлениями… но не вытерпела и выскочила на улицу. Додика не было ни там, ни в круглом зальчике у касс, ни в длинном нижнем вестибюле, ни у огромного зеркала перед партером. Его не оказалось там и через час. Она окинула взглядом убегающую вниз к Манежу улицу и уселась в такси рядом с родителями…

«Может, ошиблась, — размышляла она, — нет. А если ошиблась, то не сейчас, а тогда ещё, когда поверила ему… почему он вдруг стал таким послушным и столько времени не появлялся? Всегда был невозможно настойчивый, — приходилось сбегать с занятий, меньше играть и меньше спать, потому что он так хотел!.. А может, я так хотела тоже? — возражала она себе. Но ответа не было. Сейчас была обида. До слёз. До желания выскочить из машины, бежать, найти его и трясти за плечи, и высказать всё это — всю боль, всю обиду. И вдруг она сама себя остановила: — Но я же для него играла! Для него — это факт! — она даже застонала вслух. Всполошились родители, водитель обернулся — не остановиться ли, — Нет, нет. Ничего не надо. Это она так — случайно, от усталости и перевозбуждения… всё в порядке…» Но через минуту Варвара Петровна не выдержала:

— Я знаю из-за чего ты! — произнесла она, как со сцены, — Слава Богу, что он не пришёл.

— Что ты знаешь, что ты знаешь?! — сорвалась Вера. — Молчала бы лучше! Ты мне всю жизнь поломала! Ты это знаешь?

— Девочки, девочки! — обернулся к ним с переднего сидения Лысый, — Вы бы хоть до дома дотерпели. — они действительно замолчали разом и так же разом начали, когда захлопнулась дверца машины.

— Проклятье! — возмутилась Варвара Петровна, — нигде поговорить нельзя! Что? И водители тоже? — обратилась она к мужу, и он лишь вздохнул. Она терпела, входя в парадное, улыбнулась консьержке тёте Паше, которую не выносила за сладенький голос и необыкновенную осведомлённость… Но дома она разошлась не на шутку, слишком долго сдерживала своё раздражение и гнев. — Ты ещё потом мне спасибо скажешь, Вера, попомни мои слова!

— Когда потом, когда? — взвилась дочь.

— Когда повзрослеешь и остепенишься!

— А если я не хочу остепеняться? Мне с ним хорошо было, понимаешь?

— Что же он не пришёл? Ему давно плевать на тебя!

— Да он был, был на концерте! Был!!!

— Был? — изумление обоих родителей заставило Веру невольно улыбнуться, они пропели свой вопрос в унисон, но разрядка не наступила.

— Да! И из-за вас не пришёл поздравить! Потому что вы его ненавидите, это же за версту видать! И меня вы заставляли, но это невозможно… — она уже была на грани истерики, — теперь ничего невозможно!

— Ну, Верочка, Вера, ты так сыграла! — Лысый делал знаки жене и не знал, кого успокаивать. Обе красные, растрёпанные не могли даже сидеть от возбуждения и бросали свои доводы друг другу в лицо. Кажется, ещё чуть, и они вцепятся одна в другую.

— О чём ты говоришь? Ненавидеть! Найдётся другой! — безжалостно продолжала мать.

— Это какой же, по-твоему? — не унималась дочь, — Который тебе понравится?

— Да! Да! Да! Мне понравится! И твоей веры будет!

— А-а-а-а-а! — взвилась дочь, — Наконец-то ты высказалась! Вот в чём дело? Понятно! А что же ты меня отдала в класс к еврею? Да, а ученики у него кто, ты знаешь: узбек, японец, четыре еврея и я одна затесалась! Не помнишь, как его добивалась!? А? А зубной, кто у тебя? Не Штильман? А портной не Зискин? А очки, кто тебе делает? Очки? Кто? Если ты такая православная? Поди, купи в аптеке!

— Всё! — заорал Лысый, наконец, — В моём доме!

— Молчи! — это уже был скандал по полной программе! Варвара Петровна давала бой, — Ты вообще молчи! Если бы не я!.. Ты!!! — Лысый подскочил к ней, схватил за плечи и начал трясти так, что её голова беспомощно моталась из стороны в сторону, потом сильно толкнул спиной к стенке, хотел что-то произнести, запнулся, махнул рукой и захлопнул за собой дверь кабинета… стало тихо… Вера сидела, уронив голову на руки за столом на кухне.

— Всё. Я больше с тобой жить не могу… и не буду… а если сейчас хоть слово скажешь, жилы себе перережу на руках и играть никогда больше не буду… — Варвара Петровна тоже опустилась на стул и закрыла рот рукой. Рыдания уже распирали её, и она пыталась их сдержать… — Ты, ты, ты хуже их!.. — бросила ей в лицо дочь, но мать не поняла, что она имела в виду… только слово «хуже» добило её, и она зашлась в истерике…

Одни верят, что браки затеваются на небесах, другие говорят, что суженого можно встретить случайно в обыкновенной толпе и сразу почувствовать это. Только надо не испугаться и поверить самому себе. Третьи считают, что судьбу не переиначить, но делить её можно только с человеком проверенным и надёжным… а на самом деле — сколько людей, столько коллизий…

Додик говорил себе: «Она не для меня». Вера внушала себе: «Если бы любил, как раньше, прибежал бы! — а через секунду возражала: — Сама побежала бы, если б, как раньше, — только при его виде у меня ноги слабели и в горле щекотно становилось! Я ж его сама просила отойти, повременить, подумать, проверить… — дура!» Додик решал: «Да наплевать на всё! Как два идиота: я мучаюсь, она мучается… — и тут же возражал себе: — Если бы мучилась, позвонила бы хоть!.. Ну, и я хорош — зайти поблагодарить после концерта, просто долг вежливости! Враньё! Никаких долгов — никому я ничего не должен! Лазейку ищу… нет лазейки!»

