Розенберг Григорий

Я — годяй! Рассказы о Мамалыге

Григорий Розенберг

Я — годяй!

Рассказы о Мамалыге

Больше всего на свете Миша любил запоминать. Напряжения для этого не требовалось никакого, а игра запомненным с каждым днем становилась всё многообразнее и ярче. Что-то такое происходило в его ушастой голове, что от него не зависело. Ему, как фотокамере, нужно было только щёлкнуть в нужную сторону своими большими, близко посажеными глазами, а уж проявление, закрепление, кадрирование и даже ретушь, — это происходило автоматически, внутри самой фотокамеры, уже без его участия. Дело дошло до того, что Миша стал представлять себе, что, когда вырастет, напишет большую интересную книгу о своей жизни, в которой не пропустит ни одного события, ни одного разговора, ни одной мысли, — даже вот этой самой… Однажды, собираясь сделать шаг с тротуара на мостовую, чтобы перейти на другую сторону, где помещался его детсад, он решил вдруг, что этот самый момент он не забудет никогда, до самой смерти… Вот именно этот, ничем не примечательный момент, это движение с тротуара на мостовую… И будет в течение жизни периодически проверять: как там внутри, в голове? Не стёрлось ещё?

В школе Миша, можно сказать, злоупотреблял своей памятью. То есть, что значит, злоупотреблял? Ну вот, говорит, например, какая-нибудь Людмила Михайловна: «Дети, на завтра вам выучить стихотворение „Смерть комиссара“ поэта Зарницкого (например)». А потом в расчёте на своих подхалимчиков, которые ещё со вчера всё выучили, добавляет: «Ну, а кто уже выучил, — тот получит пять!» Но дело в том, что на уроке это стихотворение она уже читала вслух! Понимаете? Этого уже достаточно. Миша уже всё запомнил. Ему не надо учить. Послезавтра он уже почти забудет эту галиматью, но сегодня, как магнитофон, повторит на пятёрку. То есть, употребит свою память себе же во зло, ибо не запомнит эту комиссарскую историю на всю жизнь. Почему и думается, что это всё же злоупотребление…

Однако со временем Миша стал замечать, что запомненных неприятных событий гораздо больше, чем приятных. Все вокруг говорили, что плохое забывается, что так уж, мол, человек устроен: помнит только хорошее. Но чем дальше, тем больше Мишины воспоминания походили на инвентаризацию нанесённых ему обид. Он стеснялся этого, никому в этом не признавался, боялся, что всё дело только и именно в нём самом, а в результате выходило, что он не только копит обиды, но и таит их. Он бродил среди своих воспоминаний и фантазий и бывал в такие минуты катастрофически рассеян и медлителен. Оставалось только замкнуться и растить комплексы. К тому, вроде, и шло, но все же не замкнулся. Все обиды и комплексы удобно разместились внутри, а снаружи оставался общительный, говорливый малый. Очень контактный. И очень, очень медлительный…

Детский сад был довольно далеко от дома. Ехать двумя трамваями. Папа Миши работал в Энергосбыте, садик был для детей сотрудников, ну а жили, сами понимаете, кто где. Возила Мишу в садик в основном мама, по дороге к себе на работу. Опаздывали оба часто. Потом уже приспособились; мама сама в садик не шла, спускала Мишу с трамвая, он перебегал дорогу, она ехала дальше, а он — садик был рядом с остановкой, — «бежал» дальше сам. То есть — медленно шёл. Все воспитательские мысли по поводу его опоздания доставались, таким образом, не Мишиной маме, а ему самому. Лично.

— Явление в коробочке! — неизменно приветствовала его Валентина Борисовна. — Ты ужье покушал? (это, видимо, на еврейский манер, но Миша этого пока не понимал), или таки ещё голодный?

— Не-е, — тянул Миша, — я ещё не завтракал.

— Таки ми ещё тоже! — раскланивалась Валентина Борисовна. — Ми ждали вас!

И когда все уже заканчивали завтрак, Миша смотрел, замерев, широко раскрытыми глазами в стол, и ложка с кашей висела где-то между его полураскрытым ртом и тарелкой. Он вертел и комбинировал запомненное, добавляя кое-что от себя, и получалось потрясающе, — лучше, чем «Тарзан»!

— Мамалыга! — стонала тётя Нина, нянечка их группы, и тяжелый подзатыльник возвращал Мишу на родную землю. — Ты уже домучаешь эту вонючую кашу?

Если быть честным, каша, действительно, казалась Мише вонючей, но, когда он задумывался, он этого не замечал.

«Мамалыга». Так постепенно стали называть его все воспитательницы, а потом и многие дети.

Летом Миша был в гостях у бабушки в городе Воронеже. Он любил туда ездить: во-первых, там была собака Айда, а во-вторых, сама бабушка и её вкусная еда. А через стенку, в таком же, как у бабушки, одноэтажном доме, жил мальчик Петя, сверстник Миши, и его старшая сестра Оля. Короче, хорошо там. В этот приезд было особенно здорово: у Айды родились щенята, и один из них, остро пахший собаками, ползал за Мишей, как за родной мамой.

Бабушка подарила Мише автомат, очень похожий на тот, что у папы на военной фотокарточке, и Миша гулял по двору, поглядывая на свою тень. Штаны, застёгивающиеся внизу, сразу под коленями, очень напоминали по очертаниям папины галифе, а руки свободно лежали на висящем на шее автомате. Смотришь на тень — вылитый солдат. А если учесть ползущего рядом щенка, то, может, даже и пограничник.

Слышь, ты! — подошла к его тени тень гораздо более длинная, но тоже красивая. — Ты кто?

Тень принадлежала мальчишке выше и старше Миши и умевшему, как тут же выяснилось, далеко-далеко плевать через щель в верхних зубах.

— Я Миша, — задрав голову и улыбнувшись, ответил Миша.

— А ты евреев любишь? — ни к селу, ни к городу спросил мальчик, но видно было, что ему это важно.

Миша стал думать. Что это такое, или кто такие евреи, Миша не знал. Тогда он прислушался к самому слову. Слово Мише не понравилось.

— Нет, — сказал он, — не люблю.

— А я их душу! — облегчённо признался мальчик. — Дай из автомата пострелять.

Обрадованный таким единством взглядов, Миша охотно снял автомат, они постреляли, поаккомпанировали себе боевым пением без слов, как в кино, и дружески разошлись.

А вечером, когда родители Пети и Оли пришли с работы и сидели во дворе за большим столом, Миша подошёл к ним похвастать автоматом и новостями. Олю и Олину маму автомат не заинтересовал, и поэтому Миша решил именно их порадовать своим открытием.

— А я евреев не люблю! — хвастливо заявил он.

— Это как же так! — смешно, по-воронежски расставляя ударения, спросила Оля. — Как же ты их не любишь, когда ты сам еврей?

— Кто еврей? — оторопел Миша.

— Да ты вот и еврей! — обидно усмехнулась Оля.

— Ты с чего это взяла! — рассердился Миша. — И вообще — я ж тебя не обзываю.

— Да с того и взяла, — правда, мама? Я и не обзывалась вовсе. Это ты так называешься, потому что у тебя папа еврей.

— Папа еврей? — вид у Миши был раздавленный.

— Да. И папа и даже мама! Правда, мама?

Миша некоторое время потрясённо молчал, а потом, резко встряхнув головой, сказал, как отрезал:

— Я тебе не верю! Я спрошу у бабушки. Но если даже они и евреи, я — все равно не еврей!

Олина мама очень смеялась, и Оля смеялась тоже, и даже Петя с его папой (тоже, кстати, Петей) отвлеклись от автомата и похихикали. Мише был знаком этот смех. Так уже смеялись у них в группе, когда сестричка пришла делать прививки, а некоторым, в том числе и Мише, их уже сделали. Им повезло, в тот раз они с лёгким сердцем смеялись над теми, кому было страшно подставлять лопатку. И Миша смеялся… Вот и они — Оля, Петя и их родители, — им в этот раз повезло: они не евреи, они могут смеяться.

А через месяц приехала Мишина мама забирать его домой. Она весь день стирала то, что Миша успел «выпачкать и перепачкать», как говорила бабушка. Она стирала во дворе, недалеко от колонки. Миша долго стеснялся, а потом подошёл к ней с мучившим его вопросом.

— Мам, слышь, мам! Что такое евреи?

— Что? — рассеяно спросила мама и вытерла лоб.

— Ну, евреи, — что это?

— Евреи? Ты откуда это взял? — она стала выкручивать очередную вещь.

— Ну… Евреи, это… это такие японцы. — И засмеялась.

С тех пор уже грамотный Миша на вопрос, какой ты национальности, уверенно и безапелляционно отвечал: «Японский еврей».

В детском саду Мишину память заметили. Во-первых, его стали использовать как опытного рассказчика. Книги и кино в его изложении становились даже интересней, чем на самом деле. Читать он начал года в три, и это очень раздражало Валентину Борисовну. Но Лилия Ивановна, заведующая, сказала, что это хорошо, а не плохо, и, мол, не надо дёргать ребёнка, он, мол, и так, посмотрите какой…

Во-вторых, он стал главным якобы горнистом (горн он просто прижимал к губам, а Клара Яковлевна стучала по клавишам пианино) и главным исполнителем патриотических стихов на утренниках. Это, между прочим, было даже почётней главного знаменосца! (Главный знаменосец нёс Союзное знамя, а неглавный — Республиканское). С одной стороны зала толпой стояли родители и сидели на стульчиках дети-зрители, а с другой, под огромным портретом товарища Сталина — Миша! По бокам стояли знаменосцы, а Миша звонким неискренним голосом, — так от него требовала сама Лилия Ивановна, — читал длинные-предлинные стихи, которые, кроме него, никто не мог запомнить.

И в-третьих. Благодаря тому, что родители Миши, уходя в кино, оставляли его на попечение бабушки (не той, воронежской, а местной, маминой мамы), он наслушался одесско-еврейских песенок, которые та исполняла, изготовляя на дому так называемые «плечики», подшиваемые к женским платьям. И не только наслушался. Его память прочно вбила их в мозг вместе с интонациями, ужимками и причмокиванием бабушки. И вот это-то как раз очень нравилось Валентине Борисовне, тёте Нине и двум молоденьким практиканткам из педучилища. Мишу ставили в угол за какую-нибудь провинность, а выпускали только при условии исполнения чего-нибудь «вашего». Миша никогда не кочевряжился и охотно орал — слуха он был лишён начисто — эти немудрёные тексты, пытаясь повторять, естественно, и интонации, и ужимки.

Спекулянты дело знают —

Стары вещи продают.

Ниткой дырки зашивают

И за новые дают.

А следом шло главное, что требовало высшего артистизма.

А! А! А! — дыр-дыры.

А! А! — дыр-дырыдыры… а!

Слушатели хохотали и понимающе переглядывались.

Во всех трёх вариантах признание и успех вдохновляли Мишу. Его даже приводили в гости в старшую группу, чтобы и там он держал трудную аудиторию в напряжении час и более. Миша уже научился определять уровень своего ораторского успеха: если все, или почти все повторяют за ним губами и бровями, значит, победа полная. И ему льстило, когда он, входя в чужую группу, слышал радостный возглас: «Ура! Мамалыгу привели!» Короче, его опаздывания, мечтательность, фантастическая медлительность с одной стороны, а артистизм и уникальная память с другой, — создали ему репутацию человека незаурядного и прививали ему довольно запутанный комплекс неполноценности, включающий в себя подозрения широкого диапазона: как в собственной гениальности, так и в своей же дебильности.

На таком вот психосоциальном фоне пришла к Мише первая любовь.

Вообще-то всякие там романтические фантазии приходили Мише в голову уже давно. Перед тем, как заснуть вечером в своей никелированной кроватке, он мысленно уносился куда-то туда, где кровать оказывалась сплетённой из голых девичьих рук, ног, животов. И стены тоже. Он сам не знал, как к этому относиться, — ведь он тогда даже не видел, чем голые девочки отличаются от голых мальчиков. Ну как-то так получалось, что лет до пяти не видел.

Да, так вот он представлял себе, как в такую вот голую комнату входит Таня Ивлева, самая хорошенькая в их группе, тоже, конечно, голая, а Миша достаёт такой специальный пистолет, стреляет в неё, — и она окутывается «золотом» (серебряной фольгой). Папа извлек как-то из конденсатора длинющюю ленту, и Миша принес ее в группу. Девочки примеряли куски ленты на себя и называли фольгу золотом. Вот в таком золотом платье оказывалась Таня в полусонном Мишином воображении. Красиво!

Правда, иногда накатывала другая фантазия. В той же комнате на каком-то столе лежит какая-то девочка, верхняя половина её туловища скрыта за стеной, а розовый живот и гладкие-гладкие ноги — по эту сторону. Миша щекочет нежные подошвы этих ног, девочка беспомощно отдёргивает ноги, но ничего сделать не может: её руки и голова там, за стеной. Это почему-то волновало больше, чем платье из фольги или переплетения рук и ног.

Однажды мама спросила его, о чём это он так замечтался. Вероятно, его мимика что-то такое приоткрыла…

Невинный ответ Миши поверг маму в панический ужас.

— Я представляю, как я мучаю девочек, — безмятежно сказал Миша.

На следующий день мама с Мишей была у врача, что-то жарко шептала доктору на ухо, а тот громко хохотал. Миша тоже остался доволен, так как его только обстучали молоточком и велели смотреть на палец и в разные стороны. А больно не сделали.

Ну и ещё один случай был… Не серьёзный, конечно… так, пустяк легкомысленный. Но почему-то стыдный.

Днём был мёртвый час. Не тихий, как говорила мама, а мёртвый, — как говорила Валентина Борисовна. Раздевался Миша медленнее всех и в спальню заходил, когда все уже лежали. Рядом с его кроваткой стояла кроватка Гали, с которой на прогулке его ставили в пару. У Гали была гладкая мягкая ладошка, и Миша очень любил держать её за руку, хотя ходить парами — сами понимаете… И вот однажды Галя протянула руку со своей кроватки в сторону Мишиной, и Миша забрал её себе под простыню. Сверху было всё благополучно, а под простынёй он гладил её руку, трогал подушечками пальцев ямочки, прижимал к своей шее. Оба лежали с закрытыми глазами, чтобы их не засекли, и незаметно уснули. Так было несколько дней подряд, и каждый раз они засыпали, хотя раньше для Миши спать днём было невозможно. Проснулся Миша от крика Валентины Борисовны. Она стояла над ним, как памятник на фоне потолка и кричала, что только бардака ей здесь не хватало. Миша с перепугу сел в кровати и выронил Галину руку. Галя лежала, крепко зажмурив глаза, она уже сориентировалась. А Миша всё хлопал глазами на Валентину Борисовну, а когда, наконец, проснулся и разобрал, что именно она кричит, очень удивился и показал ей пустые ладони.

— Лежать! — зашипела Валентина Борисовна, а Гале велела лечь головой в другую сторону.

Галя встала, перенесла подушку, молча легла и опять крепко зажмурила глаза. Миша всё понял и, не зная, что такое бардак, сообразил, что это что-то невероятно стыдное. Не дожидаясь, пока уйдёт Валентина Борисовна, он накрылся с головой и засопел. Прошло довольно много времени, Миша даже снова задремал, но снова пришлось проснуться, ибо под его простыню, в белый уютный сумрак, вопреки всем запретам, влезла гладкая и уверенная Галина нога. И Миша понял, что Валентины Борисовны опять нет в спальне.

Но, как было сказано, всё это легкомысленные, несерьёзные эпизоды и романтические фантазии. А любовь это любовь. И она пришла к Мише под утро. Миша спал и видел сон про собаку, потом про акацию рядом с их дверью: Миша стоял на цыпочках, чтобы достать нижнюю ветку, и вдруг обнаружил, что стоит на высоких каблуках, как у мамы, а папа показывает пальцем и смеется, потом папа рассердился и замахнулся. А перед самым пробуждением его поцеловала Муся Дворецкая. Он проснулся, а на щеке ещё долго оставалось тёплое и мокрое ощущение, от которого хотелось высоко подпрыгнуть на месте. Миша медленно одевался, умывался (обходя водой поцелуй) и думал. Конечно Муся это не Таня Ивлева, про Таню тётя Нина сказала, что она, как сдобная булочка. Когда Таня спит, её выпуклые веки и чёрные ресницы такие красивые, что Миша стесняется смотреть. Но Таня никогда Мишу не целовала… А Муся вот, хоть и приснилась, а приятно до сих пор. И потом Муся, если подумать, тоже, оказывается, очень красивая. У неё самые толстые губы в группе и нет главного переднего зуба. И когда она говорит: «Ну, Ми-и-ша!.». на букве «ш» получается красивый тоненький свист. Потом Миша думал про Мусю по дороге к остановке. Потом в трамвае. Потом в другом трамвае. А когда уже подходил к садику, понял, что очень любит Мусю.

В раздевалке возле Мусиного шкафчика, он улучил минутку и рассказал ей про свой сон. Муся молча слушала, стоя вполоборота и не глядя на Мишу. Потом прыснула и убежала.

И началась сказочная жизнь. Пока Миша медленно собирал с тарелки кашу и медленно запихивал ее в рот, пока он медленно её пережёвывал и медленно, с трудом пропихивал её в горло, Муся, давно допив компот, перешёптывалась с девчонками и хихикала в Мишину сторону.

Ну, а когда все уже поели, а Миша в полном одиночестве домучивал свой коричневый сухофруктовый компот, который нужно было не только пить, но еще много жевать, Муся выбегала в коридор, приоткрывала дверь и, просунув в щель голову, громко шептала: «Сон!» и опять убегала. Видно было, что и в Мусиной голове этот сон пробудил нечто.

Но и это были ещё не все чудеса длинного и прекрасного дня. Договорившись с подружками, незадолго до раздачи рыбьего жира, Муся загнала Мишу в угол и там, под прикрытием соучастниц, поцеловала его точно так же, как и во сне. Как принцесса свинопаса в сказке Андерсена. Одуревший от счастья Миша ходил по группе с вялой глупой улыбкой, а Муся, уже раз переступившая грань девичьего стыда, поцеловала его ещё четыре раза: один раз до мёртвого часа и три раза после. К концу дня Миша уже пресыщено отмахивался и даже один раз оттолкнул Мусю.

Но любовь тем и прекрасна, что не терпит застойных явлений. Эйфория рождает ветреность и расслабление, удары судьбы закаляют и придают форму. На следующее утро в садике Мишу ждал удар судьбы.

Гена Пройченко, самый сильный, самый шепелявый и самый глупый мальчик в группе девочкам не нравился. Он часто с первого раза не мог понять, что ему говорят, раздражался и начинал драться. Поэтому прекрасный пол держался от него подальше. Да и он относился к девочкам с непонятным Мише презрением, вёл себя так, будто он знает про них что-то такое, что Мише пока не понять. Это он подвиг как-то Мишу на поступок, о котором и вспоминать потом было стыдно. Но об этом после. А сейчас Гена вернулся в садик после ветрянки. В садике был даже карантин. Светлый, плотный, весь в зелёных точках, после долгой разлуки Гена привлёк к себе общее внимание. Мусино в том числе. И надо было так случиться, что во время завтрака Гену посадили к ней за столик, а готовый к приёму новых поцелуев Миша мог только издали наблюдать за тем, как она оживлённо что-то щебечет Генке, и только изредка до Миши долетал тоненький и красивый свист от буквы «ш».

