Леонид Мендельсон.

Пятый угол

Памяти родных и друзей, рано ушедших из жизни

И при смехе иногда болит сердце,

И концом радости бывает печаль.

Книга притчей Соломоновых, 14:13

Предисловие

Кровать была установлена изголовьем к широкому окну — с недавнего времени единственной связи человека с природой, точнее, с небольшим кусочком сельского пейзажа.

Если выпадала нечастая для Англии удача, и тучи обходили дом стороной, мужчина подставлял свои, покрытые старческими пятнами руки, солнечному лучу, а в долгие ночные часы следил за причудливым, похожим на лик человека рисунком лунных гор.

Он был далеко не молод, хотя и не глубокий старик. Но сердце, да и не только, подкачали, ограничив в движениях, приковав к бесконечным лекарствам и процедурам. Но только тело, не голову. В награду или наказание Всевышний оградил от старческого маразма, оставил трезвый ум и память, способность координировать жизнь Семьи, фиксировать деградацию собственного организма и понимать, как мало осталось от его «шагреневой кожи».

Мужчина имел многое из того, о чем только мог мечтать смертный на исходе лет: многочисленных и любящих родных, безукоризненное внимание и уход, достаток, нажитый многолетним трудом, но не было душевного покоя. Он был умен и опытен, чтобы не предвидеть возможных осложнений. Память услужливо перелистывала страницы великой Книги: «Ибо знаю я, после смерти моей развратитесь вы и сойдете с пути, который я указал вам, и постигнут вас бедствия в конце дней…»[1]

Все чаще, особенно в часы ночного одиночества, когда вступал в свои права оркестр шорохов, понимал, что он уже взошел на свою последнюю вершину Нево[2] и должен дать благословение тем, кто унаследует его дела на земле.

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Наум устало откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Рядом, у окна, еще никто не сидел, однако самолёт постепенно заполнялся пассажирами, и надежда на то, что у него останется какая-то степень свободы, таяла с каждой минутой. Taк оно и случилось: возле его ряда остановилась молодая женщина, с трудом затолкнула объёмистую сумку в верхнее багажное отделение и обратилась с просьбой пересесть в кресло у окна. Так как он несколько помедлил с ответом, женщина спокойно, даже немного сурово объяснила, что боится летать на самолетах, особенно у окна. Тон просьбы напоминал, скорее, чтение протокола какого-то собрания, и Наум подумал, что попутчица либо не настроена на шапочное знакомство, либо устала до такой степени, что нет сил даже для маленькой улыбки или лёгкого кокетства.

И тот, и другой варианты вполне устраивали его: после бессонной ночи в дороге и в аэропорту, томительной процедуры прохождения багажного контроля и таможенного обряда, меньше всего хотелось каких-либо контактов. Через окно иллюминатора было видно, как холодный осенний ветер с дождем заставлял съёживаться пассажиров у трапа самолёта, а тяжелые нависшие тучи обещали приличную болтанку на взлете.

В свои пятьдесят он налетал много километров на разных самолетах и в разную погоду, научился спокойно и терпеливо переносить все неудобства, мог быстро расслабиться и заснуть еще до взлета, но сегодня, как и в последние несколько дней, его не покидало ощущение дискомфорта и даже легкой тревоги. На то было две причины: впервые вылет заграницу и сразу в — Лондон, но главное то, почему он туда направляется.

Ситуация была нестандартная: трудно проанализировать возможные варианты развития событий как там, в стране туманного Альбиона, так и после возвращения в Москву. Это сложнее, чем решение многоходовых шахматных задач, где все зависит только от его аналитических способностей, терпения и умения быстро оценивать наиболее вероятные комбинации.

Задумавшись, Наум не заметил, что самолет уже закончил разбег по земле и начал круто набирать высоту. Соседка сидела, закрыв, точнее зажмурив глаза и крепко вцепившись в подлокотники кресла. «Наверное, она в такой же позе сидит в зубоврачебном кресле перед началом болезненной процедуры», — подумал Наум. Он удобнее устроился в кресле, и мысли снова стали возвращаться к предстоящим проблемам.

В конце концов, сейчас он не может предугадать развитие событий, но нужно еще раз вспомнить и систематизировать все детали. Когда же это началось для него? Кажется, в 1951 или 52 году, когда он, уже студент университета, случайно услышал разговор родителей о нарастающем в стране антисемитизме, арестах видных писателей, врачей и ученых, преимущественно евреев, и мрачной перспективе. Собственно, он и сам чувствовал, как нагнетается атмосфера в университете и изменяется отношение к нему некоторых друзей и знакомых. Из беседы родителей также понял, что кто-то из близких родственников раньше эмигрировал за границу и этот факт может усугубить и без того тревожную ситуацию.

Через несколько дней, оставшись наедине с мамой, он попросил рассказать об этом человеке. Мама смутилась:

- Откуда ты это знаешь?

Пришлось сознаться, что стал невольным свидетелем их разговора, но обещал как уже достаточно взрослый и серьёзный человек сохранить в полной тайне всё, что узнает от неё. Было видно, что мама нервничает, без всякой цели перекладывает вещи на столе, поправляет причёску. Наконец, после нескольких минут молчания, она подошла, положила руку ему на плечо и сказала:

- Ты, действительно, уже взрослый и видишь, как тяжело всем живётся, особенно нам, евреям. Не нужно тебе объяснять, почему. Если то, что я тебе сейчас расскажу, выйдет за пределы нашего дома, это может печально кончиться для всей семьи…

Наум почувствовал, что сидит в напряженной позе, пристегнутый ремнями к креслу; самолёт уже набрал высоту, и стюардессы разносят прохладительные напитки. Когда одна из них подкатила тележку к их ряду, соседка попросила таблетку от головной боли, и Наум непроизвольно отметил её хорошее английское произношение. Сам он мог свободно читать техническую литературу, но отсутствие разговорной практики доставляло определённые трудности при общении на непрофессиональные темы. Стюардесса вернулась без таблетки, но с извинениями.

Вдруг соседка повернулась к Науму:

- Что же я буду делать? Так сильно болит голова! — И выражение её лица, и тон выражали полную растерянность.

- Если позволите достать сверху сумку, думаю, смогу вам помочь, — предложил Наум.

Приняв сразу две таблетки анальгина, женщина откинула спинку кресла, устроилась удобно и закрыла глаза, дав тем самым понять, что не расположена к дальнейшей беседе.

Наум вновь мысленно вернулся к разговору с мамой. Он запомнил его содержание почти дословно, и сейчас вновь, как с магнитофонной ленты, звучал её голос.

«Твой отец родился в маленьком местечке недалеко от Одессы. Семья была небольшая: родители, твои бабушка и дедушка, и старший папин брат Давид. Была ещё сестра, но она умерла в малолетнем возрасте. Дедушка имел своё дело, и семья жила в относительном достатке. К началу Первой мировой войны они переехали в Одессу, поскольку дедушка как купец первой гильдии имел право жить за чертой оседлости. В 1916 году Давида несколько раз пытались «забрить» в солдаты, но дедушка как-то отодвигал это событие. Однажды он пришел домой очень взволнованный и сказал, что ситуация на фронте резко ухудшилась, мобилизуют всех молодых людей подряд, и ему вряд ли удастся освободить Давида. Бабушка, конечно, молилась, плакала и причитала, что для мальчика, особенно религиозного еврея, это верная и быстрая смерть.

Сам Давид, получивший дополнительное образование на одесских улицах и во дворах, относился к мобилизации более спокойно, нежели родители, но это не снимало состояния тревоги в семье. Бабушкины ли молитвы и слёзы или настойчивые дедушкины старания принесли свои плоды: через несколько дней вечером дедушка сообщил, что в Аргентину отправляется торговое судно с зерном, принадлежащее его компаньону; под чужим именем Давид уже оформлен матросом, и надо готовиться к отплытию.

За день до отправления судна дедушка посадил сына возле себя и сказал:

— Ты уходишь в большое плавание, где будет очень и очень трудно. Скорее становись мужчиной, и Бог тебе поможет. И ещё. Я копил деньги для своих детей — тебя и Гершеля, но сейчас перевел их все в банк Буэнос-Айреса. Если тебе будет очень трудно, ты сможешь воспользоваться всей суммой. Но постарайся их зря не тратить и помни что ты — старший, и Гершелю нужна будет твоя помощь. — С этими словами дедушка передал Давиду конверт с письмом, координатами банка и фамилией человека, который поможет ему первое время.

Во избежание возможных неприятностей для семьи через несколько дней после отъезда Давида дедушка обратился в полицию, сообщив об исчезновении сына. После долгих расследований он был объявлен без вести пропавшим, а об истинном положении дела знали только дедушка и бабушка, а позднее — и твой отец.

Затем накатила революция, гражданская война, еврейские погромы и грабежи. В 1919 году дедушка умер от воспаления легких, а бабушка с твоим отцом оказались в Киеве, у ее родственников. В надежде получить какое-нибудь сообщение о Давиде она написала свой адрес друзьям и знакомым в Одессу, но шли годы, а весточки от Давида не было».

На этом месте рассказа мама надолго замолчала. замерла у окна спиной к Науму, и ему показалось, что эта история не имеет продолжения. Несколько минут стояла напряженная тишина, и вместе с ней в комнату вползали осенние ранние сумерки. Наум уже хотел задать маме вопрос, но она повернулась к нему и продолжила.

«Все это рассказал мне твой папа, после нашей женитьбы, но не сразу, а через несколько лет, когда тебе уже было три или четыре года. Тогда меня удивил не сам факт отъезда и молчания Давида — в период революции и гражданской войны это было массовым явлением, — а поведение бабушки: ни на минуту она не позволяла себе и другим усомниться в том, что Давид жив. Действительно, мужественная и волевая женщина, стойко переносившая все удары судьбы: смерть дочери, потерю мужа, отъезд и молчание Давида, да и нелегкие годы, когда в одиночку воспитывала сына. И в конце концов ее терпение было вознаграждено.

Случилось это в середине 1937 года. Тогда отца уже перевели на работу в Москву, и мы вчетвером жили в двух комнатах большой коммунальной квартиры. Чтобы понять наши чувства и переживания надо вспомнить, какие это были тяжелые и мрачные годы: ежедневно газеты разоблачали «врагов народа» — людей, которые еще вчера были уважаемыми руководителями или народными героями. Да и простые граждане, не имевшие никакого отношения к политике, исчезали бесследно. Никто не мог чувствовать себя в безопасности, а за сам факт наличия родственников за границей кара следовала незамедлительно. Но беда, слава Богу, обошла нашу семью стороной.

Однажды, зимним вечером, раздался звонок в парадную дверь и, на счастье, я оказалась рядом и открыла ее. На пороге, опираясь на трость, стоял мужчина средних лет в кожаном пальто; он спросил Бориса Иосифовича или Лею Самуиловну — твоих дедушку и бабушку или их родственников. Вначале я растерялась, ничего не могла понять и автоматически пригласила его войти в комнату. Он представился корреспондентом какой-то газеты, назвал свою фамилию и показал документ. Отца еще не было дома. Я сказала, что это квартира Вольских, и он может поговорить с Леей Самуиловной. Гость вежливо, но настойчиво попросил бабушку показать паспорт, и я никогда ранее не видела, чтобы у нее так дрожали руки и губы: она почувствовала, что прилетела долгожданная весточка от сына.

Рассказ пришельца был очень коротким и потому, что он был мало знаком с Давидом, и потому, что очень торопился. Уже более трех недель, как он вернулся из Испании, откуда посылал репортажи о событиях гражданской войны. По просьбе Давида и через своих коллег в Одессе узнал наш бывший киевский адрес, а там сообщили московские координаты.

В Испании, возле Барселоны, корреспондент встретился с Давидом, где тот командовал каким-то подразделением Республиканской армии. Во время одной из непрекращающихся атак немецкой или итальянской авиации мужчина был контужен и тяжело ранен в ногу; Давид буквально на себе под обстрелом вынес его с поле боя, а затем организовал срочную эвакуацию вместе с несколькими ранеными в Барселону. Поскольку советские военные и корреспонденты газет присутствовали в Испании под вымышленными фамилиями, Давид только перед отлетом догадался, что он из России и поэтому успел написать только короткую записку с фамилией и адресом в Одессе, а на словах просил передать, что помнит и любит.

Под умоляющим взглядом бабушки гость еще немного времени рассказывал действительные или вымышленные подробности, затем извинился, что очень торопится. Уже у самой двери остановился и сказал:

— Если я снова полечу в Испанию, то зайду за письмом. Быть может, судьба сведет нас опять с вашим замечательным сыном. — Несколько секунд гость постоял в нерешительности и добавил: — Никто не должен знать о моем визите.

Бабушка ничего не ответила, подошла к гостю ближе, встала на цыпочки и поцеловала в щеку. Но он больше не зашел, а через несколько месяцев мы прочли в газете список очередных «врагов народа», в том числе и его фамилию…»

ГЛАВА 2

Наум почувствовал, что его трясут за плечо.

- Нужно открыть столик для еды. Или вы не голодны? — спросила соседка. — У вас тоже болит голова?

- Почему вы так решили?

- Вы во сне стонали и с кем-то спорили.

- Это был сон наяву и не очень веселый.

Взгляд женщины выразил участие; несколько секунд она на что-то решалась.

- Знаете что? Вы почти спасли мне жизнь участием и таблетками, а теперь я хочу исправить ваше настроение. — Она достала из сумки небольшую коробку, из которой появились бутылка водки, выполненная в виде фляжки, и две рюмки. — Везу сувениры друзьям в Англию, пусть на один будет меньше. Или вы не пьете водку?

- Не пью маленькими рюмками, — пошутил Наум. — Самое приятное — пить водку из граненых стаканов, на газете, с натюрмортом из селедки, лука и черного хлеба. Конечно с друзьями.

- Где я сейчас найду вам газету? — в тон ответила соседка.

Уже когда на столиках стояла еда и была выпита первая рюмка за знакомство, Наум решил продолжить беседу в том же полушутливом тоне, почувствовав, что соседка поддержит его.

- Вы не против выпить по второй рюмке, за знакомство? Я не предлагаю сразу на брудершафт, но хотя бы представиться друг другу по имени-отчеству…

- С удовольствием. Наливайте и начинайте представляться.

- Наум Григорьевич, пятьдесят лет, научный работник. Без особых достоинств и недостатков. Люблю посидеть с друзьями, как вы сами понимаете — возле газетки. Хобби — шахматы, точнее — игра в шахматы без соперника.

- То есть?

- Конечно, соперничество за доской — это азарт и адреналин, но, как правило, что-то приличное рождается в тишине, когда над тобой не довлеют время, сопящий или грызущий ногти противник, нетерпеливые зрители за спиной.

- Вы домосед?

- Нет, но люблю возвращаться домой. А вы?

- Я тоже люблю свой дом, но ненавижу должность домработницы в нем. Еще не люблю вставать рано утром, не люблю холод и жару. Много чего не люблю.

- А что любите?

- Лежать с книгой под одеялом и гулять в лесу.

- По возвращении в Москву приглашаю вас.

Наум понимал, что шутка получилась на грани приличия, и был готов к острой реакции. Однако собеседница, к ее чести, с юмором и улыбкой оценила двусмысленность приглашения, но тему не поддержала.

- Но вы у меня в долгу: представьтесь, пожалуйста.

- Людмила Григорьевна, — с легкой улыбкой ответила соседка.

- Значит, младшая сестренка! — воскликнул Наум. — Видно где-то рядом, на небесах, кто-то побеспокоился о нашем соседстве.

В этот момент самолет попал в воздушную яму, затем во вторую. Людмила Григорьевна побледнела, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Наум посмотрел в иллюминатор: небо чистое, без малейшего облачка. Внизу, как на цветной фотографии, застыли маленькие домики, прилипшие к лесным массивам, разрезанным лентами дорог.

Они находятся в воздухе почти три часа, и значит, пролетают где-то над центральной Европой. Итак, скоро Лондон. За приятной беседой он ушел от воспоминаний, а теперь мысли снова возвращаются в прошлое.

В 1941 году, вместе с институтом, где работал отец, они эвакуировались в Алма-Ату. Ему, десятилетнему мальчику, привыкшему к московскому многоэтажью, широким проспектам, метро, театрам, музеям, город показался кукольным, не похожим на столицу. Единственное, что сразу восхитило, — сказочная, окружающая город с юга, панорама снежных гор. Потом, постепенно привыкая, он почувствовал своеобразную неповторимость столицы с ее прямыми улицами, утопающими в садах домами, арыками с прозрачной и холодной ледниковой водой, текущими с юга на север.

За каких-то несколько месяцев война собрала в этом тихом полусонном месте совершенно невообразимый конгломерат из многих десятков национальностей, профессий и характеров; вокруг города образовались принудительные поселения поволжских немцев, чеченцев, ингушей, сосланных со своих родных мест. Резко возросли случаи хулиганства, воровства, бандитизма и, что особенно почувствовал Наум, — антисемитизма.

В классе, где он был единственным евреем, драки были явлением нередким, но ему приходилось участвовать в них чаще других. Собственно, это были не мгновенно вспыхивающие потасовки, а поединки по особому кодексу: после уроков оба противника и болельщики собирались в соседнем парке; условия поединка были относительно гуманными — до первой крови. Использовать тяжелые, режущие или острые предметы не разрешалось, но удары руками, ногами или головой не ограничивались никак.

Вначале ему крепко доставалось от более сильных ребят, но, имея частую практику, он научился терпеть и побеждать не только своих ровесников, но и учеников из более старших классов. Втайне от родителей он даже посещал несколько месяцев секцию модной в те годы борьбы «самбо».

Однажды, во время такой драки, среди криков болельщиков никто не заметил, как в середину круга вошел мужчина в военной форме и громко сказал что-то. Через секунду всех мальчишек как ветром сдуло, и только Наум, сжимая кулаки, ещё кричал вслед убегающему противнику:

- Трус! Фашист!!

- Почему ты назвал его фашистом? — спросил мужчина. И, не дожидаясь ответа, протянул носовой платок. — Возьми, вытри лицо.

Они почти подошли к выходу из парка, когда мужчина нарушил молчание:

- Фашисты хуже диких зверей, но они гордятся этим своим званием.

- А вы видели фашистов?

- Да. Наблюдал этих нелюдей и их зверства. Так все-таки за что ты назвал его фашистом?..

- Он сказал, что все евреи трусы и прячутся в тылу.

Спутник Наума покачал головой, остановился и сказал:

- Послушай, парень, это неправда: евреи защищают свою Родину и хорошо дерутся. Если было нужно, они сражались и за свободу другого народа. Например, в Испании.

- А вы были в Испании? А еще где?

- Это неважно. Я человек военный и бываю там, где приказывают, но в Испании я встречал одного очень смелого еврея, который сражался с фашистами. Наши пути пересеклись еще раз, в другой стране. Родом этот смельчак был из Одессы, хотя по-русски говорил с большим акцентом. Так что — выше голову, мальчик, и не давай себя в обиду!

Когда Наум вернулся домой, глядя на его вид, бабушка только вздохнула:

- Почему же ты дрался сегодня?

- Я бил, чтобы доказать, что евреи не трусы.

- И доказал?

- Не успел. Помешал какой-то мужчина.

И Наум рассказал об этой встрече. Вдруг он увидел, как из бабушкиных рук падает и разбивается тарелка.

А вечером, когда вернулись с работы папа и мама, все ужинали за празднично накрытым столом. Наум не понял — почему, но был рад, что у всех хорошее настроение и его не будут отчитывать за очередную драку.

Через десять лет, когда мама рассказала ему историю Давида, Наум понял — в тот день он принес домой маленькую радость и надежду. Но бабушка больше ничего не узнала о своем старшем сыне. Она умерла в 1960 году.

Минуло более двадцати лет; Давид не давал о себе знать. Постепенно мысли и разговоры о нем в семье стали затухать. Родители давно ушли на пенсию, жили отдельно, и редко, по юбилейным датам, вспоминали Давида и ушедших в мир иной бабушку и дедушку.

… Летом Наум с женой и двумя детьми отдыхал на Кавказском побережье Черного моря. Неожиданно пришла телеграмма от родителей, в которой значилось, что они живы-здоровы, но просят срочно связаться по телефону: взволнованным голосом отец сообщил о звонке родственников из Одессы: оказией на них буквально свалилась маленькая бандероль из Англии, от Давида. Отец, естественно, волновался, что при пересылке по почте весьма вероятен риск утери слишком дорогой бандероли, и просил съездить в Одессу.

Через два дня Наум уже держал в руках несколько фотографий и короткое, написанное на английском языке письмо, и в тот же вечер, по телефону, сообщил чрезмерно взволнованным родителям его содержание. Давид писал, что жив, хотя и не совсем здоров, живет или в Лондоне или недалеко от Оксфорда, женат, имеет четверых уже взрослых детей и внуков. Извиняется, что не сообщает подробностей, так как уже посылал несколько аналогичных сообщений, а ответа не получил.

Отпуск был сокращен, и в Москве на семейном совете обсуждался лишь один вопрос: могут ли повредить Науму, занимающему руководящую должность во Всесоюзном институте, контакты с близкими родственниками за границей. После долгих и эмоциональных дебатов, учитывая, что в последние годы появились послабления в туризме за рубеж, по настоянию самого Наума в Лондон было отправлено подробное письмо с фотографиями. Опережая вопросы и действия со стороны органов, он сообщил в первый отдел института о появлении дяди, пропавшего без вести шестьдесят лет назад.

Через некоторое время пришло и радостное, и печальное письмо от Давида, где он сообщил, что серьезно болен; врачи не обещают ему много времени, а он мечтает увидеть всех нас.

Более полугода было потрачено на борьбу с бюрократией: получение «добро» от партийных и советских органов и визы на въезд в Соединенное Королевство. Особое «удовольствие» доставили беседы с дирекцией института и очень спокойным и вежливым представителем органов: встреча с ним длилась более двух часов, причем первоначально была сделана попытка объяснить бессмысленность поездки «неизвестно куда и неизвестно к каким дальним и незнакомым родственникам», а затем высказано «отеческое» наставление, и пожелание умного и бдительного поведения. Особо «ободрила» Наума «просьба» товарища о встрече по возвращении домой.

ГЛАВА 3

Профессионально-безразличный голос стюардессы объявил долгожданную новость о снижении самолета в аэропорту Хитроу и, естественно, о необходимости занять свои места и пристегнуть ремни безопасности. Пассажиры дружно зашевелились, зашумели, захлопали спинками кресел; складывались сумки, пакеты.

Людмила Григорьевна безуспешно пыталась найти концы ремней в складках пледа, закрывающего ее колени.

- Прикажете вас пристегнуть, сестричка?

- Вы уже готовы выполнять мои приказы?

«Знакомства и расставания в самолетах и поездах легки и ни к чему не обязывают, — подумал Наум, — обмен адресами и телефонами, желание встретиться и продлить общение с интересными или нужными людьми заканчиваются, в лучшем случае, одним-двумя звонками. Такова реальная жизнь с ее запрограммированным ритмом, массой обязательств, планами, часть из которых так и остается невыполненной. Но, тем не менее, мы каждый раз попадаемся на эту удочку в надежде, что это — именно тот самый счастливый случай, который обязательно внесет свежую струю в однообразный ритм повседневных забот». Не пытаясь анализировать «что и зачем», чисто интуитивно, он почувствовал, что желание продлить знакомство для них обоюдно. И, оставив вопрос без ответа, сказал:

- Как вы себя чувствуете, сестричка?

- Спасибо, голова не болит — помогли ваши таблетки, но тяжелая и пустая.

- Что же вы будете делать без них в Англии?..

- Вы желаете дать мне сейчас еще несколько?..

- Я бы предпочел вручать их лично, в каждом конкретном случае.

Людмила Григорьевна отреагировала только взглядом, но, как показалось ему, одобрительным.

- Я даже не знаю — куда и зачем летит сестричка, и как я смогу осуществить скорую помощь. Вас будут встречать в Хитроу?

- Думаю, что да. По крайней мере должны.

- И кто мой соперник?

- Советское посольство в Англии.

- Та-а-к! Значит ковровая дорожка, машина с красным флажком и почетный эскорт сопроводит нового Посла страны Советов?

Соседка засмеялась:

- Вы абсолютно правы, однако, как в известном анекдоте: все верно, но не будет нового посла, дорожки и красного флажка. Я всего лишь переводчица и еду для помощи в каких-то переговорах. А ваша миссия не секретна?

- Не секретна, но таинственна: еду к родственникам, близким, но незнакомым. Один из них мой дядя, дореволюционный эмигрант; кто остальные и как их зовут — не знаю. И вообще — сомневаюсь, чтоб они знали о моем существовании до недавнего времени.

- Действительно, дядя — достаточно близкий человек, и вы сможете чаще встречаться с ним и его детьми в Англии и России.

- Боюсь, что с дядей будет сложно: он старый и очень больной человек. Чувствую, что встреча будет и радостная, и тяжелая…

- Я вам сочувствую.

- Мне может понадобиться ваше сочувствие в Англии, но как я смогу вас найти?

Людмила Григорьевна ответила не сразу; было непонятно — ищет ли она удобный способ для контакта или вежливый предлог для отказа. Собственно, даже во втором случае он бы понял ее положение и не обиделся, но она, после усердных поисков, достала из сумки визитную карточку, и, передовая ее, добавила:

- Думается мне, вам может понадобиться консультация или помощь посольства.

- Точно! — отреагировал Наум. — Ещё в Москве представитель гвардии «синих околышков» душевно разъяснил, что в этом безжалостном капиталистическом мире советские люди должны держаться друг за друга. По возвращении домой, не кривя душой, смогу отчитаться перед ним, что с удовольствием и сразу обеими руками держался за представительницу советских женщин.

- Послушайте, Наум Григорьевич, вы слишком быстро двигаетесь вперед! — засмеялась Людмила Григорьевна. — В лучшем случае — это темперамент, а в худшем.

- Давайте не будем анализировать далее. Тем более, что вы уже близки к истине.

- Он, конечно, большой шутник, этот ваш советчик, но, как говорится, пути Господни неисповедимы.

Самолет прорывал густые низкие тучи, и его ощутимо трясло. По опыту Наум знал, что посадка в таких условиях всегда сложна и для пилотов, и для пассажиров. Чувствовалось, что машина круто идет вниз и вдруг, вынырнув из толщи рваных облаков, в каких-то ста метрах от земли, сделала левый разворот и пошла на посадку. От такого быстрого снижения заложило уши, а болезненная реакция Людмилы Григорьевны была написана на лице.

Проход между креслами практически освободился от пассажиров, когда они оделись и одними из последних покинули салон; Наум открыл зонтик и, прикрываясь от порывистого ветра с дождем, пошли под руку к автобусу, уже наполненному нетерпеливо ожидавшими отправления людьми. «Со стороны, наверное, мы смотримся как люди хорошо знакомые или даже близкие» — подумал Наум. Сейчас он жалел, что познакомивший их полет уже закончился, и через несколько минут они разъедутся. Слишком уж тонкая, а, может быть, иллюзорная нить протянулась между ними, чтобы быть уверенным в следующей встрече.

Пройдя таможенные процедуры, получив багаж и выйдя в вестибюль, они сразу же вышли на мужчину, держащего маленький плакат с фамилией Людмилы Григорьевны. Она повернулась к Науму, протянула руку и сказала:

- Если будет желание — позвоните.

- Обязательно, сестренка, — ответил он, прикрыв ее ладонь своими двумя.

Несколько минут Наум ходил между встречающими в надежде увидеть плакат со своим именем или заинтересованное лицо. Оставалось только ждать, но, когда он отошел к стенке зала, шаркающей походкой подошел молодой человек экзотической наружности; таких в Москве называют панками или рокерами — Наум мало разбирался в тонкостях этих молодежных движений. Не переставая жевать резинку, парень сказал что-то на воркующем наречии, но, мало что понявший Наум, попросил вытащить жвачку изо рта и повторить сказанное. С ничего не выражающим лицом юноша, поискав глазами урну и не найдя ее, прилепил резинку к высокому ботинку и вытащил из-за пазухи порядком помятую бумажку с надписью «Наум Вольский».

- А ты кто? — спросил Наум.

- Зовите меня Боб. Хотя, как говорит мамочка, культурнее говорить Роберт.

- Как я уже догадался, ты мой родственник?

- Угу. Папа объяснил мне, что вы — сын его единственного брата.

- Точно. Ты приехал один?

- Угу. У нас в семье все любят работать, а я, к общему согласию, бездельник.

- Ясно, Боб. Так мы можем ехать в Лондон, к Давиду?

- Нет, мы поедем по направлению на Оксфорд. Сейчас живем там.

На стоянке их ждал «Ровер». Боб так рванул с места, что прижатый к спинке сидения Наум только и мог, что поинтересоваться:

- Мы предполагаем ехать или лететь? — В окне мелькнул указатель дороги М40 и надпись «Оксфорд-Бирмингем». — Сколько километров до цели? — спросил Наум, как автомобилист памятуя об одном из нелюбимых для водителя вопросов касательно времени в пути.

- Около двадцати пяти километров до Лондона, затем, не заезжая в город, около ста до Оксфорда и еще четырнадцать — на север, до нашего домика.

Серый день незаметно перешел в ранние сумерки; непрекращающийся дождь и фонтаны брызг от попутных и встречных машин заливали стекла. «Английский вариант душа Шарко, — подумал Наум, — хотя английского в нем не больше, чем подмосковного». Роберт изредка нарушал тишину короткими репликами, смысл которых, как ни пытался Наум, уловить было трудно. Он старательно вслушивался в английский своего кузена: в нем явно сквозил надуманный акцент, родственный, вероятно, жаргону российских панков. К месту вспомнился «Пигмалион» и мнение профессора Хиггинса о влиянии социального положения на произношение: не хочется верить в равенство между кокни Элиз Дулитл и Робертом. Как-то раз, обсуждая этот спектакль с коллегами, он услышал интересную информацию от человека, несколько раз побывавшего в Англии: в стране не существует общенационального произношения; снобизм беспределен, и два коренных британца могут не понять или не захотеть понять друг друга! Даже у королевской семьи существует собственный диалект — разновидность небрежного аристократического произношения. Интересно, как они поймут друг друга — он и его родственники?.. Дремота опустилась мягко и незаметно; проснулся Наум от резкого торможения и довольно грубой реплики Роберта, очевидно в адрес какого-то автомобилиста:

— … шляются всякие к Черчиллю! Мы почти дома. — Машина подъехала к обширному участку, огороженному забором, с воротами, делающими честь любому мастеру чугунного литья. — Это — наша база. Папа называет ее «Одесса».

ГЛАВА 4

Как обычно, первая ночь в чужой постели прошла в дремотном полусне. В дополнение к длительному и трудному прошедшему дню это обусловило, как последнее время выражается отец, среднехреновое самочувствие: тяжелая голова, онемение спины и поясницы; привычная утренняя бодрость не ощущалась. Хотелось полежать в теплой постели с закрытыми глазами, тем более, что огонь в камине потух, и в комнате было достаточно прохладно.

Можно позволить себе полчаса расслабленности. Итак, он уже у цели, в доме легендарного в их семье дяди, хотя встреча с самим Давидом вечером не состоялась. В холле его приветствовала хозяйка дома — миссис Мерин — и извинилась, что муж не в состоянии принять любимого племянника по причине плохого самочувствия: он только что выпил лекарства, и доктор не разрешил вставать до утра. Слуга проводил гостя в комнату на втором этаже, где уже горел камин, пахло теплом и уютом.

— Мистер, завтрак в восемь часов утра, обед в два пополудни и ужин в восемь часов вечера. Меня зовут Джон, и я к вашим услугам.

Комната обставлена современной мебелью: широкая кровать с двумя тумбочками и настольными лампами, кресло, шкаф, секретер, телевизор. Со всем этим контрастировал камин из красного кирпича, обрамленный цветными глазурными плитками и огражденный тяжелой чугунной решеткой. Справа и слева от него — крупно и мелко наколотые дрова. Две внутренние двери ведут в туалет и ванную комнату; все выполнено удобно и со вкусом.

Ужин был сервирован на четыре персоны. Миссис Мерин представила дочь Беверли, муж которой — Ким — задержался на работе в Лондоне. Беседа за столом велась в вежливо-холодных тонах: как прошел полет, погода здесь и в Москве, бывал ли он уже в Англии, и никаких личных вопросов.

Получив разрешение на звонок в Москву, Наум поднялся в комнату, подбросил несколько поленьев в камин и уселся в мягкое и удобное кресло. Что он должен был сообщить по телефону на нетерпеливый вопрос отца: «Ну, как»? Встретили конечно, все хорошо, Давида еще не видел — слегка приболел и рано лег спать. А на самом деле? Такое ощущение, что попал в гостиницу: уютно, вежливое обращение, стандартные фразы и — не более. В карих холодных глазах супруги Давида меньше участия, чем у хозяйки отеля. Что это? Легендарная английская чопорность, настороженное внимание к родственнику из далекой и «дикой» страны или тактика поведения?

«Но! Без поспешных выводов. Все это было вчера, а сейчас пора вставать — грядет новый день». Наум рывком встал с постели, сознавая, что только таким способом можно заставить себя покинуть теплое одеяло.

Во время молчаливого завтрака втроем, — Беверли рано утром уехала в Лондон, — он вспомнил меткое замечание Андре Моруа: «В Англии никто не поставит вам в вину упорное молчание. Попробуйте годика три здесь не открывать рта — тогда, возможно, вас назовут приятным собеседником».

Роберт, похоже, спал в своем «скафандре»; миссис Мерин строго одета и подтянута, но под глазами — мешки, как от бессонной ночи. Болезнь Давида или что-нибудь другое?

- Мистер Наум, — сказала она, вставая из-за стола после завтрака, — Давид просит навестить его в кабинете. Джон пригласит вас.

Точно в девять часов слуга провел его в кабинет. Возле окна, в глубоком кресле, поставив укрытые пледом ноги на низкую скамейку, сидел крупный мужчина: «львиная голова» с копной кудрявых, седых, давно не стриженых волос, на которых непонятно каким способом удерживалась маленькая кипа; лицо нездорового цвета, с отвисшими щеками, большие, выразительные, но уже подернутые старческой поволокой глаза.

- Подойди, сынок, — на русском языке с сильным акцентом сказал Давид.

По тому, как тот поднял обе руки, Наум понял, что старик хочет обнять его.

- Извини, что не встаю. — Давид перешел на английский язык: — Что-то я совсем ослаб. Возьми стул и сядь возле меня. — Глаза его медленно наполнялись слезами, но они не стекали по щекам, а заполняли покрывающие все лицо глубокие морщины. — Как устроился, сынок? Тебе удобно?

- Да, спасибо. Все комфортно.

- Сколько лет я мечтал о встрече! Как только не представлял, где и когда это произойдет! — На несколько секунд Давид замолчал и повернул голову к стене, где в маленькой рамке висела старая фотография. — Но они уже ушли. И не мечтаю встретиться с твоим отцом. — Помолчав, добавил: — На этом свете.

Наум почувствовал, что необходимо как-то разрядить обстановку.

- Скажите, как я могу называть вас?..

- Называй, как тебе хочется. Но мне будет приятно, если признаешь меня своим дядей.

- С удовольствием!

- Ты, конечно, понимаешь, Наум, нам есть, что рассказать друг другу. Но я не смогу выдержать долгую беседу, да и врач с Мерин будут против. Если не возражаешь, мы будем делать перерывы. Нет, я не собираюсь держать тебя подле больного старика целыми днями; ты, без сомнения, захочешь посмотреть страну. В твоем распоряжении будет машина, да и о расходах не беспокойся.

- Спасибо. Я смогу задержаться не более, чем на две недели.

- Ну, на большее и не рассчитывал. С нетерпением жду твоего рассказа. Пожалуйста, поподробнее, для меня важна каждая мелочь. У тебя в руках пакет? Это, вероятно, фотографии?

- Да, и письмо от отца.

- Положи, пожалуйста, на тумбочку. И начинай рассказывать.

Наум старался говорить медленно, чтобы не упустить детали и дать Давиду возможность «переварить» информацию. Когда он чувствовал, что собеседник что-либо не воспринял или слишком эмоционально отреагировал, то либо умолкал на минуту-другую, либо переводил разговор на маловажную тему. Через полтора часа в кабинет вошла Мерин и прервала беседу.

Наум поднялся к себе в комнату, и, практически следом, в дверь постучал Джон.

- Мистер Наум, на вашем секретере конверт с деньгами и кредитной картой. Просили передать, что вы не ограничены в расходах.

- Спасибо, Джон.

- И еще. Мистер Вольский будет отдыхать некоторое время, и, если мне будет позволено, я предложу вам экскурсию на машине по окрестным местам. Возможно, вас заинтересует дворец «Бленем». Скоро, в конце октября, он закрывается для туристов.

- А чем он знаменит?

- Около трехсот лет тому назад королева Анна подарила его первому герцогу Марлборо Джону Черчиллю за победу во Франции, возле Бленема, над Людовиком X1V. Вы, конечно, помните, мистер, что там родился наш Уинстон Черчилль!

На последней фразе Джон вытянулся, как солдат в карауле у знамени, и Наум понял, каким невеждой он представился в глазах слуги.

- Спасибо, Джон. Буду готов через полчаса.

Погода несколько улучшилась, хотя низкая облачность и неприятный ветер напоминали о глубокой осени. Наблюдая, как Джон старательно объезжает глубокие лужи на дороге, Наум невольно подумал о родной Москве.

- Неправда ли, мистер, сегодня погода лучше, чем вчера? — Тон Джона не требовал ответа.

- Вы умеете отгадывать мысли, — заметил Наум. — Я только что подумал об этом.

- Ни в коем случае; если вы желаете завязать беседу в Англии, нет лучше темы, чем погода или критика современной политики.

- Спасибо за урок, и будем считать, что беседа завязана. Возможно ли перейти к более конкретной теме? Например, к проблемам семейным?

- Что вы имеете в виду?

- Вы давно служите в этом доме, Джон?

- Смотря, что называть давно, мистер. Для меня это миг, а для фискальных органов — тридцать лет.

- Вы весьма молоды для такого солидного стажа.

- Я имел честь служить в доме родителей миссис Мерин и, после ее замужества, перешел в дом мистера Вольского. Беверли и Роберт выросли на моих глазах, а Алан, ее сын, — мой любимец.

- А что делает Роберт? — Наум не смог более деликатно по-английски сформулировать вопрос и сразу почувствовал негативную реакцию собеседника.

- Он добрый и умный юноша, но влияние некоторых друзей оказалось весьма негативным. — Наум ждал продолжения, но Джон поменял тему разговора: — вы приехали в не лучшее для мистера Вольского время. Состояние его здоровья весьма тяжелое.

- Что прогнозируют врачи?

- Ничего утешительного. Мистер перенес два инфаркта, да и другие болезни беспокоят его.

Замок «Бленем», окруженный парком, спланированным в так называемом «природном стиле», был выполнен в самых лучших традициях стиля барокко. Наум прошелся по лабиринту парадных покоев и, конечно, зашел в маленькую спальню, где более ста лет назад появился на свет легендарный сэр Уинстон Черчилль. Время пролетело незаметно, и Джон встретил его весьма взволнованно.

- Мистер Наум, мы можем опоздать к обеду! Миссис расстроится и будет очень сердиться. Кроме того, ожидается приезд старшего сына мистера Вольского — Бена с супругой Пэм.

К обеду они не опоздали, но Мерин не преминула заметить, что нервничала по этому поводу, и, потому, у нее уже начинает болеть голова. Когда Наум поднимался в свою комнату, хозяйка дома весьма активно выговаривала Джону.

Стараясь быть точным, без нескольких минут два, Наум спустился в столовую. В дверях стоял мужчина гренадерских размеров; не нужно было быть прозорливым, чтобы увидеть в нем копию Давида. Шумно, не по-английски, он приветствовал Наума.

- Мы все с нетерпением ждали тебя! Отец просто ожил. Жаль, что ты прилетел один. Без жены и детей.

Говорил он короткими, рублеными фразами, подтверждая каждую кивком головы.

- Идем, кузен. Познакомлю тебя с Пэм и с нашим любимым сорванцом. — У стены стояли женщина невысокого роста и мальчик пяти-шести лет. Бен прижал обоих к себе: — Это — моя Пэм. Она тоже рада тебе, кузен. А это. — Рука Бена словно шляпа закрыла голову ребенка. — Это наш единственный внук, Давид. Давид, это твой дядя Наум. Из Москвы. Если будешь серьезным мальчиком, поедем в Москву.

Наум обратил внимание на то, что Мерин с нетерпением поглядывает на стенные часы и на Бена.

- Миссис Мерин, вы не будете возражать, если я сяду за стол рядом с Беном?

- Конечно. Тем более, что мы опоздали на целых пять минут.

Обед прошел оживленно. Бен задавал массу вопросов, иногда сам отвечал на них, ел много и аппетитно. Мерин всем своим видом выказывала недовольство, на что тот абсолютно не реагировал. Наум заметил, что уже несколько минут в проеме двери стоит Джон: сначала он просто смотрел на Мерин, затем подошел и сказал ей что-то на ухо.

- Я должна извиниться, и прошу закончить обед без меня.

Она буквально бросила салфетку на стол и быстрым шагом вышла из комнаты. Казалось, никто, кроме Наума, не обратил внимания на инцидент; за столом стало еще шумнее: Давид стал просить такой же костюм как у Роберта, потом просто залез к тому на колени, требуя подарить цепочку или кольцо. За десертом Бен обратился к Науму:

- Если ничего не измениться, отец просил тебя зайти к нему в кабинет. Я сообщу дополнительно. И еще просьба. Могу ли я присутствовать при твоем рассказе?

- Безусловно. Даже лучше, что еще кто-то в семье будет знать историю предков — Ваших дедушки и бабушки.

Часа через полтора они сидели в кабинете втроем, и Наум продолжал свой рассказ. Он не торопился, иногда возвращался к уже описанным событиям, добавляя некоторые подробности, и, для большей объемности картины, вкрапливал события политической жизни страны.

Давид слушал, не двигаясь, лишь глаза его то становились грустными, то загорались неподдельным интересом, а временами затуманивались, как будто он уходил в свои далекие воспоминания. Бен не мог сидеть спокойно на одном месте, но даже когда опускался в кресло, продолжали двигаться его руки и ноги.

Рассказ подошел к событиям 1937 года, и Наум описал визит корреспондента с письмом Давида и гибелью того — как «врага народа». Здесь старик поднял руку и, как будто обращаясь только к самому себе, сказал:

— Мы все были опалены кострами: испанцы и республиканцы со всего мира, а для Ваших героев — еще и Сталин.

Они просидели около двух часов, и Джон увез Давида в спальню. По предложению Бена они зашли в его комнату и выпили по рюмке виски. Пэм с внуком вышли погулять в парк, и Бен, извинившись, что отец по состоянию здоровья не сможет передать первую часть рассказа Наума, попросил вернуться к тем годам семейной истории.

Поднявшись к себе в комнату незадолго до ужина, Наум увидел, что чьи-то руки навели полный порядок в его вещах: чемодан разобран, вещи аккуратно повешены в шкаф или разложены по другим местам. После вечерней трапезы, сославшись на усталость, он поднялся в свою комнату, включил телевизор и подсел к камину.

ГЛАВА 5

Утро выдалось на редкость ясным, но прохладным. За ночь комната значительно охладилась, и Наум, проснувшись по внутренним, более восточным часам, попытался сам разжечь камин. Огонь разгорался постепенно; сидя на корточках и подставив руки теплу, он вспоминал, как мальчиком разжигал холодной зимой «буржуйку», как, не зажигая света, предавался фантазиям и следил за огневыми зайчиками на полу и стенах. Тепло медленно обволакивало, расслабляло; уходили детские заботы и проблемы.

От воспоминаний оторвал шум во дворе; оттерев кусочек запотевшего окна, Наум увидел на ступеньках дома господина в шляпе, с саквояжем и зонтиком-тросточкой в руках.

- Мистер Бэрри, доброе утро. Вы не предупредили о визите.

- Не хотел беспокоить вас заранее.

«Интонация гостя попахивает неприкрытой иронией», — показалось Науму.

За завтраком разговор велся, главным образом, между Беном и Соломоном Бэрри — семейным врачом и давним другом Давида Вольского.

- Скажите, доктор, вы успели осмотреть отца? Как находите его?

- Пока еще не детально, но по внешним признакам он неплох.

- Можете разрешить ему присутствие на наших трапезах?

- Пока ничего не могу сказать, но это подбодрило бы его.

- Какие новости в Оксфорде?

- Слава богу, дожди и осень охладили пыл туристов, и можно, не толкаясь локтями, пройти по улице.

- Мы помним ваш афоризм, — рассмеялся Бен. — «Туризм — занятие вульгарное, но любому бизнесу нужна стабильность».

- В Англии очень мало туристов из России, — обратился доктор к Науму. — Чем вы это объясните?

«Прикидывается, или действительно не понимает?» — подумал Наум, а вслух ответил: — Россия очень большая и красивая страна, и мы просто не успеваем объехать все ее края.

- Готов отдать должное вашему ответу. — Доктор улыбнулся, слегка наклонив голову в сторону Наума. — Но сознайтесь, что он был подготовлен заранее.

- Хочу верить, что ваш вопрос был экспромтом, равно как и мой ответ.

«С этим господином нужно держать ухо востро, в каждую минуту ожидая подвоха», — решил для себя Наум.

Бэрри переключил свое внимание на младшего Давида:

- Скажи-ка, малыш, как твое горлышко? Ты больше не хочешь сладких таблеток?

- Дедушка и мама говорят, что я уже не маленький. Так что, если заболею, давайте мне уже взрослые лекарства.

- Хорошо, Давид, я учту твое замечание. Действительно, ты сильно вырос за последнее время, и ведешь себя как настоящий мужчина.

Мерин встала из-за стола:

- Доктор, не возражаете выкурить вашу сигару в библиотеке? Мне нужно посоветоваться с вами.

Наум подошел к Бену:

- Вероятно, утренняя беседа с Давидом не состоится?

- Думаю, доктор задержится у отца не менее часа, так что у нас есть время для променажа, если не возражаешь. — И предложил маршрут прогулки: — Мы выйдем не через главные ворота, а обогнем дом, пройдем по аллее и выйдем наружу через калитку.

За забором открылся вид, который в равной степени можно было бы отнести и к среднерусскому пейзажу: тропинка спускалась к неширокому шоссе, за которым начиналась гряда деревьев; далее, чуть снижаясь, растянулось на несколько километров ярко-зеленое поле. Вдали, один за другим, выстроились три домика под соломенными крышами; Наум приостановился, любуясь этой, почти картинной идиллией.

- Думаешь, живущие там люди счастливы?.. — спросил Бен. — Они, наверняка, считают, что за нашим забором поселились удача и благополучие.

Как показалось Науму, Бен не ждет от него ответа.

- Бен, разреши мне воспользоваться нашей прогулкой и попросить кое о чем? Мое взаимопонимание с Вашим большим семейством значительно продвинется, если ты, в пределах возможного, расскажешь о нем. Мне важно твое мнение. Кроме того, по возвращению в Москву мне предстоит подробный отчет. Я не очень утомлю тебя?

- Хорошо, — ответил Бен. — Многое тебе еще расскажет отец, но обзорную информацию постараюсь дать. Чтобы ты не чувствовал себя обязанным, добавлю, что и сам хотел предложить это, но заранее предупреждаю, что на полную объективность ты рассчитывать не можешь.

Немного помолчав, Бен начал:

- Нашу семью можно представить в трехслойном варианте. Первый слой — это отец, наш патриарх. Второй — его дети, внуки, и правнук от первого брака. И, наконец, третий — Мерин, ее дети и внук. Тридцать шесть лет мы представляем собой как бы единый клан, но если смотреть по сути — мы как смесь воды и масла. Ни в коем случае не хочу сказать, что кто- то лучше или хуже. Просто мы — разные. Причина? Она не одна, и, постепенно, ты это почувствуешь. С чего начать?.. Лучше с себя. Когда отец сочетался вторым браком, мне было уже двадцать лет. А Мерин — двадцать шесть. Сам понимаешь, она не годилась мне в «мамы». — Бен стал говорить медленней, контролируя каждую фразу: — Я уже был вполне созревшим, по крайней мере физически, молодым человеком: высокого роста, крупный, энергичный. Мерин, надо отдать ей должное, быстро поняла сложность ситуации и не пыталась играть роль воспитательницы. Джозеф, мой младший брат, тоже был достаточно взрослый — восемнадцать лет; его отношения с Мерин сложились еще более трудно, но мы к этому еще вернемся. Необходимо только добавить, что Мерин происходит из весьма консервативной семьи, где главную скрипку играла мать; женщину отличало хладнокровие, зачастую показное- вежливость, уважение к закону и подозрительное отношение к иностранцам. Я это подчеркиваю, чтобы тебе было легче понять характер Мерин, хотя она совершенно не похожа на свою мать. Отец-еврей, достаточно отошедший от наших традиций, был человеком спокойным, умным, хорошим бизнесменом, но весьма далеким от воспитания детей и других семейных проблем. Вместе с Мерин в наш дом вошел и Джон; по легенде, на этом настояла ее мать. С первых дней он играл, скорее, роль не слуги, но секретаря и доверенного лица. Официальная же версия — у Мерин бывают приступы сильной мигрени, настолько сильной, что она теряет самоконтроль, и Джон в состоянии помочь ей в эти дни. Ко времени женитьбы отца я уже учился в коледже, домой заглядывал не часто, что и позволило поддерживать с Мерин холодно-вежливые отношения. Правда, она пыталась сделать их семейными, более теплыми, но я не делал встречных шагов. Моя Пэм, большая умница, своим терпением и спокойствием смогла навести мосты с Мерин и, как никто другой, способна влиять на ее поступки. Более того, вместе с отцом и Джозефом они смогли поддержать в семье дух еврейства: почти каждую пятницу вечером накрывается стол и отец читает субботнюю молитву. Я уже не говорю о еврейских праздниках. Теперь — о Джозефе. В отличие от меня, он с детства был более тихим и замкнутым ребенком. Его больше интересовали книги, чем улица. Думаю, что женитьба отца еще более замкнула брата и подтолкнула в сторону религии, а, возможно, это гены: его прадедушка по линии матери был известным раввином. Теперь вся жизнь Джозефа, его жены Даниэли и детей — в религии. Родители живут в районе Ист-Энда, где в лабиринте узких улиц находится сердце старого еврейского гетто, а дети учатся в Израиле. Если я тебя не утомил, еще несколько слов о детях отца и Мерин. Старшая — Беверли- ты с ней уже знаком; если обратил внимание, она и внешне и характером похожа на мать. Женщина молодая, но уже очень нервная, хотя есть на это объективные причины, часто совершает непредсказуемые поступки. Для объективности надо признать — Беверли добрая, отзывчивая. Но ее неуравновешенность доставляет много хлопот. Теперь о Роберте. Парень далеко не глупый, я бы сказал — способный. Не хочу кого-либо обвинять, но в последний год он резко изменился: связался с компанией бездельников, не хочет учиться или работать. Правда, пока не замечен в злоупотреблении спиртным или наркотиками, но если так продолжится, недалеко до беды. — Монолог явно утомил Бена, и он стал походить на воздушный шарик, из которого постепенно выходит воздух.

- Жаль прерывать прогулку, — прервал молчание Наум, — но, возможно, Давид ждет нас?..

И действительно, доктор уже закончил свою работу, и в кабинете шла беседа о консерваторах и политике Маргарет Тэтчер.

- Мистер Вольский, передаю вас в руки сына и гостя. — Доктор встал и направился к двери, затем остановился и добавил: — Должен констатировать, визит мистера Наума благотворно влияет на моего пациента.

В течение дня, до и после обеда, Наум продолжил и практически закончил свой рассказ.

- Спасибо, сынок. Я пережил историю твоей семьи, как свою. Это нелегкая эмоциональная нагрузка. Даже для молодого и здорового человека. Бог даст, мы встретимся завтра. И я задам тебе еще несколько вопросов.

- Папа, Наум наш гость, а мы держим его взаперти. Если ты не против, мы возьмем его на день-два к себе, показать Оксфорд и окрестности.

- Мне хорошо с ним, но не хочу прослыть эгоистом.

Сидя вечером у камина, Наум подумал, что все эти дни жил в напряжении, начал уставать от впечатлений, непривычной обстановки, английского языка. Сейчас бы ту самую газетку, да задушевную беседу на русском! И — расслабиться. Может быть, завтра напроситься на экскурсию в паб? Ну, это дело второе, а для беседы нужно всего лишь набрать номер советского посольства. «Жаль, если беседа не получится», — засыпая, подумал он.

ГЛАВА 6

Мерин не вышла к завтраку; у миссис, по словам Джона, сильная мигрень. Бен сообщил, что отец чувствует себя сейчас неплохо, хотя ночью были вынуждены дать ему лекарство.

После завтрака Наум впервые был приглашен в спальню Давида: большая светлая комната с огромным окном, выходящим на задний двор; широкая кровать расположена с расчетом не только оптимального освещения и красивого вида на задний двор, но и перспективы, что напомнила ему вчера Подмосковье. На стенах развешены несколько картин и фотографий: напротив кровати два полотна на морскую тему, справа — картина Шагала из Витебского периода и несколько семейных снимков. Завтрак сервирован у постели.

- Доброе утро, дядя. — Наум подошел к кровати и пожал тому руку. — Как вы себя сегодня чувствуете?

- Спасибо, сынок. Осенняя погода и давление неустойчивы, а мое тело как тонкий барометр. Сегодня ты едешь в дом Бена, и я хочу сказать несколько слов. Даже не знаю, кому они больше нужны — мне или тебе. Ты начинаешь знакомиться с нашей большой семьей. — Давид дышал прерывисто, останавливаясь и собираясь с силами. — Хочешь того или нет, но к тебе будет стекаться много информации — положительной и отрицательной. От того, как ты будешь на нее реагировать и ею пользоваться, зависит многое, в том числе — сложившееся «статус кво», мой покой и, что для меня очень важно, отношение родственников к тебе. Ни в коем случае не хочу читать нотации — считай, что это всего лишь просьба. Ты многое поймешь из моих воспоминаний, но сейчас, опережая мой рассказ, ты проведешь время в семье Бена, и, потому, — всего лишь пару моих заумных старческих мыслей. Бен не только старший сын, но и моя главная опора; он искренне предан и мне, и своей семье, и в этом его жизнь, и все проблемы. Как ты уже, наверное, почувствовал, он вынужден делить свое «я» между мной, своей семьей и второй, не менее дорогой мне половиной во главе с Мерин. У него преданная и умная жена, умеющая влиять на ход событий и решения мужа. Не могу сказать, что всегда одобрял это, но если ранее, до моей болезни, мне удавалось принимать сбалансированные решения, то сейчас все значительно усложнилось. Этого, пожалуй, вполне достаточно для твоего первого знакомства с семьей Бена.

Давид явно волновался, понимая, что такое предисловие, изложенное мало знакомому родственнику, каким, по сути, и является Наум, может быть воспринято неадекватно. И, тем не менее, патриарх пошел на этот шаг, что означало тревогу и неуверенность за благополучный исход предстоящего визита.

Бен с супругой и внуком уже сидели в машине; Давид- младший на кресле водителя ожесточенно крутил руль.

- Мы с мужем начали обсуждать маршрут утренней прогулки. — Пэм посмотрела на Бена, ожидая слов подтверждения.

- Конечно, если эти директивы принять за свободный обмен мнениями. — Интонация ответа приглашала мужскую часть общества к солидарности.

- Самое интересное — это путешествие по западным и южным окрестностям Оксфорда, — продолжила Пэм, не реагируя на реплику мужа. — Здесь есть все: и история, и природа, и архитектура старой Англии. Бен будет только следить за дорогой, — взгляд в сторону окончательно низвергнутого оппонента, — а я постараюсь исполнить роль гида. Сейчас мы едем на запад до красивого городка Байбери. Там вы увидите и остроконечные крыши, и выстроенные из камня коттеджи на берегу ручья за водяной мельницей, и птичий заповедник на острове.

Наум почувствовал удовольствие от предстоящего комфортного путешествия; можно расслабиться, слушать, не отвечая, ни о чем не заботясь. Как будто почувствовав настроение гостя, Пэм ограничивалась короткими репликами, акцентируя внимание лишь на наиболее интересных местах. Дорога шла, судя по встречным указателям, на Сайренсестер…

- Наум, не спите! Предложите даме руку.

Вдвоем они вышли из машины и пошли по великолепному парку, охраняемому высокой живой изгородью из тиса. Ухоженные до музейного блеска аллеи, звенящая тишина, молчаливая Пэм, идущая рядом и взявшая его под руку — блаженное состояние покоя. Нечто подобное, но ассоциирующее с другими причинами, приходило к нему в осенних подмосковных лесах: такие же минорные пассажи, но под аккомпанемент шуршащих листьев.

Уже возвращаясь к машине и опираясь на руку Наума, Пэм сказала:

- Когда я ухожу от цивилизации и окунаюсь в такую природу и тишину, то чувствую себя беззащитной и ранимой. Потом, к сожалению, нужно надеть на себя панцирь, а предпочтительнее — рыцарские доспехи.

Давид-младший пребывал в том же состоянии гиперактивного шофера; на заднем сидении дремал Бен.

- Сегодня ночью он несколько раз заходил в спальню к отцу, — сказала Пэм, как бы извиняясь за мужа.

- Куда дальше, командор? — стряхивая дремоту, спросил Бен.

- На Ферворд, но через Лейчленд. Наум, там стоит оценить только один дом. Хозяин его был большим любителем натуры: стены, выложенные из камня, очень похожи на рыбью чешую или птичьи крылья. Но это лишь мимоходом, а главное — церковь в Ферворде.

Непроизвольно он отметил, что она во второй раз назвала его просто по имени. Собственно, их близкий возраст и родственные отношения вполне допускали это, по крайней мере для российского менталитета. Но для чопорной Англии?

- Перед тем как войти в эту церковь с чудо-витражами, имею предложение заключить пари на их авторство. Шучу. Много лет специалисты скрещивают шпаги, оспаривая их происхождение, но пока приоритет принадлежит идее, что к ним приложил руку сам Дюрер!

Выходя из церкви, под впечатлением увиденного, Наум отдал должное стараниям Пэм:

- Такое впечатление, что это церковь построена ради витражей, а не наоборот.

- Вы не первый автор такой мысли, — отреагировала она. И, обращаясь ко всем, добавила: — Достаточно, не стоит варить кашу из впечатлений. Домой — отдохнуть, переодеться и пообедать.

Квартира Бена располагалась в доме, внешний вид которого напоминал забытую Богом старую Москву, но уже с парадной лестницы чувствовался достаток и вкус его обитателей: широкие мраморные ступени и до блеска начищенные бронзовые перила, стены, обитые темными сортами дерева, репродукции картин, цветы.

Комната, предназначенная Науму, — небольшая, но светлая и уютная, с окнами на две стороны, из которых открывается вид на город сказочных шпилей.

- С какой стороны Темза? — поинтересовался Наум у брата.

- В той. Но, кстати, здесь, в Оксфорде, она называется иначе, — Айсиз. В нее впадает другая река — Чаруэлл. Посмотри в ту сторону: там, на месте их слияния, возносятся шпили соборов Крайст-Черч, Том-Тауэр и Маудлин-Тауэр. Мы все это увидим позднее.

- Мне хотелось бы сделать пару звонков по телефону.

- Здесь все к твоим услугам. Кстати, если ты поговоришь с отцом, ему будет приятно твое внимание.

Голос Давида звучал достаточно бодро:

- Спасибо за внимание, сынок. Чувствую себя неплохо; сегодня опять приедет доктор Бэрри и проверит меня. Быть может, мы сыграем партию в шахматы. Этот старый остряк считает, что я слишком переживаю, когда проигрываю. Лучше бы сам научился играть и не брал ходы обратно. Скажи мне, когда приедут Рахель с мужем и Лея?

- Мы только что вернулись с чудесной прогулки, и мне неизвестны дальнейшие планы.

- Когда увидишь их, передай, что буду рад встрече. Или, по крайней мере, их голосам…

В Москве оказалось все в порядке: все живы-здоровы, и ждут его возвращения. Третий звонок оказался более лаконичным:

- Посольство Советского Союза?

- Да. Представьтесь, пожалуйста.

- Вольский Наум Григорьевич, ваш соотечественник. Я бы хотел поговорить с Людмилой Григорьевной.