Вера стиснула зубы… глаза сделались стеклянными пуговичками, как у отца в момент жизни, когда невольно сжимаются кулаки.

«Значит, надо ждать! Ждать, ждать, ждать…»

Оба они попали в полосу одиночества. Но вокруг неё были десятки людей, суета, перспективы, нехватка времени, понукающие обязанности и родители, педагоги и соконкурсники, новые прослушивания, подготовка к концертам, к первому турне по стране, к поездке на новый конкурс за рубеж…

Вокруг него образовалась пустота — все подались, кто куда… даже Милка закрылась в своей повести с последней точкой и всё реже приходила к нему… она осталась там… за той чертой, где нет «если бы», где всё так, как есть, навечно… неизменно, незабвенно, дорого сердцу…

— Давыд! — постучала к нему Анна Ивановна, — Ты чего? Заболел? Живой?

— Живой. Ничего не надо. Спасибо, — пробурчал он через дверь.

— Выгляни, Давыд! — настаивала соседка. Он нехотя поднялся с дивана и приоткрыл дверь.

— Ты, это… — попыталась она выразиться пояснее, — очень сильно огорчённый… я, знаешь, поэтому… это плохое дело, ты извини, но волнуюсь, мало ли чего!..

Додик вдруг посмотрел на неё и почувствовал благодарность. Беспокоится!

— Нет. Всё в порядке, — сказал он вслух мягко и с оттенком жалости. Анна Ивановна сразу отреагировала.

— А то пойдём ко мне… — но договорить не успела. Додик перебил её.

— Зачем?

— Ну… — покрутила головой Анна Ивановна.

— Спать я с вами не буду! — грубо оборвал он её мучения.

— И не надо! Не надо! — согласилась соседка, — Выпьем и всё! — и, почувствовав в паузу Додикины сомнения, добавила соблазняющее: — У меня непочатая в белой кепочке. — Додик стоял, не говоря ни слова… потом махнул рукой и шагнул в коридор.

Дальнейшие события назавтра восстанавливались в его памяти с большим трудом, и то с помощью молоденького лейтенанта. Он с какой-то женщиной рвался в магазин, а магазин уже закрывался, и он устроил скандал, что не дают за свои кровные купить бутылку, всего-навсего — две минуты дела, а потом патруль забрал их, и поскольку он был такой шумный, ему пригрозили, что отвезут в вытрезвитель… женщина уже вообще лыка не вязала и даже адреса не могла назвать, а он сказал, что ему всё равно теперь — раз не дали купить бутылку, и пусть везут его, куда хотят — всё равно всем в одну сторону… Что это значило, милиционеры не поняли, и вот он здесь…

— Да!.. — протянул Додик. — Это сильно!

— Теперь на общественные работы загремите! — услужливо пообещал лейтенант сквозь стекло. Додик внимательно смотрел на него долго и неотрывно и вдруг тихонько запел: «Песней горна…» Лейтенант от неожиданности замер и стал прислушиваться, а потом заулыбался.

— На пионерские песни перешли! Ночью всё из оперы какой-то арию исполняли очень громко…

— А ты что, не знаешь этой песни? — спросил Додик.

— Почему-й-то не знаю? — обиделся лейтенант.

— А эту знаешь? — снова запел Додик.

— И эту знаю! Что я, в пионерах не был — это у нас была отрядная!

— Ага! — обрадовался почему-то Додик, — Ну, а эту? — лейтенант стал ему потихоньку подпевать… — Так вот! — Додик внезапно замолчал. — Это всё мои песни!

— В каком смысле? — спросил лейтенант и даже перестал писать в своих бумагах.

— В прямом! — откашлялся и приободрился Додик. — Это я их написал… не музыку, а стихи… слова, как у нас объявляют по радио!

— Да ладно! — ухмыльнулся лейтенант.

— Не ладно, а точно! — обиделся Додик, — Вот ты меня сейчас выпустишь, — перешёл он неожиданно на «ты», — я пойду домой, принесу тебе песенник и докажу, и подарю на память с автографом… ну честное слово!

— Не могу, — огорчился лейтенант, — Начальство бумагу подписывает… Вы же в книге зарегистрированы…

— А где начальство? — поинтересовался Додик. Он уже соображал, что к чему, хотя голова трещала и ломило спину. В этот момент и появился капитан…

— Товарищ капитан, — вскочил лейтенант. — Вот понимаете, товарищ Самарский…

— Ну, — нетерпеливо оборвал капитан, — пусть пометёт улицу! Надоели все…

— Он песни сочиняет, — по инерции сообщил лейтенант.

— Какие ещё песни? — возмутился капитан и уже повернулся к лейтенанту, чтобы выговорить ему за действия не по инструкции, но его прервал голос пострадавшего.

— Товарищ капитан, — обратился Додик, — Вы меня извините, полоса такая…

— У всех у вас полоса! — отрезал капитан, но Додик не сдавался.

— Понимаете, книгу закончил… вымотался, как последняя собака… и вот с тоски…

— А чего-й-то с тоски? — вдруг поинтересовался капитан. Он нечасто такое слышал.

— Да сами посудите, — доверительно начал Додик, — Столько месяцев с ними жил со всеми и вдруг — точка…

— С кем? — не понял капитан.

