ИВАНОВЫ ГОДЫ. ИВАНОВО ДЕТСТВО

1

Давно хотел написать об опричнине. А никак не получалось. И не мог понять, почему. Но потом понял. Дело в том, что опричинина, сама по себе. просто часть жизни Ивана, не рассказав о которой, к теме никак не приступить. Ежели же рассказывать, то получится уже повествование не о «кровавом тиране«, а о хорошем и мудром человеке, стойно Ричарду III, Годунову, Макбету или Нерону, облоганном посмертно по политическому заказу. А это всяко интереснее. Только, как бычно, прошу учесть: ликбез — не исследование. Это всего лишь максимально краткое изложение точных фактов в их логической последовательности, с учетом труда десятка подлинных исследователей, прилежным эпигоном которых выступаю я, позволяя себе разве что дополнить их выводы толикой своих соображений…

Не думаю, что есть смысл брать старт с самого начала. Ну да, трудное детство, без отца, маму отравили, самого обижали всяко, комплексы копились, мятеж в Москве нервы сорвал, но все это, как известно, не помешало Ване парнем хотя и импульсивно–жестким, крови не боявшимся (а кто ее тогда боялся?), но, в принципе, не хуже и не лучше прочих. Так что, пожалуй, начнем не с детских лет, а с общеизвестной «карамзинской» схемы. Жил себе поживал на Москве юный царь Иван, имел «избранную раду» друзей (аристократ Андрей Курбский, друг детства, братья Адашевы, — родом попроще, — хват Алексей и храбрец Данила, да интеллектуал поп Сильвестр), жену Анастасию, умницу–красавицу, старого учителя, митрополита Макария, они на него хорошо влияли, он их слушался во всем, и все было хорошо. Аж до начала Ливонской войны. А потом вдруг, после смерти жены, «усмирявшей» злой нрав мужа, взбесился, и пошел рубить головы всем подряд — и боярам–княжатам, невзирая на заслуги, и бывшим друзьям. Став сперва «Грозным», а затем и «Безумным». И вообще, тираном. Странно как-то это самое «вдруг». Вот и давайте разберемся.

Прежде всего, совершенно ясно: первая кошка пробежала между царем и его «ближним кругом» чуть ли не сразу после присоединения Поволжья, и суть разногласий была предельно проста: что дальше? В том, что приостанавливать экспансию нельзя, все были вполне согласны. Россия была на подъеме, готова и к усилиям, и к рывку, имела войска, деньги, припасы, короче говоря, все, что нужно для реализации самых обширных планов. Вопрос заключался в том, какое направление избрать. Вариантов было ровно два: продолжать движение на юг, в направлении Крыма (а чем он лучше Казани и Астрахани) или развернуться на запад, в Ливонию, и логика была в любом из решений.

Крым, безусловно, досаждал. Крым тревожил набегами богатые южные вотчины, и это злило боярство, считавшее, что хана пора прижать к ногтю, благо, после Казани, Астрахани и Ногаев дело казалось не слишком сложным. Более того, покончить с Крымом означало присоединить к России богатейшие земли Дикого поля, — то есть, опять-таки округлить вотчины бояр, а кроме того, и государственные земли, сняв необходимость частичных конфискаций земли у вотчинников (о чем Иван поднимал вопрос еще раньше, на Стоглавом соборе). Короче говоря, очень богатая идея и очень вкусный приз. Однако и куда более мощный, нежели Казань с Астраханью, многолюдный, хорошо организованный, и тем более опасный, что за его спиной маячила Порта, — на тот момент самая сильная и очень агрессивная держава мира.

С другой стороны, досаждала и Ливония. Орден, имея в активе договор с Польшей, вел себя предельно нагло, задолжал дань аж за полвека (в 1502–м по договору обязался платить, но не выплатил ни копейки), а главное, мешал реализовывать государственные проекты (например, в 1548–м под страхом смерти развернули назад более сотни специалистов разных профилей, нанятых Иваном в Германии). И плюс ко всему, обнулить Орден (это общеизвестно) означало бы получить полноценный выход к морю, с ухоженными портами, причем, формально «возвращая отчины и дедины», отнятые когда-то немцами и шведами. А самое главное, в это время всем уже было понятно, что Орден поражен системным кризисом и находится на грани распада. Промедлить с «западным» вопросом означало бы отдать Прибалтику в куда более сильные руки, получив на границах новых, опасных врагов.

С точки зрения геополитики, ясен пень, важнее был Запад. Крым грабил, кусал, но не более того, и Турция, занятая войной с персами и Империей, особо не докучала, а вот Ливонии вот–вот могла начаться Большая Игра, и царь, судя по его действиям, это прекрасно понимал. Зато у думных «западный» вектор никакого восторга не вызывал. Особых земельных богатств на этом направлении не предвиделось, «немци» были врагом незнакомым и опасным, тем паче, с мощной «крышей» в лице Священной Римской Империи Габсбургов. А главное, затянись война на западе всерьез и возникни у государства нужда в деньгах, — что было более чем вероятно, — единственным источником дохода могла стать только частичная конфискация боярских земель, — и хотя об этом не говорилось вслух, это понимали все.

Короче говоря, споры на эту тему в Думе не могли не быть жесткими, и судя по всему, что случилось дальше, решение «На Запад!» было пробито лично Иваном, и не без великого труда. Вполне возможно, — это допущение, — с помощью митрополита Макария, которому не могла не греть душу идея слегка поджарить «латыну» и «лютеров» (с мусульманами Церковь ладила). И поначалу все было как нельзя лучше. Польша сразу вмешаться не могла, требовались длительные согласования, Литва интересов в Ливонии не имела, так что сразу пошли победы. В январе 1558 года русские войска прошли вдоль–поперек почти всю Ливонию, до Риги и Ревеля, взяли много важных городов, в том числе важнейший порт Нарва и Юрьев, несправедливо именовавшийся Дерптом, и вышли к границе Восточной Пруссии. Европейские листки уже писали ужасы о том, что даже шведский король «только ценой денег смог купить себе мир» и «если суждено какой-либо державе в Европе расти, так именно Москве».

В самом деле, по всем приметам, Россия брала Прибалтику всерьез и надолго. При полном, между прочим, одобрении туземцев, с появлением русских войск взявшихся за топоры против хозяев, а пришельцам оказывавших всяческую помощь. Разумная политика Ивана лишь укрепляла готовность горожан идти на компромиссы. И был резон: ужасный «тиран и варвар» резню не устраивал, а вот милости оказывал вовсю. Скажем, Нарве, ненавидевшей Ревель, как исконного конкурента, не позволявшего ей вступить в Ганзу, царь, — в пику ревельцами, — предоставил совершенно невиданные льготы. Город освободили от постоя, жителям предоставили полную свободу вероисповедания, нарвские купцы (на дикую зависть ревельским)получили право беспошлинной торговли по всему царству Ивана плюс право посылать караваны в Германию. А еще нарвским деревушкам москвичи даром предоставили скот и зерно для посева, — в счет компенсации за разграбленное при вторжении. После чего задумались и в Риге, и в Ревеле.

Вот-то тут, на пике успеха, начинается необъяснимое. Весной 1559 года, после череды сплошных успехов, русской армии оставалось только добить главные силы Ордена, засевшие в Вендене (столица) и Мариенбурге (резиденция магистра) и с ходу оформлять победу, подписывая с фактически раздавленным Орденом мир на своих (любых!) условиях. И вот тут Алексей Адашев, полномочный представитель царя на фронте, получив от ливонцев просьбу о «полевом» (временном) перемирии (но не согласие на мир!) отдает приказ воеводам приостановить наступление и соглашается «не воевати» с марта по ноябрь. Это предел абсурда, но так оно и было. Более того, Адашев даже вступает в переговоры с рижанами и ревельцами о настоящем мире в обмен на всего–навсего мелкие уступки в торговле. И что самое дикое, Иван не только санкционировал задним числом это нелепое решение, но и дал добро на поход в Крым.

Вот здесь уже никакой логики нет. Вернее, есть, но уже совершенно по г–ну Милюкову: или глупость, или измена. Но дураком Адашев не был, — во всяком случае, перемирие с Орденом он оправдывал очень красиво, ссылаясь и на усталость войск, и на распутицу, и на проблемы у южных границ, — а подозревать измену у нас пока что нет никаких оснований. Просто, судя по всему, на царя очень сильно давили. И Дума (по уже изложенным соображениям), и Курбский, бывший в этом смысле представителем княжат в Избранной Раде, и Адашевы, мечтавшие получить во владение столько земель, чтобы сравняться влиянием со «старомосковскими». Позже, в Первом послании Курбскому, Иван очень коротко помянет дискуссии на тему Крымского похода, назвав их «злосоветием», — и нам остается только гадать, какие лютые драмы таятся за этим коротким определением.

Впрочем, как бы то ни было, Крым оказался крепким орешком. Он и позже не давался легко, а уж в XVI столетии и подавно. Безводье, татарские налеты, совершенно неприступные укрепления Перекопа, и в итоге хотя и как бы успех, но именно что «как бы«. По результатут стало очевидно: прорваться в Крым можно, пограбить можно, но закрепиться никаких шансов нет. То есть, стратегический провал. Правда, позволивший царю укрепить свое влияние, ибо не судят только победителей. Впрочем, никаких казней не случилось. Просто идиллия Избранной Рады сошла на нет, — и на исходе 1559 года оба Адашевых убыли на фронт, искупать кровью. Причем в обиде мог считать себя только Алексей, для которого чин воеводы был огромным понижением. Одновременно покинул Москву и поп Сильвестр, причем совершенно добровольно: он хлопотал за Адашевых, не преуспел и устроил демарш, «своею волею» уехав в Кирилло–Белозерский. Кстати, прихватив огромную библиотеку, и оставив при дворе «деспота» сына — делать карьеру.

А между тем, ситуация в Ливонии за полгода «адашевского перемирия» коренным образом изменилась. Осознавший полную безвыходность своего положения, Орден нашел «крышу»: 31 августа 1559 года магистр Готхард Кеттелер подписал в Вильне с королем Польши и Литвы Сигизмундом II договор о «вступлении Ливонии под протекторат Польши», спустя две недели дополненный договором о «военной защите». Отныне, — спасибо Адашеву, — России предстояло иметь дело не с распадающимся прибалтийским замухрышкой, а с одной из самых сильных держав Европы. Больше того, стоило Польше «принять под покровительство» Лифляндию и герцогство Курляндское, в игру вступили Дания, явочным порядком занявшая Эзель, и Швеция, взявшая под контроль Ревель и северные районы Эстляндии (позже, — уже в 1561–м, такой раздел был официально закреплен и оформлен Виленским договором).

Ну и прикиньте, какой выбор у Ивана. Можно, конечно, прекращать войну, оставив за собой Дерпт, Нарву и клочок Эстляндии, но это, по факту, проигрыш, не покрывающий даже расходов (нарвская торговля все равно перекрыта). А можно и вновь атаковать, поскольку хотя договор Ливония с Польшей и подписан, пока новый супостат раскачается собрать войска, есть шанс выиграть. И царь, как известно, принимает решение идти по второму варианту, — вновь с полным успехом. Уже в январе 1560 года русские взяли Мариенбург, а потом, через несколько победных месяцев, Курбский штурмом берет и «несокрушимый» замок Феллин, где победителям досталась вся орденская артиллерия, почти вся казна и руководство Ордена во главе с магистром Вальтером фон Фюрстенбергом. После чего эсты поднимают очередной мятеж в поддержку русских, рыцари толпами бегут за кордон, и, — ап! — Ордена фактически больше нет.

Этот момент — второй звездный час России в ходе кампании. Хрен с ними, с датчанами на Эзеле, и с Ригой, куда вошли литовцы, тоже можно подождать, но Ревель лежит, как на блюдечке. Стены, правда, крепки, но защищать их шведам некем, они мобилизуют даже городскую шпану, назначив «Ганнибалом Эстонии« известного уголовника Иво Шенкенберга, — а уж заняв Ревель, можно говорить с поляками и Литвой совсем иначе. Да и с Европой в целом тоже. Тем паче, Европа готова. Слухи из Ливонии вызвали там настоящую панику. Уже в конце 1559 года Альберт Мекленбургский объявил свои земли в «состоянии опасности от московского нашествия». Несколько месяцев спустя, на Рейхстаге, он же докладывает о том, что «Московский тиран начал строить военный флот на Балтийском море, вверяя управление испанским, английским и немецким капитанам». В связи с этим, мекленбургский герцог прямо попросил Рейхстаг «настоять перед нидерландским и английским правительствами, чтобы они перестали доставлять оружие и другие товары врагам всего христианского мира, дабы не дать утвердиться в Ливонии восточному государю». Однако, выслушав герцога, «съезд постановил обратиться к Москве с торжественным посольством, к которому привлечь Испанию, Данию, Англию, предложив восточной державе вечный мир и тем самым остановить ее завоевания».