Миша сначала чувствовал досаду, а потом и вовсе беспокойство. Дело в том, что Муся раза два глянула в Мишину сторону, а потом как бы совсем про него забыла. И когда после завтрака и общего чтения сказки «Как петушок попал на крышу» разрешили играть, Гена и Муся тут же встали на большие цветные кубики и стали скользить на них по паркету, держась за руки, и Это называлось «Кавалер и барышня на катке». К этому времени Миша смирился уже с отсутствием поцелуев, но то, что о нём совсем забыли, вызвало гнев и возмущение.

— Муся, а я что? — загородил им Миша весь каток. Гена остановился, посмотрел на Мишу, потом на Мусю, потом опять на Мишу.

— Чево? — спросил он.

— Сегодня Гена — кавалер, — сказала Муся без всякого смущения. — Он пригласил свою девушку, — это меня, на каток, а он сам — пограничник. Видишь зелёненькие точечки? Это такой маскхалат, мне папа рассказывал.

Всё это она проговорила скороговоркой, дважды при этом свистнув на слове «девушку» и слове «видишь».

— А я? — спросил Миша.

— А ты будешь знаешь кем? — закатила глаза Муся.

— Кем?

— А ты, — Муся торжествующе определила, — ты будешь его пограничной собакой!

— Собакой? — засомневался Миша.

— Да! — довольная собой, подтвердила Муся. — Немецкой овчаркой!

— Немецкой?! — аж задохнулся Миша.

— А какие ещё бывают? — деловито спросила Муся.

— Кавкашкие, — подсказал Гена.

— Восточно-европейские! — горячо выкрикнул Миша и победил: согласились на восточноевропейскую.

— Миша стал на четвереньки и очень похоже заскулил. Муся погладила его по голове и даже поцеловала в морду. Так они проиграли до обеда, а после мёртвого часа Миша заболел ветрянкой.

Таким образом, в этот несчастливый день навсегда оборвалась его первая любовь.

Кроме слов и событий, Миша запоминал запахи. Кто стоял возле застеклённой двери, ведущей прямо на улицу, и касался губами белой занавесочки, тот должен отчётливо помнить запах сырого дерева и мокрого стекла. Кто не помнит — завидуйте Мише, ибо никогда уже не будет той же улицы, той же квартиры, тех же разговоров и событий, и только запахи в точности повторятся, а именно в них и спрятаны ушедшие улицы, квартиры, разговоры и события.

Из окна были видны ворота какого-то гаража или заводика, которые всегда перед праздниками декорировались одним и тем же панно: брусчатка Красной площади, Мавзолей, Спасская башня, салют. Ворота были как раз напротив Мишиных дверей, через дорогу. Миша любил стоять у двери, смотреть сквозь стекло на Красную площадь и представлять, как он идёт по этой площади, а навстречу — товарищ Сталин (в садике он был изображён на фоне Красной площади). Но Красная площадь раскрывалась на две половинки и, вместо товарища Сталина, из глубины выезжала зелёная трёхтонка, а половинки площади опять съезжались.

Потом мимо громыхал трамвай, потом проезжала лошадь с телегой, потом — крик мальчишек: «Свадьба! Свадьба!» — и вереница «Побед» с гудками, а иногда даже и «ЗИМ»!

Потом опять Красная площадь. Миша стоял весь в зелёных точечках, как пограничник, и сторожил Красную площадь и товарища Сталина. Чесалось — всё! Каждая зелёненькая точечка! Но Миша терпел. Радиоточка говорила и пела, чаще всего пела хором, и две песни Миша очень любил: «Что ты, Вася, приуныл?» и ещё одну песню, где были такие слова: «Чтоб увидала каждая мать счастье своих детей!» Ему было достаточно одного упоминания о детях, чтобы казалось, что песня касается лично его. А другие взрослые песни были просто скучными или даже глупыми. «Сильва, ты меня с ума сведёшь!» — и Миша представлял себе ступеньки бомбоубежища Пищевого техникума, — рядом с их домом — по которым нарядная Сильва сводит вниз певца во фраке. Или вот в песне «Расцвела сирень-черёмуха в саду» такие глупые слова: «лучше мы с тобой… ЗАСТРОИМСЯ в саду…». Мама Миши тоже часто произносит одну фразу в таком же точно смешном и непонятном духе: «Я не в кур сидела». Как будто её кто-то в этом подозревает!

Миша стоял у самого стекла, и когда выдыхал воздух, вокруг его носа на стекле вырастали два больших туманных круга. Он рисовал на них пальцем, но круги быстро таяли, и рисунок исчезал вместе с ними. Он снова набирал полный нос запахов и снова выдыхал. И опять все запахи превращались в два туманных круга, и тогда старые рисунки счастливо проступали сквозь эти новые круги… Потому что в запахах хранится всё.

Может, и не случайно Мусе Дворецкой пришла в голову мысль о пограничной овчарке. Миша внюхивался во всё, причём не только в предметы, но и во времена года, в районы города, отдельно в улицы и отдельно в квартиры. Например, у бабушки в Воронеже у квартиры был свой запах и у самой бабушки тоже — и эти запахи не совпадали. И у Мишиной квартиры был свой общий запах, но каждый предмет в ней пах по-своему. Папина одежда — табачно-металлическая, книжная этажерка — душно-старая, мамин халат — поцелуйно-плакательный.

Старый шкаф, у которого Мишу обычно ставили в угол, пах сухим деревом и старым лаком, и Мише нравилось стоять в углу, нюхать дверцу и разглядывать узоры, проделанные в ней шашелем. На этих узорах, так же, как и на обоях, при желании можно было увидеть бородатые или усатые рожи, женские профили, одноухого зайца и танк. Только на дверце, в отличие от обоев, все изображения были рельефными и по ним можно было водить пальцем, как бы самостоятельно рисуя. Прибавьте к этому музейный запах шкафа, и сразу станет ясно, что стоять именно в этом углу значительно интересней, чем просто у стены, где, хоть и висит какая-то картина, но всегда одинаковая и непонятная: какие-то люди лежат и стоят в лодках.

Кроме того, внутри шкафа был праздничный нафталинный запах, и одна из ближайших задач Миши была забраться вовнутрь при первой же возможности, закрыться и нанюхаться вволю.

Но даже всего одна, малюсенькая в общем-то, комната, в которой проживала Мишина семья, имела две основные зоны запахов: до «перестенка» и за «перестенком». «Перестенок» — так называли перегородку (простенок) взрослые — делил комнату на жилую и сантехническую зоны. За перестенком — а это примерно треть комнаты — помещалась печь, кухонный стол, на нём примус и ведро с водой, под столом, естественно, — помойное и мусорное вёдра, в стене — ниша с вешалкой, а под вешалкой — Мишин горшок. То есть представление о запахах этой зоны не должно концентрироваться на помойных вёдрах и горшке — тут уж меры принимались категорические. Но продукты, кулинарные запахи, керосин или зола делали своё общее дело, в котором скромное участие Мишиного горшка выделялось не более капли в море. И хотя перестенок не доходил до потолка — так освещалась эта своеобразная кухня — запахи оттуда каким-то чудесным образом не проникали в спальню-гостиную, и здесь, вне горшков и кастрюль, пахло смесью улицы, курева и маминых духов.

С некоторых пор Миша стал стесняться пользоваться горшком, и они с папой, а чаще с мамой, ходили во двор, в домик, который посещали все жильцы их большого дома. Но сейчас, по болезни, Мише снова пришлось пользоваться этим незамысловатым удобством, и он, казалось бы, совсем взрослый, пятилетний человек, сиживал как встарь, на горшке и вспоминал молодость.

Сидеть на горшке, между прочим, тоже надо уметь. Во-первых, всегда неприятно садиться на холодное. Ну, это ладно. Это как на море: главное — решительно войти в воду, а уже через минуту привыкаешь. Но вот во-вторых, неподвижно сидеть и кряхтеть, это просто нечеловечески скучно. Поэтому уже очень давно Миша научился скакать на горшке. Это делается так. Если сесть на горшок резко и плотно, он присасывается к твоей голой попе, и ты можешь смело приподниматься — он не отвалится. Это и даёт возможность громко, со стуком скакать по всей «кухне» и стрелять из пальца во врагов, а так же размахивать картонной саблей. Но незадолго до перехода ко взрослым удобствам Миша обнаружил более меланхолический способ развлекать своё воображение, пока организм занимается там своими делами. Он брал веник, переворачивал его ручкой вниз, и тогда в его метёлочной части получался дремучий лес. Если влезть в него двумя пальцами, то можно, перебирая ими, бродить по лесу и собирать грибы и ягоды. Кто занимался этим когда-нибудь, знает, что в чащобе веника есть такие коричневые семена, которые вполне могут сойти за подберёзовики. А кто не занимался — знайте.

Вообще, в Мишином доме, если захотеть, можно очень нескучно проводить время даже в полном одиночестве. Но вот как раз оставаться один Миша панически боялся. Даже зуб — зуб! — Миша согласился удалить сразу же, как только ему пригрозили, что оставят его в доме одного. И если в доме был хоть кто-то, Миша не мешал ему и играл вполне самостоятельно. Прежде всего, конечно, под столом. Со всех сторон почти до самого пола свисает белая скатерть и если включить папин фонарик, то кино тебе обеспечено. Тень от твоих рук в световом круге может изобразить всё, что угодно. Например, если левую кисть руки повернуть ладонью вверх, согнуть и растопырить пальцы, получается клетка, а если при этом те же два пальца правой, что гуляли по венику, опустить в эту клетку, то они превратятся в ноги Тарзана, и можно будет, закричав по-тарзански, призвать слона, чтобы тот спас твои пальцы из твоей же клетки.

Или вот ещё. Когда горят под абажуром лампочки или солнце бьёт прямо в окно поверх белых занавесочек, а Миша забирается на родительскую тахту (матрас, уложенный на козлы), тогда Мишина тень очень чётко ложится на стену, на «ковёр», то есть на клеёнку с нарисованным красивым озером, замком, одинаковыми деревьями и, конечно, — двумя белыми лебедями. Но Миша видит только свою тень. Миша специально надевает те штаны, похожие на галифе, папину настоящую пилотку, мамин передник на плечи и идёт в бой. Как красиво развевается у него на плечах плащ-палатка, как он вскакивает, выставляет вперёд полусогнутую ногу, оборачивается, поднимает высоко руку с автоматом и кричит: «Вперёд! За мной! Сталина!!!» И поёт голосом специальную музыку, которую играют в кино всегда, когда атака… Но вдруг раздаётся выстрел… Миша вздрагивает… секунды на две-три замирает, прогнувшись, в этой неудобной кинопозе, косо смотрит на свою тень и, как подкошенный, падает на сырую землю. То есть на тахту.

Однажды Миша свалился с тахты на пол и крепко стукнулся затылком. Так в его коллекции появился ещё один запах. Миша решил, что так пахнет удар головой, но мама сказала, что это запах крови. Запах, в котором тоже — мно-о-ого чего прячется.

Миша зачастил к врачам. Ветрянка уже прошла, но запахи детской поликлиники становились всё более и более привычными. При нём много раз обсуждали его заболевание, и он мог запросто, не вникая в смысл, попугайски повторять: «После скарлатины осложнение на руки и на ноги. Ревматизм и ревмокардит».

Доктор Брэнэр — так называли все горбатую одноглазую старушку — больно не делала: водила холодной слушалкой по груди и по спине и заглядывала в рот, давя железной плоской палочкой на язык аж до рвотного кашля. Но на этом все неприятные ощущения заканчивались, а начинались вещи, скорее похожие на игру. Лечебная физкультура, грязевые процедуры (а уж там запахи во!). Настоящие неприятности начались с приближением зимы, и не в поликлинике, а в детском саду.

Чулки и мальчики, и девочки носили одинаковые. А это значит — лифчики на груди или резиновые колечки на ногах. В садике разрешали только лифчики. Миша считал, что мальчиковые застёгиваются спереди, а у девочек — сбоку. Чулки надевали всем примерно в одно и то же время, и только Мише — в связи с его ревматизмом — раньше всех. Это вызывало противное злорадство у всех детей: — У-у, зима напала! На Мамалыгу зима напала! У-у-у!

Миша вздыхал и терпел. Ему объяснили дома, что это так нужно, чтобы ноги не «крутило». А у Миши «крутило». Перед каждым дождём Миша лежал, с силой поджав ноги, и беззвучно плакал, потому что ноги, и в самом деле, просто закручивало болью. Колени опухали. Боль не давала отдохнуть и нельзя было найти такую позу, от которой стало бы хоть чуть-чуть полегче. Мама растирала эти ненавистные ноги водкой, и водочный запах прочно связался в Мишиной памяти с облегчением, избавлением от боли. Когда после многочасовой боли становилось легче, он вздыхал послеплачевым прерывистым вдохом и говорил, прижимаясь к маме, что, когда вырастет, обязательно женится на ней, и пусть папа даже не обижается. Папе он купит зелёные брюки.

Конечно, дети из группы ничего не знали об этой боли и поэтому, наверное, смеялись. Но всё равно было обидно.

Однако главные сложности начались, когда выпал снег. Вообще-то, снег Миша любил. В их южном городе эта белая красота держалась недолго, и когда снег впервые появлялся, Миша суеверно касался его рукой, надеясь этим сохранить его наподольше. Но с этого года с появлением снега мама категорически велела надевать очень стыдную одежду, которая называлась некрасивым словом «кальсоны». Никто из мальчиков у них не носил этого, только тёплые чулки, а он — явился. Всю первую половину дня Миша волновался в ожидании мёртвого часа и раздевался ко сну медленнее, чем всегда. Наконец, когда все уже легли, он сложил на стульчик все свои вещи, кроме кальсон (не идти же в спальню голым) и медленно-медленно побрёл, в надежде, что все, может быть, уже спят и никто ничего не увидит. Но увидели не там, впереди, где он ждал опасности, а сзади, с тыла, откуда, казалось бы, должна была быть только защита.

— Ну, как тебе это нравится?! — зашипел сзади голос Валентины Борисовны, и Миша чуть не оглянулся. — Нет, ты посмотри на эту жидовню, на эти белые завъязочки унизу! Посмотри, как оно шаркает! Кальсончики ему, а то он свой обрезанный кончик таки простудит! Вот говно носатое! Я и мужу запрещаю эту дрянь носить, чтобы на них не было похоже.

Миша мало чего понял из этого монолога, в отличие от тёти Нины, к которой, собственно, и обращалась Валентина Борисовна, и которая всё хихикала, пока слушала, но почувствовал, что теперь ему стыднее стократ… И спереди и сзади.

Но самое ужасное было в том, что монолог этот слышали не только тётя Нина с Мишей, самое ужасное было в том, что Игорь Долгов, выходящий из уборной, разобрал каждое слово и уже в спальне громко зашептал вслед Мише: «Мамалыга жидёнская! Жид мамалыжный!» Миша оглянулся и показал ему кулак. Потом зарылся под одеяло и стал думать. Ну, и поплакал немножко. Не без этого…

После мёртвого часа Миша всё поглядывал в сторону Игоря, а тот всё хихикал и всё шептался с двумя своими друзьями, и они, поглядывая на Мишу, тоже противно хихикали. Так в обстановке поглядывания и хихиканья их всех повели в раздевалку для одевания и построения на улице, где они строем должны будут дышать свежим воздухом.

На одном из поворотов лестницы, на промежуточной площадке, Игорь, поравнявшийся с Мишей, громко, не глядя на Мишу, прокричал: «Жид-жид — по верёвочке бежит!» И Миша с силой толкнул Игоря в плечо. Игорь отлетел, споткнулся о чьи-то ноги и упал, хряснув затылком о радиатор.

Все остановились, а замеревший Миша увидел испуганные Игоревы глаза и много крови брызгами и струйками по Игоревой голове, на стене и на радиаторе. Миша вдруг почувствовал, как острая боль сдавила ему рёбра и что-то там в паху (так с ним случалось всегда, когда он видел чью-нибудь рану), почувствовал запах удара головой, запах крови, и чудовищное чувство вины перед Игорем заполнило всё его существо… Он уже сделал шаг с протянутой к Игорю рукой, как вдруг раздирающая боль в ухе просто оторвала его от земли. Он схватился руками за чью-то пухлую ручищу, выворачивающую, отдирающую его ухо, и, правда, чуть взлетел над полом.

— Ах ты говно маланское! — громко, по-базарному заверещал голос тёти Нины, и Миша поразился тому, что его уже дважды сегодня обозвали этим жутким словом. Он это слово в доме не слышал никогда, только во дворе, и то в соседнем. В его дворе жильцы считали себя намного культурней, чем своих соседей, и во время скандалов, в ответ на это слово, кричали другое, такое же, но интеллигентней, даже можно сказать жеманней: «Гамно!» Дома же самым обидным словом считалось «негодяй», и в ответ на него ещё совсем недавно Миша кричал: «Нет, я годяй!»

Всё это время тётя Нина громко визжала и волокла Мишу за ухо обратно наверх в группу, а Валентина Борисовна занялась Игорем. Наверху тётя Нина крепко отдубасила Мишу и рыдающего его поставила в угол в уборной.

— Будешь стоять, пока все с прогулки не вернутся, выродок чёртов! — закричала она и, отвесив тяжёлый каменный подзатыльник, удалилась. Подзатыльник был такой, как будто головой об пол бахнулся. Даже кровью запахло.

Тут ведь вот что. В садике детей, скорее всего, не только поколачивали, но и любили. По-видимому, дело ещё в особенности Мишиной, как уже было сказано, памяти, этой кунсткамере, собирающей событийных уродцев. Хотя… хотя с другой стороны Миша запоминал, вроде бы, ВСЁ. Короче: запоминал — всё, а вспоминал — это!

Дома Миша, мучимый совестью и тревогой за Игоря, рассказал всё подробно, а опасаясь, что родителей может возмутить ещё и безнаказанность его жестокого поступка, подробно рассказал и о наказании в уборной (правда, про «говно» Миша сказать не решился).

Но родителей, особенно папу, заинтересовала не столько вся трагедия, сколько её последний акт. Он ещё вдруг вспомнил другие подзатыльники, о которых проговаривался Миша, и в третий раз за этот день ужасное слово прозвучало в Мишином присутствии. Да ещё дома!

— Каждое… (ну, в общем, — это самое) будет поднимать на него руку!

Произнёс это папа по-соседски, без всякой жеманности.

На следующее утро в садик Мишу отводил уже он сам. Сразу, только сняв с Миши пальто, он решительно прошёл в кабинет Лилии Ивановны, а перехваченный его железной рукой Миша еле успевал перебирать ногами.

— Доброе утро, — вежливым, тихим голосом начал папа, но Миша отчётливо услыхал дальние погромыхивания в его голосе. — Я хотел бы поставить вас в известность, что если я каким-нибудь образом узнаю, что мой сын получил хотя бы один подзатыльник, — в этом месте папин голос стал похож на голос дяди Келы, бандита с соседнего двора, — я приду и каждой отверну голову, как курчонку!

Папа показал руками, как он это сделает.

— Каждой! — добавил он и очень определённо ткнул пальцем в направлении лба Лилии Ивановны.

Надо сказать, что своей хулиганской решительностью папа пугал не только Мишу. Обычно весёлый и добродушный, в критические минуты он становился дерзким и жестоким. Однажды, когда маму попытались обидеть на улице, Миша увидел, как папа умеет бить. До этого он считал, что самое страшное на свете, — это ремень…

Огромная физическая сила, контузия на фронте и то, что друзья отца называли непонятным словом «штрафбат», подталкивали папу иногда на немыслимые поступки. И сейчас Миша не испытал радости по поводу объявившейся в садике мощной защиты в папином лице, а испугался того, что папа может и в самом деле открутить головы всем воспитательницам и техничкам и даже самой Лилии Ивановне. Зрелище это показалось Мише чудовищным.