- Ее нет сейчас на месте. Что-нибудь хотите передать?

- Да, пожалуйста. — И Наум продиктовал номер, написанный на приклеенной к телефону табличке.

Приняв душ и переодевшись, он нашел в квартире только Пэм.

- Давид спит, а Бен вынужден был пойти на работу — какое-то срочное дело. Сейчас я что-нибудь приготовлю, и мы пообедаем вдвоем. Хотите выпить перед обедом? Аперитив, виски?

- Не откажусь от рюмки виски, а вы?

- И я немного. Виски в баре, лед в холодильнике.

За обедом говорила, в основном, Пэм; вначале медленно, как бы обдумывая каждую фразу, затем речь ее стала более темпераментной. Казалось, давно у нее не было возможности выложить накопившееся на душе:

- Бен не любит, когда я начинаю плакаться и ворошу семейные проблемы. Но я чувствую, что тучи сгущаются над нами. И не вижу, как избежать грозы. Пока Давид был здоров, многие проблемы решались его умом и волей, а теперь, когда он прикован к кровати. Доктор Бэрри, да и некоторые его коллеги, не обещают ничего хорошего. Бен сказал мне, что вы пока не в курсе всех семейных дел, и Давид сам хочет посвятить Вас. Но несколько слов объяснят мои тревоги.

Здесь, в Оксфорде, действует достаточно крупная и известная в стране адвокатская контора — «Вольский и сыновья», а в Лондоне — ее филиал. Глава всей фирмы — Давид и, на протяжении многих лет, основная тяжесть падала на него и Бена; в последнее время в работу включился Иосеф, муж нашей старшей дочери Рахели. Кроме того, семья владеет акциями нескольких заводов в Аргентине и Испании, и, хотя в этих странах есть доверенные лица, контроль также лежит на плечах отца и старшего сына. Джозеф, вы с ним еще познакомитесь, — весь в религии. Никакого отношения к бизнесу иметь не хочет, но получает ежемесячную ренту и довольно часто обращается за дополнительной денежной помощью. С Беверли вы уже знакомы. Она также очень далека от финансовых проблем семьи; какое-то время училась живописи и скульптуре, немного работает, но профессиональный уровень ее работ невысок. По ее запросам заработка мужа явно недостаточно для нормального существования. Знаю, что Давид часто поручает Бену погасить довольно крупные долги, ею сделанные. Остается Роберт. Вы видели это создание и можете представить себе какой из него помощник. Вот и вся картина.

- А Мерин?

Пэм встала из-за стола, подошла к окну, и минуту в комнате стояла тишина. Наум почувствовал, что продолжением может быть только ее монолог.

- Вы пытаетесь выяснить то, чего я и сама не знаю. Почти тридцать лет мы в одной упряжке, но не могу похвастаться, что в состоянии предсказать ее мысли и действия, более того, — чувствую, что она знает меня лучше, чем я ее. Попытаюсь привести факты, а выводы сделаете сами, но при условии, что Бен не узнает о моей сигарете: раньше я много курила, бросила, но иногда позволяю себе расслабиться. Итак, факты. Замуж она вышла достаточно поздно — в двадцать шесть лет, хотя ни внешностью, ни умом, ни статусом в обществе обижена не была. Заметьте, ее брак состоялся с мужчиной с двумя детьми на руках и на двадцать три года старше ее. Может быть, всесокрушающая страстная любовь?.. Внешне, по крайней мере, это не было замечено. Далее. Согласитесь, что не совсем обычно, если у молодой женщины в роли гувернантки выступает столь же молодой мужчина: версия о каких-то уникальных способностях Джона лечить мигрень хозяйки — не очень убедительна. Можно, конечно, болтать всякое об их отношениях, но если быть объективными, кроме многолетней преданности не замечено ничего. Еще одно противоречие: Мерин вошла в нашу семью с достаточно солидным приданным. Насколько мне известно, оно было прибыльно вложено в дела Давида — те всегда шли успешно, и Мерин, молодая интересная женщина, могла бы себе позволить модные наряды, украшения, в конце концов — путешествия. Но все годы она ведёт замкнутый образ жизни, причем неоднократно высказывается против бессмысленной траты денег и, что странно, никогда не интересуется финансовым положением семьи, в том числе — состоянием приданного. Хотите еще факты? Пожалуйста. Мерин очень много читает, причем не какие-нибудь бульварные романы, а достаточно серьезную литературу. Она неплохо знает французский язык и немного понимает по-немецки, но ни разу мне не удалось вызвать ее на беседу о прочитанной книге, философской проблеме или художественных течениях. Более того, ни Беверли, ни Роберту, ни внуку она не пыталась привить любовь к книге. Все, Наум, мы заговорились, а у меня ничего не готово к ужину. Сегодня пятница, и, по традиции, вечером мы садимся за стол с детьми либо в «Одессе», либо дома. Бен считает этот вечер чрезвычайно важным. Вам придется надеть кипу.

- Могу я быть чем-нибудь полезен?

- Только тем, что пойдете погулять на пару часов.

ГЛАВА 7

С первых своих юношеских воспоминаний у Наума осталось острое ощущение от нового места, первой прогулки по незнакомому городу без гида, без конкретного плана, — куда глаза глядят. В каждом новом для себя месте он совершал этот ритуал, и всегда первое впечатление оказывалось решающим. Все, что было потом: гид, музеи, галереи, архитектура, — накладывались гримом на эффект первой встречи.

Два часа прогулки по старинным улочкам, игра стилей и красок, несчетное количество шпилей, Ронклифская ротонда, мелькающие мантии студентов и, конечно, бесчисленные колледжи. Вечерние сумерки, как в сказке, накладывали на все загадочную таинственность, как бы заставляя время бежать назад, в средневековье.

Ритмы времени текущего и давно прошедшего невозможно втиснуть в одно измерение; его уже ждали к вечернему ужину. Частица большого Клана готовилась к торжественному сбору: Бен, в черном сюртуке с талитом, накинутым на плечи, и в вязаной кипе, и Пэм — в длинном платье с косынкой на плечах.

— Дети сейчас спустятся к столу. У тебя есть не более двадцати минут, чтобы привести себя в порядок. — Бен выглядел непривычно серьезным, подчеркнуто-торжественным и, на фоне праздничного стола со свечами, казался настоящим патриархом, хранителем традиций.

В комнате на кровати для Наума были разложены талит и три кипы разных фасонов.

Вся семья была в сборе; для него приготовлено место по правую руку от хозяина. Рядом, с молитвенником в руках, сидел молодой человек лет тридцати, — в черном костюме, кипе, но без талита. Нетрудно было догадаться, что это Иосеф — муж старшей дочери; между ним и Рахелью, чуть-чуть над столом, выделялась головка Давида-младшего. По левую руку от главы семьи Пэм придирчиво поправляла блюда на столе, а взгляд Леи, по-детски откровенный, не отрывался от гостя.

Бен читал молитву, кланяясь в такт понятному для него одного рваному ритму: слова то разлетались по комнате барабанной дробью, то витали над столом, путаясь в тускло горящих свечах, где вновь напитываясь огненной силой и взлетали вверх — туда, где Всевышний должен обязательно к ним прислушаться.

Впервые в жизни Наум встречал шабат за таким столом и с молитвой. Слов древнего иврита он не различал, но постепенно стало казаться, что все это уже было, уже звучала эта «музыка», этот ритм. Совершенно точно, никаких галлюцинаций. Но где, когда?..

Со стороны могло показаться что Наум, закрыв глаза, слушает и повторяет слова, обращенные к Богу: благодарение и просьба, еще просьба. Кажется, уже теплее, почти горячо — воспоминание тесно связано с этим ощущением. Кто просил, и о чем?..

И вдруг память сработала: бабушка стоит посреди комнаты, подняв покрытую голову к матерчатому абажуру, и, сложив ладони у лица, что-то шепчет на непонятном языке. Она повторяет имена папы, мамы, его, но чаще всего — Давида. Сколько же ему было лет?..

- Наум, вы с нами? О чем вы думаете?

- Нет, Пэм, я был далеко от вас, и даже от себя самого. Я был в далеком детстве, где бабушка, моя и Бена, молилась за всех близких и, особенно, — за далекого Давида. Думаю, что это произошло после того, как пришла весточка от него из Испании.

- Вы можете рассказать об этом подробнее? — встрепенулась Лея. — Дедушка так мало говорит об этом.

- Пока я знаю еще меньше вас, а все то, что произошло в России после отъезда Давида, расскажет вам папа. И еще я жду, с нетерпением жду рассказа об Одиссее вашего легендарного дедушки.

- Но расскажите хотя бы о своей семье!

- Хорошо. Ваш и ближайшие родственники и мои родители- София и Григорий, — точнее — Гершель, уже не молоды, живут тоже в Москве. Моя жена Ирина — учитель истории в школе. У нас двое детей: сын Александр двадцати четырёх лет, историк, как и его мама, и двадцатилетняя Юля, будущий юрист.

- Покажите их фотографии!

- Все они у Давида.

Беседа постепенно перешла на других родственников и друзей. Тема не интересовала Наума, и он вновь мысленно вернулся к бабушкиной вечерней молитве. «О чем она просила? Чтобы все ее потомки были живы-здоровы и когда-нибудь встретились в шабат за таким же столом? Может быть, об этом и молился сегодня Бен?..»

К действительности вернули удары колокола, и он машинально посмотрел на часы — 21.05.

- По ком звонит колокол? — спросил Наум, но по лицам родственников понял, что его акцент на Хемингуэя не воспринят.

- Это «Большой Том». И он, как настоящий англичанин и консерватор, не подвержен веянию времени: по Гринвичу сейчас точно двадцать один ноль-ноль, а Оксфорд западнее на пять минут.

- А в Москве есть колокола? — вмешалась Рахель. — Расскажите нам о ней, пожалуйста.

- Попытаюсь. Но я не смогу рассказать про всю Москву, как невозможно и про весь Лондон. У меня есть любимые места, маленькие островки в большом мегаполисе.

Около полуночи Бен с Наумом вышли проводить Иосефа с женой. Начал моросить мелкий дождик, было тепло и тихо. В ночных фонарях, еще больше чем днем, город напоминал средневековую сказку: вот сейчас раздастся цокот копыт по булыжной мостовой, и из узкого переулка выскочат вооруженные копьями всадники. А вон те двое мужчин в черных мантиях — монахи-бенедиктинцы, возвращающиеся из паломничества в Рим? Быть может, один из них — Томас Уосли, не поделившийся своим богатством с королем? Тщетны его усилия скрыться в темных лабиринтах — он будет схвачен, обвинен в государственной измене и казнен.

- О чем думаешь, Наум? Тебе нравиться ночной Оксфорд?

- Да, его аура погружает в историю далекую и близкую, а между ними знаменитая спираль развития — по ней человечество идет к прогрессу, но, к сожалению, растет и масштаб трагедий. Одна из них разбросала по миру нашу семью.

- Вот именно. Мы здесь, в Англии, вроде бы все вместе, но это обманчивое впечатление — мы все врозь. Нас связывает только старый и больной отец. А что будет потом? Большая война в маленькой семье?..

Наум понял, что Бен не слышал его ответа и целиком углублён в свои собственные переживания.

- Когда я был моложе и рвался в бой, не терпелось получить свободу действий. Казалось, смогу взлететь, если получу ее. Но отец неизменно повторял одно и то же: «Мы сильны только вместе». Естественно, я обижался, пытался вырваться, своевольничал, а теперь хорошо понимаю, насколько он был прав! И вот сейчас, когда силы оставляют его, я, как старший в семье, не допущу развала общего дела, и ни один пенс не упадет из нашего общего кошелька! Для этого я не остановлюсь ни перед чем!

Наум смотрел на совершенно нового для него кузена: даже при свете фонарей выделялись его горящие глаза, сжатые губы и руки, рубящие воздух в такт каждой фразе. «Что это? Отдаленные раскаты грома или буря уже бушует?»

На следующий день, прогуливаясь в сопровождении Леи, он попытался вернуться к этой теме. В маленьком кафе, за сэндвичами и кофе, беседа постепенно перешла от городских достопримечательностей к семейным делам.

- Лея, вы часто навещаете дедушку?

- Если честно, то не очень. Раньше, когда Роберт учился в Оксфорде, мы вместе возвращались в «Одессу». Теперь же, одной, сложнее.

- Роберт учился? И не закончил?

- Да. Уже около года, как он перестал посещать колледж.

- Почему?

- Началось с того, что он связался с ребятами, которых называют «панки». Стал отставать в учебе, но, как мне кажется, бросать ее не собирался. Более того, после серьезных разговоров с дедушкой, начал нагонять упущенное. Для всех нас остается загадкой, почему в один день Роберт заявил, что бросает учебу. Он был чем-то сильно расстроен, просто подавлен, никакие уговоры не подействовали. Одно время жил отдельно, где-то работал, потом как-то успокоился и вернулся домой.

- Ну, а что он говорит о своих перспективах?

- Ничего не говорит, замкнулся.

И, уже по дороге домой, Лея добавила:

- Мне кажется, что Мерин знает. Или, по крайней мере, догадывается о причине.

- Почему ты так думаешь?

- До этого дня Роберт был очень близок с мамой, а потом его чувство явно охладело.

Вечером, по окончании субботы, Бен отвез гостя в дом Давида, а через пару часов позвонила Пэм и сообщила номер телефона в Лондоне, который просила передать ему женщина.

ГЛАВА 8

- Здравствуйте, Людмила Григорьевна!

- Добрый вечер.

- Беспокоит Наум Григорьевич, ваш вновь обретенный родственник.

- Ну почему же — беспокоит? Наоборот, приятно слышать ваш голос.

- Как ваши дела, много успехов на дипломатическом поприще?

- Если честно, то работы немного, и остается время побродить по Лондону, зайти в музеи. А у вас? Как ваши родственники? Вы их уже полюбили?

- Их много и все разные, так что впечатлений хватает. Но, чувствую, многое еще впереди. К сожалению, я пока привязан к Оксфорду и его окрестностям, и не могу приехать в Лондон. Признаюсь, хотелось бы встретиться, посидеть где-нибудь, поговорить тет-а-тет.

- Так приезжайте.

- Надеюсь, через несколько дней мы это осуществим.

- Тогда до встречи.

- До свидания.

Для москвича, коим считал себя Наум, октябрьское утро под аккомпанемент ветра и дождя — событие не менее привычное, чем для лондонца. Тем не менее, то, что бушевало за окном в это утро, более походило на разгул Всемирного потопа. «Если не пригласят к Давиду, — мечтал он под одеялом, — разожгу камин поярче и предамся чтению и лени». Но, как говорится и часто сбывается, человек предполагает, а Бог располагает: через час он уже сидел в кабинете Давида и внимал тихому, с придыханием, голосу.

- Ну что же, сынок. Я долго испытывал твое терпение, но сейчас готов начать свою повесть. Мне предстоит заново пережить радость и боль, успехи и неудачи; скажу тебе откровенно — исповедь полную, до мельчайших подробностей, какую услышишь ты, я не рисковал изложить никому. Почему? Во-первых, ты был рядом с теми, живыми или уже нет, о ком неизменно помнил все годы своего существования и, во-вторых, как я чувствую, ты — то самый единственный, кто в состоянии помочь мне, твоему далекому, но кровному родственнику и другу, спокойнее смотреть в будущее моей семьи. — Давид сконцентрировался в кресле, как стайер перед марафоном, и на несколько секунд замолчал.

— Итак, в восемнадцать лет я оказался на сухогрузе с зерном, следующим в Аргентину; в сейфе у капитана лежали рекомендательное письмо к партнеру отца, немного денег и координаты банка в Буэнос-Айресе. Я, объективно, не был маменькиным сынком — многому научился в гимназии и на улице, да и физически не уступал своим сверстникам, но к тяжести такого путешествия готов не был. Это необходимо было заранее предвидеть, но когда-нибудь каждый из нас вынужден повзрослеть. Особенно досталось мне в первые дни; матросов не хватало, а те, что были на судне, выходили на вахту больными после крепкой попойки: оставались еще запасы спиртного из Одессы. Так что, по требованию капитана, пришлось впрячься на полную катушку, да и, честно говоря, к стыду одессита, я умирал от морской качки. Поднимался и работал как сомнамбула. Меня, буквально, выносили с кубрика на палубу. Не чувствуя своего тела, как во сне, я выполнял свою работу, а после вахты чуть ли не ползком добирался, минуя кока, до кубрика. Только помню, как один сердобольный матрос силком заставлял меня проглотить хоть что-нибудь. Был момент, когда я почувствовал, что больше не выдержу; попирая чувство собственного достоинства, пошел к капитану. Но ответ его был краток: «На нашей посудине должны работать все, иначе до берега мы не доплывем. Если кому-нибудь не понравиться что ты еврей — скажи мне. А на работу жаловаться больше не приходи». Постепенно я начал различать день и ночь, лица матросов, участвовать в разговорах. Что же касается обещания капитана, то слово свое он сдержал. Однажды, один из матросов пытался заставить меня выполнить его работу, но я отказался и в ответ услышал: «Жид пархатый, ты у меня будешь жрать сало, и вкалывать». Кто- то, но не я, донес об этом капитану, и матроса в ближайшем порту списали на берег. Когда же мы пришвартовались в Буэнос-Айресе и я сошел на берег, земля подо мной еще ходила, как палуба, но выдержанные испытания прибавили чувство уверенности в своих возможностях. Я уже не сомневался в том, что меня ждет удача, да и кто из нас в восемнадцать лет думает иначе! И действительно, она ждала меня: по письму отца меня приняли в дом его компаньона как близкого человека. Несколько дней я ел, спал, гулял по городу и, желая приобрести независимость, начал думать о работе. До чего же добрым, умным и интеллигентным оказался глава этого гостеприимного дома — старый, богобоязненный еврей Самуил! На мою просьбу о помощи он ответил: «Ты — сын уважаемого мной человека, и значит — мой дорогой гость. Ты волен жить в этом доме столько, сколько найдешь нужным, но если захочешь работать, я помогу тебе. В нашу контору нужен именно такой молодой человек, как ты. Что делать там я постепенно объясню, но главное — работать честно, с головой. И — учиться, много учиться». И я много учился, вникал во все тонкости бизнеса, совершенствовал свой английский язык, учил испанский, но главное — получал уроки жизни, и порой очень суровые. Сейчас я хорошо понимаю, что в этой маленькой фирме я был, по крайней мере на первых порах, балластом. Прошло два года, Самуил стал часто болеть, понемногу отходил от дел, а требования его сыновей меня не совсем удовлетворяли. Я часто бывал в его доме на субботней молитве и однажды, когда уже собирался уходить, старик посадил меня возле себя и сказал: «Я уже несколько раз пытался узнать что-нибудь о твоей семье в России, но при том, что там происходит, это невозможно. Я чувствую за тебя ответственность перед Богом и своей совестью. Мы хорошо работали вместе, ты многому научился, и это пригодится тебе в жизни. Но здесь ты достиг своего потолка, и хорошо бы тебе начать свое дело. И ты будешь иметь его, поверь моему опыту, и, если хочешь послушать моего совета, я тебе дам его: не торопись, не спеши плыть в открытый океан — там обязательно будут штормы и подводные рифы, а к ним ты еще не готов. Поучись пока всяким юридическим тонкостям, законам — тебе это крайне необходимо. Подумай. И, если ты согласишься со мной, помогу». Собственно, мне не о чем было думать: во-первых, я абсолютно доверял Самуилу, и, если он так считал, значит нужно было следовать его совету, а, во-вторых, — действительно, я всегда чувствовал себя профаном, когда дело касалось юридических вопросов. И я тут же согласился. По рекомендации моего благодетеля меня взяли на работу мелким клерком в адвокатскую контору Якова Розенблюма. Это была известная в стране фирма, так что такую перемену в моей жизни можно было считать удачей. Первое время от меня требовались только аккуратность и точность в выполнении заданий, но, скажу тебе откровенно, мне несколько раз доставалось от нового хозяина за медлительность. По характеру он был диаметрально противоположен Самуилу: резкий, нетерпеливый, зачастую несправедливый к работникам. Но надо отдать должное — голова у него была светлая, и был он человек слова. Прошло не менее года, прежде чем я смог, как говориться, поднять голову и посмотреть, что твориться вокруг меня. Все это время я не мог позволить себе такую роскошь, как театр или вечер с друзьями. Работа по двенадцать-четырнадцать часов в день, а вечером — книги, книги… Ты знаешь, когда я почувствовал, что уже чего-то стою? Один раз в год, на песах, наш хозяин приглашал в гости своих ближайших помощников — это считалось большой честью и признанием заслуг перед фирмой. И вот однажды секретарь принесла мне конверт с таким приглашением. Честно говоря, я несколько раз перепроверил адресат, а когда осознал, что ошибки тут нет, не смог усидеть на месте. Я должен был что-то делать! Я пошел, нет — я побежал к моему Самуилу; он был дома, больной, в постели. Ты знаешь, как у него заблестели глаза, когда он увидел меня? И ты знаешь, как мне стало стыдно, что за весь год я только два раза был у него? Я просидел почти два часа у постели, не решаясь сказать, почему пришел, но Самуил оказался на высоте: «Давид, почему ты не на работе? Что случилось? Судя по твоим глазам, ты пришел поделиться радостью?» — «Да, Самуил, мне было радостно, пока не увидел вас в постели», — «Ну, перестань, это не новость, что я немного болею. Давай, выкладывай свою радость». Я достал приглашение, и больше ничего не надо было говорить. Он снял очки, положил их на одеяло вместе с приглашением и замолчал на одну-две минуты. То, что он сказал потом, стало мне уроком на много лет. «Давид, я всегда говорил, что у тебя настоящая еврейская голова, и ты пойдешь вверх. Несомненно, ты заслужил это приглашение, но оно больше огорчило меня, чем обрадовало. Я где-то читал, что есть птица, которая учит летать своих птенцов очень жестоким образом: она поднимает их на своих крыльях очень высоко и бросает вниз. Выживают только сильные, слабые же — разбиваются о камни. Сегодня тебя подняли вверх, но за этим последуют и более серьезные испытания. Тебя, наверняка, поднимут и в должности, но требования тоже повысятся и, скорее всего, не пропорционально. Если ты их выдержишь, — будешь летать, если нет. — от тебя просто избавятся. И еще. Тебе будут завидовать те, которых сегодня не пригласили к праздничному столу». Сказать тебе честно, Наум? Эта мудрость Самуила тогда не дошла до меня и не испортила праздничного настроения. Ты меня поймешь: никакая высота не страшна в двадцать один год!

И был этот вечер, торжественный ужин, и я по рангу в конце стола, а во главе — господин Розенблюм с семьей. Очень волновался, делал что-то такое, что вызывало повышенное внимание со стороны соседей, и вздохнул с облегчением, когда гостей пригласили в кабинет на кофе, сигареты и напитки. Я прижался к стене, не зная, что делать дальше. Ко мне подошла одна из дочерей хозяина, Фаина. Я слышал о ней, но ранее не встречал. На вид ей было не более семнадцати лет, рост ниже среднего, глаза голубые, миндалевидные, волосы убраны по тогдашней моде, что совершенно не шло ее детскому лицу. «Давид, можно я предложу вам что-нибудь спиртное или сладкое?» — без всякой застенчивости предложила Фаина. «Спиртное», — не задумываясь попросил я, хотя до этого пил только вино по праздникам у Самуила. Но не мог же я согласиться перед девушкой на сладкое! От первого глотка коньяка перехватило дыхание и слезы застлали глаза — и смех, и грех. Точнее, смеялась только Фаина, но не обидно, а скорее по-ребячески. Остаток вечера мы провели вместе, и постепенно я перестал чувствовать разницу в наших возрастах. Что тебе сказать дальше, Наум. Праздник был красивый, но быстро закончился. А потом? Светлая память умнице Самуилу — все предвидел абсолютно точно! Я уж не говорю о косых взглядах и мелких подлостях некоторых «обиженных» сотрудников. Буквально через день-два я был вызван в кабинет хозяина, где меня поздравили с повышением в должности и, конечно, увеличением обязанностей. И началось! Я работал день и ночь, старался успеть во всех делах, но неизменно получал замечания от своего непосредственного начальника — высокого, стройного и рыжего немца по фамилии Шварц, обладателя громогласного голоса. Его едкие замечания и выговоры были слышны во всех углах нашей конторы и вызывали довольные улыбки некоторых клерков. Однажды, когда рабочий день уже закончился, и я один сидел, чтобы успеть выполнить задание, в комнату вошел этот человек и начал отчитывать меня, причем — совершенно несправедливо. Нервы мои больше не выдержали; честно говоря, я не совсем помню, что именно кричал. Кажется, даже угрожал ему физической расправой. Потом хлопнул дверью и ушел. На другой день я не вышел на работу, бесцельно бродил по городу, не знал, куда себя деть и что предпринять. Очевидно, прошагал много километров, потому что почувствовал сильный голод; взяв какую-то еду, сел за столик в тени дерева. Мысли мои постоянно возвращались к вопросу: что делать дальше? Вдруг я услышал: «Давид, хотите коньяку?» — и знакомый смех. Фаина села за мой столик и попросила принести холодного сока. Настроение мое сразу изменилось, и я забыл о своей проблеме. Мы провели вместе несколько часов, ходили, разговаривали, сидели, снова ходили. Мне было хорошо, да и Фаине не хотелось расставаться. В конце концов мы договорились о следующей встрече. Ты знаешь Наум, я почувствовал прилив сил и уверенность. По пути домой зашел на почту и написал письмо на имя господина Розенблюма: в соответствующей вежливо-протокольной форме- я уже научился этому- сообщил, что не справляюсь со своими обязанностями и не считаю возможным продолжать службу в его фирме. На другое утро, пораньше, я отправился на поиски работы. Шел не наугад, поскольку у меня уже были связи, налаженные как во время работы у Самуила, так и в последний год. К концу дня я уже имел несколько предложений, не совсем блестящих, но достаточных для безбедного существования молодого, не обремененного семьей человека. У себя дома, в почтовом ящике, меня ждало письмо из конторы с просьбой явиться к хозяину. Я не ручаюсь за дословность разговора в его кабинете, но смысл передам точно. «Что ты там выдумал, Давид? Что за фокусы?» — «Я изложил свою просьбу и причину в заявлении». — «Не морочь голову и иди работать». В этом был весь Розенблюм — резкий, порой грубый и бесцеремонный. Но у меня уже было время обдумать ситуацию; если я вернусь на работу на таком условии, в отношениях со Шварцем ничего не изменится. Кроме того, у меня уже были пути отступления, и это придавало уверенности. «Я вернусь на работу только при условии, что господин Шварц извинится передо мной в присутствии сотрудников и в дальнейшем изменит свое поведение». — «Ну, ты и типчик! Что ты возомнил о себе?!» — «Я критически оцениваю мои способности в качестве сотрудника вашей фирмы, но ни в коем случае не позволю унижать себя». Мне показалось, что начальник хотел высказать еще что-то резкое, но сдержался. «Иди и работай. Пожалуйста». По его «пожалуйста», по тону я почувствовал, что надо идти на рабочее место без слов. В комнате меня встретили молчанием — ни радостных возгласов, ни улыбок или усмешек — нейтралитет до выяснения обстановки. Работать я, естественно, не мог, ожидая развития событий. К концу дня Шварц подошел к моему столу и витиевато извинился: дескать, я неправильно понимаю его искреннее желание помочь мне и научить всем премудростям нашей профессии. И, если иногда он бывал резок, то только для моей же пользы. Даже такая дипломатичная тирада далась ему нелегко: красный и потный стоял он посреди комнаты, вытирая платком лицо и ладони. Это была моя маленькая победа, прежде всего над собой. И еще я решил, что тезис о непротивлении злу не для меня.

Обстановка на работе, безусловно, стала спокойнее; замечания были, но чисто деловые и по существу. Зато в личном плане развивался бурный роман: мы встречались с Фаиной при малейшей возможности, гуляли, старались уединиться. Постепенно наша связь перестала быть секретом для окружающих, и реакция не замедлила заявить о себе: кто-то по- дружески подшучивал, а другие — недвусмысленно намекали на мой карьеризм.

Фаина стала приходить на свидания какая-то грустная, пыталась уйти от ответов на мои вопросы, но однажды сказала: «Родители недовольны нашими встречами. Они считают, что я еще слишком молода, да и свидания могут зайти слишком далеко.» Думаю, что она еще пожалела меня и не сказала, что, по их мнению, я ей не пара. «Ну, и что ты думаешь? Что будем делать?» — «Мне очень тяжело: я люблю тебя и люблю родителей». Мы продолжали встречаться, но беспечная радость свиданий поблекла. Ситуацию, с присущей ему решительностью, разрядил отец Фаины. В один из вечеров я был приглашен в ее дом, где в кабинете, один-на-один, мне предстояло выслушать «приговор». Направляясь на эту встречу, я, конечно, пытался представить себе возможные сценарии, но то, что предложил мне отец Фаины, оказалось полной неожиданностью. После недолгого вступления, безжалостно констатирующего все отрицательные последствия наших взаимоотношений, он высказал свое решение. «Только не перебивай меня и не показывай свое самолюбие, которое уже имел «счастье» лицезреть. Во-первых, ты должен уехать из Буэнос-Айреса, что даст возможность проверить ваши с Фаиной чувства и предотвратить нежелательные последствия свиданий.» Я еще не совсем забыл русский язык. — Давид перешел на свой диалект, который считал русским языком, и продолжил свой рассказ. «Во-вторых, по требованию дочери, с чем я вынужден согласиться, вы перед отъездом обвенчаетесь.» Он даже не спросил о моем согласии! «В-третьих, ты уедешь в Англию, в Оксфорд, где начнешь учиться на адвоката. Я буду оплачивать учебу, но ни пенса больше. Не думай, что я занимаюсь благотворительностью: мы заключим договор, согласно которому после получения диплома будешь выплачивать ежегодно десять процентов от прибыли до момента, пока полностью не рассчитаешься за мою помощь. В-четвертых, ты должен понять, что от такого расклада выигрываем мы все: ты получаешь невесту и в перспективе жену и будешь учиться в одном из лучших в мире колледжей на степень адвоката. Она же перестанет быть предметом сплетен и сможет спокойно жить и учиться. У нас с женой перестанет болеть голова, и мы получим уверенность в благополучном развитии событий. Отказываясь от моего решения и оставаясь здесь, ты обрекаешь себя на карьеру мелкого клерка на многие годы. Без надежды на Фаину. И, наконец, принимая во внимание, что у тебя есть голова, самолюбие и целеустремленность, ты станешь адвокатом и вернешь все мои деньги. Ну, а если я ошибаюсь и ты не пойдешь по этому пути до конца, мои деньги станут платой за благополучие дочери». Вышел я из его кабинета как после хороших побоев: железная логика повязала цепями с ног до головы, не оставив никакой свободы, кроме как следовать по определенному им пути. Моя любимая Фаина стояла у двери, прижав руки к груди. «Ты еще хочешь взять меня в невесты? — прошептала она. — Что ты решил?..» — «Я еще ничего не решил, голова идет кругом! Похоже, что меня послали в нокдаун. Единственное, в чем я абсолютно уверен — ты будешь моей женой». Судьба моя опять должна была дать новый виток, причем вновь не по моей воле. Но что я мог предпринять? Мне нужен был совет близкого и преданного человека. Конечно, через час я уже сидел у постели моего Самуила. Выглядел тот очень плохо: бледный, сильно похудевший, тяжело и прерывисто дышал. Выслушал меня Самуил внимательно, ни разу не прервав вопросом. Рассказ и мои эмоции никак не отразились на его лице, а к концу тирады, видимо устав, он закрыл глаза. Ждал я ответа несколько минут и даже подумал, что больной уснул и нужно потихоньку уходить. «Извини, дорогой, — наконец отреагировал Самуил, — туго я стал соображать. Ты хочешь знать мое мнение?» — «Да, конечно». — «Прежде всего, я хочу, чтобы мы говорили как мужчины, как два человека, способные подняться над собственными ощущениями, пусть даже не очень приятными. Я вижу две позиции, негативные для тебя — одна большая, а другая маленькая. Первая: ты любишь Фаину и не хочешь расставаться с ней, вторая — ты оказался шахматной фигурой, точнее — пешкой, которую передвигают по доске помимо твоей воли. Но только согласись, что передвигает ее рука умного и опытного шахматиста. Теперь давай абстрагируемся от эмоций и трезво посмотрим на предложения господина Розенблюма. Что же он предлагает тебе? Учебу в престижном колледже с перспективой стать адвокатом — а это немалые деньги, и невесту, которую ты любишь. Что просит взамен? Доказать, что ты ее действительно любишь и потрудиться, чтобы стать уважаемым человеком и опорой будущей семьи». Никто кроме Самуила не мог все так разложить по полочкам. Еще немного подумав, он все же дал мне совет: «Поставь условие, что ты не хочешь ждать свадьбы до конца учебы. Год-два, и не более». Постепенно, как под гипнозом, спадало мое напряжение, проблема упрощалась, и я уже не чувствовал себя таким одиноким.

Давид вздохнул:

— Наум, сынок, я сегодня очень устал, хотел бы отдохнуть.

Чтобы закончить рассказ об этом периоде моей жизни, добавлю, что была помолвка и была подготовка к поступлению в колледж — спасибо покойному Розенблюму за советы и оказание финансовой помощи. Летом одна тысяча девятьсот двадцать второго года я прибыл в Лондон, а с осени началась моя учеба на адвоката.

ГЛАВА 9

- Мистер Наум! — задержал его в гостиной Джон. — Мистер Вольский поручил передать, что вы можете пользоваться машиной для поездок. Только он волнуется, что наше левостороннее движение окажется непривычным для вас. Роберт или я могли бы какое-то время поездить с вами.

- Спасибо, Джон, с удовольствием воспользуюсь этим предложением. Но у вас так много обязанностей, что мне просто совестно занимать дополнительно ваше время. Не могли бы вы попросить об этом одолжении Роберта?

Через час они уже выезжали за ворота «Одессы».

- Роберт, для моей практики самое благоразумное поехать по дороге, где даже куры редко ходят.

- Есть тут старый объездной путь на Оксфорд: качество дрянное, поэтому его не особенно любят.

Несмотря на достаточно большой опыт вождения машины, Наум чувствовал себя на левой полосе движения как камикадзе: первые километры при появлении встречных машин лоб покрывался испариной, а нога невольно тянулась к педали тормоза. Только после часа езды по каким-то проселочным дорогам начало появляться ощущение некоторой уверенности, впрочем явно недостаточное для езды в городских условиях или на трассах.

- Роберт, может, ты хочешь посидеть в каком-нибудь пабе?

- Неплохая идея.

- Тогда садись за руль, и — вперед, в Оксфорд!

Пивная находилась на неприметной боковой улочке, но внутреннее убранство оказалось весьма и весьма уютным: столы из красного дерева в уголках, закуточках, укромных местечках, где хорошо беседовать и назначать свидания с гарантией того, что весь остальной мир вас не услышит. Зеркала в узорных оправах, камины с чугунными решетками и потолок, приобретший за десятилетия прокуривания желто-коричневый оттенок.

Пиво — соломенного цвета, хорошо пенящееся и слегка охлажденное; соленые орешки приятно дополнили вкус. Глядя на Роберта, не ограничивающего себя в напитке, Наум обошелся одним бокалом. Беседа не завязывалась — одному было интересно наблюдать за обстановкой и посетителями, другой пил пиво, погруженный в свои мысли.

На выходе Наум задержался на минуту, наблюдая за игрой в дартс, а когда вышел из паба, — увидел Роберта, разговаривающего с двумя парнями, одетыми так же, как и он. Беседа явно шла на повышенных тонах, а когда в руке одного из них блеснул металл, сомнений в намерении парня не осталось. Действуя скорее автоматически, Наум заблокировал руку с оружием, и, одновременно, резко развернул ее назад и вверх. От неожиданности и боли парень упал на колени, выронив оружие на тротуар. Второй из нападавших не сразу понял в чем дело, замешкался, и получил от Роберта удар кулаком в лицо.

- Быстро! В машину! — Наум рванул Роберта за рукав. — За руль, поехали!

Уже на ходу он оглянулся: на первый взгляд, свидетелей не было. Роберт вел машину молча, по узким и плохо освещенным улочкам.

- Чуть помедленней, пожалуйста. Для полного комплекта нам не хватает аварии.

Через несколько минут машина остановилась.

- Сейчас. Немного успокоюсь, и поедем дальше.

- Давай-ка заедем в магазин и купим бутылку чего-нибудь покрепче. Не мешает немного расслабиться и поговорить, а без этого лекарства ничего не получится.

Уже дома, возле камина, и после нескольких глотков виски, Наум почувствовал, как напряжение понемногу оставляет его. Да и Роберт, как ему показалось, «размяк» и стал готов к доверительной беседе.

- Ну что, Роберт, будем разговаривать или помолчим, да разойдемся?..

- Хотите прочесть нотацию? Будете воспитывать на умных примерах или так отпустите? — в тон ответил Роберт.

- Уже никто не в состоянии тебя воспитать, ибо в твоем возрасте некоторые мужчины воспитывают собственных детей. Но вот самовоспитание никогда не поздно, для этого необходимы лишь глаза, уши, и желание. Кем были эти парни? Твои друзья? Что они требовали? Если не хочешь, можешь не отвечать.

- Я их первый раз видел, а требовали они деньги или наркотики. У того был в руке нож?

- Нет, кастет. Значит, возможно ограбить или убить даже своего «брата панка»? И много у вас таких единомышленников?

- Подонки есть везде. Начиная от членов правительства и до последнего бомжа. Или я не прав?..

- Ну, уж если у нас намечается идеологический диспут, то давай выпьем еще по глотку виски, и я тебе отвечу. Я так понимаю, что нас с тобой интересует вопрос более конкретный, нежели обсуждение всякого рода подонков, по которым плачет веревка. Нечто более близкое нам, а именно: имеет ли право человек на выбор образа жизни и друзей, если он с одной стороны не переходит рамки закона, а с другой — может вызвать негативную реакцию родных и близких. Согласен ли ты на такой регламент нашего диспута или нет?

- У меня нет выбора. Не очень-то хочется копаться в этом вопросе, но отказ был бы невежлив. Согласен, но с условием: не переходить на присутствующие личности.

- Принимаю условие. Скажу откровенно: мне хотелось бы поднять планку доверия между нами. Мы знакомы всего несколько дней, еще мало поняли друг друга, и, поэтому, можно констатировать, что мы пока и не друзья, и не враги, но доброжелательный нейтралитет налицо. Если ты согласен с таким стартом, давай не будем сердиться и спорить, а станем искать общие позиции. И еще. Мой сын — твой ровесник; судьбы разные, а проблемы весьма близкие.

Роберт согласно кивнул, но взгляд и поза выдавали напряжение. И Наум решил не форсировать события.

- За окном дождь и ветер, а у нас в комнате тепло и уютно; горит камин, на столике бутылка доброго виски, так что будем постепенно продвигаться вперед. И, если с какой-нибудь позицией в моем рассуждении не согласишься, останови; хочется, чтобы построенное нами сооружение вышло без пустот и изъянов. Начну с положения, с которым трудно не согласиться: не существует абсолютно идеального человека. Пороки людские многообразны, а эффекты их проявления и влияния на окружающих различаются не меньше. Вот тебе первый пример — это я. Сегодня проявил осторожность, граничащую с трусостью: вместо того, чтобы задержать твоих «братьев» и вызвать полицию, я позорно бежал. Логика простая: я, иностранец, проявил насилие над законными гражданами Великобритании; далее — вытекающие последствия. Поэтому, из двух зол я выбрал наименьшее, хотя, в соответствие с кодексом чести, правильнее было бы сдать этих подонков карающим органам. Пойдем далее. Свои недостатки мы выплескиваем на наших родных, близких и окружающих либо неосознанно, случайно, либо заведомо предполагая их негативные последствия. Я думаю, ты согласишься со мной, что первая группа не представляет интереса для нас: ну ошиблись, поняли и извинились, а вот представители второй — это те, кто и нужны нам. Предположим, я знаком с женщиной, которая в одиночку воспитывает сына твоих лет. Работает в двух местах, выбиваясь из сил, а он — принимает это как должное и ничем не помогает. Твое мнение?

- Эгоист бессердечный!

- Но я не сказал главного! Мать категорически не хочет, чтобы сын работал. Одна мечта у нее — сын должен стать инженером. Изменилось твое мнение о молодом человеке или нет?..

- Стоп. Мы договаривались не переходить на присутствующих.

- Я не перешел границу, а лишь дал пищу для самоанализа.

- Лихо же вы подвели меня к луже!

- Ни в коем случае. Я стремился лишь к попытке показать тебе важность самооценки.

- Спасибо за участие, но ваши примеры лишь частично соответствуют нашей реальной ситуации, а точнее — отражают следствие, но не причину. Мне понравился ваш подход к проблеме оценки человеческих достоинств и недостатков и логика построения доказательств. В порыве самокритики я непременно использую их.

ГЛАВА 10

- Доброе утро, дядя, — приветствовал Наум, входя утром в кабинет Давида. — Как вы себя чувствуете?

- Спасибо, сынок. Терпимо.

Возле кресла Давида, на столике, стояла шахматная доска с расставленными фигурами — видимо, он изучал этюд или решал задачу. Шахматы были настоящим произведением искусства: фигуры выточены из ценных пород дерева и инкрустированы металлом, доска выполнена под старинную шкатулку.

- Тебе понравились шахматы, сынок?.. Это подарок мне от одного друга, а изготовил их в единственном экземпляре известный мастер из Бирмингема. Кстати, ты увлекаешься шахматами?

- Да, немного.

- Что ж ты молчал? Мой постоянный «противник», — доктор Бэрри, бывает не часто, да и время у него есть не всегда. Если ты иногда составишь мне партию, это будет просто великолепно.

- Конечно, дядя, с большим удовольствием. Тем более что вы, как и я, любите этюды и задачи.

- Договорились. Может быть, сегодня и начнем, а пока я продолжу свою эпопею. Мы остановились на том, что я начал учебу в Оксфорде. Должен тебе сказать, чувствовал я себя, особенно первое время, белой вороной: во-первых, на моем курсе учились только англичане — дети состоятельных родителей, а я прибыл из далекой Аргентины. Во-вторых, это были молодые люди семнадцати-девятнадцати лет, а мне было почти двадцать три. Согласись, в таком возрасте это весьма существенная разница, да и мой жизненный непростой опыт еще больше отдалял от веселых и беззаботных студентов. Еще одно обстоятельство исключало мое участие во внеклассных мероприятиях, в том числе увеселительных встречах. Я уже говорил тебе, что Розенблюм оплачивал только мою учебу, а на проживание, еду, одежду, учебники и другие дела я должен был сам зарабатывать. Где я только не подрабатывал: грузчиком на доках Сент-Кэтрин, Уоппинга, Собачьего острова и других, разносчиком на рынке Вентуорт-стрит и мойщиком посуды в ресторанах и кафе, почтальоном. Были у меня кое- какие сбережения: немного накопил работая в Буэнос-Айресе, и часть денег, что отец перевел в Аргентину перед моим отплытием из Одессы. Если ты помнишь, половина из них принадлежала твоему папе. Как ни старался я экономить, деньги эти постепенно таяли. Кое-как мне удалось дотянуть до окончания первого курса; Фаина просила приехать на каникулы в Буэнос-Айрес, а Розенблюм соглашался оплатить расходы, однако я, скрепя сердце, отказался: за лето должен был заработать себе на элементарное существование. Что я могу тебе сказать о моем дальнейшем житие-бытие. И на второй год было не легче, разве что я привык к такому полуголодному состоянию. Вдобавок, мне приходили все более грустные письма от моей невесты. Отвечал я ей часто, пытался успокоить, писал что люблю, скучаю и нужно потерпеть, но это практически не помогало. До сих пор не знаю, что случилось в доме Розенблюма, но к концу второго года получил письмо от Фаины со счастливым уведомлением о нашей свадьбе через месяц; отец обещал решить все финансовые проблемы. Конечно, я был счастлив, но и растерян: как смогу содержать семью при моем бедственном положении? Свадьба состоялась по всем еврейским законам — с раввином, хупой, ктубой, песнями и танцами, но меня не покидало ощущение, что я — гость на этом торжестве. Ни моих родных, ни близких, ни друзей — даже Соломон по болезни не смог прийти. Все оплатил Розенблюм, в том числе и мой свадебный костюм. Но что я мог сделать?.. Если быть объективным, большое ему спасибо за это, хотя, безусловно, все это он сделал не от большой любви ко мне. Как и чего моя любимая жена добилась у отца? Решение его как всегда было неожиданным: в качестве приданного он покупает нам квартиру в Оксфорде и открывает адвокатскую контору. До окончания мною колледжа и получения звания адвоката все вопросы решают он и назначенный им на месте руководитель; мы с Фаиной имеем право работать рядовыми клерками. Это было, поистине, «Соломоново решение». Любил ли я своего тестя или нет, но всегда преклонялся перед его умом и хваткой. Жизнь моя изменилась кардинально: любимая жена, дом, работа, обеспечивающая нашу маленькую семью, и, конечно, учеба — счастливое время. Через два года родился наш первенец, Бен. Стало, несомненно, тяжелее, но радость от каждого дня не покидала нашу семью. Через некоторое время, в торжественной обстановке, я получил диплом и мантию адвоката. К этому дню приехал господин Розенблюм; вместе с Фаиной и Беном он сидел в зале, и я видел на его лице радость. Конечно, он приехал не только ради нашего торжественного дня; были у него еще кое-какие дела, в том числе в адвокатской конторе. Ознакомившись с клиентурой, нашими успехами и поражениями, он остался доволен. Затем состоялась беседа, точнее, его монолог. Отдав должное моему упорству и тому, что меня ждет хорошая карьера, он посоветовал повременить со вступлением в обещанную должность руководителя конторы. «Послушай меня, Давид, сейчас для тебя самое важное — набраться опыта и заработать себе имя. Думаю, двух лет будет достаточно, после чего я полностью передам фирму в твои руки». И хотя мне хотелось скорее получить самостоятельность, он был прав. За два года мне удалось выиграть несколько процессов, мое имя неоднократно появлялось на страницах прессы, и я уже мог позволить себе такую роскошь, как выбор к производству наиболее перспективных и интересных дел. Фаина родила второго мальчика — Джозефа — и оставила работу. Мы уже могли себе это позволить, тем более, что она мечтала вернуться к своему любимому занятию — живописи. Не помню, говорил тебе или нет, что еще в Аргентине, когда я учился на первых курсах, она брала уроки в мастерской известного художника и делала неплохие успехи?.. Розенблюм сдержал свое слово: через некоторое время я возглавил фирму; работы было очень много, зачастую я возвращался домой поздно вечером, но знал, что Фаина ждет меня. Все было очень хорошо. Слишком хорошо, чтобы продолжаться вечно. Теперь мне предстоит перейти к самому печальному периоду в жизни, но сейчас я не в силах это сделать — нужен перерыв. Если ты не против, мы могли бы через полчаса сыграть партию в шахматы.

… Давид играл неплохо: быстро оценивал ситуацию, четко просчитывал варианты, но его дебютная подготовка ожидала желать лучшего. События на доске развивались неторопливо, и у Наума было время еще раз оценить мастерство автора шахмат — тонко передан характер и назначение каждой фигуры, искусная резьба, устойчивость и удобство передвижения. Чувствовалось, что он не просто отличный художник по дереву, но понимает суть и тонкости древней игры.

- Сынок, я вижу, ты оценил их достоинства. В фигурах, несомненно, присутствует магическая сила. Они — мои друзья и советники, в трудную минуту подсказывающие правильное решение.

Затем, немного подумав, добавил:

- Знаешь что? Я хочу, чтобы у тебя тоже были такие шахматы. Я закажу дубликат, но не уверен, что к твоему отъезду они будут готовы. На днях должен приехать мой друг, он же нотариус, и мы решим эту проблему.

- Спасибо, это просто королевский подарок.

В этот день Давид почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы присутствовать за общим обеденным столом. Разговор зашел о народном творчестве, и Мерин интересовалась мастерами палеха и хохломы. Постепенно беседа перешла на другие художественные изделия, и Наум высказал свое мнение о шахматах Давида.

- Я видела этого человека, — вмешалась Мерин. — В его внешности действительно есть что-то от прародителей игры: узкое продолговатое лицо, кожа смуглая, волосы цвета вороньего крыла, слегка вьющиеся. Но самое впечатляющее — глаза. В первые минуты они кажутся очень выразительными, но затем понимаешь, точнее чувствуешь, что они — только ширма, скрывающая путь к душе и чувствам.

- Я где-то читал об этом, — поддержал ее Наум. — По впечатлениям современников, глаза многих великих мастеров закрыты для откровений и, более того, обращены как бы внутрь себя. Кстати, Мерин, я не большой знаток раритета, но такое впечатление, что ваше кольцо с опалом имеет свою историю.

- Да, вы угадали. Это — фамильная реликвия, передаваемая в семье папы из поколения в поколение. Я даже затрудняюсь сказать, сколько ему лет. По-хорошему, его следовало бы отдать в руки хорошего ювелира, чтобы привести в порядок камень и оправу.

- Разрешите посмотреть эту реликвию.

Кольцо, несомненно, излучало веяние древности: восточная мелодия ажурного рисунка золотой оправы, камень, поддерживаемый семью тонкими ножками-усиками, как будто парящий в воздухе. Опал крупный, бледно-розового цвета, с перламутровым оттенком, но не излучающий теплоту — наоборот, кажется, что за много веков существования среди людей он успел передать им свою энергию и остыть.

«Мерин права: к семейной реликвии нужно приложить талант и душу мастера. Время не пожалело камня, нуждается в реставрации и оправа».

- Каково ваше мнение, Наум, вы почувствовали его притяжение? — то ли в шутку, то ли всерьез спросила Мерин.

- Оно впечатляет, но не берусь оценить его антикварную ценность. Мое восприятие относиться, скорее, к области ощущений: кольцо не греет вас, не доставляет удовольствия, а носите его либо по привычке, либо из чувства долга перед вашими далекими и близкими предками. Кстати, если я не ошибаюсь, опал — священный камень для евреев.

- Скорее всего, это исходит из Талмуда, — вмешался молчавший до сих пор Давид. — В книге «Шмот» описывается изготовление священных одежд, в которые, вместе с рубином, изумрудом и другими камнями, вплетается опал.

Наум слушал и смотрел на Мерин, задумчиво крутившую кольцо на пальце: «Ей очень подходит этот камень — оба совершенно холодные. Что это в ней — традиционная английская чопорность, скрывающая эмоции, бедность чувств, или потухший костер?..»

ГЛАВА 11

— Все, что я расскажу сейчас — мой крест, мои кошмары во сне и наяву, в которых снова и снова возвращается моя боль, моя потеря. Летом одна тысяча девятьсот тридцать шестого года Фаина отплыла в Аргентину повидать родителей, и оттуда я получил письмо, что она хочет, по пути в Англию, остановиться на пару недель в Испании — я говорил тебе о ее увлечению живописью. И, как было в том письме, она мечтает посмотреть творения Антонио Гауди, посетить музей Прадо и несколько других мест. В Европе было неспокойно — наступал фашизм, да и в Испании шла политическая борьба за власть, но прогнозировать такое быстрое развитие фатальных событий было невозможно. В середине июля начался мятеж правых сил, поддержанный армией, и началась кровопролитная гражданская война. Связь с Англией практически прекратилась, и, не имея никаких сообщений от Фаины и почувствовав опасность, я решил немедленно ехать туда, и пробираться в Барселону через Францию, Пиренеи и Андорру. Когда же я смог добраться до цели, передо мной предстало печальное зрелище: повсюду виднелись следы недавних боев — неразобранные баррикады, осколки стекла, гильзы. Кругом стреляли, трудно было понять кто и в кого; по улицам неслись грузовики, обшитые листами железа, а рядом гарцевали анархисты в черно-красных рубашках и с охотничьими ружьями. Город был в руках Республиканской армии, но бои шли практически без перерывов, и на местах, где погибли герои, отстоявшие город от фашистских мятежников, лежали алые розы. Что было делать, где искать Фаину? Я метался по городу, расспрашивал людей, искал в больницах и моргах — все без результата. Однажды, казалось, мне повезло: в запыленной, никому не нужной книге приезжих гостиницы «Колумб» нашел запись о том, что Фаина останавливалась здесь за несколько дней до начала мятежа. Но что представлял из себя этот, некогда престижный отель, который в июле обстреливали с наземных орудий и кораблей! Выбитые окна и двери, проломы в стенах, среди пыльных плюшевых пуфов валялись винтовки, и бойцы спали на пышных кроватях, напоминающих катафалки.

Еще какое-то время я ходил по городу, но ничего не смог узнать среди этого хаоса разбитых домов и мостовых, срезанных снарядами верхушек деревьев, ликующих анархистов, уезжающих на фронт с ящиками ручных гранат, гитарами и боевыми подругами. Оставалась еще надежда, что Фаина прячется где-нибудь в окрестных селениях; в поисках взялся помочь один каталонец, имеющий машину. Мы ехали по каменистой рыже — розовой пустыне; стоял нестерпимый зной. Мой водитель называл встречным крестьянам приметы Фаины и спрашивал, можно ли проехать дальше. Одни говорили, что фашисты в соседней деревне, другие уверяли, будто их прогнали за много километров, но о моей жене никто ничего не слышал. Южная ночь упала на мир внезапно; по небу текли зарницы, вдалеке громыхали орудия. Вдруг машина остановилась, поскольку мы уперлись в баррикаду. «Пароль!» Но мы не знали. Мой попутчик вытащил откуда-то из-под сидения два револьвера и один отдал мне. «Стрелять только по моей команде», — прошептал он. Не скажу, что я трус, но ощущение было весьма тревожное. В ночной мгле на скале проявились силуэты нескольких человек с винтовками, направленными в нашу сторону. Нервы мои, я это хорошо запомнил, готовы были сорваться в любую секунду, и палец уже нажимал на курок, когда в темноте кто-то выругался: «… да ведь это наши!» — нас обступили крестьяне. Рассказывали, что караулят уже шестую ночь — им передали о наступлении фашистов. На наш вопрос: «Где фронт?» они только разводили руками — для них фронт был везде. Утром мы продолжили поиски: снова горячая пустыня, посты и баррикады крестьян с охотничьими ружьями и полное отсутствие информации как о Фаине, так и о положении в стране. Во многих пунктах, освобожденных отрядами Республиканской армии, нам рассказывали о зверствах фашистов. Мальчик лет семи-восьми, размазывая рукавом грязь и слезы по лицу, всхлипывая, рассказывал, что его связанного отца бросили под колеса грузовика, проехавшего по телу взад и вперед несколько раз. Сынок, мне до сих пор снится весь этот кошмар: немецкие и итальянские самолеты, бомбящие без разбору жилые дома, дороги, колонны беженцев. В одной деревне я увидел сцену, которую потом приходилось наблюдать много раз: разбитые дом и сарай с мертвой коровой и теленком, детская коляска, выброшенная взрывной волной на дорогу, и женщина, прижимающая к груди ребенка; иногда раненого, а иногда — уже мертвого. В одной деревне, недалеко от Барселоны, нас приютили на ночь, кормили хлебом с молоком. В комнату вошли несколько крестьян с ружьями и сели на пол у стены. Когда мы уже закончили нашу нехитрую трапезу, один из вошедших подсел к столу, облокотил ружье об угол и спросил, умею ли я читать и писать, а затем объяснил: «Три дня назад убили нашего командира, а он был единственным грамотным в отряде. Теперь мы не можем ни прочесть приказы, которые получаем, ни ответить, и не умеем читать карту. Мы ждем нового командира». Все сводилось к тому — не согласился бы я пока помочь им?.. Я был не вправе отказать, потому что эти люди каждый день стояли между жизнью и смертью и делили всех остальных на тех, кто с ними, и тех, кто против. За эти дни в Испании, проведенные в безнадежных поисках жены, я увидел слишком много боли, а она родила во мне комплекс протеста и ненависти. Уже почти не оставалось надежды найти Фаину, дорогого моего человека. Я чувствовал себя в двух измерениях: Англия, мои дети, мой дом, и здесь — враг, причинивший мне столько страданий. И эти люди, для которых не существовало выбора, только свобода или смерть. Отряд был небольшой — тридцать пять человек, но только две винтовки, два револьвера и несколько охотничьих ружей; и это все против танков, самолетов, и пушек фашистов! Смелости крестьянам было не занимать, но тактическим мышлением и организацией здесь и не пахло: никакого понятия о принципах обороны, использования преимущества рельефа местности, рассредоточения и так далее. Да и откуда было им взяться, если еще несколько дней назад они ловко владели лишь топором и сохой? Я тоже был далек от военного искусства, но жизнь и потери быстро учат элементарным вещам. Мне пришлось пережить немало конфликтных моментов, объясняя и уговаривая моих товарищей, но, в конце концов, отряд стал менее уязвим и более опасен для противника. Около двух месяцев мы сражались вместе, и, честное слово, немало врагов полегло, пытаясь сломить нашу оборону и прорваться к Барселоне. Когда же приехал новый командир, мы уже мало походили на прежнее крестьянское ополчение: дисциплина, более хорошее вооружение и даже одна пушка, отбитая у противника. Ехал я обратно, в Барселону, на телеге, запряженной быками; далеко были видны товарищи, провожающие меня еще несколько километров пешком по пыльной дороге. И вновь я мотался по городу, в надежде услышать хоть какое-нибудь упоминание о Фаине, исколесил дороги до Сарагосы и далее. Последняя надежда угасла, когда окольным путем получил ответ из английского посольства, что за помощью она не обращалась. У меня были в Англии сыновья, и я был обязан вернуться к ним живым.

Давид прервал свой рассказ. Судя по выражению его лица и речи, четкой и колоритной, он был в состоянии продолжать свой монолог, но Мерин настояла на принятии лекарств и непродолжительном отдыхе.

— Обратная дорога была опасной, — продолжил Давид позже, — но еще более тяжелой оказалась встреча с детьми. Они уже были достаточно взрослыми, чтобы почувствовать всю трагедию потери матери. Что было потом. Бесконечные серые дни и вечера: работа-дом, дом-работа. Бизнес развивался успешно, дети росли быстро, а душа моя старела еще быстрее. Потом война подошла к нашему дому: немецкие самолеты бомбили города, особенно пострадал Ковентри. Порты и судостроительные заводы по всей стране были разрушены постоянными атаками. Война, естественно, отразилась и на моей работе: нагрузки не было, появились финансовые проблемы, но, что оказалось не менее тяжким, так это состояние моей нервной системы. Дети незаметно выросли — к концу войны Бен уже окончил школу и учился в колледже, а Джозеф занимался в старших классах. Сам понимаешь, сынок, у них были свои интересы, друзья, компании, — все, как и должно быть. И хотя отношения наши складывались дружески, я отдавал себе отчет, что принадлежат они уже не только мне. Беспрерывная череда тусклых дней и ночей закончилась, когда я был приглашен на ужин в семью Мерин. Чаще всего я избегал званных приемов, но в этом случае согласился. Ее отец был моим постоянным клиентом, и мне неоднократно удавалось весьма удачно завершить его дела. Надо отметить, что этот дом был очень гостеприимным: газетная хроника обязательно перечисляла фамилии и титулы известных в стране людей, непринужденную обстановку, и все это — благодаря хозяйке дома. День был будний, и я успел приехать по приглашению непосредственно после работы, ожидая ужин в семейной обстановке. Свою ошибку понял, войдя в гостиную, где был сервирован стол к торжественному ужину, а многочисленные гости, одетые подобающим образом, беседовали в стороне, ожидая приглашения к трапезе. Как обычно, разговор за ужином велся на общие темы: погода, переход власти от консерваторов к лейбористам, биржевые курсы. После ужина, воспользовавшись приглашением в кабинет на кофе и сигары, я, не чувствуя себя достаточно комфортно в незнакомой компании, сел в стороне за журнальным столиком, рассматривая вечернюю прессу. Думаю, что Мерин обратила на меня внимание скорее из вежливости хозяйки к гостю, нежели по какой-то другой причине, но первые же ее слова сделали нашу беседу непринужденной.

- Мистер Вольский, вы самый грустный наш гость. Могу ли я поднять ваше настроение?

- Конечно, только у вас должно быть его на двоих.