То есть, повторяю: Европа созрела отдать Ивану все, что он реально контролирует. Дело за малым, взять под контроль побольше и предлагать мир с позиции силы. А сил для этого вполне достаточно. И тут, когда победа опять словно в руках, более того, когда, — это уже слова самого царя, — «вся Германия до исхода лета нашей была бы», русские войска опять останавливаются, а затем, потоптавшись на месте, начинают действовать вопреки всем инструкциям и диспозициям. Не все, — а главные силы, возглавляемые (какая странность!) братьями Адашевыми: Алексей и Данила, вопреки воле царя, приславшего подкрепления с прямым приказом брать Ревель, решают, что задача невыполнима и разворачиваются на важный, но в данной ситуации все-таки второстепенный Вейсенштейн (Пайде), — который тоже, потеряв много воинов, взять так и не смогли. В связи с чем, оправдания насчет невозможности взятия Ревеля перестают выглядеть убедительно. Типа, если и Вейсенштейн взять не смогли, так кому вы вообще нужны?

Что за напасть приключилась? Почему? С какой стати? Никто не знает, и видимо уже не узнает никогда. Разве что Руслан Скрынников осторожно предполагает, что какие-то веские причины (типа, воеводы «опасались удара литовцев из-под Риги») все-таки были, но это совсем не убеждает. Хотя бы потому, что вражеских войск под Ригой было совсем немного. Но, в любом случае, дорогие читатели, прикиньте, что бы сами вы сделали на месте царя. Ага. Именно. И я тоже. Иван же и на сей раз до неприличия мягок. Конечно, Алексей Адашев полностью снят с командования и назначен комендантом Феллина, а чуть позже переведен в Дерпт, «товарищем» к воеводе Хилкову, его брат понижен в должности, — но и только. И как оно было бы дальше, сказать нельзя, но с это самое время в Москве скоропостижно умирает Анастасия.

Сказать, что для Ивана это удар, значит, не сказать ничего. Что там была любовь, не отрицает никто из историков, но молодая царица, помимо прочего, была еще и совершенно уникальным человеком. Мало того, что, провожая жену, царь «от великого стенания» почти не мог идти и его вели под руки, так еще и Москва, которая слезам не верит, свою государыню, судя по всему, любила: посадский люд, как сообщает летописец, пришел на похороны (диво дивное!) «не для милостыни» и в таком числе, что что «от множества народу в улицах едва могли тело ея отнести в монастырь». А поскольку смерть молодой, здоровой женщины была решительно никак не объяснима, сразу после похорон началось следствие. И выяснились любопытные вещи. Следов отравления, правда, не нашли, зато стало известно, что царицу постоянно мучили какими-то интригами. Какими, опять-таки неясно, но, по логике, причастны были все те же «старомосковские», которым она очень мешала. Не сама по себе даже, но тем, что братья ее, Даниила и Никита, сформировали свой, отдельный клан, внося разброд в устоявшийся баланс сил в Думе. «Худородных» ненавидели, но копать под «шурьев», особенно, с учетом отношений царственной пары, не решались.

В общем, есть ощущение, что было там что-то такое, очень непонятное. Даже не совсем ощущение. Я не знаю, как расшифровывать основной вывод следствия, согласно которому косвенными виновниками кончины царицы назван Сильвестр «сотоварищи», чьими «словами непотребными» Анастасия была «околдована». И что это были за «слова», тоже не знаю. Но факт есть факт: по итогам расследования Дума постановила вызывать Сильвестра и Алексея Адашева в Москву, на суд, и митрополит Макарий это решение поддержал. Однако «тиран и деспот» по–прежнему ведет себя вовсе не в соответствии с представлениями режиссера Лунгина. Сильвестра всего лишь («Не в этой жизни с ним буду судиться») переводят из престижного монастыря на Соловки (сын по–прежнему при дворе и делает карьеру). Алексей Адашев снят с должности «товарища» воеводы и взят под стражу, — но не в поруб, а судя по всему, под домашний арест, — там же, в Юрьеве, где, спустя пару месяцев вдруг (молодой, полный сил бугай) отдает концы.

И в этой смерти, как и в смерти царицы, есть что-то странное. Во всяком случае, исходя из того, что Иван, получив известие, срочно послал в Юрьев одного из самых доверенных дворян, повелев «все разыскать по полной совести». Увы. Выводы следствия нам, к сожалению, неизвестны. Но исключать напрочь, пожалуй, можно только самоубийство. Для православного — великий грех, пагуба души, а в те времена к этому относились серьезно. А так что ж, мог и, простыв, «померев горячкою», мог и упиться до смерти от тоски, а мог, думается мне, отбросить коньки и от яда. Потому что очень похоже, много было на Москве народу, не хотевшего, чтобы Алексей Федорович, будучи рано или поздно доставлен в столицу, заговорил.

А между тем, война продолжается и войска продолжают наступать. Хотя Польша уже ввязалась по полной программе, Иван, проявляя чудеса изворотливости, не сдает позиции и держит ситуацию под контролем. Вернуть все, столь дурацки потерянное, уже невозможно, но можно переиграть проигранную партию. 20 августа 1561 года царь заключает перемирие со шведами аж на 20 лет, признав их право на земли Эстляндии и Ревель, доставшиеся им по «Виленскому пакту». Параллельно начаты переговоры и с Данией, которой Россия уступила Эзель, которым все равно никогда не владела. И после всего этого Иван разворачивается на Польшу с Литвой.

Отметим сразу: теперь все совсем не так радужно, как три года назад. Война тяжела, изнурительна, появились сложности с пехотой, а одной конницей немного навоюешь. Даже Курбский начинает терпеть поражения, — самое тяжелое у Невеля. И тем не менее, Иван изыскивает ресурсы. В январе 1563 года, приняв на себя руководство войсками, он начал поход на Полоцк — важнейшую крепость на полпути к самой Вильне, на стыке границ Литвы и Ливонии, и всего за две недели взяли его, отпугнув армию Радзивилла, не посмевшую даже вступить в бой. Что интересно, «тираном и деспотом» были обласканы и отпущены без выкупа все пленные, а в городе воцарился идеальный порядок. Под страхом лютой казни наместникам было предписано горожан «правити поместном обычаю», а «суд вести честный, скорый и правый». Правда, предельно жестоко поступили с евреями, не пожелавшими креститься.

Это — зенит. Под ударом Рига. Под ударом Вильно. Сигизмунд намекает, что есть смысл поговорить о мире, на что царь отвечает благожелательно, но уклончиво. О том же Ивану пишет в личном письме кайзер Фердинанд I, предлагая вместо «ненужного кровопролития между христианами» заключить союз и объединить усилия в борьбе с общим врагом, Портой. Ответ Ивана был невероятно элегантен. Он сообщил коллеге, что «здешние немци преступили божию заповедь» и «впали в Лютерово учение». В связи с чем, он, благочестивый государь всея Руси, «отчаяся надеятися» на возвращение ливонцев к «справедливости и старому закону», вынужден был начать войну. То есть, получается, сражается за интересы самого Фердинанда, а также и Святого Престола, для которых лютеране были главной головной болью. Такого разворота событий ни император, ни папа не ожидали, и на какое-то время, пока они обсуждали сей поворот сюжета, всякая помощь Польше и Литве из Германии была не то, чтобы прервана, но приморожена.

Итак. Весна 1563 года пик успехов. Правда, праздник со слезами на глазах. Иван потерял Анастасию. Иван потерял друзей, сделавших что-то очень скверное. Именно в таком порядке. А значит, врет Карамзин насчет «после смерти жены», потому как первая опала Адашевых и отъезд из столицы Сильвестра случились не после смерти царицы, а очень даже до. Но, как бы то ни было, хоть Избранная Рада и перестала существовать, хотя Алексей в могиле, а Сильвестр в ссылке, но ни Данила Адашев (пониженный, но живой и на службе), ни Андрей Курбский (бывший с Алексеем, как иголочка с ниточкой) никаким карам не подверглись. И боярам головы не рубят. Нет на Иване крови. То есть, конечно, есть. — царь все-таки, — но куда меньше, чем у европейских коллег. И в любом случае, он пока еще никакой не Безумный и даже не Грозный.

2

Итак, 1563–й. Вершина успехов. Восток Ливонии не только занят, но и закреплен. Выход к морю пробит. Со Швецией — длинное доброжелательное перемирие. С Данией тоже. Литва в, мягко говоря, сложной ситуации. Правда, переговоры о мире, начатые по инициативе Вильны, идут ни шатко, ни валко (Полоцк отдавать литовцы не хотят), но позиции у русских куда крепче: их войска действуют уже и на территории Великого Княжества, тревожа аж виленские пригороды. Вполне очевидно, что ежели супостат будет кочевряжиться, дело может кончиться походом на столицу. И вот при таком-то, казалось бы, предельно благоприятном раскладе, у Ивана начинаются сложности в тылу: «старомосковские» начинают показывать зубы.

Как мы уже говорили, «западный» проект этому сектору элиты активно не нравился. А теперь, когда, при всех успехах, стало ясно, что блицкригом не пахнет, раздражение стало очевидным. По массе причин, из которых главными назову, пожалуй, две.

Во–первых, как и опасались аристократы, потребность в средствах породило тенденцию к ревизии царем земельного фонда. Еще в 1561–м он приказал дьякам разработать новое уложение о вотчинах, а 15 января 1562 года проект был утвержден. Отныне «отчины и дедины» переставали быть полной собственностью владельцев. Ранее они могли делать с ними все. Продавать, менять, при отсутствии сыновей или зятьев, передавать по наследству родичам по боковой линии. А теперь на продажу и обмен накладывался запрет, а братья или племянники могли наследовать вотчины лишь в особых случаях, с разрешения царя, — что означало в реале уход выморочных фондов в казну.

На деле это означало резкий подрыв не столько экономической мощи «древлей знати», сколько удар по ее социально–политическому статусу (ведь царь отбирал не дарованные права, а доставшиеся от предков, тем самым указывая, что традиции ему не указ). И княжата это прекрасно понимали. Гневное обвинение Курбского в «разграблении» многих «сильных и славных» родов, сделанное, — прошу заметить! — задолго до начала больших репрессий, — яркое тому подтверждение. Аристократия не становилась беднее, её грабили на политические права, а этого терпеть было невозможно. Тем паче, что царь, избегая волокиты и прочих радостей сословного правления, все больше опирался на подчиненные ему лично приказы, укомплектованные худородными грамотеями, во всем зависящими от государя. Как писал тот же Курбский, «ныне им князь великий зело верит, а избирает их ни от шляхетского роду, ни от благородна, но паче от поповичей или от простого всенародства, а то ненавидячи творит вельмож своих».

Ничего удивительного, что недовольство, долгое время скрываемое, начало обретать зримые формы. Если раньше дело ограничивалось интригами с опорой на Адашевых (которым, можно предположить, сулили «принять в свои» в случае успеха), то теперь, когда Избранная Рада прекратила существование, «старомосковским» пришлось выходить из тени. О мятеже речи, конечно, не было, зато возникла тенденция к «отъездам». То есть, к уходу от «плохого» государя к другому, «хорошему». Что любопытно, по традиции (которая формально не была запрещена), такое право у княжат было (иное дело, что с этим государи московские жестоко боролись). Однако даже по этой традиции «отъезд» был допустим только в мирное время. В военное же справедливо рассматривался и карался как государственная измена.

Впрочем, такими мелочами аристократы не особо заморачивались. Вскоре после взятия Полоцка при попытке «уйти в Литву» был арестован князь Иван Вельский, видный лидер Думы, причем при обыске у него обнаружились грамоты от короля и великого князя Сигизмунда, гарантировавшие ему «защиту и службу», а также ряд документов, однозначно свидетельствовавших о длительных контактах с врагом. Князю, естественно, отсекли голову, но прочти тотчас, — опять при попытке бежать, — был перехвачен еще один князь, Дмитрий Курлятев, занимавший стратегически ключевой пост воеводы Смоленска. Ему, правда, повезло: никаких бумаг при нем не нашли, он упирал на то, что никуда не бежал, а всего лишь заблудился, охотясь, дело ограничилось ссылкой в отдаленный монастырь, но тенденция определилась, и опасность этой тенденции была очевидна.

Небольшое, но важное отступление для тех, кто не вполне понимает, что такое «отъезд» и в чем его опасность для государства. Дело не в том, что боярин Х или князь Y паковал чемоданы, садился на коня и уезжал служить другому господину. Это чепуха. Дело в том, что московское общество было в те времена очень патриархально, и если в аппарате подвижки еще случались (те самые приказные), то в вотчинном мирке все было как при дедах–прадедах. У княжат были «свои» дворяне, «свои» боевые холопы, «свои» крестьяне, — короче говоря, «свои», из поколения в поколение, подданные, служившие прежде всего своим природным господам, — а уж кому там подчиняется или не подчиняется господин, это его дело. Таким образом, «отъезд» боярина ставил под сомнение верность престолу тысяч людей и целых подразделений. А если боярин, ко всему, был еще и старшим в роду, то и всего рода, поскольку власть «отца» считалась непререкаемой (недаром же позже убийство Федором Басмановым отца по приказу царя общество правильно восприняло, как жесточайший удар по традиции). Если же учесть еще и родственные связи, паутиной связавшие «старомосковскую» знать, то при каждом «отъезде» под вполне обоснованное подозрение попадал уже не один род, а сразу несколько, — а значит, и еще десятки тысяч служилых людей, воинов и налогоплательщиков. Сами подумайте, дорогие читатели, какими средствами гасили бы такую тенденцию вы, особенно, в военное время.