Но Лилия Ивановна не испугалась.

— Ну вот что, — ледяным голосом сказала она, — вы нас тут не пугайте! Теперь я вижу, в кого сыночек. Он будет головы в кровь расшибать, а папаша их будет откручивать! Хороша семейка! Яблоко от…

Побелевший папа шагнул к столу и протянул растопыренные пальцы.

— Что вы делаете! — взвизгнула Лилия Ивановна. — Я милицию…

— Я тебе дам милицию, — прошептал папа, и Миша зажмурился. — Я повторять не буду! Узнаю про подзатыльники — берегитесь!

— Да какие такие подзатыльники! — нервно заговорила Лилия Ивановна. — Вы знаете, что он с Игорем Долговым сделал?

— Я всё знаю, — тихо сказал папа, — и про Валентину Борисовну, и про тётю Нину, и про этих шмакодявок из педучилища — тоже знаю…

— А что педучилище? Миша, — строго обратилась она, — вас что, практикантки били по голове?

Мише стало совсем страшно. Он понял, что к обезглавленному коллективу садика теперь прибавятся ещё и две практикантки.

— Не-е-ет, — фальшиво заулыбался Миша. — Мы подпрыгивали, и они нам по голове не попадали…

— Вы ребёнка в это дело не впутывайте, — папа задвинул Мишу за спину. — И сводить с ним счёты не вздумайте, я узнаю.

— Да что это за тон вы себе позволяете! — опять заофициальничала Лилия Ивановна. — Вы как отец, конечно, вправе интересоваться ребёнком, мы и так, сами хотели вас пригласить, вы даже вправе и потребовать, но и мы требуем от вас воспитания. Что это за кровавые истории затевает ваш сын!

— Сначала с подзатыльниками разберёмся! — перебил её папа.

— Да, за рукоприкладство, — если, конечно, оно было, — мы воспитателей накажем, но и вы со своей стороны…

— Можете не сомневаться! — опять угрожающе пообещал папа и многозначительно показал палец. Затем он удалился, и Миша вылетел вслед за ним.

В этот день у них в группе была баня. То, что день начался с папиной головомойки в кабинете Лилии Ивановны, было просто совпадением, но Миша это отметил. Папа, уходя, пригрозил Мише: «А ты тоже смотри там, веди себя правильно, а то и тебе шею намылю». А тут как раз банный день объявили, ну Миша это и зафиксировал.

Сразу после завтрака была, как сказала тётя Нина, «помойка» девочек.

Огромная желтоватая ванна помещалась в их уборной. Там ещё было три унитаза, и всегда сильно пахло хлоркой. До недавнего времени каждый, кто хотел, как говорила мама, «по-маленькому», и, как говорила тётя Нина, — «попысать», шёл себе туда, ничуть не заботясь, один он идёт или в компании с противоположным полом. Единственно, что Миша про себя отметил, что мальчики это делают всегда стоя, а девочки всегда сидя. Хотел всё расспросить, но то стеснялся, то забывал…

«По-большому» они всегда старались делать дома — долго сидеть в уборной не разрешала Валентина Борисовна. Она же недавно вдруг объявила, что отныне мальчики должны ходить в «туалет» отдельно от девочек, а девочки — от мальчиков, и все — обязательно! — должны спрашивать разрешения.

— Вы уже большие, скоро в школу, нужно знать дисциплину!

Она говорила «диссыплину».

И вот сегодня, в первый же детсадовский банный день, девочек решили мыть отдельно от мальчиков, а это немедленно сосредоточило Мишу: по-че-му?

Всех девочек увели в спальню. Дверь в неё вела из небольшого тамбура, из которого выходило три пути: в спальню, в туалет и в группу. В спальне их, видимо, раздели и по очереди водили на экзекуцию. Даже в группе пахло горячей водой и мылом.

Кое-кто из мальчиков уселся вдоль стены на ковёр — дорожку, уложенную от входной двери до двери в тамбур. Дверь была открыта, ожидающие своей очереди девицы мотались из тамбура в спальню и обратно и возбуждённо хихикали. Мальчики посматривали в эту открытую дверь, но кроме трусиков, маечек и расплетённых волос, ничего не видели.

Рядом с Мишей на ковре оказался Гена Пройченко, жевавший треугольную вафлю с розовой начинкой, под названием «микадка».

— Дай кецик, — без особой надежды потребовал Миша.

— ! — издал Генка носом два отчётливых звука, обозначающих «не-а!»

Миша заскучал и опять посмотрел на дверь. И вдруг…

Таня Ивлева, уже приготовленная к погружению в ванну, но, видимо, ещё ожидавшая чего-то, появилась в дверном проёме и с хихиканьем выглянула в группу.

Миша остекленел. То есть такого изумления он не испытывал уже очень давно. Всю жизнь. И в самом деле похожая на сдобную булочку голенькая Таня Ивлева стояла, держась голой рукой за дверной косяк, кривила лукавую мордашку, а в том месте, где у Миши располагалось… располагались… Валентина Борисовна орала: «Не трогай глупости руками!»… где у него были эти самые «глупости», у неё не было НИ-ЧЕ-ГО! Только это… ну, складочка какая-то несерьёзная — и всё!

Когда Миша снова обрёл дар речи, он ткнул локтем Генку и зашептал, как малахольный:

— Генк! Ты видал?

— Чево? — прошамкал Генка набитым ртом.

— Чево-чево! Да у Таньки вон ничего нету там! Смотри, смотри!

— Да видел я, — лениво, не глядя в сторону двери, ответил Генка. — Двешти раж. У Ленки — шештрухи видел, у Мушки Дворецкой видел — сама мне показывала.

— И что же, у всех ничего нет?

— Шмотри, — Генка спустил чулок с правого колена. — У них вот так жделано, — он двумя пальцами сморщил кожу на коленке, получилась одна большая складка. Миша долго смотрел молча, потом нерешительно спросил:

— А чем же они это… ну…

— Ешть там у них уштройштво. Я видел.

Миша потрясённо затих. Ведь во всех своих фантазиях и снах он видел голенькую Таню во всём такую же, как и в жизни… Кроме одного: в этом самом месте у неё было… всё точно так же, как и у него… Точно так же…

— Генк, задышал Миша в Генкино ухо. — Генк, а как это ты у Муськи… ну… смотрел это?

— Шкажал же, — шама покажала!

— Как это?

— А ты чево, тоже хотишь?

— Хочешь, — поправил Миша.

— А ну тебя! — Генка обиделся и отвернулся. Но Миша уже не мог отстать.

— Генк, ну Генк, ну скажи. Ну как ты её уговорил?

Генка снисходительно усмехнулся.

— Да я ей шам швоё покажал… Первый.

Миша был так потрясён полученной информацией, что вторую часть дня прожил, как во сне. Было за это время два сильных впечатления, но и они не задели Мишу глубоко. Первое, когда принялись купать мальчиков, Мишу даже не повели раздеваться.

— А меня-а? — привычным садиковским капризоном затянул Миша.

— А у тебя ревмати-и-зьм, тебе нильзя-а — затянула в ответ Валентина Борисовна, но немножко с другой интонацией и через мягкий знак: «зьм», а тётя Нина поджала губы, как мачеха из мультика «Двенадцать месяцев».

И Миша остался в группе с девочками. Те играли в свои дочки-матери, шептались, делали круглые глаза, — воображали, в общем, — а Миша смотрел на них и представлял себе каждую, как Таню Ивлеву, и эта их незавершённость, отсутствие у них такой важной детали волновала Мишу невероятно, вызывая то жгучее любопытство, то жгучую жалость.

И второе, когда потом пришли родители Игоря Долгова, тихо говорили с Валентиной Борисовной, а та иногда показывала глазами на Мишу. Мише даже стало немножко страшно, но потом он вспомнил про папу и решил, что если уж папа начнёт откручивать столько голов, то две дополнительные — это не проблема. И успокоился.

А ночью Мише приснился страшный сон. Они с папой отправились в баню, в которой можно купаться и с «ревматизьмом». Там, как будто, сначала мажутся лечебной грязью, а потом смывают, — вот и купание. И внутри всё, как в их обычной с папой бане: и касса, и раздевальный зал, и шкафчики, и тазики. Только папа, когда они раздевались, вместе с часами сдал банщику это самое… своё… И Мише велел сдать. И у них стало, как у Тани Ивлевой. Миша вертел головой — и у всех мужчин в мыльном зале было так же… «Папа, почему это так?» — спрашивал испуганный Миша. «Так надо», — строго отвечал папа. И они так мылись, и папа поливал, вернее опрокидывал на Мишу воду из тазика, чего Миша терпеть не мог, потому что задыхался. И мыло попадало в глаза, и под душем опять перекрывало дыхание…

А потом Миша захотел в туалет. И даже пошёл туда. Но когда вошёл и собрался было… в общем, оказалось, что делать это нечем, — всё ведь сдали банщику. Миша совсем растерялся, а дядьки вокруг стали смеяться и говорить, а ты садись, мол. Миша совсем застеснялся, а «по-маленькому» стало хотеться всё сильнее, и когда уже стало невмоготу, он проснулся.

Он стоял над горшком, звенел своей струйкой, а сердце счастливо прыгало в груди: это был только сон, всё оказалось на месте!

Мир для Миши раскололся надвое: на тех, кто «с этим» и на тех, кто «без этого». Он стал пристальней присматриваться к взрослым и решать для себя, зависит ли это от возраста. Это что ж получается и у меня так же? А у бабушки? Это вот так, оказывается, определяют окончательно, кто он, а кто она? Миша вспомнил сына папиных знакомых, которого принял вначале за девочку: так он был одет и пострижен, но папа ему объяснил, как оно на самом деле, а Миша ещё спросил тогда: «А как ты узнал?», а папа рассмеялся и ответил: «Так его же зовут Петька»! А на самом деле вот как это определяется! Но тогда уж совсем непонятно, почему чашка — она, а стакан — он… Или там стул и табуретка, ну и много такого… Спрашивать он уже стеснялся. Посмотреть ещё раз и у кого-нибудь ещё было невозможно. Когда-то мама брала его с собой в баню, но это было давно, он ещё был маленький…

Оставался только один выход: Муська. Но как к ней подойти с этим, он не знал. Это тебе не сон с поцелуями.

Он долго обдумывал план действий, но, как только в мыслях доходил до самого главного, в груди всё обрывалось и бухалось в живот. В конце концов он решил так. Во время мёртвого часа, когда все уснут, а Валентина Борисовна, как всегда, побежит посмотреть, «вдруг что выбросили», а тётя Нина, как всегда, вздремнёт себе, — позвать Муську в уборную и сказать ей, что ему приснилось, что она ему всё показала. А там, будь что будет… А про Пройченку — ни слова!

Дни шли за днями, уже почти неделя проскочила, а нужный случай не подворачивался. «Эх, была бы Галя на соседней кроватке, давно бы всё узнал!» — думал с досадой Миша, но Галя давно уехала с родителями в другой город, и приходилось ждать.

Однажды всё совпало замечательно: и Валентина Борисовна убежала, и тётя Нина вздремнула, но… неожиданно заснул Миша. Проснулся он оттого, что тихо скрипнула дверь. Миша резко, как кошка открыл глаза и увидел спину выходящей за дверь Муськи, которая явно шла в уборную. Сердце Миши заколотилось, он быстренько соскользнул с кровати и, даже не надевая тапочек, босиком шмыгнул вслед за Муськой. Он так волновался, что даже забыл про свой стыд, свои кальсоны.

Когда Миша вошёл в уборную, он увидел, что обознался. Со спущенными трусиками перед ним стояла Таня Ивлева, которую он каким-то сонным чудом перепутал с Муськой. У Тани всё уже было сделано, вода быстро журчала в унитазе, и она стала натягивать трусики на место.

— Подожди! — осипшим голосом прошипел Миша, — подожди, дай посмотреть!

— Хитренький! — лукаво сказала Таня и окончательно натянула трусики.

— Ну что тебе жалко? — заныл Миша.

— Хитренький — опять улыбнулась она. — Сначала сам покажи!

— Что? — не понял Миша.

— Что-что? А вот то! Сам покажи, тогда я покажу.

Миша совсем смутился. Такого поворота дел он от Тани Ивлевой не ожидал: это ж Таня, не Муська всё-таки. Но решаться надо было.

— Хорошо, — сказал Миша, — показываю.

Он быстро вынул из ширинки всё необходимое и быстро спрятал обратно. Ему показалось, что Таня не только не видела, что он показал, но даже не очень и смотрела. Она спустила трусики и, отвернув голову, стала смотреть в окно.

Миша стоял, смотрел на эту бессмысленную складочку с ямочкой на самом верху, такой же, как у Тани на левой щеке, и ничего не понимал.

— Тань, — разочарованно сказал он, — чем же вы по-маленькому делаете?

Таня молча встала на цыпочки, растопырила коленки, пальчиками раздвинула складочку, и взору Миши открылся крошечный пупырышек.

— И всё?! — изумлённо спросил Миша. Таня молча кивнула.

— Посмотрите на них!!! — раздался позади Миши жуткий крик, от которого оба они подскочили. — Вы чем здесь, мерзавцы, занимаетесь! Ах вы, паршивцы гнусные! Нет, вы все посмотрите на них!

Тётя Нина стояла в дверях, твёрдо расставив ноги, а по обе стороны от неё стали протискиваться головы детей их группы. Таня стала поспешно натягивать трусики, но было уже поздно: все всё видели. Она заплакала и сквозь слёзы принялась повторять: «Это не я, это не я, это не я…»

Тётя Нина крупно шагнула в уборную, и Миша обеими руками быстро прикрыл уши.

— Это не я! — завопил он вслед за Таней.

— Что ты ухи свои лопоухие закрыл! — орала тётя Нина. — Тебя не за ухи, тебя за другое место надо! Голову он мне открутит. Я сама тебе эти самые твои откручу, Мойша паршивый! Это тебя тоже папочка научил?

— Нет, — рыдал Миша, — это всё Генка! Пройченко! Это всё Генка!.. И Муська! — вдруг зачем-то добавил он и зарыдал ещё громче.

Тетя Нина взяла орущую Таню за руку и потащила из уборной.

— Такая приличная мама, а что ты вытворяешь? С кем ты связалась! Они же всему научат! Вот мама придёт, Валентина Борисовна ей всё расскажет…

И Миша остался в уборной один, со своими рыданиями, своими открытиями, со своими белыми ненавистными кальсонами.

А вечером, дома, когда его уложили, у него стали «крутить» ноги. То ли перед ночной метелью, то ли после переживаний босиком на кафельном полу, но длилось это долго, и Миша, опухший от слёз, заснул далеко заполночь. Пока мама растирала ему ноги, он плакал от боли, от обиды, от страха и от стыда. Маме ничего как будто не сказали, но наказали его сполна. Сначала он должен был извиниться при всех перед Таней Ивлевой. Он это сделал, рыдая, босиком. Потом его отправили в спальню лежать ещё два часа.

— И чтоб никаких мне туалетов, Мамалыга в кальсонах! — крикнула вслед Валентина Борисовна.

И все в группе, включая Таню, громко засмеялись.

После садика, когда они всей семьёй сидели за большим квадратным столом под красным абажуром, мама всем поставила тарелки с бульоном из курицы, который Миша называл «Зелёный бульон» (сами посмотрите, какого он цвета, когда он в пол-литровой банке!), — так вот, поставила она этот бульон с вермишелью и с куриными лапками. Миша думал о своём и смотрел в тарелку, не наводя глазами нужную резкость. Получался интересный эффект. На поверхности бульона плавало много зеркальных кружочков, и в каждом отражались лампочки из-под абажура. Вот они-то как раз и попадали в зону резкости. Это значит, по смутной акватории чего-то зеленоватого, дышащего горячим мокрым паром, плавала уйма ярких лампочек, и их можно было гонять ложкой по кругу сначала в одну сторону, а потом, разумеется, в другую.

— Миша! — строго окликнула его мама. — Опять уехал? Давай домой быстренько!

— Мам, — не отрывая глаз от лампочек, отозвался Миша, — что такое «мамалыга»?

— Это, — строго сказал папа, — тот, кто ест бульон, а сам, как кисель.

Миша поднял голову и посмотрел на папу. Вокруг Мишиного носа заблестели мелкие капельки.

— Это, — улыбнулась мама, — такое кушанье. Молдавское. Очень вкусное — с салом и брынзой. Кукурузу любишь?

— Люблю.

— Вот из кукурузы и делается.

— А ты умеешь такое делать?

— Вообще-то делала однажды.

— Мам! — загорелся Миша. — А сделай мне мамалыгу, а?

А потом у него стало «крутить» ноги.

Не выспавшийся и хмурый Миша ехал утром в садик. В вагоне было холодно, на улице темно. Лампочки в трамвае были тусклые, и свет от освещённых витрин и окон был ярче. Поэтому, когда проезжали мимо чего-то освещённого, надписи и рисунки на инее стёкол делались белыми на тёмном фоне, а когда снова въезжали в темноту — чёрными на сером. Прямо перед Мишей на стекле был нарисован улыбающийся профиль, и Миша понял, почему, когда он рисует, его профили всегда уродливы: Миша забывает рисовать ямочку под нижней губой, и подбородка как такового не получается. Оказывается, есть две ямочки: между лбом и носом и между губой и подбородком — именно они и делают профиль настоящим.

Миша попробовал нарисовать на стекле профиль своего изготовления, но трамвай трясло, и получилось вообще какое-то чудище. Мама рассеянно отвела от стекла Мишину руку.

— Пальцы простудишь, — сказала она.

«Простудишь, простудишь», — подумал Миша и вспомнил про свои кальсоны. Ей хорошо, она сейчас на работу, а я сейчас туда, а они опять смеяться будут и обзываться. А тётя Нина — ругаться…

— Мам, а давай в садик не поедем, а поедем к тебе на работу! Как тогда, после ветрянки!

— Нельзя, Мишенька. Так нельзя.

— Чи-и-во?

— Иосиф Яковлевич ругаться будет.

«И у неё — ругаться!» — с досадой подумал Миша. «Растёшь-растёшь, вырастешь, а у них там тоже — ругаются».

— Вставай, уже приехали, — сказала мама и потащила Мишу к выходу.

В садике Мишу ждал радостный сюрприз: Валентина Борисовна заболела. Вместо неё была новенькая — Алина Георгиевна, про которую пока ничего не было известно. Миша, конечно, опоздал, но Алина Георгиевна ничего не сказала, только ответила на Мишино «здрасти».

— Мамалыга пришёл… в коробочке! — выкрикнул вернувшийся в садик Долгов. Голова его была цела и умнее не стала.

— Тебя как зовут? — спросила Алина Георгиевна.

— Миша, — настороженно ответил Миша.

— А «Мамалыга» — это твоя фамилия?

— Не-ет, — Миша почувствовал, как краснеет. — Это такое кушанье. Молдаванское…

Все захохотали.

— Понятно, — сказала Алина Георгиевна. — Я тебя буду звать Мишей.

Миша ещё раз подумал, что как это здорово, что Валентина Борисовна заболела. Ему захотелось сделать для новенькой что-нибудь особенно приятное — и он съел свой завтрак с такой скоростью, что почти поспел за всеми.

Когда было всё съедено, убрано и протёрто, Алина Георгиевна велела всем сесть опять на свои места за столиками.

— Ребята! — сказала она. (Валентина Борисовна говорила: «Дети!») — Кто скажет, какой скоро праздник?

— Новый го-о-д! — хором послушно завыли ребята.

— Правильно! Поэтому сегодня мы с вами будем рисовать картинки к новогодней выставке.

