Константин Изварин

Военно-морские рассказы

(Подражание Покровскому)

О дверях и не только

Голова у человека не только чтоб шапку носить. А двери на корабле, обычно, служат для входа и выхода. Эти два правила всем известны, надеюсь? А вот если голова без шапки неожиданно встречается с верхним краем двери... при входе и выходе...

Тогда из вышеназванных правил плавно вытекают следующие следствия: Голова у человека чтоб шишки собирать, а двери — источник повышенной опасности для личного состава.

В пятнадцатом тамбуре у нас две двери. Одна, видимо, для входа, а вторая, следовательно, для выхода. Но, поскольку, приказом командования сей вопрос оставлен на усмотрение личного состава, а личному составу абсолютно наплевать куда входить куда выходить, а сами двери находятся друг от друга на дистанции метра полтора, обе открываясь прямо на шкафут...

В общем бывают иногда преинтересные случаи.

Прозвище у него было Палкин. Родом он был из Башкирии, а, соответственно, умным был как... как башкир, одним словом. А еще он был матросом. Торпедистом. Который при распределении перепутал сибирский город Читу и четырехтрубный торпедный аппарат. А потому попал к нам. По какому поводу в Чите, видимо, был объявлен праздник.

Очень счастливым человеком был Палкин. Таким счастливым может быть только непроходимый дурак, на которого все уже давным-давно махнули рукой и сказали: «Черт с ним, лишь бы под ногами не мешался». Потому и единственным, зато лучшим, другом был у него торпедный аппарат. Тот самый, четырехтрубный.

Торпедных аппаратов у нас два, но левый находится в заведовании у командира отделения торпедистов, поэтому вся нерастраченная любовь матроса Палкина доставалась правому, который от такого проявления чувств разрывался между служебным долгом и желанием застрелиться из всех четырех труб сразу. Второе, кстати, было практически невыполнимо. Ибо матрос Палкин, ежедневно производя осмотр и проворачивание оружия, то ронял за борт детали без которых гениальное изобретение советских ученых-торпедистов превращалось в нечто подобное пушке Оренбургской крепости, куда Александр Сергеевич определил служить Петрушу Гринева, то, воображая себя героем Советского Союза Маринеску, стрелял вхолостую, как Тузик грелку, в клочья разрывая резиновые щитки с нарисованными на них пятиконечными звездами. Его командир отделения — худой, длинный и вечно печальный Дима Анохин — хватался за голову и, не выходя из флегмы, благодарил Палкину маму, за то, что она произвела на свет такого великолепного сына. В выражениях, от которых краснели даже бакланы.

Несколько облегчив, таким образом душу, он присаживался на барбет и глядя вдоль линии горизонта, добавлял уже совершенно нейтрально:

— Что хочешь, то и делай. Но, чтоб завтра аппарат был в строю.

Вам может показаться удивительным, но назавтра аппарат был в строю. А объяснялось это очень просто. Палкин относился к той категории мужчин, которым, по словам женщин, «проще дать, чем объяснить почему ты этого не хочешь». Он приходил в ПЭЖ и начинал канючить. Он канючил и канючил. Как холодный и надоедливый осенний дождь, стучащий по спине, заливающий за шиворот и вообще создающий дискомфорт.

Рано или поздно, сначала поздно, но потом все быстрее, старший смены не выдерживал и говорил:

— Да сделайте ему, что просит.

И ему делали. На, Палкин. Отвяжись, только. И святое правило «дуракам везет» в очередной раз получало практическое подтверждение.

И вот, однажды, этот самый Палкин, оставив в покое любимый торпедный аппарат, направлялся в кубрик. Неизвестно, вообразил он себя великим Брюсом Ли, или просто спешил, но открыв дверь тамбура, он не вошел, как делают все нормальные люди, а впрыгнул. Или, точнее, попытался влететь. Не то оттолкнулся он слишком сильно, не то и вправду крылья у него выросли, но, то место где у нормального человека находятся мозги, не позволяющие, кстати, совершать идиотские поступки типа впрыгивания в двери, со всего размаху соприкоснулось с верхним краем двери.

Все, видевшие это, внутренне содрогнулись. Еще бы. Японцам-то, о ладонь кирпичи ломающим, такое не под силу. Башкой, да об дверь. Да со всего размаху. Куда там косоглазым.

Военная служба, она вообще делает человека циничным. Даже излишне. Поэтому никто Палкину сочувствовать не рвался. Несмотря на потоки крови, льющиеся их раны. Все только пожали плечами: «Палкин. Чего от него еще ожидать».

«Шаман», прибежавший, вероятно, на стук, сказал обязательное в таких случаях «были б мозги — точно б вылетели» и увел «раненого» в медпункт. Лечить.

И целую неделю после этого «героический» матрос Палкин гордо носил на плечах забинтованную голову, вызывая у окружающих приступы нездорового интереса к своей персоне.

Но все имеет свой конец. Ровно через неделю «шаман» размотал бинты и, звонко щелкнув пациента по затылку, торжественно объявил:

— Иди, гуляй. Здоров. — Он, наивный, думал, что дело этим кончится. Ха! Как бы не так!

Ровно через неделю, в том же, стратегически важном, пятнадцатом тамбуре, тем же многострадальным местом, об ту же металлическую дверь...

Если «шаман» и был удивлен, тем, что Палкин вернулся так скоро, то свое удивление он, весьма умело скрыл, щедро плеснув в стакан «успокоительного». Для себя. Ибо Палкину, по словам «шамана», с отличием окончившего первое медицинское училище города Новосибирска, могла помочь только полная и немедленная пересадка мозга.

А общее собрание лиц, отслуживших более двух лет и ласково именуемых замполитом «товарищи годки» постановило выдать Палкину каску. Дабы не раскроил он себе однажды буйну головушку на две неравных части. Пусть уж лучше со звоном бьется. Все меньше «шаману» работы.

О геометрии

Развод на работы — это вам не просто так. Развод на работы — это торжественный ритуал, производимый ежедневно, по два раза, исключая выходные и праздники. Поэтому, священный долг каждого — присутствовать. Тем более, если сам выступаешь в роли ритуального имущества. Торжественно развестись, так сказать. А после обеда — особенно. И нет прощенья тому, кто пренебрегает такой важной обязанностью как послеобеденный развод на работы. Умри, но разведись. А особенно, если из всего сигнального отделения ты один не занят в нарядах. И, к тому же, служишь уже третий год. Работой в таком случае можешь и не заниматься, но развести себя все равно обязан. Вот так.

— Командирам отделений развести личный состав на работы, — подвел итог послеобеденного построения дежурный офицер.

Оставшийся в гордом одиночестве сигнальщик, носящий высокое звание старшего матроса и специалиста первого класса, пару минут подождал для приличия, а потом направился в сторону своего боевого поста, размышляя по дороге: куда самого себя лучше развести. Поскольку вокруг было лето, Черное море и третий год службы плавно подходил к отметке два с половиной... Ну кто, скажите, на Флоте работает летом? Особенно если юг, солнце, Севастополь... да и третий год ведь...

Выбор был довольно широким. От — просто заснуть в кубрике до — позагорать на мостике.

Погружаться в темное брюхо корабля как-то не хотелось. Спать, кстати, тоже.

Поэтому сигнальщик задумчиво поднялся на мостик и глядя с высоты тридцати метров на причальную стенку Графской пристани, решил, что самой лучшей для него работой будет дочитать книгу, чудом найденную среди «шедевров» корабельной библиотеки, которой заведовал матрос-молдаванин, бывший по совместительству механиком вертолетного комплекса и большим другом замполита.

И только-только эта мысль окончательно сформировалась в нагретой южным солнцем голове сигнальщика, только-только тело само двинулось в направлении желанного источника знаний... В этот самый момент нагрянул на мостик, татаро-монгольскому игу подобен, командир боевой части. Связист. В погонах капитан-лейтенанта, роскошных усах цвета спелой пшеницы и фуражке с шитым «крабом».

— Ганитулин говорил, что у вас есть конус, — сказал командир боевой части, не отвлекаясь на глупые вопросы.

— Есть, — ответил сигнальщик, не меняя расслабленной позы и воспринимая командира как нечто подобное миражу.

— Покажи, — потребовал командир боевой части.

Сигнальщик лениво сделал два шага и, ткнув пальцем в сигнальную фигуру, сказал:

— Вот.

— Что «вот»? — не понял командир.

— Конус, — лаконично ответил сигнальщик мысленно занятый выбором места для чтения.

Да, чуть не забыл. Вам же, наверняка, не ведомо, что такое «Конус». Так вот, «Конус» — это не только геометрическая, но еще и сигнальная фигура. А смысл, вкладываемый в нее, следующий: «Дать самый полный назад и работая машинами удерживаться на месте». Ясно? Тогда оставим конус, тем более, что используется он крайне редко, его создателям и вернемся в Севастополь.

— Это конус? — подозрительно спросил командир.

— Конус, — подтвердил сигнальщик, в суть проблемы вникать абсолютно не желавший.

— Э-то ко-нус? — снова спросил командир. По слогам, надеясь, видимо, интонацией чего-то достичь.

Сигнальщик нехотя повернул мысли в сторону службы. Он посмотрел на командира, на конус, пытаясь понять чем второй не угодил первому, провел ладонью по шершавым ребрам сигнальной фигуры.

— Конус, — ответил сигнальщик. И пожал плечами. Мол, чего ж вам еще товарищ капитан-лейтенант. Это уж точно конус. Конусей не бывает.

— Это не конус, — авторитетно, как обухом по голове, заявил командир.

Сигнальщик служил третий год, а, следовательно, первый закон службы, гласящий, что командир всегда прав постиг на собственной шкуре. Но, кроме того, он еще и окончил школу. А в школе изучал геометрию, по которой имел только положительные оценки. Быть может, он не знал, как выглядит додекаэдр, но такую простую фигуру как конус — узнал бы в темноте и на ощупь.

Однако годы службы научили его осторожности и, вместо чтобы сказать как ранее «Ой не морочьте мне голову», сигнальщик осторожно поинтересовался:

— А какой, по-вашему, конус?

— Не, по-моему, — ответил командир боевой части, связист, с высшим образованием, — а по-настоящему.

— Хорошо, — сказал сигнальщик. — Какой по-настоящему конус?

Командир, хитро прищурившись, достал блокнот и несколькими ловкими штрихами изобразил на клетчатом листе ромб.

— Вот, — сказал он довольный. — Это конус.

— Это ромб, — сказал сигнальщик, имевший по геометрии только положительные оценки.

Рядом с «конусом» командир изобразил цилиндр.

— Это ромб, — сказал он, тыча пальцем в то, что, по мнению сигнальщика, именовалось вовсе не так.

В глазах сигнальщика плеснулся ужас. С одной стороны он прекрасно понимал, что конус — это конус, ромб — ромб, а цилиндр, хоть и тоже является сигнальной фигурой, рядом с ними и близко не стоит. И весь многолетний курс красивой науки геометрии — от бедняги Архимеда и до наших дней — ясно определяет как и что выглядит. Но, с другой стороны... С другой стороны образованный сигнальщик служил уже третий год. И знал, что прав не тот, кто имел по геометрии только положительные оценки, а тот, у кого звезды на погонах крупнее.

«Не иначе врал нам Архимед, — шевельнулась под черепом подленькая мысль. — Столько лет».

Следующая мысль была уже не такой подлой и старину Архимеда оправдывала не хуже чем адвокат из золотой десятки.

«Ходили слухи о принятии нового устава, — вспомнил вдруг сигнальщик. — Так, может, приняли уже? И согласно новому уставу ромб отныне именуется конусом? А Архимед и вовсе ни при чем, а?»

Это успокаивало. Но годы, как теперь оказалось, убитые зря на изучение красивой науки геометрии, ни за что не позволяли согласиться с тем, что даже такая высокопоставленная шишка как Министр Обороны имеет право присваивать новые звания геометрическо-сигнальным фигурам.

Эти самые годы подсказали, что специально для таких случаев рабочие завода по производству сигнальных фигур, глядя в учебник геометрии, пишут на них, на фигурах, то есть, «конус», «ромб», «цилиндр» и так далее.

Сигнальщик, вытягивая шею, осмотрел конус со всех сторон. И успокоился. Потому что вновь поверил в Архимеда. На одном из ребер, белым по черному, кириллическим шрифтом было ясно выписано: конус.

«Слава, тебе, красивая наука геометрия, — подумал сигнальщик». И ткнув пальцем в надпись, торжественно произнес:

— Во!

— Что «во»? — не понял его командир боевой части в звании капитан-лейтенанта и с высшим образованием.

— На нем же написано, что это конус, — улыбаясь от уха до уха, пояснил сигнальщик.

Командир боевой части, связист, капитан-лейтенант с высшим образованием соображал быстро. Иначе он не был бы командиром. Он посмотрел на надпись, на радостного сигнальщика и тоже улыбаясь, причем, ничуть не хуже сигнальщика, произнес знаменательную фразу, которая при переводе с исконно русского на просто русский поясняла, что нельзя верить всему, что написано. А то прочитал, поверил, а там на самом деле дрова лежат.

Сказал и уставился на улыбающегося, уже по инерции, сигнальщика.

Сигнальщик пожевал губами, хлопнул глазами пару раз, а потом вспомнил, что существует такая, все поясняющая книга как «Справочник сигнальщика флота», куда, заикаясь, посоветовал заглянуть командиру.

— И правда, — сказал посерьезневший командир боевой части.

И удалился, оставив обалдевшего сигнальщика размышлять о взаимодействии красивой науки геометрии и корабельного устава.

Как говаривал, бывало, Козьма Прутков: «Если в зоопарке на клетке со слоном написано заяц, не верь глазам своим». Так-то.

О товарищах капитанах первого ранга

Ох уж эти мне капитаны первого ранга. А которые комплексом одержимы — так в особенности. Уж простите меня заранее, но когда до заветного погона — без просвета, зато с извилинами — осталось всего ничего, когда и должность у него адмиральская и академия давным-давно за плечами... и остался ему до огромных звезд всего один крохотный шажок...

А он уже и ногу занес...

И тут как кирпич с ясного неба очередная бредовая идея, неясно каким ветром занесенная в плешивую голову бывшего ставропольского комбайнера — теперешнего Верховного Главнокомандующего: «В свете гласности и перестройки будем сокращать генералитет».

Ну и сокращайте... пожалуйста... генералитет. А адмиралы-то причем?

В общем, наш «без пяти минут адмирал» злится, матерится, рвет роскошные, шитые золотом погоны с новенькой черной шинели и топчет украшенную «дубьем» и специальным, адмиральским «крабом», фуражку, изготовленную мастерами своего дела ко дню коронации, то есть, я хотел сказать, присвоения очередного звания. А потом начинает вести себя по-генеральски. То есть брать командование на себя, лезть не в свое дело, отдавать идиотские приказания и требовать для себя непонятно каких почестей.

Начальник МЭОНа, капитан первого ранга Орлов был как раз из таких — сокращенных. И, поэтому, время от времени, выкидывал. Веселил, так сказать, личный состав.

Прозвище у него было «Тесть». А потому что наш связист зятем ему приходился, надеясь, видимо, тоже извлечь некую пользу из адмиральства. Ну и извлек. «Драл» его тесть по-родственному. То есть нещадно. Даже во «время свободное от службы». А чего ж вы хотели, товарищ капитан-лейтенант? Любишь жену, терпи и ее папашу.

Итак: лето, жара, Черное море, Севастополь — новенький ПСКР проходит ходовые испытания. Турбины урчат, колеса крутятся, винты пенят воду — корабль выписывает циркуляцию. На мостике сигнальная вахта — два матроса третьего года службы — отличники боевой и политической и вообще специалисты своего дела. Облокотясь афедроном о леер, они лениво осматривают горизонт, время от времени используя для этого отечественную оптику. Тепло, тихо — круиз, а не служба.

Тесть, решивший урвать от южного солнца и свежего морского воздуха свою долю военно-морского кайфа, вышел на верхнюю палубу. Подышать. Он до предела растянул широченную, всю в искусственных зубах, пасть, вдохнул и мимоходом бросил взгляд вверх. Нет, не на небо. На мачту. На мачту, где гордо болтался, развеваемый соленым ветром, зеленый пограничный флаг с одинокой белой звездой в центре. Выдохнуть Тесть уже забыл. Вместо этого он немедленно затребовал зятя, коему в силу его должности подчинялись сигнальщики, и в таком сопровождении осчастливил своим появлением мостик.

— Почему мы идем без флага? — спросил сопровождаемый связистом Тесть у сигнальщика — матроса третьего года службы, отличника боевой и политической и вообще специалиста своего дела.

Сигнальщик, матрос третьего года службы, побывавший, повидавший и командирского тестя воспринимающий не иначе как досадную, но неустранимую помеху, даже в лице переменился. Он-то ведь прекрасно помнил как сам, лично, вздергивал этот «исламский» символ. Он бросил взгляд на мачту и вздохнул облегченно.

— С флагом, — ответил сигнальщик — матрос третьего года службы и так далее.

— А какой это флаг? — спросил Тесть, загадочно улыбаясь.

Сигнальщик бросил еще один взгляд на мачту.

— Флаг командира соединения, — ответил он, обнаружив белую звезду там, где ей и полагалось находиться — в самом центре зеленого поля.

— А почему мы идем без флага? — снова спросил Тесть, и посмотрел на сигнальщика хитро прищурившись. Его зять, командир сигнальщика, стоял за спиной старшего по званию и всей своей позой являл оживший корабельный устав.

Сигнальщик недоуменно посмотрел на Тестя, на связиста, перевел взгляд на мачту, где, равнодушный ко всему, болтался зеленый флаг с белой звездой в центре. Болтался и даже не подозревал, что стал объектом пристального внимания начальника МЭОНа.

— С флагом, — несколько неуверенно ответил сигнальщик вдруг засомневавшийся, что за почти два с половиной года службы повидал многое.

— А какой это флаг? — повторил вопрос Тесть. Теперь уже с генеральским акцентом.

Сигнальщик был опытный. И умный. Он наизусть знал своды сигналов — боевой и международный, он в течении тридцати секунд разбирал и набирал любой сигнал используя для этого от двух до пяти флагов и от одного до трех фалов, он знал флажной семафор, световую связь и силуэты кораблей наиболее вероятного противника. Но, несмотря на весь свой опыт, подготовку и даже полученное до службы обязательное среднее образование, так и не смог понять чего же от него добивается товарищ капитан первого ранга.

Он посмотрел на Тестя, на командира своей БЧ. Их лица, кроме нетерпеливого ожидания, не выражали ничего. Сигнальщик перевел взгляд на равнодушный зеленый флаг, на небо, словно надеясь в бездонной синеве отыскать ответ. Потом пожал плечами и ответил:

— Флаг командира соединения. — «И чего ж вам еще, товарищ капитан первого ранга, надо?»

— А почему мы идем без флага? — в который уже раз спросил товарищ капитан первого ранга.

Сигнальщик надолго задумался. Не помогало ни чесание в затылке, ни тоскливый взгляд вдоль линии горизонта. Не там, не там ответа не было. «Почему, почему... — подумал сигнальщик. — По...». И мысленно махнув рукой, в который уже раз, посмотрел на мачту и ответил:

— С флагом. — Совершенно убитым голосом.

Второй сигнальщик, хоть и получил всеобщее среднее в сельской школе, а значит, был много проще, на вопросы Тестя дал точно такие же ответы.

Тесть смотрел на сигнальщиков, сигнальщики смотрели на Тестя. Связист, с трудом, успевал и там и там.

«Ну?» — читалось в глазах Тестя.

«Чего «ну?» — читалось в глазах сигнальщиков.

«Почему мы идем без флага?» — читалось в глазах начальника МЭОНа.

«А идите, вы, товарищ капитан первого ранга... с флагом...» — в глазах сигнальщиков можно было, имея к тому желание, прочесть и направление, в котором, по их мнению, товарищу капитану первого ранга полагалось двигаться, но мы, памятуя о правилах хорошего тона, читать такое не станем.

Положение спас старпом. Как и полагается настоящему хозяину корабля, он появился на мостике в самый ответственный момент. Старпом посмотрел на Тестя, на связиста, на сигнальщиков, которые никак не могли разрешить для себя вопрос: «Если Тесть флага в упор не видит, то какого черта он очки не носит, а если видит, то какого черта от нас хочет?», и сказал, преданно глядя в глаза товарищу капитану первого ранга:

— Есть, товарищ капитан первого ранга. — И тем самым удовлетворил начальника МЭОНа по самую маковку.

Удовлетворенный Тесть кивнул и, все также сопровождаемый преданным связистом, торжественно покинул мостик.

Недоуменные сигнальщики обратили взоры к старпому. «Уж он-то понял чего этому старому хрычу надо». Старпом покрутил пальцем у виска, плюнул за борт, шепотом сказал что-то очень эмоциональное. Из всей этой тихой, но пламенной речи, обратившиеся в слух сигнальщики, разобрали только «задолбали» и «товарищ капитан первого ранга».

— Поднимите еще один флаг, — сказал старпом сигнальщикам. — Обычный.

Так вот чего хотелось начальнику МЭОНа. Чтоб корабль сам по себе, а командир соединения сам по себе.

Сигнальщики покопались в своей памяти и не найдя там ни малейшего упоминания о таких высоких почестях, осторожно заявили об этом старпому. А, услышав в ответ еще одну тираду, непосредственно затрагивающую море, корабли, флаги и одержимых адмиральским комплексом товарищей капитанов первого ранга, вздохнули и поплелись «на фалы».

Так и ходил, поражая всех двумя зелеными флагами, вдоль берегов Черного моря героический ПСКР, неся на борту удовлетворенного Тестя, что-то шепчущего старпома и недоумевающих сигнальщиков, которые молчать тоже не стали.

А может, зря ему адмирала не дали, а? Глядишь, и не страдал бы комплексом?

О месте подвига в жизни каждого матроса

Слыхали? Нас решил осчастливить своим прибытием Главный Начальник. Самый Главный. Главней его нет. Во всем Союзе нет. Это, конечно, приятно. Да-а. Но хлопотно-о-о!

Ну вы же знаете конечно, что Самые Главные в делах службы разбираются ничуть не лучше чем бурундук в законах баллистики. Зато любят пожрать вкусно. И порядок любят. То есть слова: «...Все параллельно и перпендикулярно, все подстрижено, поглажено, заасфальтировано и посыпано песком...» рождены скорее всего именно в период ожидания визита кого-то из Самых Главных.

Черт с ним, что корабли наши дают по шесть узлов. В час. В первый. А во второй — и трех не натягивают. (— Это ведь наши корабли! «Ы-ы-ы!»). Все равно в наших местах супостата днем с огнем не сыщешь. Черт с ним, что наш героический флагман на последнем выходе «яйцо» потерял. Не то яйцо, что определяет половую принадлежность, а то, которое гидроакустическая станция. Хотя ощущения от потери весьма схожи. Черт с ним, что наша героическая дивизия находится на самом краю света, дальше, по слухам, только Особый Арктический. Самому Главному это не интересно. А интересно ему, что у нас на камбузе. А на камбузе у нас икра и рыба. Красные. И территория наша Самого Главного очень интересует. Не сама территория, то есть, а порядок на ней. А территория наша, хоть и не английский парк, но умелые матросские руки приблизят ее к этому состоянию почти вплотную. За какие-то сутки. Только приказать. А что? И приказали.

К вечеру: пирс вымыт, дорожки выметены, бордюры выбелены, трава подстрижена... Корабли... Корабли выкрашены. Стоят, блестят — грозные защитники рубежей Родины. Те, что еще хоть что-то могли, ясное дело, в море выгнали. А остальное — если не спрятать, то, хотя бы, в божеский вид привести. Все! Готовы! Пусть едет Самый Главный.

И тут как гром с ясного неба — трап! Трап! Трап-то не покрасили! То ли забыли о нем в суматохе, то ли не приказали впопыхах. В общем, стоит он, железный, и дико оскорбляет своим советско-ободранным видом английский пейзаж.

— А-а-а! — сказал комдив. — Растакую вашу мамашу! Я вам где, сказал?! Я вам куда-зачем?! Почему?! Почему, спрашиваю?!... Завтра, завтра здесь будет Самый Главный, а он!... Немедленно, немедленно, я вам приказываю!

Поскольку приказал комдив сразу всем, никто конкретно трапом заниматься не собирался. Тем более, что Самый Главный приехать должен был только послезавтра. А до послезавтра еще много чего может произойти.

— А-а-а! — сказал комдив завтра утром распорядительному дежурному, который заступил вечером и ободранный трап воспринимал как нечто раз и навсегда данное нам Родиной. — Почему?! Почему, я спрашиваю?!

Комдив тыкал и тыкал пальцем в сторону трапа, а дежурный его все не понимал и не понимал.

— Почему трап до сих пор не покрашен?! — наконец снизошел до объяснений комдив. И, поскольку ответа от бледного капитана третьего ранга, коему злою волею судьбы выпало дежурить в столь исторический момент, ждать было бесполезно, комдив, не переводя дыхания, продолжил: — Я вижу, по-хорошему вы не понимаете. Я, лично я, сам, приму у вас трап. Вечером. Все. Выполняйте.

И каждый из многочисленной свиты, комдивы, как известно, в одиночку по части не ходят, посчитал своим долгом грозно посмотреть на дежурного и головой покачал осуждающе. Мол, что ж вы так, товарищ дежурный. Мы на вас дивизию оставили, боевые корабли, а вы... Доросли тут, понимаешь, до капитана третьего ранга.

И ушли они, оставив дежурного, уподобившегося каменному идолу с острова Пасхи, наедине с поставленной задачей.

Наш капитан третьего ранга еще около минуты смотрел им вслед, а потом захлопнул рот и схватился за то, что ему ближе. За телефон.

Вот с этого-то места и начинается наша история. Поскольку позвонил он не куда-нибудь, а именно к нам — бездельничающему в ожидании отправки в город-герой Керчь, личному составу МЭОНа.

Сейчас стоит рассказать, что же такое наш трап.

На самом краю света ландшафт, как вам наверняка известно, разнообразием не отличается. То есть — сопки, сопки и... сопки. Попадаются, правда, и вулканы. Потухшие, в большинстве. Но бывают и действующие. Так вот, часть наша живописно расположилась на склонах нескольких, весьма и весьма крутых, сопок. Корабли внизу, командование и береговые службы вверху. Это себя оправдывает. Особенно при получении продовольствия. Потому что бочки, в которых мы получаем большинство нашего военного питания, в соответствии с законами физики под горку катятся сами. Так что усилий при их транспортировке почти не прилагают. Если не брать во внимание то, что сами бочки не останавливаются. А инерция — она тоже из физических законов.

Учитывая вышеизложенное, вы можете сделать неправильный вывод о том, что получение продуктов для нас — нечто вроде веселой игры, этакая разновидность если не футбола, то уж регби точно. И будете в корне не правы. Ибо получение боепитания есть ответственная и сложная задача по охране Родины, а то, что выполняем мы ее по принципу «ой, держите меня семеро» является ни чем иным как практическим применением военно-морской смекалки.

Но, как всем вам известно, из школьного курса все той же физики, кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. И то, что годится для бочки с солониной, человеку не слишком подходит. Поэтому, в ознаменование торжества науки над слепыми силами природы, прямо в склон сопки врезан длиннющий трап, созданный профессионалами металлоконструкций и напрямую соединивший штаб и боевые корабли. Трап тянется метров на двести и состоит из двух половин. И это не прихоть конструктора, а суровая флотская необходимость. Потому как редкий капитан третьего ранга добежит до середины. Да в гору, да на одном дыхании — да ни в жизнь. Что же тогда говорить о адмиралах?

А вот о адмиралах мы с вами говорить не будем. Во-первых, потому что адмирал должен прибыть в дивизию только завтра, а во-вторых, как же мы его встретим, если наша главная гордость — трап — до сих пор не покрашен. Какая же это гордость, если не покрашена? Это даже не гордость, а черти что.

Итак, командир, переведенный к нам месяц назад из Находки и мыслями присутствующий уже на Черном море, переадресовал приказ старпому, который, как известно, для того и существует, чтобы выполнять всяческие приказы и бдить организацию.

Старпом, мысленно уже догоняющий командира в его стремительном полете на юг, в очередной раз был вынужден вернуться на землю и заняться службой. Ему, в отличии от командира, прекрасно было известно, что такое наш трап. Поэтому, первое, что он сделал — это как следует выругался, вложив в свою краткую, но эмоциональную речь множество пожеланий вышестоящему командованию.

Облегчив таким образом душу, старпом лично отправился по боевым частям. Назначать крайних, которым предстояло повторить подвиг старшего матроса Иван Карпыча Голубца — ценой своей жизни спасти дивизию. Поскольку личный состав боевых частей свято чтил неписаный закон военной службы, гласящий, что лучше всех служит тот кого начальство никогда не видит, старпому предстояло продемонстрировать не только командирский голос, но и недюжинную практическую сметку и знание устройства корабля. Старпом был способным офицером (иначе какой же из него старпом?) и всего лишь через полчаса на пирсе выстроились шестеро «героев».

Старпом нахлобучил фуражку до самых бровей, отчего сразу стал похож на захватчика и торжественно поставил задачу. Начал он так:

— Работа трудная, грязная, но почетная.

Ну, это он еще слишком мягко... выразился. Шесть матросов второго года службы должны до темноты покрасить двухсотметровый трап — не имея ни краски, ни кистей, ни, тем более, желания. Сюрр! Или, говоря военно-морским языком, подвиг.

На крик души, раздавшийся из строя: «Товарищ капитан-лейтенант, а где ж мы возьмем краску? Где ж мы возьмем инструмент? Или если... то как же мы без всего этого совершим подвиг, в конце концов?», старпом справедливо заметил, что на корабле есть все. Кроме баб.

Тут он прав. На корабле есть все. И даже бабы иногда бывают. Но что прикажете делать, если корабля, на котором все это есть, у нас как раз и нет? То есть он у нас есть, конечно. Но на Черном море. И только еще строится. И сами мы душой уже там. Только телами здесь задержались.

— Не знаю... я. Не знаю... — ответил старпом. — И вообще, что вы мне... расписываетесь тут... Кораблей много. — Он щедро взмахнул рукой, не то имея в виду просторы Тихого океана, не то просто указывая на стоящие у пирса боевые единицы, которые, по слухам, еще Курилы у японцев отбивали. — Действуйте, — торжественно закончил свою речь старпом. И удалился.

Старпома в экипаже уважали. Поэтому, наши герои понуро отправились побираться.

Кистями разжились довольно быстро. На первом же корабле каждый получил бывалый, вымазанный во все цвета солнечного спектра и растерявший шевелюру в десятках авралов, инструмент. На флоте, который, как мы знали из репортажей особо левых журналистов, является точным слепком с нашей действительности, все — от заклепки и до человека — служит до упора. Причем, упор этот обычно раздвижной. То есть уперся и раздвигай. А раздвинуть мы можем о-го-го на сколько. А если журналисты не врут и флот на самом деле — слепок с действительности... Хреновая у нас с вами действительность. Зато кисти есть. Пусть и послужили уже... упорно.

Итак, кисти добыли. С краской было сложнее. Но, как говорится, кто хочет — тому больше других надо. Правдами, неправдами — где выпросили, где стянули — но две банки сурика добыли.

И как, скажите, размазать эти две банки по двумстам метрам равнодушного металла? Наши герои служили второй год, а потому такая мудрость как «на Флоте все, в конце концов, решается» была им не только известна, но даже неоднократно опробована. Поэтому, решено было действовать по Наполеоновски — ввяжемся в бой, а там видно будет.

Лето, даже на краю земли — пора жаркая. Ну и кто, скажите, работает на Флоте летом? Правильно, только герои.

Когда наши герои, одетые во что похуже, ибо, как известно, невозможно размазать сурик по железу не вымазавшись самому, прибыли на место жаркое солнце весело освещало легендарный трап и десяток береговых героев, которые, ввиду того, что побираться им не пришлось, уже вовсю совершали свой подвиг. Итак, давний флотский закон «На Флоте все, в конце концов, решается» в очередной раз получил практическое подтверждение.