И вот в такой напряженной ситуации, в довесок ко всему, всплывает вслед за ним и «дело Хлызнева–Иванова», раскрывающие очень нехорошую картину поведения царского кузена, князя Владимира Старицкого. «Принц крови» и вообще-то был на нехорошем счету. Даже не из-за каких-то собственных претензий (сам он, судя по всему, был тряпка и неумен, — недаром Иван пишет о его «дуростях» с явным презрением). Но он имел слишком много прав на престол и слишком много «стармосковских» об этом не забывали (чего стоил один только «бунт у смертного одра», когда боярство отказало умирающему Ивану в присяге его сыну). Так что, присмотр за кузеном, следует полагать, был особый, «кротов» в его окружении внедряли с пристрастием, — и вполне вероятно, одним из таких «внедренцев» был некто Савлук Иванов, удельный дьяк Старицкого, присматривавший за его личной канцелярией. Именно от него потянулась страшноватая ниточка.

Сюжет имел предысторию: когда русские войска еще только шли к Полоцку, по пути делая все, чтобы создать у литовцев впечатление, что идут не туда, куда идут, из ставки Старицкого «бежал» некто Борис Хлызнев–Колычев, один из самых доверенных дворян князя, сдавший полоцкому коменданту планы русских войск. Это была прямая измена, но «тиран и деспот» все-таки не захотел раскручивать дело, заявив, что не верит в причастность брата, и всего лишь установив над ним открытый надзор. А спустя пару–тройку месяцев на Москве стало известно, что в уделе Старицкого брошен в поруб тот самый Савлук Иванов, пытавшийся «съехать в Москву с некоими вестями». Естественно, арестованный был вытребован в столицу, допрошен лично царем, — и по итогам допроса выяснилось нечто такое (протоколов нет), что был отдан приказ о конфискации Старицкого княжества и аресте князя Владимира и его матери, дамы политически весьма активной и однажды уже пытавшейся сделать придурковатого сына государем.

При этом, крови Иван опять-таки не жаждет. Имея на руках какие-то очень серьезные улики, он отказывается судить родственников, а все документы по делу передает в руки тех, кого трудно заподозрить в пристрастности: «и перед отцом своим богомольцем Макарием митрополитом и перед владыками и перед освященным собором царь… княгине Ефросинье и ко князю Владимиру неиспроавление и неправды им известил и для отца своего Макария митрополита и архиепископов гнев свой им отдал…». То есть, как бы отдает вопрос на решение церкви. И церковь решение принимает: 5 августа княгиня Ефросинья пострижена в монахини и сослана в монастырь, но весьма престижный, с режимом, позволяющим вести жизнь не монахини, а вдовствующей княгини. То есть, в реале, просто отделена от сына–марионетки, сам же Владимир получает обратно свой удел, а уже в октябре царь приезжает в Старицу и едет с кузеном на охоту. На мой взгляд, говорящий нюанс: на такое мероприятие, где и оружия полно, и чужих людей, руководители высокого ранга с теми, кого всерьез опасаются, не ездят.

Как видите, все еще никакой крови. Кроме тех, по ком плаха и так плакала, в строгом соответствии с законом. Беззаконие начинается позже, зимой, и очень красиво об этом пишет, разумеется, Курбский, со слов которого все пикантные подробности собственно нам и известны. Если вкратце, то так: на обычном царском пиру решил психопат Ваня поиздеваться над заслуженным воеводой, князем Михайлой Репниным, и велел ему плясать вместе со скоморохами. Типа, все пляшут, а чем ты лучше? — «Веселися и играй с нами!». Князь Михайла, однако, «личину» растоптал и гордо обвинил безумца во всех грехах, за что его, бедолагу, вытолкали взашей, а затем и пролили «святую» кровь, прямо в церкви, где он молился Богу вместе с зятем, князем Юрием Кашиным, тоже воеводой далеко не из последних.

На самом деле, все здесь фигня. Вплоть до подробностей. Точно известно, что убили Репнина не в церкви, а около нее, не оскверняя храм, и что с зятем покончили не там же, а «опосля», на дому, и вообще, никаких деталей Курбский, находившийся далеко от Москвы, знать не мог. По мнению историков, даже очень Ивана не любящих, сюжет вообще напичкан вымыслом, чтобы страшнее было. С Курбского станется. Единственное, чего оспаривать нельзя, да и не надо, — это убийство обоих воевод утром 31 января 1564 года по приказу царя без должной процедуры, в рабочем порядке. Событие, в самом деле, для тогдашней Москвы неординарное, требующее разъяснений, — и на мой взгляд, в этом смысле представляет интерес версия Януша Вильчака, основанная на найденных им в варшавских архивах документах, а позже поддержанная рядом исследователей, в частности, Натальей Прониной и Михаилом Зарецким.

Коротко. В конце 1563 года Сигизмунд, король Польши и великий князь Литвы, прислал в Москву очередное посольство. Обсуждали условия мира. Не договорились. И послы уехали восвояси, а русские войска возобновили военные действия. Однако практически сразу стало ясно, что игра идет по правилам врага: литовцы действовали на упреждение, предугадывая все маневры русских частей, предотвратили их соединение и 28 января 1564 года на берегах Улы нанесли тяжелейшее поражение армии Петра Шуйского, остатки которой бежали в полном беспорядке. Элементарная логика указывала на измену, а поскольку враг был в курсе всех перемещений русских войск, на наличие «крота» в самых верхах, поскольку диспозицию во всех деталях знали только сам царь и думные бояре, утверждавшие план (то есть, в основном, воеводы).

Что, собственно, подтверждается и тем самым документом из польского архива, — частью «малого отчета» Юрия Ходкевича (главы посольства), — где помянуто о «добро и важно услуге нашего друга на хорошее будущее». Ясно, что «друг» не поименован, но ясно и то, что Михайло Репнин был и думным, и воеводой, а значит, входил в круг подозреваемых. А поскольку репрессии были «точечными», не обрушившись на всех подряд, ясно и то, что были у государя какие-то, пусть нам и не известные, но очень серьезные мотивы заподозрить именно его. Что, собственно, подтверждает и он сам, указывая по этому поводу, что «суд не крив», поскольку «сия их измена всей вселенной ведома», а «таких собак везде казнят!». Отсюда же и проясняется вопрос, почему обошлись без законной процедуры, то есть, без рассмотрения в Думе. Чтобы Дума выдала под топор одного из авторитетнейших аристократов, нужны были совершенно убойные доказательства, но такие доказательства, будь они озвучены, могли ставить под удар слишком многих членов той же Думы (едва ли Репнин действовал совсем в одиночку), а к схватке со всеми «старомосковскими» кланами сразу он, разумеется, готов не был. Потому две головы с плеч, а остальным намек.

А вслед за тем, — не день в день, но вскоре, — бежал Курбский. Казалось бы, без всяких оснований, с поста главного наместника в Ливонии, «аки тать в нощи», бросив жену с детьми на произвол «тирана и деспота» (который их пальцем не тронул), но не забыв прихватить очень много денег. Бежал, как только узнал о казни Репнина и Кашина, что само по себе еще ни о чем не говорит, — до того не значит из-за того, — а вот будучи дополненным некоторыми деталями, говорит о многом. Совершенно точно ведомо, например, что задолго (минимум за полтора года) до бегства князь Андрей установил контакты лично с королем Сигизмундом и его «ближним кругом», получив от них официальные, с подписями и печатями, гарантии «королевской ласки», — то есть, называя вещи своими именами, стал штатным (и платным) агентом врага. Более того, известно и что за год до побега князь, находясь в полной силе и славе, взял большой заем у какого-то монастыря, и вся сумма, взятая в долг, была не потрачена, а находилась при нем во время бегства, — то есть, вариант отхода был просчитан заранее.

И на том довольно о Курбском. Мудак он был по жизни, и кончил плохо, — на том и весь сказ. Разве что, связывая воедино все сказанное, считаю возможным предполагать, что, в самом деле, к бегству князя, не знавшего, о чем там в Москве уже знает царь, подвигли именно поражение на Уле и последовавшая за оным казнь Репнина, служившего ранее, кстати, под его руководством. Куда важнее другое. Затеяв свою знаменитую переписку с Иваном, князь Андрей, совершенно несомненно, руководствовался своим чересчур развитым ego. Типа, не догоню, так согреюсь. Хорошо зная друга детства, он ничуть не сомневался, что тот будет уязвлен, и радовался этому. Однако, при всей образованности, был, видимо, глуп, потому что в первом же своем письме проговорился о том, о чем не следовало бы говорить. А Иван, как ни обидчив был, умом обладал незаурядным, — и. прочитав о «сильных во Израиле», которые не забудут и не простят, все понял вполне конкретно, сделав вывод, что беглец говорит не только от своего имени.

По сути, главным врагом царя оказывалась не Вильно, а Москва. Не вся, конечно, но аристократическая — однозначно. Тем паче, что переплетение родственных связей, многократно перекрещенное свойство, дружбы и так далее предполагали, что вполне надежных людей среди «старомосковских» просто нет и потенциально в заговорах, нынешних или будущих, могут оказаться завязаны все. Или, по крайней мере, все, по–настоящему сильные. Такие роды, как недавно еще «худородные» Захарьины или Годуновы, конкурируя с княжатами, скорее всего, оказались бы на стороне престола, но их сил, влияния, да и военных возможностей для успеха при вероятной конфронтации, безусловно, не хватало. А необходимость, пока не поздно, наносить по княжатам удар была отчетлива необходима. И направление удара тоже подразумевалось само собой: разбить «обоймы», разорвать те самые связи «отчичей и дедичей» с их «отчинами и дединами», вырвать из традиционной почвы.

Иными словами, вопрос стоял об уничтожении основы основ, о ломке традиции раз и навсегда. Не ограничении в наследственных правах, как было сделано в 1562–м, но именно лишении аристократии главных ее прав, привилегий и, главное, возможностей, непоколебимо наследованных от предков. Учинить такое просто указом государя было невозможно: его бы просто сбросили. Провести подобное через Думу, тем более, даже предлагая взамен «отчин и дедин» более выгодные владения, — это сочли бы просто насмешкой, и опять-таки, сбросили бы, и никакие «новые люди», никакие Годуновы и Захарьины ничего бы не сумели сделать. Выбор был предельно прост: или делать вид, что все нормально, ограничиваясь точечными репрессиями и лавируя, — но такая политика надолго не годилась (напряжение в элитах было слишком велико), или идти ва–банк...

3

Сразу.

Всем, налетевшим соколятами поминать «Малую Землю« и «Возрождение«, опровергать события 1565 года событиями 1541 года и потреблять фамилию «Резун«. Дорогие мои, хорошие. Я таки понимаю, что вам что-то не нравится. Но я, в даном, по крайней мере, случае, не ученый, строящий гипотезы. Я просто человек, берущий общеизвестные факты и проверяющий их на оселке элементарной житейской логики. Так как сам понимаю. Без всяких идеологий и без всякой морали в стиле г–на Лунгина или, не приведи Боже, г–на Радзинского. И если какой-либо конкретный факт в моей трактовке Вам не по нраву, — гип–гип–ура. Опровергайте. Но только, чур, без ссылок на карамзиных–костомаровых, которые, как и мы с вами, не критерий истины, а логикой. Своей. Житейской. Без слюней и соплей по любому из возможных поводов.

Поняли?

Хорошо.

Едем дальше…

Картина общеизвестная: 3 декабря 1564 года Иван без всяких предупреждений покинул Москву, прихватив с собой обоз, семью и самых доверенных людей, уже с пути отправив в Белокаменную официальную грамоту о «сходе с престола» — Думе, а позже обращение к московским посадам, публично зачитанное ровно через месяц после отъезда.

Не стану злоупотреблять цитатами.

Вкратце же суть отречения заключалась в том, что царь

«гнев свой положил на бояр… и на казначеев и на дьяков и на детей боярских… за измены и убытки Государству… И опалу свою на них положил за то, что они «людям многие убытки делали и казну Государеву растащили: И земли себе его Государьские разоимали, и друзьям своим и родне земли (те) раздавали: И о Государе и о его Государстве и о всем Православном Христианстве не хотя радети, и от недругов от Крымского и от Литовского и от Немец не хотя Крестьянство обороняти, наипаче же Крестьянам насилие чинити, и сами от службы учали удалятися, а за Православных Крестьян кровь проливать против бесермен и против Латын и Немец… не похотели; и в чем он, Государь, бояр своих и всех приказных людей, также служилых Князей и детей боярских похочет которых в их винах понаказати… и Архиепископы… сложася с боярами и дворянами… почали их покрывати; и Царь от великия жалости сердца, не хотя их многих изменных дел терпети, оставил свое Государство и поехал куда Бог наставит». Однако же, обращаясь отдельно к Москве, Иван подчеркивал, чтобы посадские люди «себе никоторого сомнения не держали, гневу и опалы на них никоторыя нет».

То есть, впервые в истории, и не только России, царь, помазанный и венчанный, обращался напрямую к народу, прося его оказать поддержку или отказать в оной, — чтобы все было четко и ясно. И Москва откликнулась. Пока в Кремле аристократия совещалась, склоняясь к тому, чтобы утвердить отречение, вокруг Митрополичьего двора собралась колоссальная, очень заинтересованная толпа, настроенная настолько агрессивно, что боярам пришлось принять посадских представителей. Которые и сообщили, что играть своими судьбами в кулуарах не позволят. Добавив, что Думе не верят, а верят государю, присягу ему «не складают» и намерены умолять, чтобы «Государство не оставлял и их на расхищение волкам не давал, наипаче лее от рук сильных избавлял; а кто будет лиходеем и изменником, они за тех не стоят и сами тех потребят».