Тётя Нина стала разносить и расставлять по столам баночки с крепко пахнущей гуашью, уже заранее разведённой водой.

Это был второй радостный сюрприз. Рисовать Миша любил, во всяком случае, больше, чем петь из «угла» блатные песни, а уж краски — он просто обожал. И обстановка в садике, надо признаться, способствовала этой любви: все стены были увешаны разнообразными картинами в золочёных рельефных рамах. У них, например, висели два портрета — Ленин и Сталин и пейзаж с рекой, лодкой и берёзами — русского художника Левитана. А в соседней группе, кроме двух знаменитых картин русского художника Шишкина, у главной стены стояла большая чугунная ванна, наполненная землёй, в которой было посажено много всего разного, и оно росло, а над ней — большой групповой портрет на фоне пейзажа, а в этой группе — Сталин, Молотов, ещё кто-то и их дети!

Короче — красиво было!

— Ребята! — похлопала в ладоши Алина Георгиевна. — Тема рисунков, как я уже сказала, Новый год, его празднование, ёлочка, например. Но можно и просто зиму: снежную бабу, каток, санки. Можно участников утренника: Петрушку, балерину, зайчика, ну и, конечно, Деда Мороза и Снегурочку. Все поняли? Рисуйте сначала карандашом, а потом кисточками и красками. А я буду помогать. Договорились?

— Договори-и-ились, — послушно затянул вместе со всеми Миша.

— Ну и поехали?

— Пое-е-хали! — и все подхалимски захихикали.

Задача сама по себе была несложная: рисовали все, в общем-то, одно и то же. Если изображалось лето, в верхней части листа мазалась горизонтальная синяя черта — небо, в нижней рисовалась коричневая полоса — земля, а между ними: дом, сад, дерево, танк, самолёты, Кремлёвская стена с башней и Мавзолеем, грузовик, — что хочешь, по выбору. Лошадь не мог нарисовать никто. Даже Вячик из старшей группы. Ещё рисовалась сверху голубая полоса, снизу — синяя. Тогда — линкоры, эсминцы, крейсеры и китобойная флотилия «Слава». А можно так: снизу — коричневая, а вверху, с двух углов, цветные дуги «занавеса» — это сцена. И значит: петрушки, балерины, снегурочки, дед морозы, ёлки и пр.

По линкорам и эсминцам специалист — Толя Казбек.

По грузовикам, танкам и мавзолеям — Вячик.

Остальные умели рисовать всё. Насчёт утренника («занавес», пол, и т. д.) — всё ясно. Зима, сверху — синим, снизу — тонкой линией контур сугробов, плюс снеговик с морковкой.

Миша уже был готов отправиться проторенным путём, как вдруг вспомнил профиль на стекле трамвая. Ямочка под нижней губой потребовала немедленного эксперимента.

Прямо по центру листа он робко нарисовал крошечный профиль и восхищённо замер. Как-то не верилось, что это сделала его рука. Его, а не какого-нибудь взрослого художника. Надо теперь было дорисовать всю голову, но тут он с досадой обнаружил, что овладев двумя ямочками, он начисто забыл, было ли на трамвайном стекле ухо. То есть какую-нибудь закорючку поставить он, конечно, мог, но при такой дивной переносице и таком роскошном подбородке должно быть достойное ухо.

Выход нашёлся быстро. У профиля появилась такая же причёска, как у Муси Дворецкой: прямая и до плеч, хорошо закрывающая уши. Отлично. Получилась симпатичная девочка. Миша дорисовал платье, и тут же возникла проблема ног. Он подумал и нарисовал их, как древние египтяне: в профиль, одна за другой. Получилось ничего. А ну, так же руки. Тоже сносно, только пришлось их чуток согнуть.

Ну, и что? Что она делает в этой странной позе? Опять пришлось подумать и пририсовать огромный мяч.

Миша нервно, со всхлипом вздохнул. Это была революция. Эффект был такой, как будто он смог нарисовать лошадь! Так у них не рисовал ещё никто. Теперь осталось научиться рисовать нас «в анфас», как говорит Валентина Борисовна (мама всегда поправляет, надо говорить «анфас»), и ладонь, не обводя свою руку на листе, а так, без ничего, — и он станет знаменитей Вячика!

Он принялся за краски. Лицо он покрасил розовым, и руки тоже. Потом вспомнил и так же закрасил ноги. Потом синим покрасил платье. Мяч он сделал таким же, какой был у него самого: красно-синим с жёлтой полосой. Волосы покрасил коричневым и тут увидел, что его девочка с мячом повисла в воздухе. Этой же коричневой краской он домалевал землю.

— Ну, и что это за Новый год у нас получился? — раздался за спиной Миши незнакомый весёлый голос.

Он вздрогнул, оглянулся и увидел улыбающуюся Алину Георгиевну. Он уже и забыл про неё.

— Ой! — сказал Миша, повернувшись снова к рисунку и как бы неожиданно увидев его. — Забы-ы-ыл…

— Забыл-то ты забыл, — так же весело продолжала Алина Георгиевна, — но нарисовал-то ты вот как здорово! Ты, наверное, знаменитый в группе художник.

— Не-е-е!.. — вдруг ужасно засмущался Миша, — это я в первый раз так здорово. Это я в трамвае…

В этот момент в другом углу группы громко и радостно захохотал Толя Казбек. Все повернулись в его сторону. В полной тишине он издавал свои, можно сказать, истерические «ха-ха-ха», держался за живот и сползал со стульчика. Даже слёзы показались на его толстых щеках. Все вокруг стали улыбаться, потом подхихикивать, а потом и вовсе — тоже хохотать. И Алина Георгиевна вместе с ними. Она оставила Мишу с его объяснениями и пошла в сторону Казбека, и все дети повскакали со своих мест и тоже побежали туда.

— Ну, что там случилось? — сквозь смех спросила Алина Георгиевна, подойдя к Толику и рассматривая его рисунок.

Толя хохотал, как ненормальный и показывал толстым пальцем на свой рисунок. Остальные живописцы толпились и заглядывали через головы на Толину картину. Наконец он заговорил:

— Они… здеся… бабу… — он опять зареготал, так раскрыв рот, что даже Миша со своего места увидел запачканный краской, толстый Толин язык. — Бабу снежную… а он… а он… а он задом-наперёд… задом-наперёд… и ка-а-а-ак свалится!.. Бабах!.. И лежит теперь здесь, нарисованный!

И Толя снова чуть не умер от хохота, но теперь уже все повалились на паркет и даже Алина Георгиевна аж присела на корточки.

«Во дураки!» — думал Миша, поглощённый своим открытием и высочайшим признанием своих заслуг. Взгляд его упирался в висящую напротив картину Левитана с рекой, лодками и берёзами. И вдруг Миша увидел чудо. Оказывается, русский художник Левитан не рисовал небо одной синей чертой сверху, а доводил небо до самого низу, до самой земли. То есть небо и земля соединялись! Миша быстро глянул в окно. Небо на улице точно так же опускалось до самых крыш домов напротив, и никакого пробела между небом и землёй, оказывается, не было!

«А я-то!» — подумал Миша. Настоящий художник всё должен делать по-настоящему, и Миша, набрав полную кисть синей краски, стал аккуратно зализывать весь лист, чтобы небо соединилось с землёй. Получалось не совсем то, что представлял себе Миша, но правда жизни восторжествовала.

— Батюшки! — Миша опять вздрогнул от голоса Алины Георгиевны. — Это что ж ты наделал с таким чудным рисунком!

— Да ладно, — солидно ответил Миша, — он же всё равно не новогодний…

— Подожди же, господи! — воскликнула Алина Георгиевна и побежала куда-то.

Когда она вернулась (тоже, между прочим, бегом) в руках у нее были банка с чистой водой и кисточка. Миша увидел, как можно смывать уже нанесённую краску, и немного удивился.

Спасти рисунок, по-видимому, всё-таки не удалось, так как Алина Георгиевна в сердцах спросила:

— Ну, и зачем ты это сделал?

— Как там, — ответил Миша, показывая пальцем на картину Левитана.

— Что «как там»? — не поняла Алина Георгиевна.

Дети, переключившиеся на Мишин рисунок, опять громко захохотали.

— Ну, небо! — сердясь, сказал Миша.

— Ах, небо… — задумчиво сказала новая воспитательница. — Да, тут ты прав… Я не подумала. Но я должна буду тебе кое-что рассказать про это. А рисунок — ничего. Рисунок получился замечательный!

— Но не новогодний, — вздохнул Миша.

— Но не новогодний! — развела руками Алина Георгиевна.

Когда перед обедом строились, как всегда, гуськом в очередь к тёте Нине для вливания в рот одной ложки рыбьего жира, Миша обнаружил, что Таня Ивлева, оказывается, сегодня не пришла, а вот Игорь Долгов, наоборот, стоит за спиной и подталкивает, подталкивает в спину, провоцируя на что-нибудь, за что накажут.

— А я вот сейчас расскажу! — зашипел на него Миша популярной, постоянно употребляемой формулой садиковских воспитанников. Через каждые одну две минуты в садике можно было услышать эту фразу из поджатых детских уст. Это поощрялось воспитателями и заведующей, за недонесения наказывали, короче, иногда этой подлянкой можно было и осадить агрессора.

Однако, когда Миша широко раззявил рот для приёма очередной порции китового деликатеса, Игорь подтолкнул его, ложка звякнула о зубы, и рыбий жир вылился на шею.

— Ах ты… — тётя Нина уже подняла раскрытую ладонь, но запнулась, и рука повисла в воздухе. — Открутит он мне… Иди давай!

И она вытолкнула Мишу из очереди.

Как хорошо, когда у садика есть свой большой двор. А лучше — двор-сад. Конечно, летом это, как говорила мама, райский уголок, но и зимой даже игра на верандах — потрясающее удовольствие. А у Мишиного садика был именно такой большой двор-сад.

Иногда, когда они плохо себя вели, их строили парами и пускали ходить строем вокруг клумбы, чем и ограничивали их гуляние на текущий день. Когда же претензий не было, можно было свободно распоряжаться пространством веранды и прилегающей к ней зоны. При этом строго запрещалось:

а) есть снег;

б) драться сосульками;

в) держать снег в карманах;

д) приносить снег в группы.

Поэтому понятно, что именно дети старались делать больше всего.

Алина Георгиевна вывела их во двор, никого не оставив наказанным в группе.

— Чего я знаю! — заговорщицки подъехал к Мише Игорь Долгов, когда Миша по суеверной привычке осторожно трогал снег на ступеньках.

— Ну? — насторожённо сказал Миша.

— Лучше всякой сосульки!

— Врёшь! — равнодушно предположил он.

— Честное Ленинское — честное Сталинское!

— Ну?

— Идём, покажу.

Игорь отвёл Мишу в противоположный угол веранды и показал на зелёную трубу ограждения:

— Вот здесь.

— Что — здесь?

— Вот он, он и он, — Игорь пальцем ткнул в каждого из стоящих мальчиков, — уже пробовали! Знаешь, как вкусно!

— Угу! — закивали все трое.

— Славка ещё летом, — стал объяснять Игорь и кивнул на Славку, — пролил здесь клубничный сироп. Помнишь, всем в блюдца наливали?

— Нет, — сказал Миша.

— Эх ты! А вот он пролил. Сироп растёкся, а зимой замёрз. Славка лизнул и давай нас звать. Вкуснотища! Ну, а мы — тебя. Славка говорит, нам с тобой помириться надо, и мы станем, как кровные братья. Видел, сколько у меня было крови! И тебя за ухо оттаскали. Так что, можешь лизнуть — и мы в мире.

Лизать что-либо, даже если на это пролита еда, мама строго запрещала. Но сироп!.. Было бы это варенье, или, например, повидло, или даже обыкновенный вкусный сок, — Миша бы сказал: «Мне нельзя!», — и ушёл бы обратно. Но сироп!.. Это таинственное вещество, которое тетки в грязных передниках вливают в газированную воду и быстренько размешивают кручёной ложечкой, и получается нечеловечески вкусно. И всегда — вместе с газ водой, и никогда — отдельно. Как же должно быть вкусно, когда отдельно. Да ещё клубничный! Да ещё замороженный!

И Миша, кивнув, решительно спросил: «Где?»

Четыре указательных пальца ткнули в заиндевевшую трубу в одно и то же место.

Миша присел, далеко вперёд высунул язык и стал медленно приближать его к указанному месту. Когда между Языком и трубой оставалось миллиметра четыре, Миша скосил глаза и осторожно лизнул… вернее, попытался лизнуть. Но произошло непонятное. Мише показалось, что если сюда что-то и пролили, то явно не сироп, а какой-то суперклей. Кончик языка прилип намертво. Как в волшебной сказке.

Миша подождал секунду-другую и опять потянул язык обратно. Труба не пускала. Он опять скосил глаза. Четыре физиономии, увидев, что, наконец, свершилось, изобразили искренний восторг.

— Обманули дурака на четыре кулака! — весело начали скандировать они. — Обманули, обманули, обманули дурака!

Миша уже чуть было не произнёс магическую формулу: «А я вот сейчас расскажу», — но тут же с болью обнаружилось, что произносить-то и нечем.

Ликованию Игоря не было границ. Прыгая вокруг Миши, он стал изображать танцы дикарей из «Тарзана» и исполнять свою любимую песенку о том, кто по верёвочке бежит.

Миша опять зажмурился и резко дёрнул голову назад. Сначала стало солоно во рту, а потом запекло кончик языка. Миша сплюнул, кровь закапала на заснеженный пол веранды.

— Кровные братья, кровные братья! — веселился Игорь, но его друзья уже перепугались.

— Снег, снег приложи! На вот, ну! — стали совать ему в руки и в лицо снежные горсти.

Он сначала отмахивался и молча вытирал слёзы, а потом сам испугался и запихал снежок в рот.

— Чем это вы тут занимаетесь, граждане товарищи? — опять неожиданно и опять из-за спины раздался голос Алины Георгиевны.

— А Мамалыга снег на железе лизал, и у него язык прилепился! — радостно доложил Игорь.

— Миша! — испугалась Алина Георгиевна, — быстро покажи язык!

Увидав во рту Миши красный снег, она распрямилась и кликнула тётю Нину:

— Побудьте с ними, я сейчас!

И побежала с Мишей в медпункт.

Ничего страшного не оказалось. Ему помочили рот марганцовкой, чем-то ещё мазали и разрешили обойтись без полдника и без ужина.

— Зачем ты это сделал? — спрашивала воспитательница, когда они возвращались обратно.

— Он сказал, там сиро-о-оп!.. — ябедничал Миша. — Он так спица-а-а-ально…

— Где? — не поняла она.

— На пери-и-илах. Это он спица-а-ально! За то, что я ему голову разби-и-ил. Он сказал «кровавые братья»…

— Какой ужас! — пробормотала Алина Георгиевна. — И набрались же откуда-то такой ерунды! — И, обращаясь к Мише: — Так это Игорь тебя научил?

— И-и-игорь! — заябедничал Миша.

Притихший Игорь ждал на веранде наказания, но наказания не случилось.

— Игорь, — обратилась к нему, как бы между прочим, Алина Георгиевна, — тебе нравятся сказки, которые рассказывает нам Миша?

— Да-а, — насторожённо сказал Игорь, но про кино больше. Я про шпиков кино люблю — он про них страшно рассказывает. Да. А что?

— Ну, а если бы он так и не отлепил язык, чем бы он это рассказывал?

— Отлепил бы, — махнул рукой Игорь. — Весна пришла бы — отлепил бы. Или из чайника горячим чаем полить — отлепил бы!

— С сахаром! — подсказал Славка.

— Скажи ещё — с сиропом! — строго глянула на него Алина Георгиевна. — Нет, братцы. Каждый ваш язык — это драгоценность. Никто из зверей не умеет так говорить, как вы!

— И мой? — спросил Игорь.

— И твой, — сказала она. — Когда глупости не говорит. Я ведь знаю, за что тебя толкнул Миша. Только не понимаю, зачем ты это сказал.

Игорь насупил брови и отвернулся.

— Не люблю я их! — забасил он.

— Кого это, их?

— Да ивреев этих!

— За что ж ты их не любишь? — с явным интересом спросила Алина Георгиевна.

— Хитрые они все! И противные. Любого спросите.

— Значит, и я — хитрая и противная?

— Вы?! Так вы ж не иврейка!

— Еврейка, представь себе.

— Не-е-ет! — улыбаясь, с явным видом умника, которого не так просто разыграть, протянул Игорь. — Какая же вы иврейка, вы — воспита-а-ательница!

— Эх вы, глупые вы дурачки! — потрепала она шапки Игоря и Миши. — Ни одного умного дурачка на всю группу. Бросьте эти глупости — евреи не евреи, русские не русские. Хороший человек — вот что главное. И ещё: вот мне все языки жалко, любому языку больно, а Мишин язык жальче всех.

— Почему-у? — обиделся Игорь.

— Потому, что у него… — она хитро прищурилась. — Ну, он же про шпиков страшнее всех рассказывает!

Вечером, когда мама уже мыла посуду, Миша решил поделиться с ней новостью:

— А у нас Алина Георгиевна — еврейка.

— Это что ещё за глупости, — сказала мама. — Ты откуда это взял?

— Она сама мне сказала, — выпятил губы Миша.

— Ты что-то перепутал. — Мама снова занялась тарелками. — Никакая она не еврейка. Это муж у неё еврей. А ты — как всегда — лезешь во взрослые дела. И вообще, что это ты в последнее время зачастил: «еврей — не еврей!» Не твоего ума это дело. Иди, почитай лучше что-нибудь и держи язык за зубами.

«Наябедничал кто-то!» — испуганно подумал Миша, сжал зубы и проверил, весь ли язык поместился за его не очень ровными и больнючими зубами.

Ох уж этот язык. И чего только не называют этим словом! Мишино воображение играло злые или смешные шутки с этими самыми языками. Миша слушал речь взрослых, пересыпанную всякими там фразеологизмами, и часто просто диву давался.

«Прикуси язык!» — резко говорил папа, и Миша, чувствуя иносказательность, всё же пробовал это сделать буквально: ведь зачем-то так говорят! Пробовал, конечно, не до большой боли, но всё-таки… Однажды во время такого эксперимента он упал и уже не ПРИ, а ПРОкусил язык. Ему зашивали рану, и он ещё долго ходил, ощущая узелок нитки во рту. «С веточкой на языке», — говорили домашние.

«Язык до Киева доведёт», слышал Миша и представлял себе немецкого языка, которого берут наши в фильме «Звезда», и который бредёт впереди красноармейцев в сторону города Киева.

«Держи язык за зубами». Миша пробует добросовестно выполнить это требование и тут же начинает ощущать, что языка слишком много. Он весь не хочет умещаться за зубами, ему тесно, он заполняет весь рот и лезет в межзубные щели. Ведь только что он и так был за зубами, но, как только Миша концентрирует на этом внимание, его анатомия начинает чудить.

Владение языком, то есть в смысле — речь, было для Миши почему-то гораздо важнее, чем для других. Тут Алина Георгиевна в чём-то очень права. Миша не только умел рассказывать, но и очень придирчиво слушал. Он рано стал проговаривать «трудные» звуки, и любой картавящий или шепелявящий из сверстников вызывал у него небольшое раздражение. Исключение, как уже говорилось, он делал для Муси Дворецкой: так свистеть он и сам давно хотел научиться.

Услышав любую взрослую «неправильность», он стремительно бросался её исправлять, чем, в свою очередь, вызывал раздражение взрослых.