Как гласит украинская пословица «Гуртом і батька бити легше». Поэтому, то, что для шестерых было подвигом, для шестнадцати стало боевой задачей. И большую часть трапа они закончили как раз до окончания рабочего дня. До восемнадцати часов. После чего береговая команда, которая, как оказалось, «видала этот подвиг аж на другом берегу Ледовитого океана», собрала свои причиндалы и отправилась на ужин. А оттуда в казарму. Наши же герои такого позволить себе не могли. Тем более, что старпом, обязавший самого себя контролировать лично, пришел и ободрил.

— Не знаю, — сказал он. — До темноты должны справиться. Это приказ. И нечего мне говорить, что краска кончилась. Делайте, что хотите.

Ну с таким напутствием, да до темноты... И осталось всего ничего. Метров тридцать... всего...

Краску добыли на удивление быстро. Правда, густотертую. И зеленую. Зато в комплекте с растворителем. Справедливо рассудив, что ни уставом, ни приказом командования не определено какого именно цвета должен быть трап, а темнота все ближе и ближе, наши герои щедро разбавили густотертую краску растворителем и продолжили подвиг.

Они явились одновременно — темнота и старпом.

— М-мать... — только и смог сказать боевой офицер, своими собственными действиями благословивший наших героев на подвиг.

В ярком свете фонарей трап масляно блестел и напоминал светофор, на котором одновременно зажглись красный и зеленый цвета. Шестеро уставших героев сидели на траве и устало изображали желтый цвет.

— Да-а, — сказали комдив и свита, сопровождаемые дежурным офицером.

Наши герои по мере сил и возможностей приняли строевую стойку — заляпанные краской, с кистями в руках, а старпом отдал честь.

— Тьфу! — оценил героизм комдив. С чувством оценил, смачно так. — Вольно. — И рукой махнул. — Свободны.

------------------

Вы спросите, чем все кончилось? А ничем. Не приехал Самый Главный.

Человеческий фактор

Если вы меня спросите, что на Флоте главное, я вам обязательно отвечу: Люди. Люди на Флоте самое главное. И самые главные. А на нашем Военно-Морском, Героическом, Легендарном, а также Гвардейском и Краснознаменном — тем более. Нет, есть у нас, конечно, умные торпеды, которые сами летят, сами бегут, сами находят и поражают. Есть у нас и сверхсовременная электроника, которая позволяет не только видеть интимную татуировку на задней части вражеского президента, но и слышать секретные переговоры турецкого Генерального Штаба, в котором говорят по-турецки, поэтому наши герои-моряки все равно ни черта не понимают. Есть у нас и корабли — надводные и подводные, умеющие не только всплывать и погружаться больше чем полтора раза, но и поражать противника. Как своим внешним видом, так и посредством управляемого ракетного оружия. Есть. Все это у нас есть. Но все эти последние слова отечественной техники так и будут стоять бесполезным ломом, без наших опытных, подготовленных и патриотично воспитанных матросов. Ибо Флот это не только корабли, Флот это еще и Люди. Или даже нет. Флот это Люди и корабли. Ни один корабль, даже самый современный, без людей не то, что не является боевой единицей Флота, с места не сдвинется. Не верите? Так вот вам:

Дело происходило в тот краткий период ежегодного круговорота природы, что по традиции именуется весной. Даже здесь — на Курилах. А весна на Курилах (на северных, я имею в виду) начинается не раньше чем в конце апреля. Да именно к тому времени прибрежные воды очищаются ото льда, сами берега от снега, а температура воздуха несколько повышается. До такой степени повышается, что днем можно даже снять надоевшую шубу и побродить по берегу в толстом свитере, ватных штанах и резиновых сапогах. Ну, то мирное население. А матрос, особенно палубной команды, круглый год ходит в штормовой форме одежды — куртка-реглан с меховой подстежкой и такие же штаны. Сверху все это прикрывается черной шапкой с красной звездой или беретом, в зависимости от времени года.

И вот такой скупой и северной весной наш ПСКР занял боевой пост по охране Государственной Границы на северокурильском направлении. Как полагается, отдали якорь и разбрелись «бдить вахту». Все буднично, рутинно даже. Но вот, когда наш Штаб решил, что в этом месте мы уже наохранялись и пора сходить поохранять где-нибудь еще, вот тогда-то все это и случилось.

По команде «Пошел шпиль!», эта зараза рода человеческого, это электромеханическое чудо даже не фыркнуло.

— Да что они там?! — прорычал командир. — Поохренели все?! — Он высунулся из-за рубки и не доверяя «Каштану» проорал еще раз: — Пошел шпиль! — И рукой махнул «Пошел, пошел!».

Боцман с чувством передал шпилю, что «пошел!». И даже ногой пнул, для верности.

«Хрен! — подумал шпиль». И остался недвижим.

— Боцман! — крикнул командир. — Что у вас происходит?

— Ты че эта?! — рявкнул боцман, обращаясь к электрику. И добавил еще несколько употребляемых повсеместно слов, из коих ясно свидетельствовало, что единственным выходом для электрика будет чтоб «пошел!».

Электрик очень хотел чтоб «пошел!». До дрожи в пальцах хотел. Он нервно крутил штурвальчик управления. Крутил и крутил. А шпиль молчал и молчал.

— Ну, давай же, давай, — шептал электрик.

— Давай, давай, — шептала баковая группа с боцманом во главе.

Не помогало. Не хотел шпиль выбирать якорь. Не хотел и все тут.

— А-а-а! — закричал командир! — Механика сюда!

И пока механик добирался, кэп разъяренным тигром метался по мостику, мечтая сожрать механика живьем, без соли и перца.

— Почему шпиль не работает?! — заорал командир, едва только черная пилотка механика появилась из двери.

Механик был стар. И мудр. И в этой мудрости он был непобедим.

— Сгорел, наверное, — предположил он со спокойствием истинного философа.

— Вы!... — кэп поперхнулся очередным пожеланием. — В-ва!... Почему сгорел?!

Механик был мудр. И поэтому не сказал ничего. Он только пожал плечами. И кто его знает, почему они горят, шпили-то.

— Ах, т-ты!... Так! И еще так! — И далее командир затейливо и витиевато описал то место, где по его мнению следовало бы находиться всей электромеханической боевой части и ему, механику, в том числе.

Механик терпеливо дождался последнего трехбуквенного сочетания, а потом сказал:

— Ремонтировать надо.

— Ремонтировать! — сказал командир. — Так ремонтируй, раз надо! А сниматься нам как?!

Еще одно философское пожатие плечами. Мол, ты командир, ты и думай как сниматься.

— Уйди, — сказал командир механику, и яростно сунув «соску» «Каштана» в рот, проревел: — Боцман! Снимаемся вручную!

Целую секунду боцман смотрел в чистые и ясные глаза электрика, а потом сказал ему одну весьма распространенную формулу. Ту где икс, игрек и еще что-то из высшей математики

Вручную так вручную. Унылая баковая группа окружила шпиль, напоминая ансамбль гуцульских народных танцев. Сходство усиливало то, что каждый из них в руке держал длиннющую вымбовку, могущую с грехом пополам заменить гуцульский топорик.

— А ну, моряки, — сказал боцман, осуществляющий общее руководство, — на-ва-лись!

И они навалились. Под массу бодрых выражений, восемь человек делали то, что отказался делать электромотор. Они крутили шпиль. Как пираты из приключенческого фильма «Остров сокровищ» они наваливались грудью на вымбовки и поминая чью-то мать, шли по кругу. Цепь медленно ползла, баковые тяжело дышали, а осуществляющий общее руководство боцман ласково смотрел на электрика, представляясь самому себе древним римлянином. Чувствовалось, что будь у боцмана в руках кнут, он бы им обязательно воспользовался. И бедный электрик, который по большому счету ни в чем виноват и не был, вряд ли сохранил бы свою шкуру.

— На клюзе сто метров, — докладывал боцман. — На клюзе семьдесят метров. Якорь встал.

— Ы-ы-ы! — дружно взвыли баковые перед последним рывком. Теперь уже немного.

Весь экипаж на это время разделился на две половины. Одна участвовала в подъеме, а вторая горячо за это болела. И в то время как росла радость у второй группы, на первую все сильнее и сильнее наваливалась усталость.

— Якорь чист, — доложил боцман.

— Стопора наложить, — ответил кэп.

— Х-хху! — сказали баковые, валясь на залитую холодной водой палубу. Хотелось, конечно, сказать намного больше, но сил хватило только на это «Х-хху!».

— Средний вперед, — сказал командир. А электрики начали ремонтировать.

Ремонтировали долго. И тщательно. И даже опробовали. И вот, в конце концов, механик доложил:

— Шпиль в строю.

— Ну смотри, — ответил командир и приказал готовиться к постановке на якорь.

Шпиль не подвел. Цепь с него ушла идеально.

— Заступить на охрану Государственной Границы, — сказал кэп и оставив корабль на вахтенного офицера, отправился в каюту. Отдохнуть ото всех этих волнений.

И целый день все у нас было спокойно и размеренно. Но вот очередное снятие...

Шпиль снова не «пошел». Не пошел, хоть ты режь его.

— Ведь работал же! Работал! — чуть не плача причитал электрик.

— А-а-а! — закричал боцман, предчувствуя новое путешествие в средние века.

А командир стоял на мостике, упираясь в палубу широко разбросанными ногами, чернея лицом и вспоминал родню механика аж до седьмого колена.

Будучи истинным философом, механик не стал суетиться, заламывать руки, обещать, что больше такого не случится. Он просто посмотрел куда-то вдаль и сказал задумчиво:

— Опять сгорел, зараза.

Глядя как унылые баковые разбирают вымбовки командир сказал механику, что в следующий раз очень хочет его увидеть на баке. С вымбовкой.

И восемь матросов, действуя вымбовками и непрестанно матерясь, снова сняли с якоря боевой корабль, по самый клотик набитый ракетами, торпедами и хитроумной электроникой.

И в каком месте был бы наш Флот, не будь на нем таких Людей, а? А вы говорите...

О швартовке

Отыскав немного времени для разговора, хочется спросить у вас: Без чего не могут существовать наши с вами боевые корабли? А? Что вы говорите? Без флага? Могут, поверьте. Еще как могут. Тем более, что этих самых флагов теперь развелось...

И практически без всех них боевые корабли могут прекрасно существовать. Без якоря? И без него могут. Без командира? Ну, это вы загнули. Да корабль, если он, конечно по-настоящему боевой, без командира существует раз в пять лучше. Чем с командиром. Ну, еще без чего? Не трудитесь, все равно не угадаете. На самом-то деле ни один боевой корабль не может существовать без берега. Без той земли, от которой он отходит и к которой возвращается. Ведь если боевому кораблю некуда возвращаться, не к чему привязаться, соединить себя и ее тонкой ниткой блестящего сизальского троса, на кой черт, спрашивается, он вообще нужен? Я имею в виду, конечно же, корабль. Так вот, сегодня я предлагаю поговорить о том самом, о торжественном ритуале возвращения, о соединении с берегом, или о швартовке, что будет и точнее и правильнее.

Так вот, чем всегда силен был наш «Кедров», так это швартовкой. «Мы сильны своей швартовкой, — говорили штатные корабельные диссиденты». И улыбались. Иронично, как им казалось. И тем не менее, где еще так сильно проявляется подготовленность команды, слаженность экипажа, общий нравственный климат и воинская дисциплина? Где еще двести полосатых защитников Родины работают слаженно как единый механизм, держатся как винтики, крутятся как шестеренки и торчат как гвозди. Все делается ловко, точно и прекрасно: Полный назад, малый назад, отдать якорь, флаг перенести, подать бросательные, малый вперед, стоп машина, заступить по швартовному. Вот так! Если, конечно, не найдется какая-нибудь мелкая сволочь, что сумеет невзначай опошлить весь этот торжественный ритуал. И неважно сколько звезд у него на погонах, неважно играет он главную роль, или просто стоит в сторонке. Вот, казалось бы, крикнул команду — и ту команду, и вовремя, и громко крикнул — а глянешь со стороны — не то. И весь ритуал коту под хвост. Комбриг на пирсе геморройно кривится, швартовная команда слаженно ахает, на соседних кораблях тычут пальцами, а командир нахлобучивает свою роскошную фуражку на самые глаза и смотрит... не волком даже — динозавром — кого бы с дерьмом сожрать. Поскольку матросов на мостике только пятеро и все, вроде бы, делом заняты, доставалось обычно старпому, который ко всяческим разносам относился с таким истинно самурайским спокойствием, что командир, «пожевав» его несколько минут, терял всякий интерес на это дело, или кому-нибудь из офицеров, так некстати высунувшемуся на мостик. А офицер, чтоб вы знали, если он еще не успел стать старпомом, к критике относится болезненно. Он краснеет, потеет, пыхтит и машинально принимает строевую стойку, что командира только раззадоривает. Дело усугубляется еще и тем, что рост нашего командира около полутора метров. Согласитесь, вдвойне неприятно когда тебя со вкусом «дерет» вот такое, которое в гражданской одежде тебе и до плеча не допрыгнет.

Пишу эти строки и надеюсь, что командир наш теперь уже комбриг. Кто его знает, пусть уж лучше Флотом командует, раз с отдельной его боевой единицей ни черта не выходило.

Итак, я думаю, что размеры командира как нельзя более соответствуют определению «мелкая», ибо главную роль во всех наших швартовках играл именно он.

Впервые он заявил о своем недюжинном таланте швартоваться в Севастополе. Когда наш героический и новенький, полгода как из завода, ПСКР размотал обе якорь-цепи до жвака-галса и притулился к пирсу уголком, самым краешком. То есть швартовы-то поданы. И даже закреплены как следует. И даже сходню подать можно. Если изловчиться. Вот только положение наше у пирса непонятно как назвать. Не то мы лагом швартовались, не то кормой. Хотя зрители оценили нашу швартовку несколько иными словами. Не слишком цензурно, зато весьма точно.

Тогда мы еще не знали, что это талант. Тем более, когда командир нас всех построил и популярно объяснил, что на самом-то деле командир он хороший («Всем бы такого»), корабль прекрасный («Последнее матерное слово отечественного гения») и если бы «...не эта хлебная будка...» на корме (это он так наш вертолетный комплекс поименовал) командовал бы он нами еще лучше. А, что касается швартовки — так тут же пирсы кривые! И разошлись мы по боевым постам просветленные. И готовились к перешвартовке, поглядывая в сторону берега, на пирсы. «И правда, кривые, — думали мы тогда. — А командир не виноват». И не был командир виноват. В том, что пирсы кривые. Не поколебали нашей веры и два командира соседских СКРов, что пришли нам на помощь. Эти двое, не переставая смеяться, разогнали корабль и без всяких там переходов от «полного назад» к «малому назад» так идеально притерли корабль с «хлебной будкой» на корме к пирсу, что мы и ахнуть не успели. Еще бы: корабль летит «полным назад», бетонная стенка пирса стремительно приближается, ютовые начинают нервничать, в случае чего так саданет ... И тут, как гром с ясного неба: «Подать бросательные!». И не переводя дух: «Полный вперед!». Ну надо же предупреждать, товарищи офицеры. Народ к такому еще не готов. Им надо медленно, осторожно. Что-нибудь вроде: «По готовности подать бросательные». И наш метатель крутнется, прогнется и запулит эту самую выброску куда подальше. А так — он и замер — рот открыт, в глазах недоумение — какой «Полный вперед», когда он еще не махнул? Но тут все запрыгали, руками задергали: «Бросай, бросай!». Бросил, успел. Вот так и швартанулись.

Но это было только начало. Последующие швартовки, происходившие, как им и полагается, довольно часто, заставили нас поверить: Талант, несомненно. Талантище! Кстати, этот свой талант, командир продемонстрировал и «дома» в родном Петропавловске, куда мы вернулись через год. Родная дивизия встречала нас цветами, оркестром и ледяным ветром. Поставили нас сначала на самый край пирса, там обычно стояли большие корабли. Но, когда оркестр отыграл, жены разошлись, а буксиры, наконец-то, вернулись, решено было перебазировать нас в глубину бухты. Тот, кто был на Камчатке, знает как там весело в ноябре. Кто не был, пусть представляет. Ночь, холод, ветер. У корабля парусность огромная, буксиры не справляются, рулевой зубами скрипит, командир вяло потеет, старпом как всегда невозмутим, матросы недоумевают. И вправду, чего это мы здесь вертимся, когда должны, вроде бы, перешвартовываться. А это и есть перешвартовка. Командир, как и положено всякому гению, видит по-своему. И то, что мы называем суматохой, он считает порядком. Бегает он по мостику, руки заламывает, причитает нервно в «Лиственницу»: «Вперед! Назад! Малый! Самый малый!». Или выдернет «соску» громкоговорящей связи и завизжит на всю Авачинскую бухту: «Буксиры! Буксиры! Давай!».

Не то буксиры не туда «дали», не то снова «будка» помешала. Только после часа этого «балета» впилились мы своей вертолетной площадкой прямо под форштевень «Зоркому». Аккурат под звезду саданули. Корабль сделал «Бам-м!», а у всего экипажа одновременно отвисли челюсти. Мол, знали мы, что командир талантлив, но чтоб настолько...

Нам срезало леера на вертолетке и разбило антенну. «Зоркий» же отделался дырой в форштевне. Так и стояли потом в заводе — оба рядом. Но это еще не все. Нам же надо было возвращаться. И снова в глубину бухты. Что правда, на этот раз днем. Но ведь это же намного зрелищнее. Для чистоты эксперимента из бухты в Авачу выгнали чуть ли не всю дивизию. И прошлись мы — как на подвиг — оставляя справа и слева тех, кому ой как не хотелось повторять судьбу «Зоркого». И, казалось бы, одним пароходом, в почти пустую бухту — да проще задом мимо унитаза попасть. Буксиров, правда, не было. Зато был комбриг, который еще не знал насколько талантлив наш кэп. Поэтому, он ходил за командиром как привязанный, ожидая «ну, давай». И мы дали. Там рядом стояло рейдовое судно обеспечения — огромная дура финской постройки. Ей-то по борту мы прошлись, ломая леера и царапая многострадальную вертолетку. Комбрига перекосило, а кэп произнес гениальную фразу: «Бадалка. И лейтенант Манечкин у него зацикленный». Комбриг, конечно же, не знал, причем тут зацикленность какого-то лейтенанта Манечкина и что такое Бадалка, но от разноса воздержался. А наш командир снял фуражку, вытер лоб и заозирался в поисках жертвы.

Бадалка, кстати, это фамилия командира БЧ-2. То есть, артиллериста. А зацикленный Манечкин командовал у него зенитно-ракетным комплексом. Но, предоставим Манечкина самому себе. В данный момент нас интересует не он, а его командир. Бадалка. Ибо в сложном процессе швартовки он тоже принимает самое живое участие. Тем, что осуществляет ее непосредственно. Он командует ютовой группой. И время от времени тоже назначается на роль жертвы.

Если вы сможете представить холодильник в тельняшке, к которому кто-то приделал пароходный гудок, значит вы знаете как выглядит капитан второго ранга Бадалка. Как вы уже поняли, Бадалка знаменит своим голосом. Когда он начинал докладывать об обстановке за кормой, замолкали все остальные. Просто невозможно было перекричать этот Голос. Да, что голос? Слушая его вопли из динамика, каждый задавался вопросом: И на кой черт ему микрофон? Честное слово, когда он командовал на юте, дергались даже баковые.

Этот самый Бадалка однажды сосчитал швартовную команду. Как? А очень просто.

Швартовались мы тогда в Севастополе. На Северной стороне. Там не то, что у Графской пристани — ни тебе зрителей, ни тебе помощников. Поэтому, швартовную команду приходилось заказывать заранее. По радио. Но не всегда они выходили в срок. Бывало, что прет корабль задом, ютовые уже выброски крутят, а на пирсе одна собака и та бродячая. Так было и в тот раз. Не в смысле, что собака на пирсе, а в смысле, что швартовать нас некому. Командир начинает потеть, орет на радистов, «...затребуйте еще... ...что вы тут мне расписываетесь...», как вдруг Бадалка своим громовым голосом выдает фразу, которая вошла в историю.

— На пирсе один человек швартовной команды, — говорит он.

Все сначала не поняли, притихли. Ну а Бадалка, с неумолимостью флотского хронометра, продолжал:

— На пирсе два человека швартовной команды, на пирсе три человека швартовной команды, на пирсе четыре человека швартовной команды...

Он считал и считал, а взволнованный командир, невозмутимый старпом и вся верхушка МЭОНа (куда ж их деть) никак не понимали зачем он это делает.

Когда Бадалка дошел до семи, старпом все-таки опомнился. Он уже протянул руку к «Лиственнице», как вдруг Бадалка сказанул:

— Автобус МЭОН на пирсе!

Тут командир сглотнул и сказал:

— Что?

А Бадалка ему и повторяет:

— Автобус МЭОН на пирсе!

Причем тут автобус МЭОН? Вы знаете? Командир тоже не знал и старпом не знал, но рассмеялся первым все-таки он. А потом, забрав у кэпа микрофон, сказал:

— Есть. И прекратите считать швартовную команду.

Бадалка прекратил, и мы пришвартовались.

А в Порт-Саиде, Бадалка во главе ютовой группы охранял нашу корму от злобных египтян. Его истошный вопль «Добро отдать кормовые?» был исполнен истинной страсти и явился, как этого и следовало ожидать, гласом вопиющего в пустыне.

Командир посмотрел на старпома, старпом пожал плечами и спросил у Падалки:

— А куда вы торопитесь?

На что Бадалка снова завопил:

— Да они уже ножи точат, наши швартовы резать!

Они — это египтяне, а швартовы у нас были пропиленовые, что весьма ценилось в тех краях. Не знаю почему. Все равно убрать их Падалке не разрешили.

А когда мы уже тронулись в путь по знаменитому Суэцкому каналу, вслед за лоцманом, на борт полезли местные торгаши. Идут по трапу, как по пустыне своей и плевать им на то, что корабль не какой-нибудь, а советский. А на советский корабль нога торгаша ступать права не имеет. Не имеет и все тут. Даже отдельно от тела. Потому как советский матрос — это, товарищи, особый матрос. Не дай бог увидит он, что предлагает египетский уличный торговец. В его родном Задрючинске такое не каждый председатель обкома имеет, а тут — негр предлагает. А это плохо. То есть, не то плохо, что председатель обкома не имеет, а то плохо, что негр предлагает. А это заставляет матросов думать. А зачем, скажите, нужен нам думающий матрос, а?

Бадалка и вся его ютовая команда гнать торгашей почему-то не стали. А командир, его зоркий глаз конечно же заметил непорядок на юте, поинтересовался:

— Кто там идет по трапу?

На что Бадалка ему ответил. Весьма лаконично.

— Два духа.

Командир не понял — то ли артиллерист перегрелся, то ли он, командир, вдруг обрел сверхестественные способности. Ни в то ни в другое как-то не верилось, поэтому кэп переспросил:

— Кто?

И Бадалка уточнил:

— Ну, два турка...

Командир приказал гнать посторонних, а старпом сказал:

— Александр Иванович, Турция была позавчера. Это Египет.

Так Бадалка узнал, что в Египте живут египтяне. А турки — они в Турции.

Когда мы швартовались во Владивостоке, эта труппа устроила такой спектакль...

Нет, все начиналось как обычно. Понемногу, понемногу нарастало напряжение, еще немного и кэпа, как обычно, прорвет. Все, прекрасно зная эту его особенность, принялись с удвоенным усердием выполнять свои должностные обязанности, желая оказаться где-нибудь подальше. Рядом с командиром оставался только невозмутимый старпом, у которого просто не было иного выхода. И вот, когда корабль идет, напряжение нарастает, Бадалка докладывает, командир бегает, старпом невозмутим, кэп внезапно запрашивает:

— Дистанция до судна слева по корме?

А «слева по корме» стояли у нас целых два судна. Одно — большое, научное, а второе — маленькое, даже слишком, зато называлось «Парис». Бадалка, коему кэп, собственно, и адресовал свой вопрос, попытался уточнить, мол, что именно вас интересует, товарищ командир? Так и сказал:

— До какого? До «Париса»?

Все! Это была именно та капля, которой не хватало, чтобы переполнить и без того полную рюмку командирского терпения. Услышав такой вопрос, бедный кэп подпрыгнул, будто его укусил кто сзади.

— До какого Парижа-а-а! — заорал он.

Этим воплем он ясно дал понять, что именно его интересует. Бадалка прикинул дистанцию и мы, наконец-то, смогли пришвартоваться. Но пар, скопившийся под роскошной командирской фуражкой, настоятельно требовал выхода. Он бурлил, шипел и иногда выплескивался сквозь плотно сжатые зубы. «Ну кого, кого?». Как назло мостик был пустынен. Разбежались все. Штурман неосторожно высунулся в дверь и в тот же миг был уестествлен.

— Это вы виноваты, — начал кэп. — Вы неправильно давали пеленги...

Штурман вяло оправдывался, пытаясь доказать, что на самом-то деле пеленги он давал правильно, но командир был исключительно настойчив. Чувствовалось, что драть штурмана он будет долго и обстоятельно. И не в пеленгах дело. Так все и было бы, если бы на мостик не вышел старпом. Верный офицерской дружбе, он принялся спасать товарища. Оглядевшись по сторонам, старпом сказал:

— А что, совсем неплохо стали.

Кэп снова подпрыгнул, зашипел как утюг, на который кто-то предательски плюнул и завопил на весь Тихий океан:

— А вы молчите-е-е! Когда будет у вас свой корабль, тогда и будете решать! — И дальше: — Гав! Гав! Гав!

И пока невозмутимый старпом взирал на бьющегося в истерике командира с высоты всех своих двух метров, штурман сумел скрыться.

А что было во Вьетнаме...

А во Вьетнаме мы тоже швартовались. В Камрани. Там течение у пирсов очень сильное, поэтому швартовка довольно сложна даже для опытных командиров. А наш — заранее обмочился. Возможно, именно поэтому швартовка нам вообще удалась. Не лучше чем обычно, но и не хуже. Стали. Привязались. И тут... «А где боцман? Где боцман, я вас спрашиваю?!».

Боцман у нас командует баковой группой. То есть работает с якорями и без него швартовка тоже не происходит. А тут произошла. Без боцмана.

— Боцмана ко мне! — заорал кэп. «Вот кто будет сегодня крайним». И все затаились в предвкушении.

Не прошло и десяти минут, как на мостике появился боцман. На вопрос командира «Где вы были, я спрашиваю?!», он ответил просто и честно:

— Спал.

Командир чуть не поперхнулся тропическим воздухом. Он был готов к тому, что боцман начнет оправдываться, выдумает какую-нибудь, очень важную, причину, но это «Спал» попросту выбило его из колеи. Такого еще не было и командир просто не знал как быть дальше.

Боцман, понявший, что обычным крайним ему стать даже не светит, и если он сей момент чего-то не придумает... сообразил на удивление быстро.

— А почему меня рассыльный не разбудил? — сказал он.

«Вы меня спрашиваете? — было написано на лице кэпа».

«А кого же еще? — было написано на лице боцмана».

Командир захлопнул рот и отвернулся. Ну откуда он знает почему рассыльный не разбудил боцмана?

О крысах

Да, товарищи. Крысы на кораблях есть. Это надо признать. Быть может у них тоже существует всеобщая воинская обязанность и отдельные, особо достойные, представители серого племени призываются для прохождения службы на флот? Черт его знает, быть может и так. А может быть просто страсть у них такая. К перемене мест. Вот и лезут на корабли четвероногие представители семейства грызунов. И плывут — от континента к континенту — годами плывут, неся нелегкую морскую службу наравне с людьми. Последние, кстати, отнюдь не в восторге от этаких сослуживцев. И никогда не забывают пнуть ногой походя, подсунуть отравы в каком-нибудь крысином деликатесе, а то и изобрести крысоловку оригинальной конструкции, из которой бедные пленники выбрасываются непосредственно за борт. Или кота в штат примут, вписав ему в книжку «Боевой номер» , в эту инструкцию по использованию военного моряка, единственную обязанность: истребление крысиного поголовья. Днем, ночью, во время приборок, авралов и по тревоге тоже.

А обязанностей у крыс много. Надо контролировать количество и качество продуктов в провизионке, безжалостно уничтожая то, что, по их мнению, не должно быть съедено людьми, надо присутствовать на камбузе — как во время приготовления пищи, так и во все остальное время — героически падая в котлы, путаясь под ногами и вообще отравляя жизнь камбузного наряда, надо, в ночное время, когда весь личный состав, за исключением вахты, спит, бродить по узким и длинным, как тонкий кишечник, коридорам, гадя там и там, и, наконец, надо упасть в трюмные воды, а потом, во всем этом, проползти на виду у всего личного состава, по кабель-трассам, обращая их внимание на недопустимость подобного впредь. Что и говорить — работы много, служба тяжелая и несут ее с риском для жизни.

Наш кораблик, как говорится, только-только со стапеля. Новенький, то есть. Но крысы на борту уже есть. Откуда они взялись? Неужели вместе с нами с Камчатки прилетели? Их, как и нас, отобрали для службы в войсках особого назначения? Или — свеженькие и хрустящие — из какого-нибудь крысиного учебного центра?

Крыс было мало. Пока. Но за работу они взялись дружно. И работа, хоть и была грязной и трудной, но спорилась. Особенно крысы преуспели в ночном брожении по коридорам, причем попадаясь на глаза исключительно старшим офицерам во главе с командиром, которому такое внимание было как серп в опасной близости от гениталий.

Когда серые и лохматые окончательно «достали» товарища капитана второго ранга, а случилось это буквально на третью ночь, на утреннем построении по случаю подъема флага была торжественно объявлена непримиримая война подлым захватчикам. Дабы пробудить творческий энтузиазм и основать стахановское движение, тем же приказом, так же торжественно было определено, что за каждые пять крыс, неважно живых или мертвых, представленных пред рыбьи очи помощника, матрос-охотник удостаивается высокой чести — отпуска на Родину. Крыс было мало, отсюда и столь низкие требования к количеству убитых врагов.

В ту же ночь половина экипажа вышла на промысел. Не ожидавших такой подлости крыс, примитивно ловили в проволочные петли и уже утром обрадованный помощник, морща нос и отворачиваясь, рисовал первые палочки в «Журнал боевых действий».

Если вы, дочитав до этого места, решили, что в течении двух-трех месяцев весь экипаж перебывал дома...

Экипаж насчитывает двести, утомленных суровой флотской службой, человек. Если каждый из них представит помощнику по пять крыс... Кто же тогда будет защищать рубежи нашей славной Родины? Да и помощника пожалеть стоит. От такого зрелища как бы его среди ночи энурез не прохватил. Да и откуда на нашем новеньком ПСКРе столько крыс. Это же все-таки не крейсер. А поскольку это все-таки не крейсер, то, что их будут безжалостно убивать, до крыс дошло очень быстро. И они стали много осторожнее. И редко кому удалось убить не то что пять — даже три.

В «войне» наступило временное затишье. Крысы отошли на заранее подготовленные позиции, а матросы, мечтающие съездить в отпуск за «сданные шкуры», начали понемногу отчаиваться. Кстати, это не значит, что крыс стало меньше; даже наоборот — несмотря на так называемую «крысиную защиту» — специальные щитки, надеваемые на все швартовы во время пребывания в иностранных портах, дабы, как говорится «местные крысы наших не обижали», серое поголовье возросло и увеличилось. И весьма значительно, надо сказать. Иностранные рейнджеры оказались, не в пример нашим, шустрыми, наглыми и здоровенными. И людей вовсе не боялись.