То есть, — иначе не объяснишь, — предлагали, ежели нужно, прямую помощь.

В сущности, ничего иного и ждать не приходилось. Прелести «думного правления» иванова детства Москва помнила слишком хорошо, и повторять не хотела. Но и «лучшие люди», со своей стороны, прекрасно помнили мятеж 1547 года, и сознавали, чем может кончиться для них озверение посадов. В связи с чем, разговоры об утверждении отречения как-то скисли, и в тот же день, 3 января, в Александровскую слободу направилась сперва делегация духовенства, затем лидеры Думы. А потом туда же двинулись и посланцы посада, причем, во всем социальном спектре: «купцы и многие черные люди… града Москвы». И все для того, чтобы от лица Земли и Города, юридически безупречно (решением Думы и с одобрения Церкви) просить Ивана вернуться и «править отныне же так, как ему, Государю, годно».

Это был абсолютный вотум доверия, дававший победителю любые полномочия. 2 февраля Иван, за месяц постаревший (по оценке очевидцев) историков) лет на двадцать, вернулся в Белокаменную и опубликовал знаменитый Указ об учреждении опричнины. То есть, отмене традиционных гарантий прав личности («что ему своих изменников, которые измены ему, Государю, делали и в чем ему, Государю, были непослушны, на тех опала своя класти, а иных казнити и животы их и статки имати») и введении на определенной части Города и Земли режима, как сейчас говорят, чрезвычайного положения («учинити ему на своем Государьстве себе опричнину»).

Если проще, это означало, что:

(а) право определять измену, конфисковать имущество и карать вплоть до смертной казни отныне принадлежало царю, без необходимости консультироваться с Думой;

(б) создавался особый «государев удел», куда могут войти любые земли, угодные царю, и в рамках которого Дума не имеет никакой власти;

(в) для управления этим уделом была создана Опричная Дума, при формировании которой традиционные критерии не играли никакой роли;

(г) также учреждалось особое (опричное) войско, формируемое сверху донизу по усмотрению царя, но, вопреки устоявшемуся мнению, брали туда не только «худородных» выдвиженцев: аристократы, которым Иван доверял, тоже были вписаны в списки и получили командные должности;

(д) наконец, княжата и бояре, по каким-то параметрам в опричнине нежелательные, подлежали высылке из «отчин и дедин», правда, получая компенсацию, возможно, и не совсем адекватную (в отдаленных районах).

Точка.

В скобках. В чем–чем, а в чувстве юмора Ивану не отказать. Вполне обычный в русском праве того времени термин «опричь» (вдовий удел, пусть небогатый, зато защищенный от любого вмешательства и посягательства) он обернул очень красиво, влив в старые меха совсем иное вино.

И вот она, опричнина. Начиная с Карамзина, лютая страшилка для сменявших друг дружку поколений креативного класса. Дескать, террор, чтобы всех поставить на колени. Для историков же, как для кого. Многие считают мудрой реформой, позволившей России проскочить за несколько лет несколько десятилетий социальной эволюции. Другие, — таких тоже немало, — считают, что ничего особо мудрого нет, потому что (как показали дальнейшие события) многие старые кланы пережили трудное время и сумели позже взять реванш. Сам же Иван позже, уже после отмены ЧП, склонялся к тому, что иначе было нельзя. «А што есми учинил опришнину, — писал он в Завещании, — и то на воле детей моих, Ивана и Федора, как им прибыльнее, и чинят, а образец им учинил готов». То есть, если нужно, то нужно, но только когда нужно.

Давайте, попробуем понять. В конце концов, у нас есть важная фора: все уже многократно сказано до нас, так что мы можем оценивать аргументы с позиций самой элементарной житейской логики.

Прежде всего, — перечислять не стану, это все известно, и карты есть, — царь взял под себя территории, в той или иной степени важные в связи с идущей войной и торговлей, как внешней, так и внутренней. Включая основные водные пути. Вошли в опричнину и районы добычи всех видов стратегически важного сырья, включая солеварни, и крупные рыбные промыслы, и конские пастбища, и южные форпосты, где планировалось создать новую засечную черту против Крыма. Равным образом, была разделена и Москва, с тщательно продуманным прицелом на то, чтобы «опричные» участки разделяли подворья княжат, — на всякий случай. Короче говоря, царь многое брал в свою пользу, но в то же время многократно увеличивал долю личной ответственности.

Итоги? А давайте разберем, благо все на поверхности.

Начнем с того, что по всем меркам хорошо:

(а) были окончательно сломлены (не уничтожены, но все-таки) «отчины и дедины», то есть, государства в государстве, со своими судами, налогами и частными армиями, а следовательно, установлен единый на всех закон;

(б) резко рванула вперед система «службы с земли», то есть, социальных лифтов, открывающих путь к карьере, как военной, так и гражданской, всем худородным, кто так или иначе проявлял себя.

Это, по сути, была революция сверху, и этого не отменить. Как ни относись к писаниям Штадена, но даже этот фантазер отмечает, что Иван «хотел искоренить неправду правителей и приказных (...) хотел устроить так, чтобы новые правители, которых он посадит, судили бы по Судебникам, без подарков, дач и подношений», и что важно, при этом не боялся просить поддержки у хижин. Что, кстати, царь вполне сознавал. По крайней мере, судя по строкам из переписки с Грязным: «Ино по грехом моим учинилось, что наши Князи и бояре учали изменяти, и мы вас, страдников, приближали, хотячи от вас службы и правды».

В итоге, по всему, что нам известно, посады были новыми порядками вполне удовлетворены и даже довольны. Зачисления в опричнину, как особой льготы, просили иностранные купцы. И царь шел навстречу низам. Тем же Строгановым, еще простым купчишкам, были дарованы самые обширные привилегии, какие никогда не вотировала бы Дума, — и к чему это привело, общеизвестно. Да, в конце концов, и бурное развитие заморской торговли, заставившее психовать самого Сигизмунда («Московский Государь… ежедневно усиливается, ему доставляются не только товары, но и оружие, доселе ему неизвестное, и мастера и художники: он укрепляется для побеждения всех прочих Государей») тоже имело место именно в «опричи».

А теперь о плохом.

Сугубо теоретически, чтобы потом, говоря о конкретике, не отвлекаться.

Если вы обратили внимание, выше прозвучало слово «революция». А любая революция, на первом, по крайней мере, своем этапе выглядит неаппетитно. «Общая польза», изложенная опять же чуть выше, не подразумевает коврижек ни для отдельной личности, попавшей под каток, ни для изживших себя, но пытающихся цепляться за старые привилегии социальных слоев. Безусловно, говоря о необходимости «перебрать людишек», Иван подразумевал именно «перебрать». То есть, провести проверку уже «набранных», проверить, кадры, возможно, переставить их в рамках структуры, — а вовсе не казнить всех подряд. Как, кстати, и Александр Григорьевич, заявив однажды, что аппарат нужно «перетрахивать», подразумевал именно отсев, очистку, а вовсе не то, что подумала многоопытная минская оппозиция. И тем не менее, если кого-то смущает «слезинка ребенка», извините, ничем не могу помочь. Законы истории неотменимы, как законы физики, — и горит Вандея (только потому, что крестьяне не понимают, почему нельзя кланяться кюре), и бредут по дорогам Англии десятки тысяч добрых йоменов, в одночасье, вопреки всякому закону превратившихся в бомжей.

И. И. И.

А не бывает иначе. И лютый беспредел, творимый опричниками (к слову, далеко не всегда по царскому приказу) это все те же прекрасно известные нам перегибы на местах, обычное и печальное следствие головокружения от успехов, помноженных на сословную неприязнь «худородных» к княжатам. Тем паче, что, — повторю еще раз, — бояре боярами, а рвали по живому и налаженную жизнь удельных дворян, и боевых холопов, а это были люди вооруженные, опасные и вполне способные мстить. Так что, уж извините, на упреждение. Как везде. И абсолютная власть на месте обезумевшего от вседозволенности опричника (они не все такие были, но нередко) мало чем отличалась от такой же абсолютной власти кромвелевского капитан–генерала, петровского сержанта, делегата Конвента или сулланского ветерана, назначенного претворять новации в жизнь.

Так что, кому не нравится, пусть выпьет море.

И вот еще что. Об этом почему-то очень редко говорят, — по крайней мере, публицисты, — но Иван, «перебирая людишек», не крушил все и вся. Проведя необходимые чистки в тех или иных регионах, он регулярно «отдавал гнев», возвращая, — как, например, весной 1566 года, — высланных в «земщину» дворян, бояр и даже аристократов–княжат домой, в «отчины и дедины», расположенные в Опричнине, и возвращенных никто не имел права обидеть под страхом смерти. Более того, постепенно менялся и реестр уделов, забранных «под прямое управление». Какие-то «опричные» земли возвращались в «земщину», какие-то «земские» переходили под управление Государева Двора. А это, согласитесь, никак не соответствует ярлычку о «тупой машине террора ради террора». Это, напротив, подтверждает уже прозвучавшую мысль о чрезвычайном положении, жестоком настолько, насколько это соответствовало нормам и духу времени.

[1] что касается террора, так что ж.

Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, когда у нее есть силы защищаться. Помните, кто сказал? Ага. И контрреволюция тоже. А у «старомосковских» (в смысле, тех, компромисс с которыми был невозможен) силы были. И войско, и связи, и контакты с зарубежьем, и опыт, и деньги, и с какого-то момента понимание, что не отсидишься, а значит, драться надо насмерть. Как отмечает тот же Штаден, «земские Господа (die Semsken Herren) вздумали этому противиться и препятствовать и желали, чтобы двор сгорел, чтобы опричнине пришел конец, и великий Князь управлял бы по их воле и пожеланию». И вот тогда-то царю, пути назад не имевшему, пришло наконец время по–настоящему «грознеть»:

4

Всем, кто алчет крови, твердо сообщаю: ага.

Сам жду не дождусь.

А то ведь как-то все не так: разговор уже об Опричнине, страшной и ужасной, а красненького все еще не реки, но разве что ручейки, по сравнению с тогдашней Европой вообще, почитай, ничего, аж стыдно. Ну, как есть, так есть. Главное, что дотерпели. Теперь будет и красненькое…

…Девять лет войны — это долго. И трудно. Деньги летели в трубу (к слову, именно необходимостью получить чрезвычайные источники доходов была, не в последнюю очередь, порождена Опричнина). Правда, наконец-то уладились проблемы со шведами: после долгих переговоров 16 февраля 1567 года был подписан договор о мире и даже дружбе. За Швецией осталось то, что она и так уже имела (Ревель, Вейсенштейн и кое–какая мелочь), а взамен Стокгольм признал право Москвы на остальную Ливонию. А также обязался не заключать сепаратного мира с Польшей и Литвой, с которыми уже тоже к тому времени воевал. Неплохо налаживались у Ивана и контакты с Англией, были все основания надеяться на то, что «ее величество будет другом его друзей и врагом его врагов и также наоборот». А поскольку примкнуть к такому союзу мечтал и Эрик XIV Ваза, перспектива протестанстко–православной коалиции против общего католического врага не казалась слишком уж фантастичной. Хотя, в принципе, Ивана вполне устраивал и мир, на тех же условиях, что и со Швецией (кто что взял, то тому и принадлежит). Но это не устраивало Сигизмунда. Ему было очень нелегко: экономика Литвы трещала по швам, Польша в «литовскую войну» лезть не очень стремилась, но, тем не менее, по двум пунктам он согласиться не мог. Даже если бы хотел. Отказ от Полоцка (первое требование Москвы) сломало бы баланс сил в отношениях с Польшей, ослабив Литву, где он был абсолютным монархом, а выдать на расправу Курбского (второе требование) мешали магнаты литовские, одним из которых перебежчик стал. Таким образом, война затихла сама собой, но не завершилась.

А между тем, вопрос был принципиален до крайности. И хотя Иван, напомню, имел абсолютные полномочия, он, — «тиран и деспот», — почему-то решил вновь заручиться поддержкой подданных. В связи с чем, в 1566–м был созван Земский Собор, «на полную волю» которого царь передал вопрос о Ливонии. Что интересно, тем самым еще раз подчеркивая: Земщина — константа, а Опричнина (естественно, на Соборе представленная, но безо всяких привилегий) — явление временное. Свое мнение царь, естественно, высказал (желательно воевать), но в таких выражениях, — протоколы сохранились, — что собравшимся было ясно: как они решат, так тому и быть. И русские сословия сказали свое слово. Духовенство: «за Веру Христову постояти». Бояре и дворяне: «Чести отцовой не посрамить». Приказные и крестьянство: «По воле Государевой тому бытии». А купечество и вовсе «положить за Государя и животы, но и головы, чтобы Государева рука везде была высока». Итоговым документом было определено «с Литвою не мириться: Мы за одну десятину Полотцкого и Озерищского повету головы положим и за его Государское дело с коня помрем». Что, помимо прочего, на мой взгляд, стало и подтверждением курса, определенного Иваном за год до того.