Бабушка, которая пела ему одесско-еврейские песни, ну та — с «плечиками», уродовала язык немилосердно. «Намазать тебе кусочек хлеб с маслом?» — спрашивала она. «Хлеба! Кусочек хлебА надо говорить!» — «Слышишь, я видела твоего папу идти по улице домой — так он нёс нового ремня! — отвечала, не растерявшись, бабушка. — Не хочешь кусочек хлеб с маслом, так тебе будет нового ремня!» Родители требовали называть её «бабуня».

Та другая бабушка, из Воронежа, но тоже «бабуня», говорила, наоборот, какими-то книжными словами. «Миша, ты уж не серчай-то!» — или: «Опёнки нынче больно хороши!» Мише казалось, что это звучит ужасно фальшиво. Ни в его семье, ни в садике никто не говорил: «Этот мальчик больно хорош», говорили просто, без штучек: «Этот мальчик — хороший» или там «очень хороший», а то «больно» какое-то.

Вступать в дискуссии с воспитательницами Миша не торопился: жизненный опыт что-нибудь да значил. Однако воспитательские «коммуниЗЬМ», «перЕспектива», «ложить», «кофэ» и многое тому подобное он мазохистски складывал в свою кунсткамеру. Иногда он просто не понимал, может, это она так шутит: «Все ша! Слушайте сюда, я сказала!.». И он на всякий случай улыбался своей знаменитой неуверенной улыбкой, для которой персонал садика всегда находил более яркие и выразительные эпитеты.

Лучше всех говорила мама. Она не говорила «ревматиЗЬМ», не разрешала говорить «иду на деньрождение» или «ложить», умела говорить без всяких «штучек», но всё равно не скучно.

Интереснее же всего у неё получались сказки. Не те, что в книжках, те Миша умел рассказывать лучше, а те, что она сама придумывала. Ой, какие смешные случаи с ней тогда случались!

Во-первых, когда она рассказывала их на ночь, она могла уснуть посредине сказки и, засыпая, начинала говорить такую смешную ерунду, что тут же просыпалась от Мишиного хохота.

А во-вторых, она забывала свои сказки, и, когда Миша просил рассказать снова ту самую, ну про муху Зою, например, мама начинала говорить совсем не то, перепутывала героев, перекраивала конфликт, и, хоть Миша и сердился и смеялся над ней, было всё равно интересно.

Особенно любил Миша сказку, которую мама рассказывала в очереди к доктору Брэнэр или вообще к зубному врачу. Речь в ней шла об одном замечательном крокодиле, который, когда разговаривал, всегда шепелявил и к месту и не к месту вставлял какое-то дурацкое «дело в следующем».

Подходит он, например, к витрине магазина, где выставлены мочалки, — а он питается исключительно мочалками — и говорит: «Гошподи, што ш такое! Шнова штекло! А я, дело в шледующем, шнова шмертельно голодный! Придётша шнова штекло ражрежать».

И он своим ногтем проводит вертикальную царапину на витринном стекле, оно лопается по этой линии, и крокодил легко раздвигает половинки, как на книжной полке.

«А потом?» — спрашивал Миша, в голове которого вся эта сцена была видна, как на экране.

А потом крокодил поглаживает раздувшийся от мочалок живот и говорит: «А я, дело в шледующем, объелша, как швинья!» И проводит тем же когтем по своему пузу. Через 10 минут все мочалки снова на своих местах за сдвинутым стеклом витрины.

Миша знал, что это самое дурацкое «дело в следующем» мама подслушала у себя на работе у какой-то там подруги, но его память прочно связала эту фразу с крокодилом, так же, как и ежеминутно употребляемое «понимаешь» с соседом, отставным майором, дядей Сиротенко.

Миша помнил тембр голоса и манеру говорить всех своих знакомых и изредка играл так: любую фразу мысленно приспосабливал в уста кого-либо из них и почти явственно слышал, как именно он её произносит. А потом другому. А потом следующему.

Его мучили неправильные ударения и искажённые слова, как мучают музыкальный слух фальшивые ноты.

Его «трудяга-работяга» язык рос с ним вместе, вместе с ним падал и ударялся, покрывался рубцами и крепко, намертво прилипал к морозным родным перилам. Так крепко, что без крови не оторвёшь.

— Миша, сегодня мне на работу звонила мама Тани Ивлевой.

Мама продолжает мыть посуду, не глядя на задумавшегося сына. Миша вздрагивает и, замерев от ужаса, ничего не отвечает.

— Она просила твой костюм Петрушки для утренника. Я отдала, ты ведь в этот раз Гриб-боровик?

— Д-д-да, — шёпотом говорит Миша.

— Что-что?

— Да, я Гриб-боровик, заколдованный старик…

— Вот и хорошо, — говорит мама. — А сейчас мы с тобой…

— Что? — Миша смотрит испуганно на маму.

— Мы с тобой будем…

— Будем…

— Наряжать…

— Наряжать, — как эхо вторит Миша и, догадываясь, ликующе орёт:

— Ёлочку!

И начинается ещё одно волшебное с мамой действо. Достаются игрушки, у каждой из которых свой, очень свой запах. Ватные игрушки обсыпаны слюдяными блестками, картонные покрашены серебрином, а стеклянные, а стеклянные… Они остро и горько пахнут, в них отражается вся их комната с кривыми красивыми линиями стен и потолка, а на первом плане огромное, цветное, носатое и губатое Мишино отражение, похожее и не похожее на него, а зеркальная поверхность то «белая», как вода, то лиловая, то изумрудно-зелёная, — и в всюду опять он: носатый и губатый, лиловый и изумрудный, похожий и непохожий. А ещё с прошлого года игрушки, которые они делали с мамой вместе. Мама прокалывала в яйцах дырочки — Миша выдувал из них содержимое, мама рисовала на них мордочки — Миша клеил им шапки, мама приделывала петельки — Миша вешал всё на ёлку.

А ещё были флажки, а ещё бусы, а ещё дождики: золотой и серебряный — оба мягко колючие.

А ещё длинные в целлофане конфеты, белые с яркими полосами.

А ещё дед Мороз из ваты, Снегурочка и лыжники, и электрогирлянда, которую папа сам сделал на работе.

А ещё — ёлка!

Папа лежал на тахте и читал газету, а Миша с мамой НАРЯЖАЛИ ЁЛКУ, которую папа успел вставить в крестовину. Они улыбались, показывали друг другу что куда, сравнивали с садиковской ёлкой, вспомнили, что Миша и Генка Пройченко ещё недавно были такими же зелёными, как ёлка. И опять улыбались.

И тут Мише захотелось сказать маме что-нибудь такое… Ну такое, что только по секрету и чтоб необыкновенно и чтоб, как будто они с мамой вместе, а все остальные — по другую сторону.

— Мам, знаешь, — глаза у Миши округлились, словно он рассказывал страшную сказку, — знаешь, а Генка Пройченко с Муськой друг дружке…

Тут он оглянулся и трагическим шепотом закончил: — глупости показывали!

— Правда?! — в тон ему тоже шёпотом спросила мама.

Миша опустил веки и солидно кивнул.

— Ай-яй-яй, — прошептала мама, — и им не было стыдно?

Миша, не поднимая век, отчётливо помотал головой, в смысле «не было!»

— Мишенька, — последовала небольшая пауза, — а ты сам никогда так не делал?

Миша быстро поднял веки, и в его глазах было такое неподдельное изумление, такое праведное негодование, что мама прикрыла рот рукой.

— Я?! НИ-КОГ-ДА!!! — с выражением продекламировал Миша, и было ясно видно: сейчас, в эту минуту, — он не врёт.

Судя по всему, с болезнью Валентины Борисовны для Миши началась полоса удач. Сюрприз за сюрпризом, и один приятнее другого. 31-го декабря Мише было объявлено, что Новый год папа мама и он идут встречать к Нолику. Нолик, или, проще говоря, Ноля, это такое имя, его с гордостью носил Мишин дядя, которому было ровно столько же лет, сколько и Мише, но Мишиной маме он приходился двоюродным братом. Миша долго раскапывал эти взаимосвязи и, когда, наконец, разобрался, был несколько разочарован: дядей он представлял себе иначе.

Тем не менее, в гости к Нолику (а на самом деле, конечно, к его родителям — папа с мамой так и говорили — «к Риве» или «к Юзе») он ходил с огромным удовольствием. Там был совсем другой мир. Другие законы, другие предметы и совсем-совсем другие люди.

Тётя Рива, маленькая, широкозадая, с худым серьёзным лицом была властна, ворчлива, всегда в чём-то ярком и блестящем, не обращала на Мишу никакого внимания и оч-ч-чень вкусно готовила. Она любила, чтобы на её слова отвечали немедленно и кратко: «Юзя, я что, к стенке говорю?!»

Дядя Юзя, её муж, невысокий, худой, похож на артиста Жакова, постоянно улыбается, сильно любит Мишу и его родителей. С войны он вернулся с очень смешным ранением. На правой руке осколком ему перебило сустав большого пальца и поэтому, когда он сжимает зачем-нибудь кулак, у него получается большая «фронтовая дуля», как он сам её называет. Впечатление от неё усиливается из-за того, что мама считает дулю — вообще дулю — делом неприличным, и Миша всегда посматривал на эту смешную штуку исподтишка.

Ещё у них была квартира на третьем (!) этаже, с балконом, чёрным ходом, здоровенской кухней, двумя комнатищами и главное — со звонком на двери! С самого детства (то есть года полтора уже), подходя к их парадному, Миша сладко предвкушал тот миг, когда ему позволят нажать на чёрную кнопку. Даже, когда они уходили, и сонный Миша сидел на папиной шее, он умоляюще смотрел на дядю Юзю — и тот всегда разрешал нажать ещё разок, на прощанье.

А ещё у них была домработница, девушка из деревни, которую тётя Рива звала Люда, а когда Люды не было, то просто «Она».

А ещё к ним приходила родственница кого-то из них, старая, пергаментная, сморщенная, Мишин папа говорил — «восковой спелости», женщина, которую все почему-то называли то ли ласково, то ли уничижительно — Розалька. Даже пятилетний Ноля.

И ещё был — и это главное — сам Ноля, светловолосый, голубоглазый, с низким лбом и без переносицы. Миша поначалу удивлялся его имени и, если честно, вообще подозревал, что это дразнилка.

Как тебя зовут? — спросил Миша, когда первый раз увидал его, — Нолина семья только переехала из Киева.

— Нолик, — важно сказал Ноля.

— Нолик? — захохотал Миша, — а я Крестик!

— Ты дурак! — презрительно одёрнул его Ноля. И больше не удостаивал чести беседовать. А Миша всё приставал к родителям, как, мол, его зовут на самом деле, мол, что ж, мне так его ноликом и называть?

Потом они всё же помирились и разобрались. А со временем Миша даже и привык и уже не мог называть его иначе даже в своих «внутренних» — т. е. внутри головы — играх. Тем более, что однажды, снизойдя, Нолик объяснил, что то, что Мише показалось дразнилкой, на самом деле — уменьшительная форма величественного имени Арнольд.

Нолик был солиднее, взрослее, что ли, чем Миша. Его интересовало, например, сколько стоит его пальто! (Мише однажды бабушка подарила рубашку на день рождения, и он страшно расстроился, ибо ждал заводной пулемёт с искрами. А Нолик, увидев эту рубашку, похвалил: «Хорошая рубашка. Модная».) Нолика учили играть на аккордеоне, и Мише было даже страшно смотреть, как он, такой маленький, растягивает этакую махину!

А ещё Нолик понимал по-еврейски. Почти всё. Когда взрослые хотели что-то скрыть от Миши и начинали с пятого на десятое говорить на этом странном языке, Миша сердился, но ничего поделать не мог.

Нолик же понимал всё, и, раздражая Мишу, иногда хохотал вместе со взрослыми в самых непонятных местах. Он повторял за взрослыми какие-то странные приговорочки и посмеивался так, как посмеивается посвящённый в присутствии недотёпы-профана.

— Гой молодой! — восклицал Нолик, когда Миша хлопал глазами на непонятный всеобщий смех после реплики на чужом языке.

И взрослые снова смеялись…

В этот раз им открыл сам Нолик. Миша его даже не узнал, настолько он был грандиозен. У него на голове была огромная «корона» — так у Миши в садике называли треуголку времён Кутузова — на плечах — гусарская курточка и на боку — огромная сабля из папье-маше. Подпоясан он был дяди Юзиным офицерским ремнём.

Миша с облегчением подумал, какое счастье, что костюм Петрушки отдали. Ведь мама настаивала, чтоб Миша пришёл к Нолику именно в нём! Хорош бы он был сейчас в своём рахитском колпаке!

Вышел улыбающийся дядя Юзя, помог родителям раздеться, все перецеловались, и Нолик тоже поцеловал Мишу. Мише и это казалось делом взрослых. Он считал, что мальчики целоваться не должны, так же, как, например, говорить друг с другом на «вы», потому что это фальшиво и комично, а быть смешным Миша очень боялся.

Итак, взрослые пошли в «залу», а Нолик потащил Мишу в детскую. Двери в детскую были высокие, двустворчатые и, когда мальчики к ним приблизились, Нолик повернулся к двери спиной, приложил палец к губам и с видом таинственного факира широко распахнул двери, толкнув их своей факирской попой.

Эффект был ошеломляющим! Огромная, до потолка ёлка, с огромной, почти кремлёвской звездой так сверкала «золотом» и «серебром», что самой зелени почти не было видно. Все игрушки были зеркально-стеклянными; кроме стеклянных бус, были ещё какие-то мудрёные стеклянные подвески с колокольчиками, пучками цветных стеклянных волос и звёздочками. Конфеты, орехи и мандарины в гигантском количестве, и все были завёрнуты в «золото». Миша смотрел на ёлку с какой-то глупой, вялой полуулыбкой, а по лицу Нолика было видно, что главного Миша пока не усмотрел, пришлось прибегнуть к технике. Незаметным для Миши движением Нолик повернул выключатель, и густая гирлянда невиданных огней ослепила Мишу. Но главное, но главное, оказывается, было под ёлкой! Огромный по игрушечным масштабам, «деревянный» лесной дом с настоящими стеклянными цветными окнами, деревянными ставенками, крыльцом со ступеньками и черепичной крышей стоял под ёлкой рядом с почти настоящим Дедом Морозом, у которого борода и шевелюра были даже не ватные, а из настоящих белых волос! Так вот, провод от гирлянды нырял в трубу дома, и там внутри горел свой свет, и вдоль окон проплывали силуэты дам и кавалеров.

Миша был глубоко потрясён. Кое-что подобное в отдельности он уже видел, например, папа однажды принёс домой настольную лампу, абажур которой тоже крутился под действием лампочкиного тепла, и по стенам комнаты, мимо неподвижных водорослей, плавали рыбы и медузы. Папа вообще был любитель приносить всякие чудеса. Как-то он принёс в садик такое!.. Но об этом после. Так вот, кое-что в отдельности Миша уже видывал, но столько чудес вместе!..

Удостоверившись в произведении достаточного эффекта, Нолик медленно обвёл это чудо широким жестом и коротко пояснил:

— Немецкое!!!

— Да! — только и сказал Миша.

— А это ты видел? — спросил Нолик и потянулся к ближайшей лампочке гирлянды. Миша хотел отдёрнуть его руку, ему самому было строго-настрого запрещено касаться всего электрического, но не успел. Нолик крутнул лампочку — и вся гирлянда и дом под ёлкой мгновенно погасли. Крутнул в обратную сторону — и всё снова зажглось.

— А если другую? — восхищённо спросил Миша.

Нолик хмыкнул и крутнул соседнюю лампочку.

Всё повторилось!

Миша опустил голову, отошёл и сел на пианинную вертящуюся табуретку. У него, конечно, ёлка тоже красивая, в чём-то даже и лучше, но лампочки вертеть там невозможно. Вместо красивых чёрных патрончиков, куда они вкручены на гирлянде Нолика, у Миши на самодельной гирлянде красуется чёрная лента изоляции. И хоть всё сделано аккуратно, до эбонитовых цилиндриков ей далеко.

А Нолик радостно продолжал экскурсию по своим владениям. Он повернул Мишу на круглой табуретке несколько раз в одну сторону, потом повертел его в другую, а когда увидел, что у Миши уже закружилась голова, открыл пианино, снял сверху спички и — опять к великому изумлению Миши — сам зажёг свечи, воткнутые в кронштейны-канделябры прямо над клавишами.

— Можешь поиграть! — великодушно позволил он.

На аккордеоне он не давал поиграть никогда.

Вот тоже загадочное явление — музыка. Миша не понимал, как можно её слушать, если там даже нет слов. Ну, он ещё понимал, — песня. Там хоть ясно, про что. Он ещё понимал — танцы: там не слушают, там танцуют. Но слушать просто так! Добровольно! Ведь это сидят и слушают ни про что.

«Нолик, ну сыграй нам этюд Глинки!» Это ж надо, такую фамилию носить! И сидят и слушают это бессмысленное ла-ла-ла. Даже спеть такое невозможно. Ладно ещё Нолик — его хоть заставляют, но сами!..

И, главное, сколько раз Миша сам ни пытался поиграть, ничего не выходило. Он и просто перебирал пальцами, и высоко поднимал руки, как на картинке, наклеенной на патефон, и жмурился, как Клара Яковлевна в детском саду — результат один: не то, что песни — простого этюда Глинки не получалось.

Они долго разучивали с Ноликом «Чижик-пыжик», но их позвали к столу.

Еда — второе по загадочности явление после музыки. Может потому, что с едой Миша сталкивался чаще. Но в этой области Миша не только удивлялся сам, но и удивлял других. Например, почему мамины мясные чесночно-луковые бесподобные котлеты, которые похвалила сама тётя Рива, нравились Мише значительно меньше столовских шницелей? Почему шкварки, жареный и вареный лук, розовая ветчина, красная икра, шпроты, жирная камбала и свежие фрукты ненавидимы Мишей, а вот фрукты мороженные и — не поверите! — рыбий жир — обожаемы.

В детстве Миша ещё что-то пытался объяснить миру и себе: желе он любит — оно похоже на драгоценный камень; бульон не любит, — он зелёный; газировку любит, — она колется; шоколадные конфеты ненавидит — они грязные. К пяти годам гастрономические привязанности Миши глубоко ушли в область подсознательного и формальной логике отказывались подчиняться. Тем более, что большинство из перечисленных объектов неприязни он и пробовал всего по одному разу, да и то — в гостях у Нолика.

Дома шла перманентная борьба за победу над хлебом и кашами. Каши он не просто ненавидел, он ненавидел их свирепо. Однажды на исходе одной из своих многочисленных болезней он пытался совладать с манной кашей, мало того, что отвратительной по самому факту своего существования, так ещё и пытошно горячей. Мама пыталась впихнуть в него ложку этого вязкого, белесого омерзения, дула на эту ложку, заставляла его дуть, но каша, уже наполовину проглоченная, лезла обратно, а за ней, судя по всему, тянулась и другая, до неё проглоченная пища. Мама показывала на висящую над «бабуниной» кроватью репродукцию и говорила:

— Видишь, цыганка смотрит? — (там была изображена сидящая цыганка с закрытым зонтиком на коленях). — Она всё видит. Она сейчас своим кинжалом… — (зонтиком) — ка-а-ак треснет!

В этот момент у Миши всё поехало изо рта обратно в тарелку, и мама смогла убедиться, что ещё далеко не всё из того, что он съел несколько часов назад успело перевариться.

— Мамалыга в коробочке! — в отчаянии закричала тогда мама, а Миша, как автомат, отметил, что она опять всё перепутала: — Я тебя сейчас заставлю всё это запихать обратно!