А корабль, тем временем, шел все дальше и дальше. И широты, в которые он забирался, становились все выше и выше. Холоднее становилось. Крысам, кстати, тоже. Холоднее и вольготней. Потому как желание поехать в отпуск убывало по мере приближения срока службы к желанной отметке «три года». Даже «шаман», еще недавно вдохновенно изобретавший новые ядовитые смеси и подбрасывавший их в места предполагаемого скопления противника, даже он, сначала перешел на силки, а потом и вовсе бросил это глупое занятие, засобиравшись домой. Но, что бы там не происходило, люди, занимающиеся охотой на крыс просто из любви к искусству, найдутся всегда. И наплевать им сколько осталось до «дембеля», наплевать им холодно или нет, наплевать им ловить крыс в самодельные силки или бить их покупными крысоловками. Просто нравится человеку такое. Может призвание это, а может и талант.

Поскучневший помощник сидел в командирском кресле, стараясь соответствовать определенной ему роли вахтенного офицера, рулевой откровенно зевал, глядя сквозь остекление ГКП на, заросший лесом, южный берег острова Сахалин и углом вырезавшийся между елок город Корсаков. Два сигнальщика, мечтающих выспаться, но, вместо этого, вынужденных нести сигнальную вахту на свежем ноябрьском воздухе, зашли с мостика и, под предлогом осмотра акватории бухты, приникли к окулярам ОВНЦ, постепенно оттаивая в тепле внутренних помещений. Дремотно-расслабленное состояние овладело стоящим на якоре кораблем. Как всегда в краткие и тоскливые минуты предваряющие побудку свободных от вахт.

Внезапное быстрое буханье матросских ботинок по трапу, вдребезги, как оконное стекло, разбило дремотную тишину. Сначала в дверном проеме появилась рыжая физиономия, весело улыбающаяся на все тридцать два зуба. Вслед за ней на ГКП проникло и тело, принадлежащее фанату крысоловли. В одной из рук тело держало сразу две проволочных петли. В петлях дергались, скребли лапами линолеум палубы и хрипло пищали что-то явно нецензурное две крысы.

— Ага! — возликовал помощник. В один миг выпрыгнув из кресла, он схватил «поводья» и как Илия Пророк в визге и шорохе побежал вслед за крысами, лавируя между телеграфами и планшетами. Крысы хрипели и рвались. Лицо помощника при этом светилось такой искренне детской радостью, что сигнальщикам даже стало теплее. «Как мало, порой, человеку нужно для счастья, — синхронно подумали они».

Худой, длинный, вездесущий — два метра между фуражкой и ботинками — старпом возник в дверном проеме и уставился с интересом на веселые перемещения вахтенного офицера.

— Понимаю тебя, — сказал он. — Сам был помощником.

Чувство юмора у старпома, несомненно, было. Но, весьма, своеобразное. Помощник, увидев себя глазами старпома, тут же потерял всяческий интерес к крысиным бегам и, передав бразды сигнальщикам, вернулся к несению вахты.

— Свободным от вахт построиться на вертолетной площадке, — донесся из динамиков голос боцмана, выступающего в роли дежурного по низам.

Сигнальщики оставили ГКП на товарищей офицеров и, волоча на привязи упирающихся крыс, которым, ой как не хотелось на свежий воздух, вернулись на мостик. Вслед за ними покинул пост рулевой. Охотник на крыс убедился, что вожделенные палочки заняли положенное место в длинном ряду таких же жирных и стройных, и последовал за своей добычей.

— Ну? — сказал первый сигнальщик.

— Щас, — пообещал второй.

Крысы, которые уже поняли, что сейчас им начнут предлагать утреннее купание в холодных водах Тихого океана, задергались с удвоенной силой, но умелые матросские руки держали крепко.

— И-эх! Пошла, родимая! — Под одобрительное гоготанье крысы взлетели в воздух и, молотя всеми четырьмя лапами в тщетных попытках зацепиться, рухнули в воду.

Конечно же крысы умеют плавать. И вовсе даже неплохо. Но ведь не в условиях очень дальнего востока. И не в ноябре.

А нечего было выбирать морскую службу. И лезть на наш корабль. Так-то.

Пошутил

Когда-то я уже писал о швартовке. О том, как у нас проходит этот торжественный ритуал. И о том, как командир — главное действующее лицо — назначает крайних, которым достается вся его нерастраченная «любовь». Но, как известно, любой процесс в природе всегда имеет пиковую структуру. То есть — из точки — возрастает. Потом несколько долгих и мучительных мгновений держится на пике и... затухает. В результате получается нечто вроде: «у-у-у-у-У», «А-А-А-А-А!». И снова: «У-у-у-у-у-у».

И, когда, швартовка, наконец-то, («Слава, те, Господи») осуществлена, кораблик привязался, вахта и дежурство заступили по швартовному и подвахтенные от мест уже, почти что, отошли...

Вот тут-то и случаются, порой, весьма и весьма забавные штуки.

Телефонист. Дебил! Пошутить ему захотелось! Как будто неведомо ему, что после нашей швартовки смех может быть только нервным.

— Подвахтенным от мест отойти.

Ну наконец-то. Наконец-то можно расслабиться. Южная ночь, дожидаясь именно этой команды, рухнула, как споткнулась, накрыв влажным, соленым телом бухту и город. Пятерка сигнальщиков, из коих двоим выпало нести вахту, а еще троим попросту не хотелось пока уходить с верхней палубы, зашла на ГКП. Пустой и полутемный, ибо лишь связисты и механики несут вахту даже во время стояния у пирса. Все остальные могут спать спокойно, чего, кстати, хотелось бы пожелать и сигнальщикам.

Старший вахты влез в командирское кресло и немного поерзав, устраиваясь поудобнее, протянул руку к «соске» «Лиственницы», собираясь осчастливить КПС докладом о том, что вахта бдится.

Динамик «Чайки», спутникового телефона, словно дожидаясь именно этого, взорвался истошным воплем:

— Але, сигналы! Москва! Москва на связи! Вы че там?!

Четыре сигнальщика посмотрели на пятого, который так и замер со ртом, открыться уже успевшим, но сказать еще ничего не успевшим. Мол, ты старший вахты, ты и решай что делать. Никто даже не попытался усомниться... в том, что Москва действительно звонит... в двадцать тридцать... на какой-то ПСКР. Такие мысли? После швартовки?

— Быстрей давайте! — снова заорал динамик голосом телефониста.

Поскольку никто из сигнальщиков не мог постичь слету великую мудрость: «Чего им надо давать? И причем тут Москва? К сигнальной вахте?», они посмотрели друг на друга, надеясь видимо, что у кого-то в глазах мелькнет искорка понимания.

На худой конец, сойдет и озарение.

Наконец, самый сообразительный сказал, обращаясь к старшему вахты:

— Звони дежурному.

И все вздохнули облегченно. «Точно. Дежурный-то прекрасно знает, что делать в такой ситуации. Во-первых, он как-никак офицер, а, во-вторых, ему по должности положено с такими бедами справляться».

Результаты превзошли все ожидания. Дежурный по кораблю справился с делом в один миг.

— А чего ты мне звонишь? — вполне справедливо осведомился он. — Я что ли, по-твоему, с Москвой говорить буду?

Рожи сигнальщиков синхронно вытянулись. Они-то считали, что все именно так и должно быть. «А я, что ли?», — подумал в эту минуту каждый из них.

— Командиру звони, — сказал дежурный. И отключился.

Надо же! Как это мы сами не додумались? Вахтенный сигнальщик покосился на «трубку» «Чайки», олицетворявшую для него скотину телефониста и решительно снял трубку корабельного телефона.

— Товарищ командир... — сказал он. — Москва... звонит...

Когда надо командир соображал очень быстро.

— Есть, — сказал он. — Сейчас буду.

Вахтенный сигнальщик облегченно воткнул трубку в крепления. Решилось... наконец-то.

— Сейчас, — сказал он телефонисту в «Чайку». — Сейчас командир придет. Он с Москвой поговорит.

— Вы че! — Отчаянный вопль едва не разорвал динамик. — Я ж пошутил!

Сигнальщики, все пятеро, открыли рты, желая высказать телефонисту все, что они думают о таких шутках и о людях, которые их придумывают...

— Где? Где Москва? — Маленький, верткий, стремительный — командир ворвался на ГКП, озираясь в предвкушении.

Четверо сигнальщиков попросту исчезли. Пятый — бедняга вахтенный — пожевал губами, потом сунул трубку командиру и слинял, через задраенную дверь.

Телефонист! Идиот! Надо ж понимать когда можно шутить!

Слово командира

Старпом должность уникальная. Это вам не просто офицер в фуражке, не просто цепной страж корабельной организации. Не-ет, старпом это... это старпом, одним словом. Перефразируя картавого и лысого Вождя, можно сказать: «Всякий старпом должен быть офицером, но не всякий офицер может быть старпомом». Потому как старпом — это личность. И личность незаурядная.

И уж вовсе неверно будет считать, что мощь корабля держится на четырех винтах. Нет, не на винтах она держится — на старпоме. На его авторитете, отношении к службе и умении донести свою мысль до личного состава. Например:

Команда «Первой очереди построиться в магистральном коридоре для перехода в столовую» застала эту самую «первую очередь» уже в самой столовой, где она, удобно расположившись за столами, сочувствовала нашей сборной, проигрывающей очередной чемпионат. Выражения, вдохновенно изобретаемые нашими болельщиками, были столь «берущими за душу», что камбузный наряд, состоящий, как на подбор, из матросов первого года службы замирал в восхищении, обливая ноги флотским борщом.

Обед грозил затянуться. А через открытые двери в столовую заглядывала «вторая очередь», которой тоже хотелось увидеть как «продуют» наши футболисты.

Дождавшись именно этого момента, из каюты, дверью выходившей прямо в магистральный коридор (ну, чтоб ближе к личному составу) появился старпом. Худой, длинный как жердь, он критически осмотрел местную «Ходынку», пошевелил усами и тронулся, рассекая толпу как героический ледокол «Ленин» льды Арктики.

— Без слов, Советский Союз, крокодил, — раздельно сказал он, остановившись в самом центре столовой, и помахивая правой рукой, как это обычно делают наши вожди с мавзолея.

Казалось бы, бессмысленный набор слов. Но как подействовал. Телевизор тут же потух, а болельщики, мгновенно утратив всякий интерес к судьбе чемпионата, попросту испарились.

Старпом подарил весьма выразительный взгляд дежурному по камбузу и удалился с чувством выполненного долга.

Вот такое оно — слово командирское.

О картошке, розыгрыше и вьетнамцах

Быстов бежал, звонко щелкая подошвами тропических тапочек по палубе, залитой некогда кузбасслаком и приобретшей в последствии тот самый «радикальный черный цвет», столь любимый сатириками и нашим командиром.

— Ты куда? — поймал я его за рукав.

— За картошкой, — лаконично ответил Быстов, переводя дух.

Быстов, он, вообще, человек честный. Со своими, я имею в виду. Этим, кстати, он выгодно отличается от своих отдаленных предков, в искусстве дипломатии собаку съевших. В буквальном смысле тоже. Родом Быстов из Читинской области. Из той ее части, которую китайцы настойчиво именуют своей исторической территорией. Черт его знает, быть может, они и правы. А если посмотреть на Быстова, то наверняка. Ибо в лице старшего матроса Быстова явственно просматривается азиатское происхождение. Этакий железнозубый Чингисхан в тропических шортах милитаристски-синего цвета. И в силу азиатской мудрости своих предков, Быстов никогда не обижается, если мы говорим: «...после войны границу перенесли. А так бы ты китайцем родился...».

Так что если Быстов заявляет, что сбежал с вахты за картошкой, значит, так оно есть на самом деле. Но зачем?

Я замер, раззявив рот в немом удивлении, глядя на Быстова как бедуин на кофеварку.

— За картошкой, — повторил Быстов. — Командир послал.

И скрылся, растворяясь в сумерках, наступление коих в южном Вьетнаме сравнимо с кирпичом, летящим тебе на темечко с высоты седьмого этажа.

— Интересно, — сказал я сам себе, спускаясь в прохладу внутренних помещений, — а зачем командиру картошка?

Перед глазами тут же встала картина: командир, голый по пояс, под проливным тропическим дождем, ежевечерне поливающим наш корабль, жарит картошку на крохотной электрической плитке, воткнув трезубую вилку прямо в розетку корабельного освещения. А старший матрос Быстов, действуя совместно со своим наблюдателем, прыгают вокруг, защищая сковороду от холодных тяжелых капель и уворачиваясь от шипящих брызг жира. Сюрр, бред, то есть. Но скажите мне, пожалуйста, зачем командиру, исполняющему в данный момент необременительную, но весьма необходимую должность обеспечивающего офицера и находящемуся, в связи с этим, на мостике, или поблизости, картошка? А если и нужна, вдруг, то неужели за ней сбегать некому? Кроме вахтенного сигнальщика?

— Быстов за картошкой пошел, — объявил я нашим, зайдя в кубрик.

— Угу, — ответили наши. Невозмутимые как могикане.

И снова зашлепали картами. На кону стояли целых два коробка спичек — сумма внушительная, для курильщиков, коих у нас хватало, в особенности.

На флоте, как известно, день считается напрасно прожитым, если ты ближнего невинно не натянул, не пошутил, в смысле. А пошутить мне хотелось. Еще как хотелось. Вообще-то я сам еще не знал, что придумаю, как совмещу Быстова, командира и картошку на мостике, но тема была весьма и весьма перспективной.

— Говорит, командир послал, — слегка поиграл я «наживкой».

— Ну? — сказали наши, отвлекшись на минуту.

— Черт его знает, — сказал я, присаживаясь рядом. — Сдайте на меня.

И кинул в банк пять спичек — обычную ставку.

Клюнуло! Клюнуло! — Я старательно прятал ликование, делая вид, что заинтересован раскладом.

А на их лицах, медленно, как изображение на фотографии, проявлялось сомнение. Пока еще только тень сомнения, но с каждой шлепнутой на стол картой оно крепло. Крепло! Не хуже чем наша оборонная мощь.

— Гм, — нарушил напряженную тишину Ванька Вишневецкий. — Упал. — И сбросил карты в колоду. — А зачем ему картошка?

— Быстову? — подыграл я и бросил в банк еще пять спичек. — Дал дальше.

— Кэпу, — пояснил Ванька, пытаясь заглянуть в карты соседа.

— Ну-у... — старательно протянул я, надеясь, что не переигрываю. — Быть может, жарить будет.

Все дружно хохотнули. Очевидно, каждый в этот момент представил сам процесс жарки. И вправду, смешно.

— А может и пожарит, — снова сказал я. Теперь уже задумчиво, так, мне казалось, будет правильнее. — Он такой.

Я ждал. Ждал, когда вступит в разговор Вовка Ряузов — человек, твердо уверенный в том, что знает все. И лучше всех. Откровенно говоря, я всегда завидовал таким уверенным. Как здорово было бы думать, что всегда прав. Эх, был бы я таким...

Дождался. Вовка Ряузов сделал соответствующее моменту лицо и сказал, старательно выдерживая пренебрежительный тон:

— Картошка, матросу третьего года службы необходима для... — Он набрал в грудь побольше воздуха, готовясь, видимо перечислять, а я мысленно возликовал. Уж если Ряузов принялся за глубокомысленные размышления... Это значит все. Значит, день прожит не зря.

М-да-а! Теперь, даже захоти я повернуть процесс вспять, это уже будет невозможно. Теперь меня уже никто не слушает, ибо каждый по самую макушку проникся идеей того, что картошка командиру действительно нужна. А на мостике в особенности. А доверить ее транспортировку кому-то, кроме Эдьки Быстова будет попросту преступным.

— Вскрываемся? — предложил я, бросая в банк последние свои спички.

— А? — сказали наши, чьи мысли были целиком заполнены Быстовым и картошкой.

Быстов появился в кубрике как по заказу, то есть абсолютно неожиданно. Пройдя между коек и шкафчиков, безмолвный как привидение, он медленно опустился рядом с нами и тяжело вздохнул. А с лица его тем временем сходило выражение «видывал я всякое».

Карты были забыты. Все молча смотрели на Быстова, выискивая на его азиатском лице подтверждение своим догадкам.

Выражение «видывал я всякое» дошло до своей критической точки и плавно перетекло в «но такого...». Губы Быстова разомкнулись...

— А он сказал «картошки принеси», — промолвил наш герой неожиданно.

Все тут же поняли кого имеет в виду Быстов, говоря «он».

— Я думал... — продолжил Быстов. — А он взял картошку и начал во вьетнамцев кидаться.

Наши расхохотались.

— А ты думал жарить будет? — спросили у Быстова сквозь смех.

Нет, конечно же, Быстов не думал, что командир будет жарить картошку. (Как же, делать ему больше нечего). Но и такого не ожидал.

Вот тут необходимо кое-что пояснить. Как только наш героический ПСКР вошел в бухту, со всех сторон к нему кинулись местные жители — на длинных и узких как ножи моторных лодках. Были они мелкими, желтокожими и одетыми с поистине милитаристской роскошью. Кто в бушлате, кто в шинели, кто в КЗИ — этом химическом противозачаточном средстве. И все эти не пойми какого флота воины орали, когда хором, когда в разнобой: «Корифана, корифана! Длинный пальто, длинный пальто давай!». «Длинный пальто» — это шинель. Взамен предлагали всякую ерунду — от духов местного разлива (на кой они черт?) до каких-то разукрашенных сумок. Менялы, если им отказывали, не сильно отчаивались, а ждали ночи. Ночью они, используя опыт многолетней войны против оккупантов, сначала французских, потом американских, проникали на корабли и воровали все, что плохо лежит. Причем, то, что у товарищей по соцлагерю, нас, то есть, патроны холостые — они сообразили в один момент. И автоматов не боялись. Пожарная система — шланги, брансбойты и все, что к этому прилагается — себя тоже не оправдала.

Вот тогда и родилась в, прикрытой тропической пилоткой, голове командира идея о картошке.

— Прожектор, — продолжал Быстов, размахивая руками. — Один светит, а остальные — картошкой! Как на войне — брызги, свет, а если попадешь...

Мы, то есть сигнальщики тут же воспылали желанием своими глазами увидеть и поучаствовать. И, правда, как на войне. Прожектор, брызги. Весело. Не знаю как вьетнамцам, но нам очень.

— Второй боевой смене на вахту заступить, — торжественно произнес вахтенный офицер. Корабельная трансляция разнесла его слова по всем закоулкам нашего «дредноута».

Мы — я и Вовка Ряузов — изображающие сигнальную вахту, весело ввалились на ГКП, собираясь доложить вахтенному офицеру, что Быстов может идти спать.

Старый вахтенный офицер — минер, передавал в тот самый миг свои обязанности новому вахтенному офицеру — помощнику. Мы, ожидая своей очереди, с удовольствием выслушали обрывок их диалога.

— Менялы к кораблю подходят, — говорил равнодушный минер сонному помощнику. — Сигнальщики в них картошкой кидают.

Услышав последние слова, помощник заметно оживился. Он встрепенулся как большая птица и писклявым голосом поинтересовался:

— А картошку где берут?

Ну еще бы, вся имеющаяся на корабле картошка принадлежит помощнику. И если она есть у сигнальщиков, то это прямое посягательство на его, помощника, монополию.

— У тебя воруют, — так же равнодушно ответил минер. И плечами пожал. «Глупые вопросы задаешь, товарищ капитан-лейтенант».

Помощник поглядел на нас как на десяток крыс сразу. И только после этого поднял руку к виску, принимая доклад.

Успех

Лето — это хорошо. Даже на флоте — хорошо. Лето на флоте — это то веселое время года, когда твое суровое начальство стремится... кто сказал в море? В отпуск. В отпуск стремится начальство. А ты, брошенный и покинутый, оставленный без отеческой опеки командира, лишенный недреманного замовского ока, сидишь, забравшись куда повыше, опершись спиной о нагретую ласковым солнцем переборку, просунув босые ноги между перекладинами лееров... и чувствуешь как по капле наполняешься истинно восточной мудростью. Великое слово «Кайф» не зря было придумано арабами. И означает оно вовсе не «удовольствие», а великое познание удовольствия, его получение. «Давно здесь сидим...».

И мозги твои от расслабленного созерцания размягчаются и медленно стекают куда-то на самое дно черепной коробки, разливаясь там бесконечным серым озером. Севан, Байкал, Титикака!

И уж вовсе напрасно твои действия именуются послепоходовым осмотром и ремонтом оборудования. Кто же на настоящем флоте работает летом? И кто же на настоящем флоте хочет работать... летом... в особенности?

Солнце клонилось к горизонту. Жаркий июльский день благополучно перетекал в теплый и ласковый вечер. Спокойная вода Севастопольской бухты, густой и неподвижный воздух, приглушенный расстоянием шум береговой жизни — все это создавало тот, столь необходимый любой флотской душе ансамбль, ради которого, собственно, можно стерпеть и бесконечные зимние вахты в ледяных широтах, и многобалльные шторма, и душу выматывающие учебные тревоги, которые, бывает, плавно перетекают одна в другую...

Сигнальщики весьма успешно занимались ничегонеделаньем. Рядком, усевшись прямо на узкой палубе второго мостика, раздевшись, по случаю жары, до трусов, они изредка перебрасывались словами, стараясь сполна уловить порции света, испускаемые солнцем лично для каждого. Двое держали на коленях те самые Архимедовы зеркала, коими он, по слухам, подпалил вражеский флот. Но использовали их, не в пример мудрому геометру, исключительно в мирных целях, посылая жарких зайчиков на стоящий рядом круизный лайнер. Лайнер участвовал в акции «Детям Чернобыля» и сигнальщики искренне недоумевали; если в радиоактивном Чернобыле выросли такие длинноногие, длинноволосые, синеглазые и крутобедрые, то чем недовольны их родители?

А может, там и чернобыльцев не было?

Откровенно говоря, сигнальщикам было глубоко наплевать откуда родом соседские красавицы, главное внешность, а не прописка.

Красавицы, кстати, прекрасно осознавали какими глазами смотрят на них моряки, и по палубе ходили, старательно покачивая едва прикрытыми бедрами, по кошачьи переставляя стройные ноги на высоченных каблуках и выпячивая то, что уже вполне могло вдохновить Сережу Есенина.

Наши махали руками, а они делали вид, что их это не касается. Но, на самом-то деле, обе стороны прекрасно понимали друг друга, и если красавицы наслаждались вниманием, то наши включали это самое внимание на «самый полный» и глядели во все глаза. Споря и обсуждая.

Сигнальщики были людьми солидными, вечер жарким и спорить не хотелось. Поэтому они лениво созерцали как грациозно перемещаются по деревянной палубе лайнера загорелые красавицы. Изредка кто-нибудь, собрав все силы и с трудом превозмогая лень, одобрительно взмахивал рукой.

Такое пренебрежение к их красоте привело девушек в недоуменное состояние. Никак не могли понять дети Чернобыля, что же такое случилось в природе, что их появление на верхней палубе в более чем откровенных нарядах не производит на соседей ну абсолютно никакого впечатления. Они шушукающейся стайкой сбились у борта и, наваливаясь декольте на леер, уставились на наших ленивых сигнальщиков. Наши глядели на них, они глядели на наших.

Это увлекательное занятие было прервано сигналом на ужин.

Быстов медленно встал, широко зевнул, потянулся всем своим тощим телом, широко разводя в стороны руки...

И вот, в тот самый момент, когда в его, широко раззявленной, пасти блеснул железный зуб, когда вдох «А-а-ах» плавно перешел в выдох «И-и-иэх!», когда плечевые суставы чуть слышно хрустнули...

В этот самый момент хулиганистый Вовка Ряузов подкрался к нему сзади и одним махом сдернул с Быстова военно-морские трусы.

Девки восторженно взвыли. И даже зааплодировали. А вот Быстов был вовсе не рад такому своему успеху у прекрасного пола и очень обиделся на Ряузова. С лица его мгновенно слетело выражение блаженства, он сложился как швейцарский армейский нож, и так стремительно натянул трусы, что резинка щелкнула где-то в районе подбородка. После этого он сказал Вовке Ряузову ровно пятнадцать слов, из коих в приличном обществе можно употребить только «в» и «на».

Остальные сигнальщики хохотали во все горло, тычась лицами в те самые архимедовы зеркала. И долго еще вогнутые стекла с серебряным слоем отражали их искаженные, содрогающиеся от громового хохота, рожи.

Напугай товарища

На флоте принято пугать друг друга. Напугал — пол дела сделал.

А. Покровский

Ночные вахты в тропиках — вещь, несомненно, необходимая. Но скучна-а-я. В песне правильно поется: только небо да море вокруг. Больше ничего. Небо сверху, море снизу. Небо — тяжелое, черное, с огромными, яркими, густо вкрученными в себя звездами. Море — спокойное, неподвижное, в разноцветных искрах планктона и ночесветок. Оно с тихим шорохом расползается длинным разрезом, разваливаясь на две половины от равнодушного форштевня. И долго еще вспыхивает за кормой морская мелочь, разбуженная внезапно железным чудовищем.

Корабль держит экономичный ход. Приглушенно ворча турбиной, перемалывает теплые воды Индийского океана. Освещение погашено, и путь освещают лишь ходовые огни. Темно, тихо, жарко. Сигнальная вахта откровенно скучает. Два, разомлевших от жары, с надетыми задом наперед тропическими пилотками из-под которых медленно протекают головы, героя-моряка, лениво скользят взглядом по звездному небу, гладкому морю и ждут, не дождутся вечернего чая. Того краткого времени, когда старший матрос Быстов, вздохнув тяжело, взберется по трапу и можно будет хоть на несколько минут спуститься в кондиционированную прохладу внутренних помещений, оставив небо и море на раскосые глаза верного товарища.

— Слышь, Ряузов? — медленно говорю я. Говорить лень, в глотке пересохло и вместо слов получается невнятное бормотание.

Ряузов не слышит. Он мучительно пытается разрешить сложнейшую проблему: что лучше — сидеть на леерах подобно баклану, или все-таки решиться и сделать целых три шага. На дистанции трех шагов находится трехлитровая емкость с водой — теплой и противной, но, все-таки, питьевой. Несколько длинных глотков подарят ему минутное облегчение и позволят еще раз окинуть взглядом абсолютно неразличимую во тьме линию горизонта. На его лице так ясно отражается эта борьба с собственной ленью, что если бы мне не было так жарко, честное слово, я бы рассмеялся.

Наконец, жажда превозмогла, и Ряузов, изобразив всем телом титаническое усилие, отправился в дальний путь.

Ноги передвигает как свежеошпаренная черепаха.

Я, не меняя позы, наблюдал за его перемещениями. Так, наверное, смотрят на людей каменные идолы острова Пасхи, умудренные сотнями лет неподвижного созерцания.

За спиной внезапно послышался шорох. Я обернулся и...

Из темноты — как когти скрючив длинные пальцы, оскалив зубы ( железный блеснул) и вращая глазами — метнулось нечто. Так мне показалось в первое мгновение. Второе мгновение я встречал уже рядом с Ряузовым, шумно глотающим теплую воду и ничего, кроме этого, не воспринимающим.

— У-у-у, — сказал еще раз Быстов и рассмеялся.

Урод! Разве ж можно так пугать вахтенного сигнальщика? Но зато всю мою сонливость — как тряпкой мокрой кто-то стер.

Обижаться на Быстова было бы попросту глупо. Глупо обижаться на друзей. Поэтому, мы с Ряузовым обижаться и не стали. Но, когда на следующий день, из темноты снова выскочило что-то страшное и завывающее, мы вспомнили, что среди друзей принято шутить. И пугать друг друга.

Две, фигуры, почти неразличимых в густом мраке тропической ночи, пробирались по мостику вдоль бортов. Я — по левому, Ряузов — по правому. У Быстова не было ни единого шанса. Он должен был быть захвачен врасплох. И напуган! До дрожи в коленях напуган.

Осторожно-осторожно я пробрался на «крыло», картонными подошвами тропических сандалий отметив каждую балясину, обычно немилосердно скрипящего, трапа и, высунув голову над палубой второго мостика, огляделся. Тишина. Банкет, где в данный момент должен находиться Быстов, даже не подозревающий, что его сейчас будут пугать, залит густой темнотой. С противоположной стороны выглянул Ряузов.

Пора! Почти одновременно мы с Ряузовым преодолели три балясины скоб-трапа и в длинном прыжке взмыли на банкет. И замерли, повиснув на леерах, как гамадрил на лианах. Потому что банкет был пуст. И все наше «У-у-у!», вырвавшееся из свежесмоченных вечерним чаем глоток, пропало впустую.

— Ну? — сказал Вовка Ряузов, даже сейчас заполненный уверенностью по самые гланды. — И где он?

И посмотрел почему-то на меня. Со значением посмотрел. Так, будто это именно я отнял у него, Вовки Ряузова, святое право напугать Быстова.

Я открыл рот, собираясь сослаться на то, на что обычно принято ссылаться на Флоте в таких случаях. Ежечасно тысячи матросов ссылаются именно на это.

И только я открыл рот, только сказал первую букву алфавита, за которой должны были бы последовать и все остальные...

В этот самый момент из темноты к нам метнулось что-то страшное — со скрюченными пальцами и железным зубом в распахнутом рту, из которого вырывалось «У-у-у!».

Я воспользовался тем, что рот у меня уже открыт и первая буква сказана. И кратко указал Быстову направление, в котором ему надо двигаться. «Там такие шутки пользуются очень большим спросом, — сказал я в дополнение».

Нет, Быстов не обиделся. Он рассмеялся. И ушел. Спать. А мы с Ряузовым занялись разработкой Хитрого Плана, который уж наверняка поможет нам напугать Быстова.

Назавтра, один из нас предпринял «атаку с воздуха». Ряузов, ловкий как влюбленный орангутанг, влез на третий мостик и начал красться оттуда. Я же исполнял отвлекающий маневр — шел, сколь возможно громко шаркая картонными подошвами по дюрали, успевшей за время плавания уже вступить в реакцию с морской водой и покрывшуюся не то патиной, не то окисью.

В темноте и молчании мы обошли все три мостика и банкет по кругу и уставились друг на друга подобно баранам узревшим, что ворот-то на самом деле и вовсе не существует.

— Ну? — сказал на этот раз я. — И где он?

Ряузов пожевал губами. Похоже, его уверенность дала трещину. Крохотную, едва заметную, но именно с таких трещин обычно начинаются глубокие сомнения.

Наши взгляды синхронно переместились в направлении четвертого мостика. Может быть, но... Ведь не совсем же он дурак — Эдька Быстов.

Когда сзади, и на этот раз, неожиданно послышалось «У-у-у!», мы с Ряузовым даже не вздрогнули. Человек не блоха, ко всему привыкает.

Но отомстить все-таки следовало. Дело чести как-никак.

И назавтра мы выбрались на мостик через внутренние помещения.

Все! Финиш! Вот она — месть!

Стоявший к нам спиной, Быстов был попросту обречен, когда две фигуры одновременно вынырнули из мрака и крикнув «У-у-у!» схватили его за руки.

— Что вы как дураки... — сказал Быстов. Абсолютно ровным голосом. — Делать вам больше нечего.

И нам стало стыдно.

Тоже выход

Натяни ближнего своего прежде чем ближний натянет тебя.

Натяни дальнего, ибо дальний приблизится и натянет тебя прежде.

Военно-морская мудрость

Новые корабли нам нужны? Конечно, — скажете вы. И я с вами соглашусь. Да, новые корабли нам нужны. Несомненно. Но. Но? Вот именно «но». Как гласит древняя пословица: «Лес рубят — щепки летят». Сия истина с годами ничуть не утратила своей актуальности и точности, что неоднократно подтверждалось.

Если мы с вами хотим иметь на самом краю света новые и современные корабли, могущие защищать Родину в любую погоду, грозить супостату и вообще производить впечатление, мы должны понимать, что все эти груды металла, тонны солярки и километры электропроводки не явятся пред нами сами собой. Не в сказке, чай.