Однако не совсем. Документ одобрило большинство, но не абсолютное. Среди земского боярства и дворянства нашлись и голосовавшие за мир, и никто их за это никакой опале не подверг. Но были и другие. Большая «фракция» земской знати, возглавляемая князем Рыбиным–Пронским из Костромы подала Ивану челобитную, требуя отмены Опричнины в обмен на поддержку в военном вопросе. Формально ничего страшного не произошло, право на челобитную имел каждый, однако, судя по воспоминаниям очевидца, Альберта Шлихтинга, тон челобитчиков был отнюдь не просительным, скорее, агрессивным, и выступали они против воли явного большинства. Около трех сотен аристократов и их клиентов, явно поддержанных кое–кем из придворных, качающие права в царских палатах, — это уже было не просто нарушение политеса, но напоминало мятеж. В связи с чем, всех тут же взяли под стражу. Правда, через пару недель 255 человек выпустили, «не сыскав вины», а 50 самых активных крикунов высекли на торгу, и опять-таки отпустили.

В принципе, казней быть не должно было бы (не тот повод), но три головы все-таки полетели — самого князя Рыбина–Пронского и двух его дворян, людей мало известных, причем в приговоре очень аккуратно и мутно мелькнул намек на «измену». Без каких-либо пояснений и последствий. Правда, — это стоит отметить, — сразу после Собора в высшем аппарате Кремля произошли некие рокировки, кого-то понизили, кого-то повысили, а в частности, конюшего (спикер Думы, третье после царя и наследника лицо в государстве) знатнейшего боярина Иван Федоров–Челяднин послали на воеводство в Полоцк. Но это само по себе никого не шокировало: участок был архиответственный, а очень пожилой боярин был крайне опытен. Так что жизнь пошла своим чередом, Россия привычно напряглась, война возобновилась, а царь спустя какое-то время отбыл на фронт, где в его присутствии, как показал опыт, дела шли акуда успешнее, чем без него.

А вот дальше, — внимание, — на арене кровавые мальчики.

В середине осени 1567 года Иван, находившийся на фронте, получает из Москвы (или не Москвы?) некое известие, заставившее его бросить все и «на ямских» (то есть, прыгая из возка в возок) мчаться в столицу. Начинается раскрутка следствия по делу о «боярской крамоле» — огромном заговоре, так или иначе связавшим всех фракции «старомосковских», кроме «новых людей» (вроде Годуновых и Захарьиных)под общим руководством Федорова–Челяднина. Для тех, кому мила версия о «фальсифицированных процессах», скажу сразу: я бы и рад вступиться за «детей Арбата», но не могу. Факт наличия заговора подтверждает и Генрих Штаден, и летописи, и даже, мягко говоря, не симпатизирующий Ивану, но компетентный Руслан Скрынников ничуть не сомневается ни в самом факте, ни в связях с Вильней, ни в причастности конюшего: «планы… были разработаны в мельчайших деталях. Но исход интриги полностью зависел от успеха тайных переговоров с конюшим. Согласится ли опальный воевода использовать весь свой громадный авторитет для того, чтобы привлечь к заговору других руководителей земщины, или откажется принять участие — этим определялись дальнейшие события».

В ходе очень жесткого расследования выяснилось многое. В распоряжение властей попали списки заговорщиков, адреса и имена тех, кто обещал оказать им поддержку, и очень политически некорректные письма Федорова–Челяднина. Причем, что интересно, по некоторым данным, — Штаден вообще прямо об этом говорит, — первый донос царю, тот самый, сорвавший Ивана с фронта, написал никто иной, как Владимир Старицкий, ради которого заговорщики и старались. Абсурд, конечно. Но, с другой стороны, нервы глуповатого и трусоватого «принца крови» вполне могли сдать, так что вариант, как говорил Иосиф Виссарионович, не исключен, а значит, возможен.

Картина, скажем прямо, нарисовалась плохая.. В частности, выяснилось, что еще летом три знатнейших боярина Москвы, — Михайла Воротынский, Иван Вельский и Иван Мстиславский, — получили из Вильни предложение «перейти под высокую королевскую руку». Указывалась и конкретика: Сигизмунд предлагал просто и без затей захватить царя и выдать его врагу, а на престол посадить Владимира Старицкого, причем, действия заговорщиков король обещал поддержать «со всех сторон доброй подмогой». Упирая на то, что, мол, не стоит стоять в стороне от некоего дела, обреченного на успех. Опять-таки, и рад бы усомниться, но отступаю перед авторитетом великого Зимина, ничуть в истинности сюжета не сомневавшегося. И неспроста: как бы там ни было, на Рождество 1567 года король сосредоточил в районе Минска «до 100 000 человек войска для прямого похода на Москву в ожидании там боярского мятежа», но, получив уже там, под Минском, известие о казнях в Белокаменной, вообще отменил поход.

А казни были впечатляющие. Головы наконец-то летели. Не могли не полететь в такой ситуации. Однако же, считать, что рубили всех подряд, будет грубой ошибкой. Напротив, разбирались с каждым отдельно, и многих оправдывали. Как, скажем, того же Михайлу Воротынского, письма от короля хоть и получавшего, но на приманку не клюнувшего. Не пострадал и Иван Мстиславский, благополучно переживший Опричнину. И даже, странное дело, сам Федоров–Челяднин, вопреки логике, отделался легко. А может быть, и не вопреки. Он был очень стар, очень заслужен, очень авторитетен на Москве, можно предположить, что очень успешно и тактично оправдывался, — и в итоге всего лишь, уплатив огромный штраф, поехал в ссылку в уютную Коломну. Однако же ненадолго. Расследование продолжалось, и следует полагать, по ходу его вскрылись какие-то вовсе уж страшные детали, потому что дальнейшие поступки Ивана совершенно выходят за рамки уже привычной нам манеры поведения. Как сообщает Альберт Шлихтинг, царь приказал доставить старика во дворец, усадил его на трон, поздравил, с поклоном сказав: «Теперь ты имеешь то, чего искал, к чему стремился, чтобы быть великим Князем Московским…», и собственноручно заколол кинжалом. Из чего (это про собственноручно) лично я делаю вывод, что нервы у Ивана к концу следствия пошли вразнос, но красноречивый комментарий по сему поводу летописи («По грехом словесы своими погибоша») никаких возражений не вызывает.

Поясню окончательно. Сразу после раскрытия заговора и ссылки Федорова–Челяднина, его огромные «отчины и дедины», — кстати, что важно, примыкавшие к Новгородской земле, — были забраны в казну и переданы в Опричнину. И только. Никаких мер сверх того принято не было. А вот после казни вельможи (хотя, казалось бы, теперь-то зачем?), летом 1568 года Иван организует неслыханную на Руси акцию: карательный поход внутри своего собственного царства, конкретно, — в бывшие владения бывшего конюшего, и считает эту операцию настолько важной, что возглавляет ее лично. Выходит, было, в самом деле, в дополнительных материалах следствия что-то этакое, заставившее учинить в челяднинских имениях (и только там, земли других заговорщиков чаша сия миновала!) погром с поджогами и реальным кровопролитием. Всего за месяц, — с середины июня по середину июля, — согласно поминальным синодикам, куда вписывали все имена неукоснительно, в вотчинах Федорова–Челяднина было убито 369 человек. Если совсем точно, то 293 «слуг боярских» и несколько десятков боярских дворян. То есть, надо полагать, вся боярская дружина. А вот по «черным людям» коса не прошлась. Кто-то из простецов, возможно, и попал под горячую руку, но в целом, — как отмечает тот же Скрынников, — «Террор обрушился главным образом на головы слуг, вассалов и дворян, но не затронул крестьянского населения боярских вотчин». То есть, выходит, не садизм, не разграбление всего подряд, а удар по конкретному слою. Единственным объяснением чему, на мой взгляд, может быть только то, что совсем немаленькое воинство конюшего было в курсе, что предстоит делать и не возражало, — то есть, также как и господин, было прямо повинно в государственной измене.

И в дополнение.

Возражая мне, дорогой коллега Фарнабаз, западник, а следовательно, почитатель Петра Алексеевича, но хулитель «Ивашки», вводит в бой тяжелую артиллерию (1[1], 2[2], 3[3], 4[4] апеллируя к авторитету самого Дмитрия Володихина, критикующего «опричный террор» по двум пунктам:

во–первых, по его мнению, репрессии Ивана обезглавили русскую армию, выбив из жизни (список) около пяти десятков «генералов», то есть, примерно треть высшего командного состава. Причем наиболее качественного: «бесстрашного И. В. Шереметева–Болышого, энергичного В. И. Умного–Колычева, рассудительного А. Ф. Адашева, опытных кн. И. И. Пронского Турунтая и П. М. Щенятева», после чего «…военное руководство перешло в руки воевод, не имевших особых заслуг, опыта и способностей».

Не соглашусь. То есть, соглашусь с тем, что треть — это много. Но и только. Потому что все эти блестящие характеристики, — «бесстрашный», «энергичный», «рассудительный» и так далее, — на самом деле не отражают реальности. Мы просто не знаем, каковы они были в деле. Зато хорошо знаем, что роспись назначений определялась местничеством, где первый воевода обязательно должен был быть знатнее второго воеводы, зато второй очень часто своим талантом подкреплял знатность первого. Собственно, итогом чисток и было то, что воеводы начального этапа, — «старшие старших родов», определенные только по знатности, сошли со сцены, уступив место тем самым «вторым воеводам», точно таким же аристократам, но, по определению того жеВолодихина, «несколько менее аристократичным». То есть, в итоге террора социальные барьеры таки рухнули и система назначений в какой-то степенивошла в резонанс с принципом личных заслуг и качеств. А следовательно, утверждение об «обезглавленной армии» нельзя признать верным. Тем паче, что освободившиеся вакансии тотчас заполнялись заждавшимися очередниками.

во–вторых, утверждает историк, репрессии русскую армию не только обезглавили, но и обескровили, ибо «подавляющее большинство жертв — служилые люди по отечеству (...), не принадлежащие к аристократии». И как следствие, если под Полоцком дворянской конницы было около 18000 сабель, то спустя 10–12 лет вдвое меньше. То есть, «ущерб, понесенный от террора дворянской конницей (...) был таков, как если бы основные силы Московского государства подверглись разгрому в генеральном сражении». Также «худо сказалась на боеспособности войск т. н казанская ссылка 1565 года. Она надолго вывела из оперативного оборота значительное количество служилых людей».

Не соглашусь и тут. Да, конечно, по «делам» аристократии проходили и их дворяне (скажем, по делу Федорова–Челяднина аж 50 душ). Но это было дело очень громкое, исключительно по масштабам, а в общем, — - как тут же, сам себе противореча, пишет Дмитрий Володихин, — «трудно установить, сколько именно и по какому «делу» было их казнено (...) Конечно, многих повыбило на войне. Кое-кто скрывался от службы «в нетях». Но, видимо, и террор сказал веское слово». Согласитесь, дорогого стоит это «видимо», ставящее под сомнение весь обвинительный уклон. Ведь и в самом деле, за 10 лет погибли многие, а дети еще не успели встать в строй, и «отказников», которым осточертела война, лишающая дом хозяйского присмотра, тоже на десятом году войны было достаточно. А значит, утверждение об армии, обескровленной, в первую очередь, террором, тоже нельзя признать верным. Как нельзя и согласиться с тезисом о «казанской ссылке» как причине падения боеспособности, — просто потому, что (как я уже писал) сосланные в 1565–м были возвращены домой в 1566–м, а в течение именно этого года никаких масштабных действий в Ливонии не случилось.

Все сказанное, разумеется, не означает, что террор это хорошо. А означает только лишь то, что у всего есть своя цена. И цена, уплаченная Иваном за искоренение «пятой колонны» в тылу и хотя бы ограниченное открытие социальных лифтов, была вполне приемлема. Не заплатить ее означало бы совершить государственную ищмену. А что успехи сменились поражениями, так, извините, на втором десятке лет изнурительной войны трудно воевать в полную силу, да еще и, — как на втором этапе Ливонской кампании, — со всей Европой:

5

Прочитав отклики на предыдущий очерк, ничуть не удивился. Даже не вздрогнул. Давно живу, знаю: есть люди, которым все ясно раз и навсегда, - как моему другу Виктору, уже 30 десятка лет убежденному, что победи Наполеон при Ватерлоо, он бы непременно опять покорил Европу, - и ничего тут уже не поделаешь. Завидую таким, но подражать не могу, а учиться поздно. Поэтому. Уважаемым коллегам, упрекающим меня за слабое поминание, скажем, русских жестокостей в Полоцке, отвечу, что жестокости эти слишком по-разному в разных источниках упомянуты, так что не считаю возможным придерживаться краткого курса. Помянул, и будя. А уважаемым не коллегам, не любящим Ивана за то, что он мало похож на завсегдатая модных салонов Века Просвещения и прочих конститусьонэров, хотелось бы указать на то, что аристократов, хотя бы даже всего лишь неприятных для властей, и в Веке Просвещения насекомили так, что мама не горюй. Иван же жил и работал все-таки задолго до энциклопадистов, и если уж судить его, то только внимательно присмотревшись к тому, что творилось тогда же и по тому же поводу в светочах цивилизации, хоть Англии, хоть Франции, хоть Германии или Испании. Подозреваю, однако, что, присмотревшись, любой, кому все же не влом шевелить мозгами, воспылает к Ивану самыми нежными чувствами, как к ведущему гуманисту эпохи...