Но заставлять не стала. Это она так, погорячилась.

Зато с хлебом мама победила. К нему она смогла Мишу приучить настолько, что он уже жевал хлеб не только, как мама, с арбузом, дыней или абрикосами, но и с пельменями, картошкой и даже вермишелью.

Неожиданно, после фильма «Верные друзья», он полюбил борщ.

Там был такой эпизод: Меркурьев и ещё два каких-то артиста варят на плоту борщ, а мимо них проплывает какой-то пароход, на котором едет кто-то для них важный, и дяденька с усами стоит, раскрыв рот, смотрит на уплывающих, а у него из пачки сыплется соль прямо в этот борщ. Это Миша у папы на работе смотрел, а не в кинозале, специально на праздник сотрудникам показывали. Там ещё песенка была: «Плыла, качалась лодочка…» Да, так вот после этой соли в борще Миша его и полюбил. Только солил сам покруче.

Ещё Мише нравились белые кружочки сала из колбасы. Из-за них и из-за рыбьего жира дети в садике искренне восхищались Мишей и многое ему прощали, как прощают талантам их мелкие чудачества. Со всех соседних столов они выковыривали указательными пальцами сало из своих порций, передавали на Мишину тарелку, и под их потрясёнными взглядами он поглощал эту отраву. Это была истинная слава. Не то, что рассказывание сказок и фильмов или пение из «угла».

В этот раз на столе Миша увидел и розовую ветчину и шпроты, и красную, и чёрную икру, и целый миллион разных салатов, и селёдку с луком, маслом и уксусом в длинной узкой тарелке и, наверное, два миллиона тарелок с холодцом, и стопки, рюмки, фужеры, бокалы, стаканища, и водку, и вина, и над всем этим кошмаром — люстра! Хрустальная и искрящаяся, как рюмки, фужеры, бокалы и стаканища. И чёрные огромные бутылки с фольгой по самую этикетку. «Со-вет-ско-е шам-пан…»

— Миша, закрой рот и сядь уже, как люди! — сердито зашептала мама. — Вон, посмотри, Нолик уже сидит.

Ох этот таинственный Нолик, повернувший «корону» параллельно носу и наклонами головы тюкающий углом этой короны в тарелки. Всё-то он успевает, всё-то ему прощается. Уже идёт за столом взрослый разговор, абсолютно непонятный для Миши. Хоть и говорят по-русски, а про что, — Миша понять не в силах, даже сосредоточиться на нём не может, а вот Нолик, хоть и лезет «короной» в тарелки, хоть и хватает из общего блюда руками, а видно, — слушает всё. И когда после бессмысленного набора вполне русских слов весь стол взрывается хохотом, Нолик, ни на полсекунды не отстав, ржёт вместе со всеми.

Миша оглядывает гостей и удивляется тому, как они похожи друг на друга, как одинаково лысы и выпуклоглазы мужчины, как одинаково толсты и грудасты женщины и как бессмысленно громко все говорят. Только папа и дядя Юзя худые. Папа, хотя тоже лыс, но глаза прищурены и спокойны. Папа после контузии не пьёт, все это знают и не заставляют, он всё время курит «Беломор», и тут для него исключение, — курит прямо за столом. Миша видит, что папины реплики редки и злы, но именно они пользуются наибольшим успехом. И Миша видит также, что папа не любит всю эту компанию, что он здесь только ради мамы и дяди Юзи — и Мише это почему-то приятно.

— Не ешь столько хлеба! — шепнула в самое ухо мама, и Миша очнулся. Смысл этих слов никак не мог проникнуть в неподготовленное Мишино сознание.

— НЕ ешь? — переспросил он с ударением на «не».

— Не! Не! — подтвердила шепотом мама. — Хлеб ты можешь и дома поесть, а здесь столько дорогой вкуснотищи! Вот на, это попробуй. Ну что, вкусно? Знаешь, что это?

— М-м! — отрицательно помотал головой Миша, ибо рот был переполнен чем-то действительно очень вкусным.

— Это заливной язык! — сияя, прошептала мама.

— Что?!! — всё прожёванное тут же вылетело в тарелку. — Язык? Настоящий язык?!

— Язык, — коротко сказал папа, за ухо вытаскивая Мишу из-за стола, и крепко шлёпнул по попе. — Иди в ту комнату и сиди там, пока не научишься вести себя за столом.

Закрывая за собой дверь, Миша слышал, как смеётся у него за спиной Нолик. В этой комнате, у зажжённой ёлки, он и уснул. И хорошо. Потому что вскоре после горячего столы сдвинули и много танцевали, а танцев у дяди Юзи Миша не любил, — ему сидящему всегда наступали на ноги, как бы он их не поджимал.

Мама разбудила Мишу, когда надо было уходить. Судя по тому, как она его при этом целовала, они с папой поссорились. Часть гостей спала, часть ушла, и провожал их только дядя Юзя. В прихожей папа и дядя Юзя опять заспорили из-за галош. Это было всегда смешно, потому что спорили они по этому поводу обычно очень серьёзно. У дяди Юзи и у папы всё было разное. Папа носил шинель или лётчицкую кожанку — дядя Юзя — пальто с каракулевым воротником; папа — ушанку, дядя Юзя — кубанку; папа — сапоги, дядя Юзя — скрипучие коричневые ботинки, которые он называл почему-то — батиевские. Единственно, что совпадало у них по стилю, — это сверкающие чёрные галоши с малиновым тряпичным нутром. И размер, как назло, был одинаковым. Никакая деталь одежды не вызывала у них зависти или осуждения, и только галоши были средоточием всех страстей. Спорили, обменивались, перепутывали, смеялись, ссорились и мирились. Молодые, живые, израненные. Эх, галоши, галоши… «Калоши», как писали тогда.

После Нового года вернулась в группу выздоровевшая Валентина Борисовна, и для Миши снова началась полоса неудач. Он обжёг дома руку маминым утюгом и на утреннике почти не выступал.

В одно из воскресений попробовал вместе с дворовыми приятелями перейти улицу без взрослых, а папа это увидел. А мамы как раз не было дома. Ну, папа ему и всыпал без особых ограничений.

Потом, в феврале, когда у Миши был день рождения, папу уложили в больницу: что-то там с контузией или с осколком. Мама очень переживала и сказала, что сейчас не до именин.

Тут надо бы несколько слов сказать о папе, потому что о нём всё как-то боком, всё мимоходом. Можно подумать, что папа только и умеет, что курить и драться, а это не так.

Во-первых, почти каждый вечер папа приносил Мише тонюсенькую книжечку из серии «Мои первые книжки». Миша их ждал и огорчался, если папа пропускал какие-нибудь дни.

Во-вторых, папа обязательно приносил домой что-нибудь диковинное: еду там какую-нибудь невиданную или игрушку. Однажды он, например, принёс прямо в садик одну штукенцию… Но ладно, как уже говорилось, об этом потом.

В-третьих, папа дома всегда чего-нибудь мастерил. То самолёт на нитках подвесит с пистоном на носу: Миша за нитку потянет, самолёт по нитке заскользит и в простенок пистоном и толкнётся. Не было случая, чтобы бабуня не подскочила от пистонного выстрела!

То лампу над Мишиной кроватью приспособит и к ней кнопку от электрозвонка: «Дави, сына на здоровье!»

А ещё, когда осенью маму положили в больницу, Миша с папой питались в ресторане. Выглядело это так.

Миша и папа после садика приходили в ресторан «Театральный», входили в фойе и прямо перед входом с вертящейся дверью видели гардероб, и в нём, как на сцене, виднелся гардеробщик, которого Миша почему-то называл «генеральщик».

Налево был вход в столовую, направо — в ресторан. Конечно, можно было пойти налево, — те же шницеля, те же официантки, но Миша просил направо: там был «обед с музыкой».

Они с папой раздевались, а генеральщик предупреждал: «Будешь плохо кушать — я здесь всё через специальную машинку увижу! Берегись тогда!» Это он Мишу, конечно, предупреждал, а не папу. Папа кушал хорошо.

Уже здесь, в фойе, горячий дразнящий запах ресторанной еды вызывал чувство праздника. Не есть Мише хотелось, а присутствовать. Смотреть и обонять этот плотный воздух, наполненный электрическим светом, плацкартным гулом и музыкой, не стесняющейся своей неуместной медной громкости. Невозможно было есть эту еду, как невозможно было есть эти плюшевые портьеры, эти крахмальные заколки, эти жёлтые тонкие лучики от настенных светильников. Вся еда в этом дворце объединялась для Миши в волшебное слово «шницель», это блюдо было главным и все остальные были как бы продолжением его, его вариациями. И хоть мама поправляла Мишу, он, как и все, упорно говорил «шницеля», а не «шницели».

Ох, эти шницеля, посыпанные чем-то хрустящим! Однажды Миша, насмотревшись на другие столики, стал уговаривать папу, чтобы тот и себе взял вина. И папа вдруг согласился, и ему принесли маленький стаканчик с чёрным вином, а Мише сок того же цвета… А музыка играла себе что-то такое, а папа курил и совсем не ел.

А назавтра они вместо садика пошли к маме в больницу, и мама из окна на втором этаже очень удивилась. Мама с папой научились переговариваться одними губами, без голоса. Все вокруг, кто тоже пришёл навестить, кричали снизу вверх, а их родственники им обратно, сверху вниз, а папа с мамой только губами шевелили и улыбались. И тут Миша вспомнил, что и у него есть для мамы приятные новости, и он, встав на цыпочки, громко закричал:

— Мама, мама! А у нас дома уже мух нету-у-у!

И все вокруг засмеялись, а мама почему-то погрозила пальцем.

А ещё папа боролся с Мишей, а ещё умел водить машину, а ещё его уважали все продавцы, милиционеры и кондукторы, а ещё они с Мишей пели фронтовые песни! Вот ведь какой интересный человек папа.

Но с мамой было всё же интересней.

В общем, день рождения отмечали не дома, а в садике. Мишу поставили в центр хоровода, дети пели «каравай, каравай», а Валентина Борисовна кричала на него, чтобы он улыбался, а не стоял, что твоя мамалыга («Почему МОЯ?» — думал Миша), а когда от него потребовали станцевать, вдруг почему-то расплакался.

И даже, когда после мёртвого часа Миша вдруг нарисовал кисть руки, не обводя карандашом свою руку, а так, с натуры, в маленьком масштабе, и дети подбегали посмотреть и не верили, что это он сам так, даже тогда настроение у Миши не поднялось.

Ну а в марте, — в марте случилось самое ужасное: умер Иосиф Виссарионович Сталин.

Дня два перед этим радио по утрам сообщало о состоянии его здоровья, и Миша с Витей Приходько, папу которого выбрали депутатом Верховного Совета и сфотографировали вместе с Витькой на обложку журнала «Огонёк» — в группе потом было специальное собрание детей по этому поводу, — вот с этим Витей Миша обсуждал, пока раздевался, состояние здоровья любимого вождя, а потом настало утро, когда заплаканная мама разбудила Мишу и сказала эти страшные, невозможные слова: «Мишенька, вставай, Сталин умер»…

Миша не верил, громко плакал, но в садике Приходько всё подтвердил, и весь день Миша был в каком-то полушоке. Если вдруг случалось засмеяться, он тут же вспоминал «про это», и в животе всё обрывалось.

Это было в четверг. В пятницу и в субботу Миша приходил в садик с траурной повязкой на рукаве (мама сшила такую всем членам семьи), и даже Валентина Борисовна похвалила его и поставила всем в пример. Сама она не плакала, но всё шепталась с плачущей тётей Ниной и всё обнимала её за толстые плечи.

Все портреты Сталина были украшены пышными чёрными бантами, почему-то появились ёлочные ветки, по цветным стенам расположились солнечные косые параллелограммы света от больших окон, и Миша поймал себя на том, что начинает испытывать некое праздничное возбуждение, что от мысли о таком грандиозном событии у него что-то сладко обрывается в груди. Миша смутно стыдился этого ощущения и старался уйти от него, делал скорбное, суровое лицо и изредка косо поглядывал в зеркало.

В воскресенье папа, мама и он пошли на соборную площадь, где в гипсовом плетёном кресле сидел гипсовый Сталин и задумчиво смотрел на искрящуюся у его сапог действующую модель ДнепроГЭСа или нескольких ГЭСов, Миша в этом совсем не разбирался, но тоже долго и задумчиво смотрел, как бежит из плотины в плотину голубой ручеёк настоящей воды и как празднично горят настоящие лампочки на столбиках и в окошечках маленьких, почти настоящих домов. Ещё меньше и ещё настоящее, чем у Нолика под ёлкой.

Людей вокруг было много, большинство было с такими же, как у Миши, красно-чёрными повязками.

— Ты не помнишь, — спросила у папы мама, — когда Ленин умер, тоже надо было носить повязки?

— Как же я могу помнить, — рассудительно ответил папа, — если я родился аж через два месяца после этого!

— А знаешь, что сказал Юда Израилевич, когда услышал по радио?..

— Ред оф идыш! — перебил её папа то ли словом, то ли фразой, но смысл её Мише был уже известен: «Говори по-еврейски — здесь ребёнок!» или что-нибудь в этом же роде.

И они медленно заговорили на какой-то ломаной абракадабре, а Миша перестал вслушиваться. Он вертел головой, пока они шли мимо знакомых зданий к своему трамваю, и думал про всё, что видел: красивых дам, нарисованных на вывесках (с обратной стороны стекла); замазку, засохшую и наполовину выпавшую из застеклённых дверей парикмахерской; чёрные зубчатые колёсики с «собачкой» и длинные стержни для поднимания и опускания полотняных навесов над витринами, «маркизов», как называла их мама (никаких «маркизов» на самом деле не было, — одни колёсики и стержни… Наверное, мама всё сочинила. Как про крокодила).

Взгляд Миши задержался на знаменитой мраморной скульптуре, не такой важной, как Сталин в кресле, но тоже очень красивой. Некоторые называли её Лакоон, но мама поправляла: «Лаокоон», — и Миша тоже всех поправлял. Тех, конечно, кто вообще знал, что она как-то называется.

Лаокоон сидел себе в центре крохотного скверика, окружённого высоким чугунным забором, и вместе с двумя своими сыновьями или внуками мучался от душившего их змея. Он был мраморным мускулистым дедом, и его руки были такой же толщины и с такими же венами, как и тело змея. Лаокоон закатил глаза без зрачков, сморщил лоб и правой рукой задрал вверх петлю из змеиного хвоста, очень напоминавшую Мише бублик, а два пацана по бокам, глядя на папашу, тоже позадирали свои правые руки с отбитыми пальцами. Короче, всё было удивительно красиво, а если бы убрать змея, так вообще: Лаокоон был в такой военной позе, как будто его ранили в спину, он прогнулся, замер на секунду, — и сейчас рухнет на землю. На пьедестал, то есть.

И всё бы хорошо, если бы не одно обстоятельство. Вся компания была голая, и если пацанам отбивали пальцы, то деду каждый раз отбивали это самое… ну — «глупости», и каждый раз приставляли потом новое, отдельно сделанное из мрамора (Миша представлял себе человека, который сидит и изготовляет отдельно это место, и краснел). вся скульптура была пыльно-сероватая, а это место сияло свежей белизной, как ёлочная игрушка. И Миша представлял себе, что как было бы здорово, если бы у Лаокоона было всё, как у Тани Ивлевой, и понял, что не так уж это всё у неё глупо устроено… Тут он вспомнил вдруг, что сегодня 8-е марта, повернулся к родителям с намерением поздравить маму и поделиться этим довольно-таки пикантным открытием, как вдруг увидел на их рукавах повязки и ужаснулся: в такой тяжёлый час чем забита его голова!

Миша прерывисто вздохнул и опустил голову.

В понедельник Валентина Борисовна рассадила всех детей в полукруг, как при чтении книжек, и объявила, что сегодня будут похороны нашего любимого Сталина, и как все должны себя в связи с этим вести.

— Вас построят в зале, — тыкала она указательным пальцем почему-то именно в Мишину сторону, — и вы будете ждать, когда начнутся гудки. Когда будут гудки, — она зафиксировала палец вертикально, — остановится в нашей стране всё: и заводы, и фабрики, и турбины, и машины, и пешеходы…

«И ручеёк возле Сталина на Соборке?» — подумал Миша. — «И реки, и часы, и самолёты», закрутилось дальше в его мозгу, но он тряхнул головой и снова сосредоточился.

— И вы, вы слышите, и вы! — палец снова указал на Мишу, — должны стоять, не шелохнувшись! До тех пор, пока не смолкнут гудки, не смейте даже пальчиком пошевельнуть!

«„Пошевелить“ и „шевельнуть“ перепутала», — автоматически отметил Миша и оглянулся на портрет Сталина. Сталин чуточку улыбался и смотрел прямо на Мишу.

Когда всех собрали в зале и расставили вдоль стен, Мишина старшая группа оказалась прямо напротив младшей. Справа на стене был большой портрет вождя на Красной площади, за спиной окна, а в ноги сзади больно упирался стульчик, но Миша терпел, потому что все так стояли и все терпели.

От ёлочных веток на большом портрете Сталина пахло Новым годом, а от чёрного банта на обыкновенном портрете, который висел рядом с портретом Ленина, — почему-то уксусом.

Миша ждал начала гудков, смотрел на два портрета перед собой и думал, кто главнее, Ленин или Сталин. Он вообще, как и другие дети в группе, постоянно чувствовал иерархию во всём. А правда, шницеля главнее картошек? А правда, что главное женское имя — Таня? «Ну почему?» — изумлялась мама. — «А мужское?» — саркастически вопрошала она.

— Александр! — безапелляционно ответствовал Миша.

Главный цвет — красный, главный поэт — Пушкин, главное животное — собака, главный фрукт — яблоко…

Что главнее, глаза или губы?

Для сходства, — конечно, губы. Губы главнее всего!

Главный город — Москва. Главнее Ленинграда. Военные главнее штатских. Учителя главнее воспитательниц. Илья Муромец главнее Иван-царевича. Лётчики главнее моряков, моряки — главнее пехоты.

Конечно, Сталин главнее Ленина. Во-первых, Сталин — военный, с усами, с погонами, а Ленин — вообще лысый. А во-вторых, Сталин молодой, а Ленин уже старый и умер давно, Миши ещё на свете не было, и даже папа только через два месяца родился. Сталин главнее всех-всех. Королей, царей, богатырей, большевиков, меньшевиков, главнее самых главных на земле…

Но тут начались гудки, и Миша мгновенно сосредоточился на самой главной сейчас мысли: «Не пошевельнуть пальчиком!» Именно на пальцах он сосредоточил всё своё внимание, и пальцы стали тяжёлыми и как бы чужими. Гудки были длинными и печальными, и Миша стал представлять, что станки и поезда, троллейбусы и грузовики, «Победы» и пешеходы замерли, как его пальцы. Потом он стал думать о том, что случится, если он всё-таки пошевелит пальцем, и гудки сделались как бы неслышными, исчезло шмыганье носов, покашливание, и в этой давящей тишине Миша встретился со строгим взглядом Сталина, и Сталин был недоволен, как будто он догадывался об этих неправильных Мишиных мыслях.

Вдруг резкий стук воскресил гудки и другие звуки. Девочка из младшей группы, стоящая как раз напротив Миши, потеряв равновесие или просто от легкомыслия, с треском уселась на подпиравший её ноги стульчик и весело рассмеялась.

Раздался звонкий хлопок подзатыльника, и рёв потерпевшей заглушил траурные гудки.

И опять потекли дни, насыщенные событиями.