— Ну, с моими с героями в повести… я ж их родил… они живые, понимаете? Ссорятся тоже, страдают, глупости делают — и всё ко мне…

— Погоди, погоди… и долго писал? — капитан не на шутку врезался в писательский процесс.

— Почти два года. — Додик понурился и замолчал.

— Два года! — протянул он и покрутил головой в знак удивления. — Чего там? — обратился он к подчинённому и кивнул на стол.

— Да, так… песни громко пел… а адреса не мог вспомнить… сопротивления не оказывал, — запинаясь, читал лейтенант.

— Хм! — задумался капитан, — О, Господи! — он помедлил и в упор посмотрел на Додика, — Вы меня извините, товарищ…

— Самарский Давид Евгеньевич, — подсказал лейтенант.

— Товарищ Самарский, вы еврей по виду? — Додик напрягся и ощетинился.

— Да. — ответил он жёстко.

— Ну что творится на белом свете, — огорчился капитан и хлопнул себя по боку, — Уж и евреи так пить стали! Что дальше то будет? А? — обратился он к Додику. — Вы ж нам помогать должны, товарищ писатель… бороться за здоровый быт!

— Верно, — огорчился Додик, — вот видите, как неудобно получилось, — он раскаивался так искренне, что капитан улыбнулся.

— Давай сюда! — скомандовал он лейтенанту и подписал подсунутую бумагу, — Потом книгу-то подарить забудете! — обратился он к Додику.

— А я, чтоб не забыть, вам сборник со своими песнями подарю. Сегодня же. Обещаю.

Всё же и в безвоздушном пространстве есть молекулы.

Неожиданно возник Василий Иванович. «Вот этот никуда не девается. — подумал Додик. — Власть меняется, а сыск, действительно, вечен… интересно, знает про вытрезвитель или нет… наверняка доложили… ему главное во мне щербинку найти, зацепить… а там и до трещины недалеко».

Додик был на взводе, и его несло!

— Вы в Питере бывали? В Ленинграде, значит, — спросил он «серого мыша», сидящего напротив.

— Два раза, — Василий Иванович был спокоен, открыт и доброжелателен…

— Всего?! Жаль… но я вам объясню… Там время такое есть месяца полтора в году… призрачного света и нереальной жизни, когда воздух становится серебристо-прозрачным и все предметы приобретают это свойство призрачности и нереальности. Размытые очертания домов, белые лица, замедленные движения — нечто потустороннее, вечное, неторопливое. Многие едут любоваться, но если жить в этом, а не быть гостем, открывается суть вещей, их истинная ценность… Тени обступают подъезд ведомства у Цепного моста, тени бродят, не находя места и не удаляясь, на Кронверке у Петропавловской крепости, тени в окнах Шереметьевского дворца, в саду, позади музея Александра Третьего, а теперь Русского, в окнах Инженерного замка, на Сенатской, у Медного всадника, на Васильевском, на Тучковой набережной, у Дворцового моста… — Василий Иванович слушал внимательно и не прерывал Додика. — Может, и в других городах и местах они так же мечутся, не находят себе места, но их не видно простому глазу, а там в назидание нам этот свет льётся, он идёт не только сверху, но от испарения болот, в которых загублены сотни тысяч невинных… это всё души. Они никак не могут оторваться от своего дома, они обречены страдать с нами… всегда невинные, неведомые… и грешники, связанные одной бывшей жизнью с нами, которая теперь открылась, как ворота настежь, и обнажила всех. — Додик остановился и пристально долго смотрел на сидящего напротив жёстко, сжав губы, — Не улавливаете ассоциации? — спросил он твёрдо. — Мне бояться нечего и, слава Богу, не за кого. Я один на белом свете. Понимаете? А рукописи… рукописи не горят.

— Понимаю, — спокойно ответил Василий Иванович. — Наша работа — не ассоциации. Она сложнее!

— Даже? — деланно удивился Додик.

— Да. Защитить вас и общество от ваших ассоциаций…

— Я не просил вас. И не уполномачивал, — зло возразил Додик.

— Извините. Вот тут вы не правы. — Василий Иванович положил обе руки на стол и пригнулся к Додику. — Вы здесь живёте, и никуда вам не деться, как тем теням, о которых вы мне красочно рассказали. Никуда. Я понял вас.

— Ошибаетесь, Василий Иванович, одна дорога никогда не закрыта — туда, к ним. И притом дорога, где не принимают формулу «Мёртвые срама не имут!» Враньё это! Я прощаюсь с вами. Навсегда. Съездите в Питер в середине мая. Советую…

«А теперь… срочно смываться… а то в психушку упекут…» Додик через Проточный спустился к реке и шёл по набережной… «Неужели и этот город станет моим только после того, как я превращусь в тень, которую не может достать никакая человеческая воля?»

Вечер коснулся сначала воды — она потемнела, потом чёрным стал герб на шпиле университета, сильно увеличенный эффектом горизонта, потом скатились в густую синеву склоны Воробьевских гор, церквушка блеснула золотым куполом и утонула в сумерках — это было самое серое время — до тех пор, пока не засветятся фонари на столбах, зажжётся всё больше и больше окон в каждом доме вслед за возвращающимися с работы, вспыхнут убогие неоны реклам, и по небу прочертит яркий след золотой неслышный самолёт высоко-высоко в последних лучах догоняемого им дня.