- Честно говоря, я чувствую себя бесплатным приложением к нашей блестящей компании; с удовольствием провела бы время где-нибудь в лесу или парке, в тишине. Так что из меня плохой увеселитель.

- Я бы не против поддержать ваши мечты о тишине, но сомневаюсь, что это реально.

- Подождите немного — я схожу на разведку, и, если результаты окажутся положительными, покажу вам наш парк.

Через несколько минут Мерин вернулась.

- Моя консервативная мама, скрепя сердце, дала согласие, но только потому, что ваше имя для нее, и не только для нее, безупречно.

Парк оказался небольшим, аккуратным и ухоженным; вечер — тихим и теплым. Мы гуляли и молчали: у меня не было стимула, чтобы развлекать девушку, а она, вероятно, не нуждалась в общении. Следующая наша с ней встреча произошла случайно, через две-три недели, в одном из ресторанов во время ленча. Мерин сидела за столиком с молодым мужчиной, которого, как мне показалось, я видел в ее доме среди прислуги. Давид, по-видимому, хотел добавить что-то еще, но сдержал себя. Перед уходом девушка подошла к моему столу:

- Почему вы больше не приходите к нам? Не было приглашения или повода? — интонации в голосе Мерин не оставляли сомнений в беззащитности любых моих оправданий. — А вы не ищите повод. Мне понравилось ваше красноречие, особенно — в парке.

Мне подумалось, что в тот вечер было комфортно: спокойная, интеллигентная обстановка, девушка, не пытающаяся кокетничать и навязывать свою беседу. Но — что было, то прошло, и я снова окунулся в свои проблемы. Приблизительно через месяц позвонил отец Мерин и, в связи с возникшим у него юридическим вопросом, попросил срочной встречи. До конца дня все мое время оказалось уже расписано, и я предложил перенести визит на следующее утро, но клиент был настойчив, поскольку решение проблемы не могло ждать до утра.

- Мистер Вольский, не посчитайте за назойливость и примите предложение отужинать у нас дома. Наша деловая беседа не займет много времени.

Памятуя прошлую свою ошибку, пришел на встречу в соответствующей форме. Мерин встретила меня в вестибюле, у входа; мне показалось, что она оказалась там не случайно.

- Здравствуйте, мистер Вольский! ваша реакция на мое приглашение оказалась удивительно быстрой. Сегодня вы выглядите вполне прилично, так что можете предложить мне руку и проводить к столу.

После ужина мы уединились с хозяином дома; проблема оказалась сложной, и только поздно вечером удалось прийти к ее решению. Провожала и прощалась со мной мама Мерин:

- Дочь поделилась со мной впечатлением о вашем удивительном обаянии, особенно очарована вашим красноречием в прошлый визит, в парке. Мы принимаем без приглашения каждый четверг после семи вечера — добро пожаловать!

Из уст консервативной англичанки это приглашение прозвучало недвусмысленно: вы желательны в нашем доме, и инициатива исходит от Мерин. Такое предложение неприлично игнорировать, но и не менее неприлично перейти рамки отношений между мужчиной моего возраста и положения и незамужней девушкой. К следующему четвергу я еще был в сомнениях и, даже придя домой после работы, не сразу смог определить свое желание. «В конце концов, — думал я, — сколько можно вышагивать в пустой квартире каждый вечер, не находя себе места? Кому это нужно?.. Дети настолько заняты своими делами, что замечают только кровать и холодильник. Они не эгоисты — просто выросли для самостоятельной жизни, для своих интересов. Надо поехать, а там видно будет.» Приехал я довольно поздно, около девяти часов, и трапеза уже подходила к концу. Заходя в гостиную и здороваясь, увидел, как покраснела Мерин; думаю, я был не единственным, кто обратил на это внимание — её мама в этот момент внимательно смотрела в сторону дочери. Мы снова вышли в парк. И Мерин, взяв меня под руку, без тени кокетства сказала:

- Вы знали, что я ждала вас к вечеру и, тем не менее, опоздали. Вы решались ехать или нет? А может быть, у вас есть оправдание, что были заняты?

- Мне нет оправдания, — попытался я отшутиться.

Вместо ответа Мерин попросила:

- Расскажите какую-нибудь романтическую историю из вашей жизни.

И я рассказал о моем бегстве из Одессы в Аргентину на грузовом судне. Она слушала молча, не перебивая вопросами или восклицаниями, а когда повествование подошло к концу, остановилась, повернулась ко мне, и в ее глазах светилось неподдельное участие.

- Боже мой, и это вы называете романтикой? Да вы же чуть не погибли! Почти ребенок!

- Вы правы, на пароход я поднялся почти ребенком, а сошел на берег уже мужчиной.

- И много у вас было подобных романтических историй?

- Достаточно, но лучше о них не вспоминать.

- Извините за не совсем корректный вопрос. Я слышала, что вы потеряли жену в Испании. Вы видели, как она погибла?

- Нет.

- И вы продолжаете любить ее?

- Она продолжает жить во мне.

Наум слушал эту исповедь, стоя у окна и глядя на задний двор парка и открывающуюся вдалеке сельскую идиллию. Давид замолчал и, когда Наум обернулся, понял причину: в комнату неслышно вошла Мерин и что-то сказала мужу на ухо. Извинившись, она вывезла кресло из кабинета и попросила подождать несколько минут.

Мысли Наума возвращались к отдельным моментам из жизни Давида и, невольно, рисовалась параллель с судьбой оставшейся в Союзе семьи. Что могло ждать Давида, если бы не отъезд в Аргентину? Человеческая мясорубка Первой мировой войны или хаос революции?.. И даже если бы улыбнулась ему судьба, и он вышел целым и невредимым из этих катаклизмов, то при его сильном характере и неординарных способностях весьма вероятен был шанс трагического исхода в тридцатых годах. «В качестве психотерапии надо бы поговорить с ним на эту тему», — подумал Наум.

В кабинет вошел Джони от имени хозяина попросил зайти в спальню.

- Садись, сынок. Я очень устал сегодня и морально, и физически. Все, что тебе рассказал до сих пор, относится к моей жизни до женитьбы на Мерин, но она возражает посвящать тебя в наши с ней отношения. Думаю, ты не обиделся, тем более, что как-нибудь расскажу о своих внесемейных делах. Если не возражаешь, мы сыграем партию в шахматы, а, вообще, засиделся ты дома, пора и страну посмотреть.

- Как дела, сестрица?

- Спасибо, братец Иванушка! Вы все еще сидите в золотой клетке или, наконец, вырвались на свободу?..

- Все в нашем мире относительно. Пока отдаю должное патриарху и Семье, и челночно изучаю окрестности, но не оставляет меня надежда предстать перед родственницей и обнять ее.

- Ну, ну. Посмотрим на ваше поведение.

ГЛАВА 12

- Доброе утро, мистер Наум. Если вы не возражаете совершить экскурсию после завтрака, я к вашим услугам.

- Здравствуйте, Джон. Вы были интересным спутником при нашей первой прогулке, и надеюсь, что также будет и сегодня.

Наум сидел за рулем, чувствуя все возрастающую уверенность перед каждой встречной машиной.

- Какой у нас сегодня маршрут, Джон?

- Общее направление на северо-восток, а конечная цель — город, где родился Шекспир; рядом есть еще одно примечательное место- маленький городок, но лидер по числу туристов. Если вы не против, мистер Наум.

- Я не против, но есть у меня одна просьба: вам будет очень сложно не называть меня «мистер»? Не привык к такому обращению.

Лицо Джона окаменело, как будто из уст собеседника вырвалось непристойность.

- Я постараюсь, если вам так желательно.

«Кажется, я совершил непростительную оплошность, — подумал Наум, — и из этого ничего не выйдет. В лучшем случае, он будет избегать прямого обращения ко мне. Помню, один из знакомых, по долгу службы побывавший в Англии несколько раз, с удовольствием цитировал шутки и анекдоты о легендарном консерватизме англичан. Интересно, как бы отреагировал Джон на такую: «Я не верю в классовые различия, — объясняет строго одетый джентльмен, — но вот беда, дворецкий со мной не согласен»?

- Скажите, Джон, в семье Мерин были сильны консервативные традиции?

- Да. — Выражение его лица стало настолько страдальческим, будто пришлось проглотить стакан касторки, а не сдержаться от привычного «мистер». — Исходили они от матери. Та была родом из аристократической, но бедной семьи.

- Но ведь отец ее, насколько я уже наслышан, был уважаемым, умным и весьма богатым человеком!

- И, тем не менее, в нашей Англии, — на последних двух словах Джон сделал акцент, — даже обедневший барон или граф стоит выше преуспевающего бизнесмена. — Помолчав немного, добавил: — Личные качества имеют значение для молодых людей, но не столь сурово оцениваются обществом.

- В таком случае и мать Мерин, и она сама «испортили» свое генеалогическое древо? Бьюсь об заклад, но у такой симпатичной, умной, и богатой девушки как ваша хозяйка было немало заманчивых предложений от титулованных особ.

- Вы просто не знаете ее характер! — Интонации в голосе Джона выдавали его волнение. — Да, в ней течет кровь аристократических предков, но, что еще более важно, ни о каком браке не могла идти речь, если претендент ей не нравился. Очень не нравился. Извините. — Джон сделал над собой видимое усилие, пытаясь обойтись безразличным обращением. — Сейчас мы будем проезжать несколько интересных деревень; им не менее пятиста-шестиста лет. В Бродуэй, в усадьбе Эбботс-Грейндж чудесный парк и ресторан, где останавливались и Карл I, и его палач Кромвель.

Вернувшись с прогулки по парку, Наум не сдержал своих эмоций:

- Все что вы обещали мне, Джон, я получил, и даже более того — безукоризненная ухоженность и чистота, с любовью сохранен каждый дом, каждая дорожка, великолепный вид с башни на всю эту идиллию! Гуляя среди звенящей тишины и покоя и вдыхая чисто английский воздух, я понял, что был не прав: мне будет приятно, если вновь услышу ваше «мистер».

Джон даже не повернул головы, лишь кивком головы дав понять, что, к чести гостя, инцидент исчерпан.

- Вы предпочитаете тихие места, не так ли? Но в Страт- форде их не получите.

«В городе Шекспира это не главное», — подумал Наум и ошибся: самое красивое и впечатляющее место оказалось на берегу речки со старинным мостиком, по обеим берегам которой застыли деревья в ярко-желтой, еще не сброшенной листве. И даже скульптуры главных героев знаменитого англичанина, расставленные на небольшой площади, вписывались в естественный ландшафт. Но, вопреки ожиданию, его не умилили ни стены и мебель затоптанного туристами старого дома, где родился Шекспир, ни остатки усадьбы «Нью-Плейс», где драматург провел свои последние годы, ни дом внучки, ни, тем более, кирпичная громада современного театра. «Гений и слава Шекспира не здесь, а в Лондоне, в театре «Глобус», — думал Наум. — А тут только его начало и конец».

Эти мысли, высказанные Джону за столиком в маленьком кафе, были восприняты без эмоций, но с существенным дополнением:

- Миссис тоже любит это тихое место у речки, и, по-возможности, бывала здесь с мистером Вольским или со мной.

- Вас связывают с Мерин многие годы, с юности, и, насколько я могу судить, вы для нее более чем слуга и помощник, особенно сейчас, когда Давид серьезно болен.

- Вы слишком добры, мистер.

- Я не преувеличиваю и не сомневаюсь, что вы делаете все возможное в это нелегкое время.

- Спасибо, мистер. Ваш приезд положительно влияет на состояние здоровья хозяина.

- Это приятно, но хотелось бы оказаться более полезным для семьи, пусть и маловато для этого времени.

Джон никак не отреагировал на это пожелание.

- Вы, наверняка, сейчас думаете: что ему нужно? Ну, приехал, познакомился, побудет недельку-другую и улетит в свою далекую Россию. И, быть может, навсегда. Чего он так старается?

Наум ни на секунду не сомневался, что все детали разговора будут в точности переданы Мерин, и старался целенаправленно сформулировать свою информацию.

- Давид все эти годы был близким членом нашей семьи. Судьбе было угодно разлучить нас и соединить вновь, но уже в другом качестве: его отец и мать умерли, веря, что он жив. Его брат — мой отец, дождался, и мысль об этом согревает его. Для меня же Давид всегда был легендой — большой, сильный, умный. Сейчас ему очень плохо физически и морально; не вижу пользы обсуждать сейчас причины его душевного дискомфорта, лишь расставлю точки над «і»: я человек нейтральный, никого не обидевший, никем не обиженный и не претендующий на долю семейных благ — и в этом мое преимущество. Если мое участие может принести пользу — буду рад.

«Похоже, что мое желание вмешиваться в семейные проблемы не очень его вдохновило, — констатировал Наум, оценивая выражение лица собеседника. — Вполне естественно, что его и Мерин вполне устраивает существующее положение дел. Или этот вопрос уже обсуждался с хозяйкой, и такова запрограммированная ответная реакция?»

Дорога до Уорика, конечного пункта их сегодняшней экскурсии, заняла не более двадцати минут. Джон до конца выдержал свою роль чичероне:

- Парк, тысячелетний замок с собраниями живописи Рубенса и Ван Дейка, коллекция оружия и доспехов.

Слова эти были последними до возвращения домой; всю обратную дорогу он молчал.

К обеду приехала из Лондона Беверли, и за столом шла беседа о воспитательных проблемах, в частности — ее сына Алана. Мнения оказались едины — необходимо ужесточить требования; но в конкретных мерах воспитания и наказания родственники разных поколений не сошлись.

- Наум, вы почему молчите? Как вы добиваетесь результата со своими детьми? — обратилась Беверли.

- Далеко не уверен, что мы достигаем желаемого.

- Хотела бы познакомить вас со своей семьей. Когда вы сможете приехать в Лондон?

- Как только почувствую, что уже надоел здесь, — ответ претендовал на шутку, но Мерин, похоже, приняла его на свой счет:

- Ваш приезд, Наум, действует на Давида и всех нас как хорошее лекарство.

«Судя по интонации, такое лекарство полезно только в малых дозах», — показалось Науму.

- Конечно, сынок, я чувствую себя намного лучше, когда ты рядом, но — не хочу оказаться эгоистом. Мы могли бы после обеда, за партией в шахматы, обсудить твои дальнейшие планы.

- Да, папа, я с удовольствием буду в Лондоне хозяйкой и гидом, если Наум не возражает.

- Могу только приветствовать!

- Значит завтра можно начинать, — подытожил Давид.

И уже в кабинете он продолжил:

- Мне хотелось бы, чтобы ты чувствовал себя комфортно: во-первых, у тебя есть кредитная карта — не стесняйся ею пользоваться, и, во-вторых, у нас имеется небольшая квартира в Лондоне. Там мы останавливаемся, если необходимо задержаться в городе по работе. Надеюсь, тебе будет удобно.

По тому, как Давид нервничал, беспричинно поправляя положение фигур на доске, Наум почувствовал, что главное впереди, и не ошибся.

- И еще к тебе просьба: ты познакомишься ближе с Беверли и Джозефом, с их семьями. Кое-что может тебя удивить или не понравиться. Будь, пожалуйста, дипломатичным; как мне кажется, это не представит для тебя сложности.

- В каждой семье есть свои подводные камни, это неизбежно, тем более, что у вас такой большой клан.

- Да, дерево большое, а плоды совершенно разные. Раньше, когда было здоровье и силы, старался удержать их возле ствола. Нет, я не претендую, что все должны идти одной дорогой, но желательно, чтобы чувствовали их общий дом и что они — одной крови. Теперь вижу, как мало мне удалось.

- Не уверен, что это вообще возможно в полной мере, и вам не следует себя упрекать. Мы сможем вернуться к этому разговору по возвращении из Лондона, после моего более близкого знакомства с ними.

- Спасибо за добрые слова, сынок. Хочу надеяться, ты поймешь их.

ГЛАВА 13

Утро выдалось на удивление солнечным и тихим: ни единого облачка, ни ветерка. Казалось, воздух звенит от чистоты; так бывает осенним ранним утром в подмосковном лесу после дождя.

Ехали втроем, поскольку за завтраком Роберт объявил о своих срочных делах в Лондоне. Беверли с братом обсуждали поведение своих общих знакомых, а Наум сосредоточил внимание на дороге: в утренние часы по трассе двигался сплошной поток транспорта, и он, все еще ощущая неудобство левостороннего движения, вел машину в напряжении. «Надо же, утро началось с приятных сюрпризов — эта редкая для Англии и сезона погода, и Роберт — причесанный и вполне прилично одетый. Явно отправляется не на встречу со своими коллегами по «партии».

В пригородах Лондона Беверли предложила свой план:

- Сделаем обзорную экскурсию на машине, а затем, по желанию, начнем пешую прогулку. Дальше заглядывать не будем, люблю экспромт. Роберт, а ты «за»?

- Я вас покидаю — у меня ожидается свой экспромт. Наум, пожалуйста, останови машину за следующим перекрестком, и давай выйдем на пару слов.

- Что за таинственность такая? Роберт, сегодня ты неузнаваем, и тебе это к лицу.

- Если я тебе нравлюсь, то давай будем дружить.

- Подписываем договор кровью?

- Наум, я серьезно. Можешь дать немного денег?

Роберту было явно не по себе: он покраснел до кончиков

волос, стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел в сторону. «Если он решился на этот шаг, значит, есть между нами ниточка доверия, — первая мысль, пришедшая в голову Науму. — А может быть, у парня нет другого выхода? В любом случае, не время и не место поучительному тону или нотации».

- Конечно, пойдем брать банк! Где он? Сколько нам надо?

- Фунтов пятьдесят, если не жалко.

- Нет, не жалко. Возьмем сто, — на два раза.

Когда Наум вернулся к машине, за рулем сидела Беверли:

- Поведу я, а вы смотрите по сторонам.

Она рассказывала, не отрывая глаз от дороги, а за окном «текли» знакомые по книгам, фильмам, спектаклям легендарные названия: Родженс-стрит, площадь и улица Пикадилли, Гайд-парк и Грин-парк.

- Сейчас слева от вас знаменитый, некогда злачный район — Сохо. — Беверли остановила машину у светофора и посмотрела на кузена. — Роберт просил у вас денег?

- Это наша мужская тайна.

- Очень прозрачная тайна. Не сказал для чего? Да, конечно не сказал. Жалко мне его — двадцать три года, не учится, не работает, сидит дома без денег. Я не права?..

- Вы без сомнения правы, но еще больше я бы пожалел родителей. Или они не достойны жалости?

- Почему же, они очень переживают. Но в его проблемах есть доля и их вины, не так ли?

- Мне сложно согласиться, поскольку не знаю сути. Расскажите подробнее.

- Может быть когда-нибудь, но не сейчас. Когда я касаюсь этой темы, то начинаю страшно нервничать. Так что, пока за рулем я, давайте смотреть по сторонам и отдыхать. Впереди и справа Вестминстер-холл, а за ним здания парламента с Биг-Беном. Пока я вас лишь ориентирую, подробную экскурсию мы проведем пешком.

Беверли крутилась по центральным проспектам и маленьким улочкам, самым невероятным образом вновь оказываясь среди главных достопримечательностей столицы.

- Если вы доверяете командование мне, то сейчас повернем в сторону нашей квартиры, где сможете подготовиться к пешей прогулке, а мне необходимо заехать домой и тоже привести себя в порядок.

Квартира находилась в современном многоэтажном доме: две небольшие комнаты, кухня и все другие удобства; чем-то она напоминала юго-западные новостройки Москвы. Из окна открывалась далекая перспектива на лесопарковый массив; как следовало из объяснений Беверли, это был Риджентс-парк.

Через два часа они уже ехали на метро к центру города. И вновь места, знакомые заочно: Трафальгарская площадь, Ковент-Гарден с его лабиринтом узких улочек, Королевский оперный театр и театр Национальной Английской оперы, Лестен-сквер — пристанище туристов, голубей и пьяниц. Небольшой отдых в маленьком кафе, и опять поток впечатлений под аккомпанемент уже гудящих ног: Сент-Джемский дворец и выход через парк к Букингемскому дворцу. На площади перед ним и на прилегающих улицах усердно работала полиция, наводя порядок среди сотен любопытных.

- Вам повезло, Наум — ожидается торжественная смена гвардейского караула.

- Мне сегодня везет во всем: вы, оказывается, настоящий профессиональный гид и, чувствуется, любите свой город.

- Спасибо за комплемент. Я действительно люблю Лондон, да и не только его. У меня есть много любимых мест в стране.

Наум невольно подумал — а может ли он сказать тоже самое о себе и своей стране? Да, конечно. Но подспудно всплыл другой вопрос:

- Скажите, Беверли, вы комфортно чувствуете себя в Англии, в Лондоне?

- Не совсем поняла, что вы имеете в виду?

- Уточню. Кем вы себя чувствуете — англичанкой или еврейкой?

- Я не задумывалась над этим. А почему возник этот вопрос?

- У меня на Родине не дадут забыть, что ты еврей: антисемитизм процветает, как розы в саду заботливого хозяина. И самое печальное, что источник его находится наверху, в политическом руководстве страны. До революции первыми антисемитами были царствующие особы семейства Романовых, инициативу подхватил «вождь и друг всех народов» Сталин, пытавшийся завершить начатый Гитлером геноцид, но вовремя отправившийся на тот свет. А сейчас его верные ученики и наследники — «интернационалисты»- продолжают это черное дело.

- В такое трудно поверить. Вы же не дикая азиатская страна! А почему молчит оппозиция, где она? А народ?

- Оппозиция в тюрьмах и психбольницах, а народ. Если сверху постоянно идет дождь, то на земле образуются лужи и всякая грязь.

- Вы рассказываете такие невероятные вещи. Я читала в газетах, что у вас не все в порядке с демократией, но до такой степени!..

- Вам трудно представить себе эту степень. Но вы не ответили на мой вопрос: кем себя чувствуете?

- Никогда себя не спрашивала, вероятно потому, что не чувствовала этой проблемы. Родилась в Англии, мой родной язык английский, и не знаю ни иврита, ни идиш. Я знакома с историей моего народа от Авраама и до войны Судного дня, но для меня естественны английские законы, менталитет. Историю моей Родины я учу по Тауэру, Вестминстерскому аббатству, Виндзору, Шекспиру и Байрону; мои кумиры — «Битлз» из Ливерпуля. Никогда ни у меня, ни у моих знакомых не возникало проблем с принадлежностью к еврейскому народу. Не хочу утверждать, что в стране нет национальных проблем; есть разногласия с Шотландией, Уэльсом и, особенно, северной Ирландией, но это нечто иное, чем расовая нетерпимость. И все же я — еврейка. Боюсь, не смогу четко сформулировать, что во мне еврейского. Это, скорее, на уровне ощущений: люблю сидеть за торжественным столом в пятницу вечером, когда отец читает молитву; не все понимаю, но это мое, родное. В нашем доме отмечаются еврейские праздники — и грустные, и веселые, а в каждом из них — память о моих предках. Так что, Наум, решайте сами, кто я — еврейка или англичанка.

- Хорошо, я подумаю. А пока насущный вопрос — где будем ужинать?

- Для ресторана мы не одеты, да и после целого дня гуляния я не в форме. Давайте купим что-нибудь в магазине и приготовим ужин дома.

Ужин получился очень похожим на российский — на небольшой кухне, за холодными закусками и бутылкой водки, приобретенной по обоюдному желанию. Беседа набирала обороты медленно, по мере насыщения и действия алкоголя, и прервалась только звонком Роберта, обещавшего приехать ночевать.

- Думаю, его более устроило бы наше отсутствие, — отреагировала Беверли.

- Ну, естественно. У него есть постоянная подруга?

- Похоже, что нет. Раньше была, но она не нравилась родителям, точнее маме.

- Почему?

- По ее мнению, до встречи с Робертом, она вела довольно свободный образ жизни. Мама добилась своего, но для него это оказалось травмой. Похоже, он и сейчас ее не забыл.

- Это каким-то образом связано с учебой?

- Возможно, но не только. Скорее — это стечение обстоятельств. В школе Роберт не проявлял особых способностей и стремления получить профессию. Было расплывчатое желание стать журналистом или писателем, но без серьезных предпосылок и рвения к труду. В конце концов, скорее соглашаясь с мнением родителей, последовал семейной традиции и поступил на юридический факультет. Учился без особого энтузиазма и в какой-то момент начал сильно отставать, но под нажимом родителей вынужден был взяться за ум, и наверстал упущенное. Дальше случилось что-то такое, после чего Роберт, буквально в один день, бросил учебу. Это не история с девушкой, но ничего другого в голову не приходит; теперь не учится, не работает, целый день переваливается без дела с кресла на диван и обратно.

- А чем бы он хотел заняться? Но реально, без прожектов.

- Хотел бы иметь собственный бизнес и быть независимым.

- Совсем не плохо, но для этого, как минимум, необходимо обладать двумя-тремя вещами: способностями, стартовым капиталом и соответствующим образованием.

- Парень он не глупый и мог бы заняться каким-нибудь прибыльным делом — все полезней, чем весь день бездельничать и слоняться из угла в угол.

- Так в чем главное препятствие, что мешает?

- Ему нужен толчок, а если точнее — помощь советами на первых порах и, конечно, деньги.

- Как я понимаю, главное препятствие — отсутствие начальных средств, поскольку в вашей семье нет недостатка в умных головах для доброго совета. А родители не торопятся раскошеливаться на фунты, пока ребенок не получит необходимого образования? У нас это называется «Сказка про белого бычка».

- Не поняла, причем тут бычок, но причина не только в образовании. У отца другой принцип: весь капитал должен быть сосредоточен в одних руках, в одном центре. Все дети, если применим к нам этот термин, за исключением Роберта, получают небольшой процент от годовой прибыли, и это все.

- Вы не согласны с этим и считаете, что было бы более правильным и справедливым поступить иначе?

Наум невольно обратил внимание на дрожащие руки Беверли. Она перехватила взгляд и спрятала их под стол, но выдавали предательски подрагивающие предплечья.

- Налейте, пожалуйста, мне еще рюмку. И посмотрите какой-нибудь сок в холодильнике.

На столе уже стоял пакет с соком, однако Наум встал и отвернулся к холодильнику, догадываясь, что она хочет выпить, но стесняется дрожащих рук.

- Вы желаете знать мое мнение? Оно не только мое. Я уже достаточно пьяна для откровений, хотя, наверняка, завтра же пожалею об этом! Так же думают и Джозеф, и Роберт, а раньше такого же мнения придерживался и Бен. Мы уже далеко не дети, и у каждого своя жизнь. Не хочу жаловаться на свою или критиковать других, но что есть, то есть — хочу прожить то, что мне осталось, как свободный человек, а не бегать на веревочке вокруг патриарха и ждать милостыни! Есть моя доля в семейном капитале — хочу получить ее сейчас и распорядиться по своему разумению. Пока отец был здоровее, мы просили об этом, но — безрезультатно. Пусть проживет еще много лет, но ведь и я к тому времени стану старухой, которой, кроме денег на лекарства, уже ничего не понадобится.

- Как он пытался убедить вас? Его доводы?

- Общая оценка семейного капитала, по его мнению, не столь велика, и при дележе пострадает устойчивость фирмы и доверие к ней.

- Я мало понимаю в бизнесе. Возможно, у вас имеются контрдоводы? Например, открытие собственного дела.

Беверли встала и нетвердой походкой отошла к окну; теперь уже дрожали не одни только руки.

- Нет. Ни у кого, кроме Бена, нет знаний и опыта для ведения бизнеса. Но насколько его хватит? Кто даст мне гарантию, что когда отец отойдет от дел, наше благополучие не лопнет как мыльный пузырь? Никто не даст! А жить хочется сейчас!

Состояние Беверли ухудшалось с каждой секундой: по щекам текли слезы, лицо бледнело и покрывалось красными пятнами.

- Вы слишком разнервничались. — Наум не на шутку взволновался. — вам необходимо принять лекарство?

- Да, сейчас. Подайте, пожалуйста, мою сумочку и воды. Я полежу немного.

Было похоже, что Беверли уснула. Наум стоял у окна, смотрел на ночной Лондон и думал о эмоциональных откровениях кузины. Собственно, они лишь дополняли уже известные факты: Роберт с его учебой, точнее — бездельем, желание некоторых наследников разделить семейный капитал для сиюминутного использования. Давид предвидел сегодняшнюю ситуацию и просил о дипломатии, или сюрпризы еще впереди? Не нужно быть провидцем, чтобы оценить перспективу: пока он в состоянии контролировать ситуацию, «бунтовщики» останутся на тех же позициях, но потом здесь будет жарко, и Бену не позавидуешь!

Размышления его прервал сигнал домофона — Роберт просил открыть входную дверь. Наум впервые видел его в таком приподнятом настроении.

- Чем-то вкусным пахнет. Я ужасно голоден! О, оказывается, вы тут с водкой сидите! А где Беверли?

- Она себя неважно чувствует и лежит в комнате. Может, отвезти ее домой?

Роберт вернулся почти через час и в худшем настроении.

- Ей нельзя столько пить, но иногда она срывается. Жаловалась?

- Было дело.

- Давно уже нужно решиться на что-нибудь. Не слушает никого, а на все доводы один ответ: «Мне его жалко, я его люблю».

- Подожди, Роберт, на такую тему мы не говорили.

На несколько минут воцарилось неловкое молчание. Роберт подряд выпил две рюмки водки, но закусывал как-то вяло. «Вот и еще информация к размышлению. — Наум складывал грязную посуду в раковину. — Более понятны волнение Давида и нервозность Беверли — ни слова о муже, все планы и рассуждения только от своего имени, да и в «Одессу» под разными предлогами приезжает сама». Роберт уже закончил есть, но продолжал молча сидеть за столом, постукивая ножом о край тарелки.

- Давай наведем порядок на кухне и пойдем спать — я хорошо нагулялся сегодня.

Утро следующего дня уже не было таким радужным: тяжелые тучи буквально нависли над домами и, хотя дождя еще не было, он мог начаться в любую минуту. Позвонила Беверли и извинилась, что сегодня не сможет составить Науму компанию. Наскоро позавтракав и оставив записку еще спавшему Роберту, он решился сделать еще один звонок:

- Доброе утро, Людмила Григорьевна! Я не разбудил вас?

- Нет, Наум Григорьевич, я уже собираюсь на работу.

- Значит, времени у вас в обрез. Потому сразу приступаю к просьбе: не могли бы мы встретиться сегодня, в любое удобное для вас время?

- А вы в Лондоне?

- Да.

- Жалко, что не предупредили заранее — уже весь день распланирован.

- А вечер? Могли мы бы вместе поужинать?

- Думаю, да. Позвоните по этому же телефону между пятью и шестью часами. Что будете делать весь день?

- Как посоветовала моя кузина — изучать историю Англии. Например, по Вестминстерскому аббатству.

- Завидую вашим первым впечатлениям. Посмотрите вверх, на мои любимые веерные своды капеллы, и постойте тихонько в «Уголке поэтов».

ГЛАВА 14

- Я хочу показать вам ночной Уэст-Энд, давайте встретимся у входа в Национальную галерею на Трафальгарской площади.

Людмила Григорьевна почти не опоздала, что само по себе уже было приятным началом вечера.

- Английская земля явно идет вам на пользу — вы стали еще красивее.

- Ну, во-первых, любая земля, поскольку, чему вы были свидетелем, в воздухе я совершенная трусиха. А во-вторых, у вас весьма прямолинейные комплименты.

- Возможно. Но — искренние.

- Это еще нужно проверить. Пойдемте потихоньку, и я кое- что расскажу об Уэст-Энде. Если вам захочется развлечься самому, здесь есть клубы на любой вкус: «Аннабелз» — весьма состоятельная и приближенная ко двору публика, или другая крайность — «Марвиви»- общество веселых панков. Под настроение можно послушать лучших исполнителей и законодателей джаза или посидеть в заведении с неназойливой музыкой.

- Давайте выберем клуб на ваш вкус или настроение и зайдем, ибо вторые сутки живу только на закусках.

- Я одета, скорее, для прогулки, нежели для вечернего ресторана. Есть тут недалеко, на Корней-стрит, скромный, но популярный «Бас-клеф». Думаю, вам там понравиться.

Ресторан располагался в подвале дома, но, войдя вовнутрь, можно было по достоинству оценить вкус хозяев. Посетителей оказалось немного, и они выбрали столик на двоих подальше от эстрады, отгороженный от зала стенкой из живых цветов. За роялем длинноволосый и растрепанный молодой человек одной правой рукой выводил пассажи, на первый взгляд напоминающие разминку рук перед серьезным произведением: на секунду-две пальцы замирали, и вновь все та же мелодия, усиленная аккордами, плыла над залом. «Что-то очень знакомое, но далекое, и почти забытое.» Наум уже понял — играет профессионал, тонко чувствующий синкопированную ритмику, гармонию- то, перед чем так преклонялся он и его сверстники в молодости, несмотря на строгие запреты политически подкованных «музыковедов».

- Наум Григорьевич, о чем вы думаете? Вы со мной?

- Несомненно, я только с вами. Вы хорошо ориентируетесь в этом районе?

- Достаточно побывать здесь два-три раза, чтобы почувствовать себя завсегдатаем. Или, по крайней мере, своим.

Подошел официант с картами вин и блюд, и раскрыл их перед дамой.

- Пожалуйста, выберите что-нибудь на свой вкус, и выпивку в соответствие с холодной погодой. И не стесняйтесь с расходами.

- Вы уже стали миллионером? Получили наследство?

- Нет, я «халиф на час». Так что, давайте кутить по-купечески.

- Здесь не подают цыган с медведем.

Официант стоял в учтиво-почтительной позе, глубокомысленно кивая на каждую, сказанную по-русски реплику. «Вот так же реагировал наш комсомольский руководитель, когда его, в присутствии студентов курса, отчитывали за идеологическую беспечность — танцы под «растленную» западную музыку. — Картина этого унижения хорошо запомнилась Науму. — Что мы любили тогда?.. Запретный джаз, подпольно записанный на «ребрах», то есть старых рентгеновских снимках… Стоп! Так это же Глен Миллер!»

- Глен Миллер! — воскликнул Наум громко.

- Yes, mister. Do you like Miller too? — Вопрос явно не нуждался в ответе.

- Вы опять ушли куда-то, Наум Григорьевич?

- Нет, теперь я решил все свои проблемы и принадлежу только вам! Я, скрепя сердце, согласился, что медведя у меня сегодня не будет, но достаточно и того, что вы рядом со мной, уютно, тепло и ожидается душевная беседа. Расскажите, что вы успели сделать в Англии?

- Ничего интересного по работе, но по стране немного поездила: Ковентри, Бирмингем, Кембридж, Ливерпуль, познакомилась с Вашим Оксфордом.

- Работали с интересными людьми?..

- Да, конечно. Высокие профессионалы, но какие-то однобокие: аккуратные, подтянутые, вежливые, но даже в неофициальной обстановке, за ужином, не позволяющие себе ни на секунду расслабиться. И, практически, никакого юмора. Ну, представьте себе аналогичную ситуацию у нас, в Москве: группа специалистов после успешно проведенного дня ужинает в ресторане со спиртными напитками и в компании еще не окончательно старых женщин. Уютная обстановка, музыка, вкусно приготовленные блюда, но за столом произносятся несколько незначительных вежливых фраз и, наскоро покончив с ужином, не позднее восьми часов, все торопятся по домам. Невероятная ситуация!

- Это уж точно! Наша братия, оторвавшись от семейных и других проблем, наверняка распустила бы хвосты для легкого или даже тяжелого флирта.

Людмила Григорьевна рассмеялась.

- Я опять оказался слишком прямолинеен?

- Нет, нет. Вы упомянули флирт, а я вспомнила слова одного из английских юмористов: «У людей с континента — сексуальная жизнь; у англичан — бутылки с горячей водой».

- Мне трудно судить об этой стороне их характеров, но, что бросается в глаза, — им легче иронизировать над своим консерватизмом, чем изменить его.

- Хочу заступиться за моих английских друзей. Не все так однозначно: с одной стороны, неизменной популярностью пользуются сценические постановки, в которых мужчины теряют свои брюки, но с другой — богатство английского языка и такие виртуозы слова и мысли как Шекспир, Уайльд и мой кумир- Бернард Шоу. Кстати, упомянутые вами добродушная самоирония и острословие англичан не всегда столь безобидны; обстоятельства могут сделать их весьма ядовитыми. Известна, например, словесная дуэль между леди Астор и Уинстоном Черчиллем: «Если бы достопочтенный джентльмен был моим мужем, я бы бросила ему в чай яд». Прошу обратить внимание, что «обмен любезностями» между двумя высокочтимыми членами высшего общества произошел на глазах, точнее ушах, журналистов, — уточнила Людмила Григорьевна. Ответ, размноженный через несколько часов в тысячах экземплярах, ты был достоин величия автора: «Если бы достопочтенная леди была моей женой, я бы выпил этот чай!». А как ваши новые родственники воспринимают юмор?

- Они все разные, но не думаю, чтобы кого-нибудь из них умилил вид мужчины с приспущенными брюками.

- Расскажите о них. Ведь ваш дядя, если я правильно запомнила, уехал из России еще до революции? Он прожил интересную жизнь?

- Ему пришлось пройти через все возможные испытания, что способны выпасть на долю юноши. Людмила Григорьевна, у вас есть сын?

- Да.

- Сколько ему лет?

- Семнадцать.

- Уверен, он домашний, воспитанный юноша. Представьте — он вынужден бежать из родного дома в чужую страну, и сразу же попадает в безжалостные жернова жизни.

Наум рассказывал, поначалу повторяя слова и выражения Давида, но в какой-то момент почувствовал, что это он сам опускает истертые в кровь ладони в бак с холодной водой, он сам перегнулся через борт судна с мыслью, что избавление от всех страданий там, в ночной черноте перекатывающихся маслянистых волн, это он не в состоянии удержаться на ногах от слабости и на коленях драит палубу… И нет конца и края полубессознательным дням и ночам, и нет места во всем теле, куда бы ни проникла боль!

И это он, Наум, однажды утром почувствовал запах моря, различил лица моряков, понял, что голоден, и даже готов проглотить пару ложек дурно пахнущей каши. Его еще тошнило и шатало от качки и слабости, и вахта длилась целую вечность, но ночью уже был сон, настоящий сон, а не беспамятство: жизнь возвращалась.

Людмила Григорьевна слушала, не отрываясь от глаз Наума.

- Вы сейчас там, на море, и еще далеко от Лондона; настолько близки вашему сердцу эти далекие события? Почему?

- Здесь нет однозначного ответа. Давид оставался членом нашей семьи — жил в наших делах, в буднях и праздниках. Моя юношеская фантазия рисовала историю его жизни, и теперь, зная правду, должен сказать, что порой был недалек от истины.

— Способны так глубоко погружаться в ситуацию или это логическое построение? Вы сильно побледнели!

- Нет, логика здесь ни при чем. Вероятно, соавтор моих фантазий — Джек Лондон, но это не главное. Если человек близок мне и ситуация критическая, острая — мое воображение сужается, заостряется как отточенный карандаш, на одной точке, на одном событии. Это очень трудно морально и физически.

- И сейчас тоже?

- Несколько минут, и я приду в норму. Расскажите о себе.

- Особо рассказывать нечего: муж-военный, проверенный, что позволяет мне выезжать за рубеж. Сын оканчивает школу, и встает проблема поступления в институт.

- Какие у него интересы?

- Особо никаких. Будет поступать куда сможет, точнее, куда смогут родители.

- А какие интересы у вас? Чем живете?

- Если живу и существую синонимы, то живу работой, домом, иногда — театром, гостями. Полный комплект обязанностей при минимуме прав.

- Есть у вас друг?

- Ваша прямолинейность граничит с бестактностью. Был.

- Воспользуюсь тем, что уже раскритикован за бестактность, и спрошу: вы переживаете, что он в прошлом?

- Уже нет, но было такое. Хотя, уже на холодную голову, понимаю — игра не стоила свеч.

Зал ресторана почти совсем опустел; пианист импровизировал на темы Эллингтона, периодически возвращаясь к «Каравану», официант, стоя на приличном расстоянии, не скрывал желания избавиться от клиентов.

Прощаясь возле своего дома, Людмила Григорьевна поблагодарила за приятную встречу.

- Скажите, сестричка, этот вечер сблизил нас?

- Стало теплее. Но если вы снова надолго пропадете, боюсь, вновь похолодает.

Дома, на кухонном столе, лежала записка от Роберта: «Мы должны быть завтра в «Одессе» до наступления субботы, иначе. Выехать надо не позднее двух-трех часов пополудни. Беверли завтра с утра с вами».

Она приехала рано утром, еще до восьми часов: серое, уставшее лицо, и мешки под глазами.

- Извините, что так рано — мне нужно было уйти из дома.

- Все в порядке. — Наум, прикрываясь одеялом, отступал в ванную комнату. — Сейчас приведу себя в порядок, и будем завтракать.

Сквозь шум воды из кухни доносились голоса брата и сестры. Слова неразличимы, но в интонациях Беверли проскальзывали истеричные нотки, и, когда Наум вернулся на кухню, глаза ее еще больше покраснели и припухли от слез. Завтракали традиционной яичницей с беконом при полном молчании.

- Беверли, самое разумное вам остаться дома и отдохнуть, а я сам погуляю по городу, да и у Роберта, вероятно, имеются свои планы.

- Но я хотела вам показать свой Лондон.

- Сделаете это в следующий раз.

- Я ничего не планировал на это утро, — вмешался Роберт, — и с удовольствием познакомлю со своим Лондоном.

Его Лондон оказался неожиданным и своеобразным: Роберт уверенно шагал по узким, кривым и грязным улочкам, напоминающим трущобные кварталы захолустного рабочего городка России. Редкие машины «проплывали» по бесконечным лужам, обдавая прохожих грязными брызгами.

- Куда ведешь, Сусанин? — терпению Наума приходил конец.

- Что ты сказал?! — Похоже, фамилия знаменитого проводника в английском произношении Наума ассоциировалась с чем-то нелицеприятным.

- Где мы и что потеряли в этом «райском» уголке?

- Это Ист-Энд. А прогуливаешься ты по местам старого еврейского гетто, рядом с древними синагогами.

- Впечатляет, конечно. — Наум пытался смотреть по сторонам и обходить выброшенные на тротуар ящики, старую мебель. — Такая экзотика!

- Экзотика у тебя еще впереди.

Роберт не преувеличивал: через некоторое время им уже пришлось продираться через выставленные на улице рыночные лотки с зазывающими торговцами — крикливую толпу азиатов, выходцев из Индии, религиозных евреев и лондонских кокни.

- Такое впечатление, что здесь можно купить абсолютно всё без исключения, — перед глазами Наума мелькали продукты, мебель, антиквариат, холодное оружие всех времен и размеров, одежда, — почти как на барахолке в родной Одессе.

- При чем тут «Одесса»? — Роберт пытался отцепиться от маленького человечка, закутанного в неимоверное количество тряпок и тянувшего за рукав в сторону лотка с откровенными эротическими фигурками.

- Знаешь, чем отличается барахолка в той Одессе, откуда твой отец отправился в кругосветное плавание, от этого рынка? Как говорят там, в этой жемчужине на Черном море, только жалкие фраеры могут выпустить с деньгами двух таких лопухов, как мы с тобой, и не всучить парочку никому не нужных вещичек!

Глядя на Роберта, изрядно помятого и в затоптанных ботинках, растерянно оглядывающего себя и свой затрапезный вид, Наум почувствовал, как на него накатывается беспричинный смех, неудержимый, глупый — давно уже не испытываемое чувство полной расслабленности и свободы. Роберт удивленно глядел на него, пытаясь, вероятно, понять причину такой неуместной реакции, но безуспешно, а непроизвольная улыбка уже коснулась его губ, глаз. И вот уже двое солидно одетых мужчин хохочут как дети — до неприличия громко, не обращая внимание на удивленные взгляды прохожих.

- Ну, и что дальше? — Наум не смог выдавить из себя более длинную фразу.

- Есть…тут…рядом…еще один такой! — Роберт перегибался пополам от смеха.

- Да нет, экзотики на сегодня достаточно. Что дальше, мой чичероне? — подходя к машине, спросил Наум.

- Тауэр. Но в таком виде мы распугаем всех воронов, а этого нам Англия не простит. Домой, несколько минут на переодевание, и — к истокам истории!

После рыночного «спектакля» Роберт, что называется, разогрелся:

- Сейчас вам, уважаемый гость из далекой России, предстоит побывать на другом представлении, с действующими лицами и декорацией. Итак, сцена была заложена девятьсот лет тому назад и, как вы понимаете, на ней сменилось немало поколений ведущих артистов, статистов, и зрителей. Представьте себе, что на дворе — шестнадцатый век и нам удалось проникнуть на территорию Тауэра не через билетную кассу, а преодолеть ров с водой и со скрежетом опущенные ворота. Минуя каменную арку, в сопровождении копьеносцев, мы попадаем то ли в замок, то ли в каменную тюрьму, где безоговорочно властвует только один человек — невероятно толстый, жадный и безнравственный Генрих VIII. Посмотрите, вот эти высокомерные, седобородые стражи в традиционных костюмах — лишь символические тени тех первых бифитеров — свидетелей трагических сцен давно ушедших дней. Не они ли только вчера оказывали королеве подобающие почести, а сегодня, по капризному жесту правителя-бабника, безжалостно отрубают ей голову? И не они ли соучастники казни двух великих Томасов — Мора и Кромвеля? Любезные оформители современного спектакля услужливо выставили на зеленой лужайке плаху — хорошую имитацию под старину; некоторые зрители весьма своеобразно отмечают свое причастие к истории, укладывая на нее свои головы перед объективом фотоаппарата. Веселая и бескровная игра! А кто подведет временной итог количеству крови, пролитой за богатство Тауэра? Чем заплачено за три тысячи драгоценных камней, украшающих корону Империи? Кого интересует цена королевского скипетра с несравненным бриллиантом «Звезда Африки»? Больше всех могли бы рассказать самые древние артисты — черные вороны, хранители Тауэра. Они пытаются поделиться своими тайнами с людьми, доверчиво подлетая и присаживаясь на скамейку со своим «Карр!», но, к сожалению, их не понимают!..»

С интересом следил Наум за ходом мыслей Роберта, не пытавшегося играть роль гида, выплескивающего на доверчивого слушателя обязательный набор интригующих фактов, дат, цифр, долженствующих запечатлеть в памяти последнего неприступность и величие бастиона — хранителя богатств и традиций Великой Британии. Весь сегодняшний день, начиная с утреннего кросса по трущобам Ист-Энда, «массажа» на барахолке и сейчас, в знаменитом Тауэре, он намеренно демонстрирует только негатив. С какой целью? Дух противоречия, протест или игра в объективность?

— Роберт, да ты просто поэт! Клянусь, заставил меня прочувствовать холод и жестокость средневековой тирании. Но почему все так грустно и печально?

Ничего не осталось от наигранно-шутливого настроения Роберта; вместо ответа он показал на ворона, нахохлившегося под моросящим дождем на краю скамейки:

- Как думаешь, почему у него такой безнадежно-тоскливый вид?

- Кажется, догадываюсь. Его не понимают.

- Вот именно! Или — не стремятся понять.

Беверли еще не проснулась, когда они на несколько минут заехали домой перед возвращением в «Одессу». Машина уже покидала пригороды Лондона, когда Роберт, наконец, нарушил молчание:

- Она совершенно выбита из колеи.

Наум не поддержал разговора, понимая некорректность любопытства: если Роберт намерен продолжить тему, то сделает без наводящих вопросов. Но, как оказалось, кузен готовился к разговору заранее, и не исключено, что с согласия и просьбы Беверли.

- Я, точнее мы, считаем необходимым объяснить, почему она так нервничает. Это не тайна в нашей семье, да и среди близких знакомых. вы встретитесь с ним сегодня вечером, и не хотелось бы оказаться в неподконтрольной ситуации. Все банально и просто: очень способный инженер, по крайней мере был им, пока не начал пить. Карьера в весьма престижной и секретной фирме развивалась успешно, но, как сами понимаете, в таких учреждениях существуют строгие границы. Все сейчас весьма неопределенно. Дальше, наверное, не нужно ничего объяснять.

Для Наума, жителя полуспившейся страны, действительно не требовалось дополнительных разъяснений; можно только посочувствовать. «Сколько же проблем, трудностей, несчастий может вынести сердце человека?!» — хотел он воскликнуть, но вовремя сдержался, вспомнив о доле Роберта в этом.

В «Одессе» их уже ждали, и с хорошим настроением.

- Мистер Наум, супруг ждет вас с большим нетерпением. — Впервые глаза Мерин светились приветливостью. — Мы готовим обед с участием всех членов семьи и некоторых друзей. Давид настаивает на этом, в честь вашего приезда.

Патриарх, как обычно, сидел в своем кресле, укрытый пледом.

— Здравствуй, сынок. Я успел по тебе соскучиться и не представляю, что будет после твоего отъезда. Два раза разговаривал по телефону с Москвой. Что я могу тебе сказать: и радость, и слезы. Раньше я мечтал получить хоть какую-нибудь весточку от вас, потом — с нетерпением ждал твоего приезда, а теперь многое бы отдал за встречу с Гершелем! Боюсь, что это несбыточная мечта.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1

Сэм Шоу просто таял от наслаждения: тихий воскресный вечер, кресло у камина, домашний халат и любимые тапочки, телевизор, тихо работающий позади, за спиной. «Все же, иногда Бог опускает свои очи на землю и дает своим верным рабам час покоя», — мысль, приходить к которой доводилось не часто. «Еще месяц-полтора, и пенсия. Буду вот так неподвижно сидеть и ни о чем не думать. Перехожу на заслуженное безделье!»

В такие минуты комиссар уголовно-следственного отдела Скотленд-Ярда Сэм Шоу все чаще вспоминал свои первые шаги в роли рядового полицейского и длительную карьеру до одного из высших чинов престижного учреждения. Это был мужчина среднего роста с круглым лицом, что еще более подчеркивалось низкими и пышными бакенбардами; с небольшими темно-карими глазами и довольно-таки крупным носом. Общую, совсем не лестную картину, дополнял заметный животик. Конечно, он не всегда имел такую «стройную» фигуру и лицо по циркулю: лет двадцать тому назад, по настояниям жены, которые временами переходили в террор, бросил курить. Мучался долго, забивая тягу к никотину и непреходящий голод конфетами, бутербродами, обильными ленчем и обедом. Сигареты были побеждены, но внешность окончательно испорчена. Первое время он не сдавался: занимался гимнастикой, бегом, садился на диету, но все оказалось бесполезно. Жена успокаивала, что все равно не бросит его, даже если вес еще удвоиться. С годами пришло безразличие и к физической форме, и к одежде, но осталась привычка, помогавшая отвлечься от тяги к табаку: в свободное время и на работе он вырезал из дерева маленькие человеческие фигурки. Первые изделия походили на героев из фильмов ужасов, но, постепенно, — что были вынуждены признать даже самые ярые насмешники, из-под рук стали выходить образы, иногда точно, иногда в карикатурной форме похожие на людей, в той или иной степени интересующих комиссара по расследуемому делу. Теперь в рабочем кабинете и дома валялись десятки деревянных заготовок, законченные работы, различной формы ножи и другие инструменты для обработки дерева.

К нему быстро прилипло прозвище «Скульптор»; старожилы и начальство позволяли себе так называть его по-дружески. Один из коллег выдвинул идею создания при Скотленд-Ярде музея имени Сэма Шоу, где будет проходить постоянная выставка его лучших работ.

Но Сэм не обижался. По мере накопления информации по новому делу на его столе выстраивался парад маленьких персонажей; они передвигались с места на место, отодвигались на задний план или, наоборот, выставлялись в первый ряд, группировались или рассредоточивались. Наконец, наступал торжественный момент, когда немая сцена приобретала свой окончательный вариант, и комиссар шел к начальству с докладом о завершении расследования. С этой минуты фигурки его не интересовали, и коллеги разбирали их на сувениры.

Итак, сегодня выдался редкий вечер: нет неотложных дел, тепло, тихо и лишь одну проблему трудно было решить — пойти поспать сейчас в ущерб ночному сну или потерпеть еще пару часов.

Проблема решилась телефонным звонком.

- Добрый вечер, комиссар. — Сэм узнал голос руководителя уголовно-следственного отдела и своего непосредственного начальника, Майкла Бриггса.

- Действительно добрый, сэр. Но, чувствую, вы намереваетесь испортить его.

Но Бриггс, как будто, не услышал ответной реакции.

- Как вам нравиться сегодняшняя погода? Такое впечатление, что Всевышний рассердился на нас, грешных и собирается устроить второй потоп.

- Я как раз думал наоборот. Мне показалось, Он, наконец, обратил внимание на мою абсолютно положительную персону и дал несколько часов покоя; теперь же начинаю подозревать, что ошибся.

Собеседник продолжал гнуть свою линию, и Сэм понял — дело серьезное.

- Как себя чувствует Сарра?

- Спасибо, хорошо. Сэр, мы неблагоразумно теряем время. Необходимо приехать в Ярд?

- Очень сожалею, но это так.

- Высылайте за мной машину; пока приведу себя в порядок.

- Уже вышла.

Стоя у зеркала с бритвой, Сэм думал о том, что, несмотря на свое высокое положение, Бриггс никогда не позволял себе снисходительного или неуважительного отношения не только к нему, старому сотруднику управления, но и ко всем своим подчиненным. В свои сорок лет он сделал головокружительную карьеру, но комиссар не слышал ни от кого из коллег, что Бриггс незаслуженно обошел того по служебной лестнице. Майкл обладал уникальными памятью и работоспособностью, но, что больше всего удивляло Сэма, — его умение делать выводы из своих ошибок.

Сидя дома, комиссар даже не представлял, какие потоки воды обрушивались на землю! Полицейский подогнал патрульную машину максимально близко к входу в дом, но, даже пройдя несколько шагов, Шоу почувствовал, что струйки холодной воды затекают с мокрой головы за шиворот.

Не заходя в свой кабинет, Сэм поднялся к начальнику; Бриггс встал из-за стола, приветствуя вошедшего и приглашая сесть.

- Хотите выпить что-нибудь, комиссар?

- Нет, сэр, спасибо.

Несмотря на солидную разницу в возрасте, и то, что когда- то был старше его по должности, Сэм не позволял себе, в глаза или за глаза, никакого другого обращения, кроме вежливого «сэр».

- Еще раз извиняюсь, что нарушил ваш отдых, но дело важное и, думаю, не простое. Недалеко от Оксфорда, возле дома известного вам адвоката Давида Вольского, обнаружен труп мужчины. На место происшествия выехал сержант-следователь Роберт Гофман из городского отделения полиции. Но и это еще не все. В больнице оказался сам адвокат и, по мнению врачей, его состояние вызывает серьезное опасение. Имеется еще кое-какая информация, и она стекается в Ярде к сержанту Уорбику, который будет работать с вами. Если появиться необходимость, звоните в любое время сюда или домой.

Сэм попросил секретаршу вызвать сержанта к нему в кабинет. Он не раз работал с Уильямом Уорбиком и хорошо знал его плюсы и минусы. В этом человеке удивительно гармонировала внешность и характер: высокий, грузный, сутуловатый, лицо удлиненное, с тяжелым подбородком и глазами, выражение и цвет которых было трудно определить из-за сильно приспущенных век. Медлительность сержанта была предметом шуток его коллег: даже в самых сложных ситуациях, требовавших максимально быстрого решения, он шаг за шагом «перепахивал все поле», не оставляя за собой ни одного непроверенного факта, ни одной мелочи. Ничто не могло поколебать эту поступь мастодонта — ни уговоры, ни приказы, ни насмешки, — Уорбик шел только своим путем. И, надо отдать должное, отрицательное качество, как это нередко бывает, имело свой плюс: ни один подозреваемый или свидетель не уходил от сержанта, не выложив всю, даже подзабытую информацию; следом за ним уже нечего было делать.

Комиссар сел к столу и откинулся в кресле- собраться с мыслями и определить первоочередность действий; руки автоматически очищали поверхность стола от старых бумаг, деревянных фигурантов законченного дела, стакана с прилипшими чаинками, ножа, стружек.

- Разрешите, комиссар? — В кабинет вошел Уорбик. — Добрый вечер.

- Это ты называешь добрым? — пробурчал Сэм.

Несколько мгновений сержант «перемалывал» информацию.

- Да, вы правы, комиссар. Убийство добрым не назовешь.

- Что мы имеем на данную минуту?

Уорбик сел за свободный маленький столик и принялся методично раскладывать справа и слева от себя бумаги, ручку, карандаши, связку ключей… Сэм знал по опыту, что совершенно бесполезно торопить события — пока ритуал не будет завершен, из него не выжмешь ни слова. Несколько раз проверив порядок на столе, сержант приступил к докладу.

— Найден труп мужчины, недалеко от въезда в усадьбу адвоката Давида Вольского, что рядом с Оксфордом. Сообщение поступило в двадцать часов семнадцать минут из телефона-автомата, что при въезде в город с севера, на Бенбери-стрит; звонил мужчина, не назвавший себя. К месту выехала бригада во главе с сержантом Робертом Гофманом. По его предварительному сообщению, — Уорбик не преминул сделать акцент на слове «предварительный», — убит нотариус Роджер Моррисон, шестидесяти пяти лет, из Оксфорда. Покойный присутствовал на обеде в доме вышеуказанного Вольского и уехал не позднее восемнадцати ноль-ноль. Сам адвокат находиться в реанимационном отделении Оксфордской больницы.

Сэм слушал доклад, а мысли уже убегали вперед: невозможно сейчас предсказать, в какие сроки и ценой каких усилий завершится расследование, но, несомненно, одно — дело шумное и весьма благодатное для желтой прессы. Давид Вольский — фигура известная не только в Лондоне и Оксфорде. Скотленд-Ярду, да и ему лично, неоднократно приходилось противостоять этому адвокату, и. честно признаться, радости в этом было мало: он умел находить самые ничтожные изъяны в цепи доказательств виновности своих подопечных и строил защиту таким образом, что, при всей видимой убедительности улик, дела часто либо направлялись на доследование, либо и вовсе прекращались.

Комиссар фиксировал в памяти слова Уорбика, а, параллельно, по другому каналу, раскручивалась вспять лента его побед и поражений, и на этом пути адвокат Вольский доставил ему немало проблем. Будучи еще относительно молодым работником Ярда, Сэм получил хороший «щелчок по носу» от адвоката: дело было весьма простое, если не считать, что в нем был замешан высокопоставленный сотрудник МИДа. Тот совершил наезд на пешехода и скрылся с места преступления. Двое суток Сэм провел на ногах, разыскивая свидетелей и виновного. Естественно, на начальство давили с просьбами не раздувать проблему, тем более, что пострадавший отделался только переломом. Но молодой сержант «закусил удила» и подготовил для суда документы, а через некоторое время его вызвал к себе комиссар.

- Шоу, ты помнишь библейскую историю о Давиде и Голиафе?

- Конечно, сэр.

- Так вот, этот Давид- адвокат «утер нос» Голиафу- Скотленд-Ярду! Я не буду портить тебе настроение, поскольку это хорошо сделают газетчики.

В соответствии с доводами адвоката, суд не нашел состава уголовного преступления. Ко всему прилагалось два экспертных заключения: одно о том, что на месте наезда машины обнаружено масляное пятно, в результате чего водитель мог потерять управление, и второе, медицинское, свидетельствующее о шоковом состоянии водителя после аварии, при котором он не был в состоянии координировать свои поступки. Присутствовало ли масляное пятно в момент наезда или нет, было ли шоковое состояние или нет, — это должны были констатировать они, следователи, а сделал — адвокат. Первое время Сэм злился на него, принимая поражение как личное оскорбление, потом — злился на себя, но, постепенно, острота притупилась, а урок пошел на пользу.

Еще несколько раз судьба сводила их как в качестве противников на судебных процессах, так и в неформальной обстановке; нельзя сказать, что их связывали хорошие отношения, но комиссар испытывал к Давиду Вольскому глубокое уважение.

- Сержант!

- Да, сэр.

- Соедини меня с дежурным комиссаром оксфордской полиции.

Естественно, прежде чем выполнить распоряжение, Уорбик сосредоточился на состоянии документов и канцелярских принадлежностей на столе.

Сэм пытался вспомнить, встречался ли он когда-нибудь с Роджером Моррисоном. Кажется, в каком-то расследовании встречались документы его нотариальной конторы, но уверенности не было. В любом случае, смерть этого человека будет на контроле высокого начальства, тем более, что случилась она с гостем Давида Вольского и на пороге его дома.