В пятницу крутили диафильм «Дядя Стёпа», в диаскопе громко лопнула лампа, все вздрогнули, а Валентина Борисовна тоненько взвизгнула. Все долго хохотали, даже потом, когда уже не было смешно, так что даже пришлось уговаривать, «чтоб уже замолчали уже!»

В субботу за Мишей поздно пришли, и он вместе с другими четырьмя такими же сидел в коридорчике между вестибюлем и кухней, где всегда пахнет борщом, и жевал хлеб с маслом. Каждому, за кем опаздывали, выдавался такой узкий чёрный кусок с белым цилиндриком. Это у поварихи была такая машинка, которой она выдавливала масло на хлеб в виде толстого кружка, цилиндрика. Его потом долго и нудно приходилось размазывать по хлебу ручкой от ложки, но вкусно было — во!

В воскресенье Миша чихал и кашлял, и мама решила совершить над ним ингаляцию.

Уже в тот момент, как мама произнесла это слово, Миша понял, что ничего хорошего его не ждёт. Ингаляция! Звучит совсем, как инквизиция, про которую именно мама же и читала Мише. Выказывать своими расспросами страх Миша стеснялся, но на всякий случай ходил за мамой по пятам и следил за всеми её действиями.

Мама поставила на примус казан с картошкой, причём, в мундире! Конечно, картошка в мундире, а не казан. Кого Миша не спрашивал, никто не мог ему объяснить, почему именно «в мундире», а не «в рубашке» или в «платье», например.

— Мам, а почему картошки в мундирах? — попытался заглянуть в казан Миша.

— Так для ингаляции полезней! — ничего не поняла мама.

Картошку она потом вытащила, а в казан набросала ещё что-то и позвала Мишу. «Инквизиция, экзекуция», — вспоминал Миша слова из той взрослой книжки, что читала ему мама, и вполне возможно, что вспоминал их неточно, с какими-то ошибками, но как это сейчас проверить: вспоминал он их не вслух, про себя… Да и давно это было.

Да, так вот ингаляция. Мама усадила Мишу перед казаном, накрыла своим старым халатом и велела дышать.

Сначала Мише показалось это похожим на разглядывание «зелёного» бульона во время обеда: тепло и мокро. Затем он вдруг ощутил, какой жар идёт от этого казана, и ему показалось, что его лицо сейчас же сварится и сделается, как картошка в мундире. Но тут мама сама чуть отодвинула его лицо подальше, стало легче, однако халат продолжал прочно ограждать Мишу от прохладного внешнего мира. Халат был цветной и пёстрый, а Миша это любил. Всегда, когда они ходили в кино, он с замиранием сердца ждал: цветное-нецветное. И сразу, уже по титрам видел, что — ура! — цветное, и на душе был праздник. И вот сейчас, как в тёмном зале с цветным кино, как внутри калейдоскопа, вокруг Мишиной головы светился чудесный праздничный экран, а внизу, внутри казана, отражался сам Миша. Точнее, не столько Миша, сколько его нос, губы и глаза. Всё остальное тонуло в тёмной цветной пестроте. Причём, нос и губы были так близко, что хоть поцелуйся! Такое носороторасположение показалось Мише очень забавным, и сам собой в голове у Миши возник вопрос: а можно ли, плюнув в казан, попасть точно в собственный нос? Миша немедленно предпринял первую попытку и…

Потом Миша часто вспоминал про это. Когда в школе, на физике, он узнал, что угол падения равен углу отражения, он сразу вспомнил этот случай. И в институте тоже, и боксом когда занимался, вспоминал, и влюблялся когда, и уезжал…

Короче, плюнул Миша в казан, и горячий ответный плевок казана булькнул Мише прямо в лицо, ошпарив и губу, и щёку, и подбородок.

Маме, прибежавшей на крик, он объяснил, что это он от радости закричал, что, мол, выздоровел…

У каждого нормального человека бывают в жизни минуты, когда хочется высоко подпрыгнуть на месте, а потом куда-то быстро побежать. И повода для этого, кажется, нет, а хочется. К сожалению, чаще всего это случается в пять-шесть лет, а потом всё реже и реже…

Мише казалось, что весна похожа на папино бритьё. Уже третий, наверное, раз ему приходило на ум это сравнение. Из земли выползает всякая всячина, как из папиных щёк колючки. С улиц убирают лопатами или машинами снег, а под ним остаётся влажная чистота, и это, прямо как специально, похоже на то, как бритва снимает мыльную пену с папиной щеки, и след остаётся такой же чистый и парной.

Папа перед этой процедурой плавно водит бритвой по кожаному ремню — туда-сюда — и курит папиросу, прищурив левый глаз.

— Пап, а почему у тебя колючки растут?

— Потому что я курю, — говорит папа, удерживая папиросу в левом углу рта.

— А я буду курить — и у меня будут?

— Угу.

— А бриться больно?

— Очччень!

— А зачем же ты тогда куришь?

— На фронте пришлось…

Папа не говорит «на войне», он всегда говорит «на фронте».

А потом он «освежается», и появляется главный признак весны — ЗАПАХ!

Вот когда чистят снег, и дымится земля, и всё лезет из неё, и го-ло-во-кружительно пахнет — вот тогда и хочется высоко подпрыгнуть на месте и быстро куда-нибудь побежать.

В трамваях появилось новшество. Двери больше не болтаются деревянной гармошкой — везде установлены шипящие автоматические открывалки, и в каждом вагоне кондуктор одним движением руки открывает обе двери, переднюю и заднюю Открывалки двух типов. Первый тип нехороший: вертикальная полукруглая коробка на стене и тугой рычаг: вверх-вниз, с зацепом. Тянуть его даже крупным конструкторам тяжело. Второй тип — хороший. Маленькая коробочка под рукой, а на ней — плоская ручка. Повернул вправо — зашипело, и дверь открыта. Влево — зашипело и — закрыто.

Когда папа с Мишей ездили из садика домой, а кондукторша была не старая, папа всегда ей говорил что-то такое, смешное, наверное, что она смеялась и позволяла Мише вертеть плоскую ручку туда-сюда. Миша гордо впускал и выпускал взрослых людей, и они смотрели на него с уважением: человек механизмом управляет, при деле то есть.

Миша очень расстраивался, если попадался трамвай с первым типом открывалки. Там уж ему не разрешали. Бывало, что не разрешали поработать и на втором типе, тогда папа говорил Мише: «Вредная кондукторша».

Но чаще всего — разрешали. И Миша любил трамваи больше автобусов и даже больше троллейбусов, хотя все в городе ругали трамваи за медленность, редкость, набитость, грубость…

— Трамвай ползёт, как черепаха,

А ватман жрёт, как бегемот,

Кондуктор лает, как собака:

«Пройдите, граждане, вперёд!» —

пела Мишина бабуня, и таким же зверинцем считало трамвай большинство населения.

А Миша любил трамваи. И то, что водителя называли почему-то «ватман», а некоторые из трамваев — «пульман», нравилось Мише, потому что это напоминало ему «боцман» или «штурман».

В этот весенний день папа пришёл за Мишей вовремя, на улице было ещё светло и даже солнечно. Вид у папы был такой, что Миша сразу понял: принёс что-то. Миша, как мог, торопился с одеванием, заглядывал папе в лицо и в кожаный планшет, но такая уж была у папы манера: молчать до поры до времени, а потом — бац!

— Пап, ты что-то принёс? — спросил одетый Миша.

— Я? — удивлённо ответил папа.

— Да… — со сладким предвкушением вступил Миша в ритуал.

— Что «да»? — тянул жилы папа.

— Ты мне принёс что-нибудь?

— Тебе?

— Да-да! Мне!

— А не боишься? — папа так говорит иногда, держа над Мишиной ладошкой сжатый кулак. Миша клянётся, что не боится, а сам аж приседает немножко: вдруг жук какой-нибудь! Но в ладошку падает обычно или конфета с ромом, или даже кусок магнита!

— Не бою-у-усь… — протягивает Миша раскрытую ладонь.

Папа засовывает руку в карман длинной шинели, долго что-то там разыскивает, — Миша ждёт, затаив дыхание, — а потом резко вынимает и протягивает Мише извивающуюся чёрную змею, которая шевелит всем телом, повернула голову в Мишину сторону и, чуть покачивая ею, смотрит в самые Мишины глаза…

Такого Миша не ожидал даже от папы. Папа, конечно, ничего не боится, но не змею же! И потом, красоту эту несусветную так близко Миша видел первый раз в жизни — и это было чудовищно.

— Возьми, — просто сказал папа.

Но Миша онемел и смотрел на змею такими круглыми глазами, что если б увидел это со стороны, даже в такую минуту, — рассмеялся бы.

— Ну? — с деланным равнодушием продолжал приставать папа. — Я кому принёс?

Но Миша, как загипнотизированный кролик, молчал.

— Может, ты боишься? — как бы стал догадываться папа.

Миша отрицательно помотал головой, спрятал руки за спину и сделал шаг назад.

— Смотри! — сказал папа, взял змею за хвост, и она безжизненно повисла головой вниз.

Миша с удивлением обнаружил, что она состоит из множества кусочков, как бы сросшихся между собой, рот открыт и неприятно красный внутри…

— Во-первых, — нарочито менторским тоном начал папа, — это уж. А ужи — что? Не кусаются! Запомни! Я в твоём возрасте их за рубашкой носил, вокруг шеи наматывал. Это во-первых. Во-вторых, — папа широко улыбнулся, как делал это всегда, когда раскрывался розыгрыш, — уж этот — де-ре-вян-ный!!! — Папа постучал сложенным вдвое ужом по Мишиному шкафчику. — Он не живой, понимаешь?

— Не живой? — растерянно улыбаясь, медленно спросил Миша.

— Деревянный! — ещё раз постучал папа по шкафчику.

— И не укусит? — у Миши перед глазами возник Лаокоон, отдирающий голову змея от своего бока.

— Кто?

— Она! — Миша пальцем указал на змею.

— Кто «она»? — нахмурился папа. — Уж, что ли?

Миша кивнул.

— Я тебе что сказал? Ужи — что?

Миша посмотрел папе в лицо и увидел, что папа начинает сердиться.

— Ну, что ужи? — стал папа показывать, как он еле сдерживается.

— Не кусаются… — прошептал Миша.

— А? — резко переспросил папа.

— Не кусаются.

— А деревянные?

— Тоже…

— Ну? — сказал папа и протянул ужа Мише. Миша мгновенно отскочил назад и стал затравленно озираться.

— Пошли! — грубо сказал папа и засунул ужа в карман.

Всю дорогу до трамвая Миша думал о случившемся. Папа был зол — это было видно по его желвакам, а Мише и сейчас было страшно. Он думал о том, что если даже этот уж и деревянный, то почему он такой страшный. Ну и что, что не укусит, но он страшный же! И живой тоже страшный, наверное…

Они забрались в трамвай, уже достаточно заполненный людьми. Миша сразу глянул под руку молодой кондукторши. Открывалка была хорошая, второго типа, Миша посмотрел на папу, и папа, хоть и сердился, от правила не отступил.

— Приятного аппетита! — сказал он молодой кондукторше, которая как раз жевала бублик.

Папа подождал, но кондукторша не улыбнулась и ничего не ответила. Это был нехороший признак.

— Вам помощник молодой да ранний не нужен? — по-доброму, но уже без вдохновения спросил папа.

Кондукторша проглотила очередную порцию бублика и брезгливо скосилась на папу.

— Билеты бери, молодой да ранний! Шо вылупился? Хайке твоей помощник нужен.

— Ах, билеты! — вдруг непривычно засуетился папа. — Где ж они, господи! — Он стал жалко похлопывать себя по шинели, рыться в карманах, смотреть под ноги. Миша не верил глазам. А папа заглядывал в планшет, вынимал из карманов какие-то бумажки, давал подержать Мише.

Кондукторша перешла на новые ноты:

— Ну, тебе особое приглашение? А ну давай бери билеты и проходи вперёд!

— Билеты, билеты, — бормотал папа, — куда ж я их… А! Вот! Я сейчас, — подержите! — и папа, как бы найдя, что нужно, протянул кондукторше мешающую ему пока вещь — ужа!

Кондукторша не сразу поняла, что у неё перед носом. Но когда извивающаяся, глянцевая красота оформилась в её сознании в знакомый образ, она смертельно побелела и что-то быстро стала шептать. Цепляясь за всё, что попало, она стала заползать с ногами на своё сиденье и, не сводя глаз с игрушки, шептала и шептала что-то белыми губами. «Хорошо, что не визжит», — подумал Миша. — «А то б милицию позвали». Он посмотрел на папу. Папа, держа игрушку в левой руке, правой достал деньги и протянул кондукторше.

— Нашёл! — радостно объяснил он. — Затерялись куда-то! Я ж не заяц какой-нибудь! Ну, дайте билетик-то!

Народ вокруг стал смеяться, но расступился в стороны, оставив Мишу, ужа и папу в центре этой малюсенькой арены.

— Так ей, корове, и надо!

— А что, правда, сидит, стерва, и хамит. К ней по-хорошему, а она, сука…

— Она целый день на работе, всё на ваши рожи не насмотрится!

— А кто её заставляет! Мы тоже вон, не с прогулки едем…

— Да что она сказала! Что особенного?..

Папа придвинул ужа ближе к кондукторше, и тут её прорвало в дикий вопль, она с истерическим содроганием выбила игрушку из папиной руки. Уж упал под ноги.

— Ты что же мне животное убила! — зашипел на неё папа. — Я его своей Хайке нёс.

— Милиция! — заплакала кондукторша.

Миша присел, поднял ужа и спрятал к себе в карман.

Дома Миша сам пытался пугать маму, пока в красках рассказывал эту трамвайную историю. Мама не пугалась, а, отведя Мишину руку с ужом, строго спросила:

— Как же вам не стыдно хулиганить? Зачем же вы это сделали?

— «Вредная кондукторша!» — процитировал Миша и косо глянул на папу. Взрослого и серьезного.

Грамотные люди знают: когда заканчивается весна, всегда наступает лето. Ни чулок, ни кальсон, ни лечебной грязи. Опять длинные-предлинные дни, «зельтерская» с сиропом (так бабуня по старинке называет), на голове соломенная фуражка, на ногах — «балетки», на земле — цветы, в небе — солнце.

На конечной остановке 21-го трамвая, на Тираспольской площади, остался старый турникет для упорядоченной посадки в трамвай. Он сварен из железных труб, и когда цепляешься за них потными ладонями, поджимаешь ноги и раскачиваешься, вот тогда и чувствуешь, какие они, эти трубы, тёплые, даже горячие. Лето. И труба на веранде в детском саду такая, что никто не поверит рассказу про замёрзший сироп и прилипший язык… А ещё мороженое, помидоры, пляжи, абрикосы, поездки в Воронеж, пчёлы, арбузы, стрекозы, вишни, кузнечики, дыни и мухи! Лето…

В Мишином дворе были все-все удобства, кроме, к сожалению, деревьев. Как заходишь, сразу слева кран «с отливом». «Отлив» — это решётка стока в канализацию. Здесь все жильцы дома набирали в вёдра воду и разносили по своим квартирам, к своим примусам, заливали в свои рукомойники, в кастрюли, в чайники, мыли свои полы и опять возвращались. И очень хорошо было, что двор небольшой и ходить недалеко. Не то что в деревне: «за версту с коромыслом» (это уже из воронежского репертуара).

И помои тоже было недалеко выносить. Проходишь через весь двор, доходишь до небольшой площадки за домом (здесь играли дети двора и называли это место «захата»), поднимаешься на пять ступенек между сараями — и открывается ещё один крохотный дворик. Слева и справа — баки с мусором, т. н. «смитник», а в центре — большая уборная, из кирпича, оштукатуренная, снизу чёрная, сверху белёная, с двумя входами — «М» и «Ж» — на три «дырки» каждый. И помойный «отлив» тут же.

Летом запах от баков с мусором, смешанный с запахом от «отлива» и приправленный запахом хлорки, заползал в проход между сараями, стекал по ступенькам в область «захаты», выплёскивался во двор и вливался в открытые окна. Но люди не расстраивались. Так было почти в каждом дворе, и все давно привыкли. А Миша так даже и вообще любил этот запах и знал, когда гниют на «смитнике» (в мусорке) помидоры, а когда наоборот — арбузы; любил стоять и наблюдать полёты огромных, перламутрово-зелёных мух. Он не понимал, почему у них дома, где всё так чисто и красиво, мухи серые и невыразительные, а здесь такое пиршество цвета, форм и размеров. Дома стоило что-то пролить или просыпать, как вокруг этого сразу же собирались мухи в дружный аккуратный кружок, и тогда их прихлопнуть ничего не стоило. Но Миша этого не делал: так было нечестно. Другое дело — один на один, когда муха внимательна и реагирует с поражающей Мишу быстротой. Миша видел разные устройства для охоты на мух, но липкие бумаги, отравленная вода, стеклянные ловушки, — всё это казалось низким и неблагородным, построенным на обмане с одной стороны и доверчивости с другой. Иное дело — честная мухобойка, о которой втайне мечтал Миша. Как у мужа тёти Муры, моряка с цветной татуировкой на плече. Деревянная палочка с резиновой шлёпалкой, похожей на чёрный плоский язык. Он подкрадывался к мухе, держа мухобойку прямо над своей цветной татуировкой, (рыбой в водорослях), а потом молниеносно шлёпал по мухе. И иногда промахивался. Но тут уж, как говорится, кто кого.

Однажды на «смитнике» Миша сделал важное открытие. Оказывается, с мухами можно сражаться и более совершенным, чем мухобойка, оружием и не использовать при этом ни яд, ни западню. Казалось бы, простая резинка от трусов, а сколько страстей таит она, врезаясь в кожу на животе и оставляя рубчатый след.

Там, внутри себя, эта резинка содержит массу других, тоненьких резинок, которые можно, если удачно захватить, вытащить на белый свет в довольно длинном виде, пока не оборвётся. Так вот, если взять эту тонкую резинку, встать у помойного бака и замереть, то мухи не догадаются, что ты живой и что ты вышел на охоту. Они, как ни в чём ни бывало, будут садиться на бак, на стену и даже на тебя, что-то рассматривать, что-то жрать или тщательно мыть лапы, голову и крылья. Тут важно, чтобы она не села на что-нибудь мягкое, помидор, например, потому что может брызнуть в лицо охотнику.

Итак, на довольно большом расстоянии растягивается резинка, левая рука ближе к мухе, правая, как у лучника — возле самого плеча, прицел… Прицел — и выстрел! Если не промазать, — муха, как подкошенная, сваливается тебе под ноги!

Зелёные, эти, павлинообразные, глупы и неповоротливы, красивы и самодовольны. Их сбить легко, а потому жалко и неинтересно. Серые же, очень даже большие, проворны и стремительны. Спортивны даже, можно сказать. Кажется иногда, что стоит промазать, и они уж тебя не пощадят: разорвут к чёрту!

Солнце, горячие стенки бака, тёплая, шершавая стена забора, жужжащие мухи, гниющие помидоры, долгая одинокая охота, азарт, неожиданное появление мамы, смущение и испуг, умывание под краном во дворе, разговор о боли и убийстве, снова двор (с запрещением охоты), найденный презерватив, принятый за воздушный шарик, надувание оного, появление мамы, умывание под краном, оплеуха и «получение по губам», запах хлорки и туалета, тёплый вечер, воскресенье… Щемящая, немыслимая пора далёкого Мишиного детства, куда до слез потом будет хотеться вернуться из тяжкой эмиграции во Взрослость, в которую Миша так рвался и где, как это ни странно, все оказалось чужим, враждебным, так до конца и не принявшем его. Вернуться в Детство, в котором были и слезы, и солнце, и которого нет больше нигде. Может быть, только в запахах, ибо запахи хранят всё.