…Итак, плавно продвигаясь к финишу, мы достигли середины пути, и пришло время поговорить об отношениях царя с митрополитом Филиппом Колычем, столь ярко расписанным г–дами Лунгиным, Радзинским и прочими, имя же им Легион, — а избежать разговора на сию тему никак нельзя, ибо слишком многое она объясняет в дальнейшем. Приступая же, прошу учесть, что тонкость сюжета невероятна, и потому во первых строках не могу не принести искреннюю благодарность церковным исследователям (в первую голову, митрополиту Иоанну (Снычеву), без опоры на труды которых я, коснувшись вопроса, неизбежно оказался бы таким же придурком, как и очень многие.

Сам по себе сюжет расписан маслом в три слоя.

Классика.

Начиная с Карамзина.

Хоррор рулит: злой психопат и самодур Иван посылает ужасного маньяка Малюту извести бедного святого старца, смиренно принявшего кошмарную смерть, а затем сообщает всем, что старец угорел от жара, — и эта версия, поднятая на знамя первым российским «дельфином», пережила века. На самом же деле, если плотно разжмурить глаза, кольчужка сразу же видится коротковатой. Ибо неизбежно возникает вопрос: а зачем вообще Ивану надо было убивать Филиппа? И больше того: откуда мы вообще (и Карамзин в частности) знаем, что убил именно Иван?

От Курбского. Несерьезно.

От Таубе и Крузе, чистых подонков, которые клеветали, как жили, так что даже Руслан Скрынников отмечает, что их отчет «пространен, но весьма тенденциозен отчет о событиях».

Из Новгородской третьей летописи, писаной спустя 30, а то и сорок лет после смерти митрополита на основе «Жития», составленного чуть раньше. Извините, но прав Михаил Манягин: «Это все равно, как если бы написанную в 1993–м биографию Сталина через 400 лет стали бы выдавать за непререкаемое историческое свидетельство».

Да и с «Житием» не все слава Богу. Мало того, что авторы Ивана откровенно ненавидят. Мало того, что писали они со слов, мягко говоря, субъективных свидетелей, типа старца Симеона (Кобылина), бывшего пристава при Филиппе и соловецких монахов, ездивших в Москву во время суда над митрополитом, давать против него показания, — то есть, лиц, прямо причастных к интригам против святителя. Так ведь и прямых ошибок (чтобы не сказать вранья) там полно.

Примеры? Пожалуйста. В ранних изданиях «Жития» красиво излагается, как Иван посылает в подарок опальному иерарху отрубленную голову его брата Михайлы, который, однако, пережил святого братишку аж на три года. Позже, правда, такую дурость заметили и заменили брата племянником, но поезд-то уже ушел. А еще замечательнее выглядит подробнейшее изложение беседы Филиппа со своим якобы «убийцей», хотя тут же, там же и те же авторы указывают, что «никто не был свидетелем того, что произошло между ними». И еще много такого, изящного. В итоге даже такой мастодонт неприятия Ивана, как Георгий Федотов указывает, что диалоги в «Житии», — дословно, — «не носит характера подлинности», добавляя, что автором самых крутых мемов следует считать все-таки Карамзина.

В общем, если уж на то пошло, куда убедительнее тот факт, что в синодике поминаемых, заказанном Иваном, имени Филиппа нет, и более того, канонические «Четьи Минеи», составленные святителем Димитрием Ростовским, нет даже смутного намека на какую бы то ни было причастность царя к трагедии. Так что, извините, предпочитаю довериться человеку, знавшему очень многое, — царю Алексею Михайловичу. Он, конечно, организовал (по настоянию Никона, желавшего через «покаяние» светской власти за «убийство» утвердить возвышение церковной) перенос мощей Филиппа с Соловков в Москву, но у него было и свое мнение.

И вот он-то в письме князю Никите Одоевскому (3 сентября 1653 года), помимо прочего, пишет: «Где гонимый и где ложный совет, где облавники и где соблазнители, где мздоослепленныя очи, где хотящии власти восприяти гонимаго ради? Не все ли зле погибоша; не все ли изчезоша во веки; не все ли здесь месть восприяли от прадеда моего царя и великого князя Ивана Василиевича всеа России и тамо месть вечную приимут, аще не покаялися?». Иными словами, Тишайший уверен: вина не на Иване, а на неких обманщиках и взяточниках, сполна получивших от царя за свои злые дела.

Это вам уже не Таубе и Штубе, а тем паче, не Курбский.

Здесь есть, от чего плясать.

Прежде всего. Зачем было «тирану и деспоту» (садисту, психопату, террористу, — нужное подчеркнуть), на взлете Опричнины, когда он на Руси и царь, и Бог, приглашать на вакантное место человека, общенародно признанного образцом нравственности? Казалось бы, куда удобнее усадить на митрополичий престол покладистого батьку, готового благословить все, что скажут, типа того же Пимена Новгородского, о котором речь впереди, да и не знать никаких «докук». А тем не менее, приглашает именно его, «известного праведной жизнью», к тому же из семьи репрессированных и обиженных на светскую власть. А когда тот, вовсе не желая угодить в змеиное гнездо, отказывается, — «Не могу принять на себя дело, превышающее силы мои. Зачем малой ладье поручать тяжесть великую?», уговаривает, настаивает, и в конце концов, добивается своего.

Логики никакой. Логика появляется в том единственном случае, если допустить, что Иван, чувствуя, что нравственных сил на дальнейшую борьбу с аристократами не хватает и растеряв всех близких (Настя мертва, друзья предали), стремился иметь рядом хотя бы одного человека, которой мог бы стать моральным ориентиром и помочь ему держать себя в руках, не зверея, но при этом заведомо не лез ни в какие интриги. Если учесть, что Филипп, все-таки дав согласие, параллельно (во время посвящения в сан) публично объявил о том, что не будет вмешиваться в мирские дела («в опричнину и Царский обиход не вступаться (...) из-за опричнины Митрополии не оставлять»), приходится признать, что так оно, скорее всего, и есть. Он ведь был прекрасно информирован (Колычев как-никак, связи со «старомосковским» обширны), и тем не менее. А поскольку все, что мы знаем о Святом Филиппе, свидетельствует, что сломать его было невозможно, и вывод однозначен: в Опричнине как таковой он не видел ничего плохого ни для людей, ни для государства. Вплоть до того, что позже даже поддержал (естественно, прося о снисхождении) репрессии против участников заговора Федорова–Челяднина, пристыдив тех, кто сочувствовал заговорщиков (что, кстати, дополнительно свидетельствует о реальности заговора, — лгать Филипп не стал бы ни за что).

Короче говоря, в лице Филиппа царь нашел ровно то, что искал, и никаких оснований для претензий у него не было, да и не могло быть. Зато у многих других, — тех самых «облавников и соблазнителей» (по Тищайшему) претензии имелись. Их имена, между прочим, известны. Много позже, отмазывая себя, источники «Жития» сдали заказчиков с потрохами, благо, те уже не кусались. Знакомьтесь: «злобы пособницы Пафнутий Суздальский, Филофей Рязанский, сиггел Благовещенский Евстафий» (духовник Ивана, люто невзлюбивший, как ему казалось, конкурента), ну и, в первую голову, — Пимен Новгородский, иерарх № 2, ненавидевший Филиппа, «иже мечтаже восхитить его престол» (сам очень хотел, но царь в кадрах разбирался, и повышения не дал).

Вот это-то кубло и начало сразу же раскидывать сеть интриг, — найдя полное понимание у лидеров Опричинины (про отца и сына Басмановых известно точно), которые, естественно, — как и боссы любой структуры, — невзлюбили митрополита, самим фактом своего присутствия связывавшего им руки. А Филипп не мог рассчитывать даже на поддержку «земских», обиженных на него из-за отказа горой встать на защиту челяднинцев. Он был совсем один, и не тот человек, чтобы создавать собственный клан для борьбы в кулуарах. Он мог опираться только на доверие царя, и не желал, по сути, ничего большего. Паче того, не собирался и делать что-либо для укрепления этого доверия. Только так можно, на мой взгляд, истолковать грустное: «Вижу готовящуюся мне кончину, но знаете ли, почему меня хотят изгнать отсюда и возбуждают против меня Царя? Потому что не льстил я перед ним… Впрочем, что бы то ни было, не перестану говорить истину, да не тщетно ношу сан Святительский»

Короче, он не защищался, а его били. И начали бить задолго до того, еще когда решалось, Филиппу или Пимену занять престол, о чем свидетельствует нелепая коллективная «об утолении его царского гнева на Филиппа», притом, что гнева не было и в помине, совсем наоборот. А уж потом колесо закрутилось вообще вовсю. Сперва по обычной методичке: царский духовник взял на себя функции «нашептывателя» и «явно и тайно носил речи неподобные Иоанну на Филиппа», обвиняя первоиерарха в связях с «земскими». Но не получилось, — царь потребовал хоть каких-то доказательств, а получив ответ «Ниже словеса некоторы, ниже темны роздумья», закрыл тему, — и мудаки пошли другим, более кривым, зато и надежным путем, целясь на смещение митрополита «внутренними» средствами.

Начался сбор компромата. На Соловки, где Филипп ранее был настоятелем, отправили что-то вроде неофициальнуй комиссии в составе уже помянутого Пафнутия Суздальского, архимандрита Феодосия (близкого к Пимену) и опричного князя Василия Темкина–Ростовского, водившего дружбу с Басмановыми, — и ничего удивительного, что «доказательства» нашлись. Трудно сказать, на что польстились или чего испугались «девять иноков», согласившиеся давать нужные показания, зато точно ведома цена участия в шоу игумена Паисия: он, ученик и любимец Филиппа, чье слово ценилось высоко, продал его важным гостям за твердое обещание епископского сана. А когда показания были подписаны, телега покатилась сама по себе: Пимен и прочие поставили вопрос о необходимости созыва Собора, состоявшегося в ноябре 1568 года и ставшего«позорнейшим из всех, какие только были на протяжении русской церковной истории».

Мероприятие, судя по всему, и впрямь было омерзительное. Даже Георгий Федотов, к Ивану беспощадный, признает, что «Святому исповеднику выпало испить всю чашу горечи: быть осужденным не произволом тирана, а собором русской церкви и оклеветанным своими духовными детьми». Недаром же вскоре после выяснилось, что протоколы «волей Божией утеряны», а в «Житии» о нем не сказано ни слова, и вся вина возложена на царя. Точно так же и Курбский вопит: «Кто слыхал зде, епископа от мирских судима и испытуема?», делая вид, что судила не церковь, а царь. Но факт есть факт: царь ни причем. Он, может быть, и хотел бы вмешаться, но строго соблюдал «соглашение» 1566 года о взаимном невмешательстве, да и единогласие иерархов не могло не смущать, поскольку уж что-что, а готовили шоу профессионалы высшего класса, и выглядело все, надо полагать, без сучка, без задоринки.

Конкретно известно мало. Заслушали выводы «комиссии», иноков, игумена Паисия. Выслушали обвинительную речь Пимена, явно целившего в следующие митрополиты. Единогласно утвердили, что в период «соловецкого служения» Филипп допускал «некие нестроения многие», хотя и не очень серьезные, но сану митрополита не соответствующие. И столь же единогласно (во что и кому это обошлось, остается только гадать) задрали руки «за» смещение Колычева и определение его «на покой» в престижный московский монастырь. О чем и доложили царю, а тот повелел выделять смещенному владыке из казны колоссальное по тем временам содержание «по четыре алтына в день». После чего, совершенно неожиданно, — просто внутренним распоряжением, и неведомо чьим, — место «покоя» поменяли на тверской Отрочий монастырь, куда старца, арестованного лично Басмановым–старшим, увезли под присмотром некоего Степана Кобылина, «пристава неблагодарна» из басмановской охраны. Ага, ага, того самого (впоследствии) «старца Симеон», чьи воспоминания много позже стали основой для написания «Жития».

Казалось бы, мудаки в шоколаде. Ан нет. Несмотря на рекомендации Собора, кандидатуру Пимена Новгородского царь даже не стал рассматривать, избрав но место митрополита Кирилла, игумена Троице–Сергиева монастыря, насколько можно судить, расправы над Филиппом не одобрявшего (или, по крайней мере, к гонителям бывшего владыки никакого отношения не имевшего), и, вполне возможно, с его подачи, начал по своим каналам собирать информацию о сюжете. Причем, судя по «Житию», вполне успешно, поскольку уже год спустя пришел к выводу, что «яко лукавством належаша на святого», и решил расставить все точки над «ё» лично.

Благо, и повод появился: компетентные органы донесли государю о нехороших делах в Новгороде, к которым имел прямое отношение Пимен, и царь, приняв решение разобраться на месте, определил одним из пунктов маршрута Тверь. Куда (это, как ни странно, указывает никто иной, как Курбский) накануне похода «аки бы посылал до него и просил благословения его, такоже и о возвращении на престол его». То есть, командировка Григорья Лукльяновича Скуратова–Бельского в Отрочий монастырь (об иных «слах» ничего не известно, да и вряд ли они были), скорее всего, подразумевала именно сообщение ссыльному святителю этой новости и, возможно, какие-то вопросы по Пимену.