В клубе было пусто, как всегда в это время. И, как всегда, стучали бильярдные шары. В нижнем, густо накуренном сумеречном буфете узнаваемые лица опять сидели за столиком, «Кто такие? Наверное графоманы, — подумал Додик. — Носит такой протёртую на сгибах многотиражку трёхлетней давности со своим опусом и показывает всем… то ли мечтает охмурить редактора, то ли выпить хоть кофе за чужой счёт…»

— Мы опять с вами здесь встретились! — остановил его голос, и он обернулся. Несколько мгновений всматривался в лицо молодого человека, пока узнал его.

— Миша! Действительно, у нас постоянное место встречи… Как поживаете, как ваша рука?

— Вы это помните?! — удивился Миша.

— Отчего же нет? — в свою очередь изумился Додик. — Вы ведь очень талантливы, насколько я понимаю… да в вашем классе других и не может быть у такого профессора…

— Вы правы! — согласился Миша, — Там и отбор, и напор… а рука… — он замялся. — Я, знаете, перешёл на другое отделение… на теоретико-композиторское.

— О! Вы сочиняете?!

— Пытаюсь. Попробую… если через год не восстановится рука, останусь… там и без меня хватает…

— Это не довод! — возразил Додик. — Что значит — «хватает»! Тогда после Пушкина и Толстого вообще закрыть ворота — и всё. Литература закончилась!

— Может быть, — неожиданно согласился Миша.

— Как же так? Разве жизнь может остановиться?

— Жизнь не останавливается, а Толстые не каждый сезон рождаются, — совершенно уверенно возразил собеседник… — А в школе изучают только самых-самых, да и издают больше всего — не так ли?

— Да, да, — усмехнулся Додик, — Один мой приятель так говорит о композиторах… мол, есть композитор Шостакович, а остальные — пишут музыку…

— Ну, он не прав, по-моему… он музыкант?

— Нет, поэт!

— Вот в этом-то и дело…

— В чём? — заинтересовался Додик.

— В недостатке информации! — уверенно произнёс Миша. — Есть и сейчас очень много интересных авторов, но чтобы их послушать… их слишком редко исполняют…

— Понятно. Но, позвольте Вам заметить, зеркально-с писателями… их слишком редко или вовсе не печатают…

— Да. Знаю. — согласился Миша, — Но и мне позвольте вас поймать на слове… — Додик молча слушал, — У вас есть настоящие стихи, говорят, замечательные…

— Это кто же мог распространить такие дерзкие слухи?! — деланно возмутился Додик.

— Ну, ваша хорошая знакомая! — улыбнулся Миша.

— А! Понятно… — протянул Додик.

— Она великолепно сыграла на концерте.

— Я слышал, — перебил Додик. — Присутствовал.

— А я вас не видел, — простодушно признался собеседник.

— Ну, у нас же здесь место встречи! — Они засмеялись.

— Правда, здорово она сыграла! Очень зрело! Мастерски… она вчера уехала.

— А вы подозрительно осведомлены! — жёстко возразил Додик.

— Да. Осведомлён, — согласился Миша. — В одном классе… мы ещё в десятилетке вместе были… с отцом в Болгарию отбыла… — Только это не девушка моей мечты…

— Что так? — не унимался Додик.

— Вам эта тема неприятна. Я чувствую. Так что лучше про стихи… дайте почитать? — Додик молчал. Через некоторое время Миша добавил. — Хочу несколько романсов сочинить… на современных авторов… заезженное брать неинтересно… в магазинах ничего не обнаружил…

— Да… — протянул Додик. — Но у меня неопубликованные…

— Это прекрасно! — невольно воскликнул Миша, — Извините, я не в том смысле, а что первым буду!

— Ну, если так! Глядишь, станете новым Шостаковичем! Вот и прославлюсь…

— Дал бы Бог мне стать просто Мишей Ренским…

— А что?! Буся Гольдштейн, Яша Хейфец, Айзик Штерн, Иегуди Менухин, Миша Ренский… по-моему, хорошо!

— По-моему, тоже! — они рассмеялись.

Он ненадолго зашёл домой. Положил в сумку черновик, обещанные стихи, тренировочный костюм, две рубашки, пару носков… остановился и представил себе, как будут дома копаться в его вещах в его отсутствие… Похлопал по карману с паспортом и разными удостоверениями и пропусками, что спасали его от «социальной группы тунеядцев» по инструкции властей… и вышел. Из автомата позвонил машинистке и предупредил, чтобы спрятала то, что печатала последний раз, не произнося названия, а когда начала спрашивать, где он, что и как, просто повесил трубку, не прощаясь, будто оборвалась связь. Потом на метро доехал до последней остановки, там на автобусе выехал за кольцевую и поймал левака — раздолбанный УАЗик, который вёз на птицефабрику комбикорм. В нём страшно воняло до тошноты, и водитель добавлял ещё выхлопов «Примы» — он курил непрерывно… Додик опустил стекло. Холодный ветер бил в глаза. Он прищурился и словно хотел рассмотреть со стороны, что же происходит, куда он бежит, от кого, и можно ли вообще от них убежать, или от себя? Гоголь умирал на чужих руках, Толстой ушёл… от кого? От всей своей прежней жизни? Наталья Николаевна, близоруко щурясь, проехала мимо Пушкина и не увидела, когда он направлялся на свою смертельную дуэль, а может быть, спасла бы… что всё это значит? Судьба? Мандельштам сознательно шёл на смерть — он же понимал, какие стихи выпархивают от него прямо в руки обложившей его своры… и умер в муках… неизвестно, где и как найти хоть могилу… может быть, зря все эти трепыхания… да и вообще… «кесарю кесарево»… и нечего сравнивать себя с Юпитером… но жизнь одна — вот какая штука — и ничего кроме, как спиться, в ней не предвидится… или пойти к Василию Ивановичу и целоваться с ним взасос… он неожиданно для себя забористо выругался вслух, водитель, крякнув, совершенно в тон его мыслям произнёс: «Да! Счас врезать по чекушечке — в самый раз, б…!»