Поняли? Раз мы не в сказке, значит, нам нужен завод. И не простой, а кораблестроительный. Ага, есть такой. В Керчи.

М-да-а, далековато. А поближе нет?

Ну... есть... поближе. В Хабаровске.

Где?

В Хабаровске.

Нет, Хабаровский завод нам не подходит.

Тогда только Керчь.

Ба-а-лин!

С заводом определились. Черт с ним, пусть строят. В Керчи. Корабль он на то и строится чтоб по морям... А там... Четырнадцать морей... два океана... и дома. Рукой подать... всего. А, вот, экипаж...

А что... экипаж?

Так ведь сам по себе наш корабль сквозь все эти моря и океаны не пройдет.

А-а, вот вы о чем.

Именно.

А специально для этого у нас с вами существует Морская Экспедиция Особого Назначения. Они и перегонят наш корабль к месту постоянного базирования.

Гм. Это, конечно же, хорошо, но...

Да что вы меня постоянно прерываете своими «но». Будет экипаж. Кораблей много.

Ну... тогда ладно.

И Родная Дивизия, поднатужившись, формирует экипаж, отнимая у кораблей, коих много, одного-другого. И строит их всех в две корявых шеренги. На пирсе.

— Ну? — говорит Родная Дивизия, вглядываясь в Личный Состав, теперь уже, МЭОНа. — И что мне с тобой делать... теперь?

А, поскольку, Личный Состав МЭОНа заинтересованно молчит, пытаясь, видимо, угадать, что именно Родная Дивизия намерена с ним сделать... еще... теперь, дивизия продолжает:

— Где вас селить прикажете?

Личный Состав саркастически хмыкает. Им-то, каждому, доподлинно известно где именно лучше всего селить.

— Но-но, — строго говорит Родная Дивизия. — Ты, это мне брось... тут.

И Личный Состав бросает. Бросает, тяжело вздохнув.

— Ну, ты, эта, Родная Дивизия... Мы в тебе служим... ты и решай... — коряво говорит он.

— А что? — обрадованно говорит Родная Дивизия. — И решу. Я такая. — И набрав в грудь побольше воздуха, командует: — Напра-аво! — И чуть слышно добавляет: — Ать-два.

Личный состав, выдрессированный службой, дружно щелкает каблуками.

— То-то, — хмыкает Родная Дивизия. — Шагом марш!

И Личный Состав шагает. Или марширует, — это кому как больше нравится. Шагает, привыкший ничему не удивляться, навстречу своей судьбе, покорный как бараны в стаде, гордые тем, что все дружно и в одном направлении.

А знаете ли вы, что в Америке военнослужащие даже именуются «государственное имущество»? Ну, правда, им за это платят. И кормят. Но, с другой стороны, если бы нашим военнослужащим платили столько, сколько американским — все бы желали связать свою судьбу с Непобедимой и Легендарной. И подорвали бюджет страны к чертовой матери. А, что касается еды, так если армию кормить, на кой черт, спрашивается, она вообще нужна? Вот так и служим — безденежные, и голодные. Так зато на все готовые, политически грамотные. И дисциплинированные. Сказали «Направо» — так мы и есть направо. Сказали «Есть направо» — и мы будем есть «Направо». И люто ненавидеть американское «Государственное имущество». Лютой классовой ненавистью.

— Стой, — командует Родная Дивизия. — Вот здесь и будете жить до отправки в Керчь.

Глянул Личный Состав где ему жить предстоит и: «Мать моя, женщина!». В каютах диваны кожаны, занавески шелковы, одеяла верблюжьей шерсти. Душ, сантехника, унитаз финский — в каждой каюте. Краны никелерованы, вода горячушча — сутки круглые. Хошь мойся, хошь так смотри. Смотрит Личный Состав и только в затылке чешет «Неужто все, неужто коммунизм объявили?».

Погоди, Личный Состав, в затылке чухать. Ты еще столовой не видал.

— А, что... столовая? — навострил уши Личный Состав.

У того, кто исполняет почетную обязанность каждого гражданина СССР более двух месяцев, на слово «столовая» выработан рефлекс. Ну, как у Павловской собачки. Ты ему «столовая», а он тебе «Гав!» и слюна потекла.

— Ну, гляди, Личный Состав, — делает Родная Дивизия барский жест, — вот она какая — столовая.

Глянул Личный состав и только ахнул. Столы мраморны, стулья со спинками. У каждого. Палуба — аж блестит, музыка — колонки в каждом углу. И цветы, цветы в стаканах на каждом столе.

И от такого изобилия дурно становится Личному Составу. Падает он за стол мраморный, на стул со спинкою, и глядит как дежурный по столовой, в белоснежную голландку одетый, обед ему несет.

Ну, — думает Личный Состав, — хоть здесь-то как обычно. Небось РБУ (это перловку так именуют), да бурда какая-нибудь мучная.

Ан, нет, — картошка жареная. И котлета... котлета из настоящего мяса.

Ткнул Личный Состав ту котлету вилкой — блестящей, стальной — и шепчет тихонько: «Служу Советскому Союзу».

А Родная Дивизия говорит:

— Погоди, Личный Состав, ты еще камбуза не видел, ты еще в спортзале не был, ты еще...

— Хва-атит! — как умирающий поросенок визжит Личный Состав. — Хватит! За что мне все это?!

— А знай мою доброту, — говорит Родная Дивизия. И удаляется медленно. Теряясь меж окрестных сопок и грязной воды бухты Соленое Озеро...

Место, в котором мы разместились именовалось рейдовым судном обеспечения «Вега». Была это огромная «дура» финской постройки и повышенного удобства. Такие финны строят для наших лесорубов и даже не догадываются, что жить на них будут моряки-пограничники.

Ну, а пока они не догадываются, мы раз-два и разместили личный состав, теперь уже, МЭОНа.

Жили мы в каютах по четыре человека. Жили и даже не подозревали, что командование этой самой «Веги» уже руки потирает, готовясь списать на нас то, что уже украдено из кают и салонов. И то, что еще только будет украдено.

Тут я предложу сделать небольшой скачок. То есть пропустить пару теплых месяцев, заполненных благополучным ничегонеделаньем и перейти сразу ко времени нашего отбытия в город-герой Керчь.

Вот представьте себе: вещи уже собраны, на машины погружены, Личный Состав, счастливо улыбаясь, представляет себя на юге...

И тут, как гром с ясного неба:

— А кто нам ответит за разграбленные каюты? Кто возместит убытки? — спрашивает нас командование «Веги». И список протягивает.

А в списке чего только нет — и краны блестящие, и зеркала стальные, и даже один унитаз голубого цвета.

— Как-кие убытки? — пугается наше командование. И с похвальной быстротой опомнившись, переходит в атаку: — Что вы тут... развели, понимаешь?! Причем мы к вашим проблемам?!

Командование «Веги» раздирает пасть до упора и начинает выть в сторону вышестоящего командования. На Флоте, как известно, прав тот, кто громче воет в сторону Командования. Потому как Командование, вечно занятое собственными проблемами, никогда не вникает в суть дела. Кто громче, тот и прав.

— Вы что... там... себе думаете? — спрашивает откуда-то сверху Родная Дивизия. — Вы что... вообще?

— Есть, — говорит наше командование. И посылает «Вегу» к Бениной маме.

И в споре наступает то, что в боксе именуется «клинч». Они нас не отпускают, но нам на это как-то наплевать. Все равно ведь уедем.

Нашей каюте повезло. Ничего из нее как-то не пропало. Все было прекрасно. За исключением одного. Для удобства «лесорубов» финны предусмотрели на окнах, пардон, иллюминаторах, занавески из кожзаменителя. Удобно очень — потянул и темно. Еще чуть потянул — и она сама обратно сворачивается. Но есть одна беда — «еще чуть потянул» чуть сильнее, чем следовало и назад она уже никогда не свернется. Это как с зубной пастой — выдавить просто, а обратно — никак.

Вот тогда-то в нашей каюте и прозвучали слова, вынесенные в эпиграф этого рассказа.

Дождавшись ночи, диверсанты в лице двух специалистов второго года службы, протиснулись сквозь иллюминатор и героически влезли в такую же каюту палубой выше. Там они сняли занавеску, а на ее место поставили нашу.

И весь остаток ночи мы спали жутко довольные.

А утром...

Утро началось с рева. С начальственного рева, продолжавшегося добрых полчаса и проникавшего даже сквозь палубу. Причем, эпицентр этого рева находился прямо у нас над головой и ничего хорошего не сулил.

Весь день продолжались наши сборы и начальственные разборки. Родная Дивизия, кстати, почему-то поддерживала «Вегу», а взоры нашего командования нет-нет, да и задерживались на сигнальщиках. То есть на нас.

Ну кто же мог знать, что прямо над нашей каютой расположен кабинет комбрига?

Мечты

— А знаешь, — сказал Быстов, — все больше хочется домой.

Лето было в самом разгаре, южное солнце не уставало доказывать, что жизнь прекрана, со стоящего рядом круизного лайнера доносился женский смех, и хотелось думать не о том, что впереди еще полгода службы, переход к месту постоянного базирования в Петропавловск, а...

Короче, я присел рядом, на поваленную за ненадобностью сигнальную мачту и раскрыл уши.

А Быстов, он вообще довольно интересный собеседник, пусть хотя бы тем, что умеет не только говорить, мечтательно закатил глаза.

— Да-а, — продолжил Быстов, обратив свой, полный тоски взгляд на Северную сторону. — Вот если бы мне торпеду...

Старший матрос Быстов личность заслуженная, легендарная, я бы сказал. Настолько, что если бы торпеды находились в моем распоряжении, я бы обязательно выделил ему... одну. Вот только зачем? Зачем Быстову торпеда? Я даже вперед чуть подался, интересно ведь, бугель вам на все рыло.

— И я бы на ней... домой, — завершил мысль Быстов, переводя взгляд на Константиновский равелин.

Родом Быстов из Читинской области. И «хутор» его находится где-то на Аргуни, которая не только приходится притоком Амуру, но и пограничной рекой Китаю.

— Вот только сиденье к ней приделать, — добавил Быстов после недолгого раздумья. — И руль. А я бы рулил.

— Точно, — поддержал его я. — И педали.

— Да! — Быстов даже подпрыгнул. Мачта, прижатая к переборке двумя креплениями, задрожала. — И педали. А я бы их крутил! — Он встал, и делая характерные движения ногами, обутыми во флотские полусапоги, показал как бы он добирался домой.

На Флоте принято мечтать. Хоть это и не поощряется командованием, но все равно принято. Мечтают старшие офицеры о присвоении очередного звания, мечтают младшие о переводе к новому месту службы, где нет таких мечтательных командиров и вообще военных. Мечтают мичмана — о выслуге и о том — где чего и кому куда...

А матросы мечтают об увольнении в запас, ибо, о чем же еще мечтать, если время твое рабочее измеряется не в рублях, а в сутках? И чем меньше этих суток остается до желанной цифры одна тысяча девяносто шесть, тем чаще взгляд обращается к небу, провожая улетающие от моря самолеты, тем тоскливей становится на душе, потому как к родному «железу» ты все-таки привык, а дома за эти три года... много чего происходило за три года. Без тебя, что характерно. И как чего-то светлого и страшного одновременно ждешь ты двадцать седьмого сентября — дня, когда Министр Обороны поставит, наконец, свою закорючку под текстом Приказа и служба твоя начнет отсчитывать дни в обратную сторону.

Быстову же до желанной цифры осталось всего ничего. «Дембель» звал, манил, щекотал ноздри вкусными запахами. И Быстов размечтался. Он важно прохаживался, оставляя свежие царапины на недавно окрашенной палубе второго мостика, размахивал руками, что-то показывал, что-то, что, по его мнению, совершенно необходимо для поездки домой и говорил, говорил.

Он говорил о том как сядет на торпеду, к которой уже приделано сиденье и руль, как поднимет флаг (как же это — домой и без флага... сигнальщику-то?), как закрутит педали, которые к его торпеде присобачил я, как...

А я, в который уже раз, убеждался, что исконно русские — широкие и бескорыстные души — сохранились только на окраинах великой Империи, ибо так искренне, по-детски радоваться завтрашнему дню, абсолютно не задумываясь о том, что он нам готовит, могут только очень счастливые люди. Честное слово, если бы я работал Дьяволом, я бы эти души скупал просто так, лично для себя. И никому бы не показывал...

Ну вот, я тоже замечтался. А зря.

— Эй, орлы?! — шустренький, маленький — метр пятьдесят в холке — наш командир высунул головенку в огромной фуражке, делавшей его выше в собственных глазах, из-под левого «крыла». — Вам что, делать нечего?

От этих грубых и несвоевременных слов Быстов сник и потух. Из его глаз исчез блеск, а руки сами начали развинчивать какую-то железку.

Наш командир личность настолько приземленная, что может, походя, опошлить даже самую светлую мечту.

Юному романтику

Море зовет. Многих. Вот так, шепнет среди ночи, плеснет волной в самую душу: «Слышишь? Здесь я, здесь». И пропал человек. Заразился, заболел.

И хочет он служить. И рвется на Флот, где синь безбрежная, где боевые корабли и романтика дальних странствий.

Неведомо ему, юному, что вся эта синь, корабли и романтика на самом деле не что иное как повышенная влажность, ржавое «железо» да мат соленый. В твой адрес преимущественно. А ты как думал? Море — но ого попало к себе не допускает. Если сложен ты изящно, если воспитан — Рахманинова знаешь, Глинку, а Толстого — так цитируешь, походя, если, как не тужься, а более двух неприличных слов между собой не свяжешь...

Извини, конечно, но нечего тебе на Флоте делать. И не надо пальцем очки поправлять, становиться в третью позицию и, выпятив петушиную грудь, угрожать нам всем.

Ну и что с того, что оно тебя позвало? Подумаешь, море. Ведь не баба же. Вот кабы баба, тогда да. Тогда беги, родимый. А мы тебя еще и подтолкнем. А море? Да зачем оно тебе вообще надо? Или, если, ты, думаешь, что здесь все как в газетах?...

Так вам, юноша, не очки нужны. А телескопы. Чтоб видеть мир, каким он есть.

Нет, ну что ты с ним будешь делать? Да ты меня вообще слышишь? Пойми, дурачок, единицам, ты понимаешь, единицам удается уволиться в звании старшего лейтенанта. А таким умникам как ты в их число никогда не попасть. Тебе же служить придется. Служить, работать. Тяжело работать, носом землю рыть, а не дышать соленым ветром бескрайних просторов. Что? Тьфу, дурак! Взрослый он уже. Знает, что делает. Иди! Иди, служи. В море.

А до моря-то долгих пять лет. В училище, где юному романтику, помимо овладения военно-морской специальностью, предстоит научиться: ходить строевым шагом, воровать, что плохо лежит (что лежит хорошо не воруют, а достают), выработать командирский голос и научиться разговаривать матом, что, в сущности, одно и то же, а также с умным видом поддакивать тому у кого звезд больше.

И бедный романтик, выросший в интеллигентной семье, воспитанный на рыцарских романах, с идеалистическими представлениями о чести, совести, верности долгу как-то теряется среди всего этого обилия новых впечатлений. Доходит до него. А, только, поздно. Поздно, товарищ курсант, капкан захлопнулся. И нечего тут слезы по щекам размазывать. Вас сюда никто не тянул. Сами службу выбрали. Так что «Смирно! Шагом марш!».

Хорошо если весь романтизм за пять лет из башки выдует. Тем самым соленым ветром. Хорошо, если, пусть через силу, пусть корячась и сопротивляясь, превратится наш романтик в офицера. В настоящего командира, умеющего и рявкнуть, и прогнуться когда надо, и лизнуть где положено.

А если нет? Если, вдруг, не смог романтик деградировать?

Тогда все. Тогда туши свет. Потому как, если его в училище не перевоспитали, то Флот его доконает. Командир и старпом, в промежутках — зам и пом, а более всего — любимый личный состав, набранный, на первый взгляд, исключительно из ублюдков. На второй взгляд оказывается, что ублюдки по сравнению с ними — ангелы небесные; но если у тебя будут служить только ублюдки, куда же девать этих, ядрена корень?

— Поздно, лейтенант, — говорит командир. — Раньше надо было. Думать! А здесь служить надо! Служить! Родину защищать! А не расписываться в собственном бессилии. — При этом, в усталых и обращенных куда-то внутрь себя, командирских глазах так ясно читается в каком именно месте он видел эту самую Родину... которая его... в условиях крайнего Севера... вечного безмолвия..., что бедный лейтенант совершенно самостоятельно делает «Налево кругом» и становится абсолютно неразличим среди окрашенных бледной «слоновкой» переборок.

Старпом вообще смотрит круглыми глазами какающего филина и цедит слова, тщательно следя, чтобы паузы были одинаковыми:

— Не знаю. Что вы, вообще, ко мне пришли? Вы офицер? — лейтенант-романтик машинально кивает, хотя сам в этом уже сомневается. — Воспитатель. Действуйте, лейтенант, действуйте. Фантазируйте. Офицер без фантазии — как рыба без велосипеда. — И выдержав более театральную паузу, подводит итог: — Свободны, лейтенант.

Пробираясь в родную БЧ, лейтенант почему-то представляет рыбу на велосипеде.

А еще он думает, что офицер и личный состав — это как дрессировщик и тигры. Показал слабину — сожрут к чертовой матери. Будь ты хоть золотым, хоть бриллиантовым медалистом — все равно три матроса третьего года службы тебя превзойдут. По всем статьям. И если не сломался ты в училище, ломаться придется уже здесь. На глазах матросов и собратьев-офицеров. Идя по службе через пьянки, самовольные отлучки и прочие дисциплинарные проступки.

Юный романтик, услышавший зов моря, прежде чем решиться и сделать море своей судьбой, подумай: а готов ли ты лишить себя всего остального?

А потом протри очки и прочитай этот рассказ еще раз.

Об этот угол бились...

Старая пословица гласит: Корабль до тех пор считается металлической коробкой, пока на нем экипажа нет.

Согласен, правильная пословица. Однако, в наш век высоких технологий и одноразовых кораблей, коробка не получит высокое звание военно-морского корабля до тех пор, пока не пройдет испытаний. Ибо, как гласит еще одна старая пословица: Раньше были деревянные корабли и железные матросы, а сейчас — железные корабли и деревянные матросы.

Ну это вы зря. Зря пословицам верите. Не все матросы у нас деревянные. Не все. Хотя... но в основном... да. А, впрочем, оно и неплохо. Пусть деревянные, пусть в основном. Лишь бы пальцем мимо кнопки не промахнулись... когда время придет. А деревянные, уж поверьте моему опыту, мимо кнопки не промахиваются.

Быть может, он и шмальнет неведомо куда, но это уже не его вина.

А чья? — спросите вы.

А того — чудом затесавшегося в стройные и пахнущие свежим лесом ряды защитников Родины, железного — умного и опасного как бледная спирохета.

Именно так его воспринимают опытные офицеры — суровые морские волки с Макаровкой за плечами и задницей в ракушках. Неопытные же попросту боятся. Потому что афоризм великого и низкорослого узурпатора: Лучше армия баранов под предводительством льва..., теряет всякий смысл, если в бараньих рядах неожиданно появляется козел. А если таких козлов два? А если три?

Впрочем, что это я? Я ж об испытаниях писать собрался. Да-а, вот так соберешься написать нечто героическое, а рука сама выводит черти что.

Так вот, испытания. На испытаниях, обычно, обнаруживается масса всяческих недоделок, ошибок, просчетов, дефектов, а также множество разнообразной ерунды. Вплоть до саботажа.

Но, не будем отнимать хлеб у особого отдела. Саботаж — это по их части. Рассмотрим просчеты, дефекты и ошибки. Нам это ближе.

Хочется спросить: А откуда они вообще берутся, дефекты?

А оттуда: Раньше были деревянные корабли и железные кораблестроители, а теперь — железные корабли и деревянные кораблестроители. А чего там? В одной стране ведь живем. Так что новейшую электронику паяют небритые мужики в замасленных спецовках, используя вместо канифоли перегар, а сложную систему труб, клапанов и вентилей — те же мужики состыкуют так, что она в два счета заполнит топливные цистерны забортной водой... вместо, чтобы оросить орудийные погреба.

Однако, по большому счету, все это и не очень страшно. Парочка тех самых, железных (вот где они просто необходимы), которые будут ходить, наблюдать и контролировать... каждого строителя...

М-да, где ж нам столько «бледных спирохет» набрать? Это же уже не экипаж, а рассадник какой-то.

Вот поэтому и выходит корабль на испытания. И мотается по морю два месяца, разрываясь между базами и заводом.

Попутно устраняя мелкие замечания.

Для чего на борту имеется полный штат квалифицированных специалистов, вышедших предъявлять, так сказать, товар лицом. И «кривых» по этому поводу как патефонные ручки.

Сколько лет прошло, а я все мучаюсь вопросом: Где они спиртное брали? Я сам русский и прекрасно понимаю, что наш человек просто не в состоянии пить размеренно и систематически, как немец, например. Русский человек пьет стихийно. От души. И сколько бы водки с собой не брали, она кончится ровно через три дня. А пополнить запасы вдали от берегов? Нонсенс. И, тем не менее, факт остается фактом.

Кроме этих, строительных, дефектов существуют еще дефекты конструкции, с которыми приходится мириться, и дефекты проекта, доходящие порой до абсурда.

Так, например, неведомо чьим командирским решением в каждом кубрике должны находиться соответствующие инструкции — как положено — на дюралевых листах, в деревянных рамочках. Честное слово, уж и не помню, что там писалось, но «лепили» их в столь труднодоступных местах, что желания свернуть шею, или навечно застрять между трубами отопительной системы и электрокабелями, дабы поглазеть на знакомые буквы, ни у кого как-то не обнаружилось.

— Не знаем, — сказали небритые мужики в промасленных спецовках и развернули план-схему. — Вот. — Заскорузлый палец с черным ободком под ногтем ткнул в некий, понятный лишь его обладателю, значок. — По проекту. Положено, значит. — При этом, специалист так мощно выдохнул, что лично я тут же вспомнил своих соседей по мирной жизни. Они тоже по субботам гнали самогон.

Рамку потом свинтили, а лист с инструкциями не то затерялся где, не то на безделушки распилили.

Еще одни дефектом проекта стала вентиляционная система, соединяющая Главный Командный пост и Штурманскую рубку. Зачем она нужна? Вы знаете? Быть может, чтобы штурман мог в нее крикнуть... в случае чего? Или, чтоб покурить... тайком... не в затяжку? Лично я не знаю.

И старпом не знал, и НХС, и замполит, и кто-то там из штаба округа тоже не знал. Но, поскольку, система эта плавно изгибалась прямо над трапом, ведущим из Главного Командного в Центральный Командный, занимая довольно значительное место в, прямо скажем, узком пространстве двери, все вышеперечисленные, а также еще кое-кто, сподобились соприкоснуться с нею той частью тела, которая обычно предназначается для ношения шапки и хранения мозгов.

Пустая труба гудела, радостно содрогаясь всем своим дюралевым телом, а несчастная жертва ойкала и потирала свежую шишку.

Вот тогда и появилась на изгибе надпись, вынесенная в название.

И каждый, соприкоснувшийся дописывал там свою должность и звание, а если соприкосновение происходило не в первый раз, дописывал в скобочках количество.

Даже командир, уж на что мелковат — полтора метра в фуражке — даже он... расписался.

И совсем уже было собрались занести трубу в список корабельных достопримечательностей, но... кончились испытания. И ее устранили.

А как бы здорово было: Об этот угол бились...

И бились бы.

Ящик

— Иди-к сюда, — сказал мне Вовка Ряузов. Было это во время утренней приборки, солнце только поднялось и свежий камчатский воздух, сделавший свое дело где-то в легких, вырывался наружу белым паром.

Очищенная, не далее как вчера вечером, от снега, палуба мостика поражала строгим блеском и свежими царапинами, двадцать седьмое марта неумолимо приближалось, хотелось жить и любить все ее проявления.

Поэтому, я поправил капюшон реглана и затопал вслед за Ряузовым.

Мы с ним одного призыва. Вместе окончили «Анапу», вместе попали во вторую бригаду, потом МЭОН, Керчь, Севастополь и снова вторая бригада. За эти годы мы научились понимать и если не притерлись, то хотя бы притерпелись друг к другу.

Теперь нам осталось только уволиться вместе, что наш любимый командир боевой части уже пообещал. Так и сказал, капитан, наш, лейтенант, будущий флагманский связист: «Хрен вы у меня уедете раньше августа».

Командир корабля в своих прогнозах, однако, не был столь точен. И, взирая на нас с высоты всех своих ста пятидесяти сантиметров (на каблуках и в фуражке), клятвенно заверил, что дома мы будем только тогда, когда наша веселая молодежь (три месяца как из «Анапы») сможет нас заменить. Забегая вперед, стоит заметить, что ни тот, ни другой прогноз не оправдался.

Друг за другом мы прошли на «крыло», поднялись на второй мостик, где наверное и находилось то, что Ряузов хотел мне предъявить. Бросив на меня еще один, довольно специфический, такому мог позавидовать сам доктор Рентген, взгляд, Ряузов опустился на корточки и четырьмя уверенными движениями отдраил лючок «вентиляшки».

Сквозь военно-морской реглан, унитарного черного цвета не в силах пробиться даже рентгеновские лучи, но, если честно, меня абсолютно не интересовало, что Ряузов хотел увидеть. А вот то, что находится в «вентиляшке» меня интересовало. Даже очень, потому как уж мне-то прекрасно известно, что ни черта существенного в одном кубическом метре не поместится.

— Ну, — сказал Ряузов, выпрямившись. — Твоя работа?

Я повторил его действия — нагнулся и заглянул в тесную темноту. У самой «двери», косо уместившись между переборкой и сигнальными фигурами, расположился картонный ящик. «Камбала, — гласил бледный штамп на боку. — Консервы в томате».

Да, Ряузов, ты обо мне слишком хорошо думаешь. Банку, там, две — это я еще смог бы. Но ящик...

Я выпрямился, отрицательно покачал головой.

— Нет, не моя.

— Ты старшина расходного, — совершенно справедливо заметил Ряузов.

Тут он прав. Я действительно исполняю почетную должность старшины расходного подразделения. И буду исполнять ее до вечера. А вчера мы как раз получали продукты. Вот только я, сославшись на то, что старшине совсем не обязательно участвовать, достаточно всего лишь обеспечить, погрузкой непосредственно не занимался. И продуктовые потоки не контролировал.

Мы посмотрели друг на друга. «Хваткая смена растет, — ясно читалось на наших лицах».

— Вова, — нарушил я, наконец, затянувшееся молчание. — Эти рыбы не должны попасть в чужие руки. — И вынул из кармана крохотный замочек.

Ряузов молча выразил свою солидарность. Если ящика до сих пор не хватились, то не хватятся уже никогда. Камбала в томате, конечно же, гадость редкая, но, как учит нас знаменитый фильм «Чапаев» «...на войне и поросеночек божий дар». Тем более, целый ящик.

— Значит молодые, — подвел итог Ряузов. Замок весело щелкнул.

Наша молодежь в утренней приборке не участвовала. По весьма уважительной причине — им выпало стоять в наряде. И пока я крутил диск корабельного телефона, дабы явить их, всех троих, пред светлые очи командира отделения, Вовка Ряузов напускал на себя строгий вид. «Сопли» на его погонах весело блестели в желтоватом свете плафонов. Я невольно поскреб свои, потемневшие и потускневшие, и устроился поудобнее в предвкушении зрелища. И зрелище не заставило себя ждать.

— Ну? — сказал командир отделения Ряузов, глядя на куцый строй откуда-то сбоку. — И зачем вы это сделали?

В нашем шестнадцатом тамбуре на строй нельзя смотреть иначе, чем сбоку. Тесный он — тамбур-то. Я, правда, развалился на вертящемся стуле, который мы гордо именовали креслом, в рубке и сквозь открытую дверь наблюдал строй со стороны фасада. Ряузову же его положение не позволяло такой роскоши и он был вынужден ходить, что, впрочем, у него не очень-то и получалось.

Зато получалось другое. Получалось дознание. Мегрэ из криминальной полиции только бы руками развел в этой ситуации, а Ряузов — ничего подобного. Он выдержал паузу, за время которой я успел поковыряться в ухе и продолжил.

— Или это вы нам? — щедрый жест в мою сторону. — Чтоб по дороге домой не голодали?

Молодежь заулыбалась. Но молча. И признаваться вовсе не собиралась. А если бы и призналась, то что? Что с ними делать прикажете Вовке Ряузову? Святое правило «Не пойман — не вор» соблюдено, ящик под замком, а то, что Ряузов его обнаружил — так это просто стечение обстоятельств.

Молодежь не созналась, ящика не хватились, поэтому, еще целых два месяца мы, со спокойной душой дополняли гадкое корабельное питание не менее гадкими консервами.

Вот так, товарищи молодые матросы, мотайте на ус. Чтобы то, что вы с риском для здоровья украдете у Родины не стало подарком вашим старшим товарищам.

Кстати, о птичках

Птицы. Скворцы, то есть. Говорят: тот не моряк, кому баклан на грудь не насрал, но, честное слово, даже сотня бакланов, действуя вместе, не может навредить так, как это делают севастопольские скворцы.

Эти пернатые гады жрут даже то, что стало поперек вечно голодного матросского горла, а потом забираются повыше и оттуда...

А чего им, птицам-то?

Антенна наша, «Фрегат», очень по вкусу им пришлась.

«Фрегат» — это вам не устаревшая «плетенка» — это новейшая «решетка». Точнее две решетки, соединенные под углом. Влезет между перекладинами наглая птичка, сядет — голова внутри, хвост снаружи, а из-под хвоста такое сыплется... сказать неудобно. Ляпнет оно с высоты пятнадцати метров на покрашенную не далее как вчера палубу — только брызги во все стороны. Летят. Берешь потом ветошонку, макаешь в соляру, да не в соляру, сапожина, а в топливо, и трешь, матерясь. Потому как, если закрашивать, то сурика не напасешься.

Стоит отметить еще, что в «плетенке» птичку видно; флотские тем и развлекаются, что мастерят рогатки, а потом пуляют... гайками в основном. Даст такой «снайпер» навскидку по антенне со звоном и — только крылья захлопали — полетели птички. Гадить... в другое место.

А на нашем «корвете» все самое современное. Антенны тоже. И мерзкую птичку замечаешь не раньше, чем она на тебя... капнет. Хочется после этого не рогатку мастерить, а медленно и торжественно откручивать скворчиную голову. Это как минимум. Как максимум — объявить китайский геноцид. И извести подлое племя под самый корень.

— Надо, — торжественно сказал Ганитулин. — Надо поймать пару штук, скрутить им головы и повесить на «Фрегате».

— Вверх ногами, — закончил я. С неприкрытым сарказмом.

— Да-а! — просветлел лицом Ганитулин. До него сарказм не дошел.

Ганитулин у нас занимает высокую должность командира отделения. Нашего отделения, сигнального. И даже командует. Димой, младшеньким, которому повезло к нам попасть по замене — сразу из Анапы, а потому веселое Керченское время его миновало.

Мы, то есть все остальные сигнальщики — Быстов, Ряузов и я — Ганитулину не подчиняемся. Причем демонстративно. Он, конечно, злится, но, что с дурака взять?

Кстати, быть может именно поэтому (я имею в виду не то, что Ганитулин дурак, а то, что мы ему не подчиняемся) мы до сих пор никуда не въехали. А ведь очень даже могли бы: твердой рукой... к тихой гавани... «Абзац, море кончилось!».

Зато сигнальное отделение вызывает у «быка» — это командир боевой части, связист, несварение желудка, у командира корабля — геморрой, даже у вечно невозмутимого старпома — зубную боль. А мы втроем и Дима, для ровного счета, вполне можем гордиться тем, что начальство нас не забывает.

Ну вот, теперь вы имеете некоторое представление о Ганитулине и об идеях, которые его посещают время от времени. Да, чуть не забыл, скворцов-то ловить он предоставил нам. Тоже мне, Дроздовых нашел.