- Сэр, Оксфорд на проводе. У аппарата комиссар Джон Смит.

«Слава богу! — Шоу вздохнул с облегчением. — Хоть в чем- то повезло — на этого помятого красавчика положиться можно». Когда-то Смит работал в Скотленд-Ярде и был переведен в Оксфорд с повышением в должности.

- Привет, Джон.

- Здравствуй, Скульптор. Что-то стал тяжел на подъем: давно тебя здесь поджидаю.

- Ты бы лучше не меня ждал, а внимательней охранял свои дороги. Есть новости?

- Есть, но ничего утешительного. Скончался Давид Вольский. Сердце.

Внезапно Сэм почувствовал свое сердце. Несколько секунд он сидел с закрытыми глазами, сжимая подлокотник кресла и пытаясь не застонать от внезапного давления в области левой лопатки. Мысли завертелись по привычной колее: причина-следствие. По возрасту Вольский годился ему в отцы, болел, и был уже не у дел; но даже для дилетанта слишком заметна вероятность взаимосвязи двух летальных исходов.

- Сэм, ты слышишь меня?

- Слышу.

- Тебе нужно быть здесь. Как бы не случилось еще чего-нибудь.

- Скоро выеду, дождись меня в отделении. Где труп Моррисона? Вскрытие проводите?

- Он у нас, но до утра мы не в состоянии провести вскрытие.

- Джон, не отключайся. — Сэм закрыл ладонью микрофон и непечатно высказался о работе коллег из Оксфорда. — Уорбик, свяжись с лабораторией, узнай, кто из патологоанатомов дежурит, и от моего имени попроси подготовиться к вскрытию через полтора-два часа. Джон, ты у аппарата?

- Слышу тебя.

- Начали поиски мужчины, сообщившего о трупе?

- Начали, но на улице дождь как из ведра — ни единой живой души. Продолжим утром.

- Где машина Моррисона?

- Нет смысла оставлять ее там до утра. Специалисты заканчивают работу, и машину перегонят к нам для дактилоскопии.

- Извините, сэр, — вмешался в разговор Уорбик, — сегодня дежурит Поль Хаккет. Он просил передать, что у вас всегда чешется в одном месте.

- О'кей. Джон, организуй доставку к нам Моррисона, а я зайду в лабораторию немножко погладить ворчуна Хаккета и выезжаю к тебе.

Комиссар подошел к столу Уорбика.

- Сержант, возьми себе на заметку: нужны все данные о Моррисоне — семейное положение, связи, сведения о нотариальной конторе и список клиентов за последнее время. Лучше выехать в Оксфорд самому. Второе, запроси официальное заключение о смерти Вольского. Далее, мне нужен полный состав его семьи и все сведения о лицах, присутствовавших в доме. Короче, ты не нуждаешься в моих подсказках.

- Привет, Поль. — Сэм вошел в лабораторию; десятки, если не сотни раз ему приходилось бывать здесь, но иммунитет к тяжелому, специфическому запаху формалина, пропитавшему стены, столы, стулья, приборы так и не выработался. — Как дела?

Патологоанатом стоял у шкафа спиной к вошедшему и в ответ на приветствие даже не шелохнулся. Комиссар хорошо знал эту привычку старого врача; ритуал повторялся почти каждый раз, когда необходимость срочной работы вынуждала вмешиваться в планы Хаккета. Хочешь того или нет, а необходимо дать тому возможность покуражиться, выказать свое отношение к методам работы полиции- вообще и собеседника- в частности.

Сэм сел к письменному столу и приготовился терпеливо ждать.

Бурчание уже началось, хотя отдельные слова было трудно разобрать. Постепенно стала вырисовываться тема выступления: все нормальные люди имеют отдых в воскресенье, и лишь отдельных дураков, вроде него, Хаккета, эксплуатируют вот так, без зазрения совести. А тут еще приходят всякие и не дают даже вздохнуть, не то, чтобы выпить глоток виски. Прошло не менее минуты, прежде чем он соизволил повернуться и увидеть на столе бутылку виски и пакет с орешками.

- Ну вот, тут уже и должностное преступление со стороны комиссара! — но интонации смягчились.

- Послушай, Поль. Я пришел к тебе как коллега по несчастью, которого вырвали из домашних тапочек и бросили под дождь. Я шел к тебе с надеждой выпить по глотку виски и поплакаться друг другу, но если ты такой занятой, я выпью с кем-нибудь другим.

Но Хаккет уже достал два химических стакана и отвинчивал пробку. Похоже, несколько глотков виски улучшили его настроение.

- Ну, что там тебе приспичило?

- Поль, ты ведь жил в Оксфорде, а сейчас?

- Там остались дети, а мы переехали в Лондон. Почему ты спрашиваешь?

- Знаком ли ты с нотариусом Роджером Моррисоном?

- Да, конечно, контора «Моррисон и сыновья». Хотя у него только один сын, да и тот по стопам отца не пошел. А какая связь?

- По данным местной полиции, сегодня он найден мертвым на дороге.

Хаккет слишком резко поставил стакан — хрупкое стекло треснуло, и жидкость растеклась по столу. Сэм торопился убрать бумаги, но Поль так и не шелохнулся.

- Вот уж кто должен был умереть в своей постели, так это Моррисон.

- Что ты имеешь в виду?

- Он жил вдалеке от человеческих страстей: много лет назад умерла его жена; сын, уже взрослый, живет где-то на севере, и Моррисон знал только работу и дом. Не думаю, что кто- то видел его в кино, театре или на стадионе. Если он не изменил привычке, единственным увлечением покойного были шахматы.

- Как думаешь, у него были враги?

- Сам знаешь, враги могут быть и у честных людей, и у проходимцев. У Моррисона была отличная репутация. Даже не знаю, что тебе ответить. Как это произошло?

- Его нашли возле дома адвоката Вольского. Других подробностей я пока не знаю.

- Не завидую я тебе, Сэм. Хочешь, чтобы я провел экспертизу?..

- Сожалею, Поль, но другого выхода нет. Тело доставят через час-полтора.

Возвращаясь к себе в кабинет, комиссар думал о том, что Полю еще предстоит узнать о смерти Давида Вольского; но лучше не сейчас и не от него.

ГЛАВА 2

В кабинете комиссара Смита было накурено, как в хорошем портовом пабе. Косые потоки дождя не позволяли открыть окна, и Сэм, как и многие бросившие курить, с трудом переносил запах сигаретного дыма: это раздражало, мешало сосредоточиться на информации, исходящей от сержанта Роберта Гофмана.

- Как вам уже сообщили, сигнал о происшествии поступил в двадцать часов семнадцать минут из телефона-автомата; звонивший мужчина не назвал себя. Тело Роберта Моррисона было найдено в пятнадцати метрах от въезда на виллу адвоката Давида Вольского; чуть далее, в двадцати метрах, стояла его машина. По результатам первичного осмотра смерть наступила от удара тяжелым предметом в затылочную часть головы.

Сержант говорил взволнованно, с придыханием; Сэм уже был информирован, что молодой человек переведен в должность только три месяца назад и сейчас заметно нервничает, докладывая двум маститым комиссарам.

- Из опроса, проведенного в доме адвоката, установлено, что Моррисон выехал в Оксфорд не позднее восемнадцати ноль- ноль. То есть, мы знаем ориентировочное время убийства.

Сэм мог представить себе состояние молодого сержанта.

- Роберт, возьми-ка стул, сядь поближе к нам и ответь на несколько вопросов. Попозже я внимательно прочту твой рапорт, а пока, чтобы сэкономить время, скажи: кроме раны на затылке обнаружены другие повреждения, следы борьбы?

- Да, сэр. На лице имеется глубокий порез, но без следов крови — вероятно, из-за дождя.

- В какой позе лежало тело?

- На спине. Но, что важно, сэр, — плащ и пиджак были расстегнуты, а карманы выворочены и пусты.

- Вокруг обнаружены какие-нибудь следы?

- Невозможно, сэр! Возле асфальта насыпана галька; вначале мелкая, а дальше более крупная.

- Найдены посторонние предметы, особенно тяжелые?

- Нет, сэр, ничего существенного. Но утром, при дневном свете, мы проверим еще раз.

- Машина была в исправности?

- Да, сэр. Двигатель в порядке, повреждения корпуса не замечены.

- Скажи, сержант, не обратил ли ты внимание на температуру двигателя — он был горячий или холодный?

- Обратил, сэр: мотор был абсолютно холодный. — На лице сержанта проскользнула явная гордость за свою догадливость, и то, что это оценят два комиссара. Ободренный таким развитием событий, он рискнул сделать новое предположение:

— Я думаю, сэр, что последним покинул автомобиль не Моррисон.

- Продолжайте, это интересно.

- Передняя и задняя двери со стороны водителя были открыты, а при таком сильном дожде с ветром много воды оказалось в машине. Вряд ли хозяин, без особой причины, поступил бы так.

- Ты правильно отметил, что без особой на то причины. Фонари на улице работают исправно?

- Нет, сэр. Этот участок дороги не освещен — фонари установлены ближе к въезду на виллу.

- Значит, если бы Моррисон при выезде забыл что-то, ему удобнее было бы остановиться на освещенном участке, ближе к воротам? — предположил Смит.

- Может быть и так, — отреагировал Сэм. Не исключено, что кто-то остановил его дальше от ворот.

- Возможно, но тогда не с благими намерениями. Если человек хочет напроситься в попутчики, то встанет на освещенном участке, а не будет прятаться в темноте.

Сержант проявлял явные признаки нетерпения, не решаясь вмешаться в диалог двух комиссаров.

- Роберт, ты хочешь что-то добавить? — Смит обратил внимание на сигналы сержанта.

- Прошу прощения, но я не успел сказать — машина стояла на другой стороне дороги, лицом в сторону въезда на виллу.

Минуту в кабинете стояло молчание, затем Сэм, откашлявшись, обратился к сержанту:

- Ты хочешь сказать, что Моррисон возвращался на виллу, но не доехал?

Сержант не решался ответить, и Смит пришел ему на помощь.

- Возвращался добровольно или кто-то возвращал его насильно.

- Может, ты добавишь что-нибудь более конкретное?

- Конкретное не могу, а порассуждать — пожалуйста.

- Мы ждем.

- Начнем с того, что вряд ли по этой дороге ездят автобусы — это надо проверить, а если и ездят, то один-два в день, и не по воскресеньям. Если с этим согласиться, то убийца или убийцы приехали на своей машине. Сомневаюсь, что при такой погоде остались следы, но чем черт не шутит — тоже проверим. Не исключены несколько вариантов: например,

Моррисон забыл что-то сделать и решил вернуться, или, на обочине стоит машина, и водитель просит о помощи. Дальнейший сценарий можно себе представить: преступник просит подвезти до Оксфорда и садиться в машину. Для маленького и хрупкого пожилого человека достаточно одного удара, чтобы лишить его жизни или сознания. Машину возвращают или к тому месту, где спрятана своя, или просто ближе к свету. С Моррисоном расправляются, грабят и уезжают. Возможен вариант, когда встреча с человеком, убившим нотариуса, была обусловлена заранее. Хотите еще или достаточно?

- Спасибо, Смит, достаточно. Как всегда ты вываливаешь кучу всяких предположений и благосклонно разрешаешь другим в них разбираться. Лучше проверь, когда будут готовы результаты осмотра машины.

- Пойду и потороплю их.

Когда за Смитом закрылась дверь, Сэм обратился к сержанту:

- Теперь расскажи подробно, ничего не упуская, все, что ты узнал о доме Вольского и его обитателях.

- С чего начать, сэр? С описания дома или членов семьи и гостей?

- Мне все равно — как тебе удобно.

Но сержант не успел начать, как в кабинет вошел полицейский с сэндвичами и кофе.

- Неужели это ваш комиссар такой заботливый? — наигранно удивился Сэм.

- Так точно, сэр.

- Надо же, наконец-то на старости лет усвоил приличные манеры!

- И тебе советую подумать об этом же. — В комнату вошел комиссар Смит. — Давайте перекусим и почитаем протокол обследования машины, и, заодно, посмотрим кое-что еще.

- Ты уже ознакомился? Что-нибудь срочное?

- Десять минут потерпит.

- Сержант, не стесняйся. — Сэм заметил нерешительность молодого человека. — Я понимаю, начальство объедать неприлично, но мне нужен живой и здоровый помощник.

На несколько минут в комнате воцарилось молчание.

Дождь порывами хлестал по стеклам. Сэм подошел к окну: участок вокруг полицейского управления освещался достаточно хорошо, и в конусах света, отбрасываемых фонарями, метались, подгоняемые ветром, потоки воды. «Небо горько плачет по душам, ушедшим в мир иной. — Он невольно представил себе скорбную картину в доме Вольских. — И не только небо: старый адвокат был главой большого клана, и, судя по его характеру, уму и мужскому обаянию, любимым и уважаемым. А Моррисон? Кто оплакивает его?..»

- Джон, надо дать объявление в утренние газеты с просьбой сообщить, проезжал ли кто-нибудь по этой дороге в интересующее нас время.

- Стареешь, комиссар — уже сделали; раньше ты бы и не спрашивал.

- Согласен, не молодею. Но и ты мало похож на юного петушка. Давай, похвастайся работой своих специалистов.

Смит вытащил из папки несколько листов, бегло просмотрел и начал вслух:

- Так. Вступление пропустим, и если коротко, важны три пункта: первый — в машине не обнаружено следов крови, борьбы или каких-нибудь тяжелых предметов, представляющих для нас интерес. Второй: проявились отпечатки пальцев трех человек; одни из них принадлежат покойному, двое других по нашей картотеке не проходят, так что пусть помучаются столичные специалисты. И, наконец, третий. На полу, возле сидения водителя, найдены кусочки земли с нечеткими следами рифленой подошвы. Это не обувь Моррисона, и нужно искать хозяина».

- Это уже кое-что, — отреагировал Сэм. — Имеется еще что-нибудь?

- Персонально для тебя, Скульптор.

Джон взял со стола пакет и вытащил из него шахматную доску.

- Эта вещица была обнаружена в пакете под сидением водителя; скорее всего, грабители ее не обнаружили, а ведь она весьма дорогая. Ты, как известный специалист в Скотленд-Ярде, оценишь по достоинству. Смотри — одна доска чего стоит: дорогие породы дерева, ну а фигурки — просто фантастика!

Насмешки коллег мало задевали комиссара; он оценивал свой уровень не выше любительского, но был способен по достоинству оценить чужое мастерство. «Это — рука художника! И дело не только в тонкости линий и изяществе форм». Сэм расставил фигуры на доске, пытаясь прочувствовать свое ощущение не от каждой детали, а от всей композиции в целом.

- Смотрите, коллеги, весьма символическая для нашей ситуации находка: если мне не изменяет память, по-персидски «шах мат» — царь умер. Умер «царь» Давид.

- Сэм, ты ударился в лирику. Лучше прочти записку, что нашли в пакете вместе с шахматами.

Комиссар развернул сложенный пополам листок и прочел вслух текст, написанный нетвердой рукой:

- Науму — моему единственному и любимому племяннику. Побеждай врагов, но оставайся человеком в любых ситуациях (Подпись).

- Это подпись покойного адвоката — я хорошо знаю ее. — Сэм еще раз прочел текст. — Почему этот подарок оказался у Моррисона? Сержант, кто такой Наум? Ты встречался с ним?

- Да, сэр. Он — гость семьи Вольских, из России. Желаете более подробную информацию или сами хотите поговорить?

Сэм посмотрел на часы — третий час ночи.

- Сейчас, пожалуй, нет. Я думаю, коллеги согласятся со мной, что ехать сейчас в дом покойного и бессмысленно, и безжалостно. Уверен, что сержант сделал все необходимое при первом осмотре, и поделится с нами утром. Завтра предстоит тяжелый день, и не мешало бы три-четыре часа отдохнуть, особенно мне, пенсионеру. Джон, закажи гостиницу и в восемь часов утра забери меня оттуда.

Лежа в холодной и неудобной кровати, Сэм пытался еще раз пройтись по полученной информации и продумать главные действия на завтра, но усталая голова отказывалась работать. События могут оказаться непредсказуемыми; единственное, в чем он был уверен, утренние газеты не преминут бросить камень в сторону Скотленд-Ярда. Можно поставить десять к одному, что самым невинным заголовком будет что- то вроде: «Двойное убийство за спиной защитников прав и порядка».

ГЛАВА 3

Ночь не внесла корректив в погоду: утро оказалось таким же дождливым и ветреным, как и весь вчерашний день. Те неполные четыре часа отдыха, что Сэм провел в постели, нельзя было назвать сном; Шоу относился к той категории людей, для которых сон не в домашней постели, по крайней мере в первую ночь, всегда чуток и неполноценен.

Роберт Гофман уже ждал его в кабинете комиссара. Глядя на его румяное лицо и подтянутую фигуру, Сэм, невольно, потрогал собственные мешки под глазами.

- Сэр, на столе комиссара для вас два сообщения. Разрешите принести кофе и сэндвичи?..

- О'кей, сержант. И для себя тоже.

- Я уже завтракал, спасибо.

Сэм уселся в скрипучее кресло хозяина кабинета и улыбнулся при мысли о том, как молодой сержант готовился к утренней встрече с начальством из Ярда, скорее всего, старым и ворчливым — блестящий внешний вид, бодрость, готовность к любым заданиям и, несомненно, неопровержимые идеи поиска и разоблачения преступников. На столе лежали два документа: справка из больницы о смерти Давида Вольского — сердце, инфаркт миокарда — и заключение Поля Хаккета. Комиссар дважды прочел его, чтобы, среди хитросплетения медицинских терминов, не пропустить главного: смерть наступила от удара тяжелым конусообразным предметом в затылок. Патологоанатом не исключал, что рана могла быть не смертельной, и Моррисон умер от большой потери крови.

«Не густо», — подумал Сэм и обратился к сержанту: — Ты читал заключение Хаккета?

- Да, сэр. — Сержант покраснел от волнения, поскольку документы предназначались лично комиссару.

- Твое мнение — как могли развиваться события?

- Возможно, преступников было двое: один нападал спереди, а второй, в это время, ударил сзади по голове. А может быть, Моррисон пытался убежать от преступника и получил удар по голове.

- Правильно, сержант. Имеется смертельная рана на затылке, и должны быть ее исполнитель или исполнители, но не мешало бы найти тот самый тяжелый предмет. Соедини меня с Ярдом, с сержантом Уорбиком.

За более чем тридцать лет работы Сэм неоднократно оказывался в ситуациях, когда построение модели, казалось бы, априори безупречной, заводило в тупик. Терялось время, силы, что, в конечном итоге, рикошетом отдавалось на авторах.

Вопрос, заданный сержанту, носил провокационный характер: пару десятков лет тому назад, в счастливые годы поиска опыта и созревания, мозг и душа его были широко открыты чужим мнениям и советам. Теперь, по образному высказыванию жены, он походил на хронического больного, испытавшего многие рецепты и лекарства, и убедившегося, что необходимо прислушиваться только к собственным ощущениям и реакциям. Нет, она утрировала, но правда была в том, что фильтрация мнений и советов чужих, также как и своих собственных, ужесточилась. Со стороны молодых сослуживцев это оценивалось как сварливость или даже тугодумие постаревшего сыщика.

- Сэр, сержант Уорбик на проводе.

- Доброе утро, какие новости?

- Здравствуйте, сэр. Отпечатки пальцев в машине Моррисона по нашей картотеке не проходили. О его родственниках: имеется только сын Генри и сестра. Сын живет и работает в Манчестере агентом в торговой фирме. Похоже, в его семье проблемы, поскольку жена ответила, что «личная жизнь и местонахождение этого проходимца меня не интересуют». Наши коллеги в Манчестере пытаются связаться с ним.

- Привези его в Лондон. И, если он еще не в курсе, что маловероятно, поработай с ним — нужны связи и сведения о проблемах в нотариальной конторе отца.

- Конечно, сэр. Уже выезжаю к сестре — она живет на Олд- стрит, а потом в Оксфорд, в контору покойного.

- Держи постоянную связь со мной. Теперь с тобой, сержант. — Комиссар повернулся к Гофману. — Если не возражаешь, все наше внимание — семье Вольских. Но начнем с разговора со старшим сыном адвоката, Беном; мы немного знакомы.

Прежде чем Бен подошел к телефону, прошло несколько минут.

- Здравствуйте, комиссар.

- Мои соболезнования вам и всем близким. Мы с вашим отцом, несмотря на разницу в возрасте, принадлежим одному поколению — у нас были одни и те же идеалы, да и враги наши были похожи. Пока он был жив, я, скажу честно, не размышлял о нем и его судьбе, но сегодня не стало одного из наших. Думаю, что не я один задумался об этом.

- Спасибо, комиссар. Звонил Майкл Бриггс, и мы благодарны ему за теплые слова об отце.

- Есть ли определенность в дальнейшем распорядке?

- Да, похороны сегодня. В три часа.

- Еще раз мои соболезнования, мистер Бен.

- Ну что же, сержант. — Гофман почувствовал, что наступает его время. — Слушаю тебя внимательно. Уверен, ты подготовил подробный список всех присутствовавших в доме адвоката.

- Да, сэр.

На стол перед комиссаром лег аккуратно расчерченный и написанный крупно, от руки, список членов семьи, гостей и прислуги.

- Кто из членов семьи отсутствовал на обеде, и по какой причине?

- Младшая дочь мистера Бена — Анжела. Сын и дочь мистера Джозефа находятся заграницей.

Палец комиссара медленно двигался вниз по списку и замер на имени Наума.

- Это тот племянник, кому, вероятно, и предназначаются чудесные шахматы?

- Да, сэр.

- Что о нем известно?

- Пока — немного. Пятьдесят лет, рост более шести футов, худощавый, волосы черные с проседью, небольшие залысины. Лицо продолговатое, глаза голубые. Особые приметы не замечены. Прилетел из Москвы менее двух недель тому назад. Послали запрос и ждем дополнительную информацию.

- Да, войдите. — Реплика комиссара отнеслась к тому, кто стучал в дверь.

- Сэр, на проводе мужчина. По поводу объявления в «Глоуб». — Вошедший полицейский ждал ответа.

- Соедините.

- Добрый день, мистер, с вами говорит комиссар Шоу. Представьтесь, пожалуйста.

- Я звонил в полицию вчера вечером, и не знаю, смогу ли помочь еще чем-нибудь.

- Вы нам уже очень помогли, мистер.

- Люк Пэрриш.

- Мистер Пэрриш, для нас важна любая, даже самая незначительная, с вашей точки зрения, деталь. Не могли бы вы приехать к нам, совсем ненадолго.

В трубку было слышно, как мужчина, прикрыв ладонью микрофон, разговаривает с кем-то.

- Комиссар, сейчас мы приедем к вам. С Эльвирой.

Через некоторое время в комнату вошла пара, и Сэм вынужден был опустить голову, чтобы не выдать своей улыбки. Невозможно было представить себе более контрастных молодых людей: рост девушки чуть превышал полтора метра, личико круглое, фигура полноватая. Стояла она впереди юноши, расставив ноги и оперев руки на бедра. Если бы карикатурист пытался изобразить эту пару, то показал бы, что девушка доходила парню только до брючного пояса, — преувеличение, но не намного. Карикатурную композицию дополняли узкие, сутулые плечи и обреченные глаза юноши.

Гости заметно волновались, если не сказать, что выглядели напуганными. Опыт подсказал комиссару — кто здесь командир — и действенное «лекарство» для снятия напряжения: он встал из-за стола, подошел к девушке, предложив ей стул, показал юноше место рядом со спутницей и сам сел напротив молодых людей.

- Итак, Эльвира и Люк, только вы оба были свидетелями этого случая или еще кто-нибудь?

- Нет, комиссар, мы были вдвоем с Люком, — ответила девушка. Юноша махнул головой в знак согласия. — Мы возвращались домой, в Оксфорд, из Лонг-Кемптона, от наших друзей. Несмотря на эту ужасную погоду, мы провели там чудесный день, и вот какой получился тяжелый вечер. Я вела машину, мы слушали «Битлз», и даже сами немного пели. У нас было такое чудесное настроение, и вот!

Молодой человек периодически махал головой; чаще в тех местах, где его подруга была вынуждена набрать порцию воздуха для дальнейшей тирады.

- Не доезжая до Вудстока, начались пробки на трассе, и я предложила сделать крюк через эту злосчастную дорогу. Люк говорил, что мы ничего не выиграем, и мы даже немного поспорили. Но я была права («Как всегда», — подумал Сэм), и мы великолепно ехали по этой дороге. Она плохо освещалась, и я вела машину на небольшой скорости. Мы с Люком уже планировали провести вечер в каком-нибудь пабе, но этот кошмар!.. Я не могла уснуть всю ночь.

Сэм почувствовал, что первый пар уже выпущен, и пора брать бразды правления в свои руки.

- Мисс, вы очень образно описываете всю ситуацию. Не могли бы вы также подробно ответить на несколько вопросов? Итак, не обратили ли вы внимание, в какое время это было?

- Нет, мы не посмотрели на часы. Но ты помнишь, Люк, уже в Оксфорде, когда мы стояли в телефонной будке и звонили в полицию, было двадцать минут девятого? А от этого страшного места не более пятнадцати минут езды.

- Логично. Что же вы увидели там?

Эльвира, как-то по-старушечьи, всплеснула руками и сложила их на коленях.

- В свете фар я увидела машину с открытыми передней и задней дверьми и невольно притормозила. Сначала я подумала, что кому-то нужна помощь, но в машине никого не было. Тогда я разрешила Люку выйти, но чтобы он ни к чему не прикасался.

Сэм подумал, что сейчас, наконец, услышит голос Люка.

- Потом я передумала и вышла вместе с ним.

Надежда, увы, не сбылась.

- Пожалуйста, подробнее, что вы увидели?

- Комиссар, вы не можете себе представить, как это было страшно! Он лежал на камнях, совершенно мокрый, под холодным дождем. — Губы девушки начали мелко дрожать. Люк положил руку поверх ее ладоней, прикрыв их полностью.

- Можно я расскажу, дорогая?

- Да, но это так ужасно!

- Он лежал на спине, раскинув руки. Карманы пиджака, брюк и плаща были вывернуты, словно после ограбления. Пульс на руке и шее не прощупывался, кожа совершенно холодная. Даже с поправкой на погоду и дождь можно предположить, что смерть наступила не менее часа назад.

- Вы врач, Люк?

- Нет, я только учусь на врача.

- Эта информация для нас весьма ценна. Пожалуйста, вспомните, на этом участке дороги, от поворота с главной трассы и до Оксфорда, вам не встречались другие машины? вас обгонял кто-нибудь?

Вопрос был обращен к Люку, но Эльвира, по всей видимости, уже пришла в себя.

- Сожалею, но мы никого не встретили. Единственную машину я видела при въезде на эту дорогу, на повороте.

- Может быть, вы запомнили цвет машины?

- Конечно, запомнила. Желтая, как желток.

- А модель?

- Нет, этого мы не можем вам сказать.

- Дорогая, это был «Остин».

Эльвира с гордостью посмотрела на своего друга.

- Может, вы обратили внимание на пассажиров?

- Ну что Вы, комиссар, было уже совсем темно! — Девушка даже привстала от возмущения.

- Дорогая, ты осветила машину фарами. Впереди сидело двое, сзади — не берусь сказать сколько.

- Люк, когда вы осматривали тело, изменили его положение?

- Нет, сэр.

- Садились ли в машину, касались каких-нибудь предметов?

- Нет, сэр.

- Спасибо, молодые люди, за помощь и ценную информацию. Мы задержим вас еще ненадолго: сержант оформит ваши показания и снимет отпечатки пальцев. Считайте, что это наши бюрократические обязанности.

Выходя из кабинета, Сэм дал понять сержанту, что необходимо взять также пробы с обуви девушки и юноши. А уже через час он и Гофман ехали к месту происшествия.

Дождь почти прекратился, но черные подушки туч, гонимые ветром с северо-запада, не предвещали кардинального изменения погоды. Местность была слегка холмистая, перелески чередовались с темно-коричневой пашней или островками ярко- зеленой травы. На одном из подъемов, слева по ходу движения, Сэм увидел двухэтажный дом под черепичной крышей; простая архитектура не нарушала гармонию сельского пейзажа.

- Сэр, вилла семьи Вольских. Мы подъезжаем к ней с тыльной стороны. Дальше дорога огибает весь участок и ведет к главным воротам.

- Сержант, останови машину метров за пятьдесят до места преступления, и пройдемся пешком.

Сэм открыл дверь машины, посмотрел с тоской на глубокие лужи у дороги с мелкими кругами от капель непрекращающегося дождя и на свои туфли, не предназначенные для такого «плавания». «Быть насморку», — подумал он и вышел из машины.

С внутренней стороны забора не менее чем на два метра возвышалась стена из подстриженного тиса, закрывающая вид на виллу. Ближе к воротам, по пять-семь метров с каждой из сторон, высота живой изгороди над забором не превышала метра. Справа и слева от ворот к дому дугами расходились, огражденные тем же коротко остриженным тисом, неширокие аллеи.

Забор отстоял от дороги на пять-шесть метров; благодаря уложенному на ней гравию вода на участке не скапливалась, несмотря на бесконечный дождь.

Сэм несколько раз обошел участок, подходя к воротам и возвращаясь к месту, где были обнаружены тело Моррисона и, далее, машина покойного.

- Сержант, вызови по рации специалистов: необходимо взять пробы в нескольких точках под камнями. Может, нам немного повезет.

Сэм обозначил места для работы и добавил:

- Передай мою просьбу и проследи сам — все нужно вернуть в первозданный вид. Я зайду на виллу один и выражу свое соболезнование членам семьи, так будет тактичнее. Сейчас. — Он посмотрел на часы. — Тринадцать тридцать пять, и скоро начнут приезжать люди для прощания с Давидом Вольским, а мне бы хотелось кое-что успеть сделать до этого времени. Тебе необходимо переодеться в штатское, взять с собой двух полицейских и поехать на кладбище. Смотрите внимательно и замечайте все подозрительное и необычное. Встретимся в управлении.

Сэм подошел к воротам, и нажал кнопку домофона. Через несколько секунд услышал:

- Здравствуйте. Представьтесь, пожалуйста.

- Комиссар Скотленд-Ярда Сэм Шоу.

Загудел магнит замка калитки, и Сэм пошел по тисовой аллее к дому адвоката Вольского.

ГЛАВА 4

Так уж случалось, что и по службе, и по дружбе ему неоднократно приходилось присутствовать на прощальных ритуалах христиан, евреев, мусульман: различные молитвы, обычаи, одежды, но все их объединял дух трагизма и скорби по ушедшему близкому человеку: застывшие лица, красные, припухшие глаза, слезы. Но это еще не апогей — полное осознание случившегося и настоящая боль утраты придут потом, позже.

Сэм вышел из траурной комнаты и, придерживая на голове кипу, которую попросили одеть на входе, пошел по коридору в поисках комнаты, где можно было бы подождать до похорон. Дверь одной из них, в конце коридора, оказалась открыта; он вошел, и оказался в кабинете-библиотеке: стеллажи с книгами заняли почти все пространство, два окна на смежных стенах открыли широкую панораму сада и перспективы. Посреди комнаты, на массивном письменном столе, разложены различные медикаменты, шприцы, приборы.

У окна, спиной ко входу, сложив руки на груди стоял мужчина среднего роста, скупо ответивший на приветствие, повернувшись лишь в пол-оборота и не представившись. «Вполне вероятно, это тот самый доктор и друг семьи», — предположил Сэм, но имя этого господина из списка сержанта никак не мог вспомнить.

- Разрешите представиться, Сэм Шоу, комиссар Скотленд- Ярда.

Мужчина повернулся и, улыбнувшись только уголками тонких губ, ответил:

- Соломон Бэрри. Полиция уже работает в доме?

- Нет, доктор. Я здесь сегодня как старый знакомый адвоката, — нам приходилось встречаться по работе. Мои коллеги и я весьма опечалены случившимся.

- Но вы уже успели узнать, что я доктор.

- Это моя профессия. Но давайте поговорим о Давиде Вольском. Вы давно знакомы с ним?

- Почти тридцать лет. — Бэрри ограничился коротким ответом.

- Я тоже знаком с ним много лет. Но, если честно сказать, мы стояли по разные стороны баррикады — такова наша служба. С годами приходит прозрение, и сейчас понимаю, что такой «противник», как сэр Давид, был скорее ниспослан мне Богом, нежели иной коллега по работе. Вы были его другом?

- Пожалуй, но сблизились мы последние два-три года. Я перестал быть обременен своими семейными заботами и часто останавливался здесь на несколько дней, тем более, что его здоровье оставляло желать лучшего.

- Вызывало тревогу состояние его здоровья в последнее время?

- Сердце не давало особых надежд.

- Понятно, что ему были противопоказаны волнения и эмоциональные перегрузки. Могло случиться так, что приезд племянника из России оказался толчком к ухудшению здоровья?

- Я тоже опасался этого. Но, к моему удовлетворению, положительные эмоции оказались полезны его организму.

- А мистер Моррисон был в близких отношениях с адвокатом?

- Не берусь утверждать это. Между ними существовали многолетние рабочие отношения; встречались и здесь, на вилле, но не очень часто. Нотариус был человеком замкнутым, немногословным, и их общение имело место, главным образом, вокруг шахматной доски. К контакту с другими членами семьи он не стремился, разве что с Беном.

- Тем не менее, как близкий семье человек был приглашен на этот обед и присутствовал, несмотря на свою замкнутость и нелюбовь к общественным мероприятиям.

- На то была другая причина.

- Мистер Бэрри, продолжите, пожалуйста, — это может оказаться важным.

- Приезд родственника из России.

- Желание познакомить их?

- И не только. Нотариус вел личные дела семьи Вольских, и Давид предполагал внести в них кое-какие изменения.

- Вам известно — какие?

- Это уже допрос, комиссар?

- Ни в коем случае, мистер Бэрри, но и не праздное любопытство; убийство или несчастный случай не оставляет нам иной возможности, кроме как установить истину, причем — в самые короткие сроки. Естественно, никто из присутствовавших в доме не будет обойден вниманием. Я ясно выражаюсь, мистер Бэрри?

- Вполне.

- Буду стараться делать это с подобающей ситуации деликатностью, и хотел бы, чтобы каждый отнесся с пониманием важности и необходимости откровенного диалога. Вы, при желании, могли бы в этом помочь.

Бэрри удивленно посмотрел на комиссара.

- Интересно, какого сорта информацию о семье вы ждете от меня?

- Вы меня неправильно поняли: вас, как врача и друга семьи, прошу оказать воздействие на всех родственников, чтобы они отнеслись к моей работе спокойно и объективно, по- возможности. Что же касается информации, известной лично вам и способной пролить свет, то я не сомневаюсь в ее важности. Например, вы уклонились от ответа о документе, который в тот вечер подвергся изменению. Мы в состоянии узнать это своими способами, но пострадает оперативность. Доктор, вам есть, что сказать мне?..

Бэрри отошел от окна и сел в кресло напротив комиссара.

- Да. Давид вносил некоторые изменения в свое завещание.

- Вам известно — какие?

- Нет, я не присутствовал при его подготовке и не читал. От меня, как от врача, требовалось лишь письменно подтвердить, что Давид Вольский сделал это в полном умственном здравии.

- После этого Моррисон, забрав документ, сразу же уехал?

- Нет, они вдвоем еще оставались беседовать в кабинете, а я ушел в отведенную мне комнату.

- Где находиться ваша комната?

- Как раз напротив этого кабинета.

- Как вы узнали о случившемся?

- Меня позвал Джон — слуга в доме, и сказал, что Давиду плохо. Когда я вошел в спальню, он был без сознания, а через несколько минут приехала скорая помощь.

- Моррисона в доме уже не было?

- Я не видел его.

- Был ли в этот момент в доме кто-то чужой?

- Я был слишком занят больным.

- Можете ли вы, как врач, много лет знающий организм адвоката, сказать: случившееся с его сердцем — это закономерный результат болезни или ответная реакция на стрессовую ситуацию? Я имею в виду, что он узнал о несчастье с Моррисоном.

- Ответ не может быть однозначным. С одной стороны — сердце Давида было сильно изношено, но в соответствующих тепличных условиях жизнь его могла продлиться, хотя утверждать это с полной уверенностью не рискнет ни один специалист. С другой стороны, если он узнал о трагедии Моррисона, это — верный путь к инфаркту.

- Поставлю вопрос в несколько иной плоскости: если бы он узнал о случившемся более подготовленным психологически и медикаментозно — могло бы это спасти его жизнь?

- Конечно, вероятность возросла бы. Вы предполагаете здесь чей-то злой умысел?

- Спасибо, доктор. Ваша информация весьма интересна, несмотря на ее предельную лаконичность.

Сэм вышел в парк. Дождь почти прекратился, и люди группами стояли перед главным входом в дом. Машины продолжали подъезжать, и всё новые посетители проходили к месту прощания с телом Давида Вольского. Комиссару были знакомы многие из них: чаще всего люди немолодые, занимающие высокие посты в своих организациях и хорошо знавшие покойного; отдельно стояла группа журналистов. Глядя на всю эту картину, Сэм вновь почувствовал, что ни Скотленд-Ярду, ни ему лично в этом деле пощады не будет.

В стороне он увидел сослуживцев и среди них — Майкла Бриггса, Поля Хаккета, Джона Смита и подошел к ним. Хаккет рассказывал какую-то историю, связанную с Давидом Вольским. Бриггс отвел Сэма в сторону:

- Есть что-нибудь стоящее, комиссар?

- Только предположения, не более. Вас уже сильно достают звонками?

- Пока терпимо, но долго мы не выдержим.

- Завтра утром буду в Ярде и доложу подробнее.

Ровно в три часа траурная процессия выехала из ворот и

направилась в сторону Оксфорда; Сэм вернулся в дом. Справа, по коридору, он услышал два женских голоса.

- Комиссар Шоу из Скотленд-Ярда. Представьтесь вы, пожалуйста.

- Селин, — ответила более молодая, — я горничная, а она — Джейн, кухарка. У нас свой домик в парке. Мы там живем.

Вид у девушек был не то, чтобы напуганный, но достаточно растерянный, особенно у Джейн: она старалась держаться за спиной у Селин, пряча руки под фартуком. «От нее будет мало толку», — решил Сэм.

- Селин, покажите мне дом. Я слышал о нем, но видеть не приходилось.

- Конечно, сэр, идите сюда. Здесь у нас столовая, она самая большая комната в доме. Там, за шторой, есть еще одна дверь, через которую можно выйти в парк. Нам это очень удобно, потому как там наш с Джейн домик.

- А чьи комнаты напротив?

- В одной всегда останавливается мистер Бен с женой, а рядом — детская. Для их внука.

- Ясно, Селин, пойдем в другую часть дома. Там, кажется, кабинет и библиотека.

- Да, сэр. Здесь хозяин работает и отдыхает. — Она вдруг ойкнула, закрыла рот ладонью и замерла с широко раскрытыми глазами. — Работал, отдыхал. Уже не отдыхает. — Глаза постепенно наполнялись слезами, но лицо оставалось неподвижным.

- Сядь, Селин.

Но девушка продолжала стоять, словно ничего не слыша. Сэм подошел к ней, взял за руку и усадил в кресло, и реакция последовала незамедлительно: Селин разразилась бурными рыданиями, постепенно перешедшими во всхлипывания, и, наконец, она подняла голову.

- Извините, сэр, мне очень жаль его.

- Ты с ним часто общалась?

- Раньше не очень, а последнее время ему было трудно ходить, и я помогала миссис Мерин или Джону. Но он очень стеснялся.

- Если он нуждался в помощи, как давал знать об этом?

- Вот здесь, на крышке письменного стола, есть кнопка. Звонок слышен в разных местах. Если хозяину нужна миссис Мерин… Была нужна, — поправилась Селин, — то он звонил один раз, если Джон — два. Он ещё мог позвать мистера Бена или доктора.

- Вспомни, в тот вечер, после обеда c гостями, он вызывал кого-нибудь?

- Я не слышала, сэр. Может быть Джейн.

- Хорошо, спрошу ее. А не помнишь ли ты, где он находился после обеда: здесь, в кабинете?..

- Не уверена, но, по-моему, он был в своей спальне. Вообще ему трудно было долго сидеть, и, скорее всего, он лег отдыхать.

- Пойдем в его спальню. — Сэм двинулся к выходу из кабинета.

- Можно не сюда, сэр.

Селин подошла к внутренней стенке, просунула руку между книгами, и часть стеллажей отодвинулась в сторону, образуя проход в соседнюю комнату.

- Вот спальня хозяина. — Она посмотрела на комиссара и шепотом добавила: — Уже не хозяина.

Комната была небольшая и имела только одно окно, но, благодаря светлым стенам и мебели, не казалась стесненной или темной. В воздухе стоял запах лекарств, хотя больше ничего не напоминало, что здесь жил больной человек: кровать тщательно убрана, на тумбочке — стопка книг, верхний ящик приоткрыт и из него виден край пакета. Сэм, машинально, пытался закрыть ящик, но пакет оказался слишком большого размера.

- Эти фотографии привез мистер Наум из России. Хозяин часто смотрел их. Он и мне их показывал. Вот, посмотрите. — Селин достала из конверта несколько фото. — Это брат хозяина. Правда, они похожи? А это — мистер Наум с семьей. Он очень хотел их увидеть, и вот.

«Сейчас снова начнутся слезы, — по глазам девушки понял Сэм, — надо скорее двигаться вперед».

- Похоже, что и здесь есть дополнительный вход в комнату?

- Да, сэр. Там спальня миссис Мерин.

Сэм открыл дверь и, не заходя в комнату, осмотрел ее.

Знакомство со вторым этажом прошло более быстро: комиссар зафиксировал в памяти расположение комнат и их принадлежность, а также тот факт, что на этот этаж ведет дополнительная боковая лестница из парка. Спустившись на первый этаж, в сопровождении Селин зашел в столовую, где продолжала работать Джейн; девушка стояла спиной ко входу, и было видно, как при звуке шагов вся сжалась и замерла.

- Джейн, удели мне, пожалуйста, несколько минут, — Сэм старался говорить как можно спокойнее.

Она повернулась всем корпусом, как это делают волки, и застыла, спрятав руки под фартуком.

- Вспомни, Джейн: после ухода мистера Моррисона ты слышала, чтобы хозяин вызывал кого-нибудь звонком?

После некоторого раздумья, Джейн отрицательно покачала головой.

- Кто выходил из дома с мистером Моррисоном?

Все та же молчаливая реакция.

- Кто впустил полицию в дом? — спросил комиссар, обращаясь к обеим девушкам.

Джейн попыталась что-то сказать, но раздалось нечто похожее на мычание: Сэму показалось, что она заикается, и он вопросительно посмотрел на Селин.

- Она говорит, что когда полиция позвонила по домофону от ворот, она позвала мистера Бена, и он встретил приехавших.

- Где находился мистер Бен?

Селин вновь перевела ответ Джейн:

- В своей комнате, с женой и внуком.

- Что было дальше?

- Они вошли в столовую, — ответила Селин. — Я работала там в это время.

- О чем они говорили?

- Я ушла из комнаты, и ничего не слышала.

«Пока, кажется, все», — Сэм вызвал машину и, ожидая ее, еще раз прошел по первому этажу, вышел к воротам и еще раз осмотрел место преступления.

ГЛАВА 5

Усталость навалилась как-то сразу: еще несколько минут назад, садясь в машину рядом с Уорбиком, Сэм чувствовал себя работоспособным, но сейчас, в удобном кресле, ощущал приятную, успокаивающую тяжесть во всем теле; глаза невольно закрывались, а мысли расползались, несмотря на попытки сосредоточиться на чем-то конкретном. До Лондона более часа пути, и можно позволить себе отдых. Нужно только сконцентрироваться и наметить срочные дела по приезду в Ярд: в первую очередь, конечно, материалы Уорбика по семье и связям Моррисона, и поиск тех, кто оставил отпечатки пальцев и кусочки земли в его машине. В руках Сэм держал результаты экспертизы, определившей происхождение этих кусочков — район Сток-он-Трент, где добывается сырье для знаменитых фаянсовых и фарфоровых заводов.

Интересно, связаны хозяева этих следов с кем-нибудь из членов семьи Вольских? Весьма маловероятно, но нельзя полностью исключать такую возможность. Или, например, с Селин и Джейн? Странная эта Джейн — напуганная или стеснительная? Надо взять ее за руку, как ребенка, и немного погулять, успокаивая. А другой рукой взять Селин, и втроем медленно идти по дому мимо столовой, комнаты Бена.

Открываются двери каждой комнаты, и на пороге становиться ее хозяин. Только не открываются двери спальни старого адвоката. Селин свободной рукой вытирает слезы и толкает эту дверь: Давид лежит, как ему и положено, на спине. Они гуськом обходят кровать, и вдруг он открывает один глаз и быстро, чтобы никто не увидел, закрывает. Джейн хочет войти в спальню Мерин, а Селин тянет в коридор. И вот они уже в коридоре, а Мерин стоит возле своей открытой двери и пальцем грозит Джейн; кухарка, конечно, пугается и начинает тянуть быстрее и быстрее. Втроем они выбегают в парк, по тисовой аллее огибают маленький домик и возвращаются обратно. Теперь уже Селин бежит впереди к лестнице, поднимающей их сразу на второй этаж; слева стоит молодой человек, и девушка пытается поцеловать его:

- Это наш Роберт! — восклицает она, но Сэм смотрит в другую сторону и догадывается, что это и есть тот самый гость из России. Совсем нетрудно догадаться, потому что в одной руке тот держит шахматы, а в другой — красное знамя со звездой. Сэм пытается рассмотреть его лицо, но все время мешает это знамя. Да еще кто-то, кажется Джон, трясет его за руку и повторяет:

- Сэр, мы уже приехали. — Постепенно до Сэма доходит, что это Уорбик пытается разбудить его, но прошло еще несколько секунд, прежде чем голова немного прояснилась, и он смог выйти из машины.

- Сержант, пошли кого-нибудь за кофе, но очень крепким, и сэндвичами, иначе я не продержусь еще час-другой, а нам с тобой это понадобиться.

Комиссар поднялся к себе в кабинет, просмотрел несколько новых, несрочных документов.

- Итак, Уорбик, давай поговорим о делах Моррисона — что есть интересного?

Сержант поднял папку, внимательно просмотрел ее содержимое и положил на стол начальника; после долгих часов напряжения, Сэм с трудом сдержал себя, не высказав несколько комплиментов в адрес его пунктуальности.

- Внимательно я прочту это позже, а пока — расскажи самое главное.

- Роджер Моррисон, одна тысяча девятьсот шестнадцатого года рождения, холост; жил один, глава нотариальной конторы «Моррисон и сыновья». — Уорбик был непобедим в своем формализме. — Из родственников имел только сына Генри, тридцати пяти лет, и сестру Мэри, пятидесяти восьми лет. Муж Мэри, Поль Кельвин, — является компаньоном Моррисона, и его доля в деле — тридцать пять процентов. Мистер Кельвин не видит среди клиентов конторы потенциального убийцу; его мнение требует дополнительной проверки. Супруги Кельвин имеют алиби на вторую половину воскресенья, потому что.

- Сержант, детали позже, сейчас самое главное!

- Не оглашено завещание покойного, хотя уже сейчас можно предвидеть неожиданности.

Уорбик сделал многозначительную паузу, как бы предлагая акцентировать внимание на следующей информации.

«Наверное, я выгляжу настолько уставшим и рассеянным, что сержант просит сосредоточиться». — Сэм, как он сам называл это, попытался нарисовать умное лицо.

- Так что же за неожиданности, сержант?

- У Роджера Моррисона были плохие отношения с сыном, точнее, в последнее время — никаких. По информации Мэри Кельвин, Генри увлекается азартными играми и уже не раз залезал в папашин карман, чтобы рассчитаться с долгами. Как я понял, между отцом и сыном произошел серьезный конфликт, после чего Генри исчез на длительное время. Я вам уже докладывал, что и жена не поддерживает с ним контакт. Более того, около месяца тому назад он уволился с работы, так что местонахождение Генри Моррисона нам пока неизвестно.

«Уорбик здесь не совсем прав, — подумал Сэм. — Информация не столько неожиданная, сколько неприятная. Что неожиданного в том, что у сына с отцом и женой не сложились отношения? Как говориться, сплошь и рядом. Похоже, что у старшего Моррисона был своеобразный характер, по крайней мере, не особенно коммуникабельный, так что участие сына в этом деле можно рассматривать как вероятное, но не более чем «пятьдесят на пятьдесят». Похоже, Уорбику придется повозиться в поисках Генри, а это — время, которого так не хватает. Завтра утром предстоит малоприятное объяснение с начальством, а ведь во всем этом деле есть только вопросы, и вот прибавился еще один. Прошло уже более полусуток с момента выхода утренних газет, да и телевидение, наверняка, не обошло нас вниманием, а Генри не откликнулся. Почему? Нет сомнения, что сержант найдет младшего Моррисона, эту «иголку в стоге сена», но, опять-таки, время.»

- Что намечаешь сделать в первую очередь?

- Не будете возражать, если завтра выеду в Манчестер?

- Разумно.

- Сэр, имеется еще полезная информация: миссис Кельвин периодически контактирует с племянником, точнее, он иногда звонит ей. Вообще, она характеризует Генри как человека мягкого и безвольного.

- Когда он звонил последний раз?

- В том то и дело, что в это воскресенье, после полудня.

- О чем был разговор? Генри просил что-то? Деньги?

- Нет, беседа была об общих семейных интересах, о здоровье. Миссис уговаривала помириться с отцом и, по ее словам, Генри обещал это сделать.

- Откуда был звонок?

- Пока не знаем.

Уорбик сосредоточенно перебирал документы, вытащил, наконец, листок и положил перед комиссаром.

- Миссис Кельвин утверждает, что на безымянном пальце руки брата было обручальное кольцо, перешедшее к нему от покойного отца. На внутренней стороне выгравированы две даты и инициалы: 1901-У.М. и 1945-Р.М. - годы бракосочетания Роджера и его отца. Я уже интересовался: кольцо на пальце покойного отсутствовало.

- Эта штука где-нибудь, да всплывет. Гравировку спилят, но след останется. Есть еще что-нибудь?

- Пока нет, сэр.

- Тогда на завтра: по дороге в Манчестер загляни в Оксфорд и познакомься с материалами экспертиз. Перспективный след — кусочки земли из района Сток-он-Трент. Поиском того, кто их оставил, займутся местные спецы, но не исключена связь с Генри, и поэтому будь постоянно в курсе дела.

За Уорбиком закрылась дверь, и тишина вдавила Сэма в кресло; болело все тело, особенно спина, ныли левое плечо и рука, а голова напоминала замкнутое пространство с гудящими и звенящими колоколами. «Скорее в ванну, и — в постель», — перспектива манящая и расслабляющая, и с мыслями о ней комиссар собирал документы со стола. С фотографии на него смотрели спокойные, даже можно сказать сонные глаза Роджера Моррисона; узкое, продолговатое лицо, гладко зачесанные назад волосы и нос — наиболее характерная черта лица — тонкий, непропорционально длинный, с небольшой горбинкой. «Дремлющая птица, — первое, что пришло на ум Сэму. — Такое лицо стало бы легкой добычей карикатуриста!». Рука невольно потянулась к нижнему ящику стола, где лежали деревянные заготовки. «Нужно сейчас зафиксировать это впечатление!» — и с этой мыслью он карандашом вывел на одной из граней профиль, а на другой анфас нотариуса.

На выходе из Управления его остановил дежурный:

- Комиссар, для вас тут оставлен пакет.

На плотной бумаге большого конверта размашисто, рукой Майкла Бриггса, написано: «Комиссару Шоу — в качестве допинга». Внутри оказался свежий номер газеты «Сан», на первой странице которой красовался заголовок: «Московский след?». Уже с первых строк статьи Сэму стало ясно, что эта бульварная газетка в очередной раз отличилась макулатурной журналистикой: «Наш достоверный источник информации из Скотленд-Ярда сообщил, что у полиции уже сложилась версия о причастности Наума Вольского, родственника и гостя из Москвы, к воскресному двойному убийству». «Эти перлы можно почитать и потом», — со злостью подумал Сэм.

Уже дома, наслаждаясь покоем в горячей ванне, он услышал возмущенный голос жены:

- Да что они себе позволяют?! Неужели это правда? Или очередной рекламный трюк?

- О чем ты? — Сэм с трудом разомкнул глаза и увидел Сарру с газетой в руке. — А как комментирует другая пресса?

- Твои любимые «Таймс» и «Гардиан» дают подробности. И как они только их добывают? Прямо настоящие сыщики! Только противоречат друг другу: «Таймс» утверждает, что Моррисон был в гостях у своего друга адвоката Вольского и подвергся нападению на выезде из дома, а в «Гардиан» помещена фотография где как будто машина покойного въезжает в ворота. — Несколько секунд Сарра ждала мнения мужа, но комментарий из ванны не последовал.

Ее страсть к детективу зародилась на первых порах замужества; девушка с упоением поглощала романы об убийствах, погонях, умных сыщиках и закрученных интригах, но самым обожаемым кумиром стала мисс Марпл — высокая, худая, семидесятичетырехлетняя старуха, главное оружие которой — интуиция, здравый смысл и трезвая оценка человеческой натуры. «Все люди устроены одинаково» — на этом принципе мисс Марпл и, конечно, Сарра, строили свои тончайшие расчеты. «Основная ошибка детективов — в лени или зазнайстве, — пыталась внушить молодая миссис Шоу своему мужу. — Достаточно лишь помнить, что и как уже случалось ранее. И все новые, даже самые хитроумные преступления могут быть немедленно раскрыты, а преступники — обезврежены».

Поначалу Сарра делала попытки втянуть мужа в свою «игру» и, конечно, надеялась на самое активное участие в его расследованиях, но натолкнулась, как она заключила, на полное непонимание великолепной перспективы от такого сотрудничества и, вообще, дискриминацию ее как женщины с трезвым умом и нестандартными идеями. И тогда, наперекор проявленному равнодушию, было открыто собственное бюро расследований: когда, по ее мнению, случалось интересное дело, Сарра открывала новую папку, куда складывались вырезки из газет, законспектированные сообщения по телевидению и радио, собственные мысли и, конечно, официальные результаты следствия, и решение суда. И если случалось, что частично или полностью (Сарра уверяет всех, что такое бывало не редко) ее мысли подтверждались, в доме был праздник: все сияло чистотой, стол накрывался с особой тщательностью, приглашались близкие друзья, и не дай Бог, если Сэм не проявлял должного внимания к этому событию.

Комиссар не имел ничего против такого увлечения жены: во-первых, когда она «загоралась» очередным детективом, гарантировались несколько спокойных вечеров у телевизора и с газетой, во-вторых, выдвигаемые ею идеи не отдавали профессиональной предвзятостью, зашоренностью, и, наконец, Сэму изредка приходилось прибегать к услугам более чем тридцатилетнего архива, — в душе Сарры в эти моменты пели фанфары.

«Похоже, сегодня будет заведена новая папка», — решил комиссар, и в унисон его мысли Сарра, глядя отрешенным взглядом, сказала:

- Ты знаешь, в этом деле есть изюминка: драма в семье при участии русского родственника!

- Он не русский, он еврей.

- Это не имеет значения. Он приехал из России, а я еще никогда не разговаривала с русским. Хорошо бы с ним познакомиться.

- Как ты это себе представляешь? — От удивления Сэм открыл глаза.

- Когда все закончиться, мы пригласим его в гости!

- Ты уже решила, что он невиновен?

- А ты считаешь, он прилетел в Англию, чтобы убить старого больного дядю и тихого, мало кому известного нотариуса?

ГЛАВА 6

Разговор с начальством, как и следовало ожидать, не прибавил настроения: все прошло без особых неожиданностей, если не считать малоприятного нюанса — звонка из МИДа по поводу сообщения в «Сан» относительно виновности Наума Вольского. Звонивший чиновник подчеркнул, что инцидент с газетой вызвал недовольство в посольстве Советского Союза.

Бриггс вежливо, но настойчиво просил максимально ускорить расследование. Когда Сэм уже подходил к двери, добавил:

- Комиссар, не примите за бездушие или бестактность по отношению к родственникам покойного адвоката, но, как это ни неприятно, вам придется основательно их потревожить. Считайте, что мы уже в глубоком цейтноте.

- Получил индульгенцию, но, к сожалению, не от Папы римского, — пробурчал Сэм в ответ на немой вопрос Уорбика.

Через полтора часа он уже сидел в кабинете комиссара Джона Смита и читал заключение экспертов по его заданию- анализу проб грунта, взятых в нескольких местах возле въезда на виллу. Не акцентируя внимание на деталях отбора и методах анализа, Сэм ухватил главное: в одном из образцов удалось обнаружить следы крови. Констатируя этот факт, аналитики, однако, отметили невозможность ее идентификации ввиду очень низкой концентрации, соизмеримой с точностью анализа.

- Сэр, разъясните мне, пожалуйста, этот документ. — Сержант Гофман еле дождался, пока комиссар закончит чтение. — Похоже, находка не имеет большой силы?

- Не торопись с выводом, сержант. Ты и прав, и не прав. Для бюрократов от закона сам по себе этот факт ничего не скажет, но для нас с тобой, кто понимает что чудес не бывает, эта кровь пролита там в воскресный вечер — уже немало, особенно, — комиссар взял со стола одну из фотографий, — если учесть, какое это место.

Несколько секунд Шоу перебирал фотографии с места трагедии, затем добавил:

- Он отдал Богу душу здесь, рядом с воротами.

- Тогда можно предположить, что Моррисон, оставив машину, направился навстречу знакомому человеку, то есть кому-то из дома Вольских?! — загорелся сержант.

- Возможно. Возможно, что это был знакомый нотариуса, но совсем не обязательно, что он вышел из ворот виллы.

Гофман сдержался, чтобы не задать уже готовый вопрос, а, быть может, и не один. Комиссар сложил фотографии стопкой на краю стола, откинулся на спинку кресла, и продолжил:

- Это мог быть некто, знавший, что Моррисон находиться в доме Вольских, но не имевший возможности или не пожелавший войти вовнутрь. Сейчас твой коллега, сержант Уорбик, пытается установить местонахождение единственного сына нотариуса — Генри. Не ладили они между собой по причине разности характеров и интересов.

- Как я понял, ты не исключаешь участие сынка? — спросил вошедший хозяин кабинета.

- И — не только его. Кстати, есть ли новости из дома Вольских? Нам сегодня предстоит поговорить с некоторыми, так что нелишне узнать их самочувствие. Надеюсь, доктор Бэрри еще там; сержант, позвони на виллу и попроси его к телефону.

Сэм встал из-за стола и подошел к окну. Сегодня выдался яркий солнечный день; легкий морозец образовал ледяные корочки в затененных местах, на тропинках между деревьями, с которых опали еще не все пожелтевшие листья, а там, где прямые солнечные лучи касались земли, лед превратился в маленькие, играющие яркими цветами шарики. Это казалось нереальным, сказочным, как на картине импрессиониста; хотелось почувствовать между пальцами тающую полоску льда, коснуться этих шариков, разрушая мифическую игру красок.

- Что, Скульптор, размечтался? — Смит подошел к окну и положил руку на его плечо.

- Ты как всегда очень догадлив! Вот уйду на пенсию, и будешь мне завидовать.

- Конечно, буду. Ты ведь планируешь много гулять, дышать свежим воздухом и помогать Сарре пополнять архив. Или свой заведешь?

Но Сэм не дослушал коллегу, подошел к телефону и набрал свой домашний номер.

- Сарра, мне нужен твой архив.

В трубке раздался довольный смешок.

- Несколько лет назад было весьма шумное дело, связанное с ипподромом и тотализаторами. Проверь, не было ли там упоминания о Генри Моррисоне, и перезвони мне в Оксфорд.

Сэм представил себе выражение лица жены и улыбнулся.

- Что это тебе пришло в голову? — спросил Смит.

- Сестра покойного нотариуса вспомнила, что когда-то этот молодой человек, увлекающийся азартными играми, изрядно вляпался в дерьмо. Так вот, в том судебном деле были замешаны и крупные воротилы, и мелкая сошка, которую использовали для грязных поручений. Помниться мне, имя Моррисона-младшего там мелькало, и не исключено содействие адвокатской конторы Вольских.