Додик посмотрел на него, приходя в себя после задумчивости и, как от удара, вздрогнул от неожиданной мысли: «А ему-то лучше, что ли?! Он стихов не пишет! Кто его зажимает? И анкета в порядке… топ, топ… топ… тут я не прав… кроме пятого там ещё много пунктов есть, по которым можно так прищемить, как… дверью…!»

— Останови! — скомандовал он водителю и протянул пятёрку, как договорились, хотя вокруг не было и в помине никакой станции.

— Ты чё? — удивился тот, — мужик, тут ещё пёхом три версты по такой грязи е…ся будешь?

— Ладно! Будь здоров! Так надо!.. — Додик шлёпнулся обеими ногами в грязь, прыснувшую выше колен, и побрёл вдоль дороги по обочине… через полкилометра рядом с ним затормозил заляпанный глиной ГАЗик и отворилась дверца. За рулём сидела здоровая баба с красным лицом. Он посмотрел и молча уселся рядом с ней. Сзади в машине никого не было. Тихо пело радио, тёплый бриз веял от приборной доски. Додик задремал почти сразу. Он не видел, как они миновали станцию, вскоре подъехали к домику, машина остановилась напротив калитки, мотор замолчал. Из открытой двери выглянули две светловолосые головы, послышались детские голоса: «Мама, мама!» и хриплый низкий женский «Тс! Подите накиньте на него одеялку…»

Додик проснулся в темноте и не мог сообразить, где находится, но сомнения не успели помучить его — из двери выглянула хозяйка, сошла с крыльца, ойкнула по девчачьи, перепрыгнув лужу, и открыла дверцу:

— Пошли, а то знобко! — Додик рассмотрел в полумраке её круглое лицо, туго обтянутую грудь, наброшенный на плечи ватник… ломило всё тело, он деревянно сполз с подножки и отправился за ней. — Чё я тя подобрала? А то, — говорила хозяйка, — меня Дуся зовут… а куда человек может в эту сторону идти с сумкой — тут одна только и есть дорога до станции, а слева болоты, а справа овраг — там никак не пройти… ну, довезла я тебя — дак ты спишь! Тя как зовут то?

— Давид!

— О, царское имя!.. Ну, давай теперь хоть чайку попей… или чего погорячее? До утра-то поезда нету… сам решай… идти тута некуда… утром я тя подброшу раненько…

— А вы тут как же?

— Чё? Как живём? А как можем! — усмехнулась Дуся. — Я вот устроилась, вишь… мужика выгнала нахер… а сама шоферю — детей-то кормить надо! Начальство катаю — повезло! Потому он мужиков не берёт — они или пьяные или с похмелки… его предшественника так и убухали по пьяному делу… повезло мне, значит… а ты-то чем маракуешь? Чё тут, знакомые или родичи?

— Заблудился. — Додик будто со стороны всё наблюдал и удивлялся тому, что с ним происходит…

— Да дальше то и блудить негде! Одна дорога. А за станцией там шоссейка по ту сторону, значит, но это одиннадцать километров будет… вряд ли по такой грязи пустишься…

— Да и зачем! — поддакнул Додик.

— Там в столицу автобус ходит раз в два часа… если не сломается…

— Да мне не надо, мне в другую сторону…

— Чудно! А одет-то по-городскому! Тут без сапогов-то чё делать?! — она заметила невольную дрожь, передёрнувшую Давида, достала из буфета бутылку и поставила перед ним рядом с гранёным стаканом. Давид посмотрел на неё:

— А вам?

— Ни. Я не капли не беру. Насмотрелась, натерпелась… благоверного своего еле одолела — не суётся больше… вон двоих настрогал мне, — она кивнула головой на дверь в другую комнату, — теперь навещает раз в месяц по суду… А ты выпей. Полегчает. Я вижу, ты не шибко сладко живёшь… и пожалеть тебя некому…

— С чего вы так решили? — удивился Додик.

— А ты и не спорь! Женское сердце обмануть нельзя, особо вам, мужикам… соблазнить можно — сладенького-то хочется, а обмануть невозможно. Это мы сами, бабы, себя обманываем, чтоб вроде не грех был, а по природе…

— Вот это да! Я такого и не слыхал никогда! — рассмеялся Додик.

— А что? Это я не из книжек тебе говорю, а из жизни… мне вот тридцать три — дак я такого повидала!

— Интересно вас слушать!

— Оставайся, коли интересно — завтра продолжу, а то мне вставать рано… а ты не спеши… я свово отвезу, а потом тебя подкину… только не уходи сам, я расписание привезу поездов — тут не все останавливаются… давай вон — я тебе постелила… — Додик провалился в сон мгновенно. Там его укрывали, везли на каком-то паровозе верхом, ему было жарко до невозможности, он крутился и отбивался, но никак не мог слезть, его привязали к трубе, и над головой всё время раздавалось «пых-пых-пых», гремели стыки под колёсами, мотало из стороны в сторону, и вдруг на перроне оказался двухметрового роста Василий Иванович в форме стрелочника с двумя завёрнутыми флажками, жёлтым и красным. Он помахал ими, зажатыми в кулаке, ударил колокол, засвистел паровоз, и Додик проснулся.