Но идея, хоть она и пришла в Ганитулину голову, была верной. Ее опробовал еще сам Робинзон Крузо, если Дэфо нам не соврал.

— Нет, — уверенно сказал Ряузов на совете. Ряузов всегда говорит уверенно, потому что всегда уверен. В том, что лучше всех все знает. Эта уверенность буквально распирает его изнутри, а иногда даже лезет из ушей. — Скворцы тут не живут.

Мы, то есть я и Быстов, сразу ему и поверили. Ряузов до службы успел окончить сельскохозяйственный техникум, а значит, к природе и к птицам, в том числе был много ближе. Чем мы с Быстовым.

— Они сюда прилетают только днем, — продолжал Ряузов, а мы снова верили, потому как лазить по мачтам среди ночи никому из нас в голову до сих пор как-то не пришло. — А ночью они улетают. В гнезда. — Его палец указал на берег, где, видимо и находилось жилье этих негодяев.

Мы с Быстовым повернули головы вслед за пальцем. «Если, ты, Ряузов, сейчас предложишь «добить врага в его логове», то есть ловить скворцов на берегу, то... знаешь ли... почему бы тебе с Ганитулиным не подружиться?».

Нет, дружить с Ганитулиным Ряузов вовсе не собирался. Он просто хотел сказать, что ловить скворцов надо исключительно днем.

И мы начали ловить днем. Делалось это просто до примитивности. И весело. Как только глупая птица опускалась ниже безопасного «Фрегата», ней тут же начинали подкрадываться три «кота» третьего года службы с сачками, сооруженными из подручных материалов, которыми обычно оказывались детали одежды.

Сидит на палубе ничего не подозревающий скворец, гадит безмятежно. А тут ему на голову военно-морские штаны . И ли чего-нибудь похуже. Ага, щас! Как же, будет он этакой подлости дожидаться.

И снова в засаде, и снова крадемся...

Мы охотились и даже не подозревали, что за всеми нашими перемещениями, вот уже полчаса, наблюдает командир. Наблюдает и никак понять не может чем это, столь увлекательным, занимаются сигнальщики.

— Ну вот, — сообщил он, как будто самому Господу Богу, — дожили. Они уже скворцов ловят. — На лице его при этом было столь страдальческое выражение, как будто и не геморрой у него в одном месте, а сигнальщики, все трое.

Не знаю как Бог, но мы втроем его услышали. И повернулись. Несостоявшаяся жертва скрылась в направлении берега. Ее проводили тоскливыми взглядами. «И этот ушел».

На лицо командира вернулось обычное выражение — это как вроде бы он глотнул касторки и весь находится в тревожном ожидании. «Вот-вот, сейчас... начнется».

— Так, товарищ командир, ...птицы... сволочи... гадят... на весь мостик, — возмущенно и перебивая друг друга, доложили мы ситуацию.

Командир открыл рот, видимо, собираясь сказать, что-то очень важное, но, вместо этого только пожевал губами. Потом посмотрел на нас взглядом удава, которого неожиданно начал заглатывать кролик и ушел. Понес свое страдание кому-то другому.

Козел, вы, товарищ капитан второго ранга. Все желание нам отбили своим появлением.

— Хрен их поймаешь, — подвел Быстов итог охоте. Ряузов хмуро согласился.

— Пошли, — сказал я. И мы пошли.

Первый раунд остался за скворцами. Но с чего вы взяли, что мы сдались? Не сдались мы, а всего лишь отступили.

— Нет, — сказал запыхавшийся Быстов, вбежав в кубрик. — Никуда они на ночь не улетают. И сейчас свистят.

После неудачной охоты прошло несколько дней посвященных расслабленному созерцанию спокойной воды Севастопольской бухты и размышлениям о подлости птичьей души. Ничего нового как-то не придумывалось, а пернатые злодеи вредили по-прежнему. И тут Быстов... с новостью... после захода солнца...

— Ну так что? Пошли?

Теплая южная ночь мягко приняла в свои объятья три, разгоряченных азартом, матросских тела... — так, кажется, пишут в романах?

Ночь, в самом деле, была теплой, чуть влажной. Ветер со стороны Турции пах солью и гниющими водорослями. В черной и застывшей как стекло воде бухты отражались разноцветные огни. Сонная тишина изредка нарушалась расплывчатыми и приглушенными звуками; дальние гудки, неторопливое пыхтенье катеров портовой службы, чей-то крик из динамика разносит услужливое эхо, отражаясь от воды и причальных стенок. Чуть слышно шлепает мелкая рябь о борта и, если замереть, вобрать в себя эти ночные звуки, кажется, что вот сейчас, в эту самую минуту, услышишь как дышат корабли...

— Ну чего ты встал?

Ряузов настолько уверен в себе, что начисто лишен даже зачатков романтизма.

Друг за другом, почти неслышно, мы преодолели три вертикальных трапа, осторожно отжали лючок антенной площадки...

Все. Выше нас только звезды. И скворцы, гады. И «Фрегат». Вот он — толстенная фигурная тумба, с косо укрепленными решетками. Мы молчали, замерев в ожидании. Скворцы тоже.

— Ну, — чуть слышно выдохнул Быстов и полез по скоб-трапу на «Фрегат».

То, что он сейчас делал, запрещалось всеми корабельными правилами, но правила, как известно, для того и существуют, чтобы их кто-нибудь нарушал. В данном случае — Эдька Быстов.

Трап кончился. Быстов перелез на «решетку» и ловко поднимался все выше, время от времени просовывая сквозь нее руку и ощупывая. Вероятно в поисках врага.

За все время его поисков только один полоумный скворец выпорхнул, возмущенно свистнув, и растворился в звездной черноте.

— Пусто, — резюмировал Быстов.

Мы с Ряузовым пожали плечами «Бывает».

Движение в бухте затихло. На северной стороне, в высотных домах медленно гасли огни. Запахи летней ночи, словно дождавшись именно этого момента, хлынули со всей южной мощью прямо в морскую душу...

По-моему даже Ряузов почувствовал.

На шкафуте, звякнув, открылся камбузный люк.

— А не выпить ли нам чаю? — задумчиво произнес Вовка Ряузов, вдохнув поглубже.

«А почему бы и не выпить?».

Ряузов, конечно, личность приземленная, но идея весьма недурна. Тем более, что мы никогда не против выпить. Пусть даже и чаю.

Теплая южная ночь, со всем звездным светом, ласковым шепотом волн и, ох, ты, Господи, запахами, куда лучше воспринимается под крепкий чай с чем-нибудь домашним и неторопливую беседу. О чем? Да ни о чем. Просто беседа.

Мы сидели прямо на палубе третьего мостика, опершись спинами о нагревшуюся за день надстройку и прихлебывая душистое питье, смотрели на звезды. Было хорошо. И мысли наши, влекомые соленым ветром, устремлялись прямо к звездам. Казалось еще чуть-чуть и самую близкую нам Проксиму Центавра можно будет просто достать руками...

Нирвану разбило быстрое буханье матросских ботинок. Еще несколько мгновений, за которые никто из нас не успел вернуться на Землю, и над палубой третьего мостика показалась голова.

— Тю-ю, — сказала «голова». — А говорят, что они скворцов ловят...

Да пропади они пропадом, скворцы!

Без истины

— Нам Быстова не хватает, — заявил Ряузов в самый разгар очередного спора.

Надо сказать, что споры у нас возникали и ранее, но после увольнения Быстова они, обычно, ничем не кончались. Уверенный Ряузов, совершенно неожиданно, для самого себя, ставший командиром отделения, стремился не к достижению истины, а переспорить. Если раньше можно было апеллировать к Быстову, чье мнение считалось истиной (даже для Ряузова), то теперь...

Нет, Ряузов, конечно же, признавал за мной и опыт, и знания, но кроме этого он был еще и уверен в себе.

Я вам скажу, что если на одну чашу весов положить Знание, а на другую наглую Уверенность, то даже не сомневайтесь, Знание никогда не будет весить больше.

Кстати, то, что Ряузов будет командиром отделения, предсказал именно я. Еще год назад. Ряузов же, со свойственной ему уверенностью, примерял эту должность на меня.

И кто в итоге оказался прав, позвольте спросить?

— Не хватает нам Быстова, — повторил Вовка Ряузов.

Я кивнул. Мне Быстова, ой как, не хватало. И не потому, что можно было к нему апеллировать, просто интересный человек Быстов.

— А, — махнул рукой Ряузов. — Он всегда тебя поддерживал.

Ну да, так оно и было. Быстов поддерживал меня. За редкими исключениями.

А теперь ответьте мне пожалуйста: Если Истина на стороне Знания, всегда ли Уверенность перевешивает?

Тебе надо...

Про нашего зама, боевого замполита то есть, я мог бы писать круглые сутки. Вот так — садился бы с утра, карандаш в лапу, глаза в потолок, взгляд строго вовнутрь — отсутствующий...

И только бумагу подкладывай

Великолепный роман получился бы. Под названием «Зачем ты нужен, или приключения балласта».

Первую часть этого названия чуть ли не ежечасно повторяли все двести членов экипажа, который, по меткому наблюдению, нам семья. Как видят замполита, та и повторяют. Мысленно, правда. «И зачем ты нам нужен, товарищ капитан третьего ранга?». Сколько не бились над этой загадкой, так и не смогли найти ответа. Ведь нужен, несомненно. Зря, что ли его к нам прислали? Но зачем? А черт его знает!

Вторая же часть весьма точно определяет роль, исполняемую замом в сложном устройстве корабельной службы. Балласт и есть. Однако, настоящий балласт много полезнее. Хотя бы тем, что по кораблю не шляется. И политзанятий не проводит.

А еще наш зам боролся с неуставными взаимоотношениями. Делал он это так: соберет всех в столовой, выйдет в центр и скажет, глядя на нас как на очередное звание: «Гидра годковщины поднимает голову». Маяковский ты наш! Так и слышится: « Врангель еще жив! Добей его в Крыму!». Дальнейший текст исполнен рутины, а потому не интересен. Но, главное, главное — в конце. А в конце — рефреном: «Я вижу в этом проявление махровой годковщины». Вот так — именно махровой. А не какой-нибудь еще.

Нашим корабельным негодяям очень понравилось это слово — «махровой». Они начали его употреблять. К месту и не к месту. И затаскали нужное слово. Чуть до дыр не протерли. Та и слышалось: «...махровой...», «...махровый...», «...махровым...». И еще множество вариаций.

Употребляли они его в сочетании со столь не стыкуемыми понятиями, что командир, ошалевший от этакого расширения границ «Словаря живого русского языка», тут же влепил пять суток с содержанием первому попавшемуся «продолжателю дела Казака Луганского».

Или еще так зам с годковщиной боролся: Зайдет в столовую где народ собрался «видик» смотреть, дождется когда переводчик прогнусавит: «В главной роли Арнольд Шварцдебеббер» и скажет: «Не дам в обиду молодух матросов».

Потом «видак» отключит, кассету выдернет и стоит — непоколебимый как памятник Дзержинскому.

Расходится народ по кубрикам и друг другу как «Но пасаран» — «Гидра годковщины поднимает голову».

Вот такой у нас был орел-комиссар — длинный как жердь, тощий как глист, жилистый как подметка, с лицом усатым и ответственным за наше идейно-патриотическое воспитание. Настолько ответственным, что Ленинское «комиссары впереди» воспринимал буквально.

Неизвестно за каким чертом, но кто-то главный и штабной издал приказ, гласящий, что в период нахождения в тропиках, личный состав обязан получать дополнительную дозу физической нагрузки. Чтобы жизнь медом не казалась, видимо.

Идиотские приказы и исполняются по идиотски. Особенно замполитом. Он почему-то решил, что самой лучшей нагрузкой для нас будет пробежка. По кораблю.

Взялся он за это рьяно и даже возглавил. Бежал впереди — два шага вдох, два выдох — посреди морского и очень одинокого пейзажа. А мы вслед за ним — из кормы в нос — по правому борту, из носа в корму — по левому. Проскакивая в двери, огибая барбеты, торпедные аппараты и установки радиоэлектронной борьбы.

Получив таким образом усиленную дозу целых два раза, мы, то есть связисты, переполнились недоумением по самые козырьки тропических пилоток и обратились к своему «быку».

— Товарищ капитан-лейтенант, — сказали мы, — зачем нужно это самоистязание? Для чего мы... при плюс сорок пять... в тропических трусах... по раскаленной палубе?... Мы не понимаем.

— А вам и не надо понимать, — кратко и емко ответил наш «бык». — Утешайте себя мыслью, что так положено.

И мы утешали, получая ежедневные нагрузки, покрываясь потом, уменьшая, таким образом, и без того скудные запасы воды в организме. А зам по-прежнему гордо возглавлял наши пробеги, призванные, видимо, если не запугать наиболее вероятного противника, то, хотя бы, удивить.

А после этого идиотизма бегуны, с замом во главе, грохотали по трапу под душ. И обливались забортной водой. Специально для этой цели на юте была сварена конструкция из дырявой трубы и пожарного шланга. Соединяешь их в одно целое, вентиль крутанул и вперед — возмещать потерю соли. Вода теплая, струи колючие — так навозмещаешься, что соль эта, морская, с тебя хлопьями осыпается. Аж скрипишь при ходьбе. Такое, понимаешь, удовольствие.

Уф, слава богу. Очередной пробег завершился. Зам, бегущий во главе, первым скатился по трапу, на бегу подхватил «рукав» и, не прекращая движения, соединил. Крючки хрустнули, вцепившись друг в друга.

«Ага! — подумал зам». И повернул вентиль Вода хлынула столь радостно, а напор был столь силен, что соединение не выдержало. И разлетелось, звонко лязгнув.

«Ух, ты! — подумал зам, глядя как соленый поток стремится за борт».

Он повернул вентиль в обратную сторону, еще раз соединил и снова повернул. Соединение снова не выдержало. Зам еще раз завернул, соединил, повернул.

«Дзинь! — сказал шланг». И снова сорвался.

«Ну что ты будешь делать, — развел руками зам». И снова полез соединять.

Старпом, как будто он дожидался именно этого момента, величественно спустился по трапу, увидел зама в позе Лаокона и повернул вентиль.

Вода хлынула, весело зашипев, в рукав, сквозь соединение, сжатое замовскими руками, в конструкцию. И ударила веселыми упругими струями в раскаленную палубу.

— Вот, — сказал старпом, влезая под этот душ. — Так и держи.

Он, фыркая и отплевываясь, поворачивался , подставляя соленым струям то один, то другой бок и чувствовалось, что истинное удовольствие ему доставляет не душ, а то, что обеспечивает этот душ лично зам.

— Молодец. Тебе надо трюмным быть, а не замом, — подытожил старпом, вытираясь.

Зам, стоящий в той же позе, чуть было в камень не обратился. После этого он почему-то перестал возглавлять наши пробеги.

А может, ему действительно стоило трюмным быть?

Пеленги

— А если очень повезет, тебя дорога приведет на Тихоокеанский флот, — старательно фальшивя, пропел я.

— Плохая песня, — высказал свое мнение Ряузов, хмуро глядя на южную оконечность острова Сахалин.

— Начать большую приборку, — радостно объявил дежурный по кораблю.

— Что делать будем? — глядя куда-то левее Константиновского равелина, поинтересовался я.

Вокруг было лето, Севастополь, Черное море и просто хорошее настроение.

— Давайте... — как всегда уверенный Ряузов уже определился.

— А давайте приборку сделаем, — совершенно внезапно предложил Быстов.

Уверенный Ряузов чуть было челюсть не вывихнул, услышав такое. О какой приборке может идти речь, когда вокруг лето, Черное море и просто хорошее настроение. Он так и замер — рот открыт, глаза выпучены — не человек, а памятник Саше Матросову.

— Нет, — ответил я Быстову. — Это старо.

И оживший Ряузов тут же со мной согласился.

— Благодарность,... — сказал «бык», стоя перед личным составом родной БЧ, привычно изображающим две шеренги, — это... это... — видимо ему очень хотелось сказать, но то, что очень хотелось никак не получалось. А то, что получалось, говорить и вовсе не хотелось. — Это... больше чем отпуск, — сформулировал он, наконец. И пошел развивать мысль, пока личный состав, несколько обалдевший от этакой переоценки ценностей, еще не успел «выпасть в осадок»: — Потому что, объявляя вам благодарность командир благодарит. То есть выражает вам свою оценку проделанного лично вами труда. Понятно?

— А... отпуск? Отпуск он... как? — поинтересовался личный состав из строя.

— А отпуск, — уверенно начал «бык», — отпуск... это,... — Чувствовалось, что мысль зародилась под командирской фуражкой не далее как вчера вечером и за краткое время военно-морского сна еще не успела вырасти до размеров если не правила, то хотя бы убеждения. — Отпуск это... так. — Он поморщился и покрутил в воздухе растопыренной ладонью. Видимо столь сложное понятие как отпуск можно было объяснить исключительно мануально.

Личный состав озадаченно молчал, переваривая свежеполученную информацию.

Бык окинул взором наши стройные ряды, набрал в грудь побольше воздуха и пророкотал:

— Матрос Константинов, выйти из строя!

Я автоматически сделал два шага вперед и повернулся лицом к строю, щелкнув каблуками.

«Бык» приложил ладонь к виску и объявил:

— За проделанную работу по обеспечению боеготовности корабля и проявленные при этом находчивость и смекалку объявляю вам благодарность.

— Служу Советскому Союзу! — ответил я.

— Стать в строй.

Откровенно говоря, я и не надеялся на столь высокую оценку моей работы. Целая благодарность. Мне бы и отпуска хватило.

— Поставить рядом с бортом! — скомандовал «бык», глядя на остатки строительного материала в наших руках.

Исполняя его приказ с истинной военно-морской точностью, мы сложили весь мусор на палубу, под леерами.

— Я же сказал: «Рядом с бортом!» — повторил «бык».

Мы посмотрели на мусор, художественно разложенный вдоль ватервейса. Вроде бы все правильно, борт рядом.

— Рядом с бортом, — еще раз повторил «бык». А потом подошел и лично спихнул мусор за борт. — Вот так, — удовлетворенно хлопнул он ладонью о ладонь. — Команды надо исполнять в точности.

— Ты только подумай, — сказал Быстов, сидя верхом на брусе, изображавшем некогда «выстрел» на полосе препятствий, а теперь разжалованном и брошенном доживать свой век в жидкую крымскую траву. В руках Быстов держал ветку маслины, с которой обрывал по одной маленькие терпкие ягоды. Впрочем, для Быстова даже крымская маслина — лакомство. У них, в Забайкалье, кроме яблок — никаких иных фруктов.

— Ты только подумай, — повторил он еще раз. И кинул в рот очередную маслину. — Вот я. Меня, через всю страну, на самолете, ... — он выплюнул косточку, — в Анапу. Это раз. — Пальцами правой руки, с зажатой в них веткой, Быстов загнул мизинец левой. Ветка мешала, и Быстов сунул ее под мышку, пачкая выгоревшую, но все еще темно-синюю голландку. — Потом обратно и опять через всю страну на самолете. На Камчатку. — Безымянный палец повторил действия своего соседа. — Это два, — подытожил Быстов. Ветка не удержалась под мышкой и плавно опустилась в траву. Но Быстову было не до ветки. Когда Быстов рассуждает о жизни, в мире замолкают все остальные звуки. — Потом еще раз — из Петропавловска в Керчь — снова через всю страну. — Быстов загнул третий палец. — Спрашивается; — оставшиеся не загнутыми большой и указательный поднялись вверх, целясь прямо в безоблачное крымское небо, щедро залитое багрянцем заката, — это сколько же денег Государство потратило на меня одного? А сколько потратит на нас всех? — Его монгольские глаза при этом открылись, превысив все возможные пределы. Однако, по выражению, блуждавшему в них, подобно утреннему туману, ясно читалось, что столь астрономические числа старшему матросу Быстову попросту неведомы.

Я нагнулся, подобрал обороненную ветку. Оторвав одну маслину, могущую любого грека ввергнуть в предынфарктное состояние, я потер ее в пальцах очищая и кинул в рот.

— Ч-черт! Как ты можешь жрать эту гадость?!

— Старый, спирт будешь?

Это мы Быстова так называли — Старый. Не знаю почему. Назвали однажды, он и отозвался. Так и повелось: Старый.

— А есть? — Быстов заинтересованно повернулся.

Спирт мы получаем в тридцатилитровых флягах. Расписался где положено — и получай. «Бык» расписался и... получил. На всю боевую часть. Унес к себе в каюту, обнимая счастливо.

А как дошло дело до распределения — крышку откинешь — и вот вам «факт на лицо». Все выжрано без нас. И правильно: кто распределяет материальные блага — тот их и имеет. Ведь представьте только — матросы — они ж если получат спирт, то выжрут его немедленно. И будут, как говориться, «на четвереньках вокруг себя ползать».

То ли дело товарищи офицеры. Они «жрут» культурно. Литра по полтора... за раз. Не напиваются, то есть.

Но иногда перепадает и матросам. Выдают им спирт — наркомовские сто грамм — на протирку аппаратуры. А связистам выдают чаще других. Ванька Вишневецкий, занявший высокую должность старшины команды, сумел даже скопить к новому году... грамм двести — двести пятьдесят. И торжественно их уничтожил под бой курантов в компании лиц особо приближенных.

Ну а нам, сигнальщикам, спирта практически не достается.

— Ну и что с того, что положено? — делает себе недоумение «бык». — А зачем он вам? Зеркала у вас и без спирта блестят. Идите и не морочьте мне голову.

И мы идем... облизываясь.

Так что появление Ганитулина со спиртом, влитым в аптечный пузырек, могло совершенно справедливо быть приравнено к сошествию прямо на мостик кого-нибудь из ангелов небесных.

Быстов осторожно откупорил пузырек, убедился, что внутри действительно спирт — со свистом втянув аромат сквозь ноздри. Потом достал кружку, к которой кто-то очень щедрый припаял сразу четыре ручки и вытряхнул в нее «влагу жизни».

Ганитулин наблюдал это священнодействие как пенсионерка мексиканский сериал. Он даже рот открыл. И сделал буквой «О».

Быстов, прикинув на глаз количество «живой воды» в кружке разбавил ее обычной, из системы, поболтал, следя, чтобы жидкости перемешались равномерно.

— Ну, — сказал он, выдыхая. — Твое здоровье. — И кивнул Ганитулину.

— Он технический! — взвизгнул Ганитулин, наблюдая с таким трудом добытого спирта последний путь.

«Голт! — сделал Быстов. — Х-ху!».

И поставил пустую кружку на стол.

— Пойду-к я. На мостик. — Старый открыл дверь и одной ногой ступил в коридор. — Воздухом подышу.

В глазах Ганитулина навсегда застыло выражение непроходящей тоски.

— ... огромное такое, страшное, на весь коридор. Кидается на меня из темноты и мычит: «У-у-у, у-у-у!», — сказал Быстов, делая страшные глаза и разводя в стороны руки. В поисках размера, вероятно.

Я покивал, соглашаясь. Во время первого шторма, накрывшего наш «свежесрубленный» кораблик в Черном море можно было увидеть и не такое. Бывало, дверь откроешь, а оттуда на тебя... Нечто. Вываливается. Руки дрожаще растопырены, пальцы судорожно хватают воздух, глаза выпучены, кровью налиты, щеки раздуты — как мяч футбольный в рот впихнули. И накачивают. Зубы стиснуты. Аж до скрежета.

Корабль на борт кладет — в глазах тоскливый ужас и сквозь зубы... прорывается со стоном. Руки — к лицу в тщетных попытках, и летит это Нечто с грохотом, извергая попутно, куда придется.

А в особо людных местах они целыми стаями... шастают.

Да-а, укачиваться хреново.

— Стой! — Довольный зам взмахнул обеими руками. — Приехали.

Матрос-водитель — лопоухий первогодок — выскользнул из кабины грузовика, вытер вспотевшее лицо черной пилоткой и покосившись на улыбающегося капитана третьего ранга, кинулся открывать борт.

— Сигареты получили, — поставил нас в известность зам. Таким тоном, словно сам набивал и заворачивал каждую.

— Угу, — сказали мы, стоящие у трапа в расслабленном состоянии. — Хорошее дело.

Некурящему не понять беспредельной радости, нарисовавшейся на монгольском лице Быстова, при виде забитого картонными коробками кузова. А потому что вдали от берегов — это всегда надолго и... мотыжно.

Потому что это в городе можно подойти к киоску, кинуть двадцать копеек (так, чтоб со звоном) и сказать: «Дай... этого... «Примы» дай».

А в море ты бы и рубль бумажный на прилавок бросил. И языком по зубам лязгнул... чтоб со звоном. И даже сказал бы: «Сдачи не надо».

Одна беда: нет в море киосков. Ни одного нет.

Потому и расплылся в улыбке старший матрос Быстов, что опухоль ушей в следствие недостатка никотина ему уже не грозила.

Ну... почти не грозила. Ибо Быстов пересчитал ящики в кузове, перемножил количество ящиков на количество пачек, а количество пачек на количество сигарет...

Потом разделил все это на предполагаемую численность курильщиков...

И поскучне-е-ел.

— Товарищ капитан третьего ранга, — обратился водитель к заму, — сам я разгружать не могу.

— А ну, товарищи моряки, — весело обратился зам к нам, стоящим все так же расслабленно, — разгружайте.

— Хм, — ответил вахтенный у трапа. — Я не могу. — И демонстративно поправил красную повязку. — Наряд.

— Верно, — сказал зам. И посмотрел на меня.

— Нет, — ответил я на его взгляд. — Пусть носят курильщики. — И демонстративно помахал перед собой растопыренной ладонью. Дабы зам убедился... что я ни в коем случае не принадлежу к их числу.

— Тоже верно, — хмыкнул зам. И перенес взгляд на Быстова.

— Дембель, — задумчиво ответил Быстов, мысленно все еще подсчитывая.

Зам аж позеленел.

— Так вот, товарищи, — сказал нам зам на вечерней поверке, и лицо его торжественно сияло. — В связи с ВЫБОРАМИ, — он так и произнес, каждую букву заглавной, — завтрашний день объявлен праздничным.

Зам выдержал паузу. Чуть ли не МХАТовскую. Он что, аплодисментов дожидался?

Строй равнодушно молчал. Двумстам матросам завтрашние выборы были как взрыв сверхновой на другом конце галактики.

— Поэтому, — продолжил, так и не дождавшийся аплодисментов, зам, — подъем завтра не производится.

Аплодисменты, не аплодисменты, но одобрительного гула зам дождался. Выборы выборами, но если начальство клятвенно заверяет, что завтра даже будить не будет, мы согласны полюбить даже советскую власть. Тоже завтра.

— Единственное, что вы завтра должны сделать, — со слащавой улыбкой продолжал зам, — это проголосовать. Голосование будет в клубе, — он указал на сопку, — агитпункт откроется в...

— Ладно, проголосуем, — дружно перебили зама из строя. — Раз такое дело, то... да. В клубе? Сходим.

— Разойдись, — отмахнулся зам.

Воодушевленные и обрадованные обещанием завтрашнего рая, мы еще долго не ложились спать. А чего? Если завтра... подъем... не производится.

И ровно в шесть утра нас сдернули с коек торопливые звонки.

Оркестр, надрывающийся по случаю постигшего нас внезапно праздника, хором взял фальшивую ноту, когда к нему, из темноты, строем в колонну по четыре выскочили двести озверевших с недосыпу... избирателей и улыбающийся зам в качестве бесплатного приложения.

Вот так мы... избирали... рекомендованного члена. Вот такой вот выходной... получился.

А подъем-то ведь и в самом деле не объявляли. Вместо него сыграли тревогу.

Время 23:25. Вокруг зима, снег, Камчатка — унылый пейзаж военно-морской базы. Вахтенный у трапа занят до невозможности важным делом. Опершись спиной в тулупе на леера, он рассматривает снежинки, задирая голову к свету кормового фонаря. Огромные, разлапистые — они опускаются с шорохом, падают на широкую, конопатую рожу вахтенного, тают, оставляя на щеках пресные капельки.

Тихо, темно, скучно.

Внезапно, общую сказочность ситуации нарушает хруст свеженаваленного снега под чьими-то заплетающимися ногами. Из-за надстройки выходит лейтенант Мелентьев — любимая «жертва» командира, вечный крайний.

Одет Мелентьев в тельник-майку, спортивные штаны; он босиком, вследствие чего поминутно спотыкается, неразборчиво матерясь.

В одной руке Мелентьева гитара, вторая судорожно сжимает никелированный матросский чайник из нержавеющей стали. Чайником товарищ лейтенант взмахивает в такт словам.

— За чаем пошел,... твою... м-м-м! — кричит Мелентьев остановившись и глядя куда-то в глубину снегопада.

Внезапно он упирает гитару в колено правой ноги и чайником по струнам со всего размаха: «Бр-рын-нь!!!».

Нечто подобное играли «битлы», — мелькает у вахтенного. — Только очень давно.

Мелентьев поворачивает голову в сторону берега. Вахтенный видит его стеклянные, как граненый стакан, глаза и тут же понимает, что товарищ лейтенант в сиську пьян.

Мелентьев тоже замечает вахтенного, его посещает желание пообщаться и товарищ лейтенант, приплясывая, движется к трапу.

Бедный вахтенный мгновенно осознает, что пьяный офицер хочет уйти с корабля в снежную ночь.

— Товарищ лейтенант, — кричит он, растопыривая руки, — сход с корабля запрещен! — Подумав еще, вахтенный добавляет: — Приказом командира.

Это было ошибкой. Упоминание командира приводит Мелентьева в ярость. Он поднимает стеклянные глаза к снегопаду и потрясая гитарой и чайником орет. Орет громко, продолжительно и, большей частью, нецензурно. Каждую фразу он заканчивает словами «товарищ командир» и подпрыгивает, размешивая босыми ногами свежий снег. Чайник и гитара звучат каждый по-своему, аккомпанируя.

Вахтенный, отвисая челюстью, тянется к звонку. И давит. Давит, давит.

Дежурный по кораблю, выскочивший на звонок, замирает статуей, безмолвный, глядя на эти танцы.

Нога Мелентьева цепляется за систему и товарищ лейтенант рушится лицом вниз. Прямо в мокрый и холодный снег, разбросав босые ноги и отбросив «музыкальные инструменты».

«А чего я-то? — читается в глазах дежурного и вахтенного. — Я сам обалдел!».

— Палец со звонка убери, — хмуро говорит дежурный вахтенному. И добавляет почти ласково: — Твою мать.

Мелентьев вяло копошится в снегу, пытаясь подняться.

Дежурный наблюдает его телодвижения с истинным военно-морским спокойствием. «Салага, — читается по его, закаленному всеми тяготами и излишествами многолетней службы, лицу. — Пить не умеет».

— Ладно, — говорит он вахтенному. — Нечего глазеть.

Дежурный рывком поднимает Мелентьева на ноги и трет ему морду снегом. Мелентьев не сопротивляется.

— Уши ему надо потереть, товарищ капитан-лейтенант, — подсказывает вахтенный.

— Видал я таких советчиков... — говорит ему товарищ капитан-лейтенант. И кратко уточняет где именно.

Но уши Мелентьеву все же трет. Мелентьев по лошадиному мотает головой и мычит.

— Пойдем, пойдем. — Дежурный подталкивает Мелентьева в сторону кают, размышляя попутно как пройти, что бы не попасться никому на глаза. И не дай бог командир узнает...

Их фигуры скрывает тьма и снегопад. Вахтенный поднимает гитару, чайник, прячет их под навес.

Снежинки блестят в желтом электрическом свете, со стуком бьют по лицу. Вахтенный закрывает глаза, ртом ловит замерзшую воду. Ему скучно.

— Нас у отца три сына, — поведал нам Вовка Ряузов.

— Двое умных, — продолжил я.