- Ну, и что же из этого вытекает? Ты ищешь Генри или подозреваешь нечто более крупное?

- Для меня было бы достаточно найти этого «ребенка». По крайней мере на данный момент. Сержант, я уже могу переговорить с доктором Бэрри?

- Да, сэр. Доктор сам позвонит сюда минут через пять-десять.

- Сэм, как продвигается твоя скульптурная деятельность? — Смит сделал вид, что готов выслушать язвительный ответ коллеги.

- Когда уйду на пенсию, первым делом вырежу из большого полена твой бюст и установлю у входа в Скотленд-Ярд. Все будут восхищаться твоим обликом, читая надпись: «Он был знаком с великим Сэмом Шоу».

На несколько секунд в кабинете повисла тишина, в которую буквально врезался телефонный звонок.

- У аппарата доктор Бэрри.

- Здравствуйте, доктор, здесь комиссар Шоу. У меня есть к вам несколько вопросов, и я бы хотел задать их не по телефону.

- Насколько это срочно и важно?

- И то, и другое. Предлагаю на ваш выбор: или мы с сержантом сейчас приедем на виллу, или вы предпочитаете переговорить здесь, в управлении.

Для доктора, как и для комиссара, альтернатива была маловероятна.

- Высылайте за мной машину..

Вид Бэрри, входящего в кабинет, выражал откровенное недовольство. Можно было предвидеть такую ситуацию, и Сэм, чтобы хоть как-то снять напряжение, попросил оставить их с доктором наедине.

- Я настоял на нашем разговоре, мистер Бэрри, поскольку вы являетесь семейным врачом Вольских. То о чем мы будем беседовать — не для протокола, но если понадобиться зафиксировать, предупрежу.

Не дождавшись реакции собеседника, комиссар продолжил:

- Я прекрасно понимаю состояние членов семьи, но обстоятельства требуют безотлагательных встреч с ними; назовите это допросом, снятием свидетельских показаний или беседой — как вам больше нравится. В связи с этим, я хотел бы услышать ваше мнение о состоянии их здоровья и возможности начать процедуру уже сегодня. Если вы откажетесь, мы будем вынуждены привлечь нашего специалиста, но, как мне представляется, это не лучший вариант. Вы согласны со мной, доктор?

Несколько секунд Бэрри хранил молчание, и Сэм уже подумывал повторить вопрос, но ответ все-таки прозвучал:

- Не имею принципиальных возражений, хотя ваши методы запугивания не вдохновляют.

- Пожалуйста, доктор, более конкретно.

Бэрри снял очки, протер стекла и, не одевая их, ответил:

- Моральное состояние, естественно, подавленное, но противопоказаний для проведения вашей работы не вижу. В разумных пределах, — добавил он, — и с ограничением для миссис Мерин.

- Она больна?

- Не могу сказать, что произошло что-то внезапное, но в связи с трагедией последних дней состояние ее ухудшилось.

- Вы хотите сказать, она до всего случившегося болела?

- Уже несколько лет состояние ее здоровья оставляет желать лучшего, и все сложнее снять головные боли и их последствия.

- О каких последствиях вы говорите?

- Не всегда она в состоянии контролировать себя, так что ее близким приходиться не сладко.

- Ей нужна постоянная опека?

- Она ее имеет со стороны слуг, особенно Джона. Он в доме много лет и в состоянии оказать эффективную помощь.

- Да, я уже знаком с его послужным списком, — констатировал комиссар, а про себя подумал: «Странная гувернантка».

Реакция доктора оказалась неадекватно резкой:

- Я предпочитаю не обсуждать эту тему.

- Естественно, доктор, я тоже не любитель сплетен.

- В таком случае, разрешите откланяться, — Бэрри встал со стула.

- Еще несколько минут. Вы не помните, звонил кто-нибудь мистеру Моррисону в тот вечер?

Доктор немного задержался с ответом, затем утвердительно кивнул головой.

- Может быть, знаете кто?

- Нет, к сожалению. Мне было необходимо выйти из кабинета.

- Как скоро после этого звонка Моррисон покинул виллу?

- Думаю, около часа.

- Спасибо, доктор. Передайте, пожалуйста, мистеру Бену, что я жду его звонка.

Когда Бэрри уже стоял у двери, комиссар задержал его еще одним вопросом:

- На щеке у нотариуса обнаружен свежий порез; видели вы его ранее или, может быть, нотариус обращался за помощью?

- Ничего подобного я не заметил.

Бен позвонил через сорок минут, и они договорились о встрече через два часа на вилле.

- Отлично, Скульптор, у тебя есть великолепная возможность повидаться с Терезой и съесть пару кусков мяса. Или ты уже забыл, как зовут мою жену? — засмеялся Смит.

Нет, конечно, Сэм ничего не забыл, хотя они не виделись уже несколько лет.

К моменту их знакомства он уже был сержантом, а Смит только начинал свою карьеру. Был он красивым парнем, напористым и смелым; его лихачество переходило все границы, за что молодому полицейскому доставалось от начальства. Но девушкам это нравилось, и он с такой же лихостью перескакивал от одной к другой, пока не познакомился с Терезой. Один из штатных острословов Ярда заметил, что Смит «стукнулся с разбегу головой о закрытую дверь, и остановился в стойке дрессированной собаки». Однажды Смит пришел с ней на какую-то вечеринку, и Сэм понял, да и не только он, насколько оправдана эта «стойка»; один танец и несколько минут беседы, и он почувствовал, почему так «пострадал» Смит. Девушку нельзя было назвать красивой и, более того, некоторые черты лица, — например нос, не могли доставлять удовлетворение хозяйке, но ей непостижимо удавалось преподнести их как естественное дополнение достоинств. Это был гипноз: вас «заставляли» смотреть только туда, куда хотела девушка — на высокий красивый лоб, в меру полные, чувственные губы, белоснежную улыбку и, конечно, глаза — искрящиеся и призывные. Вы чувствовали себя настоящим мужчиной рядом с красивой, немножко неравнодушной к вам женщиной. Наблюдая со стороны поведение Терезы с другими кавалерами можно было легко убедиться, что вы — не единственный, в ком заиграло природное чувство самца.

В какой-то момент Сэм обнаружил на себе удивленный взгляд Сарры и понял, что пора взять себя в руки.

Он встречал Терезу еще несколько раз — на улице, в магазинах, в театре — и неизменно испытывал ее притягательную силу. Рождение двух сыновей мало изменило внешность женщины и, похоже, Смит продолжал пребывать все в той же «стойке». С тех пор, как его перевели на работу в Оксфорд, Сэм не видел Терезу, и сейчас, сидя рядом с ней за обеденным столом, с грустью констатировал беззащитность человека перед временем.

Тереза заметно нервничала, касалась подушечками пальцев морщин возле глаз, пытаясь разгладить их. Но даже в этом движении, не предназначенном для глаз постороннего мужчины, была прежняя Тереза, нисколько не сомневающаяся в своей власти над сильным полом.

Прошел лишь час беседы, и Сэм постепенно перестал ощущать прошедшие годы: все та же белозубая улыбка, лучистый, подзадоривающий взгляд, мягкий гортанный смех — иррациональное перемещение во времени?! Давно забытые ощущения, состояние легкости, воздушности. Наверное, если бы не Смит, уже вставший из-за стола и нетерпеливо прогуливающийся по комнате, вряд ли комиссар Скотленд-Ярда Сэм Шоу почувствовал бы пролетевшее время.

ГЛАВА 7

Они разговаривали уже добрых полчаса, а Сэм никак не мог свыкнуться с внешним видом Бена Вольского: всклокоченные седые волосы, среди которых почти затерялась маленькая кипа, трехдневная щетина рыжеватого отлива с седыми островками, потухшие глаза, полускрытые покрасневшими веками. Общую картину дополнили основательно помятый костюм и несвежая рубашка без галстука. «Сколько ему лет? — пытался просчитать комиссар. — Около шестидесяти — это точно, но выглядит лет на пять-десять старше. Немудрено в такой ситуации, тем более, что теперь он глава большой семьи и фирмы, со всеми вытекающими проблемами и заботами».

Вероятно, Сэм слишком откровенно разглядывал собеседника, потому что адвокат, потрогав отросшую за несколько дней бороду, как бы оправдываясь, сказал:

- Религиозные законы обязывают. Но вот переодеться, конечно, необходимо. Заодно прошу прощения, что пригласил вас сюда, а не приехал сам.

- Я все понимаю, мистер, не считайте себя обязанным. Из ваших объяснений понятна, в целом, ситуация в доме в тот вечер, но хотелось бы еще раз уточнить некоторые детали. Итак, Роджер Моррисон приехал на виллу около часу дня и сразу уединился с вашим отцом, приблизительно часа на полтора. Вы были заранее предупреждены, что в завещание будут внесены изменения в пользу семьи его брата — Григория Вольского из Москвы? Скажите, с кем еще из ваших родственников мистер Давид мог разговаривать на эту тему?

- Думаю, что ни с кем.

- Почему вы так уверены?

- Отец не стал бы заранее поднимать эту тему, по крайней мере до отъезда Наума, чтобы избежать естественной нервозности.

- Но содержание этих изменений вы не знаете, не так ли?

- Нет, детали я не знаю. Могу лишь предположить, что отец не нанес ущерб нашему основному делу. Насколько я понимаю, в машине Моррисона эти документы не найдены?

Комиссар помедлил с ответом, обдумывая все за и против, затем, решив, что умный и опытный адвокат уже просчитал этот вариант, ответил отрицательно, добавив лишь уточнение — «пока».

- С ваших слов, мистер Вольский, после обеда, приблизительно с пяти и до шести часов пополудни, ваш отец и мистер Моррисон находились в кабинете. Вы тоже присутствовали там в это время?

- Периодически заходил.

- Мне уже известно, что в это время нотариус говорил по телефону, но неизвестно с кем. — Комиссар понимал, что его собеседник наверняка информирован об этом доктором Бэрри. — Как вы понимаете, это важно для следствия. У вас есть что-нибудь, что бы вы хотели мне рассказать?

По реакции адвоката Сэм понял, что не ошибся: собеседник был готов к этому вопросу.

- Да. Думаю, вам будет важно узнать, что это был звонок от его сына, Генри. Как я понял по репликам Роджера, тот пытался наладить далеко не добрые отношения с отцом.

- Почему именно в это время и по вашему телефону?

- Извините, что не сказал сразу. Он улетал из Англии и звонил из аэропорта. Опережаю ваши вопросы: точность информации не могу гарантировать и не знаю, куда направлялся Генри.

- Это мы проверим по нашим каналам. Разрешите воспользоваться вашим телефоном?

В последние несколько минут в кабинет доносились чьи- то возбужденные голоса, а во время телефонного разговора комиссара раздался перекрывающий всё женский крик. Сэм вопросительно посмотрел на хозяина, но тот не подавал признаков волнения или, по крайней мере, хорошо держал себя в руках. Шум то затихал, то вновь возрастал до прежнего уровня, и в этом «хоре» солировал все тот же голос.

- Мистер Вольский, вы не находите, что кому-то нужна помощь?

Бен колебался с ответом, но ситуация обязывала к ответной реакции.

- Ничего сверхординарного: Мерин чувствует себя неважно, особенно после смерти отца. Доктор возле нее и окажет необходимую помощь. Нервный срыв.

Сэм подумал, что ответ собеседника прозвучал с подтекстом: «Мы сами разберемся в своих семейных делах»; но интуиция подсказывала, что это больше похоже на конфликт, нежели на нервный срыв, причем не исключена связь с его присутствием в доме. Или доктор справится с этой вспышкой эмоций, или они прорвутся сюда, в кабинет. Но не прошло и минуты, как в дверь постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошла женщина невысокого роста.

- Извините, комиссар, необходима помощь Бена. На несколько минут, если не возражаете.

- Конечно.

И Бен быстро вышел из комнаты.

- Простите, миссис..? — остановил женщину Сэм.

- Пэм Вольская, жена Бена.

- Да, миссис, я должен был догадаться сам. Мне кажется, мы с вами уже встречались, не так ли?

- Вполне возможно, комиссар, мир тесен. Тем более, если он для нас общий. Должна сказать вам, неоднократно слышала от мистера Давида слова уважения в ваш адрес. Помню, он даже рассказывал о вашем хобби. Сейчас вспомню. Кажется, вы рисуете?

Сэм почувствовал, что начинает краснеть. «Интересно, с какой долей иронии обсуждалось это хобби? Можно представить себе, если мои изделия сравнивались, к примеру, с этими искусными шахматными фигурками».

- Ой, я, кажется, вспомнила: вы увлекаетесь резьбой по дереву, но, к сожалению, никогда не видела ваших работ. Могу ли я полюбопытствовать?..

- Мистер Вольский сильно преувеличил мои успехи. Я лишь вырезаю маленькие фигурки персонажей, интересующих меня в конкретном расследовании. И, уверяю вас, нечего на них смотреть — обыкновенная работа дилетанта.

- И, все же, не возражала бы сама убедиться в обратном, тем более, что вы, наверняка, готовите фигурки членов нашей семьи. Есть у меня шанс?

- Если они будут вообще готовы, и при условии, что у вас богатое воображение. Мои персонажи — это лишь наиболее характерные черты внешнего облика на фоне восприятия эмоционального настроя оригинала.

- Извините, комиссар, за настойчивость и любопытство, но как вы представляете мой образ?

- Миссис, я огрубел на работе и разучился говорить комплименты, иначе вы получили бы их в полной мере. Что же касается вашего эмоционального состояния, как и состояния всей семьи, то я бы сравнил его с ощущением сидящего на стуле человека, когда вдруг сломалась одна из его ножек.

Пэм не пыталась ответить; сравнение, вероятно, оказалось недалеко от истины. Бледное лицо оставалось каменно-спокойным, но выдавали руки, точнее, пальцы — нервные, сплетенные так туго, что побелели костяшки. То ли благодаря стараниям доктора, то ли вмешательству Бена, но шум в доме понемногу затихал.

- Миссис, самочувствие Мерин в тот злополучный день было таким же тяжелым?

- Мы приехали около одиннадцати часов утра, и мне показалось, что она излишне нервничала, хотя и держала себя в руках. Но после случившегося, доктору, да и всем нам, пришлось нелегко.

- Какие отношения сложились между ней и мистером Моррисоном?

- Спокойные, но холодные.

- Миссис Мерин знала основную причину визита нотариуса?

Не нужно быть тонким психологом, чтобы по реакции собеседницы понять, что это было «тайной Мадридского двора». Ответ Пэм сделал бы честь опытному адвокату:

- Ничего не знаю об этом.

- Миссис, я нисколько не сомневаюсь в точном соответствии вашего ответа юридическим канонам, но меня больше интересует ваше мнение — мог ли Давид Вольский посвятить кого-нибудь, кроме вашего мужа, в свои планы.

- Давид был большим дипломатом, и его решения в сложных ситуациях трудно было предсказать. — Помолчав несколько секунд, добавила:

- Не исключено, что, как и в любом старом английском доме, у стен здесь есть уши.

Смысл ответа был настолько прозрачным, что Сэм не удержался от улыбки: «Не пытайтесь искать компрометирующий материал на моего мужа — каждый в доме мог обладать этой информацией».

- Чему вы улыбаетесь, комиссар?

- Приятно беседовать с обаятельной и, главное, умной женщиной.

- Если б не мое траурное настроение, я бы с большим удовольствием оценила вашу шутку.

- Ни в коем случае не шучу, миссис! В общей цепи фактов ваше мнение весьма важно. Не можете ли вспомнить, кто провожал мистера Моррисона к машине?

- Помню, Бен.

- Вы абсолютно уверены в этом?

- Конечно, я ведь дала ему два зонтика, — был сильный дождь, а Моррисон оставил свой в машине.

Можно было не сомневаться в достоверности информации. Наверняка кто-то еще присутствовал при этом, иначе Пэм не была бы столь откровенна.

- Как долго ваш муж отсутствовал?

- Не могу сказать, поскольку находилась в комнате с Давидом, нашим внуком.

- А его родители?

- Вся молодежь была наверху, кажется в бильярдной.

У Сэма начало складываться ощущение, что для него приготовлен хорошо отредактированный сценарий. Нет, не обман, не подтасовка фактов, а именно — отрепетированная роль каждого «артиста». Да, он узнает правду, но только ту ее часть, которую подготовил «драматург».

В кабинет вернулся явно расстроенный и возбужденный Бен, подошел к бару, достал бутылку виски и два фужера.

- Комиссар, давайте выпьем по глотку.

- Не возражаю.

- И мне, — попросила Пэм.

Пили молча, не глядя друг на друга. «Не знаю, какие обычаи у евреев, и поминают ли таким образом, но если существует Бог, то пусть покойным найдется место на небе.» — думал Сэм.

Пэм вышла из кабинета, а Бен продолжал ходить из угла в угол; было видно, как дрожит его рука с фужером.

- Миссис Мерин в тяжелом положении?

Бен удивленно посмотрел на комиссара, будто не ожидая увидеть его в кабинете, затем покачал головой, как бы соглашаясь со своими мыслями, и ответил:

- Надеюсь, доктор приведет ее в порядок.

«И все-таки, сдается мне, эта проблема касается не только доктора. Уж не разыгрываются ли в доме шекспировские страсти с трагическим концом; будем надеяться на лучшее», — подумал Сэм, а вслух спросил:

- Мистер Вольский, вы считаете возможным закончить наш разговор сегодня или перенесём встречу на завтра?

- Сегодня, конечно.

- Итак, как мне сказала ваша супруга, вы провожали гостя к машине. Как долго вы там задержались, беседовали?..

- Нет, это заняло не более двух-трех минут; от меня требовалось лишь помочь Моррисону выехать на трассу.

- Зачем помочь? Он себя плохо чувствовал или, не дай Бог, сильно выпил?

При мысли о такой возможности Бен даже улыбнулся.

- Это нонсенс, комиссар! Моррисон вообще пил очень редко, а перед тем, как сесть за руль, даже не смотрел в сторону бутылки. Да и чувствовал себя как обычно. Причина в том, что на площадке перед домом были припаркованы несколько машин, и ему пришлось выезжать задом. Если вы помните, весь день шел сильный дождь, прямо ливень, и была плохая видимость, так что я корректировал направление машины.

От такого варианта Сэм даже потерял нить разговора. «Тогда становится понятным, почему машина стояла по направлению ко въезду на виллу, — первое, что пришло в голову. — Понятно, но не совсем. В таком случае получается, что Моррисон собирался ехать в обратную от Оксфорда сторону. Куда? Зачем? Возможно, после телефонного звонка сына — в Манчестер, к его бывшей жене и внуку? Не поздновато ли? Минимум четыре-пять часов езды в одну сторону. Или — что- то срочное?»

Бен уже проявлял явные признаки нетерпения.

- Комиссар, у вас имеются ко мне еще вопросы?

- Не обратили ли вы внимание, в какую сторону разворачивал машину Моррисон, выезжая из ворот?

- Дело в том, что уже в воротах он почему-то остановил машину; я вышел провожать в одной рубашке, а было холодно, и пришлось вернуться в дом.

Теперь уже не у кого спросить, по каким причинам Моррисон остановил машину, но одну из них, а, возможно, и единственную, комиссар знал наверняка: в эту минуту под переднее сидение лег пакет с шахматной доской.

- Когда вы провожали гостя, был ли у него на щеке порез или рана?

- Нет, не было.

- Вы абсолютно уверены?

- Я отвечаю за свои слова.

- Какие отношения были между нотариусом и бывшей женой сына?

- Затрудняюсь дать объективную характеристику. Думаю, вам полезно поговорить на эту тему с Беверли — они когда-то учились вместе и, по-моему, иногда созваниваются.

- Спасибо, мистер Вольский. Я понимаю, уже достаточно позднее время, да и день был тяжелый для всех, но я предпочел бы задать этот вопрос миссис Беверли сейчас.

Сэм стоял у окна, когда Беверли вошла в кабинет и сделала это так тихо, что комиссар даже вздрогнул, когда за его спиной раздалось приветствие. Женщина села на краешек стула, плотно закутавшись в плед.

- Миссис, примите мои соболезнования. Ваш отец был весьма известным и уважаемым человеком.

Беверли продолжала сидеть молча, лишь слегка наклонив голову в знак благодарности.

- Для следствия важно ваше мнение по одному вопросу, связанному с взаимоотношениями мистера Моррисона с бывшей женой его сына. Какова вероятность того, что вечером, после шести часов, он поедет в Манчестер для встречи с ней?

Казалось, Беверли не слышала вопроса; несколько секунд она массировала виски кончиками пальцев, затем, глядя в окно, ответила:

- Это был бы неординарный поступок.

- Поясните, пожалуйста.

- Хотя Роджер периодически помогал семье сына, особенно после того, как Генри перестал жить дома, встречались они редко, и, по моему мнению, не питали друг к другу родственных чувств. Для Моррисона же такая поздняя поездка была бы на грани подвига, так что выводы делайте сами.

- Это более чем убедительно. Спасибо, миссис. У меня к вам еще несколько вопросов, но это уже не сегодня.

ГЛАВА 8

В управлении сержант Гофман встретил комиссара домашними пирогами, кофе и двумя сообщениями.

- Генри Моррисон действительно вылетел из Лондонского аэропорта в Брюссель шестичасовым вечерним рейсом. Через сестру нотариуса, Мэри Кельвин, нам удалось установить, что там проживают родственники Генри по линии матери; наши бельгийские коллеги уже подтвердили этот факт. Ему сообщили о смерти отца и, вероятнее всего, ночным рейсом Моррисон вернется в Англию.

- Необходимо встретить его, чтобы уже к утру был в Скотленд-Ярде. Будем надеяться, от него не потянется ниточка к печальным событиям воскресного вечера. Передай мое поручение сержанту Уорбику. Что еще?

- Пока нет никаких новостей о желтом «Остине»; полиции района вообще неизвестна эта машина. Единственная зацепка — информация бармена из паба возле Лонг-Кемптона. В паб вошли двое молодых людей двадцати-двадцати двух лет и купили сигареты, затем один из них заказал кружку пива, а другой сказал приблизительно следующее: «Ты же слышал, что сказал босс — не задерживаться. До Стока ехать еще далеко, а времени у нас мало». Парень так торопился пить пиво, что облил куртку; Бармен видел, как эти двое бежали к желтому «Остину», в окне которого просматривался силуэт мужчины. Он также утверждает, что машина поехала не в сторону Стока, а в обратную — к Оксфорду.

- Время известно?

- Да, между семью и семью тридцатью вечера.

Сэм откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. День не из легких. От усталости ныло все тело; голова тяжелая, тупая боль в затылке. «По времени сходится, но не совсем: от Лонг- Кемптона до виллы тридцать-сорок минут пути, так что можно успеть к месту преступления, а на обратном пути встретить машину Эльвиры и Люка. Вот только как быть с расписанием Моррисона, который выехал из ворот около шести часов? Так долго ждал свидания с пассажирами «Остина»?

Или был еще кто-то, виновный в смерти нотариуса и вызвавший подмогу из Стока? С какой целью? Замести следы? Господи, как болит голова!..»

Сэм открыл глаза и увидел, что сержант усердно чертит крестики на листе бумаги.

- На ком или на чем ты ставишь крест, Гофман?

- На идее, сэр. На том, что, если мы найдем этих господ с «Остином» и совпадут улики, оставленные в машине Моррисона, то это будет их алиби — они не убивали.

- Есть в этом логика, сержант. Но прежде надо добыть факты и доказательства, а посему имеется только один выход — найти эту злосчастную машину, и как можно скорее. — Сэм даже стукнул кулаком о подлокотник кресла. — А пока отвезите меня домой, иначе завтра не с кем будет работать.

Сарра открыла дверь, и с порога Сэм понял, что сегодня в доме праздник: на жене был новый халат, а на голове безукоризненная прическа; пахло чем-то очень вкусным. С порядком дальнейших действий он был хорошо знаком: ванная или душ, празднично накрытый стол, а затем торжественный переход в кабинет, где «звуки фанфар торжественно оповестят о победе аналитического женского ума над закостенелым Скотленд-Ярдом».

Сегодня на столе комиссара лежала пухлая папка — досье миссис Шоу о когда-то нашумевшем деле. Сэм должен был, просто обязан, по достоинству оценить «бескорыстный подвиг» своей жены, и сделал это с максимальным усердием. После вступительной речи супруги ему было дозволено ознакомиться с содержанием папки: вырезками из газет и журналов, краткими конспектами из телевизионных и радиопередач, решениями суда и, конечно, резюме самой Сарры.

Уже утром, на работе, еще раз просматривая эти материалы, комиссар отметил главные детали: хозяева ипподромного тотализатора распространяли ложную информацию через подставных лиц, одним из которых оказался Генри Моррисон. Адвокату Вольскому на суде удалось доказать, что его подзащитный имел дело только с друзьями и близкими знакомыми, причем информация эта чаще соответствовала истинному положению вещей.

Среди газетных репортажей комиссар выделил один, где рукой Сарры была отмечена фраза, брошенная в сторону Генри одним из осужденных: «Если он водил нас за нос, то мы возьмем с него должок!». Сэм положил документ на стол Уорбика и прикрепил к нему записку: «Возьмите на заметку. Это серьезно».

Подъезжая к Оксфорду он получил сообщение, что сержант встретил Генри и везет его в Ярд. Сэм не сомневался, что несколько часов будет достаточно, чтобы Уорбик, как о нем говорили коллеги, «прожевал клиента».

Комиссар остановил машину в том месте, где была найдена машина Моррисона, и начал, в который уже раз, осматривать всю площадь до въезда на виллу, вновь возвращался, квадрат за квадратом изучая участок. Поеживаясь под холодными, резкими порывами ветра с дождем, подошел к воротам: под напором ветра по двору метались сорванные с деревьев последние желтые листья, на тисовых кустах белели мокрые обрывки бумаг, пластиковые пакеты — полное ощущение заброшенности и сиротства. Профессиональная зрительная память подсказала ему, что еще вчера вечером здесь стояли два автомобиля, а сегодня припаркован только один. «Кто-то покинул это печальное место?»

Припарковав машину и войдя в теплое помещение, комиссар почувствовал, что основательно продрог. Очевидно, это было написано на его лице, потому что Селина, практически следом, занесла в кабинет большую чашку горячего чая.

- Желаете еще что-нибудь, сэр?

- Спасибо, Селин, достаточно. У меня к тебе вопрос: кто и когда уехал на машине?

- Рано утром Роберт отвез мистера Наума в Лондон. С вещами.

- Что-то случилось?

- Да, сэр, но вам лучше поговорить с мистером Беном.

- Попроси его зайти сюда.

- Если возможно, сэр, то лучше не беспокоить его сейчас. Была очень тяжелая ночь, и сейчас он отдыхает.

- Селин, ты все время говоришь загадками. Что, в конце концов, случилось?

- Ничего неожиданного — у миссис Мерин ночью был сильный приступ.

- Вот что, дорогая, у меня нет ни времени, ни желания выслушивать твою полуправду. Садись и рассказывай — что за приступ, и почему уехал ваш гость?

Селин села на край стула и уставилась на комиссара испуганными глазами. «Похоже, девушку предупредили не распространяться на эту тему», — решил Сэм. — Селин, я жду. Или ты хочешь разговаривать в полиции?

- Нет, не хочу. Просто миссис считает, что во всем, что случилось, виноват мистер Наум. То есть, не в том, что он все сделал, а что если бы он не приехал, ничего бы не случилось. А сегодня утром он собрал свои вещи и до возвращения в Россию уехал жить на квартиру в Лондон. Вот и все.

- Закономерно. Мне нужен адрес и телефон этой квартиры.

«Все рассыпается, как карточный домик, как бочка без обручей, — думал Сэм. — Сомнительно, что найдется сила, способная навести порядок в этом семействе».

Комиссар вышел из кабинета; в доме стояла мертвая тишина. Поднялся на второй этаж и сразу же оказался возле широких, во всю стенку дверей бильярдной: большой, светлый зал с окном на половину стены, выходящим на задний двор. Красивая перспектива и… тишина. Ему послышалось, что где-то в конце коридора звучит голос ребенка, вероятно единственного, кто спокойно спал этой ночью.

Через некоторое время, глядя на молодого человека, отца ребенка, он еще раз убедился, что прошедшая ночь была весьма нелегкой для взрослых жителей виллы. Несколько минут знакомства, общих фраз, и комиссар задал первый вопрос.

- Мистер Левит, постарайтесь поподробнее вспомнить воскресный вечер, особенно — после семнадцати часов.

Иосеф отвечал спокойно, медленно, взвешивая каждое слово.

- Комиссар, я понимаю, что вас интересует как мое алиби, так и алиби моих родственников, поскольку погиб наш гость, уважаемый мной мистер Моррисон.

- И не только. Весьма важно знать, нет ли связи между трагическим случаем с нотариусом и смертью Давида Вольского.

- Естественно, я расскажу все, что знаю. Но хочу априори оговорить точность моей информации: я назову только факты, под достоверностью которых готов подписаться, но другие — вы можете поставить их под сомнение.

- Что вы имеете в виду?

- Например, моя жена, Рахель, с пяти часов вечера и до прихода полиции находилась в комнате Даниели и Джозефа, которых давно не видела. Сам я там не находился, но констатирую этот факт на основании ее рассказа и со слов нашего сына Давида, который постоянно бегал туда.

«Вот это адвокатская школа! — подумал Сэм. — Мало шансов вытянуть из этого молодого человека то, что он не намерен сообщить».

- Итак, я слушаю вас, мистер адвокат.

- Сейчас, комиссар, я не адвокат, а приглашенный на допрос свидетель, не так ли? — И, не дожидаясь ответной реакции, продолжил: — Наш семейный обед с приглашением мистера Моррисона и мистера Бэрри закончился около семнадцати часов. Мы — Наум, Роберт, Ким, Лея и я поднялись наверх, намереваясь провести там вечер. Первоначально планировали, что Наум расскажет нам о своей семье, Москве, России, но он сослался на плохое самочувствие или отсутствие настроения, точно не помню, и ушел к себе в комнату. Через некоторое время к нему зашел Ким. Вы, наверное, уже знаете, что у них близкие специальности, и думаю, скучно им не было. Как я уже говорил, Рахель находилась в комнате своего дяди, мы с Робертом играли в бильярд, и Лея была с нами. Еще за обедом было решено, что вечером, около девяти часов, Роберт отвезет Даниель с мужем и Кима в Лондон, но все вышло иначе.

- Как вы узнали о случившемся?

- Услышали сильный шум на первом этаже.

- Вы утверждаете, что с пяти вечера и до этого момента все перечисленные вами люди находились на втором этаже?

- Да, я подтверждаю все сказанное мной ранее.

- Не мог ли кто-нибудь, не замеченный вами, спуститься на первый этаж?

- Теоретически да, но практически — почти невозможно. Как вы уже могли заметить, лестница на первый этаж расположена напротив входа в бильярдную, широкая дверь которой была все время открыта. Мне приходилось держать лестницу под контролем, поскольку мой сын уже неоднократно получал на ней синяки.

- А вторая дверь, боковая, что выходит непосредственно во двор?

- Она всегда закрывается на зиму, а ключ где-то у Джона.

- Вы упомянули, что Наум и Ким уединились в комнате для беседы. Выходил ли кто-нибудь из них?

- Я не заметил этого. Более того, мы с Робертом несколько раз заходили к ним, предлагая что-нибудь выпить или присоединиться к нам.

- Роберт все время находился с вами?

- Почти. Один раз он отлучился в свою комнату; она расположена на втором этаже, напротив комнаты Наума.

- А вы неотлучно находились в бильярдной?

Иосеф на секунду задумался, что не ускользнуло от внимания комиссара.

- Нет, припоминаю, что на короткое время спускался вниз, чтобы отвести сына к маме.

- Было это до или после отъезда Моррисона?

- Не могу сказать.

На несколько минут в кабинете воцарилось молчание: Сэм встал из-за стола, несколько раз прошелся по комнате, и подошел к окну. Дождь не прекращался; от порывов ветра слегка дребезжали стекла, облепленные мокрыми листьями. «Наверное, отошедший от дел покойный адвокат вот так же стоял или сидел у окна, наблюдая изо дня в день одну и ту же картину. Тоскливо и печально», — думал он. Следующая мысль навеяла комиссару еще более минорное настроение: «Ведь скоро и я, заслуженный пенсионер, буду вот так же стоять у окна, слушать завывание ветра и нравоучения жены.»

Легкое покашливание Иосефа вывело его из печальной задумчивости.

- Мистер Левит, насколько я уже успел понять, ни для кого в семье не было секретом, что мистер Вольский-старший в тот злосчастный вечер намеревался внести кое-какие изменения в завещание в пользу своего брата из России или его сына. Я прав?

- Да, сэр. И ваша основная версия строиться именно на этом факте?

- Не лишено здравого смысла. И уж если вы заговорили об этом, хотелось бы услышать ваше мнение, как коллеги.

- С моей точки зрения, убийство нотариуса одним из членов нашей семьи с целью ликвидации нового документа нелогично.

- ..?

- Надо хорошо знать Давида, чтобы понять две вещи: во- первых, он никогда бы не сделал ничего, что нанесло бы вред главному делу семьи. Во-вторых, если он решил это сделать, его не остановила бы смерть Моррисона. Но даже и при том несчастном стечении обстоятельств, а я считаю, что с Давидом произошел несчастный случай, он, наверняка, предусмотрел еще в первом варианте завещания главенствующее право одного из членов семьи — несомненно, Бена, а он обязательно выполнил бы волю отца.

«Вот умница! — подумал Сэм. — Все разложил по полочкам: все хорошие, все невиновные, а два трупа налицо.»

ГЛАВА 9

Миссис Мерин сидела на стуле, точнее, на его половине, абсолютно прямо, скрестив пальцы сложенных на коленях рук, и смотрела в сторону от комиссара. Лицо с оттенком желтизны, припухшие веки и плотно сжатые тонкие губы. «Раненая, но решительная женщина, независимая и неприкасаемая. Это впечатление надо попытаться сохранить в дереве», — решил комиссар.

- Миссис, я не имел ранее возможности выразить вам свои соболезнования.

Только легким кивком отреагировала Мерин на его слова.

- Я уже беседовал с некоторыми членами вашей семьи и, в определенной степени, знаком с деталями событий трагического воскресенья. Но некоторые вопросы мне необходимо уточнить непосредственно у вас. Семейный обед закончился около пяти часов вечера. Что вы делали потом?

- Пошла отдохнуть в свою комнату.

- Миссис, будьте, пожалуйста, более многословны. Опишите, где вы были и что делали вплоть до кончины вашего мужа.

- Какое-то время находилась в своей комнате, затем оделась и вышла во двор подышать свежим воздухом.

Продолжения не последовало.

- Что далее?

- После моциона вернулась в дом, помогла мужу перейти из кабинета в спальню и сделала необходимые распоряжения на следующий день.

Сэм чувствовал, что начинает раздражаться: несколько дней напряженной работы, а результатов — словно воду в ступе толок. Полное впечатление, что его водили за нос, да и сидящая перед ним женщина пытается делать это в самой откровенной манере.

- Миссис, несмотря на состояние вашего здоровья, вы обязаны сосредоточиться и выполнить все необходимые процедуры.

Похоже, что это требование комиссара и тон, каким оно было высказано, дали определенный эффект. По крайней мере, Мерин посмотрела в лицо собеседника, пусть взгляд ее и выразил нечто среднее между удивлением и возмущением.

- Если вы зададите мне более конкретные вопросы, я постараюсь дать на них максимально исчерпывающие ответы.

- Попытаюсь. Итак, в какое время вы вышли из дома?

- Точно не помню, но около шести часов. Впрочем, вы можете это уточнить, поскольку я видела, как уезжал мистер Моррисон, а Бен провожал его.

- Была довольно неприятная для прогулки погода — дождь, ветер. Вас это не смутило?..

- Стараюсь не изменять своим привычкам.

«Характер у вдовы весьма твердый, если не сказать железный. Видимо, она в такой же степени не привыкла изменять другим своим принципам, и близким ее приходиться не сладко — копия нашего любимого премьер-министра в семейном масштабе!» В этой характеристике Сэм все больше уверовался с каждой минутой разговора.

- Сколько времени вы провели на прогулке?

- После отъезда Моррисона не более десяти-пятнадцати минут.

- Затем вы находились в кабинете с мужем?

- Не сразу. Мне понадобилось время, чтобы привести себя в порядок и обсудить кое-какие дела с Джоном. Потом мы разговаривали в кабинете с Давидом, а около восьми часов я помогла ему перейти в спальню. Обычно он час-полтора читал перед сном.

- Как вы узнали о случившемся?

- Я была в своей комнате, вошел Джон и сказал, что. что. Это я виновата!

Мерин сидела в своей первоначальной позе, но лицо исказилось, как от сильной боли, она кусала губы, стараясь сдержать слезы, но они текли по желтым щекам, скапливались в уголках губ, на подбородке и капали на сцепленные пальцы рук. Потом она начала тихо стонать, и эти звуки постепенно переросли в крик; такой же крик Сэм уже слышал в этом доме.

В комнату быстро вошел, почти вбежал Бэрри, со шприцем в руке.

- Комиссар, выйдете из кабинета на несколько минут. Мне необходимо сделать укол.

Минут через двадцать-двадцать пять Сэм был приглашен, но уже не в кабинет, а в спальню миссис Мерин.

- Прошу прощения, комиссар, что принимаю вас в постели, но для меня абсолютно неприемлемо откладывать разговор на другой день. Я чувствую себя виноватой в смерти Давида; меня все убеждают, что у него было очень больное сердце, и печальный конец мог случиться в любую минуту, но я не в силах снять с себя ответственность, поскольку не сдержалась в тот момент, когда Джон сообщил мне о появлении в доме полиции. Между нашими с Давидом комнатами установлена тонкая специальная дверь, чтобы я могла всегда контролировать ситуацию в его спальне. Вот, пожалуй, и все.

«Тут, как говориться, не убавить и не прибавить, — подумал Сэм. — Конечно, полицейский в доме — не Санта Клаус, но что означает это «не сдержалась», и почему такая неадекватная реакция?»

Этот вопрос он повторил вслух.

- А вы считаете, что сообщение вашего сержанта о покойнике возле ворот нашего дома недостаточно веская причина для неадекватной, как вы выразились, реакции?

- Как скоро вы обнаружили, что мистеру Давиду нужна помощь?

- Не я. Первыми в спальне оказались Наум и Роберт, и они же позвали доктора Бэрри.

- Кстати, миссис, обстановка в доме вынудила вашего гостя съехать в Лондон. В свете вашего признания, в чем он обвиняется? Быть может, имеются другие факты и подозрения?

- Давиду были категорически противопоказаны любые эмоциональные нагрузки, а приезд мистера Наума на столь длительный срок, его информация и частые беседы кардинально нарушили уже привычную атмосферу вокруг мужа.

- Конечно, если присовокупить факт внесения изменений в завещание в пользу Наума?

- Комиссар, я надеюсь, что финансовые проблемы нашей семьи не входят в компетенцию вашего расследования. Что же касается юридической невиновности Наума, Вы, вероятно, уже убедились в этом.

- Я с ним еще не встречался, — уклончиво ответил Сэм.

- Если позволите, комиссар, то мне необходимо принять еще лекарства и побыть одной, — после них я очень плохо соображаю.

И, не дождавшись ответа, нажала кнопку, вмонтированную в прикроватную тумбочку. Через две-три секунды в спальню вошел Джон.

- Комиссар, — продолжила Мерин, — хотя время ленча истекло, Джон предложит вам что-нибудь перекусить.

- Спасибо, я ограничусь стаканом чая.

Но Джон все-таки внес в кабинет чай с весьма аппетитными сэндвичами, и желудок комиссара отреагировал моментально. Сэм с сожалением посмотрел на натюрморт и отодвинул тарелку в сторону.

- Джон, присядьте, пожалуйста. У меня имеется к вам несколько вопросов. Прежде всего, ваша хозяйка винит себя в несдержанности, слишком бурной реакции на сообщение о приходе полиции и, как следствие, в сердечном приступе и смерти мужа. Ваш е мнение?

- К сожалению, это реально, сэр — слишком хорошая слышимость между комнатами. Пройдет немало времени, прежде чем она сможет придти в себя, если это вообще возможно.

- С приездом гостя из России состояние мистера Вольского ухудшилось?

- Мистер Бэрри мог бы ответить более точно; внешне он выглядел даже лучше, бодрее, но миссис считает, что любые всплески эмоций были ему противопоказаны.

- Насколько я понял, самым серьезным раздражителем для нее и некоторых других членов семьи стало желание хозяина внести изменения в свое завещание, не так ли?

- Этот вопрос не в моей компетенции, сэр.

- Вы прожили в семье не один десяток лет, пользуетесь доверием, все видите, все прекрасно понимаете. Возможно, это кто-то другой, не миссис, стал причиной нервного срыва и смерти адвоката?

- Если вы имеете в виду, что кто-то был в его комнате, то, по моему мнению, это нереально.

- Почему вы так уверены?

- Мистер Бен с супругой и Беверли были вместе; в другой комнате отдыхали Джозеф, Даниель и Рахель, а доктор Бэрри уединился в своей комнате. Остальные поднялись на второй этаж.

- Мог ли кто-нибудь спуститься оттуда по боковой лестнице во двор?

- Нет, сэр, исключено: дверь на зимнее время закрыта на замок.

- Где находиться ключ от двери?

- Один у меня в комнате, а второй — в специальном ящичке возле нее.

- Вот как? Почему же вы убеждены, что никто не мог воспользоваться этим выходом?

- Вы можете убедиться, что дверь давно не открывали. Сержант Гофман тоже задавал этот вопрос и проверил дверь.

Сэма не покидало чувство театральности всего происходящего: каждый участник «спектакля» не только хорошо отыгрывает свою «роль», но и вполне профессионально оказывает поддержку «партнерам». Создавалось впечатление, что и ему, комиссару, тоже отведена роль, нечто вроде ведущего, которому вроде и разрешена некоторая свобода действий, но исключительно в рамках, определенных режиссером.

Мысли Сэма вернулись к действительности, к Джону, не проявлявшему признаков нетерпения, и к тарелке с аппетитными сэндвичами. «Может быть, все-таки съесть один — не взятка же это?» Вероятно, взгляд комиссара был слишком откровенен, потому что Джон предложил:

- Сэр, не возражаете сделать перерыв на несколько минут?

- Нет, давайте продолжим. Что вы делали после семейного обеда? Поподробнее.

- Не могу указать точное время, но расскажу в хронологической последовательности. Помогал Селине и Джейн навести порядок в столовой, один раз поднялся на второй этаж, чтобы отнести кофе и напитки, заходил на несколько минут в свою комнату; далее — выходил на территорию в хозяйственный домик, затем мы с миссис Мерин решали кое-какие домашние проблемы на следующую неделю, а после ухода мистера Давида в спальню вместе с Селиной навел порядок в кабинете. Вот, пожалуй, и все.

- Я вижу, у вас был трудный и насыщенный событиями вечер, и сложно вспомнить точное время исполнения каждого из Ваших дел, но сосредоточиться придется. Прежде всего, меня интересует, где вы были, что делали или видели во время отъезда мистера Моррисона.

- Могу лишь сказать, что когда я вышел из дома чтобы проверить все ли в порядке и зажечь фонари на тыльной стороне территории, — это входит в мои обязанности, — машина мистера Моррисона еще была на месте. Затем я зашел в домик, и мы с Джейн обсудили необходимые покупки, а когда вернулся на виллу, он уже уехал.

Джон сидел в напряженной позе, как будто опасаясь какого-то сложного для него вопроса. Но какого? А возможно, это просто волнение перед комиссаром Скотленд-Ярда, особенно для человека, ни разу прежде не побывавшего в такой неприятной ситуации.

- Когда вы выходили во двор, может быть видели кого- нибудь у въезда на виллу или слышали что-нибудь?..

- Нет, я вышел из дома через боковую дверь и к главным воротам не подходил.

Комиссар возвращался в Лондон в плотном потоке машин. Туман метался по шоссе рваными клочьями, местами абсолютно закрывая видимость и заставляя двигаться на авось, а на открытых участках дороги, повинуясь порывам ветра, рассыпался на танцующие нити — сказочные призраки, исчезающие в темноте.

Дорога заняла не менее двух часов, и, несмотря на поздний час, Сэм ехал в Ярд, где его ждал сержант Уорбик с сыном Моррисона. Войдя в кабинет и взглянув на сидящего в углу мужчину, он невольно сравнил Моррисона-младшего с мокрой курицей: влажные, прилипшие ко лбу пряди жидких волос, пот, бисером покрывший виски и кончик носа, скомканный и уже мокрый носовой платок.

Уорбик вопросительным знаком сидел за столом, методично постукивая карандашом. При виде комиссара он встал, а Моррисон продолжал сидеть, отслеживая движения сержанта покорным взглядом.

«Похоже, здесь мне делать уже нечего», — с облегчением подумал Сэм.

- Мистер Моррисон, я комиссар Шоу. Подождите несколько минут в коридоре.

Поспешность, с какой тот выполнил просьбу комиссара, не оставляла сомнений в успехе «дрессировки».

- Чем порадуешь, сержант?

- Мое мнение, сэр — он чист. Я потряс его как следует. Для него смерть отца оказалась сильным ударом — по-своему он любил его.

- Тогда отпусти его сейчас, тем более, что он вряд ли в состоянии соображать.

Сержант отсутствовал несколько минут, а вернулся с несвойственным ему жалостливым выражением лица:

- Плакал в коридоре. Пришлось вызвать такси.

- Есть что-нибудь по делу с тотализатором?

- Утверждает, что его никто не беспокоил.

- Что слышно о желтом «Остине»?

- Абсолютно ничего, как в воду канул. Никто не видел этой машины раньше, да и приметы двух парней, которых описал бармен, ничего не дали полиции района. А у вас что-нибудь прояснилось, сэр?

Сэм чувствовал себя усталым, голодным и совершенно не готовым к детальному разговору. Первым решением было отложить его на завтра, а пока описать ситуацию лишь в нескольких словах, но начав рассказ, комиссар постепенно почувствовал желание собрать все узнанное, все впечатления воедино, проанализировать их для себя и Уорбика, выслушать его мнение, обсудить и, в конце концов, поспорить. Он ждал реакции опытного сержанта на факты, детали, реплики, но Уорбик слушал молча, не двигаясь, уперев взгляд в край своего стола.

Чем полнее Сэм рисовал всю картину, тем все менее склонялся в сторону какой-либо одной гипотезы. Как в лабиринте: почти каждое направление оказывается тупиковым, хотя точно известно, что один правильный выход имеется. Но, находясь внутри самого лабиринта, имеющего множество ложных ходов, маловероятно выйти на верный путь, тем более, если ты в цугцванге. Что тогда? Тогда нужен ковер-самолет и взгляд сверху, под другим углом зрения на все ходы-выходы.

Ни комиссар, ни сержант не замечали, что уже несколько минут сидят молча: один, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла, а второй — наоборот, застыв в агрессивно-напряженной позе.

Тишину разорвал телефонный звонок.

- Сэр, ваша жена. — Сержант деликатно вышел из кабинета, а когда вернулся, комиссар стоял у аппарата с красным лицом.

- Сэр, что-нибудь случилось?

- И поделом мне — сегодня круглая годовщина нашей свадьбы. Могу я в это время где-нибудь купить цветы?

ГЛАВА 10

В ожидании Наума Вольского Сэм выстругивал из дерева своих «подопечных». Уорбик корпел над документами за своим столом; процесс сопровождался постоянными вздохами, короткими и длинными, порой переходящими в стон.

- Сержант, отвлекись на минутку от любимого занятия. Вчера вечером ты внимательно выслушал мой монолог, но не более. Что скажешь на свой свежий взгляд?

Уорбик медлил, явно подбирая слова.

- Сэр, не знаю, как сказать вам, но в этом деле вас трудно узнать.

- ..?

- Как бы это объяснить? Вы — один из патриархов Ярда, и на примерах многих ваших расследований мы учились. Вы всегда шли на шаг впереди, тянули весь воз, торопили идеями и делом. Сейчас же, прошу простить сэр, вы пассивны. Как будто бежите с цепями на ногах.

Комиссар продолжал методически стругать дерево, никак не реагируя на слова Уорбика.

- Сэр, я сказал что-нибудь не так?.. Скорее всего, я чего-то не понял.

- Ты сказал то, что думал; для меня это главное. Твоя правда в том, что воз, о котором ты упомянул, буксует, будто на месте стоит: несколько дней комиссар Шоу, при содействии двух бравых сержантов и других помощников, не жалея сил и времени пытается выйти на след преступников, а результат, можно сказать, нулевой. Я бы даже сказал — отрицательный, поскольку ноль — это ничто, а минус — конкретная величина, хотя и с отрицательным эффектом. Плохо это или хорошо — вопрос относительный. Например, существовала вероятность того, что в смерти нотариуса замешан его сын, но, по твоему мнению, которому я склонен верить, он оказался «чистым». Отрицательный для нас результат, но плохо ли это? Или этот злосчастный желтый «Остин», который как под землю провалился. Я надеюсь, да почти уверен, — мы найдем его, но если окажется, что это та машина, которую видели молодые люди — Эльвира и Люк, а бармен опознает его пассажиров, то они могут подозреваться лишь в ограблении уже мертвого или тяжело раненого Моррисона, но не в убийстве. Можно ли оценить этот результат как абсолютно негативный? Теперь перейдем к обитателям виллы. Если говорить о юридической стороне вопроса, то никому из них, даже с большой натяжкой, мы не можем предъявить обвинения в преступлении. Более того, если в качестве доказательства этой позиции присовокупить мою интуицию, то могу свидетельствовать, что никто из опрошенных мною не мог пойти на преднамеренное убийство. Да и нет разумного зерна в ликвидации нотариуса. Завещание? Но тогда надо признать, что заранее планировалось и второе убийство — Давида Вольского, а в перспективе и нового главы семьи — Бена, поскольку он все равно бы выполнил волю отца. Должен признаться, что мысль не моя, но — трезвая. Я предпочел бы не разрабатывать такую маловероятную гипотезу, пока, по крайней мере, не появятся новые доказательства. Конечно, я уже слышу твое возражение: может существовать еще один персонаж, совершивший убийство, связанный или нет с семьей адвоката. Предположим, как рабочий вариант, что мистер «Х» был нанят кем-то из заинтересованных лиц. В этом случае, опять же, остаются в силе мои сомнения о реальности воплощения плана в целом: Моррисон — Давид Вольский — Бен или еще кто-нибудь. Для большей ясности мне бы очень хотелось узнать, где сейчас находиться новый вариант завещания и личные вещи нотариуса; большая надежда на пассажиров желтого «Остина» — если все это у них, то вообще снимается вопрос о некотором наемном убийце «Х», но.

- А если этим пассажирам достались только личные вещи, а завещание исчезло? — не выдержал Уорбик.

- Маловероятно, что профессиональный убийца будет действовать так прямолинейно.

Комиссар вновь взял в руки нож и деревянный брусок. Молчание длилось одну-две минуты.

- Ну, а если убийство совершено только ради ограбления? — настойчивый вопрос в стиле Уорбика.

- Для этого, опять же, нужен «Остин». А если попытаться представить себе картину такого преступления, то она выглядит, по меньшей мере, странно: Моррисон выезжает из ворот задним ходом, поворачивает машину почему-то не в сторону Оксфорда, а в обратную, проезжает таким образом метров двадцать, останавливается в неосвещенном месте, выходит из машины и пешком, под сильным дождем, возвращается к воротам, чтобы получить удар по голове от незнакомого человека. Как тебе такой вариант?

В кабинете вновь воцарилось молчание. Сэм методично вырезал очередное действующее лицо, а сержант напряженно смотрел в одну точку на стене, подперев голову двумя руками.

- Вот что, Уорбик. Поезжай туда, походи, посмотри, «понюхай», поговори с обитателями, но — хочу дать один совет: будь максимально корректен и вежлив, если не хочешь получить «по носу». Не забывай, что имеешь дело с семьей адвокатов. — И, помолчав, добавил: — Да и просто, по-человечески, не стоит излишне их тревожить.

Сержант уехал, а Сэм продолжил вырезать «образы и характеры», как поэтично выразилась однажды Сарра, защищая увлечение мужа перед одним едким журналистом. Движения его, иногда спокойные и методичные, а затем резкие и быстрые свидетельствовали, скорее, не о творческом характере работы, а о течении мыслей, навеваемых этими образами.

В половине одиннадцатого дежурный по Управлению доложил, что мистер Наум Вольский прибыл по приглашению комиссара. В кабинет вошел мужчина выше среднего, даже по английским меркам, роста, подтянутый, как иногда говорят «поджарый», в строгом костюме, белой рубашке с галстуком, завязанным по моде равнобедренным треугольником.

Первая реакция комиссара, как уже позже он признался сам себе, было некоторое удивление: элегантный мужчина из коммунистической, деревенской России! Особенно его «зацепило» умение посетителя завязывать галстук; сколько лет он безуспешно пытался освоить этот незамысловатый прием, но безуспешно — выходило нечто однобокое, кривое изделие, с которым даже самый изысканный костюм лишался уважения. Первая, абсолютно несерьезная мысль, пришедшая в голову комиссару, — прямо сейчас, в кабинете, научиться у гостя завязывать галстук!

Вероятно, Сэм на какие-то мгновения глубоко ушел в свои иррациональные мысли, потому что вошедший, видимо не в первый раз, повторил:

- .Вы меня слышите? Я Наум Вольский, пришел по вашему вызову.

- Да, конечно, мистер Вольский. Проходите, пожалуйста, садитесь. Честно говоря, я ожидал увидеть другого человека.

- Вы имеете в виду, что я прилетел издалека, из России? Вы отнюдь не первый, кто ожидает встречи с существом, одетым, в лучшем случае, по моде начала века, с бутылкой водки в одной руке и ложкой черной икры — в другой.

- Отлично, меня радует, что вполне понимаю ваш английский и ваш юмор! Сочувствую, что приезд в нашу страну оказался столь печальным. Мне поручено расследование этих трагических событий, и я пригласил вас для допроса в качестве свидетеля. Могут возникнуть трудности, связанные с незнанием законов Англии, а также ваших прав и обязанностей. Вы предпочитаете присутствие адвоката или достаточно моих пояснений?

- Спасибо, комиссар, я надеюсь на вашу помощь, если начну совершать ошибки во вред себе и делу. Не буду скрывать, что готовился к этому визиту и получил необходимый юридический инструктаж.

«Было бы удивительно, если б оказалось иначе, — подумал Сэм. — Инструктаж наверняка был не только юридическим, но и тактическим».

- Это облегчает мои обязанности, мистер Вольский. Итак, вы впервые в нашей стране и ранее не были знакомы с вашими родственниками лично, не так ли?

- Да, комиссар.

- Но, вероятно, у вас или у вашего отца были общие дела с ними, в том числе — финансовые?

- Нет, никаких. Мы только недавно узнали о существовании друг друга. Впрочем, это легко проверить, учитывая ваши профессиональные возможности.

- Тогда, чем вы можете объяснить желание покойного адвоката изменить первоначальное завещание в вашу пользу?

- Предвижу еще один ваш вопрос: известно ли мне, что именно Давид завещал нашей семье? Думаю, что если отвечу на него, то отпадет необходимость объяснять, почему он сделал это. Нет, мне не известно, что именно изменено в завещании, но передам смысл одной его фразы: «Много лет мечтал увидеться со всеми вами и хочу, чтобы наши встречи здесь, в Англии, были как можно чаще. Финансовую сторону я обеспечу». Могу лишь предположить, что речь шла о каком-то количестве фунтов на счету в банке или о другом аналогичном варианте.

- Присутствовал ли кто-нибудь при этом разговоре? Может быть, вам известно, обладал ли этой информацией кто- нибудь ещё?

- Нет, мы беседовали тет-а-тет. А что касается вашего второго вопроса — затрудняюсь ответить.

- Не секрет, что вы были вынуждены переехать на квартиру в Лондон по инициативе, если можно так назвать, миссис Мерин. Как она мотивировала свое желание?

- Видите ли, комиссар, у миссис Мерин бывают периоды или относительно неплохого самочувствия, или абсолютно плохого. Для стороннего наблюдателя они отличаются разительно: в первом случае вы услышите за весь день максимум два слова — «здравствуйте» и «до свидания»; а во втором — может обрушиться такой поток изречений, что для понимания его явно не достаточно моего английского. После всего случившегося она, практически постоянно, пребывает во втором периоде.

- Вы ответили на мой вопрос весьма образно, но не конкретно.

- А собственно, и конкретизировать нечего: я был обвинен во всех смертных грехах, то есть — если бы не мой приезд, ничего бы не случилось.

- Понимаю, вы обиделись и уехали.

- Обиделся? На больного человека? Конечно, нет, комиссар. Это мое абсолютно взвешенное решение, обдуманное и оговоренное с Беном и доктором Бэрри.

- Вы считаете, что поведение миссис объясняется только ее болезнью, а не другими намерениями? Например, нежеланием посвящать вас в какие-нибудь семейные события или проблемы.

- Ну, это и так естественно. Тем более, что в таком многослойном клане невозможны идеальные отношения.

- Опять же, мистер Вольский, я пытаюсь получить информацию, относящуюся к событиям злосчастного воскресенья, а вы уводите меня чуть ли не к проблемам царя Давида. Кто из членов семьи или слуг мог оказаться на месте убийства нотариуса?

- Не думаю, что в состоянии сообщить вам что-нибудь полезное. Насколько мне известно, он отбыл около шести часов вечера, а мы с мистером Кимом, мужем Беверли, в это время находились в моей комнате на втором этаже дома. Так что, ни о ком другом я сообщить ничего не могу.

- Меня интересуют любые, даже самые незначительные детали, замеченные вами, в том числе и в другое время.

По усмешке, тронувшей губы собеседника, комиссар догадался, что было не столь трудно, о его мысли: подталкивание к стукачеству или, интеллигентнее, к сотрудничеству с органами.

- Мое положение в семье, особенно после случившегося, оставляет желать лучшего, поэтому, стараюсь, как можно меньше контактировать с кем-либо. Сожалею, но ничем не могу вам помочь.

«Вот семейка! И этот коммунист туда же! — с раздражением подумал Сэм. — Тряхнуть бы его как следует, да только себе дороже выйдет.»

- Известно ли вам, что сокрытие важных для следствия фактов есть нарушение закона и подлежит наказанию?

- Да, комиссар, известно. Но мне также известно, что даже в отношении подозреваемых в совершении преступления существует такая мелочь, как презумпция невиновности. Тем более что я, как вы меня предупредили, — только свидетель.

- Мистер Вольский! Вы здесь не для того, чтобы учить меня. — Сэм чувствовал, что излишне горячится, но остановиться не мог.

- Ни в коем случае, комиссар. Я лишь хочу напомнить, с вашего позволения, что являюсь потерпевшей стороной, поскольку утерян важный для меня финансовый документ. До настоящего времени могу только констатировать, что английская полиция в полном неведении относительно его местонахождения.

Наступила полная тишина, и двое возбужденных, раскрасневшихся мужчин замерли на несколько секунд, ожидая очередного выпада друг от друга. Первым прервал паузу комиссар.

- Между прочим, мистер Вольский, ваше заявление бездоказательно. Никто, включая вас, не видел этого документа. Существует лишь предположение, что он был, чего явно не достаточно для предъявления претензий к полиции.

- Тем не менее, согласитесь, что для вас основная версия смерти мистера Моррисона связана именно с завещанием моего дяди. Я хочу подчеркнуть, что вы сами считаете вполне вероятным такое развитие событий.

«Господи, как он действует мне на нервы со своей логикой!» — злился Сэм.

- Можете не сомневаться, Скотленд-Ярд достаточно квалифицированно ведет расследование, и вы будете ознакомлены с его результатами.

- Спасибо. Должен уведомить вас, что истекает срок моего пребывания в Англии, и я улетаю в Москву.

- Нет, мистер Вольский, вам придется задержаться до выяснения всех деталей; вопросы с визой и советским посольством мы решим сами.

Когда Наум уже стоял у двери, комиссар остановил его:

- Может быть, маленькой компенсацией за все неудобства будет тот факт, что шахматы, которые хотел подарить вам покойный адвокат, не утеряны. Пока они находятся в Оксфорде, но позвоните мне завтра-послезавтра, и я смогу передать их вам.