Темно. Выключенный чайник досвистывает свою утреннюю трель, за щелью в занавеске мелькает Дуся в красной кофточке… дверь к детям закрыта. Додик вышел к столу, будто и не было ночи, а всё пригрезилось ему за минуту — стоило закрыть глаза. И разговор будто не кончался. Дуся остановилась, увидев его, подошла вплотную, так что он чувствовал её дыхание, и долго смотрела в глаза. — А я трясла, трясла тебя под утро… хотела дорассказать всю жизнь свою… — хмыкнула она и прикрыла рот ладошкой. — Понравился ты мне. А одной скушно. Плохо бабе одной… тягостно… чего я тебе всё открываюсь… — потом посмотрела на часы и заторопилась, — некогда. А ты оставайся. Детей в полвосьмого разбуди. Они в школе будут — я приду… как обещала… не уходи… — и добавила, опустив глаза, — я баба чистая… хоть и бывалая… правда… а для зазнобы твоей или кого там от тебя не убудет… жены-то у тебя нету, я вижу… — и она горячей ладонью погладила его по небритому лицу.

В этот раз Николай не удивился его приезду. Лена устроила торжественный ужин и пригласила жить, сколько угодно…

— Живи, пиши, сочиняй, целый день пусто… машинка у нас есть, а бумаги я тебе с работы приволоку — на «Войну и мир» хватит…

— Где бы ещё Толстого взять, — отшутился Додик.

— Кстати, — подступил Николай. — Толстой своё уже отписал. А ты очень кстати — напиши мне пьесу!

— Какую пьесу!? — изумился Додик, — Ты с ума сошёл… я в таком духе сейчас, что фамилию свою написать не могу.

— Фамилию мы сами напишем крупно на афише и по всему городу развесим! Давид, я тебя не отпущу, пока не напишешь, запирать буду! Ну, выручи!

— Да не умею я! Я ж понимаю — к юбилею, про пионеров-героев!

— Ну, зачем ты меня так макаешь, Додик! Слушай… ни к какому не к юбилею. У меня гастроли по обмену — через год едем. Они к нам в этом году, мы к ним — в том, в следующем. Хочу с настоящей русской сказкой поехать! Сувенир!

— Клюква?

— Ну, почему? Вот ты и сделай, чтоб не клюква, а заграница увидела настоящее… и деньги есть… знаешь, что… я тебя с собой возьму… на автора места нет — я тебя рабочим сцены оформлю… а там представлю, как автора… не возражай — все так делают — главное границу переехать! И заработаешь немножко — валюта! Я тебе слово даю — напишешь — всё выполню!

— Давай машинку! — потребовал Додик.

— У тебя что, на примете есть что-то, материал? — засуетился Николай.

— Давай машинку и четыре дня меня ни о чем не спрашивай. Потом прочтёшь то, что я тебе дам, тогда поговорим.

Додик работал, действительно, не разгибаясь. Печатал он медленно, четырьмя пальцами, иначе не умел, и на предложения поучиться работе вслепую отвечал: «Мне не надо, я и так думать не успеваю! А когда медленно — слова и мысли совпадают!» Черновик часто служил ему только конспектом — он разворачивал сцены, расширял описания, а то добавлял целые куски, неизвестно откуда являющиеся и так органично входящие в повествование, что без них уже невозможно было представить этого повествования… он не выходил из дома, хотя Николай вечерами рассказывал о театральных делах, о том, что артисты прознали о нём и интересуются, когда увидят… Четырёх дней ему, конечно, не хватило…

Через неделю Николай принёс домой договор и просил подписать — его подпись и печать уже стояли.

— Ты где такие деньги взял?

— Столичные расценки! Уметь надо! — покрутил пальцами перед Додикиным носом Николай. — Подписывай, а в понедельник за авансом… и никаких почтовых расходов…

— Но…

— Додик! Никаких но! Я ж тебе сказал: пьесу! Только пьесу! Сам потом скажешь, что я был прав — во всём… мы ж даже с тобой толком поговорить не успели…

Он вернулся в Москву, когда снег безобразно таял на чёрной грязи улиц, оставлял белые разводы на высыхающей обуви и несводимые пятна на брюках… всё вокруг было странным, неожиданным, хотя и знакомым, отвыкшему взгляду…

Но он чувствовал какую-то радость, волнение, подъём… всё новенькое на нём ладно сидело — Коля с Леной позаботились… и пьеса-сказка вроде получилась, а благодаря ей он обнаружил, что существует «завтра». Все старые проблемы не наваливались на него, а стояли в стороне и не требовали никаких решений и суеты — они просто существовали в мире. Это его дело было, возрождать их или нет. Он отматывал назад события и, наконец, остановился на том приёме в союз, с которого начался для него провал в жизни. Теперь, казалось, он стоит на противоположном берегу, смотрит внимательно назад и удивляется, как мог столько значения придавать этому! Выходит, правильнее всех сказал ему тогда, в самый горячий день, Сашка Зверской, месткомовский прощелыга… но тогда он не мог поверить ему, не мог вообразить, что придёт сегодняшний день… какое счастье, что он вырвался из этого прокрустова ложа, отвязался от этой зависимости… и как ни вечен Василий Иванович, но не все же подписали на себя клевету, не все… были же и коломенские рабочие с паровозостроительного — триста человек… были же и косаревские комсомольцы — не подписали ни одного клеветнического протокола… сгинули все… но вот ведь их теперь раскопали… мёртвых… «Мёртвые срама не имут!» Он припомнил последний разговор со своим «серым мышом»… Сейчас другое время… но, может быть, эта тишина ещё страшнее, потому что за ней непременно будет новая гроза… напряглось всё… очень… и все разбегаются, кто куда… подальше, подальше с глаз…

Вечер пришёл без предупреждения.