— А третий на «Кедрове» служил, — закончил Быстов.

Вот такая получилась... сказка.

— Переломы, сотрясения мозга были? — интересовались у меня на всех медицинских комиссиях.

И я, оттопыривая средний палец на левой руке в характерном жесте, говорил:

— Был накол кости. Второй фаланги.

Да, в конце восьмидесятых это выглядело еще вполне пристойно. Даже перед майором медицинской службы.

По тревоге

Корабль был старый. На ходу он протяжно скрипел ржавым корпусом, заполошно, как сердцем, стучал машиной и пыхтел как слон на турнике. Где-то в Керчи уже рвался со стапелей, уже обрастал обшивкой и весело сверкал электросваркой новенький красавец-сторожевик, призванный заменить усталого ветерана. Уже нет-нет, да и обращали свои взоры в сторону корабельного кладбища командир и экипаж, а высокое командование почесывало под носом золотым «Паркером», готовясь поставить хитрую закорючку под приказом...

А старый тральщик, в ломоте и отдышке, доскребывал последние дни своей долгой службы, все так же грозя супостату на дистанции двенадцати морских миль, отсчитываемых от линии наибольшего отлива, все так же гордо нес зеленый пограничный флаг с эмблемами и орденом Красного Знамени. И все так же внутри него сидели люди. Только теперь по тревоге. Преимущественно. И тревоги эти плавно перетекали одна в другую. Старенькая машина с трудом справлялась с даже средней силы штормом. Однажды, на Курилах, японцы просили помощи.

«Да вы что? — ответили им. — Сами не держимся».

Японцев выбросило на берег, где их белоснежный сейнер разграбили местные жители. Тральщик удержался. Может, он потому и удержался, что грабить на нем уже было нечего. За пятьдесят лет безупречной службы свистнули все. Может и так, черт его знает.

На тральщике все горело. Что не горело, то тонуло. А прочный, некогда, корпус можно было, имея к тому желание, проткнуть пальцем. И не дай бог выстрелить. Рассыплется все — до последней заклепки.

Если что и удерживало кораблик от саморазваливания, то это краска. И только потому, что жалеть ее никто не собирался. Мазали щедро, покрывая густым слоем и борта, и переборки, и внутренние помещения.

Но ведь горит она, краска-то. Ой как гори-ит!

Человек не может не спать вообще. Пару суток — еще туда-сюда, а потом все. Потом не может. И, вот, хоть режь его сонного — все равно не может.

И не мешает ему — всклоченному, с провалившимися глазами — ни стук машины, ни свет лампочки двухсотки, ни густой запах нагретого масла, заполнившего, кажется, весь бассейн Тихого океана. Человек просто проваливается в сон как в яму. И летит, летит. Долго летит в спасительную темноту. До тех пор летит, пока частые и противные звонки аварийной тревоги не ввинтятся куда-то повыше мозга, вдребезги раскалывая, и без того хрупкий, череп.

Сон — этот коварный брат Смерти — сморил матроса третьего года службы, отличника боевой и политической подготовки и командира боевой смены мотористов Леху Изотова. Чувствуя, что вот сейчас, ровно через одиннадцать секунд, рухнет прямо здесь, на блестящие от масла паелы кормового машинного, он подозвал напарника, служившего первый год и сопротивлявшегося Морфею несколько успешнее, и проговорил:

— Стой здесь и бди. Если что — разбудишь. — Язык его при этом настолько заплетался, что понять смысл приказа можно было только по губам.

Напарник кивнул. Он понял. И глаза его, с трудом открывающиеся, были как у медведя коалы — окруженные широченными черными кругами.

За оставшиеся три секунды, Леха успел добраться до ящика с ветошью, куда и рухнул, засыпая в полете.

Нам не известно, что снилось Лехе, поэтому оставим его ящику — пусть наслаждаются обществом друг друга, а сами обратимся к напарнику.

Матрос первого года службы был тоже измучен. Но он был матросом первого года службы. И службу понимал правильно. И хотя он еще не постиг закон, гласящий: «Тот, кто служит первый год — много знает, но ни черта не умеет, а тот, кто служит третий — много умеет, но ни черта не знает», к пониманию других законов корабельной организации был уже довольно близок. А потому он вперил снулый взгляд в приборы и, фиксируя положение стрелок, вошел в транс. На первом году очень легко входить в транс. Для этого совсем ни к чему уставать, садиться в позу лотоса или бубнить мантру. Глядишь — живой, потом — хлоп — и в трансе. Хлоп — живой, хлоп — снова в трансе. Со временем это гораздо сложнее, на третьем году, например, в транс войти почти невозможно. И объясняется это не умением, неумолимо повышающимся со сроком службы, а вовсе даже наоборот — уменьшением уровня интеллекта, у некоторых индивидуумов к концу службы сходящего и вовсе на «нет».

Хоть наш первогодок и находился в состоянии нирваны, рефлексы его, оточенные многодневным периодом аварийных тревог, оказались на высоте. И дым, ползущий по переборке подобно сказочному дракону, был обнаружен чуть ли не в момент его появления.

— Леха! Леха! — затряс вахтенный своего командира. — Пожар! Горим!

Леха, как могилы, восстал из ящика и шепотом поставил напарника в известность в каком месте он хотел бы видеть все пожары, включая Большой Чикагский.

После столь эмоциональной речи Леха снова заснул. Стоя.

Первогодок был поражен таким умением старшего товарища, но дым-то никуда не исчез. Не хотел пожар убираться туда, куда его послал Леха.

И наш молодой снова затряс командира.

— Аварийная тревога! — заорал он в грязные раковины Лехиных ушей. — Горим! — И три восклицательных знака в конце.

Не открывая глаз, Леха протянул руку. Безошибочно найдя огнетушитель, вынул из креплений и повернул рукоятку. Струя пены ударила в переборку, шипя и оставляя грязные разводы.

— Да не там! — уворачиваясь от струй взвизгнул молодой.

Леха кивнул и послушно повернулся в сторону возгорания. Все так же — находясь во сне и даже не открывая глаз.

Тральщик прослужил на различных морях и океанах пятьдесят четыре года. И пошел на слом ровно через год после описываемых событий.

Не смотри...

Моряк любопытен. Это его роднит с предками-обезьянами. Все новое и необычное вызывает у него такой интерес... ну как у дальнего предка корзина бананов. Если есть что-то такое в пределах прямой видимости, он обязательно подбежит и посмотрит. Потом пощупает, по сторонам оглянется и в карман спрячет. Бормоча при этом: «Надо взять, а то еще кто-нибудь украдет».

Если же вещь в карман не влезает, или стащить нет никакой возможности, будет смотреть. До тех пор будет смотреть, пока на сетчатке не отпечатается. И ночью снится не начнет.

А сигнальщик любопытен вдвойне. Должен он быть таким, положение обязывает. Обязывает его положение наблюдать. И докладывать. И даже если ничего не наблюдается, обязывает его положение доложить, что ничего не наблюдается. Как акын — что вижу, то пою. Ничего не вижу — все равно пою. Что ничего не вижу.

К исполнению своих обязанностей — удовлетворению любопытства — сигнальщики относятся ревниво. Не дай вам бог лишний раз глянуть в бинокль, или сбить настройку БМТ. Тут же над ухом возмущенное сопение (это в лучшем случае). В худшем — вас навсегда изгонят с мостика. И ввергнут в пучину сигнального остракизма.

Помню, в Индии, где нам пришлось несколько дней проболтаться у грязных пирсов города Мармаган, сигнальщикам, для исполнения своих обязанностей, приходилось буквально проталкиваться сквозь плотную толпу любопытных, заполнившую свободную площадь мостика от леера до леера. Толпа дружно вздыхала, тыкала пальцами и обменивалась впечатлениями. «Пустите, я сигнальщик, — просили сигнальщики».

Пускали, но неохотно.

И правильно. Когда еще выпадет случай вот так, запросто, поглазеть на загнивающий капитализм. Луна — и та нам ближе. Поэтому смотри, набирайся впечатлений. А, ты сигнальщик? Так успеешь еще.

Успели, насмотрелись. Сигнальщики тоже.

На самом краю света пейзаж вовсе не индийский. Нет там тропической экзотики, пальмового буйства зелени и пейзажной красоты ландшафта. Свинцовое море, заснеженные сопки, влажный мороз, боевые корабли — вот, в сущности, все, на чем может задержаться взгляд. И не только сигнальный.

Назавтра планировался выход в море для отработки взаимодействия с авиацией. Эти звучные слова на самом деле означали, что на нашу взлетно-посадочно-катастрофную палубу будут один за другим валиться вертолеты, стараясь совместить лихость с соблюдением правил воздушной безопасности. Ну, а сегодня, дабы завтра все было в ажуре, нам предстояла заправка азотом. Не знаю зачем он нужен, но вертолет без него не может. Так говорят.

Азота у нас нет. Азот есть «на том берегу», у подводников, а потому наш героический ПСКР пришвартовался у их длинного пирса и кинул шланги на берег.

Окружающий пейзаж гол и до предела откровенен. Бухта, сопки, ртутная вода. И огромный «ядерный щит Родины» у пирса. Пузатое атомное чудовище с бульбой рубки величаво колыхалось в обломках льда и остатках человеческой жизнедеятельности.

Сигнальщики, коих сама должность обязывала смотреть на все это безобразие, до предела удовлетворили профессиональное любопытство, обшарив, усиленными оптикой глазами, все изгибы «гидродинамического ублюдка» и изыскав наиболее комфортное положение на открытой палубе банкета, предавались неспешной беседе. Температура окружающего их воздуха была около пяти градусов мороза, и изо рта вместе со словами вырывались облачка белого пара. Густого, учитывая многопроцентную влажность.

Внезапно, в их степенный разговор ворвалось постороннее жужжание. Труба ОВНЦ, этого незаконнорожденного потомка перископа, окрашенная некогда бледно-шаровой краской, которая, вследствие контакта с водной стихией, покрылась сетью трещин, что придавало трубе сходство с черепашьим панцирем, медленно поворачивалась в сторону берега.

— А интересно, — как бы невзначай сказал один из сигнальщиков. — Если закрыть окуляр?

Сигнальщики переглянулись. Идея была очень интересной и требовала участия как раз двоих... специалистов.

Предложивший достал флаг и, подкравшись к трубе «со спины», изготовился. Второй спустился на «крыло», где обнял пелорус и уставился в иллюминатор.

Как вы думаете, что будет если ей (или ему) набросить на глаза плотную материю? Труба зажужжала вертясь в разные стороны, но сбросить флаг, удерживаемый цепкими руками сигнальщика, это не помогло.

— Какой!... Кто!... вашу мать! — Дверь на ГКП со звоном распахнулась и прямо на сигнальщика в обнимку с пелорусом, вылетел командир группы ЗАС. Это ему хотелось... полюбоваться.

Обнимающий пелорус сделал соответствующее моменту лицо и пожал плечами. «Не знаю я чего вам надо, товарищ капитан-лейтенант».

Командир группы посмотрел наверх, на трубу, зрение которой уже ничто не загораживало, потом сверкнул глазами и вернулся на ГКП, к окуляру.

Сигнальщик с флагом осторожно высунулся из укрытия и дождавшись разрешающего взмаха от пелоруса, снова подкрался.

На этот раз дверь хлопнула почти мгновенно.

— Где?! Где этот?!... — и далее товарищ капитан-лейтенант в нескольких словах высказал все, что он думает о тех, кто мешает ему наслаждаться суровой северной красотой.

Сигнальщик выражением лица уподобился пелорусу. Одного от другого отличала только улыбка, которая появлялась на лице сигнальщика, когда товарищ капитан-лейтенант поворачивался к нему спиной.

Поскольку второй сигнальщик не торопился явиться на отчаянный зов командира группы, последнему пришлось возвращаться к окуляру так и не удовлетворив своих низменных желаний.

Тот, что у пелоруса снова махнул рукой, плотная ткань снова закрыла обзор.

Товарищ капитан-лейтенант начал орать еще на ГКП. Дверь еще не успела стать на защелку, а командир группы уже птицей взвился на банкет. И застыл в изумлении.

За его действиями на этот раз наблюдали оба сигнальщика. Пелорус стоял между ними и олицетворял собой вековое равнодушие.

— А что случилось, товарищ капитан-лейтенант? — самым невинным тоном поинтересовался тот из сигнальщиков, что держал в руках свернутый флаг. — Не работает?

И указал на ОВНЦ рукой с флагом.

В ожидании прилива

Борьба за живучесть — вот, что более всего необходимо нашим морякам. И нашим кораблям, кстати, тоже. Ибо, то, что ходило по морям тогда, когда твои бабушка и дедушка даже не догадывались кто у них родится — сын или дочка, живучим быть уже не может. Оно может только бороться. За живучесть. И тебе — славному внуку не менее славных предков, брошенному волею судьбы на насквозь проржавевшее, но все еще героическое корыто — предстоит эту самую борьбу осуществлять. Потому как если не бороться — утонет оно мгновенно. И ты вместе с ним. Прямо у пирса. Так и не поняв за каким, собственно, чертом тебе все это было надо.

Вот именно поэтому курс борьбы за живучесть входит в обязательную подготовку. Спроси на Флоте любого «А ты знаешь, что такое борьба за живучесть?», он тут же хмыкнет и ответит «Знаю». Знает, собака. Еще бы ему не знать, если только ею, любимой и живет. Семь дней в неделю, с утра до вечера.

А в глазах его будет этакое превосходство. Светиться. Я-то знаю, а ты? А ты не знаешь. Иначе бы не спрашивал.

За живучесть мы боремся на специальном корабле. Работа у него, у корабля, такая — тонуть ежедневно. А дабы он совсем не утонул — внутри у него сидят люди. Мелкими партиями. Запускают их вовнутрь, дверь задраивают и... подают воду. Давай, родимый, борись. За живучесть.

И родимый борется, захлебываясь. А кому ж охота совсем утонуть?

Мы, пограничники то есть, за живучесть боремся на флотской базе. Нет у нас такого вечнотонущего корабля. Вернее все наши корабли вечнотонущие, но это не то. Не то это.

А поэтому, весь наш героический экипаж, исключая конечно вахту, прямо с утра погрузился на катер и отправился на флотскую базу. Бороться за их живучесть. Тренироваться.

Саму тренировку я предлагаю опустить. Тем более, что к рассказу она имеет всего лишь косвенное отношение. Гораздо интереснее то, что произошло после.

А после произошло вот что:

Как вам наверняка известно из школьного курса, в океане существуют приливы. А еще существуют отливы. И если на Черном море эти природные явления составляют всего лишь несколько сантиметров, то в наших условиях очень Тихого океана единицами измерения служат метры. Десятки метров.

И катер наш, в ожидании пассажиров приткнувшийся рядом с вечнотонущим кораблем, даже не подозревал какую подлянку готовят ему небесные тела. Тем более, что экипаж катера отправился вместе с нами... развлекаться. Хотя... лично я думаю, что даже останься они на борту — все равно ни черта бы не смогли сделать.

Итак: Когда мы — намокшие и веселые — выбрались на свежий воздух, катер нас несказанно удивил. Тем, что вместо того чтоб мирно покачиваться на ровном киле, весьма и весьма накренился на левый борт. Так накренился, что, имея тому желание, можно было даже пересчитать заклепки на днище. Отлив, как говорится, подкрался незаметно. И сделал свое черное дело. Никому точно не известно имя воина-строителя, так точно опустившего в воду бетонную плиту, что захваченный врасплох катер полностью на ней и поместился. И лег на борт недвижный как выбросившийся кит.

— А-а-а! — сказал командир катера, вздымая к небу поросшие рыжими волосами кулаки. — Так, ваш-шу мать! И растак! Куда ж вы смотрели?!

И непонятно было имеет он в виду галдящих вокруг бакланов или всех известных ему богов. А поскольку ни те, ни другие отвечать как-то не собирались, он прямо через борт сиганул на покосившуюся палубу своего катера и так ловко врубил машину на задний ход, что только брызги из-под винтов. Радугой.

— Р-р-р-р! — рычал он, судорожными пальцами дергая штурвал. Честное слово, если бы можно было, он бы самолично уперся ногами в плиту, руками в борт «Ы-ы-ть!». И спихнул бы катер на свободную воду.

К сожалению, это было невозможно. И командир, пропуская сквозь себя отчаянную дрожь кряхтящего корпуса, хрипло материл Тихий и могучий океан, флотскую базу, где с ним приключилась такая оказия и безымянного матроса-строителя, называя его почему-то чуркой.

— Что не сможет один — смогут семьдесят, — гордо сказал командиру катера старший лейтенант Зорин, именуемый среди матросов Зарином и назначенный старшим. — А потому подавай концы.

— И-и-Раз! И-и-Раз! — командовал он, решительно взмахивая рукой, а семьдесят матросов весело дергали новенький канат, другим концом наброшенный на кормовой кнехт катера. — И-и-Раз! И-и-Раз!

Через полчаса стало ясно, что семьдесят моряков никогда в своей жизни не снимут с мели застрявший катер.

На всякий случай подергали еще: «И-и-Раз! И-и-Раз». Чтоб окончательно... убедиться.

Еще через полчаса стало ясно, что снять катер с мели сможет только прилив, который придет с темнотой.

Неизвестно сколько именно ночных горшков вылило командование на седую голову командира катера сразу, сколько приберегло, дабы вылить попозже, но из радиорубки он выполз мокрый. И долго вытирал пот измятым носовым платком.

— Ну, — поинтересовался Зарин, гордый тем, что беда случилась не с ним. — Что сказали?

Командир катера был всего лишь мичманом. И сказать товарищу старшему лейтенанту то, что хотелось, ему не позволяла субординация. Поэтому он проглотил уже готовые сорваться с языка выражения и сказал:

— За вами второй катер придет.

— А когда? — поинтересовался Зарин. Сегодня планировался выход на границу, и в планы товарища старшего лейтенанта как-то не укладывалось застрять здесь, прямо на пирсе.

— Когда придет, тогда и придет, — ответил мичман и повернулся к Зарину спиной, закончив таким образом разговор.

В дивизии три катера. А три катера — это очень мало. В масштабах дивизии.

Просохший личный состав, напоминающий в своих черных шинелях ворон, уселся прямо на пирсе, болтая над водой ногами. Семьдесят моряков и пара офицеров за компанию предались ничегонеделанью в ожидании спасения.

И спасение не заставило себя долго ждать, что, в условиях развитого социализма, выглядит довольно странно, а на самом краю света — тем более.

Второй катер действовал осторожно, а вот оно — напоминание — лежит. Даже плита просохла. Он, как купальщик, пробовал «ногой» воду и тыкался носом в пирс.

— Спасены! — вырвалось у кого-то. — Хватай мешки, перрон отходит!

И-и-эх! — первый, не дожидаясь, когда катер пришвартуется, прыгнул, преодолев полутораметровую полоску грязной воды.

— Куда?! Куда?! — замахал на него командир второго катера. — Куда ты прешься?!

— От-ставить! — скомандовал Зарин. — Прыгать будем только по команде.

Старый пожарный рукав, выброшенный за борт чьей-то безжалостной рукой, медленно дрейфовал, охватывая второй катер с кормы, держась у поверхности.

— Гля, — тыкали пальцами в его направлении наши моряки. — С катера под шумок шланги выбросили. Гы-гы!

— Удерживай, — скомандовал командир второго катера. И повернув голову в сторону Зарина, добавил: — Прыгайте!

Резкий звон, переходящий в визг возвестил окружающим, что подлый шланг тоже сделал свое черное дело. Что все! На! Мо! Та! Ли! На! Винты!

— Вот! Твою!... И твою!... И ту... тоже... — поблагодарил командир второго катера окружающий пейзаж.

Визг, словно вняв его молитве, резко оборвался. Перепуганный моторист заглушил машину и выполз на палубу тряся головой и выковыривая из ушей. Лампочки. Ничем не удерживаемый катер медленно выносило на середину бухты. И разворачивало против часовой стрелки.

— Ну-у, — развели руками наши моряки. — Похоже, сидеть нам еще долго.

И снова заболтали ногами над водой.

— Будем ждать третий катер, — сообщил Зарин командиру первого катера. — С водолазами.

Командир первого катера кивнул и шепотом выматерился.

Командир второго катера матерился в полный голос. Его хрипловато-звонкий голос разносился над бухтой, сообщая всем и каждому, что именно он думает о своей нелегкой жизни.

Развернувшаяся перед ними картина заинтересовала и Флот. С кораблей тыкали пальцами, подвали издевательские советы, и вообще с пользой проводили время.

— Глянь, — кричали они, надрывая глотки, — они думают в химпрезервативе за борт лезть! Вот идиоты!

Идиоты или нет, а командиру второго катера хотелось завыть волком, зареветь белугой, а потом прыгнуть за борт и перегрызть подлый шланг собственными вставными зубами.

Вместо этого он зыркнул командирским взглядом по палубе и тут же обнаружил героя. А героя среди наших моряков найти очень просто. Потому что он всегда под рукой. А потому что на кораблях служат одни герои. Нет на наших кораблях других. Нет.

— Лысьев! — палец командира указал в грудь моториста. — Одевай КЗИ. Мы тебя за борт спустим. Распутаешь там...

И Лысьев проклял ту минуту, когда вынул из ушей лампочки.

— А-а-а... А почему Лысьев, товарищ мичман? — неуверенно заблеял герой. Ой как не хотелось ему лезть в холодную воду. Пусть даже и в абсолютно герметичном КЗИ, пусть даже и привязанному. Не хотелось и все тут. Да и для того, чтоб до винтов дотянуться, хочешь, не хочешь, а погружаться надо. Иначе не достать. А попробуй в КЗИ погрузись. Утонешь к чертовой матери.

Не хотел Лысьев становиться героем. Никак не хотел.

— Бегом! — рявкнул на него командир катера, уже винивший беднягу Лысьева в своей неудавшейся жизни.

— Бегом, бегом, — ворчал Лысьев, влезая в широченные химштаны. — Чуть что — сразу Лысьев.

Остальные герои-моряки, довольные тем, что это не им определил командир болтаться за бортом, мгновенно надели на беднягу Лысьева «сбрую» и спихнули его за борт.

— А-а-а! — сказал Лысьев, по пояс погрузившийся в воду, температура которой, даже в самые жаркие дни не поднимается выше семи градусов. — Товарищ мичман, я же здесь без наследства останусь!

— Не ссы, товарищи помогут, — цинично заметил командир катера. — Чего ты там повис?! Распутывай.

Лысьев попытался. Но у него ничего не вышло.

— Не получается, товарищ мичман! — крикнул он через борт.

— Распутывай! — кричал ему в ответ товарищ мичман.

— Не получается!...

— Распутывай!...

Некоторое время они так перекрикивались. Потом Лысьев замерз, а командир понял, что в выборе героя несколько ошибся.

— Вылезай, — скомандовал он.

И товарищи выдернули из-за борта дрожащего Лысьева.

Дрожащий Лысьев простучал зубами о своем отношении к воинскому долгу и побежал греться.

Первый катер ждал прилива, второй медленно дрейфовал, наши моряки болтали ногами.

Время тянулось резиновой лентой. Солнце, склоняясь к горизонту, перестало греть. А катера все не было.

Уже успел охрипнуть командир второго катера, согреться и снова вставить в уши лампочки бедняга Лысьев, научиться спать стоя экипаж первого катера, вконец истомиться Зарин и вконец оголодать наши моряки...

Третий катер пришел уже в сумерках. С него, прямо на ходу, попрыгали водолазы и ровно за десять минут освободили винты от шлангов.

Тем дело и кончилось.

И только первый катер пролежал на плите до прилива.

...С нарушением формы одежды...

Давным-давно известно, что чем дальше ты от Флота, тем лучше твое настроение. Тем ярче краски, громче звуки, насыщенней ароматы. Душа твоя втиснутая в обычное время в суровые рамки формы, стянутая широким ремнем и перепоясанная черно-белыми полосками тельника, стучит изнутри, рвется наружу, со звоном раскалывая тонкий хрусталь дисциплины.

И бежишь ты — радостный и бесшабашный, сбив на затылок бескозырку, жонглируя блестящим «дипломатом» и пиная сверкающими хромовыми ботинками ярко-желтые кучи опавших листьев.

ОТПУСК!

Отпуск! Где-то за спиной, на дистанции в пол страны и трех часов полета на самолете остался родной корабль, где-то море. Шумит не смолкая. Где-то воздух наполнен йодистым запахом гниющих водорослей и перекликаются гудками, где-то грызут сухари — единственное спасение от качки и звезды как орехи...

А ты едешь домой! Удалось! Тебе удалось! Вырваться! Из суровых лап нашей флотской организации!

И настроение твое, прорываясь сквозь распахнутые в улыбке зубы, творит такое... в иное время ты и не представлял, что можешь, а тут...

Майор Васильченко офицером был боевым и опытным. На плечах его пушистой шинели топорщились новенькие погоны, а за плечами долгая и безупречная служба в горячих точках и отдаленных гарнизонах. Лицо, с годами приобретшее багрово-красный колер, светилось собственной значимостью, осознанием текущего момента и вообще производило впечатление. В походке сквозила некая монументальность, и чувствовалось, что в роли начальника патруля он попросту неповторим. Два сержанта, послушно топотавшие позади эту монументальность подчеркивали и усиливали.

— Товарищ, ... э-э-э... — на погонах у развалившегося на скамейке моряка было несколько блестящих лычек, но Васильченко где-то слышал, что звания на Флоте отличаются от армейских, — ... моряк, — решился он, наконец. — Предъявите ваши документы.

И протянул руку требовательным жестом.

Старшина первой статьи Петров, мирно ожидающий поезда, который повезет его в родную Пеньковку, поднялся. И принял некое подобие строевой стойки, призванное показать какая именно бездна разделяет его — моряка героического Тихоокеанского флота и какого-то майора — начальника патруля из откровенно сухопутного гарнизона.

— Так, — Васильченко открыл военный билет, мельком глянул на фотографию. — Петров, — прочел он, — Борис Иванович. — Перевернув еще пару листов, майор обнаружил и звание. — Старшина первой статьи. — Ого, вон оно как. С такими званиями язык сломаешь.

Он захлопнул военный билет и вперился взглядом в путевые документы.

— Значит, убываете в краткосрочный отпуск? — спросил он, прочитав.

— Так точно, — подтвердил Петров. — Сроком на десять суток, не считая проезда туда и обратно.

Говорить последнюю фразу Петрову не хотелось, но кто их поймет, «сапогов» этих? Уж лучше изобразить ревнителя уставов, чем провести отпуск на здешней гауптвахте.

— Угу, — сказал Васильченко. И перевел взгляд на самого Петрова.

Паршиво Петров выглядел. С точки зрения сухопутного офицера. Бескозырка на затылке, бушлат распахнут, майка полосатая — тельник — так и светит черно-бело.

— Застегнитесь, — бросил майор сквозь зубы.

Петров, ловко перебирая пальцами, застегнул четыре пуговицы из шести. И даже бескозырку поправил, спрятав рвущийся наружу огненно-рыжий чуб.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал майор Васильченко. — Теперь другое дело.

Теперь Петров был похож на революционных моряков из черно-белых фильмов.

Рука майора с зажатыми в ней документами Петрова двинулась в обратный путь. Черт с ним, ограничимся замечанием, — думал Васильченко. — В отпуск ведь едет моряк.

Глаза Петрова, все краткое время беседы смотревшие куда-то вовнутрь, медленно возвращались в пределы собственных орбит. Его рука поднялась, встречая и приветствуя родные документы, но...

Но что-то не давало покоя майору Васильченко. Фигура моряка была не завершенной. Не хватало чего-то. Не хватало — и хоть ты убей.

— А где... это?... — спросил майор осторожно.

Глаза Петрова снова начали разворачиваться зрачками вовнутрь.

— Что... это?...

— Ну... это... — майор сделал некое движение в районе шеи, которое наверное должно было что-то означать.

— Это? — переспросил Петров, повторяя движения майора.

— Да. Это. Я знаю, что у вас там что-то должно быть. — И Васильченко потеребил свой шелковый шарф, безупречно белого цвета. — Вот такое.

Это! До Петрова наконец-то дошло, что именно имеет в виду майор Васильченко. И настроение отпускника мгновенно взлетело на отметку «творить». Почему бы и нет, — подумал он. — А что они мне сделают?

— Ах, это? — придав голосу узнавание, повторил Петров. — «Это» называется... — он выдержал паузу, — ... кнехт.

— Да! — обрадованно кивнул Васильченко. — Где ваш кнехт, товарищ... — тьфу, черт, — мысленно выругался он. — Опять забыл как там его звание.

Петров, старательно скрывая улыбу, щелкнул замками «дипломата» и вынул нечто, более всего смахивающее на детский слюнявчик.

— Вот, товарищ майор, — сказал он, предъявляя. — Это мой кнехт.

Слюнявчик был черного цвета, фланелевый. С подкладкой. Верхний его край, в надетом состоянии опоясывающий, видимо, шею был украшен снежно-белым подворотничком.

Васильченко перевел взгляд на Петрова. Не врет, — понял он. — Точно, кнехт.

— Но ношение кнехта вне флота не является обязательным, — протараторил Петров в ответ на майорский взгляд.

Майор засомневался. С одной стороны был старшина первой статьи Петров без кнехта, а с другой — майор Васильченко, не имеющий ни малейшего понятия о флотских порядках. Кто же прав? Я или он? Флот или патруль?

— Наденьте, — решился он, наконец.

Петров мгновенно опоясал шею этим... кнехтом.

И вправду, выглядит он с... с кнехтом... Да и черт с ним! — решил про себя майор Васильченко

— Вот что, сержант, — сказал он Петрову, называя того на сухопутный манер. — Задерживать мы тебя не будем. — Петров заулыбался. — Но по месту службы сообщим.

— Так точно, — ответил, старательно изображающий досаду, Петров.

Майор переписал данные из военного билета Петрова в свой блокнот. Потом подчеркнул и приписал: «Во время пребывания в городе Козолове был замечен с нарушением формы одежды». И в скобках: «Был без кнехта».

— Счастливого пути, товарищ старшина, — сказал майор, возвращая документы. И отдал честь.

Петров принял документы и тоже приложил ладонь к виску.

Интересно, что они напишут? — подумал Петров, провожая патруль взглядом. — Неужели, что был без кнехта? Вот ур-роды!

И расхохотавшись, побежал на призывно дудящий поезд.

— Из Козоловской комендатуры, товарищ капитан второго ранга. — Молодой лейтенант, помощник дежурного по штабу, протягивал скрепленный сургучными печатями конверт из официальной бумаги плотно-серого цвета.

— Та-ак, — грозно протянул НачПО, и лейтенант засомневался в своевременности своего появления на свет. — Опять кто-то из наших воинов напился! Даешь им, сволочам, отпуска, а они... Чей литер?!

— С-смелого, — пролепетал лейтенант.

— Зама ихнего ко мне. Бегом! Я им устрою, я им...

Что еще обещал НачПО загадочным «им» отрезало захлопнувшейся за лейтенантом дверью.

— Товарищ капитан второго ранга, старший лейтенант Семенов...

— Петров твой?! — прервал «смелого» зама НачПО.

— Мой... Петров, — растерянно прошептал замполит.

— Полюбуйтесь, что натворил ваш Петров, товарищ старший... лейтенант. — НачПО протянул конверт.

— А что... Петров?

— Да вы садитесь, товарищ старший лейтенант, садитесь, — улыбаясь замполиту как удав кролику, НачПО указал на кресло.

Бедняга замполит рухнул как подрубленный. Все, — подумалось ему. — Теперь назначит козлом. Отпущения.

Обратный адрес только укрепил эти подозрения. Козоловская комендатура! Все, товарищ старший лейтенант, допрыгались.

— Ну что вы на него смотрите?! — рявкнул НачПО. — Читайте!

Тяжело вздохнув, быть может в последний раз, замполит рванул плотную бумагу.

— Старшина первой статьи Петров, был замечен с нарушением формы одежды, — прочел он. — И в скобках: был без кнехта.