«Вероятно, этот господин хочет еще что-то сказать, потому что стоит у двери», — подумал Сэм, но не поднял головы, давая тем самым понять, что разговор закончен.

ГЛАВА 11

Уже битый час Сэм ворочался в постели, а сон все не шел — то ли переутомление от длительного и напряженного дня, то ли обильный ужин с вином и гостями по случаю их юбилея с Саррой, а, скорее всего, — и то, и другое. Он уже пытался считать до ста, до тысячи, сосредотачивался на приятных и спокойных воспоминаниях, но все безрезультатно. Мысли возвращались к беседе с начальством, к словесной перепалке с этим русским, затем останавливались на старой зануде Хаккете — сколько же энергии и времени необходимо потратить, чтобы вытащить его из апартаментов! Завтра еще раз придется его ублажить, но, как говориться, игра стоит свеч: глазомер и чутье Поля отменны, а авторитет — непререкаем.

Но все-таки самой большой неожиданностью, перебившей покой и сон, стало далекое воспоминание Сарры. Они уже лежали в постели, Сэм блаженно погружался в покой, а супруга, подложив ладони под голову, вела тихий монолог:

— Сэм, а помнишь, как нам было хорошо вдвоем? Ты был такой нежный, внимательный и… настойчивый каждый вечер! Сколько мы там пробыли — две, нет, почти три недели! Я хорошо помню этот домик с брусчатыми, пахнущими смолой стенами, стол на таких толстых ногах, словно он предназначался в качестве пьедестала для танка, дворик со старым колодцем. А помнишь, сколько мы гуляли? Виндзор, Итон, Слау; река, тишина. Но возвращались мы в наш Сток-Поджес, в теплый домик. Ты помнишь этот смешной памятник Грею?

«Что она говорит? Что смешного в памятнике? О чем стучит этот колокол, вытаскивающий из блаженной дремоты? Сток — Поджес, Сток — Поджес, Сток — Поджес…»

Последние остатки несостоявшегося отдыха слетели с ощущением холодного пола; Сэм в темноте пытался нащупать тапочки, но один, как назло, задвинулся под кровать. На кухне, не зажигая света, он раздвинул шторы на окне: звездное, чистое небо, редкий свет в соседних окнах. Где-то там, юго-западнее, в его родной конторе не спит дежурный. «Позвонить сейчас? Нет, не стоит. До утра терпит. Как же мы все так опростоволосились? Клюнули на первого попавшегося живца — район Сток-он-Трент- лишь потому, что в машине обнаружились кусочки характерной глины? Или потому, что маршрут был более естественный: Сток-он-Трент — Лонг-Кемптон — Оксфорд? И слова одного из парней в пабе: «До Стока ехать еще далеко?» Короче, оплошность на уровне начинающего сержанта.

- Сэм, ты плохо себя чувствуешь? — Сарра стояла в дверях в ночной рубашке.

- Нет, все в порядке. С головой плохо.

- Болит?

- Нет, стала совсем дурной.

Поспать удалось не более трех-четырех часов. И утром, входя во владения Хаккета и услышав его брюзжание, комиссар не выдержал обычного ритуала:

- Послушай, Поль, сегодня у меня нет здоровья с тобой воевать. Дай таблетку от головной боли, и поехали.

Половину дороги комиссар молчал, закрыв глаза. Боль уходила потихоньку, но голова оставалась тяжелой, и мысли ворочались в ней соответствующие. Хаккет ерзал на соседнем кресле, но, трезво оценивая состояние коллеги, не решался начать беседу, хотя вопросы у старого криминалиста имелись, особенно один, который должен очень «понравиться» этому «великому Скульптору»: «Какого хрена он очухался только сегодня, через несколько дней? Кто бы другой допустил подобное — получил бы солидную взбучку от самого Шоу, а тут — сам себе барин».

Уже показались пригороды Оксфорда, когда комиссар, наконец, заговорил:

- Нас ждет эксперт с фотографиями и другими материалами — тот самый специалист, что первым работал на месте преступления. Могу тебя уверить, что все восстановлено в первоначальном виде, так что не беспокойся и не задавай вопросов. Должен также признаться, что уже при первой экспертизе возникло подозрение, что смерть Моррисона наступила от удара головой об один из выступающих камней.

- И чем же тебя не удовлетворил этот камень?

- Чем? Как бы тебе объяснить по-простому, чтобы сразу все стало понятно?

Сэм замолчал на несколько секунд и голосом школьного учителя произнес:

- Слишком много других камней.

- И ты хочешь, чтобы я всех их пощупал?

- Мне нужен один, но большой. Именно поэтому я трачу все свои нервы, чтобы вытащить сюда твою персону. Я хочу знать твое непререкаемое мнение по двум вопросам: действительно ли смерть Моррисона могла наступить от удара об один из этих камней, и, что не менее важно, чему соответствует сила удара — несчастному случаю или насильственным действиям.

Хаккет бормотал что-то, отвернувшись от Сэма к боковому стеклу.

- Может быть, ты произнесешь свою тираду более внятно, чтобы я еще раз убедился с кем имею дело?..

- Перестань умничать, Скульптор. Лучше объясни, почему ты тянул с этим делом столько дней?

- Обещаю ответить на твой вопрос по полной программе, но не сейчас. Поговорим попозже.

«Хоть с погодой повезло», — подумал Сэм, когда машина подъехала к воротам виллы. Время приближалось к полудню, а тусклое осеннее солнце лишь символически поднялось над горизонтом, покрывая верхушки деревьев бледно-желтым светом. «Освещение для сцены из спектакля, где у героев такое же, как у меня, приспущенное настроение», — констатировал комиссар.

Не было никаких сил выйти из машины, тем более, что криминалисты не нуждались в его присутствии. Мысли то концентрировались на деталях отдельных фактов, то расплывчато уходили в близкие или далекие воспоминания. На какое-то время он даже заснул, но это был скорее не сон, а состояние забытья, хорошо знакомое людям, привыкшим контролировать себя в окружающей обстановке. Сэм слышал голоса коллег, но периодически ловил себя на неприличном похрапывании. Тем не менее, когда работа была закончена и машина двинулась в сторону Оксфорда, комиссар почувствовал себя значительно бодрее. Хаккет молчал; по сценарию, хорошо известному в Скотленд-Ярде, сейчас, по окончании работы, он должен был ворчать, перемалывая кому-нибудь или чему-нибудь косточки и ожидая сочувственной реакции, но присутствие в машине посторонних лиц избавило Сэма от этой малоприятной процедуры.

Всю обратную дорогу до Лондона, несмотря на неоднократные, правда не очень настойчивые попытки, не удалось втянуть Поля в разговор о результатах осмотра места преступления. Только поднявшись к себе в лабораторию и выпив изрядную порцию виски, он, наконец, открыл рот:

- Существует устойчивое мнение, что у патологоанатомов профессионально атрофированы элементарные человеческие чувства. Между прочим, и о вас, полицейских, у обывателей мнение не лучше.

Хаккет продолжал ходить по лаборатории со стаканом виски; на третьем или четвертом витке он остановился перед комиссаром, сидящем на высоком стуле.

- Что ты молчишь? Может, тоже считаешь, что я резал Моррисона и напевал арию Фигаро?

- Допей свой виски, Поль, и сядь; от твоих пируэтов у меня снова начинает болеть голова. Что же касается твоих сентенций, то должен огорчить — мы действительно черствеем с годами, но не только в связи с нашей профессией, а скорее потому, что начинаем все чаще заглядывать в свои собственные болячки и проблемы. Что же касается равнодушия — это больше по части генов. Ты лучше скажи мне: рана Моррисона была смертельной, или..?

- Думаю, при своевременной помощи был шанс избежать летального исхода. Ты предполагаешь, кто-то был рядом?

- Вполне вероятно. Но я жду ответов на главные вопросы.

- Завтра ты получишь официальный документ, а пока скажу коротко, без дипломатических оборотов: похоже, что травма получена от падения и удара головой об один конкретный камень, где, кстати, по данным местных экспертов, обнаружены следы крови. На насильственные действия не вытягивает. Тебе это что-то говорит?

Комиссар не торопился с ответом, наблюдая, как самое занимательное действо, за амплитудами не растаявших льдинок в стакане с виски, раскручивая его то в одну, то в другую сторону.

- Ты слышишь меня, Сэм?

- Слышу хорошо. И думаю, что ответить тебе, а, заодно, и себе. Я обещал объяснить, почему попросил тебя провести столь важную экспертизу только сегодня, спустя несколько дней после смерти Моррисона. Неужели ты думаешь, что я не догадывался о том, какое заключение могу получить от величайшего патологоанатома Скотленд-Ярда? Может быть, я совсем устарел, и не сделал выводов из твоего первого заключения и формы камней, где обнаружены следы крови? Вот видишь, я умею ворчать не хуже тебя. А теперь давай проанализируем вместе: громкое дело — две смерти одна за другой. Бюрократы из высоких инстанций прессуют наше руководство, требуя немедленных результатов, газеты соревнуются, выплескивая на своих загипнотизированных читателей самые «блестящие» факты и прогнозы. И вот выясняется, что у Давида Вольского было очень больное сердце, и летальный исход мог случиться в любое время, а по заключению Поля Хаккета, в котором никто не посмеет усомниться, с нотариусом произошел элементарный несчастный случай. И что последует за этим? Комиссара Шоу вызывают к руководству, ставят по стойке смирно и втолковывают, что пора бы и закруглиться, поскольку все абсолютно ясно, дело должно быть снято с контроля у высокого начальства, а для такого опытного сыщика имеются более серьезные проблемы. Ну, а у пронырливых журналистов появиться новая тема: «Вместо борьбы с настоящей преступностью, уважаемые специалисты Скотленд-Ярда тратят деньги налогоплательщиков на всякие, не стоящие выеденного яйца, проблемы». Вот так-то, друг мой. А ты спрашиваешь — почему?

Сэм встал, поставил на стол недопитый стакан с виски и направился к выходу из лаборатории. У дверей он остановился и добавил:

— А как прикажешь объяснить совершенно непонятные действия Моррисона после выезда из виллы? А рваная рана на щеке? А куда испарился новый вариант завещания?

Он хотел обозначить это место не совсем цензурным жестом, но, махнув рукой, вышел из лаборатории.

В своем кабинете, на столе, Сэм нашел записку от Уорбика: «Обнаружены желтый «Остин» и его хозяева. Их доставляют в Ярд».

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 1

Настроение было окончательно испорчено; неокончательно плохим оно было с самого утра — ожидание допроса в английской полиции не предвещало ничего приятного. Беспокоила не столько сама процедура, — Бен достаточно четко разложил все по полочкам, сколько возможные проблемы с языком. Но, по всей видимости, с этим был порядок, и, даже во время взаимных с комиссаром колкостей, Наум остался доволен своим английским.

Он подошел к машине, сел на заднее сидение; хотелось немного расслабиться и собраться с мыслями. «Бен утверждал, что Сэм Шоу умный и корректный комиссар, — вспоминал Наум. — Я не заметил этого, хотя первое впечатление может быть ошибочным. В конце концов, его нервное поведение может быть следствием плохого самочувствия, или на то есть другая причина. Непонятно другое: какой-то странный был допрос, больше похожий на формальность, чем серьезный разговор. Или он церемонился со мною, поскольку я иностранец? Что пытался выяснить? Похоже, что главная линия вопросов сводилась к семейным взаимоотношениям; здесь он ищет ключ к разгадке разыгравшейся трагедии? Ну и, конечно, новое завещание, черт бы его побрал! Действительно, а было ли оно вообще?

Нужно связаться с Беном и рассказать про допрос. Сколько же ему, бедному, досталось за эти несколько дней! Кто бы мог подумать еще неделю назад, что над этим семейным гнездом разразиться такая буря? Хотя, если посмотреть объективно, еще до трагедии, даже такому новичку как я, были слышны раскаты грома. Трудно предугадать, как распорядился Давид со всем наследством, но то, что Бену придется несладко — факт несомненный.

По большому счету, вся семья ведет себя достойно, можно сказать — дружно, если не принимать во внимание скандалы мадам Мерин. Сложно разграничить, где кончается ее болезнь, а где начинается стервозность характера, или наоборот. Да бог с ней; как говориться — с глаз долой, из сердца вон. Вот только не получается пока «с глаз долой»: сколько еще времени придется проторчать здесь, в неопределенности? Не мешало бы вернуться в Москву, в родные пенаты, хотя скажи кому-нибудь там, на Родине, что вынужден был задержаться в Англии — долго будут смеяться от такой «неволи». Тем не менее, после почти двух недель бурных событий, переживаний, впечатлений хочется привычной обстановки, почувствовать тылы и расслабиться.

Если говорить о желаниях, то есть еще одно — встретиться с Людмилой Григорьевной. Совестно, конечно, при таких обстоятельствах, да и настроение далеко не праздничное. Но подсознательно услужливо появилось компромиссное решение: позвонить по телефону, а дальше — как получится.

Получилось все естественно и просто; через одну-две минуты разговора Людмила Григорьевна полувопросительно- полуутвердительно намекнула о давнем приглашении на встречу, ибо опасается, что он снова исчезнет на неопределенное время и натворит что-нибудь уже из категории интересов Интерпола.

При встрече, главное, что увидел Наум — теплоту глаз собеседницы, которую вначале можно было принять за вежливое участие, но через несколько минут он почувствовал нечто большее — желание женщины быть рядом. Если ты сам неравнодушен, то в этом легко ошибиться, приняв желаемое за действительное, но нежная рука, прижавшая его локоть к себе, мягко-пружинистый шаг, подчиняющий ритм движения тому единственно возможному варианту, когда неизбежно волнующее касание бедер, формальные, на слух постороннего, слова, намеки, интонации — все, в чем мужчина, если он действительно мужчина, не может ошибиться, были тому подтверждением. Постепенно тупел, отходил на второй план кошмарный дурман последних дней; Наум боялся потерять это, давно забытое ощущение парящего полета, свободы, всесильности. Он шел как канатоходец, одно неловкое движение которого чревато потерей баланса, равновесия между вот этим томительным, волнующим ожиданием обжигающей близости и возвратом к реальности. Сейчас граница между ними проходит через одно неловкое слово, движение, через нечто иррациональное, не подвластное анализу разума, лишь только абсолютному ощущению партнера.

- Послушайте, молодой человек, у меня совершенно мокрые ноги и спина; мы отшагали уже пол-Лондона, а я никак не услышу от вас разумного предложения. Я понимаю, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, но смею вас уверить, если вы ищете путь к моему сердцу, можете смело идти тем же путем.

Нет, неправда, — он боролся, пытался прикусить свой язык, но безуспешно. И ответ прозвучал на грани бесшабашного остроумия и завуалированного хамства:

- Я готов идти к вашему сердцу не только через желудок!

Реакция собеседницы сняла напряжение момента — искренний смех, и ответ:

- Сначала обогрейте, накормите, а уж потом поговорим о путях-дорогах.

- При нашем размокшем состоянии ни одно приличное заведение не пустит на порог, так что не откажите в любезности принять истинно российское предложение: едем на хату, где есть холодильник с вином и закусками, камин и я, жаждущий естествоиспытатель новых дорог.

…Часы в салоне мягко пропели четыре раза — скоро хмурое утро нового дня. Все напряжение минувших суток с их нервными и эмоциональными нагрузками не пройдет бесследно; оно притаилось где-то внутри мозга, в нервных клетках, во всем теле и непременно распрямится, как пружина, и ответит. Можно не сомневаться, что ответ будет ощутимым и неоднозначным. Это потом, завтра или послезавтра, но и сейчас, хотя душа и пребывает в состоянии относительного покоя, сон не идет. Точнее, это не покой, не сон и не бодрствование — периодическое погружение в дремоту, при которой мозг не прекращает контролировать ситуацию. Несколько минут провала, забытья, и — пробуждение от толчка, беспричинного и резкого. Нет, не беспричинного, потому что снежной лавиной вновь обрушивается трагедия его, Вольского, семьи.

Кровать не рассчитана на двух человек, и Наум чувствует теплые плечи и бедра Людмилы — она спит на спине, подложив левую руку под голову, отвернувшись лицом к стене; дыхание ровное и спокойное. «Почему ее сон такой глубокий и безмятежный? Что это — усталость, или. — Наум даже поежился от этой мысли. — Или частый опыт чужих кроватей? Сегодняшняя наша встреча, стремительное развитие событий напоминают, скорее, порывистость юношеских эмоций, нежели контролируемые чувства уже зрелых, достаточно уравновешенных людей. Стоп! Правомерно ли обобщение? Была ли эта вспышка обоюдной?..»

Больше не было сил лежать в одной позе; невозможность принять другую, требующую пространства, усугубляло ощущение дискомфорта. Плавными, медленными и равномерными движениями («Как сапер», — подумал Наум) он начал высвобождать поочередно части тела и, смог наконец бесшумно сползти с кровати.

Половина шестого утра. Наум зажег камин в салоне, сварил себе кофе и сел в глубокое кресло, блаженно погружаясь в зрелище пляшущих, еще робких огоньков, и в аромат кофе, постепенно заполняющий все свободное пространство.

«И все же, что произошло? В чем привлекательность, точнее, шарм этой женщины? Красивая, умная? Нет, здесь что- то другое, так однозначно не классифицируемое. Это сумма, складывающаяся для него, пока, из чисто эмоционального восприятия мыслей с подтекстом, улыбок, ответов одними только глазами или губами? Нестандартные реплики? Мимолетная нарочитая вульгарность, которая, кроме как для «красного словца», не воспринимается?»

Часы пропели шесть раз. Вдруг, что-то большое и мягкое накрыло его, овладевая губами, глазами, ногами — всем телом. Оно, это явление, было настойчиво-мягкое и необыкновенно возбуждающее, требовательное, манящее. А еще — звуки. Звуки, нейтрализующие остатки трезвого мышления.

«Сирена, — мелькнула мысль. — Бедный я Одиссей! А быть может, богатый?..» Потом все превратилось в бешеный танец, рассекаемый вспышками огня в камине, грохотом падающего кресла, болью от резкого движения по жесткому ворсу ковра и, главное, ощущением собственной мужской силы.

За завтраком, у кухонного стола, Людмила сидела с мокрыми после душа волосами и медленными глотками, не отрывая взгляда от лица Наума, отпивала кофе. «Таких глаз я еще у нее не видел, — подумал Наум. — Что говорят они?.. Нет, они не говорят, они — просто зеркало ее состояния». Наверное, эти мысли отразились на его лице, потому что последовало:

- Мне надо поставить глаза на место.

- То есть?

- Они сейчас непозволительно болтливы. Между прочим, с твоими очами тоже неприлично выходить на люди; они как после глубокого похмелья.

- Ты не догадываешься, чего, точнее кого я так много выпил? Если следовать традиции нашей с тобой Родины, то клин похмелья выбивают клином. Ты намекаешь на это?

- Нет уж, оставь свой клин при себе, а мне пора на работу. Что же касается последних оставшихся у тебя сил, побереги их для грядущих подвигов. Я имею в виду, что стал слишком популярной личностью среди некоторых работников советского посольства. Не секрет, что все тайны государственного масштаба распространяются, как минимум, со скоростью звука. Не могу понять, что за возня там происходит, но уж слишком часто произноситься твое имя.

- Ничего мудреного, оно и на страницах газет мелькает.

- Дай бог, чтобы только это. Но уголовные дела не вызывают особого интереса у ленивых дипработников. Что ты еще натворил?

- Чист, как стеклышко. Думаю, Скотленд-Ярд направил документы о моем задержании в Англии в связи с незавершением дела о смерти дяди и Моррисона.

- В любом случае, будь готов к приглашению в посольство.

Оставшись один, Наум подошел к зеркалу и без воодушевления посмотрел на отросшую за ночь щетину и красные от бессонной ночи глаза. «Точно бомж с похмелья. Что она сказала о приглашении в посольство? Собственно, что удивительного в этом, если верноподданный их страны оказывается участником громкого уголовного дела, пусть всего-навсего в качестве свидетеля, и нужно получить достоверную информацию из первых уст, и оказать посильное содействие».

Приглашение не заставило себя долго ждать: около десяти часов утра раздался телефонный звонок, и спокойный мужской голос попросил зайти в посольство между двумя и четырьмя часами пополудни. Собеседник положил трубку, не дожидаясь ни вопросов, ни ответа.

ГЛАВА 2

Старый особняк на Кенсингтон Палас Гарден, бдительные английские полицейские снаружи и строго-внимательные лица отечественной охраны, молодой человек с несколькими папками в руке, нетерпеливо перебирающий ногами перед Наумом и, наконец, небольшой кабинет с высокими, плотно зашторенными окнами.

Хозяин кабинета, работающий при свете настольной лампы, прячет документы в ящик стола и встает навстречу Науму. Среднего роста, крепкого телосложения — о таких принято говорить «крепыш»; взгляд внимательный, изучающий. Пригласил, как бы не для формальной беседы, к журнальному столику.

- Ну что же, Наум Григорьевич, не получился у вас отдых? Сочувствуем. Нанервничались, наверное, как следует, да еще в чужой стране, в незнакомой обстановке. Но здесь вы на Родине, и можете расслабиться.

Наум согласно кивает головой в такт сочувственным замечаниям собеседника, а на последней фразе мелькнула мысль, что нелишне поблагодарить за благоденствие.

- Меня зовут Иван Кузьмич. Пригласили вас, как нетрудно догадаться, чтобы разобраться в случившемся и оказать посильную помощь. Мы располагаем лишь отрывочными сведениями, поэтому попрошу поподробнее рассказать о ваших родственниках и печальном событии того дня.

Наум предполагал ограничиться короткими объяснениями, но собеседник оказался настойчивым — задавал вопросы, просил дополнительных сведений, вновь возвращался к отдельным моментам, — как бы проверяя точность информации, — интересовался мнением о причинах смерти Давида и Моррисона. Беседа, скорее походившая на допрос, длилась не менее трех часов. Наум чувствовал, что от усталости не в состоянии продолжать эту процедуру; голова плохо соображала, начался озноб. Было непростительным ребячеством явиться в посольство как на прогулку, после бессонной ночи. Очевидно, это было заметно и внешне, потому что Иван Кузьмич, наконец, встает, приглашая собеседника проститься.

- Не смею вас больше утомлять, Наум Григорьевич. Мы постараемся помочь вам как можно скорее вернуться в Москву. Но есть просьба: изложите на бумаге все то, что рассказали мне сегодня; сами понимаете — бюрократия. И, пожалуйста, не позднее завтрашнего дня.

Тон просьбы не оставлял места для возражений, тем более, что в кабинете тут же оказался уже знакомый молодой человек с папками, приглашая пройти к выходу.

Первые проблески того, что мозг начинает потихоньку функционировать, появились только дома, под струями горячего душа; тепло постепенно оживляло части тела, проходил озноб и возвращалось спокойствие. Когда часы своим звоном оповестили о наступлении девяти часов вечера, Наум уже спал, и все события прошедших суток проплывали невероятным калейдоскопом в сновидениях: Иван Кузьмич клянется на своем партийном билете, что помощь советским людям за рубежом есть его главная в жизни цель, молодой человек с папками предупреждает, что Людмила Григорьевна арестована до тех пор, пока он не напишет все откровенно, но охранник не выпускает его из посольства. Дверь не открывается, хотя он непрерывно давит на кнопку звонка. Трель, назойливая и почти беспрерывная; Наум начинает понимать, что это в реальности — кто-то стоит у входной двери. Не нащупав в темноте тапочки и прошлепав босыми ногами по холодному полу, он впускает в квартиру Роберта.

- Только не спрашивай, где я был и сколько сейчас времени. Все завтра.

У Наума не было ни сил, ни желания задавать подобные вопросы, поэтому он быстро нырнул под одеяло. И перед тем, как крепко заснуть, успел подумать: «Хорошо, что он вломился не вчера ночью.»

Через стекло, покрытое каплями дождя, молочно-серый утренний свет вползал в комнату. Казалось, что на это действие он израсходовал последние силы и остановился, оставляя в темноте все пространство далее одного шага от окна. Хотя Наум чувствовал себя достаточно отдохнувшим, хотелось еще полежать, оправдывая свою лень возможностью обдумать план на день. Итак, подготовить материал для посольства и переговорить с Беном — это в первую очередь. Что еще? Телефонный звонок все-таки вытащил его из постели. Мужской голос был спокойным и уверенным: «Наум Григорьевич, мы ждем вас в посольстве к четырнадцати часам. С подготовленной информацией».

«Что им так приспичило? Или у работников посольства нет других проблем в Англии?!»

Тем не менее, в указанное время все тот же молодой человек засеменил впереди по коридору, пригласил зайти в комнату, забрал написанное и попросил подождать. Помещение напоминало, скорее, место для отдыха, нежели рабочий кабинет: мягкие кресла, журнальный столик, книжные шкафы, и только в углу, возле окна, приютился небольшой рабочий стол. Ожидание затягивалось.

«Наверняка эта комната прослушивается, — подумал Наум. — Микрофоны могут быть установлены где угодно, но не стоит особо вертеться и проявлять интерес — не исключена и телеаппаратура».

Наконец, минут через тридцать, в комнату зашел мужчина средних лет, худощавый, выше среднего роста, коротко постриженный и без особых примет, если бы не очки с высокими диоптриями, отчего его голубые глаза казались неестественно большими, как у фантастической рыбы или инопланетянина. Говорил Иван Сергеевич, — так он представился, — чуть наклонив голову вперед и к правому плечу, как бы заглядывая в глаза собеседнику и приглашая того ответить таким же вниманием. Через пять-шесть минут беседы Наум почувствовал себя дискомфортно, а еще через некоторое время понял, что вот так, глядя в эти расширенные глазницы, теряет нить разговора и плохо контролирует свои ответы.

Иван Сергеевич не стал наводить дипломатический туман, а напрямую сообщил, что знаком с написанным материалом и магнитофонной записью разговора с Иваном Кузьмичом, но не все моменты ему полностью ясны. Например, в какую сумму оценивается состояние семьи Вольских?

- Не имею понятия.

- Как же так? Вы прожили в семье довольно длительное время, и неужели с вами не поделились информацией об этом?..

- Ну, во-первых, несмотря на то, что по родословной иерархии я числюсь достаточно близким родственником, по сути я — чужой человек. А во-вторых — не считал для себя возможным заглядывать в их кошелек. Более того, скажу вам честно, для меня оказалось полной неожиданностью желание дяди определить какое-то наследство в пользу моей семьи.

- Мой вопрос не праздный, не для любопытства. Важно понять, кто из ваших родственников может наиболее существенно от этого пострадать.

- Насколько я понимаю — никто конкретно, поскольку дробить наследство между членами семьи не предполагается.

- Следовательно, можно подозревать каждого из них в отдельности и всех вместе в желании предотвратить изменение завещания, но сделать это таким образом, чтобы обеспечить себе алиби, а подставить кого-то другого. Например, вас.

У Наума даже дыхание перехватило от такой мысли. «Какая нелепость! Кто? Бен? Роберт? Нет, это абсурд, такого быть не может!».

- Простите, Иван Сергеевич, но в этом нет никакой логики: я убиваю незнакомого человека, чтобы ликвидировать документ, который может принести моей семье деньги и благополучие.

- Не торопитесь, Наум Григорьевич. При желании можно найти логическую связь между любыми фактами и событиями. Например, между полнолунием и насморком у моей тещи.

Иван Сергеевич засмеялся своей шутке, обнажив крупные белые зубы. Точнее, смеялся только рот, а глаза, эти два всевидящих объектива, продолжали внимательно наблюдать за собеседником.

- Я вам сейчас нарисую один из вариантов доказательства вашей виновности. Предположим, что покойный адвокат в личной беседе обещал отписать вам большой куш в виде денег, ценных бумаг или недвижимости. Но, в последний момент, когда уже поздно что-либо предпринять, вам удается узнать, что его отговорили от этой идеи, или ваша доля оказалась до смешного мала. Если документ попадет в сейф нотариальной конторы, уже ничего нельзя будет изменить. Тогда вы за воротами, под покровом темноты, останавливаете машину Моррисона и… — дальше можете сами придумать остросюжетное продолжение. В результате — папка с документом оказывается у вас в руках, а дядя вынужден будет составить новое завещание, и вам, на этот раз, удастся проследить за его содержанием. Но, увы, дальнейшие события нарушили все планы. Как вам такой вариант сценария? Скажете, что в нем есть проколы и отсутствуют доказательства? А если к этому добавятся свидетельские показания некоторых членов семьи о том, что вас видели у ворот перед выездом нотариуса, или, что еще более убедительно, были слышны его и ваш возбужденные голоса и крики? Вы думаете, что сможете доказать английскому суду свою невиновность? Вот так, уважаемый Наум Григорьевич! А вы говорите — логика. Она ведь женского рода и так же изменчива, как сердце красавицы. Так что, нам предстоит борьба, чтобы вы благополучно оказались на Родине. И понадобится ваша помощь. Хотите что-нибудь выпить?

- Да, пожалуйста. Воды.

Наум чувствовал, что его затягивают в какую-то «игру», где для него все варианты отступления запрограммированы как проигрышные. На ум пришло сравнение с детским развлечением под названием «Пятый угол», когда несколько ребят становятся кругом, внутрь которого попадает, случайно или намеренно, мальчик, которого толкают друг к другу, не давая остановиться. Слабый — падает, а сильный старается вцепиться в кого-нибудь из мучителей, и дело, зачастую, доходит до драки.

- Ну и что же вы, Наум Григорьевич, замолчали? Не защищаетесь? Насколько я помню. — Иван Сергеевич стал копаться в бумагах. — Вы провели вечер в беседе со своим родственником, мужем вашей кузины Кимом Форби?

- Да.

- И он может подтвердить ваше алиби?

- Надеюсь.

- А какой ему в этом смысл? Ведь он такой же член семьи, у которой вы отнимаете часть состояния. Насколько известно, он не очень богат, точнее, совсем не богат, и обеспечивает семью только своей небольшой зарплатой, плюс какие-то деньги, перепадающие его жене из общего семейного котла. Поэтому, вполне вероятно, он может показать, что вы отлучались из комнаты, и тогда круг окончательно замкнется. У вас есть возражения?

Наум молчал, желая понять, почему этот человек-телескоп пытается загнать его в угол, посеять страх, подавить сопротивление. Почему он взял на себя функции прокурора, а не защитника? Первые минуты, от неожиданности, он действительно растерялся, представляя себя в положении, навязываемом собеседником. Но, постепенно, стало подниматься знакомое с детства чувство злости и силы, как перед выходом на драку один на один с обидчиком. Однако, эта комната — не поляна в парке, а сидящий напротив чиновник не пацан, которому нужно набить рожу. Другой ринг и другие правила. Прежде всего, нужно взять себя в руки и понять, чего тот добивается; похоже, что до этого была только артподготовка, а атака еще впереди.

- Что же вы молчите, Наум Григорьевич?

- Пытаюсь понять, Иван Сергеевич, чем я так провинился перед Вами.

- Передо мной? Да вы, наверное, шутите! Просто вы выпорхнули из родного теплого гнездышка, прилетели в чужой лес, где другие звери и иные законы. Вот я и пытаюсь кое-что объяснить и помочь как соотечественнику, попавшему в переплет.

- Как же вы мне можете помочь?

- Прежде всего, дорогой земляк, мне нужна полная ясность. А уже потом будем искать выход. Итак, вы провели достаточно длительное время в беседе с господином Кимом Форби. О чем шла речь?

- Ни о чем конкретном. Мы встретились впервые, он спрашивал о нашей стране, Москве и, как оказалось, его познания были далеки от истины. Пришлось, грубо говоря, объяснять, что медведи не ходят по улицам. Но что касается наших общих профессиональных интересов, должен отметить его хорошую подготовку; оказалось, он даже знаком с некоторыми моими работами.

Наум поймал себя на откровенном желании похвастаться и прикусил язык.

- Что же вы замолчали, продолжайте. Знакомы ли вы с его работами?

- Нет, они мне не встречались. Но, по первому впечатлению — он толковый молодой человек и работает в солидном институте. Были у него личные проблемы, так что ему предстоит наверстать упущенное.

- Как я понял, вы нашли общий язык со своим родственником и коллегой?

- Надеюсь, что да, но это не столь важно.

- А зря, Наум Григорьевич. Расширение научных связей со специалистами передовых и дружественных нам государств — весьма полезно для нашей страны. Думаю, и вам не безразлично находиться в курсе мировых достижений в вашей области.

Туман, кажется, начинал рассеиваться, — Наум почувствовал приближение момента, ради которого второй день его усиленно «перепахивают» в посольстве: от имени страны Советов, в лице этого чиновника, ему предлагается новое поле деятельности. Что это — признак доверия или петля на шею? А может, и то, и другое? Если судить по вступительной речи Товарища, весьма напоминающей неприкрытую угрозу, ему не оставлены варианты для выбора. Значит, опять «Пятый угол»?

- Могу ли я расценивать ваше молчание, Наум Григорьевич, как знак заинтересованности в этом предложении?

«Форсирует события, — показалось Науму. — Можно прикинуться дурачком и выиграть время, а там видно будет».

- Я не совсем понял, о каком содружестве идет речь, и каково мое участие в нем? Предполагается заключение соглашения между странами о проведении совместных исследований или обмене информацией?

Иван Сергеевич даже поморщился от такого ответа, но тут же взял себя в руки и продолжил:

- Вы смотрите слишком далеко вперед. Прежде чем выйти на такой высокий уровень, необходимо обладать конкретной информацией о потенциале английской стороны, и мне поручено передать вам предложение решить эту проблему. Хотите знать почему? Буду откровенен с вами, взаимно, конечно. Во-первых, ваша высокая квалификация и известность среди специалистов, во-вторых, возможность общаться с мистером Форби не вызывая подозрений и, наконец, свободное посещение Великобритании, родственников и вашей будущей собственности.

«Намек более чем откровенный, и совершенно бесперспективно валять дурака. — Мысль заработала в поисках выхода из тупиковой ситуации. — Сказать «да» и вляпаться в это дерьмо исключается, сказать «нет» — реакция этой команды непредсказуема».

- И все же, не думаю, что я — самая подходящая кандидатура для такой работы.

- Почему?

- Не скажу, что я популярная личность в Англии, но среди специалистов в области моих научных интересов фамилия Вольский известна. Так что частные контакты с Форби, даже если он мой родственник, будут взяты на контроль соответствующими местными органами.

- Вы правильно мыслите, Наум Григорьевич. Но все же — начните работать, а там посмотрим.

- Прежде чем дать ответ, я хочу обдумать все как следует.

- Жаль, что мы теряем время, но это — ваше право. Только недолго, пожалуйста.

Уже на выходе из кабинета Науму пришла в голову мысль, вполне реальная в свете прошедшей беседы:

- Иван Сергеевич, ваши планы относительно меня строились независимо от несчастья в нашем доме, еще до моего отъезда из Москвы?

Чиновник смеялся совершенно искренне; даже снял окуляры и вытер глаза носовым платком.

- С вами не соскучишься, дорогой соотечественник. Приятно работать с людьми научного склада ума, но не на все вопросы возможно получить немедленный ответ. Главное — мы хорошо поняли друг друга, а в нашем деле это уже немало.

ГЛАВА 3

Зайдя в квартиру, уже у порога, Наум почувствовал резкий запах спиртного. На кухне, у стола, сидел Роберт; голова опиралась на согнутую левую руку, а в правой он крепко сжимал изрядно початую бутылку виски. Остатки какой-то пищи лежали на столе, но добрая часть их покоилась на полу.

«Кажется, и я доберусь сейчас до такого состояния». Острое желание выпить хорошую порцию появилось сразу, как за ним закрылись ворота посольства. Наум достал из холодильника бутылку водки, налил почти полный фужер и выпил, не закусывая.

- А-а-а почему меня не приглашаешь?

Роберт пытался поднять голову, но та, явно перегруженная, совершила лишь колебательные движения в горизонтальной плоскости и, в конце концов, упала на руку.

- Догоняю тебя.

- Давай, я далеко впереди. Как приблизишься — дай сигнал, и мы продолжим как братья по крови и несчастью.

«Кажется, его умственные способности пострадали меньше, чем физические», — констатировал Наум. Он не ел ничего с самого утра, да и завтрак был весьма условным. Как обычно, от голода понемногу начинала болеть голова, хотя, для этого было достаточно и других причин. Нужно встать и приготовить что-нибудь на ужин, но сил не оказалось.

После второй порции водки начали разжиматься обручи, стягивающие нервную систему в комок, постепенно ослабевала пульсирующая боль в висках, исчезало ощущение безысходности; осталось одно только желание — сидеть спокойно, расслабившись, и ни о чем не думать.

В который уже раз Наум задавал себе один и тот же вопрос: почему его мозг действует вразнобой, почему он не в состоянии координировать его работу, почему часть этих серых клеток хотят одного, а другая, как будто назло, показывает свой независимый норов? Почему сейчас, когда так хочется покоя, эта «пятая колонна» продолжает функционировать как компьютер, анализируя ситуацию шаг за шагом?

«Не исключено, что идея привлечь его к шпионской деятельности, — не надо строить иллюзии и называть это более деликатным термином, — родилась еще там, в Москве. И все это время он, не замечая, был подопытным кроликом? Они следили, подглядывали, подслушивали?!»

Наума даже подбросило на стуле от мысли, что в квартире установлена аппаратура, но встать и проверить, опять же, не хватило сил. «Собственно, сейчас это уже ничего не решает, — уговаривал он себя. — Завтра утром можно тщательно проверить. Что серьезного эта команда могла узнать? Да ничего, никаких контактов с Кимом. Фу ты, черт, а ночь с Людмилой?! Хороший материал для шантажа. Короче говоря, обложили как медведя в берлоге — убийство, шпионаж; для полноты букета не хватает чего-нибудь экстравагантного, например, попытки провоза наркотиков!»

На столе заворочался Роберт. Похоже, он поспал, и на этот раз попытка поднять голову удалась.

- Почему ты не спрашиваешь, что я здесь делаю?

- Я, кажется, догадался — ты пьешь виски и, притом, — без меры.

- Вот тут ты ошибаешься, потому что я каждый раз наливаю одну и ту же меру. Но главное в другом — хочу проверить один очень важный факт: «Клин клином вышибают». Один парень из. забыл как называется эта страна, но она возле Москвы, уверял меня, что это абсолютно проверено. Так вот, пока меня крепко заклинило, но если эта мудрость верна, то скоро я буду трезв. Например, как ты. — Он налил рюмку виски и выпил. — Ну а ты, Наум, не желаешь поставить эксперимент?

- Уже поставил.

- Какой, интересно?

- Не зная броду, сунулся в воду.

- Ничего не понял.

- Это можно понять только на трезвую голову. Лучше скажи мне, отчего это тебя повело на подвиги? Сбежал из дома?

- А ты?

- Не сравнивай, это твой родной дом.

Роберт медлил с ответом, вертел рюмку в руках, наблюдая за движением оставшихся в ней капель виски, затем резким движением переломил тонкую ножку.

- Видишь, какой хрупкой может быть связь с родным домом?

- Очень образно, но зачем ломать ценную вещь? Что случилось на вилле?

- Ничего особенного. Мамочка пребывает то в состоянии замороженной рыбы, то разъяренной кошки, а вокруг нее вьется эта нянька с бородой!

- А что необычного в этом?

- Все как обычно.

- Так что тебя так нервирует?

Роберт нашел в себе силы встать и, почти по кратчайшему расстоянию, подойти к Науму; качаясь, согнулся вопросительным знаком и зашептал ему на ухо:

- Ты что — слепой или играешься в дипломата? Ты не видишь, что этот прилипала стоит нам поперек горла? Тридцать пять лет сей рыцарь играет в платоническую любовь, а за нашими спинами люди хихикают!!

Он вернулся к своему месту, дважды попытался налить виски в поломанную рюмку, опрокидывал ее, плюнул и выпил несколько глотков прямо из бутылки.

- Все, я напился и пошел спать! А ты сиди, пей и думай. Кстати, все не могу вставить пару умных фраз. Тебя несколько раз спрашивал по телефону строгий голос из посольства, а потом я беседовал с родственником нашего великого писателя.

- Комиссаром?

- Угу.

- Ну, и дальше что?

- Я ему объяснил, что тебя пригласили на массаж в русское посольство. Он оказался очень любопытным и спросил зачем, а я был очень остроумным и пояснил, что тебя там очень любят и не могут равнодушно, без слез, взирать на бесчувствие английской полиции.

- Он не оценил твоего остроумия и повесил трубку?

- Нет, конечно. Шоу сказал, что тоже полюбил тебя и хочет сделать подарок в виде известных тебе шахмат. Его интеллигентность и вежливость, присущая абсолютно всем сотрудникам этого учреждения, не знала границ. Он даже не послал меня никуда, несмотря на мой невинный вопрос: нет ли у них более существенных находок в нашем деле?

- Я не сомневаюсь, Роберт, что ты оказался на высоте и выжал из него всю возможную информацию. Но пока не отправился на заслуженный отдых, могу я узнать — где и как получить шахматы?

Роберт, стоящий к этому моменту в дверях, вновь оживился.

- О, совсем забыл, он был так мил в своем красноречии! Я ему обещал, что завтра, с первыми лучами солнца, ты будешь стоять по стойке смирно у дверей Скотленд-Ярда, но любезный комиссар напомнил мне, что завтра воскресенье, которое он наметил провести с любимой женой. Знаешь, по-моему, он обиделся, когда я поинтересовался, что можно делать с женой целое воскресенье. Конечно, к тому времени я уже достаточно нагрузился, но не настолько, чтобы вмешиваться в интимные отношения столь уважаемого человека.

- Как я понял, он получил незабываемое удовольствие от общения с тобой. И все-таки, могу я узнать — на когда назначена встреча?

- Конечно, а для чего же я принял все муки от него? В понедельник, в девять утра.

За полчаса до назначенного времени Наум припарковал машину в нескольких минутах ходьбы от полицейского управления, и у него имелась возможность еще некоторое время не выходить на моросящий дождь. Он чувствовал себя вполне отдохнувшим и готовым к серьезному разговору с комиссаром, ибо не сомневался, что передача шахмат — лишь часть сегодняшней программы.

Воскресенье протекло, по выражению одной его знакомой, как «кошкин день» — с дивана к холодильнику и обратным рейсом на диван или кресло, затем, после передышки с дремотой, цикл повторялся.

Наум даже рассмеялся, вспомнив картину появления Роберта, когда он проверял наличие в комнате подслушивающих устройств: в нижнем белье, взлохмоченный, с красными глазами, удивленно следящими за его действиями — сцена, достойная пера Бабеля. Позже Роберт признался, что подумал о галлюцинациях, как результате обильного возлияния, затем пришла мысль о сдвиге в сознании родственника. А когда узнал об опасениях подслушивания со стороны Скотленд-Ярда — пытался острить над его мнительностью.

Но, что бы ни делал Наум в этот день, та, неподконтрольная часть мозга, работала над главной проблемой: как найти достойный выход из, казалось бы, патовой ситуации. Постепенно стало вырисовываться если не решение, то хотя бы направление, могущее дать положительный результат.

Сейчас, сидя в машине, он еще раз мысленно возвращался к реальной оценке размера бедствия и главным положениям этого плана. То, что выжимает из него советское посольство в лице «всевидящего ока» Ивана Сергеевича — понятно без оговорок, причем английская полиция, задерживая его в стране, играет им в этом на руку. Чего добивается Скотленд-Ярд? Еще день-два назад он бы ответил на этот вопрос вполне определенно: идет расследование уголовного дела, и его присутствие, как непосредственного участника, законно и необходимо. Теперь же, получив наглядный урок от своих земляков, возможно предположить, хотя и с небольшой вероятностью, наличие и других целей. Например, использование его качестве разменной карты в «игре» между двумя странами. Наивно? Слишком высокое мнение о пешке на шахматной доске? Но иногда и пешка становиться ферзем — самой сильной фигурой! А если без аллегорий, то представляет ли он реальную ценность для такой игры, и какую? Чем объективнее удастся ответить на этот вопрос, тем точнее он сможет вести ответную игру.

Безусловно, главная приманка — его специальность и работа, то есть, то же самое, что послужило лакомым кусочком для Ивана Сергеевича и его начальства. Конечно, политические игры — не область деятельности Скотленд-Ярда, и вряд ли комиссар Шоу полезет в это болото, но далеко не все зависит от него одного. Неординарность ситуации состоит в том, что в уголовном деле замешан гражданин из советской России, да еще и специалист по «закрытой тематике». Если органы туманного Альбиона-МИ-5- не дремлют, вполне вероятно, он вскоре почувствует их руку.

Итак, налицо две силы, выход на борьбу с которыми с открытым забралом означает заведомый проигрыш, но и бездействие — не лучший вариант, ибо финал окажется не менее плачевный. Ситуация более сложная, чем у царя Саула: два Голиафа против одного Давида. Все так, но не совсем, ибо великаны стоят по разные стороны барьера, и не в этом ли его единственный шанс на спасение?

Ну а если в предположениях допущен просчет, и с английской стороны он представляет интерес лишь для уголовной полиции, а его единственным политическим визави остается только всесильный Иван Сергеевич? Шанс реальный и, как это не парадоксально, с более непредсказуемыми последствиями. Что тогда?

При всей безрадостности такой перспективы Наум даже улыбнулся, представив идеалистическую картину русской деревни: красавица с длинной косой похрустывает стройными ножками в изящных валенках по свежевыпавшему снегу, колышутся бедра, а на плечике замерло в равновесии коромысло с двумя ведрами, полными до краев колодезной водой. Строго рассчитанные, изящные движения, и ведра, не шелохнувшись, плывут по морозному воздуху, и лишь студеная вода при каждом движении откликается мелкой рябью; ноша нелегка, но играючи плывет молодка, румянец гуще покрывает щечки, да играет улыбка на капризно изогнутых губах. Две силы гнут тонкий стан вниз, к земле, но неведомо каждой из них, что одна служит невольным соперником другой стороны, и что коромысло с его крючками-ловушками, — древнейшая находка Homo sapiens, — квинтэссенция противодействия двум Силам.

По-научному явление это есть не что иное, как нейтрализация или, в крайнем случае, взаимное ослабление этих сил; как искра между двумя наэлектризованными шарами гасит энергию обоих, как молния в грозовом небе — блеснет, и гром раскатится по округе, и человек вознесет благодарность Всевышнему за его милость.

Как говориться — помолясь, Наум вышел из машины под мелкий и холодный осенний дождь.

ГЛАВА 4

Дежурный проводил Наума в кабинет Шоу и попросил подождать комиссара. За одним из двух столов сидел мужчина средних лет в штатском костюме; кивком головы он поздоровался, показал вошедшему на стул у свободного стола и углубился в свои бумаги.

Как следовало из познаний Наума, почерпнутых из детективных романов, стол сотрудника полиции в его отсутствие должен быть свободен от бумаг и других предметов, на столе же комиссара была разложена начерченная от руки схема, на которой выстроились близкие по размерам и форме деревянные фигурки. Точнее, это были лишь головы, выполненные в стиле дружеских шаржей. Автор явно не пытался придать им законченность форм и лишь подчеркивал, а, быть может, и утрировал отдельные черты лица. Фигурки стояли на дальнем конце стола, сдвинутые в группу, что мешало рассмотреть их более детально — в целом же они чем-то напоминали актеров, сгрудившихся за кулисами перед началом спектакля и ждущих сигнала режиссера.

«Интересно, какие человеческие страсти разыграются перед завороженной публикой? А, возможно, ее ждут комедия или фарс? — Наум настолько увлекся своими мыслями, что вздрогнул, когда над его головой раздался голос комиссара:

- Мистер Вольский, рассмотрите повнимательней эти персонажи, и, быть может, они кого-нибудь вам напомнят.

Вблизи и наощупь работа показалась еще более грубой; дерево обработано только ножом, без последующей доводки, но восприятию это не мешало, а, как ни странно, наоборот — концентрировало внимание на одной или двух деталях, намеренно выделенных или более тщательно обработанных. В первую минуту глаза и мысли разбегались, мешая сосредоточиться на конкретном, но, постепенно, удалось сконцентрировать внимание: «Вот, например, эта фигурка — явно молодое лицо, богатая шевелюра, удивленно приподнятые брови и наморщенный лоб. Знакомая мимика! Господи, да это же выражение лица Роберта, стоящего вчера в дверях и наблюдавшего за поисками подслушивающих устройств! А эта? И вот эта?! Несомненно — Давид и Бен; так похожи, но одно лицо живое, а другое безжизненное, с закрытыми глазами. Итак, артисты — это мы, а место действия «спектакля» — вилла «Одесса». А вот этот персонаж наверняка навеян автору субъектом из Москвы. Не могу констатировать, что вижу себя именно таким в зеркале, но характерные черты подмечены: узкое, удлиненное лицо, лоб с выраженными залысинами, еврейский нос; спасибо, хоть эта деталь не утрирована.»

- Что скажите, мистер Вольский?

- Это ваша работа?

Шоу утвердительно кивнул головой.

- Не берусь оценить их художественные достоинства — не специалист, но суть схвачена точно. Это ваше хобби?

- Не совсем. Скорее, это часть моей работы: так иногда удается понять ход мыслей и мотивации поступков моих «подопечных», а иногда, скажу вам по секрету, — комиссар нагнулся к Науму и заговорил вполголоса, но так, чтобы сидящий за соседним столом человек мог все прекрасно слышать, — мне так надоедают мои коллеги, что хочется побыть одному в их обществе. Вот и притворяюсь, что занят умственным трудом.

Шоу откинулся на спинку кресла, и по изменившемуся выражению его лица Наум понял, что прелюдия закончилась и начинается официальная часть разговора.

- Пригласил я вас, мистер Вольский, по двум причинам: отдать дорогой подарок вашего дяди и задать несколько вопросов. Обратите внимание на схему — это участок виллы, где произошли печальные события, а вот это — комната, где вы провели вечер с мистером Форби, и окно, из которого хорошо просматривается задний двор и хозяйственный домик. По словам вашего визави, во время беседы вы предпочитали ходить по комнате и часто подходили к окну. Что вас там интересовало?

- Интересовало? Конкретно ничего. Такова уж моя привычка — двигаться во время разговора.

- Возможно, но вы останавливались именно у окна, а не у камина, хотя была довольно холодная и противная погода, или у другого места.

- Абсолютно инстинктивно. Хотя, возможно, меня интересовали капли дождя, падающие на стекла, порывы ветра, дробящие их на ручейки и заставляющие двигаться вопреки закону Ньютона. Вы находите криминал в моем поведении?

- Повремените задавать вопросы, мистер Вольский. Что вы еще видели, стоя у окна? Показалось ли что-то необычным?

- Но что можно было увидеть в этой непроглядной темноте, тем более, что в комнате горел свет?

- На территории все время было темно?

Наум задумался на несколько секунд.

- Пожалуй, нет. После того, как зажглись фонари, можно было кое-что различить.

- И что вы увидели?

- Джон шел по направлению к дому.

- Вы уверены, что это был Джон?

- Не могу утверждать. Но плащ был его, с капюшоном, и походка.

- В каком часу это было, не заметили?

- Нет, к сожалению, внимания не обратил. Могу лишь добавить, что в другие дни он включал освещение немного раньше, еще в сумерках. Но вполне естественно, что в этот вечер его задержал затянувшийся семейный ужин.

«Значит, он предполагает, что кто-то мог проникнуть на территорию? Джон знал и поэтому не зажег фонари? Этот некто имел возможность спрятаться в машине Моррисона и действовать уже за воротами?»

- О чем задумались, мистер Вольский?

- Пытался продолжить Вашу мысль о постороннем человеке на территории виллы.

- И о том, что у него был шанс спрятаться в машине покойного адвоката?

Наум почувствовал, что начинает краснеть, как в детстве, пойманный на чем-то недозволенном.

- У этого варианта есть право на жизнь, но — весьма незначительное. Объясню. Согласитесь — подобная роль для дилетанта, допускающего элементарные просчеты. Например, мистер Моррисон мог открыть заднюю дверь машины или багажник, чтобы положить вещи, или кто-то из гостей оказался бы его попутчиком. Но предположим, что все-таки преступник, действовавший по заданию одного из обитателей виллы, оказался в машине. Зачем же ему так торопиться и делать свое черное дело у ворот, навлекая подозрение на своего заказчика? Не проще ли отъехать на десяток километров и имитировать ограбление?

- Если возможно, скажите комиссар, были в машине следы посторонних людей?

Шоу медлил с ответом; закрыв глаза и постукивая пальцами по подлокотнику кресла, он, как казалось Науму, думает совершенно о другом.

- Так на чем мы закончили, мистер Вольский? Вспомнил, о следах в машине. Да, мы нашли этих людей; они обнаружили уже мертвого Моррисона и оказались обыкновенными грабителями, не имеющими никакого отношения к завещанию.

- То есть?

- Жулики не брали его и не видели, и этому можно верить. Вы беретесь, мистер Вольский, прокомментировать?

Наум отрицательно покачал головой.

- Вот и мы тоже в тупике и надеемся на ваше содействие.

Одно из наших предположений, что документ не вышел из стен дома, но и не уничтожен. Нам бы не хотелось нарушать покой Ваших родственников тщательным обыском, поэтому не могли бы вы подсказать, где он может находиться?

Поскольку Наум хранил молчание, комиссар добавил:

- Это и в Ваших интересах, мистер.

- При всем желании, мне трудно ответить на ваш вопрос — я всего лишь гость и думаю, что дом знаком мне не более, чем Вашим сотрудникам.

- И все-таки — если что-нибудь придумаете, дайте знать. Но это еще не все. Не исключено, что документ спрятан в вашей лондонской квартире. Не удивляйтесь, мистер Вольский! — Это был ответ Шоу на реакцию Наума. — Вариант вполне реальный.

Нет, реакция Наума была не на предположение комиссара; в первую очередь до него дошел не смысл сказанного, а ощущение усиливающегося давления, напора, оставляющего мало шансов на обдумывание и принятие собственных решений.

- Я не понимаю, комиссар, почему для вас так важен этот документ? Будем считать, что его не было, и миллионером я не стану.

- Вы не правы. В нашем деле не бывает мелочей — истина, набившая оскомину, но неоспоримый факт. В конкретном случае это сводится к нескольким доводам.

Комиссар положил на стол руку открытой ладонью кверху и загнул мизинец.

- Во-первых, новый вариант завещания, по нашему мнению, является главным мотивом преступления. Во-вторых. — Шоу загнул безымянный палец. — Если он будет найден, станет известным имя человека или двух, наиболее пострадавших в результате внесенных изменений. В-третьих. Возможно, что на бумаге остались интересные для нас отпечатки пальцев. Имеется и «в-четвертых»: преступник, зная, что документ в наших руках, может предпринять неосторожные действия и открыть себя. И, наконец, последнее. — Ладонь сжалась в кулак. — Что бы ни болтали некоторые жалкие газетенки, Скотленд-Ярд не любит, когда его пытаются тянуть за нос, тем более на виду у вашей уважаемой страны. Я был достаточно убедителен, мистер Вольский?

- Да, комиссар, вполне.

Мысль Наума работала в одном направлении: почему он так уговаривает, почти обхаживает, если нужно провести обыск в квартире? Не проще ли пойти официальным путем, без всяких реверансов? Нужно обязательно посоветоваться с Беном. Что, собственно, он добивается от меня? Я должен сказать «да», или «нет»? Мое «нет» что-то изменит или только продемонстрирует, что мне есть чего опасаться?

- Вы меня убедили в важности документа, но что зависит от меня? Вы вправе действовать в соответствии с законом.

- Конечно, но это значит бюрократия, время, излишний шум; более разумно, если мы будем действовать как союзники. Опять же, в ваших интересах пригласить наших специалистов для помощи, и я бы действовал именно так: в плюсе имеется перспектива приобрести капитал, а в минусе — останетесь, пока, при своих интересах.

- Комиссар, у вас удивительный дар убеждения! Это метод вашей работы или я, как гражданин СССР, есть исключение?

Шоу засмеялся, откинувшись на спинку кресла.

- Вы сможете убедиться, что мы самая. — Несколько секунд он молчал, подбирая наиболее точное сравнение. — Самая непредсказуемая служба в мире. Так как же мое предложение?

- Жду в удобное для вас время. Что же касается причин — шума, бюрократии и тому подобного, разрешите считать их лишь малоубедительными предлогами.

- Отлично. Самое разумное — сделать это прямо сейчас.

Комиссар вежливо улыбнулся, но выражение его глаз из официально-дружелюбного моментально изменилось на внимательно-настороженное.

«Что произошло, почему такая реакция?» — Наум почувствовал напряжение собеседника. «Возможны два варианта: ссылка на невозможность визита в связи с непредвиденными обстоятельствами или согласие. В первом случае, у комиссара должны возникнуть подозрения, что дело не чисто, и я пытаюсь что-то скрыть. Но что? Завещание? Но это же не поддаётся элементарной логике! Значит, в этом царстве-государстве моя персона заставляет кого-то насторожиться, и визиты в посольство не остались без внимания?! А неожиданный налет на квартиру позволит обнаружить компроматы?! И как элегантно оформлено: мистер Наум Вольский посетил Скотленд-Ярд с нижайшей просьбой найти завещание! Именно к этой уважаемой организации, не имеющей никакого отношения к политико-шпионским играм! Интересно, кто есть тот молчаливый субъект за моей спиной?»

- Конечно, комиссар. Если вы считаете, что так важна оперативность, мы можем выехать немедленно.

Судя по выражению лица Сэма Шоу, готовность сотрудничать не особенно разрядила обстановку.

- Отлично, мистер Вольский, мы сможем выехать через несколько минут. Пока же я хочу выполнить приятную для нас обоих процедуру.

Он встал, подошел к сейфу, вынул пакет и положил его на стол перед Наумом.

- Это — уникальный экземпляр, я вам завидую. Хотел более детально полюбоваться на него, да так и не нашел времени. Наслышан, что вы любитель шахмат, так что теперь сможете скоротать свой досуг в Англии. Кстати, как вы его проводите? Ваш юный кузен очень образно объяснил, что вы — частый посетитель советского посольства.

«А вот это уже более чем намек. Констатация факта или вопрос?.. В любом случае, есть шанс использовать момент для подогрева любопытства к моим визитам. Но, только не переиграть!»

- Разве не право гражданина любой страны на помощь своего государства?

- И какую помощь вы от них ждете?..

- Прежде всего, я бы хотел оказаться у себя дома, в Москве. Кроме того, к нашему обоюдному интересу, я смог найти приложение своим знаниям.

Показалось Науму или нет, что комиссар метнул быстрый взгляд ему за спину, в сторону молчаливого свидетеля их разговора?

- В таком случае вам будет легче перенести вынужденную задержку. Но простите меня за праздное любопытство, какое отношение имеет ваша специальность, если не ошибаюсь — радиоэлектроника, к будням дипломатических работников?

- Консультации по некоторым проектам.

«Надеюсь, посыл принят», — подумал Наум и вдруг осязаемо почувствовал появление в кабинете, у себя за спиной, Ивана Сергеевича, строго посмотревшего через окуляры на всех присутствующих и прошептавшего ему на ухо: «Вы уже вышли на контакт с мистером Форби?» Ощущение было настолько реальным, что он поймал себя на желании обернуться на голос.

ГЛАВА 5

Прошло не менее получаса после отъезда «гостей», но только сейчас Наум почувствовал некоторое расслабление, хотя перед глазами продолжали двигаться их молчаливые фигуры. Надо признать, работали они весьма интеллигентно — тихо, спокойно, сохраняя порядок в квартире; движения ровные, точно отмеренные, доведенные до автоматизма. Этим они напомнили Науму их старого семейного мужского портного Макара, перешивающего и перелицовывающего старые костюмы в послевоенные годы. Его морщинистые кисти рук мягко скользили по телу вместе с видавшим виды матерчатым метром, на секунду замирали, зафиксировав нужный размер, и снова «плыли» от шеи к бедрам и вниз, по худым мальчишеским ногам. У него, старого человека с пышными седыми усами, была профессиональная память: сделав 5–8 замеров, он только тогда огрызком карандаша записывал их на маленьком кусочке бумаги из ученической тетради. В заключение, сдвинув очки на кончик носа и глядя поверх их, он просил Наума пройтись по комнате, чтобы проверить, на какую сторону носит юноша свое «мужское достоинство». На неизменную улыбку мамы, Макар с достоинством отвечал:

- А как же? Он почти мужчина, и должен быть припуск в этом месте!