Додик настолько был поглощён разговором с самим собой, что не обратил внимания на собственное окно, в котором горел свет.

В прихожей было пусто. Дверь в его комнату приоткрыта. Сердце заколотилось неизвестно почему — может, от недоброго предчувствия. Додик ещё чуть приоткрыл её и остолбенел: возле стола стоял перетянутый ремнём чемодан, на нём лежало пальто, на диване сидела Вера с опущенным в книгу взглядом. Её колени были покрыты незнакомым пледом, а знакомая кофточка не застёгнута на верхнюю пуговичку, которая его всегда очень раздражала, и потому часто её приходилось пришивать снова. Он замер и смотрел, не моргая. Так продолжалось несколько минут, пока Вера не почувствовала чьё-то присутствие, медленно повернула лицо и очень медленно, как бы боясь взглянуть в эту сторону, перевела на него глаза. Теперь они оба замерли и не могли произнести ни слова… тогда Додик шагнул за порог и затворил дверь…

— Я загадала, — тихо произнесла Вера первая и опять опустила глаза, — я загадала… меня один человек замуж позвал. Ему за границу надо ехать, а неженатых не оформляют. Он позвал меня. Я не знала, что делать, потому что ему срочно надо… я загадала… я загадала на семнадцать дней… потому что помню, ты мне говорил, что восемнадцать — это хаим, это жизнь… я загадала на семнадцать дней, а что будет на восемнадцатый, то — жизнь… сегодня семнадцатый день, Додик… — она подняла взгляд и встала. Губы её дрожали, она с трудом сдерживалась от рыдания, теребила пальцами край пледа, застрявшего в руках и смотрела на него. — Я ушла из дома, — уже почти шептала она. — Совсем… но если ты… то я… уйду… я уже и так собралась уходить… ты только скажи… — и тут весь её запас кончился… ей показалось, будто из неё вместе с этими словами вытекла вся кровь. Ноги стали ватными. Перед глазами, залитыми слезами, поплыли круги. Комната пошатнулась и стала наваливаться на неё стенами сразу со всех сторон… но Додик успел подхватить её. Они теперь сидели молча, прижавшись боками друг к другу, как обычно на концертах. Потемнели окна. За дверьми обнаружился шум и возня, а потом возник соседкин голос:

— Вер, а Вер! Ты што, дома? — но откликнулся Додик.

— Я приехал уже, Анна Иванна!

— Слава Богу, живой! — она без стука возникла на пороге. — Верк, что я тебе говорила?! Я, извини, Давыд, пустила её… раз человеку жить негде… — она вдруг обратила внимание на чемодан, перекинутое через него пальто, всплеснула руками от удивления или возмущения, но продолжала по инерции: — Она и фамилию и имя сообщила, а тебя ж нету!.. — и с укоризною добавила: — Чего делается!.. Ты куда ж наладилась? Мужик приехал!.. — она не могла остановиться. — Давыд, ты ба хоть позвонить мог, тут тебя люди разыскивают… я те целый список сделала…

— И что ж вы им говорили? — ядовито поинтересовался Додик.

— Что, что?.. Что в командировке! — обиженно откликнулась соседка. — Чё я знаю?! Ты ж не сказал ничего, не предупредил! Сгинул и всё!

— Золотая вы женщина! — весело проговорил Додик. — Сейчас мы это дело отметим — возвращеньице! И вообще… возвращение!

— Как в прошлый раз?! — укоризненно покачала головой Анна Ивановна.

— А что было в прошлый раз? — полюбопытствовала пришедшая в себя Вера.

— Что? — переспросила Анна Ивановна. — Напились! Вот и всё. Обычное дело, когда настроение плохое. Очень даже помогает!

— Ладно! — огрызнулся Додик, — Это давно было!

— Давно! — согласилась Анна Ивановна. — На вот! — она протянула ему исписанный с двух сторон лист из бухгалтерской книги. — «Где взяла такой?» — промелькнуло в голове Додика, и он стал изучать его внимательно. Никаких незнакомых имён и анонимов не оказалось, но он переспросил всё же:

— А никто больше не звонил?

— Ну, если без меня только — не знаю… я всех записала…

— А чтоб не назывался, никто не спрашивал?

— Да у тебя все знакомые, Давыд, вежливые очень! Ты же сам знаешь! — Додик успокоился. Значит, «серый мышь» не звонил… может, переменилась полоса… кончилась чёрная краска?! — Я пошла, ребята, значит… — никто не откликнулся на её реплику…

— Ты закончил книгу! — наконец ожила Вера! — Я знаю, ты закончил книгу… я почувствовала это…

— Что? — выплыл из задумчивости Додик. — Ты прекрасно играла!..

— Я знаю… знаю… — она ещё помедлила и добавила, — я же… а ты… для тебя играла… даже если бы тебя не было в зале…

— Я понял это…

— И уехала после концерта… а ты… — он не ответил на её укоризну…

— Я знаю… я тоже уехал. Действительно, закончил книгу и уехал…

— Ты поехал искать её… как обещал?

— Да… я поехал искать её…

— А она тебе звонила! — меняя тональность, ехидно и кокетливо подколола Вера.

— Кто? — изумился Додик.

— Мила! — ответила Вера и уставилась в его глаза…

— Мила?! Мила… А! Это не та Мила, — покачал головой Додик. — Та — Милка!