Тут стоп. Включаем мозги. Трудно, но надо.

Филипп, конечно, не от мира сего, но знает многое. А при личной встрече с царем, — которую интриганы еще до Собора блокировали всеми силами, — может рассказать подоплеку событий, и царь поверит, хотя бы потому, что Пимен Новгородский уже под подозрением. А связи Пимена со «старомосковскими» секрет Полишинеля. А Малюта (да простит меня Лукьяныч за амикошонство) на ножах с Басмановыми. А охраняет бывшего митрополита Степан Кобылин, «пристав неблагодарный» и личный басмановский выдвиженец. В такой ситуации совершенно логичными кажутся слова Филиппа, сказанные за три дня до смерти: «Близится завершение моего подвига».

Не знаю, кого как, но лично меня совершенно не удивляет версия, согласно которой доверенному лицу царя по прибытии в монастырь осталось только сообщить в Москву, что святейший скончался и отстоять поминальную службу. Однако, судя по дальнейшему, Иван имел уже достаточно пищи для ума. А возможно, и въедливый Малюта зафиксировал какие-то детали. Так что практически мгновенно последовали оргвыводы. Согласно «Четьям Минеям», «Царь… положил свою грозную опалу на всех пособников и виновников его казни».

Обиженным не ушел никто.

Организаторов суда лишили всего нажитого и смели с доски: Паисия, вместо столь желанной епископской митры, сослали «под строгое послушание» сослали на Валаам, Филофея вообще «извергли из сана» и «наказали мирски» (что бы это могло значить?), пристава Кобылина постригли в монахи и загнали к черту на кулички. По Соловецкому монастырю, источнику «показаний» на Соборе, вообще прошлись катком: все монахи, хоть как-то причастные к работе «комиссии», были разосланы по «обителям захудалым», причем, — намеренно или нет, не знаю, — в такие места, где вскоре перемерли от голода и болезней, — а в довершение новым игуменом царь прислал на Соловки (предельное унижение!) «чужого постриженика», некоего Варлаама из Белозерского Кириллова Монастыря, «нравом лютого без снисхождения».

Но круче всего, — редкий случай, когда справедливость все же берет свое, — пришлось первым лицам. Пимен (по совокупности, включая и новгородские фокусы) получил пожизненное, которое отбывал в одном из отдаленных монастырей, «живя в строгости и под страхом вседневным погибели». Достаточно скоро нехорошей смертью умер и старший Басманов (вполне вероятно, что Малюта съел конкурента, опираясь не только на доказанные связи того с новгородцами, но и на какие-то данные, полученные им от «басмановского человечка» Кобылина). А князь Темкин–Ростовский, «комиссионер», прожив еще полтора года, пошел под топор чуть позже, после того, как самым позорным образом провалил свой участок обороны Москвы от татар.

Конец истории.

С этого момента, — с ноября 1569 года, — можно говорить «с цепи сорвался».

Но знаете: я ставлю себя на место Ивана, и мне страшно.

Мне по–настоящему страшно.

6

Традиционное предуведомление.

А.

Я не пишу ни историю (хотя бы краткую) Ивана Грозного, ни даже историю Опричинины. Моя задача — писать правду. В частности, сейчас, как можно более кратко и логично изложить события, связанные с Большим Террором XVI века, чтобы любому вменяемому человеку стало ясно, как и что. В идеале, конечно, пишу для молодежи (а в самом идеале, мечтаю об учебнике), но, думаю, старшему поколению тоже не помешает кое-что освежить в памяти. И вот по этой причине, к сожалению, лишен возможности останавливаться на всех загадках царствования Ивана и оттирать всю грязь, которую на него налили. А поскольку дело это полагаю и важным, и нужным, предлагаю, — в параллель с моими очерками, — ознакомиться с трудами уважаемого matveychev-oleg, вскрывающего подноготную лжи о якобы «убийстве« Иваном сына, и уважаемого trujillo-molina, очень кратко, но умно толкующего причины Ливонской войны.

Б.

Некоему уважаемому френду, постоянно нажимающему на то, что только в «ужасной Росии« и только «безумец Иван« мог устраивать казни «без суда«, а уж тем паче «собственноручно убивать неугодных«, в цивилизованной же Европе этого быть не могло, потому что не могло, хотел бы сообщить следующее. Во–первых, начиная с 1547 года именно воля венчанного царя была на Руси источником высшего права, приоритетного по отношению к праву традиционному, а соответственно, казнь Репнина, пусть и помимо Думы, совершилась вполне законно. Во–вторых, все действия Ивана, начиная с момент учреждения Опричнины, дополнительно легитимизировались волей Земли, вотировавшей царю абсолютные полномочия. В в–третьих же, вполне могло. Стефан VII Томша, например, лично забил дубиной Якоба Ераклида, и всеми был понят правильно. А если Балканы для уважаемого френда не показатель, то Яков II Стюарт лично зарезал Черного Дугласа, и никто ему слова худого не сказал. А если уважаемому френду и Шотландия не в пример, то напомню о Карле IX, мило отстреливавших подданных из окна. Никто ведь его не заставлял, просто захотелось. Да и Али Насер Мухаммед, президент Южного Йемена, в январе 1985 года прекрасно расстрелял собственный кабинет министров своими руками, — и не надо говорить, что арабский Восток не в счет, потому что как раз арабский Восток ныне живет вполне европейскими категориями, но времен Ивана…

Вполне вероятно, этим следовало завершить предыдущий очерк, но пойдет и начать с этого очередной: подозрения в отношении Пимена, заставившие Ивана задуматься о возвращении в Москву Филиппа, возникли не с бухты–барахты. И дело было не только в интригах негодяев против праведника, но в том, что аккурат осенью 1569 года неким Петром Ивановичем Волынцем, царю был через Малюту подан донос о существовании большого, очень разветвленного заговора. Вкратце: якобы один из поваров Ивана подкуплен и готов отравить царя в момент, когда Владимир Старицкий, командовавший в тот момент одной из армий на юге, будет возвращаться из похода. Далее все как положено: войско берет под контроль столицу, уничтожает опричную гвардию и устраняет наследника. Что самое страшное, прозвучали имена влиятельных людей из аппарата Москвы, в том числе, и опричного, а также информация о соучастии в заговоре практически всей новгородской элиты и связи заговорщиков с Литвой, которая, в случае успеха, получала бы за поддержку Псков и Новгород (грамота о чем уже подписана, а «список» её спрятан «за образами» в Софийском соборе).

Данный заговор сторонники «официальной версии» из поколения в поколение стремятся изобразить выдумкой, провокацией Ивана. Даже на уровне терминологии: так, Карамзин Карамзин, явно желая принизить значение этого факта, упорно, хотя и непонятно, на каких основаниях, именует доносчика, довольно зажиточного новгородского помещика, вхожего в терем Старицких, «бродягой». Типа, что подставное лицо, и донос могли сочинить на Государевом дворе, а «список» (копию) договора подбросить. И вообще, мол, никакой идиот не станет прятать компромат «за образами». А главное, упирают на то, что никаких документов не сохранилось. Что есть чистая правда. Материалы сыска, как и весь архив Ивана (вспомните протоколы Собора, устранившего Филиппа), «пропали». Но все-таки сохранилась Переписная книга Посольского приказа, четко указывающая на существование «Статейного списка из сыскного изменного дела». То есть, дело было и кому-то очень понадобилось его изъять. А кроме того, первая же ниточка, потянутая следователями, — напоминает Алексей Шарымов, — подтвердила, что нет дыма без огня. Боярин Василий Данилов, один из видных лидеров Земщины, глава Пушкарского приказа, — то есть, шеф российской оборонки, — на перекрестном допросе показал, что да, в самом деле, было намерение «Новгород и Псков отдати литовскому королю, а царя и великого князя Ивана Васильевича хотели злым умышленьем извести».

То есть, не зря Казимеж Валишевский отмечает, что сам по себе «Петр Волынец хотя и не заслуживал доверия, но случаи прежних времен придавали его доносу некоторое значение». Тем паче, что показания Данилова заставили вспомнить январские события, когда литовцам без боя сдался Изборск, новгородский «пригород», считавшийся одной из самых сильных пограничных крепостей России. Тогда, по итогам расследования особых репрессий не было, но все же из Пскова выселили вглубь России 500, а из Новгорода 15 знатных семей, считавшихся не очень благонадежными или состоявших в родстве–свойстве с изборскими «сдатчиками». А вот в октябре на ситуацию посмотрели иными глазами, — и коль скоро так, начинают играть и мелкие нюансы.

И что ориентация новгородских элит на Запад, как и ненадежность Старицких (три заговора уже вполне тенденция) никогда не была секретом.

И что «за образами» — вовсе не идиотизм, а очень даже там, где надо, поскольку именно за иконостасом, куда абы кто, убоявшись гнева Божьего и стражи, не полезет, да и не сможет, надежнее всего устраивать тайник.

И недавнее слияние Польши и Литвы в Речь Посполиту, то есть, многократное усиление главного противника на всех фронтах, включая разведку и дипломатию.

И наконец, тот факт, что ровно за год до сюжета, в сентябре 1568 года, родными братьями (не без участия Польши, желавшей прекратить войну со шведами) был свергнут и заточен надежный союзник России, Эрик XIV Ваза.

В таком раскладе совсем по–новому, — не как проявление мании преследования, — воспринимаются и знаменитое (на 100% подлинное) обращение Ивана к к Елизавете Тюдор запросом о возможности получения политического убежища, и предельно жесткая оперативность его действий.

Прежде всего, уже в конце сентября царь ставит точку на затянувшемся трагифарсе со со Старицкими. Владимира Андреевича спешно отозвали с юга, из действующей армии и: А вот что «и», вопрос. Ни допросов, ни пыток и ничего в этом роде. Традиционно считается, что царь даже встретиться не пожелал, а послал к кузену Малюту с Грязным, на тот момент опричных видных, но не из высшего эшелона, которые князя и «опоили» (заставили принять яд), затем расстреляв всю семью покойного. Но это, скажем так, «усредненный» вариант. Вообще-то версий тьма. По Таубе и Крузе была вырезана (не отравлена) вся княжеская семья, естественно, под зычный хохот Ивана. Карамзин ограничивается двумя сыновьями и женой, а дочерей щадит. Кобрин, напротив, вместе с князем «травит» только его жену и дочь. А Костомаров, гуманист, вообще ограничивает полет фантазии двумя жертвами: князем и его супругой.

Совершенно аналогичная картина с устраненной тогда же вдовствующей княгиней Ефросиньей, уже несколько лет, как монахиней. Если верить Кобрину, «черную вдову» удушили дымом в судной избе, а если верить Зимину, то удушили дымом в ладье, плывущей по Шексне (по–моему, полный абсурд). Что, кстати, сообразил и Карамзин, твердо заявляющий, что дымом никого не душили, а просто утопили (почему-то вместе с Александрой, невесткой царя, о чем нигде никаких намеков нет), и эту версию подхватывает тот же Кобрин, который, правда, не мелочась, пишет о дюжине утопленных вместе с княгиней (зачем?) монахинь. Причем, данного автора совершенно не интересует, что на той же странице у него же писано про удушение дымом: он даже не сравнивает версии, а сообщает обе, как достоверное.

В общем, никто ничего не знает, но волю фантазии дают все. Настолько, что, — парадокс! — в данном случае достовернее всех выглядит сдержанная, без красочных деталей, — еще один парадокс! — версия Курбского: утопили, и ша. Как бы то ни было, наверняка можно сказать одно: осенью 1569 года Иван окончательно решил «старицкий вопрос». А уж был ли Владимир Андреевич «задушен, обезглавлен или отравлен ядом», то, — прав Валишевский, — «неизвестно, свидетельства не согласуются».

Учитывая разноголосицу, пожалуй, рискну довериться Горсею, редкостному вруну при передаче слухов о том, чего сам не видел, но сухо–корректному, когда речь заходит о том, чем был свидетелем. Он, вхожий в семью Старицких и до её разгрома, и после, крайне аккуратно сообщает, что князь все-таки повидался с царем и ушел, а на следующий день его уже хоронили. То есть, либо таки угостили отравой, либо отравился сам (что вряд ли, поскольку самоубийство грех, а князя к тому же хоронили с почестями, но, с другой стороны, и исключать нельзя, а пышные похороны Иван мог устроить и для того, чтобы не порочить память кузена).

При этом об убиении чад и домочадцев — ни слова. Горсей крутился при дворе, и не, видимо, не позволил себе заживо хоронить людей, с которыми ежедневно здоровался. Ведь не секрет же: единственный сын князя Владимира, Василий, в 1573–м получил обратно отцовский удел (будь он мертв, сие вряд ли бы могло случиться), а дочь Старицкого, Мария, спустя несколько месяцев после смерти отца и бабки, как известно, вышла замуж за герцога Магнуса, «короля Ливонии». Да младшая ее сестра тоже была жива, скончавшись уже при Годунове.