Ранние сумерки вместе с дождем стучались в окно, заполняя постепенно всю комнату; не было желания двигаться, хотя желудок, пустой с самого утра, весьма активно напоминал о себе. Мысль о том, что надоела вся эта сухомятка из холодильника, прервалась телефонным звонком, и на его обычное «вас слушают» — пропел мягкий женский голос:

- Вы там еще живы?

- Сейчас я должен сообразить — да или нет. Скорее всего, ответ положительный, поскольку очень хочется есть, а вы?

- Из чисто гуманных соображений готова составить компанию, ибо долг советского человека протянуть руку помощи затерявшемуся на чужбине земляку.

В уютном небольшом кафе посетителей было мало, и нашелся столик недалеко от камина. На крохотном возвышении, которое с натяжкой можно было назвать сценой, хватало места лишь для пианино и стула. Молодой длинноволосый тапёр наигрывал попурри из песен «Битлз»; негромкие пассажи давали возможность либо вслушиваться в любимые мелодии, либо беседовать, не напрягая голосовые связки. Зал утопал в полумраке; из низко свисающего над столиком абажура падал конус мягкого темно-красного света, создающего вместе с бликами и теплом камина ощущение защищенности и покоя.

- Я привела вас сюда, оттого что мне здесь всегда комфортно. Часто тут не бываю, но всегда — одна. Так что, я открыла вам явочную квартиру меня с самой собой. Это как бросить монету в фонтан.

- Ты хочешь сказать, что покидаешь Лондон и меня?

Контраст между «вы» и «ты» вызвал у обеих улыбку.

- Встретились мужчина и женщина, — начал Наум, — и провели чудесную ночь, а наутро он обращается к ней: «Дорогая, ты.»

- На что эта ночная прелестница возмущенно отвечает: «То, что мы были близки, не дает вам право на столь фамильярное обращение ко мне», — закончила Людмила. Затем, помолчав, добавила: — Я хочу вот так сидеть, слушать тебя и музыку, а все остальное — потом.

Потом было прощание под зонтиком, мало спасавшим от косых лучей дождя. Людмила опустила руки в карманы его плаща, и так, прижавшись, они стояли несколько минут.

- Ты все молчишь, ничего не рассказываешь. Могу догадаться, что знакомство с Англией не доставляет тебе особого удовольствия. Осунулся очень, да и глаза грустные. Не думаю, что мои советы очень нужны тебе, но информация не помешает: у наших милых девушек из посольства лучше всего работают глаза и языки; нас видели вместе в аэропорту, и молва, точнее, шушуканье, опередили свершившийся факт. Меня мало волнует общественное мнение, но неприятно другое: один из так называемых «советников по культуре», у которого нелады со зрением, «по-дружески» беседовал со мной, пытаясь прощупать уровень нашего знакомства. Ничего серьезного, но, как мне показалось, интерес к тебе не праздный, и, судя по отдельным фразам, ниточка ведет на Родину. Так вот, постарайся уйти от их внимания, держись подальше. Я хочу видеть тебя в Москве таким же. — Она помедлила со сравнением. — Таким же, как в наши замечательные часы.

Дождь усиливался, и дворники с трудом справлялись с потоками воды на ветровом стекле. Наум вел машину, пытаясь сосредоточить все внимание на дороге, но мысли невольно возвращались к этому прощанию под аккомпанемент ветра и дождя, теплой руке Людмилы в его кармане и нежному поцелую.

Несмотря на поздний час, Роберт сидел у телевизора, хотя, судя по его полусонным глазам, более точно это соответствовало дремоте у телеэкрана.

- Что-то ты у нас загулял, кузен дорогой! — оживился он.

- А ты почему бодрствуешь, работаешь дежурным? — в том же тоне отреагировал Наум.

- Точно, за секретаря. Ты стал очень требователен, почти как Фигаро!

- Вот не думал, что английские панки знают кто это. Так кого нужно срочно постричь или побрить?

- Это, скорее, тебя побреют: Бен разозлился, что ты наносишь визиты в Ярд, а он не в курсе.

- Ясно, что еще?

- Звонили из Москвы, из дому.

- У них все в порядке?

- Ты говоришь по-китайски?

- С акцентом.

- Вот так же и они по-английски — ничего не понял.

- Не огорчайся, у тебя все впереди.

Роберт рассмеялся.

- Иногда ты веселишь меня своим английским языком: у меня имеется не только кое-что впереди, но и сзади тоже. — Он продолжал смеяться, демонстративно оглядывая себя со всех сторон. — Все, стоп, истекло время моих секретарских обязанностей, и я мечтаю отойти к заслуженному сну. Должен лишь доложить вам, босс, что меня дважды беспокоили из вашего посольства, и просили непременно связаться с мистером, с которым вы имели честь беседовать в последний раз. Послушай, может, они наймут тебя на какую-нибудь работу, а то зря теряешь время?

- Я сейчас скажу кое-что, но ты опять не поймешь: типун тебе на язык…

Шел уже третий час ночи. Позади длительный и напряженный день; сказывается перевозбуждение, не удается уснуть. Наум подошел к журнальному столику, где лежали шахматы, и открыл доску: чудесные фигурки солдат и их бравых офицеров, коней, застывших в позах диких скакунов, впервые почувствовавших на себе седло, и слоны с поднятыми хоботами, трубящие сбор на бой во имя короля и отечества. Белый король со скипетром в одной руке и мечом — в другой, как бы присевший отдохнуть на несколько минут перед решающим сражением, и его венценосная подруга в окружении верных слуг, не смыкающая глаз в волнении за судьбу любимого супруга и короны.

Черное войско во главе со своим королем готовилось не к решительному сражению, но рыцарскому турниру: закованные в легкие доспехи офицеры, кони, защищенные латами от ударов копья, и ладьи — каменные башни средневековых замков. Король в легких доспехах с непокрытой головой, держащий в приподнятой руке жезл и готовый дать сигнал к началу состязаний. Наиболее эффектна черная королева в темно- коричневом платье с белоснежным платочком за обшлагом рукава, который, как бесценный дар, будет брошен победителю на изрытое копытами ристалище.

Вглядываясь в тонкую работу, Наум, повидавший немало образцов искусно и с выдумкой выполненных шахмат, думал о том, что это удивительное произведение с его тонкими и изящными линиями, именно благодаря своей эксклюзивности не предназначено для вдумчивой и серьезной игры. Наоборот, шахматная доска, выполненная из хороших пород дерева с инкрустацией металлом под старину, вызывала двойственное ощущение: достойная уважения ручная работа, но несоразмерные геометрические формы, делающие ее похожей на кованый сундук или сейф. Засыпая, он подумал, что фигурки и доска — работы разных мастеров.

Настойчивый телефонный звонок заставил-таки Наума подняться с постели; еще не проснувшись окончательно, он услышал женский канцелярский голос:

- Наум Григорьевич? вам необходимо встретиться сегодня с сотрудником посольства. В одиннадцать часов у подъезда вашего дома будет машина. Не опаздывайте, пожалуйста. — До боли знакомая механическая интонация секретарши, четко классифицирующей положение в обществе абонента и своего начальника. Часы показывали половину десятого, так что время на утренний туалет еще оставалось.

В машине, на заднем сидении, восседал Иван Сергеевич в темно-синем плаще, широкополой шляпе и в неизменных окулярах.

- Садитесь, Наум Григорьевич, прокатимся куда-нибудь в тихое место и поговорим о нашем житие-бытие. Благо, погода нас сегодня балует.

«Что-что, а тихое место мне совсем не к месту», — Наум не сдержался и улыбнулся своему каламбуру.

- Что вас так радует, земляк?..

- Соскучился по родной речи, и приятно вас видеть.

- Ну уж, не поверю. Беседы со мной мало кому доставляют удовольствие.

- Иван Сергеевич, давайте совместим приятное с полезным: я не успел позавтракать, а уже приближается время ленча. Приглашаю вас перекусить где-нибудь.

Окуляры задвигались то в сторону Наума, то в окно или себе под ноги.

- В конкретное место? — с напряжением в голосе спросил он.

- Нет, на ваше усмотрение.

Вариант ответа успокоил собеседника, и он наклонился в сторону водителя:

- В Челси, на Лотс-роуд.

И, уже обращаясь к Науму, добавил:

- Там есть «Фронт-энд-Феркин» — уютный паб, где можно получить неплохие пироги с говядиной или свининой.

Кроме того, Иван Сергеевич оказался любителем и знатоком темного пива. В утренние часы посетителей оказалось немного, и для официанта, с чертами лица уроженца Вест- Индии, они оказались единственными клиентами.

После двух бокалов пива и доброго куска пирога Иван Сергеевич заметно размяк, и даже казалось, что окуляры его покрылись легкой дымкой добродушия. Наум, наоборот, чувствовал возрастающее внутреннее напряжение от приближающегося разговора.

- Так что у нас новенького, коллега? — Иван Сергеевич откинулся на спинку кресла, вытирая белоснежной салфеткой губы от пивной пены и остатков пирога.

«Вот уже и в коллеги зачислен — быстро и безболезненно».

- Все по старому, провожу время в уголовной полиции.

- И что они от вас хотят?

- Пытаются выяснить некоторые, на мой дилетантский взгляд далекие от существа дела детали. Не похоже, чтобы они ухватились за край ниточки, вот и ищут иголку в стоге сена.

- И все-таки, попытайтесь определить красную линию вашего допроса. Это нам поможет.

- Скорее всего, финансовые отношения в семье после смерти дяди. Комиссар возлагает большие надежды на любую информацию.

Вероятно, пиво начало своё побочное действие, и Иван Сергеевич вышел в туалет. К столику подошел официант, чтобы поинтересоваться желанием клиента, и внезапно Наум понял, что этот человек — посланная Всевышним надежда.

- Мы с моим собеседником из России.

- Я уже понял это, мистер. Мой дядя учился в Москве и немного говорит по-русски. В моей коллекции даже есть десять рублей с его подписью. «Это и есть тот самый шанс!» — и Наум вытащил портмоне. Там, как назло, не оказалось ни одной советской купюры. Тогда он, подчиняясь только интуиции, достал пятифунтовый банкнот и написал на нем по-русски: «Турист из Москвы», и расписался.

- Этот вам на память, в коллекцию.

Молодой человек даже растерялся от такого сувенира, не решаясь принять его.

- Берите, не стесняйтесь, и принесите мне чашечку кофе, но покрепче.

Когда Иван Сергеевич вернулся к столу, и Наум подозвал официанта.

- Закажите себе еще что-нибудь.

Окуляры замерли на две-три секунды, сканируя глаза Наума, описали дугу в девяносто градусов к официанту и вновь вернулись на стартовую позицию.

- Может быть, это будет уже лишним, но я, пожалуй, выпью еще бокал пива. Вот ведь какая беда — знаю свою норму, а удержаться не могу. Слаб человек, слаб.

- К вам это не относиться; вы смотритесь человеком железным.

- Это только со стороны, да и комплимент сомнительный. Не обижайтесь, ибо я просто философствую. Есть такое явление, как усталость металла; к тому же, железо быстро ржавеет.

Иван Сергеевич поднял бокал с темно-коричневой жидкостью и посмотрел через него на свет.

- Красота! Прямо как у тети Маши на Тишинском рынке. — И, довольный, улыбнулся своим воспоминаниям. Кстати, о чем вы беседовали с официантом, пока я отсутствовал по нужде?

- О том, что пути господни неисповедимы: он раскусил, что мы с вами из далекой России. И интересовался, сколько там дают на чай.

- И вы уже это сделали? И сколько не пожалели?

- Иван Сергеевич, не беспокойтесь — за все платят богатые родственники.

- Принимаю ответ. Так на чем же мы с вами остановились? Ах да, на факте, что наследники Шерлок Холмса пока не на высоте. И что они хотят от вас?

- Собирают информацию по крупицам и проверяют разные варианты. Кстати, вчера был обыск в нашей квартире.

Реакция собеседника напомнила разгоняющийся паровоз: от мягкого ритмичного поглаживания скатерти на столе и до рваной нервной дроби пальцами обеих рук.

- Ну, а результат?

- По моему наблюдению — никакого, хотя, должен вам доложить, работали специалисты красиво: быстро, аккуратно, не оставляя беспорядка.

«Похоже, эффект достигнут, и зерна подозрения посеяны, — показалось Науму. — Можно добавить еще, но немного; не переломить палку».

- Моментами мне казалось, что действуют не полицейские, а слаженная бригада хирургов, настолько выверенными и элегантными были их движения.

Надо было отдать должное Ивану Сергеевичу: услышанное, по крайней мере по внешним признакам, оказалось неожиданным и малоприятным, но он достаточно быстро вернулся в свое обычное состояние. Предстояло еще понять, то ли он принял информацию к размышлению для дальнейшей корректировки планов, то ли не почувствовал в ней опасности.

Сделав несколько глотков пива, собеседник отодвинул пустой бокал и оперся на край стола. Взгляд его сделался жестким, колючим, заранее определяющим, что время демократической беседы истекло.

- Мы не будем решать проблемы Скотленд-Ярда — своих выше головы. Что вы успели сделать в плане контакта с вашим родственником?

- Пока ничего. Прошло менее двух суток и не в бездействии.

Похоже, что ответ не очень понравился Ивану Сергеевичу; он снял очки, несколько секунд протирал их мягкой салфеткой, одел, снова снял, чтобы более тщательно убрать какое-то пятнышко, и, наконец, заговорил:

- Я хочу, уважаемый Наум Григорьевич, чтобы вы до конца осознали важность порученного вам дела, важность и ответственность перед государством, вашей семьей и карьерой, если они вам дороги. Давайте, как говориться в народе, не будем вешать лапшу на уши, а займемся этим делом.

Наум молчал, чувствуя инстинктивно, что молчание сейчас и в самом деле — золото

- Давайте сделаем вот что: пригласите своего родственника пообедать в ресторане. Сообщите о времени встречи, и вам будет заказан стол. Название ресторана сообщу позднее.

Всю обратную дорогу оба молчали, и, лишь подъезжая к дому Наума, Иван Сергеевич сказал:

- Сегодня или завтра к вам зайдет человек, чтобы посмотреть последствия работы специалистов из полиции или откуда там еще.

«Значит, достало все-таки!»

- Это не совсем удобно — со мной живет двоюродный брат. Юноша, при котором этого делать не стоит.

- Тогда постарайтесь остаться один, и позвоните. Но не с домашнего телефона.

ГЛАВА 6

Нет, пироги с мясом в пабе оказались не самым лучшим вариантом. Можно вспомнить, конечно, образцы и более высокой кулинарии, но непревзойденным эталоном было то, что пекла бабушка: от исходящих из кухни запахов голодный желудок тонконогого юнца бурчал, посвистывал, издавал самые невероятные звуки. Напряжение возрастало до невероятных пределов, когда бабушка, протыкая пирог спичкой, проверяла его на готовность. А может быть, виновато было не бабушкино искусство, а время? Никакой секундомер не смог бы зафиксировать скорость, с которой поглощались корочка свежевыпеченного хлеба или простой пончик из школьного буфета — темно-коричневый из-за многодневного использования масла сомнительного качества. Все было ясно и просто: не бывает невкусной еды, а все окружающее, в том числе люди, четко делилось на две категории — наше и чужое, свои и враги, черное и белое.

Полутона появились позже, с возрастом, испортив это яркое, бескомпромиссное восприятие действительности. «Вот, например, я», — пытался сосредоточиться Наум, сидя у журнального столика, на котором лежали шахматная доска с разложенными фигурами. «Почему мне мало их изящества? Почему мое внимание обращается на то, что является лишь рамкой к великолепной картине? Что за наваждение эта шахматная доска?»

Наум сдвинул фигуры с доски и взял ее в руки. «Ну что меня может раздражать в ней? Нестандартное соотношение размеров клеточного поля и ее высоты? Обилие металлических украшений, придающих тяжеловесность, не гармонирующую с легкостью и изяществом фигур? Может быть акустика?» Он взял черную ладью, прикинул ее на вес и поставил на доску несколько тверже, чем обычно делал во время игры: звук жесткий, слегка дребезжащий, стандартный для любительской продукции, но не соответствующий высокому классу этого изделия. «Ну и что? Это — не причина для раздражения».

Трель телефонного звонка слилась с настойчивым трезвоном в дверь. На пороге стоял Бен с выражением лица, не предвещающем ничего хорошего. Телефон замолк на пару секунд и тревожно залился с новой силой. Наум метнулся в комнату и услышал взволнованный голос Пэм:

- Где Бен? Что там случилось?

- Он здесь, и у нас все в порядке. Почему ты так нервничаешь?

- Вдруг сорвался с работы и уехал неизвестно куда, ничего не сказав. А тут еще сильный приступ у Мерин, да такой, что пришлось вызвать карету скорой помощи.

Из отдельных реплик Бена следовал четкий анамнез: нервы у всех доведены до предела, и каждая мелочь вызывает неадекватную реакцию.

Внешне он выглядел весьма респектабельно: бледное, осунувшееся, слегка небритое лицо, стрижка короче, чем обычно, элегантный темно-серый костюм. Но внутреннее состояние отражали глаза — ранее живые, моментально реагирующие на собеседника, теперь говорили лишь о вежливой внимательности их хозяина.

Телефонный разговор закончен, но еще несколько секунд Бен находился во власти пережитых эмоций, затем сел в кресло напротив Наума, возле журнального столика, на котором были разбросаны шахматные фигурки.

- Слышал, что комиссар Шоу передал их тебе. Нравятся?

- Неоднозначно: и восхищают, и раздражают. А как они тебе, особенно доска?

- Я не большой их поклонник. Отец как-то пытался подробнее рассказать мне о шахматах, но не получилось. Теперь я чувствую, что многое ушло вместе с ним; сейчас бы я спрашивал и слушал, а не бежал исполнять сиюминутные проблемы. Извини, Наум, у меня очень мало времени, а нам надо серьезно поговорить. Хочу сказать тебе по-родственному, что ведешь ты себя, по меньшей мере, неосмотрительно, не поддерживая постоянную связь со мной.

- У тебя хватает других забот. А кроме того, ничего особенного не произошло.

- Зря ты так все упрощаешь. Даже для англичанина весьма важно постоянное сопровождение адвоката, а ты иностранец, да еще из Советского Союза, а для многих наших специалистов из охранных органов, к сожалению, понятия коммунист и преступник — синонимы. Расскажи подробнее, что случилось за эти дни.

Все, о чем рассказал Наум, за исключением, конечно, встреч с Иваном Сергеевичем, Бен выслушал внимательно, не перебивая.

- Коротко, слишком коротко, — резюмировал он. — Ты все сказал?

— Какие-то мелочи, возможно, упустил.

- Боюсь, что это не мелочи. Сейчас объясню. Все, чем у тебя интересовался комиссар, можно рассматривать как необходимые следственные действия; даже этот «фокус» с обыском в квартире. Юридически здесь есть к чему придраться, но разговор сейчас не об этом. Скажи, пожалуйста, ты несколько раз посещал Советское посольство, и о чем там шла речь?..

Наум не был готов к такому повороту беседы и не нашел ничего лучшего, как по-детски спросить:

- А откуда ты знаешь?

- Об этом знает почти весь Лондон. — Впервые за время беседы Бен улыбнулся. — По-крайней мере, Скотленд-Ярд и Роберт. Ты не ответил на мой вопрос.

«Ну что же, по некоторым признакам — каша вариться, — удовлетворенно констатировал Наум. — Вопрос теперь в том, что для равномерного огня под кастрюлей требуется подбрасывание дров в нужной пропорции, ибо, в случае чрезмерной экономии, костер может погаснуть, а, если переусердствовать, — перегорит каша.»

- Они интересовались подробностями случившегося, моими проблемами в Англии и просили помочь в кое-каких вопросах по моей специальности. А почему это так важно или необычно?

- Я уже прозрачно намекнул тебе, но готов повторить еще раз. Со времен нашего несравненного Уинстона Леонардо Спенсера Черчилля «любовь» между твоей и моей странами ожидает желать лучшего; отношения могут быть чуть теплее или холоднее, но взаимное недоверие и подозрительность присутствуют постоянно. Если же провести черту от общегосударственной политики к нашему делу, то устами уважаемого Сэма Шоу выражена следующая мысль: гражданин Советского Союза, личность неординарная, оказывается замешанным в уголовном деле. Срок его визы исчерпан, но разрешение на выезд из страны не дается. Что в этом случае должно делать посольство любого цивилизованного государства? Правильно, проявить озабоченность, внимание, посылать протестующие письма на дипломатическом языке и так далее. Что же предпринимают твои соотечественники? Отделываются одним мало значащим телефонным звонком! Почему? Ведь это абсолютно выигрышная карта — чуткость и внимательность к своим согражданам в противовес к черствости и беззаконию в мире капитализма! Какой увесистый камень в чужой огород! Конечно, из моей речи можно опустить несколько красивых слов, но суть остаётся неизменной. Я ясно изложил свои мысли? Отлично, далее думай сам.

- Думать здесь нечего. Я очень благодарен всей вашей семье за истинно родственную встречу, но сомнительно, что кто- нибудь из нас забудет связь смерти Давида с моим приездом. Что же касательно действий советского посольства и моих отношений с ним, то прошу тебя, а если хочешь, настаиваю — ни в коем случае не вмешивайся в это дело. Область международных отношений не для тебя, да и не для меня. Теперь же мне больше всего хотелось бы оказаться дома, в Москве. Если я вне подозрений, почему не могу получить добро на выезд?

- Комиссар имеет на это право — окончательная версия пока не сложилась. Как только станет возможным, ты будешь свободен. Не в его интересах тормозить этот процесс.

«Хотел бы я знать, что включает в себя понятие «станет возможным», — подумал Наум, когда дверь за его кузеном закрылась.

Усевшись в удобное кресло, он закрыл глаза и попытался отогнать от себя тревожные мысли, но это удалось только на очень короткое время. Самым мучительным воспоминанием была, конечно, смерть Давида; человека, в легендах о котором прошли его детство и юность, и под обаяние которого он успел попасть за эти дни.

Можно придумать оправдание, и не одно, что нет его, Наума, вины в этой трагедии: ни словом, ни намеком не подтолкнул он Давида к изменению завещания. Более того, даже мысли не возникало об этом, поскольку ни он, ни его отец не имели отношения к бизнесу Семьи.

Тем не менее, трагедия свершилась именно по этой причине, независимо от того, кто стал прямым, а кто — косвенным виновником. Что могло подвигнуть Давида на такой поступок? Его, умницу и дальновидного человека, прекрасно понимающего возможные реакции со стороны большинства членов семьи. Только вряд ли он предполагал фатальный исход мистера Моррисона, которого и сам пережить не смог.

Наум перебирал в памяти отдельные факты и реплики Давида — деньги, полученные от отца перед отъездом из Одессы, в том числе доля брата, желание оказать финансовую поддержку его семье, и попытка патриарха сблизить две близкие родственные ветви. Но еще один, не менее весомый довод мог служить реальным оправданием этого шага: он трезво оценивал свои физические возможности и, как человек верующий, хотел перед Богом очистить и успокоить свою душу, отдав, таким образом, долг ушедшим в иной мир родителям.

Но действительность оказалась сильнее, расставив свои акценты — непредвиденные и малоприятные здесь, в Лондоне, и там, в Москве. Как он сможет рассказать правду своему отцу, немолодому и далеко не здоровому человеку о смерти брата, неожиданного найденного и вновь потерянного?

Взгляд Наума остановился на шахматах, в беспорядке рассыпавшихся на журнальном столике. «Символическая память о Давиде. Но принесут ли они успокоение или, наоборот, — будут тяжелым постоянным напоминанием? По крайней мере, я буду раздражаться от этого художественного диссонанса между фигурами и доской. Если бы не подарок, выбросил бы, наверняка, эту кубышку…»

ГЛАВА 7

Несмотря на выпитое снотворное, сон не шел. Нагруженный за день мозг отказывался успокоиться; уставший организм, постепенно, перешел в состояние полусна-полубодрствования — хорошо знакомое Науму, как реакция на сильное переутомление или стрессовую ситуацию.

Вероятно, он все-таки спал, периодически погружаясь в тревожный или нелепый сон, склеенный из кусочков пережитого, короткий, прерываемый внезапными толчками изнутри, возвращающими сознание к реальности. Ближе к утру калейдоскоп лиц и событий перешел в одну монотонную картину, где шахматные фигуры, со знакомыми человеческими лицами, вели жаркие дебаты на темы собственных достоинств. Неожиданно центром внимания оказалась беседа двух королей; оба сошлись во мнении о преимуществах карет, но разошлись в вопросах об их размерах, формах и габаритах. Белый властелин, ссылаясь на желание супруги, гордился небольшой изящной каретой, где могли уединиться только двое — он и она. Черный монарх указывал жезлом куда-то в сторону, где возвышалось, запряженное четверкой вороных сооружение, напоминающее не карету, а большой клетчатый сундук с окнами. «Это не просто телега! — гремел он. — Это — мой дом на колесах! Там есть все, что нужно мне в походах и турнирах. И для парочки сундуков королевы найдется местечко.»

Проснувшись под звон будильника, Наум почувствовал себя не отдохнувшим, а совершенно разбитым; головная боль накидывалась спазмами, вызывая периодические приступы головокружения и тошноты. Душ, стакан горячего чая и таблетка аспирина дали некоторый эффект, но состояние общего дискомфорта и тупая головная боль не проходили. Хотелось снова лечь в постель, но с минуты на минуту ожидался визит человека от Ивана Сергеевича.

Вчера, поздно вечером, позвонила Беверли и посетовала, что давно не встречались. Это был удобный вариант, и Наум пригласил ее с мужем в ресторан на следующий, то есть уже сегодняшний, вечер. Иван Сергеевич не выразил особой радости по поводу такого экспресс-варианта, но обещал прислать человека утром; тот передаст детали и кое-что проверит в квартире.

Наум принял еще одну таблетку от головной боли, включил телевизор и сел в кресло; хотелось не двигаться, ни о чем не думать и не смотреть на экран. Он закрыл глаза, пытаясь подумать о чем-то приятном и расслабиться. В памяти возникла картина последнего семейного обеда на вилле: смех обаятельного и веселого Давида-патриарха, замкнутое лицо Мерин, не проронившей, кажется, ни одного слова за вечер, нарочито строгие замечания Пэм внуку, бегающему вокруг стола и выкрикивающему: «Я здесь самый главный!», иронические замечания Соломона Бэрри.

Потом, под аккомпанемент шумных выкриков из-за бильярдного стола и воплей неугомонного Давида-младшего, неожиданно интересная беседа с Кимом. Было уютно и тепло, даже слишком тепло от горящего камина, и он стоял у окна с открытой для свежего воздуха фрамугой. Почему пришла на память именно эта деталь? Не потому ли, что комиссар интересовался подробностями, произошедшими на заднем дворе? А что он видел? По территории прошел Джон, включающий фонари. Это что-нибудь прояснит следствию? Он ничего не скрыл от комиссара и был абсолютно искренен, но, если быть честным перед самим собой, оставалась какая-то неуверенность, недосказанность: увлеченность беседой отвлекла внимание от происходящего за окном, но не исключено, что мозг мог автоматически зафиксировать какую-то деталь.

Науму хорошо было знакомо это состояние памяти: абсолютно бесполезно форсировать выяснение этой детали; мозг уже получил команду, и, как по компьютерной программе, идет поиск нужной информации.

Головная боль почти прошла, и, когда прибыл посланник Ивана Сергеевича, состояние можно было определить вполне удовлетворительным.

Мужчина среднего роста, в темно-синем плаще и такой же фуражке, протянул руку для приветствия, но не представился. Неторопливо выпив предложенную чашку кофе, попросил разрешения осмотреть квартиру, а, завершив работу, сообщил Науму название ресторана для вечерней встречи и добавил:

- В квартире все в порядке. Можете разговаривать по телефону. А вот шахматы у вас — редкой красоты. Завидую.

- А доска? — невольно вырвалось у Наума.

- Есть тут, в Англии, мастера делать их с разными фокусами.

«Что значит — с фокусами? — в голове звучала последняя

фраза гостя, закрывшего за собой дверь. — Надо полагать, изобретательность местных умельцев не переплюнет мастерства нашего родного кузнеца, подковавшего блоху!». Он почувствовал, что зарождается знакомое ощущение близости победной развязки, как в детской игре «холодно-горячо», или в шахматной партии, когда еще не видно твоего преимущества, но интуиция, опыт и вдохновение уже подсказывают близость победы. Нужен только один выверенный ход, одна нестандартная идея. Нарастало ощущение, что эта идея уже проявлялась, но как-то туманно, нереально, как во сне.

Стоп, во сне! Во сне были шахматы- живые, говорящие, спорящие о чем-то. Да, два короля дискутировали о достоинствах своих карет — белой и черной в клетку. Эта клетчатая была несуразной, громоздкой, но монарх гордился, что в ней можно спрятать чуть ли не полцарства.

Резким движением Наум сдвинул фигуры с доски и, в который уже раз, стал осматривать ее с разных сторон.

- Это должно быть где-то тут, в этом сундуке с секретом, — бормотал он, но через несколько безрезультатных минут пришлось отложить ее в сторону. — Нужно успокоиться и прекратить поиски методом «тыка», иначе неизбежен плачевный результат — со злости разбитая вдребезги доска.

Он уже был уверен, какой сюрприз ждет его, и от этого нетерпение и волнение только возрастали; слегка дрожали пальцы.

- В конце концов, чем открываются ларчики с секретом? Ключом, но не видно места для него. Кодом на замке, но его также нет. Может быть, прошептать: «Сезам, отворись» или, по-простому, взломать крышку с клеточным полем? Интересно, почему у доски два запора, а не на один, как обычно?»

Наум провел пальцем по ажурному крючку и бронзовой капле для его фиксации, и нажал на нее, однако реакции не последовало. Одна-две секунды на размышление, обратное движение, и капля вместе с тонким стержнем без усилия вышла из доски. Что-то щелкнуло, и верхняя крышка толщиной два-три миллиметра мягко поплыла вверх, открывая нишу. Стопка лежащих в ней бумаг оказалась бланками для записи шахматных партий. Нетерпеливое движение — и открыт второй тайник: сложенные пополам листки начали медленно распрямляться, как живые. Даже не касаясь их, Наум понял, что это и есть то самое злосчастное завещание — последнее дело Давида и причина трагедии.

Надо бы взять бумагу в руки, прочесть, но Наума охватила глубокая апатия, полное безразличие к содержанию документа. Тупая головная боль то медленно, как отдаленный раскат грома, накатывалась от затылка ко лбу, то резким ударом пересекала все пространство серых клеток до рези в глазах. Он подошел к холодильнику, налил в фужер водки и выпил, не закусывая, даже не почувствовав вкуса. Не менее получаса стоял у окна, машинально наблюдая за ручейками дождя, описывающими замысловатые линии на запотевшем стекле. Только ощутив, что нервы немного успокаиваются, буря противоречивых чувств затихает и он в состоянии контролировать себя, вернулся к журнальному столику.

Строчки бюрократической преамбулы вытягивались в одну нескончаемую цепочку непонятных оборотов, юридических терминов, законодательных актов; головная боль мешала сосредоточиться на английском тексте.

Наум сидел, закрыв глаза и откинувшись на спинку кресла. Сейчас он вернется к документу, к его сути, но в любом варианте необходимо проанализировать новое статус кво и свои дальнейшие действия. Самое логичное — поставить в известность комиссара, но тогда не избежать головомойки от Бена за самовольство. Значит, первым должен быть Бен? Вроде бы, решение самое верное, ибо в ипостаси главы Семьи он имеет несомненное право на информацию в первую очередь и свободу действий, но с другой стороны — продолжается следствие по уголовному делу, и ни с кого из присутствовавших на вилле, в том числе с него и с Бена, не снято подозрение. Как в случае получения такой новости должен действовать законопослушный англичанин? А если, в дополнение, он еще и адвокат, не имеющий права на малейшую ошибку в такой щекотливой ситуации? Самое вероятное, что информация в кратчайший срок будет опять же передана комиссару и, скорее всего, с обязательством неразглашения ее до особого на то разрешения. Результат? В плюсе — ноль, в минусе — Бен между двумя огнями и с дополнительной головной болью, и вполне резонное недовольство Сэма Шоу его, Наума, действиями.

Он только сейчас заметил, что быстрыми шагами отмеривает комнату из угла в угол — старая привычка, которую жена определила как наличие только одного полушария головного мозга, способного контролировать либо умственные, либо физические действия.

Предположим, он самолично передаст завещание в Ярд, и что дальше? Прекратится охота за документом и его, невольного наследника, отпустят в родные пенаты? Весьма сомнительно, ибо инцидент не исчерпан. И что при этом варианте возможно ожидать со стороны правоохранительных органов? Если следовать гипотезе, что в злополучный вечер охота шла за этим документом, но безуспешно, то вполне допустимо желание комиссара выманить «охотника на приманку».

«Мистер Вольский. — Наум явственно представил себе выражение лица и интонации собеседника. — Вы должны понять, что молчание в интересах дела и ваших лично. Надеюсь, я первый поздравляю вас с получением этого великолепного подарка покойного Давида Вольского? Да-да, это — настоятельная просьба! Договорились? И желаю вам приятных путешествий по стране.»

А ведь зря Наум пытался уговорить себя в существовании этих самых оптимальных вариантов; решение уже созрело, а время и усилия растрачивались лишь на поиски контраргументов. Они, конечно, находились, но не против самой идеи, а против тактики исполнения, заставляя по нескольку раз проигрывать возможные ходы и их последствия.

Затем, не менее получаса он сидел у телефона, обзванивая по очереди родственников и сообщая, что намеревается завтра с утра поехать в сторону Бристоля и далее, на запад Англии. А, между прочим, сообщал о чудесном подарке Давида, наконец-то полученном из Скотленд-Ярда. Никаких эмоций, никто не сообщил о своем желании участвовать в мероприятии.

А на столике лежали несколько листков бумаги с подписями, удостоверяющими, что он — Наум Вольский — становиться владельцем квартиры в Лондоне.

ГЛАВА 8

Уже более двух часов Наум сидел в машине, держа под контролем вход в свой дом. Дождь то затихал, то усиливался, заливая потоками воды ветровое стекло.

После вчерашнего, весьма позднего ужина в «Чианг Май» на Фриг-стрит сейчас, под дробную капель дождя, тянуло на сон, и чтобы не задремать, приходилось выполнять всевозможные взбадривающие упражнения. Встреча оказалась неожиданно приятной: экзотический дом на сваях, таиландская кухня, спокойное и дружелюбное настроение Беверли и Кима, постепенно передавшееся и ему. Лишь мысль о «глазах и ушах» Ивана Сергеевича поначалу сковывала его, но, под влиянием теплой беседы и приятной, хотя и острой кухни, напряжение спало, и вечер пролетел со знаком положительных эмоций. Зато сегодня желудок дает ответную реакцию на невоздержанность во время чревоугодия.

О чем шла беседа? Обо всем и ни о чем конкретно: о детях, России и Англии, о ближайших планах и его завтрашней поездке. И, конечно, разговор возвращался к воспоминаниям о Давиде и подробностям того злосчастного вечера.

— Уже никогда больше мы не соберемся все вместе, и никогда празднично одетый папа не произнесет молитву. — Глаза Беверли наполнились слезами. — Это случалось не очень часто, но всегда — торжественно и радостно. Летом, в хорошую погоду, мы накрывали стол во дворе, откуда открывалась чудесная перспектива, та, что видна из твоей комнаты, Наум. Самое волшебное время было после захода солнца: казалось, все мы, вместе с домом и садом, парим в воздухе среди звезд и облаков. Были минуты такой тишины, что различались голоса и звуки откуда-то издалека, из домов, раскинутых за деревьями и полем.

Беверли так эмоционально, так образно описывала свои ощущения, что Наум реально представил себя членом команды этого летящего в звездном пространстве корабля. Впрочем, нечто подобное он почувствовал однажды, стоя у окна на вилле и наблюдая за солнечным закатным лучом, неожиданно прорвавшимся между свинцовой тучей и горизонтом.

Но в тот, последний вечер, среди обрушившейся небесной хляби, дом напоминал Ноев ковчег, а Джон, мелькнувший среди кустов — лоцмана, ведущего судно в знакомую гавань.

Почему он вновь и вновь возвращается к этому эпизоду? Почему комиссар настойчиво концентрировал его внимание на том, что он видел? Нет, это точно — больше ничего не видел, но подсознательное ощущение, что упущена какая-то важная деталь, все равно остается.

Дождь прекратился, и Наум опустил боковое стекло; вместе с прохладным воздухом и равномерным шумом улицы в кабину ворвался резкий стук двери припаркованной рядом машины. «Что за дурная привычка хлопать дверьми? — Неожиданный звук вызвал неадекватную нервную реакцию. — Наверняка какая-нибудь истеричная барышня». Но нарушителем тишины оказался мужчина, обнимающий двумя руками кучу свертков и пакетов.

«Что можно было увидеть в такой непроглядной тьме: луна за тучами, а фонарь освещает только маленький клочок земли и калитку на заднем дворе?» Вновь хлопнула дверь соседней машины, но Наум даже не обернулся — идея, мелькнувшая почти одновременно с этим ударом, полностью отключила его мысли от реальности.

«Стоп! Кто сказал, что я должен был что-то видеть? Но ведь что-то действительно было! Надо погрузиться в тот вечер, в ситуацию, атмосферу… О чем мы говорили с Кимом, когда Джон шел по двору? Он рассказывал о роботе-шахматисте, его возможностях и ближайшей перспективе».

Наум почувствовал приближение знакомого состояния полного сосредоточения, когда мозг постепенно отключается от действительности и наполняется видениями и звуками прошлого.

Ким уютно устроился в кресле, закинув ногу на ногу и, попыхивая сигаретой, рассказывает о новом поколении компьютеров и их невероятных возможностях. Наум слушает и пытается понять, насколько реально создание такой машины, ибо на бумаге и у него в стране существуют не менее фантастические идеи. В комнате становится душно, он открывает фрамугу окна и боковым зрением видит Джона, идущего по двору. Это обычное занятие старого слуги, а потому внимание Наума не отвлекается от рассказа собеседника. Но что заставило его на миг отключиться от слов Кима? Что это было? Наум мысленно прокручивает воспоминания вспять и пытается сфокусировать внимание на этом миге, растягивая его во времени, почти останавливая. Как бы со стороны он слышит свое учащенное сердцебиение — тук, тук, тук, но в эти шумы явно врывается посторонний звук. Усилием воли заставляет себя не прислушиваться к ударам сердца и вновь вернуться назад, к только что пережитому ощущению. Теперь явно слышен хлопок, как будто стукнула дверь. Еще одна попытка, и на этот раз уже не остается сомнения, что звук исходит от калитки на заднем дворе: он неоднократно слышал его ранее, и память зафиксировала характерный двойной удар — сначала более резкий, а второй слабее, как эхо, с характерным металлическим дребезжанием.

Наум откинулся на спинку кресла и попытался расслабиться; учащенное сердцебиение продолжается, толчками отдаваясь в висках, начинает болеть голова. Он не заметил, как дождь вновь усилился, и правый рукав его плаща совершенно вымок. Ожидание затягивается, и главное — нет гарантии, что его план реален.

«Что следует из того, что кто-то, скорее всего Джон, открывал калитку? Это улика или случайность? Деталь, которая интересовала комиссара?»

Возле подъезда остановилась машина, из которой вышли Джон и Роберт. Науму пришлось сдержать себя, чтобы немедленно не последовать за ними в квартиру. Минут через десять Роберт вышел из подъезда и ушел в сторону ближайшей станции метро. Выдержав еще несколько минут, Наум поднялся на свой этаж и открыл ключом дверь в квартиру.

- Роберт? — раздалось со стороны салона.

Наум молча прошел на голос: Джон сидел в кресле и держал на коленях шахматную доску; фигуры валялись на полу, справа и слева от журнального столика.

- Здравствуйте, Джон. Решаете сложную задачу?

Науму осталось только пожалеть, что не смог зафиксировать на пленку всю гамму чувств, охвативших Джона и отразившихся в его глазах: слуга попытался встать с кресла, опираясь дрожащими руками — неудачно, повторил усилие и, махнув рукой, остался сидеть.

- Сидите, Джон, отдыхайте. Мне пришлось довольно долго ждать на улице вашего визита, и сейчас необходимо выполнить кое-какие личные процедуры. Через пару минут буду к вашим услугам.

Когда он вернулся, шахматы уже были сложены, а Джон стоял одетый, готовый к уходу.

- Куда это вы так торопитесь? Неужели нам не о чем поговорить друг с другом?

Похоже, пауза пошла на пользу — Джон успел справиться с волнением и абсолютно равнодушным голосом спросил:

- Поговорить? О чем, мистер?

- Например, разве вам не интересно узнать, почему я ждал вас именно сегодня? Или вы догадались об этом без моей помощи?

- Вам могло что-то понадобиться по хозяйству. Миссис Мерин просила об этом узнать.

- Тронут таким вниманием с ее стороны. Но, право же, у меня не возникло подобного желания. Есть в России для такого случая удачное выражение: «Давай поговорим без дураков!». Боюсь, мне не удалось адекватно перевести его с учетом своеобразия английского юмора, но, тем не менее, прошу снять пальто и присесть, ибо это в большей степени в ваших интересах, чем в моих.

Джон выполнил просьбу, но с видом, когда уважающий себя слуга вынужден подчиниться нелепой прихоти капризного хозяина.

- Итак, всё-таки, зачем вы приехали сюда?

Джон недоуменно пожал плечами, констатируя тем самым, что уже ответил на этот вопрос.

- Хорошо. Чтобы нам не крутиться вокруг да около, я сам на него отвечу: до вас дошла информация, что шахматы уже здесь, а я буду отсутствовать несколько часов. Как умный человек, вы догадались, что новый вариант завещания может быть спрятан в известной вам доске с секретом. Не исключено, точнее наверняка, что эта идея родилась в компании с кем-нибудь еще. Но, как вы успели убедиться, завещания здесь нет.

- А где оно? — вырвалось, невольно, у Джона.

- Я отвечу на этот вопрос, но не сейчас. Согласитесь, что знали или по крайней мере догадывались, где находится документ.

- Нет, мистер, это не более, чем ваши бездоказательные домыслы.

Наум встал, прошел в ванную комнату, вернулся с полотенцем и, не касаясь доски, завернул ее и спрятал в пакет.

- Хорошо, Джон. Вы не желаете быть откровенным со мной, будете иметь дело со Скотленд-Ярдом: на доске остались отпечатки Ваших пальцев.

- Имеются еще и многие другие. — На губах Джона появилось нечто похожее на улыбку.

- Ошибаетесь. С доски предварительно сняты все старые следы. А, кроме того, верхняя крышка была скреплена с корпусом несколькими тонкими волосками, которые вы, естественно, оборвали.

Наум блефовал: ничего подобного он не делал, а идея пришла экспромтом — игра стоила свеч, и теперь пришло время атаковать.

Минуту-другую Джон сидел, закрыв глаза. Трудно было определить, обдумывает ли он ситуацию или взял тайм-аут для отдыха. Наум не торопил, понимая, что основные карты уже предъявлены и, если они недостаточно сильны, уговоры не помогут, скорее наоборот, ослабят эффект.

- Предположим, что я догадался о месте нахождения документа, — Джон говорил тихо и спокойно, но чувствовалась в этом не традиционная английская выдержка, а усталость. — Но это — далеко не преступление.

- Смею вас уверить, комиссар может подумать иначе: вы не догадались, а знали, что документ находится в тайнике шахматной доски, потому что видели, как Моррисон помещал его туда. Знали, но скрыли от следствия, заставив полицию проделать пустую работу — а это уже мало приятное обвинение. Более того, сегодня вы совершили попытку украсть его… Да-да, не смотрите на меня так зло: это не я, а вы заварили кашу, а предпочитаете, чтобы расхлебывали ее другие.

Джон с трудом встал, взяв в руки плащ.

- Делайте что хотите. Я далеко не молодой человек и ничего не боюсь. — Достойное уважения решение старого слуги принять всю ответственность и удар на себя.

- Не геройствуйте, Джон. Ваше желание весьма похвально, но оно не выдержит и нескольких часов под напором многоопытного сыщика и его помощников, и придется сознаться, что действовали не один.

- Если вы думаете что это Роберт, то глубоко ошибаетесь. Мальчик совсем не в курсе дела, и не трогайте его.

- Хочу верить в это, но, как вы только что заметили, не без доказательств. А вот как вы объясните сэру Сэму Шоу зачем и кому в тот вечер открывали калитку на заднем дворе? Обратите внимание, именно в то время, когда покойный Моррисон готовился к отъезду.

Джон взорвался как небольшой паровой котел:

- Какого черта вы лезете не в свое дело?! — От его учтивости и холодности не осталось и следа. — Вы прилетели с другой планеты и решили навести свои коммунистические порядки! Да кто дал вам право вмешиваться в дела нашей семьи и вершить суд?!

Плащ он отбросил в сторону, сжал кулаки и весь трясся от негодования. Наум подал ему стакан холодной воды.

- К черту вашу воду!

Истерика продолжалась, но эмоций поубавилось.

- Может, что-нибудь покрепче?

«Кажется, это предложение более существенно», — констатировал Наум, поскольку, за бурчанием, последовало:

- Виски!

Глядя, как Джон в три-четыре глотка прикончил достаточно большую порцию крепкого напитка, не осталось сомнения, что в области этой «терапии» он далеко не дилетант. Молчаливая пауза длилась несколько минут. Наум стоял у окна, наблюдая, как ранние сумерки постепенно отвоевывают нижние этажи соседних домов.

- Еще, пожалуйста. — Стакан в протянутой руке слегка дрожал.

«Судя по вежливому обращению, налицо определенный прогресс». Наум смешал виски с содовой в двух стаканах.

«Еще немного алкогольного воздействия, и возможно будет продолжить нашу задушевную беседу, — именно так, ибо мой собеседник наверняка не прочь задушить меня».

- Джон, когда вы, с заслуживающим уважения патриотизмом, защищаете от меня честь семьи, то забываете, что я — тоже ее член, причем, смею вас заверить, не менее заинтересованный в ее благополучии. В противном случае мне было бы спокойнее передать завещание и все, что мне известно, комиссару и благополучно отбыть на эту самую планету, предоставив вам попотеть перед сэром Шоу и его командой, отвечая за все сделанное вами, да и не только вами. Не сомневаюсь — честь семьи от этого не выиграла бы.

- Что вы хотите от меня?

Джон полулежал в кресле и выглядел вялым и сонным, что было неудивительно после такого эмоционального взрыва и изрядной дозы алкоголя.

- Я хочу услышать от вас рассказ обо всем, что случилось в тот вечер, ничего не утаивая. Предполагаю, что наделано немало глупостей; да и потом тоже. Нужно оценить размер проблемы, а затем действовать.

- Может быть, в другой раз? Я очень устал.

- Исключено. В другой раз уже может быть поздно. Пройдите в ванную комнату и приведите себя в норму.

Кажется, Джону удалось это сделать, потому что начал он свое повествование достаточно бодро:

- Невозможно одними только фактами объяснить, что произошло и почему; вряд ли вы почувствовали все тонкости взаимоотношений между членами семьи за столь короткий срок. Вам может показаться, что это не так, но не верьте своему ощущению. У меня нет сил на долгий рассказ, да и не вправе я превышать свои полномочия. Хочу лишь начать с того, что до вашего приезда сохранялся определенный порядок или, по крайней мере, неустойчивое благополучие. Но в горах и маленький камень может вызвать большую лавину..

ГЛАВА 9

На столе комиссара Шоу по-прежнему красовался комплект знакомых фигурок, но кресло хозяина пустовало. Полицейский, сидящий за соседним столом, поднялся и представился как сержант Уорбик.

- Я просил встречи с комиссаром, сержант, — обратился к нему Наум.

- Сэр Шоу отсутствует, и вы можете сообщить мне все, для чего пришли сюда. Я вхожу в группу комиссара, расследующую ваше дело, мистер Вольский.

- Мне необходимо поговорить лично с комиссаром.

- Это невозможно сегодня и вряд ли завтра тоже.

- Но дело срочное, прошу сообщить ему.

- Я уже объяснил вам, что это невозможно. Положите ваш пакет на стол и рассказывайте. Кстати, что там внутри?

- Шахматы.

- Какие шахматы? Те, что были обнаружены в машине Моррисона?

- Да, сержант.

- Рассказывайте.

- Ничего не могу вам сообщить, а если комиссар не в состоянии со мной встретиться, приду в другой раз.

- Здесь так не разговаривают! Примите это к сведению и выкладывайте, зачем пришли!

Приказной и безапелляционный тон Уорбика вызвал протест, желание отреагировать в том же стиле, но, памятуя где он находиться, необходимо было сдержаться.

- Тем не менее, я предпочел бы сейчас уйти.

- Здесь решаете не вы, мистер Вольский.

Наум чувствовал, что если немедленно начнет отвечать, то наговорит глупостей; нужно досчитать до двадцати.

- Я жду.

- Мистер Уорбик, если мне не изменяет память, я ни в чем не подозреваюсь и пришел сюда добровольно. Кроме того, являюсь гражданином другой страны, так что вопрос о моем задержании вам необходимо решать с посольством Советского Союза и при участии моего адвоката.

Два тяжелых кулака сержанта, как два молотка, обрушились на крышку стола; сейчас он напоминал разъяренного бульдога, сдерживаемого коротким поводком. Нетрудно было догадаться, что будь на то его воля, Науму пришлось бы очень тяжко. Но только комиссар мог или отпустить этот поводок, или сдержать пыл своего коллеги. К чести Уорбика, ему удалось обуздать свой гнев.

- Хорошо, попытаюсь поговорить с сэром Шоу, хотя шансов на это немного — он болен и находится дома.

Долгие гудки, и, наконец, на другом конце провода подняли трубку.

- Миссис Шоу, говорит сержант Уорбик.

Не нужно быть физиономистом, чтобы прочесть нелицеприятность ответной реакции супруги комиссара: сержант краснел и закрывал ладонью микрофон, чтобы не выдать свою реакцию, среднюю между стоном и рычанием. По его красноречивым взглядам в сторону Наума следовало, что хотя бы часть «комплиментов», выдаваемых миссис Шоу, перепадет и ему.

Наконец, в монологе наступил перелом, потому что сержант назвал его имя и просьбу. Что произошло там, на квартире комиссара, остается загадкой, но менее чем через минуту Уорбик произнес:

- Слушаюсь, сэр.

И еще через полчаса миссис Шоу, радушно улыбаясь, открывала Науму дверь в квартиру.

Вид у комиссара был действительно больной: нос, и в здоровом состоянии немалой формы, походил на большую розовую грушу, глаза слезились, а голос напоминал басовые звуки трехрядной гармони. В кабинете было более чем тепло, но хозяин кутался в теплый халат.

- Извините, сэр, за настойчивость, но я не знал, что вы больны, а сообщение, с которым я приехал, на мой взгляд, срочное.

- Говорите, — прогудел комиссар, утопая в кресле у камина.

Наум достал шахматы и положил их на рабочий стол.

- Не могли бы вы, сэр, подойти поближе?

Высыпав фигурки на стол и разложив доску, он вытянул одновременно две кнопки, и обе крышки поплыли вверх, открывая ниши с бумагами. Выдержка у старого полицейского оказалась отменная: только брови, совершившие то же движение, что и крышки, выдали его реакцию. Вернувшись в свое кресло у очага, он медленно прочел документ. И, глядя на пляшущие в камине языки пламени, то ли Науму, то ли самому себе пробормотал:

- Закон бутерброда. — Повернувшись к гостю, добавил: — Завещание оставлю у себя и передам его в нотариальную контору. Думаю, что опоздал с просьбой о неразглашении этого открытия среди ваших родственников, не так ли, мистер Вольский?

Наум покачал головой в знак согласия.

- Но только с самим фактом, а не с содержанием документа.

- Почему такая половинчатость?

- Во избежание излишних осложнений или других неожиданностей. Хотелось бы получить ваш совет.

- Мистер Вольский, вы, мягко говоря, не искренни со мной; вам не требуется мое мнение, так что действуйте по своему усмотрению. Разве что, в первую очередь, найдите правильные слова для мистера Бена — это весьма важно и для него, и для вас. Что еще? Не сочтите за праздное любопытство: как вы раскололи этот орешек, или..?

- Нет, без «или». Это — мое личное творчество, и никто из членов семьи не замешан в этой истории.

Наум почувствовал, что излишне погорячился, и это не ускользнуло от внимания комиссара.

- Понимаете, сэр, есть понятие, которое я бы определил как диссонанс, несоответствие или диспропорция между частями одного целого. Представьте себе невозможное: на великосветском приеме самого высокого ранга появляется джентльмен в безукоризненно сшитом смокинге, но в сандалиях на босу ногу. Конечно, традиционная английская сдержанность окажется на высоте, но, согласитесь, что мысли и взгляды уважаемых гостей будут непроизвольно возвращаться к этой несуразице с вопросами «что?» и «почему?».

Реплика комиссара уложилась в один хриплый звук — нечто среднее между смехом и кашлем.

- Или, например, представьте, что в ваших руках оказалось кольцо с крупным и красивым бриллиантом, окантованным простым металлом грубой работы. Неужели ваша любознательность, помноженная на профессионализм, не будет настойчиво подгонять к разгадке этого казуса?

На этот раз Шоу отреагировал конкретнее:

- Ход ваших мыслей ясен. — Кашель мешал ему говорить. — Доска не вписалась в рамки привычных для вас пропорций.

- И не только — мастерство исполнения, — притом, что Давид был в состоянии заказать более искусную работу.

- Понятно.

Комиссар сипел и кряхтел. По-хорошему, нужно было проститься, но Наум еще не приступил к выполнению своей главной цели. Продемонстрировать возможности шахматной доски и наличие в ней злополучного документа можно было, с тем же результатом, сержанту Уорбику, а вот ту, другую информацию, не предназначенную для Ярда, необходимо довести именно до комиссара; он должен понять и передать ее по назначению. Только это должно быть выполнено убедительно и неназойливо. Нужен повод, ситуация.

- Мистер Вольский. — Шоу тяжело поднялся с кресла. — вам предстоит еще одна процедура. Должен признаться, наша встреча состоялась только благодаря снисходительности моей супруги, а не моему влиянию в этой квартире, особенно в период болезни. Сарра приглашает вас на чашку традиционного английского чая, и отказаться вы не вправе.

Наум ничего толком не ел с утра и с удовольствием проглотил бы что-нибудь более обильное, но положение обязывало. Приятным удивлением оказалось, что чай существенно дополнялся ветчиной, булочками, бутербродами, пирожными.

Миссис поддерживала разговор за троих:

- Мы редко пьем чай в это время, поскольку Сэм чаще не бывает дома, но сегодня такой случай. Не могла заставить его поесть что-нибудь с утра. У нас разные вкусы. Сэм любит густой, насыщенный танином индийский чай, а я предпочитаю более мягкие китайские сорта. Чтобы вы могли рассказать в России о наших обычаях, я должна уточнить, что чайная церемония — это целая наука: очень важно как заварить чай — я, например, считаю, что три минуты вполне достаточно, но Сэм настаивает на пяти. Большинство англичан — консерваторы, особенно становятся ими с возрастом и, поэтому, твердо придерживаются правил. На столе не должно быть ничего лишнего: густые и взбитые сливки, пирожные и, самое главное, правильно выпеченные свежие булочки. Я вижу, вы стесняетесь, мистер Вольский. Попробуйте, пожалуйста, вот этот бутерброд. Такой стол, как у нас сегодня, называется high tea, что-то вроде первого ужина, так что вам нужно попробовать все, что здесь стоит. А у вас, в России, любят чай? Как вы его готовите? Что подают к столу?

Миссис сыпала вопросами скорее для поддержания беседы, нежели ожидая пространных ответов, но когда убедилась, что гость насытился, приступила к основательному допросу. Пришлось Науму рассказать о самоварах, сушках и бубликах, сахаре вприкуску, но неподдельное удивление у Сарры вызвала информация о загородных чаепитиях.

- Что такое дача, мистер Вольский?

- Некоторые семьи, кроме квартиры в городе, имеют дом с садом в сельской местности.

- У вас много богатых людей, которые в состоянии купить квартиру, виллу или ферму?

Пришлось основательно потрудиться, чтобы дипломатично обойти такие прозаичные детали, как участки земли, где можно разместить всего-навсего несколько фруктовых деревьев и пару огородов для картошки или огурцов, не вдаваться в подробности о летних домиках, напоминающих, в большинстве своем, хозяйственные пристройки, а не цивилизованное жилище. Были ли вразумительными его объяснения — Наум и сам не был уверен, но мнение миссис Шоу о жизненном уровне советских людей явно возросло.

- Вы, наверное, уже соскучились по семье, мистер Вольский?

- Конечно, миссис. Надеюсь, они тоже.

- А как вы проводите время?

«Наконец-то! — подумал Наум. — Теперь весьма уместно вклинить свою информацию».

- До случившейся трагедии довольно активно путешествовал, а теперь нет настроения.

- Но это же невозможно — сидеть все время дома и думать!

- Да, миссис. То же самое мне говорит сотрудник советского посольства. Он большой любитель пива и поклонник пабов. На днях повез меня в очень симпатичное заведение в Челси с запоминающимся названием «Фронт-энд-Феркин». Я не большой ценитель этого напитка, но мой знакомый в восторге. А мне больше понравилась обстановка — уют и комфорт; можно спокойно беседовать и не быть подслушанным. И очень симпатичный официант. В благодарность, я подписал небольшую купюру в его нумизматическую коллекцию.

По тому, как комиссар, перешедший снова к камину, перестал ворочаться в кресле, откашливаться, кряхтеть, и по взгляду, адресованному Науму, возможно было предположить, что информация до адресата дошла.

- Кстати, этот же посольский работник настоятельно рекомендовал посетить ресторан с таиландской кухней, кажется «Чианг-май». Мы провели там вечер с моей кузиной Беверли и ее мужем. Обстановка, кухня — все оказалось весьма приятным, но, сами понимаете, настроение не для веселья. Старались не затрагивать болезненную тему, так что беседа велась, в основном, на интересующие нас с мистером Кимом профессиональные темы.

- Таиландский ресторан — это, несомненно, интересно, но я, как патриотка всего национального, порекомендовала бы вам отвести на Родину больше впечатлений о чисто английских заведениях. Кстати, Сэм, ты можешь вспомнить, когда последний раз приглашал меня куда-нибудь пообедать?

Ответа, естественно, не последовало.

- Знаете, мистер Вольский, он должен вскоре уйти на пенсию, и тогда уж я прослежу за этим! Мы тоже не будем сидеть дома.

Сарра даже не посмотрела в сторону мужа, а зря, ибо реакция Сэма была весьма красноречива.

«Вот, пожалуй, и все. — Наум посмотрел в сторону комиссара, сидевшего с закрытыми глазами. — Как раз время поблагодарить и попрощаться». Но миссис Шоу продолжала сыпать вопросы: ее интересовали Сталин, Хрущев и Брежнев, одежда советских женщин, что такое КГБ и Сибирь. Положение спас хозяин дома, извинившийся, что плохо себя чувствует и хочет попрощаться.

ГЛАВА 10

Впервые за последние несколько суток Наум почувствовал, что хорошо отдохнул. И не мудрено, ибо проспал, как убитый, почти двенадцать часов. Предварительных планов на сегодняшний день он не строил, кроме звонка Бену, перед которым чувствовал себя немного виноватым.

Вписавшись в ритм последних дней, сейчас он ощущал дискомфорт покоя — неподконтрольное состояние беспричинного беспокойства, ощущение чего-то забытого, недоделанного, впустую потраченного времени. Он понимал, что в любом серьезном деле наступает момент, когда необходимо остановиться, оглянуться, объективно оценить свои находки и потери. Главное, если в этом случае время работает на тебя, а не против; скорее подсознательно, Наум чувствовал, что сейчас время ему не враг.