Утром, когда они после завтрака играли на веранде, к ним подошла заведующая Лилия Ивановна с каким-то чужим мужчиной и, отозвав Валентину Борисовну, долго с ней о чём-то говорила и показывала рукой в разные стороны. Валентина Борисовна понимающе кивала и внимательно смотрела в каждую сторону, куда указывала заведующая рука. Мужчина стоял и вертел головой сам по себе, то прикрывая глаза ладонью, то щурясь, а один раз даже зевнув.

Потом Лидия Ивановна повернулась к нему, что-то спросила, он равнодушно кивнул, и они ушли.

— Ну, дети, — сказала порозовевшая и улыбающаяся Валентина Борисовна, — у нас в детском саду важное событие! Завтра, — она сделала загадочную паузу, — у нас будут, — опять пауза, — снимать кино!!!

— Кино?! — аж задохнулся Миша.

— Какое кино? — спросила Муся Дворецкая.

И ещё двадцать шесть вопросов, и все они прозвучали одновременно, как на стадионе, когда забьют гол.

— Настоящее! — ликовала Валентина Борисовна. — Это с киностудии приходили! И меня будут! И из нашей группы кое-кого!

Она оглядела всех блестящими глазами.

— Ты, — сказала она, показывая на Таню Ивлеву, — ты, — на Серёжу Мельникова, — ты, — на Толю Казбека, — ты, — на другого и ещё на другого, и ещё на другую… Миша, как зачарованный, следил за её пальцем… — И, конечно, ты! — на Витю Приходько.

Мишу она не назвала.

— Все вы должны завтра прийти красиво одетыми, чисто умытыми и хорошо выспаться. Будем сниматься в кино…

Последнюю фразу она договорила уже не им, а кому-то другому, кого видел только её затуманенный взгляд.

Все вразнобой закричали «ура!», начался вполне понятный галдёж, а Миша молча стоял с глупой полуулыбкой и думал о кино.

В Мишиной жизни было много праздников: Новый год, день рождения, хождение к Нолику, болезнь Валентины Борисовны… Но кино!.. Что может сравниться с этим замиранием в груди, с этой тёплой слабостью в коленях, пока папа с мамой ведут тебя ТУДА! Даже стояние в длинной очереди, даже волнение, что нам не хватит, — всё входит в священный ритуал. Главный признак взрослости для Миши — возможность ходить в кино, когда захочется. А для него это значит — всегда! Когда Миша вырастет, а на свете появятся видеомагнитофоны, он будет благодарить судьбу за то, что лишён этого технического чуда, ибо иначе вся работа, учёба, семья, всё его активное время было бы сожжено в цветном огне электронного жертвенника.

«Тарзан», «Джульбарс», «Бродяга», «Застава в горах», «Звезда», «Запасной игрок», «Подвиг разведчика», «Свадьба с приданым», — Господи! Сколько раз всё перерассказывалось им и обсуждалось дома и в садике! Песню Бродяги он пел не только по-русски, как слышал на пластинке в исполнении Бейбутова, но и по-индийски, как слышал в кино и на подпольной гибкой пластинке в исполнении Раджа Капура. И не только слова, но и музыку! И кто мог тогда проверить точность воспроизведения индийских слов!

А-ба-ра-гу — там, та-ра-ра!

А-ба-ра-гу — там, та-ра-ра!

Я-гар-ди-шме-гу ат-ман,

— а-та-ра-гу. У. У. У.

А-ба-ра-гу!..

Или из «Подвига разведчика»: «И не вздумайте шутить, Штюбинг! Если со мной что-нибудь случится, фон Руммельсбургу сразу станет известно, как вы провалили прекрасно созданную организацию! Как вы провалили Гройзинга, Шихматова, Бауэра…»

И всё наизусть, или почти наизусть, — с музыкой, звуковыми эффектами, мимикой и жестами.

Как нетерпеливо ждал Миша, когда уж закончатся эти невыносимо долгие буквы в начале картины, и как обрадовался, когда увидел, что они бывают в конце, когда уж всё позади, и жалел, что такие фильмы редки.

Как он был счастлив, когда папа привёл его в гости к своему знакомому киномеханику прямо в кинобудку. «В аппаратную», — исправил его тогда дядя Коля. И он через то таинственное окошечко, сидя над головами зрителей, смотрел «Чапаева», а потом мультик «Удивительный матч». А потом у него всё перемешалось в голове, и ему почему-то показалось, что люди в зале смотрели в одну сторону, а он в окошко — в другую…

Он никогда не кричал: «Сапожник!», никогда не свистел и не топал ногами, но и это всё любил беззаветно и преданно.

У папы был друг, имевший киноустановку дома и потому могущий смотреть кино в любой день! В любой! Они с папой ходили туда и одуревший от счастья Миша смотрел там «Секретаря райкома».

А ещё кино показывали на работе у родителей, где, как уже было сказано, Миша смотрел «Три товарища» и полюбил борщ.

Ох это кино! Увидев «Анну на шее», Миша потрясённо признался маме, что артистка Ларионова даже красивей, чем она. А после «Белоснежки и семи гномов» весь вечер показывал родителям на своей физиономии, как по яблоку стекал яд и принимал очертания черепа… Родители брали его с собой очень часто, и поэтому ему были известны все городские кинотеатры, включая летние. Причем летние особенно. Даже по дороге из садика домой из окна трамвая он успевал через забор летнего кинотеатра ухватить кусочек какой-нибудь «Девушки-джигита».

На кинотеатрах сверкали, сияли умопомрачительными цветами неоновые буквы. А слова «кино» и «театр» были разделены названием, например, «Фрунзе». «Почему „ТЕАТР“»? — думал Миша. «КИНО» — это понятно, но «ТЕАТР» здесь причём? Миша бывал в театре и считал, что это даже сравнивать нельзя. И потом, почему «ТЕАТР», когда ясно слышишь — «ТЯТАР»!

А афиши! На кинотеатре им. Фрунзе висели две афиши, сделанные из таких специальных реечек, что, когда смотришь с одного боку — видна одна картинка, с другого — другая, а посредине — вообще третья! И всё меняется, как в кино. Нет, кино — это не театр. Кино — это храм. А счастье — это когда идёшь в кино!

И вот завтра кино придёт само. Это счастье будет ходить тут между верандами, будет снимать ЕГО детский садик, ЕГО одногруппников, ЕГО воспитательницу — и вся страна увидит их в кинотеатрах! Миша не знал, как он доживёт до завтрашнего праздника, и когда вечером папа показался перед входом на веранду, он бросился к папе с ликующим криком: «Папочка! Мне надо завтра красиво одеться! И выспаться! У нас бу…»

— Миша! — резко окликнула его Валентина Борисовна. — Это что такое! Тебе я не говорила красиво одеваться. Зачем ты папу обманываешь!

Миша опомнился и страшно смутился. Он обнял папу за колени и запах табака не сразу, но все же залил покоем его запылавшую растерявшуюся душу.

И всё же это был праздничный день. Приехала одна здоровенная грузовая машина и аж две легковых. На больших железных ногах стояли прожекторы, заливая всё голубым неестественным светом и демонстрируя тусклость света естественного. Провода, тележки, малюсенькие рельсы и ещё куча всего, невиданного и непонятного.

На асфальтированной площадке между верандами и зданием детского сада были расставлены обеденные столы. Летом их обычно переносили из групп на веранды, и дети ели хоть на свежем воздухе, но под крышей. Сейчас же именно эти столы перетащили в пространство, предназначенное, с точки зрения Миши, только для ходьбы туда или обратно. Там даже стоять было незачем. А тут расставили столы, поставили на них блюда с виноградом и яблоками (никогда такого в садике не было), рассадили назначенных, разодетых в украинские вышитые рубашки и, в отличие от Миши, выспавшихся. Они улыбались, спокойно разговаривали и пощипывали виноград, не обращая внимания ни на вспышки голубых лучей, ни на гомон, ни на стоящего с раскрытым ртом Мишу. Их огородили красивым красным шнуром, и остальным детям запретили заходить за него. Смотреть, однако, к великому Мишиному счастью позволили.

Валентина Борисовна тоже была в украинской вышитой рубашке и так красиво улыбалась, что даже стала казаться Мише похожей на Алину Георгиевну.

Миша подошёл к тёте Нине, стоящей тоже по эту сторону шнура и умиленно глядящей на белые скатерти и вилки (ни того, ни другого в садике тоже никто никогда не видывал) и потянул её за рукав синего халата:

— Тёть Нин!

— А? — не отрываясь, спросила тётя Нина.

— Тёть Нин, а чего они не на веранде?

— А? — не вникая, повторила тётя Нина.

— Тёть Нин, подёргал ещё раз за рукав Миша, — тёть Нин, а чего они не на веранде? Мы ж там никогда не сидим.

— А! — не глядя на Мишу, включилась, наконец, тётя Нина. — С веранды смитник видно! Отстань… — строго вырвала руку она и перешла на другое место.

Щёлкали какой-то штучкой, кричали «Мотор», «Стоп», «Борода», «Ити ж твою мать» и много других киношных слов, сто раз усаживали детей за стол и снова поднимали, потом дети танцевали гопак, для чего девочкам надевали специальные венки.

Дети стоящие по одну с Мишей сторону, радовались, хлопали, если надо, в ладоши, а когда Витя Приходько читал стихотворение Самуила Маршака, повторяли вслед за ним, кто вслух, кто одними губами:

«Когда вождя соратники внесли

В гранитный мавзолей для погребенья,

Народ во всех краях родной земли

На пять минут остановил движенье».

И Миша тоже знавший это новое стихотворение, повторял его вслед за Витей и вспоминал девочку из младшей группы, что села в эти пять минут на стульчик, и свои неподвижные пальцы. А когда Витя дошёл до предпоследней строфы:

«И Армия, которую он вёл

Путём побед от Волги до Берлина,

И дети созданных его заботой школ

Слились в одном порыве воедино», —

он замечтался и представил себе, как все дети их детского сада, и по ту, и по эту сторону шнура, превратились в одного гигантского ребёнка, снятого для кино. И когда это чудо в украинской рубашке, с венком на голове и виноградом в руках появляется на экране, происходит разрыв плёнки, все свистят и топают ногами. Так они все сольются в одном «порыве» воедино. Или «разрыве». Короче, что такое «слиться в порыве», Миша иначе представить не смог.

В это самое время Витя дошёл до последней строфы:

«И эта перекличка всей страны —

Реки и моря, города и поля, —

Нам говорит без слов, как мы сильны

Единством чувства… Единством чувства…»

Пауза сделалась мучительной, Витя сильно наморщил лоб, а Миша не удержался и заорал с другой стороны шнура:

«… помыслов и воли!»

И все-все, даже кошка на окне садика, оглянулись на него.

Вообще, стихи играли в Мишиной жизни роль особую. Миша, если честно, не очень верил, что ребята не могут их запомнить. Он думал, что они просто шалят и придуряются. Он даже подозревал, что для того, чтобы запомнить мелодию какой-либо песни, надо обязательно правильно запомнить слова и, напевая «ла-ла-ла», мысленно проговаривать настоящий текст. Так, во всяком случае, делал он и думал, что и другие делают так же. Когда же натыкался на перевирание текста или ссылки на его незнание, принимал правила этой, как он думал, игры и даже сам иногда подыгрывал. Увидев же, что в нотах какой-то песни под нотными знаками пишутся слова, разбитые на слоги, уверился в своей версии окончательно. Он, начисто лишённый музыкального слуха, никогда не ошибался в метре и размере и даже, рассказывая содержание, допустим, фильма, сам впадал в некий ритм, чего, конечно же, не замечал, но что действовало на благодарных слушателей.

Садик кишел стихами. Ритмичность и рифмованность заменяли доказательность, аргументацию. От житейских мудростей до детских скабрезностей — всё должно было изрекаться «в склад».

И не в склад,

И не в лад,

Поцелуй кобылу в зад…

Это было серьёзное обвинение. Осрамившемуся надо было срочно выпутываться. Любая нелепость, любая необъяснимая глупость не замечалась, если была вставлена в негнущийся каркас версификации.

Жадина-помадина,

Дома-шоколадина!

А вот в Воронеже говорили «Жадина-говядина», и Миша искренне считал, что правильно — это «помадина».

Обманули дурака

На четыре кулака,

А на пятый кулак —

Вышел (тут называется имя несчастного, — например, Петька), — дурак.

Некоторые из этих лирических монологов раздражали Мишу своей неизобретательностью.

Пули-пули-пули-пули —

На тебе четыре дули…

Но вот розыгрыши Миша любил.

— Мама, скажи «чайник».

— «Чайник»…

— Твой папа в уборной начальник!

Эти неподцензурные рифмы нравились Мише намного больше официальных, он тянулся к неприличным стихам, хотя «глупости» в прозе не любил. Однажды он поразился, поняв, что совсем не обязательно говорить некрасивые слова — стихи сами их могут договорить, не называя. Таким образом, можно очень даже рискованно шутить, формально оставаясь безупречно праведным:

Как из гардеро-Па

Высунулась жо…

Что-что? Ничего!

Жёлтые ботинки.

Позже, при переходе из первого во второй класс, Миша узнает огромное количество подобных шедевров, распаляющих сексуальное воображение, наполненных матом, уголовными и эротическими мифами, высвеченных таинственным светом запредельности, повествующих о драматических коллизиях во взаимоотношениях человеческих органов и их же выделений… На фоне разрешённой поэзии, которой была напичкана Мишина голова, это искусство было ярким, живым, предельно выразительным.

Стихи такого рода считались в садике народными, и никому не приходило в голову предполагать существование конкретного их автора. Поэтому, когда однажды Миша не удержался и попробовал свои силы в этом жанре, почить на заслуженных лаврах ему не удалось.

Уже упоминалось, что наиболее употребительной формулой, сводящей на нет нарастающую напряжённость, было обещание «а я расскажу-у-у…», предполагавшее вульгарное ябедничество (ябеда-корябеда). Дома Миша, прокручивая в голове некоторые эпизоды из садиковской жизни, случайно наткнулся на эту фразу, и её таящая угрозу незавершённость подвигла Мишу на творчество. Миша придумал рифмованный ответ, не менее глупый, чем остальные в том же роде, но — и это главное! — не известный пока никому.

Он еле дождался следующего дня и сразу же, как только из раздевалки стали подниматься по лестнице в группу, потянул за кончик и развязал бант в косичке Веры Зубаревой.

— Я расскажу-у-у! — заученно заныла Вера.

— А я накажу-у-у!!! — ликующе заорал Миша, и все, кто шёл рядом, оглянулись на него, оглянулись и отметили и ответ в рифму, и полную Верину растерянность.

А после обеда уже весь садик уверенно парировал угрозы доноса разоружающим Мишиным ударом, и, как только Миша стал заявлять о своём авторстве, его тут же подняли на смех и обозвали брехуном. Но тайная гордость наполнила его грудь, потому что очень скоро нудное «я расскажу-у-у», потеряв свою незавершённость, стало неопасным и исчезло, а на его место пришло противное новое: «Всё-о! Расска-а-азано!», что открывало новые горизонты для творчества. Однако теперь Миша решил быть умнее и заявить о своих авторских правах заранее. Но непредсказуемая жизнь изменила его планы, им так и не суждено было сбыться.

Родители сообщили Мише, что он скоро уедет в Воронеж, к бабушке, и там у неё поступит в первый класс. Оказалось, что у него зимой появится братик или сестричка, и на «первых порах» (что за «поры» такие?) так будет лучше. Что же это получается, думал Миша, портфель мне в садике не вручат, как в прошлом году вручали всем, кто уходит. Тогда был август и утренник-прощание, а сейчас июль, и до августа — целая жизнь. И сестричка зимой родится, а я не увижу, как… Хотя, у бабуни там Айда… У неё зимой щенки бывают…

Его грустные размышления прервал Витя Приходько.

— Стих хотишь?

— Какой стих?

— Люксовый!

Это такое новое взрослое словечко появилось, «люксовый».

— Хочу, — автоматически ответил Миша, ворочая в голове все «за» и «против» своего скорого отбытия.

Витя продекламировал:

А товарищ Берия

Вышел из доверия.

А товарищ Маленков

Надавал ему пинков…

— Ух ты, — отвлёкся от своего Миша. — А ещё знаешь?

Но больше Витя не знал. Однако весь день продолжал изумлять Мишу. Когда они на «музыке» ходили кругом по залу, где висел портрет товарища Сталина на Красной площади, Витя, поравнявшись с портретом, показал ему дулю. Сталину!!! Миша так был потрясён, что ничего не сказал, а когда они во второй раз подошли к портрету и Витя ещё раз выставил свою рахитскую дулю, Миша сильно толкнул его в спину, за что был немедленно поставлен в угол.

Потом, после мёртвого часа, кое-что прояснилось. Витя отозвал Мишу в сторонку и, оглядываясь по сторонам, сообщил ему:

— У Сталина на груди нашли чёрную родинку! У папы на работе специальное письмо читали.

— Ну? — прошептал Миша.

— А это что значит?

— Что?

— Что он, — Витя ещё раз оглянулся, — немецкий шпион.

— Сталин?! — вытаращился Миша.

— Да!

— Дурак! — разочарованно махнул Миша рукой. Тут своих забот полон рот, а он всяких дураков слушай. Витька сам шпион, наверное! А ещё в «Огоньке» снимался…

Нет, самое важное, это, конечно, отъезд. Там всё-всё будет другое. Там по-другому играют в жмурки, не кричат «дын-дыра за себя» и называют это вообще не «жмурки», а «пряталки». Не кричат «чур не сала» и называют игру не «в сало», а «в салки»… И вообще говорят по-своему, акают всё время. Да! И в «маялки» не умеют, а в какие-то там «жожки». И пахнет в Воронеже иначе, и в речке вода невкусная, купаться противно…

Миша думал. Думал, обходил свои детские владения и еще не знал, что это он так прощается, что прикосновениями к предметам пытается сохранить свои привычные, свои детские, свои рвущиеся навсегда связи. Но сквозь непонятную тревогу, сквозь еще не осознаваемую тоску уже понимал, что в его жизни наступает новый период, а в старом останутся и Таня Ивлева, и Нолик, останется Берия, а, может, и сам товарищ Сталин. Что придёт день, и даже Валентину Борисовну он будет вспоминать с грустью. Он оставлял рыбий жир, ревматизм, зелёный бульон и генеральщика из ресторана. И он вдруг резко, почти физически, почувствовал эти страх и боль, как тогда, когда отрывал свой язык от перил родной веранды. Здесь он навсегда оставался Мамалыгой, жидёнышем и негодяем, а там — в этом огромном, бесконечном и неизвестном там — он ещё не был никем… Через много лет он еще раз отчетливо вспомнит это прощание, когда навсегда уезжая из страны, он так же будет с кровью отдираться от родного своего языка, от старых, ненавистных, любимых родных перил.

Миша оглянулся и, убедившись, что никто на него не смотрит, быстро и осторожно прикоснулся языком к тому месту трубы, где остались, наверное, засохшие капельки его крови. Но если бы кто-нибудь всё же посмотрел в его сторону, то будь он даже Алиной Георгиевной, он ничего бы не понял, а подумал, наверное, что Миша просто поцеловал перила. (Уже вечер, пора уходить домой, скоро за ним придут родители)… Может, на прощанье? — дурачок…

1985

Content

Розенберг Григорий Я — годяй! Рассказы о Мамалыге

Григорий Розенберг Я — годяй! Рассказы о Мамалыге