— Без чего? — растерялся НачПО

— Без кнехта, — еще раз прочитал замполит «Смелого».

— Они что там, в Козолове, совсем поохренели, а лейтенант? — спросил НачПО.

— Не знаю, — пожал плечами лейтенант. — Быть может.

— Там еще что-то есть? В конверте?

Лейтенант заглянул вовнутрь, потом перевернул конверт. И потряс. Выпала сургучная крошка.

-Та-ак, — протянул НачПО. — А ну закрой дверь.

И дождавшись когда замполит скрежетнет ключом, товарищ капитан второго ранга достал из сейфа бутылку коньяка («Ахтамар» — успел прочитать Семенов) и два граненых стакана. С чмоканьем выдернув пробку, НачПО наполнил стаканы (до краев — облизнулся старший лейтенант Семенов).

— Бери, — подвинул он стакан замполиту. — Твой Петров сволочь, конечно, изрядная, но молодец. Ох, молодец.

Семенов глотнул коньяк. Как воду.

— Ты вот что, лейтенант, — сказал НачПО, пряча бутылку в сейф. — Ты выясни без какого кнехта был Петров. Да и накажи своей властью.

— Есть! — ответил замполит, глупо улыбаясь закрывающейся двери.

Ну, слава Богу, пронесло, — добавил он традиционные двести граммов чистого девяностошестипроцентного. Вокруг сотрясались от хохота товарищи офицеры. И даже командир улыбался.

— Ну, Петров, ну сукин сын!

За бортом

Солнце весело сияло посреди бледно-голубого неба, топливные пятна на поверхности воды радужно корчились и даже рифленое железо утлого плотика, ощущаемое сквозь темно-синие флотские штаны, казалось теплым и приятным на ощупь.

Назавтра был объявлен праздник. Наш новенький кораблик должен был, наконец-то, отпраздновать первую свою годовщину. По случаю юбилея ожидалось прибытие важных шишек с большими звездами на погонах.

Ожидался торжественный подъем флага, праздничный обед и демонстрация нашей ежесекундной готовности отдать концы по первому требованию Партии и Правительства.

Первоначально сей знаменательный праздник планировался на март. Но...

Ну не получилось в марте, — сказали нам. — В силу... ряда... э-э... объективных причин.

Не получилось — так не получилось, — развели руками мы. — Что ж тут скажешь, бывает. Хотя и жаль. Вот... если б... А так... жаль, в общем.

Ну ничего, — заверило нас командование. — Ничего. Какое у нас там воскресенье ближайшее? — сделав официальное лицо, справилось оно у того, кто младше по званию.

Дык... это... первое... — доложил младший по званию, сверившись с календарем.

Во-от, — важно протянуло многозвездное начальство, тыча ответственным за Родину пальцем куда-то в сторону безоблачного неба. И набрав в увешанную орденами и медалями грудь побольше воздуха, провозгласило: — День корабля переносится на первое...

Апреля, — подсказал младший по званию.

...апреля, -торжественно закончило многозвездное начальство. И: — Что?!

Так точно, — сделал себе придурковатость младший по званию. — Первое апреля.

Да что вы мне... тут?! Глаза на меня... смотрите?! Я вам... я вам сказал... воскресенье! А...

Младший рефлекторно сделал «руки по швам», глаза «на выкат». И терпеливо ждал. Когда начальство иссякнет.

А мы, тут же, не выходя из строя, поздравляли друг друга с, надвигающимся на нас, как тапок на таракана, днем корабля.

Да, — говорили мы друг другу. — Первое апреля — это как раз самый подходящий день. Для НАШЕГО корабля. Для нашего корабля — это самое ТО.

И целую неделю мы ходили жутко довольные. И если где-нибудь собиралось больше одного человека, то слова «первое апреля» и «день корабля» повторялись чуть ли не каждым из собравшихся.

А тридцатого марта, то же, до предела официальное начальство, тем же командирским голосом поставило нас в известность, что день корабля переносится. Снова. На двенадцатое апреля. И все. Это в последний раз. Младший по званию стоял рядом и благоразумно не открывал рта. А если бы он открыл, то мог бы напомнить, что двенадцатое апреля вот уже сколько лет принадлежит космонавтике. Но стоит ли раскрывать рот ради столь незначительных сведений? Он решил, что нет. Не стоит.

У-у-у, — сказали мы. Прямо из строя. — Очень жаль. Что не первого апреля. — Ну мы-то уже приготовились. А тут...

Вот именно поэтому день одиннадцатого апреля начался, да и продолжился тоже большой, вернее очень большой приборкой.

Двести человек, как проклятые гребли, скребли, мыли, драили... И просто — красили. Сверху и снизу, внутри и снаружи, на борту и за бортом...

Да, за бортом. Сложив ноги по-турецки, седалищным нервом чувствуя как стремительное и по-весеннему холодное море проникает тебе в штаны, сжимая в ладонях длиннющую палку с приделанным к ней валиком, пытаешься дотянуться до борта и оставить там тот единственный мазок, который по словам Микеланжело определяет всю картину.

Если учесть, что плотик, на котором тебя, по приказу командования и в это самое, время посещает вдохновение, буксируют вдоль борта, имеющего к тому же впуклую форму двое в конец разомлевших от южного солнца и уже мечтающих о завтрашнем обеде...

В общем, чувствуешь себя не то канатоходцем, не то ковбоем на спокойной, но весьма и весьма подлой кобыле. Особенно когда на ноги поднимаешься. Потому что плотик в этот самый момент уходит под воду.

Однако, путешествуя вдоль борта, и находясь чуть ли не вровень с морем, имеешь возможность наблюдать жизнь несколько ближе, чем с высоты палубы. В живую, так сказать.

Нет, я не имею в виду ту жизнь, что плавает вокруг, переливаясь и ароматизируя. Ни в коем случае. Хотя... много чего там плавает... вдоль борта.

Я имею в виду то, что происходит на борту. А на борту...

Трап. Трап парадный разложили, за борт спустили, установили. Ну а вдруг кто-нибудь из почетных гостей по морю пожалует? Как же он нам поднимется, а?

Леера, целиком сработанные из меди, подняли и начистили, закрепив. По мере сил. Левый, тот, что ближе к воде, закрепляться не хотел. Не хотел и все. Но стоял. Ровно и сверкая.

Лейтенант, если он молодой и до сих пор не разочарован службой, все еще мечтает стать адмиралом. Нет-нет, да и примерит, когда мысленно, а когда и не только, на свои плечи беспросветные погоны с огромными звездами.

И молодой, все еще хрустящий от училищного лоска лейтенант Мелентьев, узрев вооруженный и ослепительно горящий парадный трап, тут же вообразил себя адмиралом и торжественно спустился, пружиня на каждой балясине, к самой воде.

Там он остановился, из под козырька воображаемой адмиральской фуражки обозрел горизонт, ограниченный со всех сторон, смахнул с большезвездного погона несуществующую пылинку и... картинно оперся на леер. На тот самый — левый. Не закрепленный.

Подлый леер, все так же сверкая, сложился со звонким треском. Предбущий адмирал, не переставая опираться, рухнул в вонючую забортную воду. Картинно. Со всплеском.

— Вот это да! — дружно выдохнули все мы, все кто видел. — Ух, ты! Ну, товарищ лейтенант, ну вы прям орел!

Орел-лейтенант всплыл, как дельфин, вращая в недоумении округлившимися глазами. Не ожидал «адмирал» от нашего трапа такой подлости. Ни за что не ожидал.

Одним рывком выбросив свое мокрое тело на трап, лейтенант выловил фуражку и нахлобучил ее мокрую прямо на голову.

Вверх по трапу он поднимался уже не как адмирал.

Легенда

Было это, или нет — точно не скажу. Лично я склоняюсь к мысли, что все же было, хотя...

В общем, сам я, по молодости, ни одного из непосредственных участников, или, хотя бы свидетелей, не застал, поэтому история сия, давным-давно приобретшая статус легенды дошла до меня, пройдя через множество ушей и обрастая по дороге подробностями, быть может и вовсе не имевшими место. Черт его знает, все может быть. Но я перенесу на бумагу то, что слышал сам. И за то, что не прибавил и не убавил ни единого слова готов ответить. Разве что некоторые, весьма откровенные, выражения несколько смягчил.

Во времена махрового застоя служил на героическом Северном Флоте матрос. Звали его Василий Семенович. Национальности он был очень и очень северной. Не то чукча, не то эвенк. А быть может коряк, или ительмен. Не знаю точно, да и не так это важно.

По месту прохождения службы он был подводником, а по флотской специальности акустиком.

А еще он был абсолютно лысым. И очень гордым. Иначе чем по имени-отчеству никто к нему не обращался, а если обращался кто-то... вдруг... Василий Семенович просто не реагировал.

Где-то в тундре у него была жена, трое детей, любимая яранга и стадо оленей...

Так что мог он себе такое позволить.

Вы спросите: Как он со всем этим добром попал на Флот?

А я отвечу: Я вам что, следователь? Откуда я знаю?!

Весь Северный Флот бился в падучей, исходя пеной. Еще бы, ожидался визит Министра Обороны. Маршал Гречко был крут и отрывать умел не только погоны.

Поэтому территорию части вычистили, вылизали, задернили и разукрасили. Разгребли снег, соорудив по краям огромные кучи, скололи лед, а экипажи лодок построили для строевого смотра.

Да, кстати, высокая честь быть осчастливленными визитом Министра Обороны, выпала именно лодке Василия Семеновича. И именно перед ним остановился капитан первого ранга из штаба дивизии.

— Товарищ матрос, — сказал Василию Семеновичу капитан первого ранга из штаба, попутно наливаясь злой ответственностью, — почему у вас грязная шинель?

Василий Семенович не реагировал. Он смотрел куда-то поверх головы ответственного начальника, куда-то в низкое серое небо.

— Товарищ матрос! — капитан первого ранга цветом лица уподобился южному овощу помидору. — Я спрашиваю, — он набрал в грудь побольше воздуха и вылил все свое суетливое раздражение прямо в лицо Василию Семеновичу, — почему у вас грязная шинель?!!! — Горячие брызги прожигали снег. До самого бетона.

И бездна молчания в ответ.

Штабной начальник был ввергнут в пучину изумления. Еще бы, он-то не знал как надо обращаться к Василию Семеновичу. Зато он твердо знал, что капитан первого ранга на Флоте — фигура. И весьма значительная. И если столь значительную фигуру не замечает какой-то матрос северной национальности...

— Подойдите сюда, — в краткие сроки справившись с изумлением, приказал он командиру лодки.

Командир подбежал, запыхавшись. Ему, в отличие от Василия Семеновича, было что терять.

— Вот, — капитан первого ранга злобно ткнул пальцем в направлении грязной шинели. — Я его спрашиваю: почему шинель грязная, а он... молчит. Он молчит! У вас что, весь экипаж... из дебилов?!

— Василий Семенович, — сказал командир лодки, морщась от звуков штабного голоса. — Вот товарищ капитан первого ранга, — кивок в сторону, — интересуется: почему у тебя грязная шинель?

— Лишь бы совесть была чистой, — плакатно ответил Василий Семенович, не отрывая взгляда от облаков. Облака нависали.

— Понимаете, товарищ капитан первого ранга, — перевел слова Василия Семеновича командир, — шинель у матроса одна. Он в ней и на работы и на службе в ней и... и вымазалась... вот.

Капитан первого ранга настолько был удивлен обращением к матросу по имени-отчеству, что не смог сказать больше ничего. Он захлопнул свою пасть и оставил экипаж в покое. А командир снял фуражку и вытер холодный пот.

— Ну, вот, — вздохнул где-то в кабинете комдив. — Похоже готовы. Да, всех лишних с лодки-то удалите. Отведите их в клуб. Пусть кино смотрят, что ли...

Со времен знаменательной даты, на лодке, в рамочке хранится благодарность от Министра Обороны СССР Маршала Гречко. Заверенная личной и витиеватой подписью.

Для Василия Семеновича, правда, Министр Обороны был чем-то сродни северному сиянию. Не в смысле, что появляется каждую ночь, а в смысле что высоко. И абсолютно безразлично. Тем более, что служба требовала его присутствия на лодке. Он мирно копался у себя в посту, щелкая переключателями и дымя канифолью. По случаю проведения ремонтных работ и в ознаменование объявленного неожиданно выходного дня одет он был в причудливую смесь из старой робы и национальной одежды жителей крайнего севера.

— Ну что ж, — сказал Министр Обороны, устало опускаясь в командирское кресло. — Осмотром лодки я удовлетворен.

Командир лодки перевел дух.

— М-да-а, удовлетворен, — повторил Гречко. — В отличном состоянии наш подводный флот.

Рост маршала никак не втискивался в тесноту внутренних помещений подводного корабля. Особенно ноги. В сложенном состоянии они не помещались под креслом, а в разложенном — в отсеке. И Министр Обороны вытянул их, заняв и коридор.

— Угу, — удовлетворенно сказал Василий Семенович. — Теперь надо проверить.

Он поднялся по трапу и направился к пакетнику.

Чьи-то длинные ноги преграждали ему путь. Василий Семенович не привык, чтобы ему преграждали путь. Пусть даже и ноги. В сверкающих ботинках. Он заглянул в отсек «Что это у нас там?».

Маршал Гречко увидел абсолютно лысую голову, грозно сверкающие глаза, грязную робу без номера, национальные чукотские галоши на босу ногу...

Гречко прошел войну, повидал всякого, но такое... такое зрелище оказалось тяжелым даже для боевого маршала, Министра Обороны.

Ноги нашей Обороны так быстро втянулись обратно в Центральный, что треск суставов услышал даже вахтенный у трапа.

Василий Семенович щелкнул пакетником и вернулся обратно, подарив по пути еще один взгляд главе нашей Обороны.

Маршал даже привстал. И проводил взглядом нырнувшую в люк фигуру.

Нет-нет, ничего Василию Семеновичу Гречко не сделал. Но завтра...

А завтра Василия Семеновича, НачПО собственной персоной, схватил за кожистое образование в районе загривка и вовлек в геенну огненную. То есть в штаб.

— В-вы! — взвыл он, корчась в истерике. — Вы что себе позволяете?! Да как вы могли?! Такое! Себе! Позволить!

Василий Семенович молчал.

— А-а-а! Р-р-р! — кричал НачПО, мечась по кабинету, бешеный. — Вы хоть знаете кто это был?! А?! Кто это был, товарищ матрос, вы знаете?! Я вас спрашиваю!!!

Василий Семенович смотрел в окно. За окном падал снег.

— Идиот! Сука! Дурак! Скотина! — корчился НачПО. Звезды на погонах дрожали и переливались, грозя сорваться. Еще бы, в его дивизии Министра Обороны... чуть не послали... в известном направлении.

— В-вы! Вы хоть знаете... — надрывался НачПО. Его взгляд остановился на висевшем на стене портрете Брежнева. Неизвестно почему, но это радовало.

— Вот! Вот! — тыкал в сторону Генсека НачПо. — Вы знаете хотя бы кто это?! Кто это, товарищ матрос?! Кто?! Кто?!

Василий Семенович смотрел в окно. За окном чистили плац. От снега. Снег падал, а его чистили. И то, что десять минут назад было уже очищено, еще через десять минут было снова засыпанным.

— Кто?! Кто?! Кто это?! — рычал НачПО. Его замкнуло. Леонид Ильич с высоты своего положения снисходительно наблюдал истерику. — Кто?! Кто это, товарищ матрос?!

Впервые Василий Семенович решился изменить себе. Он взглянул на танцующего перед ним НачПО, перевел взгляд на портрет.

— Эйзенхауэр, — буркнул Василий Семенович. И снова вернулся к созерцанию заоконного пейзажа.

— А... — НачПО зашатался, словно получил удар под дых. — К-как... Эй...

И добравшись на подгибающихся ногах до телефона, тут же вызвонил командира Василия Семеновича.

— А я!... А он!... — выплескивал он на командира, брызгая слюной. — Эйзенхауэр!

Командир морщился.

— Василий Семенович, — сказал он, когда смысл до него дошел. Наконец-то! — Вот, товарищ Начальник Политотдела интересуется: кто это, на портрете?

Василий Семенович набрал воздуха в грудь и начал:

— Генеральный Секретарь Коммунистической партии, Председатель Президиума... — и так далее, с перечислением всех званий и должностей, — ... четырежды герой Советского Союза, Леонид Ильич Брежнев.

— Вот видите, — сделал себе удовлетворение командир.

НачПО, возможно впервые со времен сопливого лейтенантства, почувствовал себя дураком.

— А-а-а, — прохрипел он. — А почему ж ты мне хрень отвечал?!

Василий Семенович снова смотрел в окно.

— Хрень спрашивали, хрень отвечал, — проговорил он, не поворачиваясь.

Вот такой был матрос Василий Семенович. Была у него жена, трое детей, любимая яранга и стадо оленей.

Переполох

Чем, по-вашему, занимается сигнальная вахта в два часа ночи на Северокурильском направлении?

А она занимается службой. То есть разглядыванием звездного небосклона, абсолютно черной воды, а также мужественно сопротивляется холоду и скуке.

Мостик недавно окрашен, поэтому оба они меряют путь по узкому настилу из рыбин, время от времени останавливаясь, чтобы рассказать друг другу пару-тройку анекдотов. Время летит стремительно как хромая черепаха. Не зря вахта носит гордое имя собачьей.

Вы спросите: А почему мостик окрашен... если корабль в море?

А потому и окрашен... в море, что в базе краситься нет никакой возможности. Потому что в базе Родина тебе не даст краситься. В базе Родина тебе придумает очистку территории, погрузку мусора, астрономическое число нарядов придумает.

Вот и выходим мы в море, чтобы покраситься и убраться. Потому как именно это и называется «Родину защищать».А вовсе не то, что показывают вам по телевизору.

— Да, — сказал сигнальщик останавливаясь и устремляя бдительный взор в сторону горизонта.

И непонятно было: имеет он в виду окружающую темноту, пустое море или то, что дома сейчас тяжело.

— Да, — так же туманно повторил наблюдатель. — Расскажи чего-нибудь.

Сигнальщик порылся в памяти.

— Ладно, слушай, — сказал он, картинно опираясь локтем на банкет.

Где-то в недрах корабля задребезжал звонок.

— Опять тревога, — тоскливо протянул наблюдатель.

— С чего бы? — недоумевал сигнальщик. — Вроде бы не должно быть. Да и звонок какой-то... непонятный.

Звонок и вправду был непонятным. Резким и непрекращающимся.

— Длинный? — неуверенно предположил наблюдатель.

Сигнальщик пожал плечами и завозился, готовясь слушать. Все равно объявят... после звонков.

Звонок оборвался.

— Не, короткий... наверное, — сказал сигнальщик. И снова пошевелился.

В глубине снова загрохотало.

— Да, что они там?... — недоумевал наблюдатель. — Что за звонки?

Грохотало долго. Пока сигнальщик не убрал локоть с «клювика».

Вот оно что, — мгновенно смекнул он. — Это я... значит...

И в глазах его — зорких и наблюдательных — плеснулся ужас. Что с ним сделают, когда выяснят, а выяснят очень быстро (даже не надейся)...

Наблюдатель от греха подальше провалился куда-то вовнутрь своего блестящего реглана.

Бывают в жизни моменты. Когда что-то изнутри, что-то, таившееся там со времен доисторических предков и поколениями ожидающее своего часа, вырывается наружу.

Это инстинкт. Инстинкт самосохранения.

Этот инстинкт, как вихрь, сорвал сигнальщика с места, бросил к двери в рубку...

Свесившись, как обезьяна, (на палубу ни ногой!) он открыл дверь и сунув вовнутрь голову с глазами — огромными как две луны — сказал, старательно делая недоумение:

— А что это за звонки?

Он еще рот раскрыл. Ну... дабы... соответствовать...

— А черт его знает, — с таким же недоумением в глазах ответил вахтенный офицер, для которого эти звонки были еще более полной неожиданностью.

Не пережать бы, — подумал сигнальщик. Он смотрел в глаза вахтенному офицеру еще ровно пятнадцать секунд, после чего вернулся на рыбины.

— Слава богу, хоть додумался, — приветствовал его возвращение наблюдатель откуда-то из глубины реглана.

— А, — отмахнулся сигнальщик. — Прорвемся.

Сигнальщика начала колотить крупная дрожь. До него наконец-то дошло.

А в глубине...

Звон, расколол сонную тишину, взметнул одеяла, срывая с коек защитников Родины.

— Что?

— Что?!

— Что за звонки?!

А руки сами ныряли в рукава, пальцы застегивали пуговицы, ноги неслись к боевым постам...

— Да что ж за звонки?!

— Что это за звонки? — спросил проснувшийся и ничего не понимающий командир у дежурного по низам.

— Не знаю, товарищ командир, — развел руками тот.

— Вахтенный! — проревел кэп в «каштан». — Что это за звонки?!

— Понятия не имею, — товарищ командир, — совершенно искренне ответил вахтенный офицер.

— А... а может... замкнуло, — неуверенно предположил дежурный по низам.

— Может... и замкнуло, — ответил командир. И махнув рукой, добавил: — Объяви... там...

И ушел командир, скрылся в каюте, хлопнув дверью.

— Команды звонками не числить, — объявил дежурный по низам.

После чего вернул «соску» на место и добавил несколько употребимых повсеместно слов, характеризующих его отношение к воинскому долгу.

Понемногу затихал ночной переполох. Заснул в каюте командир, задремал в столовой дежурный по низам, яркий свет сменил темно-синий, маскировочный.

— Пронесло, похоже, — решил сигнальщик и вернулся к созерцанию темного горизонта.

— Утром узнаем, — наблюдатель медленно, как черепаха, вытянул голову из ворота.

Утром сигнальщика и наблюдателя допрашивали по отдельности. Оба старательно изображали недоумение, разводили руками и смотрели строго вовнутрь себя.

Обошлось. А ночной переполох списали на замыкание.

Всякое бывает

Время стремительно близилось к обеду, а осмотровая группа все никак не могла завершить начатое. Чуть ли не рассвете «поймали» японскую плавбазу. И до сих пор ее... осматривали. Добросовестно примеряя на перепуганных и косоглазых личины шпионов, контрабандистов... ну, или хотя бы, браконьеров.

Получалось плохо. Совсем не получалось, если честно. Но... примеряли.

Испуганные японцы выполняли все приказания, поминутно кланялись и бросали на наших взгляды, в которых было поровну восторга и почтения. А потому что японцы едва-едва дотягивались нам до плеча. А если еще учесть их хрупкие телосложения...

— Ну что там? — Командиру не терпелось. Он приплясывал на мостике и яростно давил тангенту. — Нашли что-нибудь?

— Нет, товарищ командир, — отвечал ему командир осмотровой группы. — Все, вроде бы,..

— Вроде бы, вроде бы, — раздражался командир. — Ищи. Хоть умри там, но найди!

— Есть, — отвечал командир осмотровой группы. — Есть... найти...

И в сотый уже раз смотрел на столбики иероглифов, покрывавшие страницы судового журнала.

«Что тут можно найти? — недоумевал он». Равнодушные иероглифы расплывались и двоились.

Японский капитан был вежлив. И суров. Как настоящий самурай. Он молча смотрел на командира осмотровой группы и пытался разрешить для себя знает ли тот японский язык. А если не знает, то почему смотрит так пристально. Ведь все это можно спокойно прочесть и по-английски. Зря, что ли писали?

— Курва косоглазая, — шепотом выругался командир осмотровой группы. И с треском захлопнул журнал.

«Самурай» важно кивнул.

Неужто понял? — мелькнуло у нашего. — Будет еще... скандал... международный.

— Ва-карима, — наскреб он в памяти знаний. И подумав еще немного, добавил: — ... сэн?

Японец снова кивнул и разразился длиннющей тирадой на родном языке.

Не понял, — отлегло у нашего.

— Судовые документы в порядке, — процедил он по-английски. И сквозь зубы.

— Соо, соо. — Японское лицо непроницаемо, но чувствовалось, чувствовалось, что смеется.

— Хрен с тобой, — подвел итог командир осмотровой группы. И вышел на мостик.

Японский капитан отправился следом.

— Ну что, нашел? — ожил динамик на плече у радиста.

— Нет, товарищ командир, — ответил командир осмотровой группы.

— Ладно, — искаженный голос командира вроде бы подобрел, — сейчас катер к вам пойдет. С обедом. Понял?

Обедали прямо на палубе. Наши и японцы сели рядом и... приступили.

Японцы: разобрали крохотные чашечки с рисом, открыли какие-то консервы и замелькали палочками.

Наши: достали из-за голенища по ложке — многоцелевой, алюминиевой и в умелых матросских руках превращающейся во что угодно, и черпая «с бугром» из бачка РБУ (перловку) жевали с хрустом. Компот пили прямо из чайника, пренебрегая кружками.

— О, рашен, — говорили японцы восхищенно. — Рашен — бэст бойз!

Сунув в зубы «беломорину» наши чиркали спичкой.

«Ух, ты!» — светилось в японских глазах. Они долго смотрели как русские добывают огонь. Наконец, самый смелый подошел и щелкнул зажигалкой.

— Сенк`ю, — сказали наши, затягиваясь.

Японец яростно жестикулировал, указывая на спички, протягивая зажигалку...

— Ченч, — говорил он. — Ченч.

— Поменяться хочет, -догадались наши. — Нельзя... к сожалению. — Чиркнув еще (загорелось сразу) и прикурив, наши подарили коробок японцам. «Пускай играются».

Японцы унесли коробок. И чиркали счастливые.

А японский капитан во все глаза глядел на наш чайник. Он ходил вокруг него, как кот вокруг блюдечка со сметаной, облизывался и наконец... решился.

— Чиф, — сказал он нашему командиру осмотровой группы. — За один ваш чайник, — он ткнул пальцем в направлении алюминиевого монстра — битого и поцарапанного, — я готов дать видеомагнитофон.

Командир осмотровой группы расхохотался.

— Два, — мгновенно поднял цену японский капитан. — Один сразу, второй — через месяц.

— Группа, ответьте кораблю. — Командир как чувствовал момент.

— Товарищ командир, — командир осмотровой группы все еще смеялся, поэтому получалось неразборчиво. — Японцы предлагают за наш чайник два видеомагнитофона...

— Шли их... — отказался от торгового сотрудничества командир, — ...к японой маме! Прекращай осмотр. Сейчас шторм начнется.

— Товарищ командир, а как же...

— А никак! Мы не тех поймали, — ответил командир.

Флаг... поднять...

Приборка на корабле производится трижды в день. Это в обычный. В субботу она производится один раз, зато с утра и до обеда. В выходные и праздничные, правда, она и вовсе не производится, но таких дней слишком мало, чтоб о них вообще писать.

Утренняя приборка приходится на те краткие тридцать минут, что вольготно расположились между завтраком и подъемом флага. Убрали — и вперед — «Флаг, гюйс... поднять!».

При торжественном подъеме эту команду дополняют еще и государственным флагом, и флагами расцвечивания...

Но для этого надо, чтобы сигнальщики, все пятеро, вечером всю эту роскошь подготовили. Вышли, натянули, закрепили, проверили...

Ну, чтоб завтра... торжественно.

Обычно сигнальщики все это делают не торопясь. Неспешно натягивают тросы, цепляют флаги расцвечивания, расправляют, ну и так далее. В каждой специальности есть свои секреты и совсем ни к чему выдавать их посторонним.

Но иногда бывает, что «сочинять» весь этот праздник приходится через «бегом-стоять». Это: во-первых — быстро, во-вторых — не смешно. Смех приходит уже потом, когда все осуществлено и желудок, сумевший сжаться до размеров висячей родинки, медленно распутывает узлы, от сердца отлегло и ты смеешься, смеешься и никак не можешь остановиться.

Утренняя приборка катилась как по рельсам — накатано и под уклон, завтра ожидалось первое мая и сигнальщики, прислонившись к переборке, лениво смотрели на соседний СКР. СКР принадлежал Флоту и, в сравнении с нашим, пограничным, выглядел «не очень».

— Гляньте, — чей-то палец указал на соседскую мачту. — А они флаги уже прицепили.

— Флот, — пожали плечами остальные. — У них все не как у людей.

— Да, у нас лучше, — согласились.

И сигнальщики закрыли глаза, кожей ощущая черноморское солнце.

— А, вот вы где! — Дежурный по БЧ запыхался настолько, что, сказав это, вынужден был согнуться и дышать часто как служебная собака.

— Запыхался, бедняга, — переглянулись сигнальщики.

— Случилось что-то? — повернулись они к дежурному.

— Подъем... флага... сегодня... — шумно вытолкнул дежурный.

— Поднимем, — ответили сигнальщики. — Чего ж там не поднять?

— ...торжественный... — прохрипел дежурный по БЧ, — ...репетиция...

Вот тут-то все и заверте...

Вопрос «А на хрена?» все еще висел в воздухе, а сигнальщики уже мчались наперегонки с секундной стрелкой, разматывая на ходу тросы, неся в охапке цветастые флаги и громкими криками расчищая дорогу.

Вслед за ними бежали дежурный по кораблю с маской молчаливого участия на лице и командир боевой части с шелковым зеленым флагом в руках, на глазах проникаясь торжественностью момента.

— Давай! Бегом! Крепи! Затягивай!

То, на что, обычно, уходило около часа, делалось за пятнадцать минут.

И все вышло бы как нельзя лучше, если бы...

Если бы построение сделали как обычно на «вертолетке», а не на полубаке. Так бы подняли и черт с ним. Потом бы... пока никто не видит... поправили...

Сигнальщики спешили, командиры торопили. И, как назло, все шло наперекосяк.

До подъема пять минут. Вроде все готово, но... надо же еще переодеться. В парадную форму.

И сигнальщики умчались переодеваться, забыв о том, что талреп на носовом тросе не затянут. А только наживлен.

Сигнальщики не успели. Переодеться. На флаг и гюйс назначили первых попавшихся. Лишь бы связисты. А там... авось не ошибутся.

— Государственный флаг... — и так далее, — ...флаги расцвечивания, — командир выдержал паузу и выдохнул: — Поднять!

И сразу стало ясно, что «авось» на этот раз... не оправдал высокого доверия.

Под звуки гимна, гюйс, на который устремлены были взгляды всего экипажа, поднимался почему-то вверх ногами.

— Не так, не так, — махал рукой связист. — Наоборот!

Облеченный столь высоким доверием дежурный по БЧ, сделал вид, что «все так и надо» и быстро-быстро закрутил руками в обратном направлении.

— Х-ху, — выдохнул командир.

Рано, рано выдыхаете, товарищ командир.

Носовые флаги ползли вверх рывками. Провисающий трос болтался, незатянутый талреп противно скрипел.

— Сейчас упадет, сейчас упадет, — шептал командир, не отрывая ладони от виска.

Дзын-нь! Звяк!

Накаркали вы, товарищ командир. Сырым комом рухнули на палубу разноцветные флаги. И перепутались!

— Не идет! — паниковали сигнальщики. Им, скрытым от людей громадой носовой надстройки, ничего видно не было. — Заело!

— Давай! Тяни! Потом разберемся! — кричали они друг другу. И дергали, дергали, дергали трос.

— Вольно, — сказал командир, дождавшись последних аккордов. — Дежурный по кораблю ко мне.

— А ну глянь, чего там! — один из сигнальщиков как птица взлетел на банкет.

— Твою мать! — послышалось оттуда. И еще много-много иностранных слов.

— Разойдись, — совсем уже убитым голосом скомандовал командир на полубаке.

Нет, сигнальщикам ничего не было. И завтрашний подъем флага прошел без сучка, без задоринки.

Восток ... такое дело...

Есть люди-легенды. На любом флоте, в любой базе, на любом корабле, в любой боевой части есть люди-легенды. Это те, о которых будут вспоминать и рассказывать еще очень долго, те с которых будут брать пример молодые матросы и те от которых до сих пор вздрагивают во сне командир и старпом.