— И ты опять пойдёшь искать её. Я знаю… ты всё время будешь к ней возвращаться… — Додик молчал. — Ты можешь даже сам не знать об этом…

— Ревнуешь? — Додик смотрел на неё пристально.

— Если честно?.. Да… — Вера отвернулась и уставилась в окно. — Наверно, мне пора идти…

— Странно… — Додик будто не слышал, что она сказала. — Я рад, что ты… — Додик мучительно искал слово… — Что ты сливаешься с Шопеном, чтобы открыться мне… как никогда…

— Он далеко… и поэтому так близко…

— А Милка рядом?..

— Да. Она всегда будет с тобой рядом.

Додик помедлил и вдруг заговорил другим тоном:

— Послушай:

«Когда она попала в больницу, её постригли наголо. Врачи подозревали скарлатину. Я ничего не знал об этом. Прибегал под окна и бродил часами, пока начинало колоть кончики пальцев рук и ног, и нос не чувствовал прикосновения варежки. Больным не разрешали писать записки, и я ничего не знал о Милкином несчастье… но через две недели её выпустили… в воздухе уже летали невидимые частички весны — они первыми оповещают о её приближении сладким томящим запахом и удивительной способностью делать все цвета яркими, а контуры очерченными…»

Вера сидела, замерев, и не понимала, рассказывает ей Додик или читает написанное. Она никогда не могла угадать этого.

«Милка пришла в своём сером пальто в синюю крупную клетку и меховой шапке с загнутыми к затылку ушами, связанными сзади тесёмками, как носили мальчишки. Я смотрел и не мог понять, что так изменилось в ней… пока не заметил, что из-под шапки не выбивались локоны и не закрывали ни висков, ни части лба, отчего лицо стало круглым и слишком выпуклым… Милка тоже смотрела на меня, и я чувствовал, что должен отвести взгляд, но не мог, мне было жарко от моей догадки, и я не знал, как теперь замять свою слабость, что я дал понять Милке, что теперь всё знаю… наконец, она не выдержала и со слезами сказала:

— Дурак! Уходи! Уходи! — и побежала к дому. Я стоял, не шевелясь, и понимал, что произошло нечто непоправимое… ну, разве я виноват, что так любил смотреть на Милкины локоны, что у меня даже в животе становилось щекотно, а когда они случайно касались моего лица и обвевали сладким запахом какого-то необыкновенного мыла, в голове всё туманилось, и я после этого готов был задохнуться, только бы не дышать обыкновенным воздухом. Ну, что, что мне было делать? Если бы я мог вернуть их обратно!!! Я бы готов был отдать ей свои!

Конечно!!! О, Господи! Как же я раньше не догадался! Как? Я полетел на станцию и боялся только одного, чтобы не опоздать, потому что не знал, сколько времени, а уже смеркалось. Но мне повезло! И тётенька, упираясь в меня толстым пузом так, что я слетал со стула, и не глядя на мою голову, потому что болтала с соседкой, наощупь срезала и срезала мои волосы! А я торопил её мысленно: „Скорее, скорее!“, совсем забыв, сколько скандалов и наказаний выдержал, чтобы как можно реже стричься, и чтобы они были как можно длиннее, не разбирая дороги, перескочил через милкин забор и шишкой запустил в её окно… там отодвинулась занавеска, и когда Милка появилась и схватилась руками за едва обросшую голову, я содрал поскорее с себя шапку с такими же завязанными ушами, и она уже не могла отойти от окна… я понял по губам, как она повторяла: „Додик, что ты наделал! Додик, что ты наделал? — и качала головой, — ну какой же ты, Додик!“ Потому что она тоже любила мои кудри… я знал, а то чего бы я так сопротивлялся постричься!»

Додик замолчал. Вера тоже не могла произнести ни слова. Она только качала головой из стороны в сторону, и губы то смыкались в тонкую ниточку, то приоткрывались, и, казалось, она сквозь них втягивает воздух…

— Вот… так — выдавил он наконец…

— Ты… ты найдёшь её?.. — прошептала Вера и наклонилась за чемоданом.

— Я уже нашёл её, — проговорил он тихо, — она там…

— Где? — Вера вздрогнула и обернулась.

— Где мы навсегда вместе… неразлучно и неизменно… — он замолчал, и было ясно, что говорить больше нечего.

— Додик, Додик! Ну, какой ты, Додик! — тихо вздохнула Вера в точности с Милкиной интонацией… он почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы, и, чтобы не пустить их, чуть слышно проговорил:

— Я через три дня опять уезжаю.

— Опять? — Вера смотрела пристально и чуть качала головой.

— Да, репетировать пьесу… дописывать пьесу… чтобы видеть каждый день, что кому-то нужен…

— Я теперь тоже знаю, что делать. — Вера взяла пальто с чемодана.

— Вот видишь! — с облегчением вздохнул Додик. — Давай выпьем за простые числа!

— Какие? — удивилась она.

— За простые числа натурального ряда — за нас с тобой! Мы, как они, не делимся без остатка ни на что, кроме самих себя!

— Кроме себя? — переспросила Вера, — Да, да. Верно… кроме самих себя…

— Да! — подтвердил Додик, — кроме самих себя… Поэтому пьём — на троих, учимся — на пять, влюбляемся навсегда — в одиннадцать, бежим от тринадцати, как чёрт от ладана, а в семнадцать… семнадцатого решаем свою судьбу…

2004 г.

Content

Садовский Михаил Рафаилович Ощущение времени

Предисловие к первому изданию

Михаил Садовский Ощущение времени Роман

I

II

III

IV