Кто или что может внушать такое ощущение? Конечно, не Иван Сергеевич с его грандиозными планами. Пожалуй, что это — Сэм Шоу; нужно признаться, что негативное впечатление от первой встречи с ним было ошибочным, а характеристика Бена — близка к истине. И что из этого следует? Вполне вероятно, комиссар уже обладает достаточной информацией для завершения расследования или близок к этому. Иначе, как можно объяснить относительную пассивность его команды, по крайней мере для стороннего наблюдателя. Если не хватает убедительных доказательств в виновности кого-либо, предпримет ли он их «выколачивание» или спустит все на тормозах, определив летальный исход Моррисона как несчастный случай? Трудно предугадать его действия, но в любом случае движение должно быть; пребывание в Англии явно затянулось и, что особенно беспокоит, так это активность Ивана Сергеевича, на которую невозможно не реагировать. Дадут ли положительный результат намеки на его, Наума, контакты с этим, наверняка известным господином, и ему предложат удалиться из страны? Или наоборот — придержат, и он окажется между двух огней? Наверняка одно: информация уже передана по назначению, остается надеяться и ждать.

Последние дни он жил и действовал на «автопилоте»: события подсказывали почти единственную, на тот момент, стратегию поведения, и оставалось лишь принимать оптимальные, с его точки зрения, тактические решения. Со стороны, вероятно, он выглядел слишком прагматичным или черствым, человеком без нервов. Накапливалось ощущение, что отношения с членами семьи, начавшие было теплеть со дня его приезда, вернулись ко вновь настороженным. Можно найти этому объективное или субъективное объяснение, но факт остается фактом: Роберт не дает о себе знать, хотя, как ему казалось, у них сложились доверительные отношения; Бен с супругой не проявляют родственного рвения, да и Беверли, которая раньше звонила по два-три раза в день, не проявляется, если не считать вечера в ресторане по его инициативе.

Все, конечно, так. Но не слишком ли болезненно он воспринимает реальную ситуацию? После такого удара каждый из родственников замкнулся в самом себе, и это — вполне естественная реакция. И каждый из них вправе чувствовать себя самым несчастным и обижаться, как и он, на недостаточное внимание к своей персоне. При таком раскладе он не вправе ожидать повышенного внимания к себе, и, более того, инициатива с его стороны будет расценена как само собой разумеющее. Почему? Да потому, что он самый дальний из родственников, и не только по генеалогическому древу, а как новоявленный и, по логике, — травмированный менее всех. Ну, а если смотреть правде в глаза, его приезд стал спусковым крючком для семейной трагедии. Так что, при всей физической и моральной усталости, поплакаться на груди не у кого.

Пришли ли эти мысли к нему наяву или уже во сне — Наум не мог бы определить: он спал глубоким сном, сидя в кресле; сознание медленно возвращалось под настойчивую трель телефонного звонка.

- Мистер Вольский, вы хотели поговорить с братом? Он освободился.

- Добрый день, Бен. Как у тебя сегодня расписан день? Есть для меня несколько минут?

- Когда тебе удобно?

- Через два часа буду в Оксфорде.

- Жду.

Наум не мог бы сказать, что кузен выглядит лучше, чем три дня назад — осунувшийся и бледный, он встал для приветствия.

- Что-нибудь выпьешь?

- Спасибо, не сейчас. Сначала — дело. Что скажешь о моей находке? Почему молчишь?

- О чем ты? — искренне удивился Бен.

- Ты хочешь сказать, что Джон не поделился с тобой столь важным событием?

- Он болен. Со слов Мерин — нервное перенапряжение.

- И не мудрено: такая эмоциональная операция чревата последствиями и для более молодых людей.

- Пожалуйста, не нагружай меня новыми проблемами! Со старыми бы разделаться. Нервы совсем не в порядке. Если ты не хочешь, я сам немного выпью.

Стоя у бара, спиной к Науму, Бен принял дозу алкоголя; постояв в той же позе не менее минуты, вернулся к столу.

- Так что вы с Джоном раскопали?

- И часто ты стал пользоваться этим допингом?

- Хотелось бы реже, но ты не ответил на мой вопрос.

Слушал Бен внимательно, делая пометки в блокноте, уточняя детали и требуя подробности.

- Это все, Наум, ничего не хочешь добавить? Нет? Тогда ответь на два вопроса: почему ты вновь обошел меня, и по какой причине так стремился встретиться с комиссаром?

- Ты прав, требуя разъяснения, только это не два вопроса, а один. Скажи, пожалуйста, что бы ты, как адвокат, должен был предпринять, получив документ?

Бен молчал, лишь несколько складок пролегли между бровями, а взгляд сосредоточился на собеседнике.

- Я сам отвечу: немедленно передать документ в Ярд и ответить комиссару на несколько малоприятных вопросов. Например, знал ли уважаемый мистер Вольский о секрете шахматной доски? Если не вы, то кто-нибудь другой? Или, более того — знали, что документ покоится в ней, но не сообщили? А какова вероятность, что пока ты мило беседуешь в управлении, какой-нибудь бравый сержант по свежим следам не вытрясает показания из обитателей виллы, и ненароком выясняется о посещении двоими из них квартиры в Лондоне? Впрочем, ты лучше меня представляешь возможности английских детективов. Хочешь возразить, что все эти малоприятные процедуры еще могут иметь место в ближайшей перспективе? Да, не исключено. Но уже по другому сценарию: комиссар получил заверения о моем единоличном авторстве на «открытие» и осознал, что он не первый, кому стала известна эта приятная новость, а посему уже бесполезно торопиться. Подтверждение тому — отсутствие активных действий с их стороны, хотя минули уже сутки.

- И все же, почему не поставил меня в известность сразу, не показал документ, не посоветовался?

- Я был абсолютно уверен, что от меня Джон прямиком отправиться к тебе в контору, и ожидал телефонного звонка. Ну, а почему своевольничал?

- Вот именно!

- Сожалею, что не встретился с комиссаром еще на день раньше и не избавился от документа. Или ты считаешь, что охота закончилась, и можно спокойно разъезжать с ним по стране, не рискуя навлечь очередные неприятности на семью? Возможно, ты обладаешь другой, недоступной мне информацией?..

- Ничего у меня нет. — Бен вышел из-за рабочего стола и сел напротив Наума. — Я только знаю, что твое поведение непредсказуемо, а долгожданный приезд превратился в печальное прощание и бесконечные проблемы.

- Это твое личное мнение или в нем едины все? Остановись! В тебе говорят эмоции, а не разум. Да, мой приезд повлиял на весьма шаткое статус кво в Семье, но — не более того. Проблемы же, о которых ты сетуешь, есть суть и результат именно этой, мягко говоря, шаткости, вина за которую, в большей или меньшей степени, лежит и на тебе, и на других родственниках. — Наум чувствовал, что излишне нервничает, теряет контроль над собой. — Послушай, Бен, для полного букета нам только не хватает наговорить друг другу глупостей. Кажется, ты предлагал мне выпить? Теперь не откажусь. Налей себе и мне, и давай помолчим пару минут.

Окна кабинета выходили в тихий, плохо освещенный двор; в темных, начищенных до блеска стеклах, как в зеркале, отражался он, Наум, с фужером в руке, и Бен, опершийся локтями на стол и запустивший пальцы в седую шевелюру.

- Дорогой кузен, ты прекрасно понимаешь, что мое пребывание в Англии сильно затянулось: семья, работа, да и стал похож на гостя, долго задержавшегося у двери и порядком надоевшего хозяевам. Не мотай головой. Любое гостеприимство имеет свои временные рамки, тем более — в нашем случае. Имеешь ли ты возможность повлиять на Шоу и ускорить мой отъезд?

- Уже пытался, но без эффекта. Плохо понимаю его игру.

- Что он сказал?

- Не все зависит от его желания. Сделаю еще одну попытку встретиться и добиться разрешения на твой выезд. У тебя еще есть ко мне дело?

- Да, и оно не менее сложное, по крайней мере психологически. Не возражай сразу и не перебивай меня. Семья Вольских напоминает сейчас капельки ртути, раскатившиеся по уголкам и щелочкам от одной большой капли. Каждый из нас, — Наум почувствовал, что подобрал правильное местоимение, — в одиночку переживает случившееся, и это плохо, вдвойне тяжело. А ты не пытался проанализировать, что так угнетает всех, что создает ощущение потери и одиночества, за исключением, конечно, главной причины — смерти Давида?

- К чему ты клонишь?

- Сейчас скажу, потерпи. Отдаем ли мы себе в этом отчет или нет, но подспудно каждый перестал чувствовать опору, которая называлась Семья, и не важно, в каких отношениях были между собой ее члены. Вчера это был большой клан, куда приходили со своей радостью или проблемой, и в большинстве случаев находили понимание и поддержку.

- Ты прав, но ничего не вернешь.

- Ну, а если я прав, то необходимо все восстановить. И сделать это должен ты; надеюсь, не требуется объяснять почему?

Бен смотрел на брата остановившимся взглядом, смотрел и как будто не видел. Молчание затягивалось, и Наум даже подумал, что его слова не были услышаны, что сидящий перед ним старший сын Давида, так похожий на своего отца, мысленно находится не здесь, в кабинете главы фирмы, а в совершенно ином, доступном только ему измерении.

- Ты меня слышал?

- Да. Слышал и все понимаю. Но мне это не под силу, я не в состоянии заменить отца: он был для всех нас Богом, а я — лишь один из равных.

- Если не ты, так кто? Никто? Значит, можно поставить крест на этом Храме, который твой отец строил всю свою жизнь? Понимаю, что говорю высокопарно, но мне необходимо достучаться до твоего сознания, разбудить тебя!

- Не верю в свои возможности. Все мы уже взрослые, и каждый в состоянии построить свою жизнь так, как считает нужным.

- А разве Давид навязывал кому-нибудь свои требования или понятия на семейную жизнь? Или, все-таки, в его дом добровольно приносили проблемы и радости, вопросы и просьбы? Ты прав: все разлетятся по своим углам и будут строить автономное существование, но беда в том, что в их жизни уже была Семья, которой им будет очень недоставать.

- Что ты на меня давишь? Ты хоть представляешь себе, насколько все это сложно, сколько есть видимых и скрытых проблем?!

- Не все, возможно, но кое о чем догадываюсь. Нет необходимости и возможности сейчас, немедленно, решать все проблемы. Бен, дорога начинается с первого шага, и нужно его сделать.

- Договаривай.

- Приближается суббота, и по традиции все должны собраться на вилле, а ты как старший в семье мужчина обязан заменить отца.

Последние слова привели Бена в возбуждение: он начал ходить по кабинету быстрыми шагами, натыкаясь на кресло, стол, не замечая, что беспрерывно снимает и надевает очки.

- Нет, Наум, не так все быстро. Я не готов, может быть потом.

Выйдя из кабинета, Наум попросил секретаршу соединить его по телефону с миссис Пэм и после нескольких слов приветствий напросился в гости.

Начав разговор издалека, после нескольких реплик понял, что эту женщину не нужно готовить к главной мысли. Пэм слушала молча, не задавая вопросов, и, когда Наум высказал довод о важности этого шага для укрепления морального состояния и уверенности Бена, решительно встала, подвела его к телефону и повелительным тоном сказала:

- Садитесь. Обзванивайте всех и настаивайте приехать на виллу. Свяжитесь с Джоном и дайте распоряжения от имени Бена. А его самого я беру на себя.

ГЛАВА 11

И был вечер, печальный и торжественный: каждый сидел на своем привычном месте, и только Бен, облаченный в та- лит, стоял рядом с креслом жены, никак не отваживаясь на решительный шаг. Это был не просто шаг во главу стола к креслу Давида; он должен подняться на свой Сион и вернуться с заповедями на скрижалях, которые смогут убедить всех вместе и каждого в отдельности, что большая Семья по-прежнему существует, и дух ее неизменен.

Еще никто за столом не может поверить в реальность происходящего. Наверняка чувствует это и Бен, еще несколько минут до этого сказавший Науму, что «в одну и ту же воду нельзя войти дважды».

Но уже не существует пути назад, и он должен найти слова, которые, прежде всего, придадут уверенность ему самому, позволят проникнуться духом отца, его силой и мудростью. Это должны почувствовать все сидящие за столом и напряженно ожидающие этих слов. И только тогда они поверят, что их Семья живет и будет жить.

Большой зал освещался только несколькими свечами, установленными на столе, отчего лица приобрели неестественную бледность. Блики света выхватывали силуэты Джона, стоящего за креслом Мерин, Селины и Джейн, замерших у двери. В звенящей тишине было слышно только легкое потрескивание горящих свечей, и даже неугомонный маленький Давид притих, ухватившись ручками за край стола.

Бен подошел к креслу отца, отодвинул его немного назад, приблизился к столу, и первые тихие слова молитвы поплыли в полумрак зала:

- Барух Ата, Адонай, Элоhейну Мелех hа-Олам, ше-hехеану ве-киеману, ве-hииану ла зман hа-зе».[3]

Привычные, знакомые наизусть фразы, неоднократно произносимые Давидом, перекидывали мостик от прошлого к настоящему, снимали напряжение первых минут, объединяя сидящих за столом великим языком бессмертной Книги.

Бен продолжал говорить монотонно, без интонаций, и, казалось, его слова не гасли, а, проплыв над столом, заполняли темные углы комнаты. Периодически, в текст молитвы вплеталось бормотание Джозефа, сидящего с молитвенником в руках и непрерывно двигающегося в традиционных поклонах. Привычный к риторике, диспутам и экспромту Бен, чувствуя тонкую грань между «быть или не быть», подбирал каждую фразу, каждое слово.

- Да вспомнит Бог душу отца моего, наставника моего Вольского Давида, сына Баруха, отошедшего в вечность. И, беря на себя обет, в награду за это, да приобщится душа его к сонму вечно живых — к душам Авраама, Ицхака, Якова, Сары, Ривки, Рахели и Леи, и к душам других праведников и праведниц, пребывающих в саду Эдемском. И скажем: Амен.

- Амен, — раздались нестройные отклики, и в наступившую тишину ворвался голос маленького Давида:

- Куда спрятался дедушка? Он не хочет молиться с нами? Позовите его! — И мальчик уже был готов бежать, но, посмотрев на лица старших, почувствовал неладное и притих.

Наум проследил за взглядом ребенка: по правую руку от Бена, сложив руки на коленях и выпрямившись, не касаясь спинки кресла, сидела Мерин; лицо бледное, осунувшееся, глаза полузакрыты, губы сжаты. Рядом, постоянно промокая носовым платком глаза, откинулась на спинку кресла Беверли. Ким, как и он сам, наверняка не понимал молитвы и слегка наклонился к Джозефу, периодически дающему комментарии.

Внимание Наума было приковано к эмоциональному восприятию слов Бена. Глядя на Роберта, он невольно сравнивал нынешнее выражение глаз мужчины с тем взглядом беззаботного молодого человека, встретившего его в Хитроу.

Поза доктора Соломона Бэрри, сидящего напротив Мерин, чем-то напоминала неподвижность сфинкса, но его реакцию — то удивление, то одобрение или насмешку, выдавали мимика лица и, особенно, глаза. По семейству Давида во всех поколениях можно было наблюдать почти полную гамму человеческих чувств — от любви и гордости, до жалости и тревоги.

- Бог мой! Убереги язык мой от злословия и уста мои от лживых речей; и перед теми, кто проклинает меня, пусть душа моя хранит молчание. — Кажется, Бен постепенно начал справляться с волнением, голос окреп, появились интонации. — «Простри руку Твою и прими раскаяние мое сейчас, когда я стою перед Тобой. Оправдай и прости то дурное, что было в деяниях моих.

Бен замолчал на несколько секунд, переводя взгляд с одного на другого, как бы проверяя доходчивость своих мыслей, явных и скрытых.

- Прости нечестие наше и грех наш, и сделай уделом Твоим. Прости нам, Отец наш, хотя мы согрешили — пощади нас.

Да простится всей общине сынов Израиля и пришельцу, живущему среди нас, ибо весь народ совершил это неумышленно.

По взглядам, обращенным в его сторону, Наум почувствовал, что последние слова были обращены в его адрес, но Джозеф никак не прокомментировал их.

Уверенно, эмоционально заканчивал Бен свою молитву:

- Выходите, и пойдем мы навстречу Субботе, ибо она — источник благословения; в начале времен была она коронована — возникшая последней, но задуманная первой.

Обстановка за столом была уже «разогрета», и ужин шел в обычном порядке.

- Джозеф, не мог бы ты перевести мне хотя бы последние слова молитвы?

- Что это даст тебе?

- Я полный профан в иврите и вопросах религии, но иногда хочется сказать несколько умных слов в теплой компании.

- Бен процитировал несколько фраз из Субботнего гимна, написанного несколько веков назад в стиле аллегорического описания встречи невесты-Субботы и жениха — Израиля. Тебе этого достаточно?

- Да, только теперь надо вызубрить текст. Попрошу Бена.

- Не советую.

- ..?

- Его познания в религии так же далеки от необходимого минимума, как мои — в его адвокатских делах. Такой «компот» приготовил из Субботней молитвы! Придется взяться за его образование. И, немного помолчав, добавил: — А вообще, он молодец. Его «компот» оказался хорошим лекарством для всех нас. Нелегкую ношу взвалил он на себя, но будем молить Бога помочь ему.

- Желательна помощь не только Бога, — не удержался Наум.

И вечер продолжался, случайно или намеренно, по тому же сценарию, что и две недели назад, и было в этом нечто ритуальное. Не сговариваясь, каждый занял то же место: все также слышались удары шаров в бильярдной, Давид-младший неугомонно двигался между этажами и комнатами, Наум с Кимом уединились для беседы, и к ним периодически заглядывали Роберт или Иосеф. Все было как тогда, но, в то же время, иначе, потому что вместо душевного комфорта и покоя в воздухе витали напряженность и настороженность.

Иначе быть не могло, и Наум прекрасно понимал, что это — лишь начало; только первый, очень маленький шаг к воссозданию Семьи. И причина не только в том, что лидером становиться «один из равных», как правильно отметил Бен: не могут быть расставлены все точки, пока смерть Моррисона бросает тень на фамилию Вольских, пока не сняты все финансовые вопросы, и не установлено статус кво каждого; пока, наконец, не определено положение его, Наума, так неожиданно вмешавшегося в и без того непростую жизнь клана.

Беседа не вязалась; Ким не затрагивал профессиональные темы, да и Наум, естественно, к ним не стремился. У него мелькнула мысль, что его родственник и коллега уже подвергся соответствующей обработке и предпочитает держать язык за зубами.

Около одиннадцати вечера в дверь постучали, и на пороге оказался Бен, одетый для прогулки под дождем.

- Что-то не спится. Не хотел бы ты, — обратился он к Науму, — составить мне компанию? Скоро уедешь, а мы так мало общались.

Моросил мелкий дождь, но было тепло и безветренно. Бледно-желтый свет фонарей не выхватывал из темноты тисовые кусты целиком, но играл серебристыми искорками в мелких капельках воды на их листьях.

- Когда отец был еще физически крепким, он любил прогуливаться здесь, за домом, вечерами — тихо и чудесная перспектива. Ему нравилось быть одному, и мы, хорошо зная это, никогда не мешали. Лишь однажды, когда родился Роберт, он позвал меня и попросил погулять вместе, но за всю дорогу не проронил ни слова.

Наум ждал продолжения, чувствуя, что Бену нужен молчаливый собеседник, чтобы выговориться, снять нервное напряжение.

— С годами я стал больше понимать отца, точнее, как и он, чувствовать потребность к прогулкам в одиночестве и тишине. — И после нескольких минут молчания, как бы продолжая ход собственных мыслей, спросил: — Как ты считаешь, сегодняшняя затея удалась? Я выглядел не слишком жалким?

- Я мало что понял из твоих псалмов, только некоторые частности по комментариям Джозефа, но для меня была важней реакция других. Так вот, единодушия, естественно, не было, да и быть не могло, но что несомненно — за столом сидела одна команда, для которой субботний ритуал есть традиция на уровне генетики. Возможно, скажу высокопарно, но это тот огонек, на который будут все слетаться. И пока он горит, вы — едины. К сожалению, многих проблем он не решает.

- Именно, к сожалению. Проблемы существуют большие и малые, и можно предположить, в ближайшей перспективе их не убавится. Скорее бы закончилось следствие, а с ним и неопределенность. Кстати, ничего не прояснилось с твоим освобождением: еще раз беседовал с комиссаром, но получил лишь расплывчатые обещания со ссылками на зависимость от руководства. Как не вяжется это с характером сэра Шоу! Стареет он, что ли? Более привычным всегда было слышать ссылки, даже от высокого начальства, на его весомые и окончательные решения. — И, как бы без связи с предыдущим: — Мог ли комиссар узнать о визите Джона на Лондонскую квартиру?

- Не думаю. По-крайней мере, не от меня.

Ответ прозвучал уже на фоне шума, исходившего со стороны главного входа на виллу: можно было различить голос, звавший на помощь. Подбежавшие мужчины увидели Джона с фонариком в руке, метавшегося возле распростертого на земле тела: Мерин лежала в неестественной позе, подогнув ноги под спину; в левой руке она сжимала зонтик, а правой — прикрывала щеку. Тонкая струйка крови вытекала из-под ладони, смешивалась с каплями дождя и, огибая ушную раковину, терялась в мокрых волосах.

Бен поднял безвольную руку, и в тусклом свете фонарика на щеке обозначились две кровоточащие полосы.

ГЛАВА 12

Бен вел машину по трассе Оксфорд — Лондон на высокой скорости, перестраиваясь из ряда в ряд и оставляя позади попутный транспорт. Дворники работали непрерывно, очищая ветровое стекло сегментами от потоков с неба и колес встречных машин.

Поднятый с постели как по тревоге и еще не пришедший в себя окончательно, Наум наблюдал за действиями кузена как на нечто нереальнее, несовместимое одно с другим — законопослушный Бен и лихач за рулем.

- Может быть, наконец, я получу вразумительное объяснение столь стремительному развитию событий? Если мы опаздываем на прием в Букингемский дворец, то я категорически протестую, поскольку моя небритая физиономия может быть расценена как намеренный подрыв и без того прохладных англо-советских отношений. Я уже не намекаю на не совсем выглаженные брюки и отсутствие верительных грамот.

Ответ Бена, с трудом переводимый с английского на русский, очевидно, прозвучал бы как «закрой рот и не мешай работать умному человеку».

Уже мелькали пригороды столицы, когда машина вынужденно остановилась у красного светофора, и Бен стенографически произнес:

- Заезжаем на квартиру. У тебя имеется не более десяти минут на сборы. Едем в Скотленд-Ярд. Звонил комиссар и настоятельно просил не опаздывать к девяти часам. Не задавай вопросов, ибо я сам ничего не знаю.

Сэм Шоу поднялся с кресла навстречу гостям, и было очевидно, что это стоило ему труда: все признаки болезни были налицо. Если бы не официальная обстановка, Наум вряд ли сдержался бы перед соблазном уточнить вслух — на лице. Или это он сам еще не проснулся после серьезного вчерашнего приема алкоголя с Робертом? Кому это было нужно — тому, младшему кузену, или им обоим? Скорее — последнее. Юноша на глазах становится мужчиной, и скорость этой трансформации, определяемая как прирост жизненного опыта в единицу времени, превысила его умственные и физические потенциалы; нужна была биохимическая разрядка, и вчера он ее получил.

«Ну а я? — думал Наум, — что нужно было мне в этом диалоге, подкрепленном градусами? Нервы? Летел на праздник, а приземлился на похороны? Планировал душевные встречи, а получил «Пятый угол?»

- Наум, ты меня слышишь? Подпиши здесь и вот здесь.

- Что я должен подтвердить? Согласен, не возражаю, признаюсь, обязуюсь?

- Кажется мне, что ваш подопечный не совсем понимает, о чем идет речь, — прохрипел комиссар.

- Наум, сосредоточься, у нас мало времени. Тебе разрешен вылет в Москву, но необходимо оформить обязательство о прибытии на суд в качестве свидетеля.

- Подпись здесь и здесь: должен, обязуюсь прибыть, выполнить, гарантии, санкции. И еще, мистер Вольский, — напряженно гудели голосовые связки комиссара, — рекомендую вылететь как можно скорее, желательно завтра. О часе вылета прошу сообщить мне.

«Это называется коленом под зад, но — с благими намерениями. Ну что же, и на том спасибо. Осталось собраться и попрощаться, то есть сказать кому-то до свидания, а кому-то — прощай».

- Не уверен, что мое общество доставляет вам удовольствие, — продолжал комиссар, провожая гостей до двери, — но не исключаю, что это не последняя наша встреча.

«Нет, я сегодня явно не в форме — даже не нашел несколько нестандартных фраз для сэра Шоу. А ведь мужик оказался вполне терпимым».

- В таком случае — до свидания, комиссар.

«Итак, есть шанс, что советский Робинзон Крузо вернется в родные пенаты. Еще немного терпения и, закончив необходимые процедуры, можно будет сесть на корабль.»

- Бен, возможно ты понял, почему меня отпускают так внезапно, как будто из катапульты? — Братья сидели за завтраком на кухне лондонской квартиры.

- Если не будешь требовать гарантий достоверности, то все не так сложно и запутанно: комиссар решил, что твое пребывание здесь совершенно не обязательно, и пора продемонстрировать гуманность правосудия в королевстве Ее Величества. Что же касается оперативности, то вероятнее всего, не все джентльмены согласны с мнением уважаемого Сэма Шоу, и, дабы не усугублять прецедент, тебе настойчиво предложено пошевеливаться.

- Что я должен делать?

- Заняться своими личными проблемами, а организационные вопросы решу я. Нужна будет твоя подпись у нотариуса по новому завещанию.

- Кстати — о завещании. Не уверен, что у нас еще найдется время для душевной беседы. Думается мне, Роберт вполне созрел для самостоятельной жизни и учебы, так что ключи от этой квартиры будут ему весьма кстати.

- Предложение соблазнительное, да и Роберт будет весьма доволен. Но у меня нет уверенности, что он не сойдет с рельсов без присмотра.

- Бен, по воле обстоятельств юноши взрослеют и за один день. О какой опеке ты говоришь? Мерин и Джон?

- Не знаю. — Бен только пожал плечами, но на выходе из квартиры вернулся к этой теме: — Ты прав, там его и на аркане не удержишь.

Несколько минут Наум простоял у окна, наблюдая за отъезжающей машиной и пытаясь планировать свои дальнейшие действия.

- Наум Григорьевич, что за спешность такая? У меня на сегодня расписана каждая минута, — голос Ивана Сергеевича был сух и официален.

- Дело срочное, и мое сообщение не займет много времени. Но не по телефону.

Уговоры и препирательства заняли еще несколько минут, однако, в конце концов, Наум удосужился его рукопожатия.

- Что за пожар, дорогой соотечественник? Какие-то неприятности?

- Не думаю, чтобы это можно было оценить как неприятность, скорее — неожиданность. Случилось то, что раньше или позже должно было произойти: я улетаю домой, в Москву.

- То есть, как?! — Брови Ивана Сергеевича поползли вверх.

- Получил разрешение Скотленд-Ярда.

Брови вернулись на место, лицо приобрело каменно-безразличное выражение, и лишь замедленная или ускоренная дробь карандаша по столешнице свидетельствовала, что начальник думает. Наум держал паузу, ожидая малоприятную ответную реакцию.

- Разрешение полиции еще не означает вашей высылки из страны. Мы продлим визу.

- Я не прошу об этом.

- Ваше желание фактор важный, но не решающий. Мне бы не хотелось возвращаться к теме нашей первой встречи и напоминать о долге перед государством.

- Мой долг я выполняю более успешно там, на Родине, где я делаю то, что лучше всего умею. — Наум понимал, что разговор, вероятней всего, фиксируется на пленку.

- Не сомневаюсь в ваших профессиональных способностях, но в данном случае это не главное, и позвольте нам решать, как действовать в подобной ситуации. — Иван Сергеевич наклонился над столом, приблизив окуляры к лицу собеседника, пытаясь, очевидно, таким образом усилить эффект своих слов.

- И, тем не менее, я пришел проститься с вами и выказать свое уважение. Наши встречи были для меня хорошим уроком. — И, помолчав, добавил: — Поучительным и запоминающимся.

- Ну что вы за упрямый человек, Наум Григорьевич! — Иван Сергеевич откинулся на спинку кресла и стукнул кулаком по подлокотнику. — Неужели вы не понимаете, что там, в Москве, вас пригласят куда следует и благодарности не выскажут.

- Все зависит от того, какую информацию вы им передадите.

- Не понял. Поясните, пожалуйста.

- Я имею в виду, что работал под вашим руководством весьма старательно, в точности выполняя поручения, а если что- то и не получилось, то вина организационная.

Иван Сергеевич расцвел в улыбке, встал и подошел к бару.

- Что-нибудь выпьете?

«Хрен его знает, что нальет» — подумал Наум и отказался.

- А я иногда балуюсь пивком. Да вы уже знаете мою слабость! Так что вы говорите — виноват организатор? Забавно. Я готов отставить все срочные дела и послушать. — С бутылкой пива и фужером он сел напротив Наума.

- Я, уважаемый Иван Сергеевич, дилетант в вашей профессии, но и мне показались удивительными некоторые действия.

Глаза за окулярами зажмурились от первых глотков пива.

- Думаю, что странными они могли показаться не только мне. Как прикажите реагировать, если посольство цивилизованной страны оставляет в беде своего подданного? Не покажется ли подозрительным, что ни одного официального обращения не было подано в защиту своего гражданина, хотя бы для выяснения сути дела.

- Откуда вам известны такие подробности?

- От комиссара Скотленд-Ярда. И в то же время, упомянутый господин неоднократно посещает посольство, задерживаясь там по нескольку часов. Если же присовокупить к этому область и уровень его научных интересов, то, согласитесь, внимание соответствующих английских спецслужб обеспечено.

Иван Сергеевич слушал внимательно, не проявляя признаков волнения или раздражения.

- Ваши рассуждения не лишены логики, дорогой соотечественник, хотя, на основании приведенных фактов, выводы сделаны слишком категоричные. Или у вас имеются доказательства в их пользу?

- Думаю, что есть. Я не спрашиваю, какова ваша официальная должность при посольстве — наверняка вполне мирная, — но нет ли у вас сомнений, что по каким-то объективным или субъективным причинам кто-то в Англии не верит в это?

- Почему вас так это интересует?

- Потому, что за нами велось наблюдение.

- Где, когда?

- В кафе «Фронт-энд-Феркин».

- Факты, пожалуйста.

- После нас там побывали люди, интересовавшиеся подробностями у нашего с вами официанта. — Наум был уверен, что так было, потому что иначе и быть не могло.

- Что-нибудь еще?

- Есть. Не кажется ли вам подозрительным, что комиссар Шоу на допросах весьма активно интересовался моими встречами и беседами с Кимом Форби?

Иван Сергеевич неопределенно пожал плечами, демонстративно акцентируя свое внимание на остатках пива в фужере.

- Эти факты для вас недостаточно убедительны? В Москве, если меня пригласят для объяснений, надеюсь, профессионально оценят все детали нашего с вами неудавшегося мероприятия.

Хозяин кабинета грузно встал, подошел к бару и достал еще одну бутылку пива. Несколько секунд он стоял спиной к собеседнику, не двигаясь, затем раздались странные звуки, напоминающие вздохи с придыханием или икоту; вначале тихие, постепенно усиливающиеся, и, вдруг, затряслись его плечи, голова. Иван Сергеевич оперся рукой о бар, отчего мелко задребезжали рюмки на верхней полке, и все это вместе напоминало трагическую сцену из провинциального водевиля.

«Плачет. Или, не дай Бог, истерика больного человека!» — мелькнула мысль у Наума, не решающего предпринять что- либо.

Иван Сергеевич медленно повернулся к столу, и, к своему изумлению, Наум увидел, что тот смеется. Да-да, смеется искренне, заразительно, до слез.

- Выпейте все-таки, Наум Григорьевич. Вам полезно будет расслабиться, чтобы спокойнее обсудить создавшееся положение.

- Водку, если можно.

- Можно, конечно. Как вы смотрите на рюмку «Посольской» в посольстве? — Иван Сергеевич улыбнулся своему каламбуру, наверняка уже не раз звучащему в стенах этого заведения. — Уж коль вы нарушили мои планы, — продолжал он, — давайте спокойно обсудим ситуацию и расставим точки над «і». Вы назвали себя дилетантом в том, чем я занимаюсь, и абсолютно правы. Это естественно, и, надеюсь, вы не обиделись на мое подтверждение. Но в том, чем вы вынуждены были здесь заняться, профессионализм был как раз и не нужен. Все, что я расскажу сейчас, должно остаться в стенах этого кабинета; человек вы умный и прекрасно понимаете, насколько это серьезно.

Не так уж много людей прибывает сюда из нашей страны или, как говорят, из-за «железного занавеса», так что каждый может оказаться на контроле. Ваш визит, как можете догадаться, не остался без внимания, потому что вы являетесь известным специалистом в области, которая входит в круг так называемых стратегических интересов каждой цивилизованной страны. Во-вторых, вы оказались в центре внимания благодаря несчастью, случившемуся в вашей семье. Ну, а в наших интересах было еще больше подогреть внимание соответствующих английских органов к вашей персоне.

Наум уже начал догадываться о том, что последует далее, и откуда-то изнутри начала подниматься волна возмущения и злости, которой ни в коем случае нельзя было позволить вырваться наружу.

- Налейте еще водки! — Это прозвучало, скорее, как требование, нежели просьба.

- С вами приятно иметь дело — все понимаете с полуслова. Но у меня имеется продолжение, позвольте договорить до конца и воспринимайте случившееся философски, без эмоций, иначе.

Что может быть иначе — догадаться нетрудно, памятуя возможности заведения, где Наум имел несчастье находиться.

- Есть такое понятие — «подсадная утка»; термин охотничий, но и мы его зачастую используем, а смысл близок: ловкостью или, если вам больше по душе — обманом, заставить «жертву» действовать в твоих интересах. Вы видели, как действуют боксеры? Несколько обманных движений, чтобы противник раскрылся для удара? Ну, а если ближе к действительности, то нас, я имею в виду нашу с вами Родину, весьма интересуют достижения ваших коллег из Англии; смею уверить, что и противная сторона не менее активна в этом вопросе. ваш приезд в страну представился счастливым случаем, и, с Божьей помощью, началась Игра. Мы ни в коем случае не надеялись, что вам станут известны какие-нибудь секретные сведения от Кима Форби — это было бы наивно, но кое в чем, все- таки, удалось преуспеть. О чем конкретно идет речь, естественно, я не в праве информировать вас — профессиональная тайна, но намекнуть — возможно: методы контроля, если хотите — слежки, ранее не известные нам лица, ее осуществляющие, системы связи и другие, небезразличные для нас детали. За это вам спасибо, и жаль, что все так быстро кончилось. Давайте выпьем еще, на посошок. — Но прощаться Иван Сергеевич не торопился, и Наум почувствовал, что разговор еще не закончен. — Не могу понять два факта: как им удалось так быстро выйти на «Фронт-энд-Феркин», и почему так скоро выпускают вас из страны? Может, на что намекнете, Наум Григорьевич? Покопайтесь в памяти.

Наум отрицательно покачал головой, на что собеседник, сняв окуляры и протирая их мягкой салфеткой, пробормотал:

- Ну, ничего, разберемся и с этим. — Затем, подняв глаза на собеседника и близоруко щурясь, добавил: — Я знаю, вам можно доверять, и открою еще один секрет: предполагали мы создать для вас комфортные условия работы, да вот не получилось. — Водрузив окуляры на нос, подмигивая рыбьим глазом и понизив голос, добавил: — Предполагали вызвать для вас помощника, хорошо знающего английский язык, да и хорошие контакты с ним, точнее с ней, у вас уже установились.

Наум, почувствовав, что начинает густо краснеть, опустил голову и стал поправлять запонки на манжетах рубашки.

- Ну что вы, батенька, жизнь есть жизнь, и никто не может сказать, что безгрешен! Помните: «Пусть бросит в нее камень тот, кто ни разу в жизни не согрешил». И толпа, до этого жаждущая крови, разошлась. Не гарантирую дословность цитаты, но какое попадание в цель! А?

Если бы Наум, выйдя из здания посольства, не был погружен в свои собственные эмоции, наверняка заметил бы человека, вышедшего из тени дерева и последовавшего за ним.

ГЛАВА 13

— Сядь, Беверли, не суетись. Нужно посидеть перед дальней дорогой и помолчать. Так положено.

Наум опустился в кресло и закрыл глаза. Ночь не принесла желанного отдыха, а теперь предстоял долгий день с переездами, ожиданиями, перелетом. Вчера он не мог долго уснуть, ворочался в постели, перебирая в памяти весь длинный, насыщенный событиями день: срочный, а потому непонятный и тревожный вызов в Скотленд-Ярд, ничего толком не объяснивший комиссар, и он, как сомнамбула подписывающий какие-то бумаги. Затем малоприятный визит в посольство, где Иван Сергеевич разыграл из себя радушного хозяина, но не преминул периодически загонять его то под горячий, то под холодный душ. Не давала покоя мысль, почему этот «матерый волк» так относительно легко разжал свои зубы и выпустил его на свободу: или отыграна до конца запланированная роль подсадной утки, или опытный разведчик почувствовал опасную контригру, а, возможно, и то, и другое. Так или иначе, но официальная сторона отношений соблюдена, и претензий к нему быть не должно, хотя, почти наверняка, еще предстоят встречи и объяснения на Родине.

Но будет день и будет пища для размышлений и принятия решений. Лишь одна мысль, один вопрос настойчиво возвращался, хотя ответ можно будет найти только в Москве, если вообще удастся узнать что-нибудь: какие детали их встреч с Людмилой Георгиевной известны этому всевидящему оку? Как это ни неприятно, но из-под первой мысли выглядывала еще одна — после всей этой карусели поневоле будешь шарахаться от своей тени — случайна ли была их встреча и знакомство в самолете?

Сон все-таки пришел, если вообще можно назвать сном этот кошмар: по бесконечным темным лабиринтам он выбирался из здания посольства и каждый раз оказывался в тупике. Периодически высвечивалась улыбающаяся физиономия Ивана Сергеевича, предупреждающая, что контрольное время истекает, и он может навсегда остаться «подсадной уткой».

Наум открыл глаза и оглядел своих провожающих: Беверли, Роберт, Иосеф, Джон — чем не почетный эскорт? Приятно, но зачем было ехать всем?

Проблему решил телефонный звонок и голос комиссара Шоу:

- Мистер Вольский, составьте компанию мне, а с вашими родственниками попрощайтесь дома. Так будет лучше.

Вот и все: наступила минута прощания, которую Наум всегда не любил. Что можно сказать близкому человеку, если и без того все ясно, все сказано заранее? Рукопожатия, поцелуи, обещания непременно встретиться и писать. А ведь рвутся ниточки привязанности, дружбы, взаимопонимания, острее ощущаемые в минуту расставания. Последним подошел Джон; раньше Наум не обращал внимания, а, возможно, этого и не было, но у старого слуги слегка дрожали руки. Он вынул из кармана маленькую коробочку и, пытаясь придать лицу торжественное выражение, произнес:

- Миссис Мерин, к сожалению, не смогла лично засвидетельствовать свое уважение вам, мистер Вольский. Состояние здоровья не позволило ей прибыть сюда и вручить этот подарок, но она надеется — он будет напоминать вам, что в Англии остались люди, не забывающие вас и всегда готовые с удовольствием принять в гости всю вашу семью. — Тирада досталась ему нелегко, но Джон с достоинством промокнул лоб белоснежным платком и добавил: — Уверяю вас, мистер Вольский, я полностью присоединяюсь к словам миссис Мерин.

Со словами благодарности Наум приоткрыл коробочку, и не смог сдержать возглас удивления.

- Но это же очень дорогой подарок! Право, он должен остаться в вашей семье. Это ведь семейная реликвия. Беверли, посмотри, он так гармонирует с цветом твоих глаз!

- Нет-нет, Наум. Мама считает, что таким образом она хоть на малую толику искупает свою вину перед отцом.

На улице значительно похолодало, и казалось, что дождь может перейти в снег. Недалеко от подъезда припарковались две машины; за рулем одной из них сидел комиссар, другой — сержант Уорбик.

- Мистер Вольский, передайте сержанту ваш багаж и документы, а сами составьте мне компанию.

Комиссар вел машину молча, лавируя в плотном потоке легкового и грузового транспорта. Через несколько километров терпение Наума кончилось.

- Могу я поинтересоваться — куда мы едем?

- Можете. В Хитроу.

«Это уже полегче, но зачем мне такой почетный эскорт?»

- Желаете спросить почему я не оставляю вас в покое?

- Если не возражаете.

- Не возражаю. Для вашего же блага.

- Мне угрожает опасность, и необходимо присутствие столь высокого чина из полиции?

- Я не сказал опасность, просто возможны непредвиденные обстоятельства.

«Господи, опять «Пятый угол», — пробормотал Наум.

- Что вы сказали?

- Констатировал свое состояние в гостеприимной Великобритании.

- Не судите поспешно и однозначно. Я не прошу вас исповедоваться, но постарайтесь быть искренним перед самим собой.

- Вы меня неверно поняли: я имею в виду обстоятельства, а не людей.

Комиссар кивнул, показывая, что принимает уточнение.

- Но обстоятельства создаются по воле одних людей и, зачастую, против желания других. Вы согласны, мистер Вольский?

- Если вы пытаетесь втянуть меня в философский диспут, то заранее поднимаю руки, ибо мозг мой способен сейчас не более чем на условный рефлекс. Но если вы имеете в виду что-то конкретное, объясните попроще, подоступнее.

Поток машин заметно поредел, и комиссар прибавил скорость.

- Можно и попроще. Вы создали обстоятельства, в соответствии с которыми, но по доброй воле, я сопровождаю вас в аэропорт. Еще не догадываетесь? — Шоу посмотрел на своего пассажира и улыбнулся. — Конечно, догадываетесь, но предпочитаете не выкладывать свои карты, а они не интересны мне, поскольку не собираюсь вникать в это дело. А если еще конкретнее, то вы использовали меня, образно говоря, в качестве почтового голубя для передачи информации в организацию «Х», и я честно выполнил вашу просьбу. Не спрашиваю, зачем это было необходимо вам, потому что все равно не ответите, но мнение свое имею и считаю его близким к истине, а главное заключается в том, что вы подняли волну, которая теперь может вас же настичь и накрыть. Если расшифровать эту аллегорию, то некоторым господам из организации «Х» хотелось бы задержать вас в Лондоне. — Было видно, что Шоу всё ещё болен; говорил он с напряжением, через силу.

- Комиссар, я все понял. Не возражаете, если задам несколько вопросов? На каком основании возможно меня задержать?

- Есть варианты, но поскольку вы иностранный гражданин и не нарушали законов страны, на получение официального разрешения, спасибо нашей бюрократии, понадобятся сутки-двое.

- Тогда как?

- При оформлении в аэропорту можно придраться к документам или вещам.

- То есть незаконное задержание!

- Перед вами потом извинятся, но к тому времени уже появится законное основание.

Наум образно представил себе, как его снимают с рейса, сопровождают под охраной обратно в Лондон, и ему стало не по себе: возвращение на круги своя к вызовам, допросам, нервотрепке и… неизвестности.

«Доводы комиссара выглядят весьма убедительно, — рассуждал он. — Выбора в этой ситуации нет, и ничего не остается, как следовать за ним. Но напрашивается немаловажный вопрос: с какой это стати сэр Шоу воспылал к нему такой симпатией и опекает как самого близкого человека?»

Задумавшись, Наум не заметил, как дождь перешел в мокрый снег; дворники работали в ритме аллегро, отметая в стороны падающее с неба месиво.

- Я признателен вам, комиссар, за заботу и внимание. Но это так неожиданно, что вызывает естественный вопрос — почему?

- Если бы вы его не задали, я был бы очень удивлен. На то имеется несколько причин. Как я уже сказал, вы не совершили противозаконных действий, и моя совесть чиста. Во-вторых, вы родственник и гость уважаемой мной семьи, и, особенно, покойного мистера Вольского. Существует и меркантильный довод: люди из упомянутой всесильной организации неоднократно становились поперек моей дороги, короче — утирали мне нос, так что, если вы благополучно улетите домой, это будет моим маленьким отмщением и компенсацией. Но это еще не все. Для меня весьма важно ваше доверие, а если вы убедитесь, что я вам не враг, и мы сможем поговорить откровенно, то это и будет мне награда за старания.

На придорожном плакате, стрелками указывающем направление на аэропорт, через налипший слой мокрого снега проглядывал знак — 5 км.

- Не знаком с силой и методами работы английских спецслужб, но если они сравнимы с советскими, я вам не завидую, комиссар.

- Если откровенно, мистер Вольский, вряд ли у меня хватило бы мужества и желания соревноваться с этой организацией в прежние времена — ждало бы меня, в лучшем случае, понижение в должности или отставка. А сегодня я без пяти минут пенсионер, и могу себе позволить поступить в соответствии с совестью.

Вдали мелькнули огни аэровокзала, но комиссар взял направление в другую сторону.

- Мистер Вольский, во избежание неожиданностей нам с вами желательно скоротать время в другом месте.

ГЛАВА 14

В машине было достаточно прохладно; Наума начинало знобить, хотелось чего-нибудь поесть, выпить чашку горячего чая или кофе. Он посмотрел на комиссара и подумал, что тому, больному, еще хуже.

- Если я когда-нибудь еще приеду в Англию, ваша супруга вряд ли захочет со мной встретиться.

- Это почему же? — осипшим голосом спросил Шоу, уверенно ведущий машину по каким-то узким и плохо освещенным улочкам.

- Таково будет наказание мне за то, что вместо теплой постели с горячим молоком вы рискуете усугубить свою простуду.

- Я не сдам вас.

Через пару минут машина остановилась в темном переулке.

- Мы рядом с аэровокзалом, но не на виду. До вашего отлета еще есть время и, если не возражаете, проведем его в беседе.

И, не дожидаясь ответной реакции, продолжил:

- Согласитесь, вам не безразличен результат расследований и вердикт Скотленд-Ярда.

- Безусловно, комиссар.

- Готов поделиться информацией, но ставлю свое условие: вы будете столь же откровенны и дополните мое досье некоторыми фактами. Особенно меня интересует один, и, если я получу на него ответ, дело можно будет считать законченным.

- Не уверен, что смогу оправдать ваши надежды на мою осведомленность, но буду стараться.

- Мне важно услышать от вас обещание быть откровенным до конца, иначе бессмысленно даже начинать.

- Согласен, — после некоторого колебания ответил Наум. — Но почему вы уверены, что я обладаю более обширной информацией?

- По нескольким причинам. Вы видели ситуацию изнутри, можете связать и сопоставить разрозненные факты, при этом ваша логика свободна от стандартов и штампов, коими так богаты мы, профессионалы. Кроме того, простите за откровенность, вы постоянно крутились у нас под ногами, путая все карты. Хотите пример? Пожалуйста. В известной вам шахматной доске нами было обнаружено исчезнувшее завещание; вы получили этот замечательный комплект, а мы, точнее сержант Уорбик, надеялся прихватить и основательно потрясти того, кто попытается завладеть им. Но вы проявили недюжинные способности частного детектива, и добыча в лице Джона досталась вам. Я не сомневаюсь, что вы преуспели в разговоре или, если хотите, — допросе, и теперь желательно поделиться с нами, соавторами идеи, информацией.

- Зная, что документ в шахматной доске, вы, тем не менее, пытали меня о тайниках на вилле? По вашему замыслу я должен был передать дезинформацию потенциальному грабителю?

- А вы сделали это? Нет? Сейчас это уже не важно. Сознаюсь, мне стоило больших трудов сдержать пыл сержанта, рвущегося «выпотрошить» Джона. Почему не использовал этот шанс? Мне знаком такой тип старого слуги: если не найти подход, никакая угроза не заставит его раскрыться. Уверен, вам это удалось.

- Почему?

- На это есть две причины. Первая — вы не представитель закона и не стукач, и не побежите выкладывать все на стол комиссару. А вторая, не менее важная — вы обладали рычагом в виде одного или нескольких фактов. Так что, мистер Вольский, начнем?

Наум утвердительно кивнул головой.

- Хорошо. Итак, покойный Моррисон в сопровождении мистера Бена вышел из дома, сел в машину, выехал за ворота и, вероятнее всего, повернул в сторону Оксфорда. Через некоторое время его машина вновь оказалась перед въездом на виллу в нескольких метрах от ворот, но уже по направлению в противоположную сторону. Это — известные факты, а теперь вопрос: что заставило его проделать этот путь, точнее — кто? Вам известно?

Наум медлил с ответом, пытаясь оценить возможные последствия своего откровения.

— А почему вы решили, что покойный повернул машину в сторону Оксфорда, а не в противоположную? — полюбопытствовал Наум.

- Имеется несколько аргументов в пользу сложившейся версии: позднее время для визитов и мало приятная погода, слишком кроткий характер Моррисона для дальнего путешествия в этих условиях, но, главное, его машина была обнаружена в двадцати метрах до въезда на виллу со стороны Оксфорда. Кроме того, все возможные варианты, куда бы мог направиться нотариус в этот воскресный вечер, были проверены сержантом Уорбиком; никто не ждал его в гости. Так как же мой вопрос, мистер Вольский?

- Поймите меня правильно, комиссар. Если я нанесу вред Семье — до конца дней моих предстоит мне нести крест по Via Delorosa.[4]

— Понимаю, но вы все преувеличиваете. Хорошо. Я расскажу свою версию, а вы подтвердите или опровергните ее.

Как вы правильно заметили, версия о завещании, как основной причине трагедии, является главной, если не единственной. Наша задача, моя и сержантов, после отсева фактов постороннего вмешательства, оказалась не столь сложна: выделить из всех присутствующих тех, кто, во-первых, мог знать о внесении изменений в завещание, во-вторых, обладающих достаточно весомым юридическим правом для обсуждения его содержания с нотариусом, и, в-третьих, не имеющих убедительного алиби на момент преступления.

Их оказалось двое — мистер Бен и миссис Мерин. Мистер Бен провожал нотариуса до выезда из ворот виллы и при желании мог договориться по всем вопросам; он вскоре вернулся в дом и, по показаниям свидетелей, позже не выходил на улицу. Остается миссис; у нее слабое алиби, потому что в это время совершала свой вечерний моцион. Вполне вероятно, она предполагала поговорить с Моррисоном до его выезда, но помешал мистер Бен.

Тогда Джон, через калитку в заднем дворе вышел на трассу, остановил машину нотариуса и попросил вернуться к главным воротам. До этого момента мои рассуждения верны?

- Да, комиссар.

- А вы не задавались вопросом, почему она прибегла к такому сложному сценарию, а не сама, лично, вышла на трассу через калитку?

Наум недоуменно пожал плечами.

- Потому что из окон второго этажа это место хорошо просматривается и, несмотря на темноту, опасалась быть замеченной, например, в свете фар машины. Там же, за несколько метров от главных ворот, где обнаружена машина Моррисона, высокие деревья закрывают перспективу на виллу. Итак, что же хотела миссис от нотариуса? Естественное предположение — интерес к новому варианту завещания.

Заверещал радиотелефон, и абонент доложил:

- Сэр, все в порядке.

- Спасибо, — лаконично ответил комиссар.

- Не о моем ли багаже вы получили сообщение?

- Верно, вы догадливы. Ваши вещи досмотрены в присутствии сержанта Уорбика. Как вы слышали — все в порядке; надеюсь, оформлены и все документы. На чем мы остановились. Да, на теме беседы, если этим термином можно определить последние слова в жизни человека. Вам что-нибудь конкретное известно, мистер Вольский?

- Нет, комиссар. Джон лишь предполагает причину: Давид не скрывал своего намерения относительно моей семьи, но не обсуждал с супругой конкретный вариант изменений в завещании.

- Предположение Джона вполне вероятно, если учесть, что он пользовался повышенным доверием у своей хозяйки. Кстати, удовлетворите мой профессиональный интерес: как вам удалось его расколоть?

- Ничего особенного. Пришлось, конечно, попотеть, но шаг за шагом я убеждал его, что другого выхода нет.

- И, все-таки, что это были за аргументы?

- Они основывались на одном — лучше я, чем Скотленд- Ярд.

- Значит, пугали?

- Это не совсем точное определение. Надо отдать должное — он не из пугливых и предан Семье. Я принимаю ваш упрек, что своими действиями мешал следствию, но другого пути у меня не существовало: в том, что произошло на вилле, есть и моя, пусть и косвенная, вина. Можно, конечно, заниматься самоуспокоением, но суть случившегося от этого не меняется: мой приезд внес дисбаланс в и без того сложные семейные отношения, и я считал себя обязанным приложить усилия к восстановлению нарушенных связей и традиций или хотя бы их части. И второе, не сочтите за саморекламу, но мне нужна была уверенность, что Семье ничего не угрожает со стороны правосудия. Джон, по моему убеждению, знал главное, и я пытался добиться истины.

- И все же, как вам это удалось? Сомневаюсь, что он раскис только от встречи с вами у шахматной доски.

- Да, вы правы. На одном из допросов вы интересовались, не видел ли я в тот вечер что-нибудь неординарное в окне. Я ответил отрицательно, и это было именно так. Позже, несколько раз я возвращался к минутам, проведенным у окна и, наконец, понял, что слышал характерный стук открываемой калитки. У Джона, уже находящегося во взвинченном состоянии, мое утверждение, что я все слышал и видел, вызвало стресс. Я интуитивно почувствовал необходимость смещения тактики от агрессии к сочувствию: несколько рюмок виски для пожилого человека оказались действенным средством, чтобы расположить к откровению.

- Что ж, браво! Могу рекомендовать моему начальству Вашу кандидатуру в штат Ярда. Но, пойдем далее. О каких бы деталях не шел разговор между миссис Мерин и нотариусом, самое вероятное, касался он только что подписанного Давидом Вольским завещания. Моя фантазия подсказывает, что на правах супруги она требовала ознакомить ее с содержанием документа; не исключаю, что миссис настаивала не регистрировать документ вообще или временно. Надо знать законопослушного и пунктуального нотариуса, чтобы предвидеть его реакцию — от мягкого «невозможно, миссис» или «вы посягаете на мою честность» и до категоричного «нет!». Страсти закипали, и в один «прекрасный момент» маленький и хрупкий Моррисон, отступая под натиском разгоряченной отказом женщины, поскользнулся на мокрых от дождя камнях и упал, ударившись затылком об один из них. Это подтверждается экспертизой. Миссис Мерин испугалась и убежала, а проезжающие мимо трое молодых людей не погнушались ограбить лежащего на земле и истекающего кровью человека. Такова, по крайней мере на сегодняшний день, наша рабочая версия.

Комиссар замолк; последние минуты он говорил окончательно осипшим голосом, точнее — просто шептал.

- Послушайте, сэр, может быть уже достаточно? Все ясно.

- Для пущей убедительности своих слов Наум положил ладонь поверх руки комиссара и почувствовал, как она горяча.

- У вас высокая температура!

- Да, мистер Вольский, атмосфера накаляется, — отшутился Шоу. — Действительно, ясно почти все, если бы не одна маленькая, но весьма существенная деталь: на щеке покойного обнаружены два достаточно глубоких пореза. Экспертиза считает, что нанесены они плохо заточенным металлическим предметом, и легко предположить, что именно это действие послужило причиной падения Моррисона. Хотя вы и недостаточно подкованы в юриспруденции, но должны понять, что это уже совершенно иной вариант, предусматривающий наказание за применение холодного оружия. Иными словами, в обвинительном заключении может появиться новая, весьма серьезная статья наказания, и, даже не имея формального подтверждения, суд может склониться к этой версии. Честно говоря, в моей голове не укладывается, что миссис Мерин способна на такой поступок, но другими фактами не располагаю и, как квалифицирует мое начальство, бесперспективно топчусь на одном месте. Ваши соображения, мистер Вольский? Можете внести какую-нибудь ясность?

Наум сжимал в руке маленькую коробочку — дорогой подарок Мерин; голова плохо соображала, но интуиция подсказывала, что иной вариант отсутствует, и что это единственный шанс, способный внести ясность и снять подозрения в преднамеренном использовании холодного оружия.

- Это — подарок моей семье от миссис Мерин, и высокая ценность его определяется не камнем, хотя опал сам по себе впечатляет, а принадлежностью кольца роду миссис в нескольких поколениях. Она женщина замкнутая, и поступки ее непредсказуемы, но и на этом фоне такой подарок выглядит необычным и трогательным. Но главное не в этом. Посмотрите внимательно на него, и вам все станет понятным. Глаза уже адаптировались к темноте; слабый свет от приборной доски как бы весь впитывался в себя камнем, создавая иллюзию маленького небесного светила. Комиссар недоуменно крутил кольцо в руках.

- Разрешите Вашу руку. — Наум приподнял рукав его куртки и провел кольцом по тыльной стороне предплечья. От неожиданности комиссар вздрогнул, а, может быть, и Наум перестарался: на этом месте проступили две ярко-красные полосы.

- Простите, сэр, не рассчитал усилий. Обратите внимание, две тонкие ножки из нескольких, фиксирующих камень в оправе, слегка отогнулись, и этот незначительный дефект привел к столь серьезным последствиям.

Сэм Шоу сидел молча, облокотившись двумя руками на руль, никак не реагируя на слова Наума.

- Что-то не так, комиссар?

- Все в порядке. Поставлена последняя точка в деле, и я немного расслабился. — Он написал на листке бумаги несколько слов. — Это, мистер, расписка об изъятии вещественного доказательства; оно вернется к вам позднее.

- Так что теперь будет?

- Я не Бог и не судья. Я, как вы уже поняли, почти пенсионер. Думаю, у обвинения не найдётся сколько-нибудь серьезных улик против миссис Мерин, поскольку невозможно доказать, кто из них двоих был более агрессивен, а кто — защищающаяся сторона. Не исключаю, что адвокат представит убедительные аргументы в пользу этой версии. Могу лишь успокоить вас — в заключение Скотленд-Ярда останется в силе версия о несчастном случае.

В салоне наступило молчание, прерываемое лишь потрескиванием в радиопереговорном устройстве. Наум посмотрел- на часы, констатируя, что до отлета его рейса осталось совсем немного времени, но комиссар был спокоен, и ничего не оставалось, как ждать. Ждать и надеяться, что, наконец-то, закончится его Одиссея, и жизнь войдет в русло обычных забот и тревог, когда не нужно вести борьбу с силами под названием «Пятый угол».

- Сэр, все в порядке. Ваше время, — послышалось из переговорного устройства.

- О'кей! Как вы там? Есть что-нибудь?

- Похоже, пасут.

- Ну, так пощипи еще травку в теплом месте.

Машина вновь двинулась по темным переулкам, давя колесами месиво мокрого снега. Через несколько минут показались огни прожекторов, освещающих летное поле. Комиссар подвел машину к металлическим воротам; из будки вышел охранник.

- Комиссар Шоу, Скотленд-Ярд.

Проверка документа, и ворота медленно поплыли влево, освобождая проезд на летное поле. Разбрызгивая фонтаны полужидкой смеси, машина рванула вдоль выстроенных по шеренге авиалайнеров различных компаний и остановилась у самолета с надписью через весь борт: «Аэрофлот». Последние пассажиры уже толпились на верхних ступенях трапа.

- С Богом, мистер Вольский, — шепотом выдохнул комиссар Сэм Шоу, положив руку на плечо Наума. — Там уже территория Вашей страны. Документы у экипажа.

- Надеюсь, это не последняя наша встреча, а у вас предполагается много свободного времени, так что приезжайте с супругой в Москву..

Безукоризненно вышколенная стюардесса предложила пройти в хвост самолета, в небольшое отделение для особо важных персон; одно кресло было занято мужчиной, углубившимся в чтение газеты. «Или это опять — «Пятый угол»? Возможно, но теперь уже не имеет значения…»

Двигатели набрали обороты, и стальная громадина медленно выехала на взлетную полосу, а в иллюминаторе, в полумраке осенних ранних сумерек, сквозь сетку падающих и тающих на стекле снежинок выделялся силуэт человека, поднявшего руку в знак прощания и удачи.

«Обязательно надо позвонить миссис Шоу. Поблагодарить и извиниться», — подумал Наум и устало откинулся на спинку кресла.

1

Тора (Ветхий завет), Дварим, 31, Ваелех.

2

Моше (Моисей), по велению Всевышнего не вошедший в Израиль и умерший на горе Нево.

3

Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, который даровал нам жизнь и поддержал нас, и дал нам дожить до этого времени.

4

Путь Иисуса Христа на Голгофу.

Content

Леонид Мендельсон.
Пятый угол

Предисловие

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1

ЧАСТЬ 3

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

1