Если вам когда-нибудь доведется побывать на самом краю света и судьба занесет вас во вторую бригаду, а тем более, на «Кедров», вы обязательно услышите о Быстове. Да, вам обязательно расскажут множество историй; ну, например, о том, как Быстов строил сауну, она еще потом так красиво развалилась, но было поздно, потому, что полученный отпуск Быстов уже отгулял. Или о том, как Быстов в Керчи с женщинами общался — продуктивно, надо полагать — потому как сам Быстов рассказывал... с бо-ольшой выдумкой. Еще могут рассказать о том, как нас троих вохра ловила по всему заводу, в той же Керчи. Да многое могут рассказать. О Быстове.

Говоря словами пролетарского классика: «Молодой матрос, решающий, с кого бы сделать службу свою. Скажу, не задумываясь, — делай ее со старшего матроса Быстова».

Кстати, Ряузов был очень недоволен, когда я перефразировал классика впервые. Но пусть вас это не смущает. Просто уверенный в себе Ряузов в поэзии абсолютно не разбирался. Тогда. Как сейчас не знаю.

А началось все с того, что мечтавший о службе на Флоте Быстов попал в пограничные войска. Пришлось ему утешиться тем, что морчасти. И отправиться... в Анапу... для начала.

В Минводах предстояла пересадка. Поэтому три десятка стриженых наголо призывников расселись в зале ожидания, рассказывая друг другу анекдоты и дожевывая то, что еще оставалось. На дворе стоял октябрь, в родной Чите давным-давно выпал снег и среди теплой кавказской осени наши, одетые в ватники и ушанки, защитники Родины смотрелись несколько сюрреалистично. Так, должно быть, выглядит родной российский бомж в самой середине причесанных пляжей насквозь буржуазной Калифорнии.

Неподалеку разместились узбеки. Судя по стриженым макушкам и огромным хурджунам, счастье защищать родные рубежи выпало и им.

В таких условиях люди сходятся быстро. Уже через несколько минут завязался разговор: «А как у вас? А вы откуда? А вы куда? А мы в Читу».

— В Читу?! А мы как раз из Читы!

— Ну?

— Точно!

Если ты настоящий моряк, то желание весело обмануть ближнего у тебя в крови. И случая ты не упустишь. Быстов был настоящим моряком.

— В Читу, значит, — сказал он задумчиво. И сдвинул ушанку на затылок. — А вы знаете, какие в Чите морозы? Сейчас. Уже.

Узбеки не знали. Откуда жителю знойного юга, знать какие морозы в Чите... сейчас... уже? Поэтому они переглянулись, потом сконцентрировали взгляды на Быстове.

— Морозы? — хором переспросили узбеки.

— Еще какие морозы, — подтвердил Быстов. — Во, видали, в чем одет? — Он демонстративно запахнул ватник и опустил уши на шапке.

Узбеки задумались. Они-то были одеты в халаты и тюбетейки. У них, в Ташкенте, морозов не бывает. Кто ж знал, что в Чите уже давно снег... лежит.

Быстов картинно выждал еще несколько минут, потом предложил:

— Так что давайте одеждой меняться. А то еще позамерзаете... по дороге...

Уж очень хотелось Быстову в тюбетейке походить.

Узбеки насторожились. То, что говорил им Быстов, казалось весьма и весьма... правдоподобным. Но, с другой стороны, просто так менять халат на ватник и тюбетейку на ушанку им не хотелось.

Быстов жаброй чувствовал, как узбеки сомневаются. И то, в чем они сомневаются, уже виделось ему сдвинутым на правое ухо.

— Ну как хотите. — Быстов отвернулся. — Не говорите потом, что холодно.

В отличие от узбеков, читинцам идея Быстова пришлась по вкусу. Всем, наверное, вспомнилось детство, сказки «Тысячи и одной ночи», а жаркое дыхание Средней Азии — минареты, виноградники, пустыни, восточные базары — хмелило, опаляло и само просилось на плечи.

— Да! — загалдели они наперебой. — Морозы! Холода! Снег! Давайте меняться.

И в подтверждение чистоты своих намерений сдергивали с плеч старенькие ватники.

Если говорит один — он наверняка врет. Но если говорят все... правда... наверное.

Вся мудрость Востока — от Насреддина и до наших дней — кричала узбекам: «Давай! Меняй! Не упускай выгоду!».

И узбеки решились. Сначала один, потом второй, потом все подряд сбрасывали халаты, сдергивали тюбетейки и меняли, меняли...

Их узкие глаза зыркали счастливо из-под надвинутых по самые брови ушанок, тонкие руки болтались в рукавах ватников, но в целом, узбеки были довольны.

Быстов затянул пояс халата, сбил, как и хотелось, тюбетейку на ухо и с размаху насадил свою старенькую ушанку на узбекскую голову.

— Читинцы, строиться! — скомандовал сопровождающий. И оглядев колонну, добавил: — Шагом марш, Аладдины.

Про Индию

Деньги были длинные, но узкие. Розового цвета, украшенные монументальными изображениями тракторов, комбайнов и прочей сельскохозяйственной утвари. Между этими ископаемыми чудесами буржуазной техники тут и там виднелись рабочие с гаечными ключами, крестьяне, держащие мотыги в положении «на плечо», пышущие здоровьем женщины в сари и защитники освобожденной от колониального гнета Индии, абсолютно, кстати, неотличимые от зловредных сикхских террористов.

Кроме этого каждая купюра была аккуратно продырявлена в уголке. Два раза. Две малюсеньких дырочки.

Объяснялось это просто. Темные индусы, решив не утомлять себя изобретением банковской упаковки, попросту сшивали деньги степлером.

Мичман Березовский, именуемый, конечно же, Березой — огненно-рыжий, безжалостно вспотевший и возбужденный донельзя — поддевал ножом скобу, аккуратно вытаскивал и слюнявя пальцы отсчитывал, сверяясь с ведомостью.

— В очередь станьте. Не напирайте, — страдальчески ныл он. — Распишись. Получи. Отходи. Следующий.

Глаза его при этом были круглые как два советских пятака. Мичман страдал. Вообще-то он раздавал деньги. Но раздавая деньги мичман страдал. Страдал так, как могут страдать только лишь баталеры.

— И заем вам столько денег? — ворчал он, поддевая очередную скобу. — Будь моя воля... Получи, — шлепал он по столу валютой.

И очередной осчастливленный зарубежными деньгами уходил, лениво раздумывая на что потратил бы волю товарищ мичман. Если бы она была его.

Между террористом и трактором помещались арабские цифры «пять» и «ноль», а под ногами тетки в сари можно было прочитать «rupie». Рупии стало быть. И таких бумажек доставалось аж по четыре штуки. «А зачем тебе больше? — спрашивал Березовский». И был прав. Больше и правда незачем. Да и эти ни к чему.

Панаджа встретила грязью, пылью, нестерпимой жарой. Наш, сотрясающийся всей железной утробой, автобус с водителем рулившим не куда положено, а куда глаза глядят и курчавым пацаненком всю дорогу не выпускающим изо рта свисток, остановился с душераздирающим скрежетом переходящим в предсмертный стон прямо посреди площади. Некогда центральной, а теперь судя по всему, базарной. Казалось, что на этой самой площади собралось население если не половины Индии, то уж половины Гоа — точно. Товар лежал на наспех сколоченных прилавках, болтался на вешалках. Иногда располагался прямо на камнях. Даже статуя, поставленная не то многорукому богу Шиве, не то белому колонизатору Редьярду Киплингу в несколько слоев была увешана платьями, автомобильными чехлами и еще чем-то очень цветастым.

Город с криком превращался в один большой базар.

— Почем? — спросили наши, подходя и тыча пальцем в направлении чего-то.

Обрадованный индус залопотал по-своему, потом по-английски...

Наши смотрели на него как юный партизан на преподавателя немецкого языка.

— Ты чего, — покрутили они пальцем у виска, — не понимаешь? Тебя же русским языком спрашивают: Сколь-ко сто-ит? Хау мач, понял, нет?

Говорили они при этом громко и руками совершали некие движения, долженствующие, видимо, помочь при переводе.

— Ну чего смотришь, блин!

Это дошло. Индус достал ручку и на ладони нарисовал трехзначное число.

— Да ты охренел, мужик! — высказали свое мнение наши, воодушевленные установившимся контактом. — Такие цены!..

Индус захлопал глазами. И даже побелел. Потом зачеркнул первое число и написал другое. Поменьше.

— Ну вот, — сказали наши, — налаживаются... отношения. И индуса можно научить... в общем...

Правда то, чему можно научить индуса, злодейски искореняется славным племенем замполитов, поэтому здесь мы об этом упоминать не будем.

— А ну дай. — Наши отобрали у индуса ручку и самостоятельно нарисовали цену.

Индус глянул на ладонь, и глаза его округлились.

Он схватился за голову, потом подпрыгнул и с криком хлопнул себя руками по бедрам.

Потом индус приземлился. И начал говорить. Он говорил долго и пространно, витиевато и красноречиво. То прикладывая ладони к груди, то вздымая их в жаркое индийское небо. Честное слово, если бы наши понимали по-английски...

— И чего ты, мужик, горло дерешь? — пожали плечами наши, разворачиваясь. — Не, дорого слишком. Пошли.

Индус заткнулся, как будто его выключили.

В другом месте разговор был продуктивнее. Для индусов.

Дружною толпою наши ввалились в аптеку.

— О, — сказали они, подходя к прилавку. — Это то, что надо.

Вы знаете для чего вдали от берегов и от особ противоположного пола нужны противозачаточные средства?

Лично я не знаю. Но раз покупали, значит нужны.

— Хау мач? — сказали наши индусу-аптекарю, указывая на цветастую коробочку.

— Фо рупи. — Аптекарь оттопырил четыре пальца. Почему-то по два на каждой руке.

— Четыре, — сказали наши, сосчитав. — А такое... такое... понимаешь...

— С шипами, — подсказал кто-то самый умный.

— Точно. С шипами. С шипами, понимаешь?

— Ши-пи? — переспросил индус, не понимая.

— Да шипы, — обрадовались наши. — Вот такое же, — они потрясли коробочкой перед индусским носом. — Вот такое, но только с шипами.

На коробочке была нарисована разбитная деваха с огромной грудью.

— Шипи? — Палец индуса поскреб ее под подбородком. — Шипи?

— Шипы, шипы, — покивали наши. Правильно мыслишь, маугли.

«Маугли» достал еще одну коробочку. Здешняя деваха была потоньше, зато нарисована целиком.

— Шипи, — сказал индус, кладя девок рядом. — Сикс рупи.

Теперь на каждой руке он оттопырил по три пальца.

— Ладно, разберемся, — сказали наши, сравнивая девок. — Не, это не шипы, — авторитетно заявили они через минуту.

— Нет, ну как ты не понимаешь, — горячились они. — Вот смотри, — пальцем они рисовали некую фигуру, надеясь видимо, что индус поймет. — Вот. С шипами.

Индус покивал. До него дошло.

— О`кей, — сказал он, криво улыбаясь. И отправился к стеллажу, исписанному индийской вязью.

— Слава богу, — сказали наши. — Пока объяснишь, что хочешь, так и вовсе запаришься.

И вытирали выступивший пот.

Рано, рано обрадовались.

Индус принес стеклянную баночку, наполненную мутно-белой мазью.

Протягивая это через прилавок он морщился и брезгливо кривил губы.

— Ты чего принес, родимый?! — поинтересовались наши. — Ты чего себе думаешь?!

Индус мгновенно начал понимать по-русски. Баночка исчезла как испарилась.

— Ладно. — Наши решительно рубанули ладонью. — Берем это. И вот это. Сколько за все?

Индус достал калькулятор, потыкал в клавиши. «Шесть плюс четыре»...

«Десять» — высветилось на дисплее.

— Тэн рупи, — сказал индус, разворачивая дисплей в нашу сторону.

— Десять, — сказали наши. И кинули на прилавок две пятерки. — На, бери.

Индус замахал руками.

— Но, но, — говорил он, отпихивая пятерки.

— Чего это он? — недоумевали наши.

— А может он с русских деньги не берет? — предположил кто-то, кто все еще верил в то, что советских моряков любят не только знакомые женщины.

— А может и не берет, — хмыкнули наши.

Но индус не хотел отдавать непонятные «шипи» за бесплатно.

— Итс, — он поднял одну коробочку, — сикс рупи. Итс — вторая «девка» тоже взлетела в воздух, — фо рупи.

Он снова уронил их на прилавок и растопырив пальцы на обеих руках, подытожил:

— Тэн рупи.

— Ну так на, бери! — Наши пихнули пятерки в сторону индуса.

— Но, — снова замотал головой индус. Ну как они не понимают? — ясно читалось во взгляде. — Сикс, — он потряс руками — пять растопыренных пальцев на одной и один на второй, — энд фо. — Теперь в воздухе болталась только одна рука. — Э-э... тэн. Тэн. Андэстенд?

— Ну ты утомил, мужик! — разозлились наши. — Вот тебе. Тэн! — И снова пихали пятерки индусу.

Индус тяжко вздохнул, достал тетрадь — родную — двенадцать листов в клеточку и написал в столбик: «4+6=10».

— Ну гляди, — сказали наши. И скорчили на роже снисходительность.

На том же клетчатом листе, только не в столбик, а в строчку, наши написали: «5+5=10».

— Понял, Рабиндранат Тагор?

— О... О`кей, — закивал индус.

— Ну то-то, — сказали наши.

И ушли, унося в полиэтиленовом пакетике то, что индусы отныне именовали «шипи».

Лозунгом следующего дня стало слово «Ченч». Завидев наших индусы призывно размахивали руками и кричали «Ченч, ченч!». Кричали они еще и «Шипи!», но это слово уже устарело.

«Ченч» — это обмен. Выходит и мы к языкам способны.

Началось все так:

— Эскьюз ми, сэр, — сказали индусы, указывая на наш фотоаппарат. И залопотали что-то по-английски.

— Донт андэстенд, — ответили наши. Но задумались.

Подумали и решились. И понеслось. Индусы с большим удовольствием скупали электротовары, фотоаппараты и цветные металлы. Бедный Береза рвал свои рыжие кудри, а боцман стонал, раскачиваясь из стороны в сторону. Вдвоем они выглядели весьма и весьма живописно. А только медь исчезала. Исчезала так тихо и незаметно, что обнаруживалось ее отсутствие очень нескоро.

А наши бродили по Индии с полной сумкой электробритв.

— Ну гляди, — говорили они индусу, уже слюнявившему палец.

И тыкали вилкой в розетку.

Бритва радостно жужжала.

— Гив, — говорил индус, делая приглашающие движения ладонью. — Гив ми.

— Ну на, — говорили наши, протягивая жужжащую бритву.

Индус брал бритву и осторожно водил ею по ладони. Прямо по линии судьбы.

— Ну ты, в натуре, темный, индус, — говорили ему наши. И переворачивали индусскую ладонь

Бритва тут же вязла в густой растительности.

— О, йес, — говорил индус и отсчитывал рупии.

— Следующий, — говорили наши, доставая новую бритву.

Вилка вошла в розетку, но жужжания не последовало.

— Спокойно, — говорили наши. И доставали новую бритву.

— Вот, смотри, — говорили наши в другом месте, щелкая затвором фотоаппарата. — Вот так, потом так. Потом взводишь. Вот эту хреновину, понял?

Индус кивал, повторяя новое слово.

— А потом щелкаешь, — заканчивали инструкцию наши. — Не, не здесь. Вот тут. — И жали.

Ожидаемого щелчка не последовало.

На индийской роже — бородатой и смуглой проявлялось подозрение.

— Э-э-э... — сказали наши. И быстро нашлись: — Там пленка, пленка... там.

— О, филм, филм, — сказали индусы и достали бумажник.

— Если кто из вас, — говорил связист личному составу боевой части, раскачиваясь с пяток на носки, — хочет купить спиртное, то напомню, что матросам срочной службы употребление спиртных напитков запрещено. — Он подождал, пока личный состав проникнется и продолжил: — Поэтому давайте деньги мне. Я куплю и отдам вам, когда поедете домой. Если, конечно, сам не выпью, — добавил он после минутного раздумья.

Нашли идиотов, товарищ капитан-лейтенант. Спиртное приносилось прямо в порт. Мешками.

— Давай, давай, — хриплым шепотом кричали индусы. И пуляли виски прямо через борт. В обмен на цветной металл.

Курчавый пацаненок не только дул в свисток. Он еще и выпрашивал. Выпрашивал все подряд — значки, деньги, сигареты. При этом он размахивал руками, объясняя и быстро-быстро лопотал, мешая родной язык с английским.

Пачка «Мальборо» с рук стоила двадцать рупий. И сигаретами с ним делились. Курил он лихо, пуская дым через нос и сплевывая на брусчатку. До тех пор пока кто-то не дал ему кубинский «Партагас».

Такого от советских моряков индусенок не ожидал. Он храбро втянул горький кубинский дым и... согнулся в приступе кашля. Сопли, слезы — все это пришло одновременно.

— То-то, — сказали наши. — А задолбал, ты, выпрашивать.

Теперь индусенок был осторожнее. И прежде чем сунуть сигарету в рот, читал надпись. И на наших смотрел с уважением.

А наши эти крепкие сигареты курили по-своему. Они поджигали их с фильтра и несколькими быстрыми вдохами протягивали его, добираясь до табака. После кубинского фильтра кубинский табак был ничуть не крепче отечественной «Примы».

— Тебя как зовут? — спросили наши, сквозь сизые клубы. — Ну... нэйм, — вспомнили они из школьного курса. — Нэйм твое как?

— Самба, — задумчиво ответил индусенок, круглыми глазами глядя как курят эти загадочные русские.

Как знать, может быть из этого курчавого и чумазого вырастет в будущем новый Тагор. И умудренный годами, поседевший бородой — поведает миру о загадочной русской душе. Про «ченч», про «шипи» и про то, что именно русские курят достигая нирваны.

— Ты террорист? — спросили на прощанье наши у бородатого водителя автобуса. Просто так спросили, чтоб приятное человеку сделать.

Смысл фразы индус схватил влет — как борзая зайца.

— Ноу терроризм, ноу! — горячо затряс он бородой. И оправдываясь, принялся показывать различные расстояния от земли. — Ай`м ноу терроризм.

— Ну смотри, — похлопали его наши по плечу.

Прощаясь, Самба выкрикнул прямо в удаляющуюся корму все, чему успел научиться за несколько дней общения с русскими моряками. Кричал задорно, растягивая рот в белозубой улыбке. И рукою взмахивал.

Интересно, а если он когда-нибудь выучит русский язык настолько, чтобы понять, что именно кричал?..

Человек с аккордеоном

Молодежь на корабле это всегда событие. И дело не в том, что среди этих вчерашних выпускников «Анапы» может оказаться земляк. Кстати, понятие «земляк» вдали от берегов и цивилизации включает в себя именно те «две монтировки по карте», и на лопоухого первогодка, жившего на гражданке в соседнем с твоим Задрючинском Затраханске, смотришь как на родного. И тут же находятся и темы для разговора, и общие знакомые. Нет, дело не в этом. Не только в этом.

Дело в том, что совмещая ненужное с бесполезным, находясь в относительно небольшом, сугубо мужском, коллективе, изо дня в день видя одни и те же лица ты до предела пропитываешься тоской. И новое пополнение для тебя сродни глоту свежего воздуха. Как прибытие цирка-шапито в захолустный городок.

Быть может среди молодежи окажется искусный рассказчик, или музыкант, или еще какой-нибудь веселый затейник. И внесет он что-то новое в монотонные будни, и время побежит быстрее.

Потому и выясняют дотошно: «Что умеешь?».

— Ну, — спросили у него, — и что ты умеешь?

А вокруг — кубрик — койки в три яруса и глаза — заинтересованно ожидающие. А он стоит на середине, а свет — яркий, «дневной» заливает с ног до головы, высвечивает смущение.

— Я... ничего... не умею, — выдавил он, запинаясь.

— Ну-у-у, — протянули все разочарованно. Надо же, на всю боевую часть один «молодой» и тот ничего не умеет.

— Только... разве... на аккордеоне... — закончил он, окончательно покраснев.

— Играть? — переспросили у него с надеждой.

Он промолчал, делая себе смущение.

— Ну-у-у! — протянули все. Теперь уже обрадованно. Надо же, один «молодой» на всю боевую часть и такой... такой... музыкант, в общем.

— Ну ты молодец, Каликин, — похлопали его по плечу. — Нам как раз такой и нужен. Чтоб на аккордеоне играл. Да-а, молодец.

— А наш «молодой-то» каков! — сказали нам соседи по отсеку. — Говорит: «Я ничего не умею, только на аккордеоне играю».

— Ну? — сказали мы, не веря.

— Точно, — сказали соседи. — Так что приходите на концерт.

На корабле, как известно, есть все. Или почти все. По крайней мере, такая нужная для охраны Государственной Границы, вещь как аккордеон наличествует.

Поэтому вечером мы отправились в соседний кубрик. На концерт.

Каликина вывели на центр, на плечо ему повесили аккордеон и сказали: «Играй, Васнецов».

— Давай, Каликин, играй, — подхватили и мы. — А если, там, смущаешься, или еще чего... так не переживай, моцартов тута нет.

Каликин стоял с аккордеоном на плече и сочился потом.

— Ну так же нельзя, — сказали мы. — Он же стесняется. А ну, товарищи, поддержим маэстро! — И захлопали.

— Ну все, Каликин, — сказали ему секунд через десять. — Мы тебе уже похлопали. Так что... играй.

Пальцы Каликина скользнули по клавишам, а мы — зрители — замерли раскрытыми ртами: «Сейчас... сыграет».

И ни звука.

— Ну ты чо, Каликин?

— Да... ну... — пошел пятнами наш маэстро, — не... умею...

— Че-во?! — выкатили мы глаза. — Чего ты не умеешь?

— И... играть, — выдохнул Каликин.

— А чего ж ты говорил, что умеешь?!

А вот обманывать на Флоте не рекомендуется. Я имею в виду товарищей. Офицеров обманывать, конечно, тоже не рекомендуется, но ведь без этого не проживешь. И если изображая дурака перед командованием, ты поступаешь по— уставному, то изображая дурака перед своими — ты и поступаешь по-дурацки.

— Ты чего, Каликин, тупишь? — поинтересовались зрители. — Мы тут что, зря собрались? Раз надел аккордеон — давай играй.

Выражению лица Каликина мог бы позавидовать даже Юрий Никулин. По крайней мере, его «Балбесу» до Каликинского «Аккордеониста» было ой как далеко.

Нет, это не музыкант, — поняли мы. — Это клоун. И сегодня у нас не вечер музыки, а вечер юмора.

— Играй! — тон зрителей понемногу приближался к отметке «угрожающий». — Играй, Каликин!

Каликин растерянно огляделся. «Зрительный зал» взорвался хохотом.

— Давай, давай! — кричали ему сквозь смех.

Больше всех усердствовал Вова Станкевич.

— Ты хоть знаешь, чего мне стоило найти аккордеон?! — кричал он между приступами хохота. — Ты хоть знаешь, куда я за ним лазил?! — Вова был боцманом и, наверное, по совместительству заведовал аккордеонами. — Играй, давай! Дави клавиши!

Каликин решил последовать разумному совету старшего товарища. И принялся давить на клавиши, попутно растягивая меха. Некое подобие мелодии на несколько секунд прервало хохот.

— Ну! — крикнули зрители одобрительно. — Ведь получается! Получается же!

— Не умею я, — оборвав мелодию на полуноте, заныл Каликин.

Зрители начали валиться на палубу. Смех — громкий, непрекращающийся — перехватывал дыхание, протекал слезами и вырывался всхлипываниями.

— Ты ж только что играл! — кричал Вова Станкевич посреди громового хохота. — А ну давай, тяни меха! Или я...

И тут Вова пообещал Каликину такое... пожалуй это и медведя заставило бы играть... даже на арфе.

Аккордеон разразился чем-то тоскливо-скулящим. Это Каликин, давя клавиши сверху вниз, осторожно тянул меха.

— Во! — Вова удовлетворенно откинулся на переборку. — Ведь играет! Играет!

Зрители начали икать. Самые нестойкие судорожно дергаясь, ползли к выходу, надеясь там отдышаться.

— Я не говорил, что умею игра-ать! — Слова Каликина удивительным образом ложились на «музыку». Создавалось впечатление, что он не только играет, но и поет. — Я говорил, что видел как мужик игра-ал!

Все. До выхода не дополз никто. Весь «зрительный зал» тут же, не сходя с места, зашелся в икоте.

— У-уй-ди! К-ка-ли-ки-ннн! — простонали ему.

В общем, не пропал вечер, — решили мы отдышавшись. — Спасибо соседям.

Да всегда, пожалуйста, — ответили они. И глянув на Каликина, снова согнулись в хохоте.

Скоро праздник

Сорокалетие Победы отмечали с размахом. То есть не только с салютом, парадом и торжественным возложением увядших цветов.

Кроме всего этого решено было устроить театрализованное представление, кратко и точно поясняющее всем и каждому как героически наши предки сначала строили, потом ломали, потом снова строили. Попутно воздавая вечную славу героям — погибшим и все еще не успевшим.

Вы спросите: А кто будет все это изображать?

Я отвечу: Студенты, конечно.

Это сейчас у нас не студенты, а черти что, если честно. Какие-то непонятные, до предела американизированные клоны с головой, в которой кроме знаний, забитых вовнутрь так же по-американски узколобо, помещается только мечта о карьере, которую каждый, ну просто, обязан сделать. Я как-то попытался с таким вот выпускником местного Гарварда поговорить о Шекспире. И был на месте убит его ответом, гласящим, что Шекспир — это паленая водка. И что так оно и пишется — Шекспирт. А как он на карте Австралию искал...

Мда, и это наше будущее. Поэтому, я уже не удивляюсь когда теперешняя молодежь Вторую Мировую путает с Троянской, а про то, как Ленин по Красной площади бревно носил — даже анекдотов не знает.

А тогда был 1985 год, застой все еще процветал, а студенты были самой умной и прогрессивной частью населения. Вот и выпало им ознакомить всех остальных с тем, как трудно она досталась — победа-то.

Молодежь прыгала, плясала, бегала в разукрашенных футболках и, почему-то джинсах, намекая, не иначе, тем самым на второй фронт, а вот те, кто постарше...

А вот тем, кто постарше, выпала великая честь изображать памятники. Задача сложная, почетная. Когда тебя, наряженного по моде 1943г. два десятка гавриков с криком «Гэть!» подбрасывают над головой на каком-то хлипком и угрожающе трещащем сооружении...

А ты стоишь, обнимая еще двоих, тоже изображающих подвиг. И самое главное в этот момент — не расмеяться. Иначе, какой же это подвиг — если со смехом? Это уже и не подвиг вовсе и весь героизм — коту под хвост.

Вечер был теплый, и погода вовсю благоприятствовала. Поэтому Шурик решился удивить.

— А чего вы сейчас увидите, — сказал он, выходя в соседнюю комнату.

И гости замерли в предвкушении

— Вот. — И Шурик явился пред ними в военной форме и с каской на голове. — Вот я какой.

— Ну? — сказали удивленные гости. — Откуда это у тебя?

— А. — Шурик небрежно поморщился, подумаешь, мол. — Выдали. Буду статую на празднике изображать.

— Круто, оценили гости, потрогав.

Шурик так и сидел, довольный — в зеленой гимнастерке и широких галифе, барабаня пальцами по лежащей рядом каске.

— Пора нам, — сказали гости, дождавшись когда окончательно стемнеет.

— Я провожу. — Шурик поднялся, надел каску.

— Ты б хоть переоделся, — посоветовали ему гости.

— Зачем? — искренне удивился Шурик.

И правда, зачем? Зачем переодеваться — снимать гимнастерку, каску, вылезать из сапог... зачем? Если в форме намного интереснее.

— Пока, Шурик. — Гости стукнули по каске на прощанье и полезли в автобус.

— Пока, — сказал Шурик. И развернулся в сторону дома.

— Товарищ солдат, — услышал он внезапно, — подойдите ко мне.

Прямо перед ним стоял патруль. Капитан и два курсанта с азартными лицами гончих волкодавов..

Ничего плохого от нашей Армии Шурик не ожидал. «Ну что плохого может сделать родная Армия студенту? — думал он, наивный»

Шурик подошел и уставился на капитана заинтересованно. Капитан полминуты его пристально рассматривал, а потом поднес ладонь к виску и хищно произнес:

— Начальник патруля капитан Соловьев. Ваши документы. — И протянул руку требовательным жестом.

— Какие документы? — не понял Шурик.

Все свое ношу с собой — говаривали древние. Но какие еще документы, если все, что ты с собой носишь — это форма образца 1943г. и голова в стальной каске.

— Военный билет, увольнительная, — терпеливо пояснил капитан.

И тут Шурик понял, что в отношении вреда, не наносимого Армией студентам и ему, Шурику, лично, он до сих пор ошибался.

— Товарищ капитан, — быстро затараторил Шурик, надеясь, что все это глупая шутка, — я не солдат, я студент. Я документы могу принести, если надо... я живу рядом...

— Не надо, — отрезал капитан, и его курсанты напряглись. — Не надо приносить документы. — И без них понятно, что никакой вы не студент, а самовольщик... — он на секунду задумался и решил: — Из Трехизбенки. Там сейчас как раз учения.

После этих слов капитан принюхался. Он мощно втянул воздух сквозь ноздри и довольно заулыбался.

Шурик тоже понюхал. Только его улыбка была не довольной, а скорее недоуменной. Потому что пахло от него. Ну подумаешь, бутылка пива.

— Ага! — капитан плотоядно сощурился. — Дело ясное. Вызывай машину, Сидоров.

Шурик тоскливо посмотрел в темноту родной подворотни: «А вдруг! Рвануть сейчас и пусть потом ищут». Но на его запястье сомкнулись стальные пальцы Сидорова.

— Ша, Маша! — прорычал он. И обнажил клыки.

Дежурный в комендатуре разглядывал Шурика целых полторы минуты. И с каждой секундой делался недоуменнее.

— Вы его где добыли? — спросил он, когда недоумение заполнило его по самое горло и ничем не сдерживаемое хлынуло через рот.

— Самовольщик, товарищ майор, — влез с пояснением верзила Сидоров. Он всю дорогу до комендатуры цепко держал Шурика за руку. — Из Трехизбенки.

Капитан Соловьев согласно кивнул.

— И пьяный, — добавил он.

— Да? -рассеянно удивился майор. — А почему он в форме сорок третьего года? И в каске?

— Гм, действительно. — Капитан посмотрел на Шурика. — Шпион, что ли?

— Я студент, — угрюмо простонал Шурик.

— Как служить так вы все студенты, — привычно проворчал майор. — Ладно, разберемся. А пока... запри его, Сидоров.

— Есть! — И довольный Сидоров поволок Шурика в камеру.

Ночь Шурик провел в комендатуре. Утром, наконец-то, разобрались.

— Извини, студент, — сказали ему. — Бывает.

И засмеялись. Но отпустили. И Шурик, добираясь домой грустно думал: «А так ли она нужна мне, форма эта?».

Content

Константин Изварин
Военно-морские рассказы
(Подражание Покровскому)

О дверях и не только

О геометрии

О товарищах капитанах первого ранга

О месте подвига в жизни каждого матроса

Человеческий фактор

О швартовке

О крысах

Пошутил

Слово командира

О картошке, розыгрыше и вьетнамцах

Успех

Напугай товарища

Тоже выход

Мечты

Юному романтику

Об этот угол бились...

Ящик

Кстати, о птичках

Без истины

Тебе надо...

Пеленги

По тревоге

Не смотри...

В ожидании прилива

...С нарушением формы одежды...

За бортом

Легенда

Переполох

Всякое бывает

Флаг... поднять...

Восток ... такое дело...

Про Индию

Человек с аккордеоном

Скоро праздник