То есть, семью, скорее всего, не тронули. Хотя, — могу допустить, — не исключено, что вместе с князем все же устранили его вторую супругу, кузину Курбского, и если так, то причина ясна. А подводя черту, отмечу одно. Иван, — надеюсь, вы уже обратили внимание, — «очень долго карал невинных; а виновный, действительно виновный, стоял перед тираном: тот, кто в противность закону хотел быть на троне, не слушался болящего царя, радовался мыслию об его скорой смерти, подкупал вельмож и воинов на измену — князь Владимир Андреевич». Это говорит никто иной, как Карамзин, и у меня на сей раз нет оснований не согласиться.

И наконец, поход на Новгород.

Тот самый, давший едва ли не главный массив поводов любителям похныкать о «тиране, самодуре, психопате и деспоте». В декабре 1569 года Иван выступает на север, подняв по тревоге весь опричный корпус. Но и только. А это само по себе кое о чем говорит. Потому что ни о каких традиционно поминаемых «15 тысячах» сабель речи быть не может: беллетристика беллетристикой, но документы свидетельствуют, что общий людской потенциал Опричнины не превышал 6000 человек, причем в царской гвардии числилось пять сотен, а исполчив всех, можно было получить еще максимум тысячу. То есть, максимум 1500 (с чем вполне согласен и Валишевский, полагающий, что эта цифра выросла вдесятеро исключительно по принципу «слухами земля полнится«). Иными словами, на второй по величине (до 30 тысяч населения) русский город Иван шел с силами, ничего не способными сделать, если очень сложный город решит сопротивляться, и следовательно, зная, что городские низы (как и ранее случалось) не поддержат элиту и ее планы. Настроен царь, учитывая все, что уже случилось, был крайне решительно, и сюжет с Филиппом, повидаться с которым ему так и не удалось, едва ли изменил его позицию в сторону гуманизма и толерантности.

И тем не менее.

Уже не раз сказано, — а я всего лишь повторяю, — что источники, из которых хулители Ивана черпают «неопровержимые доказательства», мягко говоря, далеки от объективности. Да, в общем, и от фактов. Курбский знал о событиях только по слухам и раздувал стократно. Таубе и Крузе во время «погрома» находились далеко от места событий, аж на Волге, так что, если что-то и знали, то с чужих слов, а кроме того, вся писанина их подчинена единственной цели: доказать иноземным дворам, что Россия уничтожена, обескровлена и беззащитна перед европейской интервенцией. Якоб Ульфельт, побывавший в России много позже, честно признается, что «сам во все это не верит, но не может не передать сведения, услышанные там от жителей». А что касается основного, решительно всеми используемого источника, — «Повести о разгроме Новгорода Иваном Грозным», — так она, и это признано всеми исследователями, писана уцелевшими представителями «допогромной» элиты, для которых «весь Новгород» означало исключительно «высшее общество», а к тому же еще многажды редактировалась в сугубо «обвинительном» ключе, с добавлением «солененького».

Отсюда и дичь.

И массовые утопления с доставкой приговоренных к мосту «за четверть пути от Городища», притом что топить было как раз в новгородских традициях (москвичи все больше рубили).

И странное плавание на лодках в январе, когда Волхов покрыт толстым слоем льда, заставляющее современных исследователей страдать («лед, очевидно, пришлось специально разбивать», гы…).

И вода, которая, вытесненная горами и горами трупов, «разлилась» (в январе, ага) «по зеленеющим лугам и плодородным полям».

И «знаменитай река Волга, запруженная мертвыми телами так, что окрасилась кровью и остановилась у мостов».

И много чего еще, резко противоречащего показаниям Генриха Штадена, единственного очевидца:

«Целых шесть недель: длились ужас и несчастье в этом городе! Все лавки и палатки, в которых можно было предполагать {наличность} денег или товару, были опечатаны. Великий князь неизменно каждый день лично бывал в застенке (Peinhofe oder Haus). Ни в городе, ни в монастырях ничего не должно было оставаться; все, что воинские люди не могли увезти с собой, то кидалось в воду или сжигалось. Если кто-нибудь из земских пытался вытащить что-либо из воды, того вешали. Затем были казнены все пленные иноземцы; большую часть их составляли поляки с их женами и детьми и те из русских, которые поженились на чужой стороне. Были снесены все высокие постройки; было иссечено все красивое: ворота, лестницы, окна. Опричники увели также несколько тысяч посадских девушек. Некоторые из земских переодевались опричниками и причиняли великий вред и озорство; таких выслеживали и убивал».

То есть, что имеем?

По свидетельству единственного очевидца и участника,

— Иван лично руководит следствием (естественно).

— Осуществляются конфискации имущества монастырей и элиты (естественно).

— Разрушаются высокие здания, посечено «все красивое», то есть, сносятся с лица земли терема заговорщиков (мера, нередко применяемая и в наше время).

— Насилуют девушек из «крамольных семей» (по меркам нашего времени, омерзительно, а по тем временам естественно).

— Убивают пленных иноземцев, в основном, поляков, а также членов их семей (крайне жестоко, но в рамках понятий эпохи, с поправкой же на военное время и особые обстоятельства, так и естественно).

— А «в реку (надо полагать, в проруби) сбрасывались» не люди, а пожитки, вешали же только тех, кто пытался что-то спасать. Плюс местных, новгородских мародеров. Иными словами, никакого геноцида, напротив, жесткий порядок. А все остальное, уж простите, кошмарики для европейской публики.

А что же на самом деле?

А на самом деле все просто и логично. 2 января первые опричные отряды вышли к городу и разбили заставы. То есть, оцепили «зараженную» местность, исключив возможность бегства заговорщиков и их пособников. 6 (или 8) в город вошел царь, сразу же, января 1570 г., во время торжественной встречи на Великом мосту четко дав понять Пимену, что говорить с ним не намерен: «Злочестивец! В руке твоей — не Крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой… хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, передать польскому королю. Отсель ты не Пастырь, а враг Церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель». Архиепископа взяли под стражувместе с самыми видными из сопровождающих лиц, мгновенно начались аресты по уже подготовленным спискам, Иван же останавливается на Городище, где, по «классической версии», и начались основные ужасы, описанные выше. Впрочем, то, что мы уже знаем, позволяет утверждать, что ни о 700 тысяч жертв (по фантазеру Горсею), ни даже 15 тысяч (по Таубе, Крузе и Курбскому) речи нет. Руслан Скрынников, жизнь положивший на изучение темы, предлагает цифру в 1505 человек, что подтверждается и поминальным синодиком, посланным Иваном в Кирилло–Белозерский монастырь, хотя количество это, с учетом других синодиков, возрастает до 2160–2170 душ. Что сопоставимо с мнением Гваньини (2770), а уж этот автор, платный пропагандист Батория и один из создателей «черной легенды о России», явно не был заинтересован в преуменьшении.

Не исключено, конечно, что сколько-то новгородцев погибло по криминальным причинам (либо от рук мародеров, либо были повешены, как мародеры), но общей картины это не меняет. Если, разумеется, — как справедливо указывает Вячеслав Манягин, — не плюсовать сюда же жертвы жуткого мора, в конце 1570 года выкосившего Прибалтику и север России «так, что иереи в течение шести или семи месяцев не успевали погребать мертвых: бросали их в яму без всяких обрядов». Иное дело, что рукопожатные, начиная с автора Новгородской летописи и вплоть до г–на Радзинского ничтоже сумяшеся плюсуют, но нам-то с вами, смею полагать, нужна правда и только правда. Каковая уже изложена, и добавить к которой остается немногое.

Во–первых, как указывает Скрынников, «опричный разгром не затронул толщи крестьянского населения», а во–вторых, во Пскове (следующий пункт проведения следствия) в расход пошло (согласно синодику) около сорока человек из верхушки, причастные к «новгородской измене». Да еще были убиты, после краткой беседы с царем, Корнилий, игумен Псково–Печерского монастыря и его заместитель (келарь) Вассиан Муромцев, оба ярые противники Москвы, тесно связанные с Курбским. Жалобные рассказы о «намерениях» Ивана «вырезать весь Псков», не осуществившихся из-за вмешательства юродивого, всерьез принять нельзя. Как и бред Курбского насчет «раздавления» иноков с помощью специальной машины (почему-то аж в 1577–м), по той простой причине, что ничего подобного «Нюрнбергской деве», в России не водилось. Этого светлый князь, видимо, уже в цивилизованных краях насмотрелся.

Собственно, все изложенное легко прокачивается на косвенных. Как отмечает все тот же Вячеслав Манягин, в 1571–м, когда возникла угроза с юга, Иван вывозит семью и всю казну именно в Новгород, который, по логике, после «погрома» должен его ненавидеть. А затем, оставив все это под присмотром всего 500 воинов (больше у него просто нет), — и не отсиживаясь, как любят повторять хулители, — тотчас убывает на южный фронт, для «разряда полков». Прекрасно понимая, что Новгород умеет бунтовать страшно. Еще раз: не в Вологду, не во Псков, не в Смоленск, а именно в Новгород, где якобы всего за пару лет до того истреблял горожан тысячами и где, если верить «ужастикам», у каждой семьи есть к царю счет. И ничего. Более того, в конце мая он возвращается и начинает, помимо всего прочего, активно благоустраивать город. Вывод однозначен: у Города, — то есть, у того самого большинства, не затронутого репрессиями, не было претензий к государю, и государь это прекрасно понимал. А подавляющее меньшинство, по вершкам которого прошлась коса, уже могло гадить только слухами, сплетнями и пасквилями.

Короче говоря, хотя «весь Новгород» и был «вырезан под корень», в Москву, тем не менее, увезли сотни подозреваемых. Естественно, живых (то есть, не очень уж и под корень, даже самых опасных, и стремились выяснять, а не просто резать). Следствие длилось аж полгода, и завершилось только в июле. Пимена, как уже выше говорилось, судил Собор, лишивший его сана и отвесивший «строгое пожизненное», а из светских «крамольников» к смертной казни приговорили триста «отъявленных». Правда, большую часть осужденных, 184 души, помиловали, сообщив об этом 25 июля, уже на площади, перед самой казнью. Остальные, — 116 человек, — пошли на эшафот, и способы казни, примененные в тот день, были столь ужасны, что очень многие, полагающие Ивана «безумцем», подтверждают свое мнение именно этим. И вот здесь, — исключительный случай, — я, прилежный компилятор мнений специалистов, позволю себе высказать собственное суждение. А может быть даже, ибо, насколько мне известно, об этом никто еще не писал, и крохотное открытие.

Все эти жуткие новации, — костры, сковородки, пилы, вертела и прочие категорически не присущие ни России вообще, ни временам Иван до и после изыски, — перестают казаться порождением больного разума, если вспомнить, что именно таким инструментарием, по понятиям эпохи, пользовался персонал Ада. То есть, кто-то, разработавший сценарий мероприятия (скорее всего, сам царь) устроил тем, кто уходил к чертям на угольки своего рода репетицию еще при жизни. А если вспомнить, что вина казнимых заключалась в уходе под Речь Посполитую, то есть, под власть католиков, то очень многое встает на свои места. Никакой шизофрении и никакой патологии. Всего лишь наказание за попытку предать не только царя, но и, — многократное отягощение, — Православие. Согласитесь, тут, — повторюсь: по понятиям эпохи, — все логично и все справедливо. В Англии, между прочим, казнили примерно так же за одну лишь государственную измену, без всяких идеологических подкладок.

Вернемся на торную. Казнили, в основном, новгородцев. Но не только. Вместе с людьми Пимена и прочими по делу пошли и некоторые знаковые персоны Москвы, в том числе, и представители опричной элиты. Уже помянутая опись «пропавшего» новгородского дела фиксирует: с Пименом и его окружением «ссылалися к Москве з бояры с Олексеем Басмановым и с сыном его с Федором и с казначеем Никитою Фуниковым и с Печатником Иоанном Висковатым, да с Князем Офанасием Вяземским о сдаче Великого Новгорода и Пскова». Были среди приговоренных и другие дьяки. А это дает основания для недоумений. Не по всем персоналиям, но по некоторым. Скажем, Афанасий Вяземский, фаворит и оруженосец царя, попался на горячем: его гонец к Пимену с предупреждением о начале следствия был перехвачен Григорием Ловчиковым (агентом Малюты) накануне похода. Связь Пимена с Басмановыми, с учетом «дела Филиппа Колычева», где они открыто работали на лапу, была очевидна, а при наличии показаний Степана Кобылина («пристава неблагодарна»), так и вовсе просто криком о себе кричала. Но их черед пришел все-таки позже. А вот расправу с Фуниковым, еще несколькими дьяками и, в первую очередь, Висковатым, многолетним российским «канцлером», куда сложнее. Они никогда не подводили царя, и даже смутных намеков на какую-то вину мы не имеем. Кроме, правда, сообщения Альбрехта Шлихтинга о некоем «ложном доносе», - а это уже зацепка. По ходу-то следствия все, спасая себя, оговаривали друг дружку как могли, щепки летели вовсю, и в эти жернова вполне мог попасть дьяки.

Правда, в прекрасной монографии Флоря сделана попытка нащупать хоть что-то. Если он прав, то все просто и гнусно: трагедию подготовило руководство Опричнины, копая под бояр Захарьиных, лидеров Земщины, имевших влияние на царевича Ивана, сына Анастасии. Уже зависнув над пропастью, но еще не зная об этом, клан Басмановых-Плещеевых готовил, - по крайней мере, есть такая версия, - «московское дело», намереваясь взять столицу и страну под свой полный контроль. Что в полной мере не удалось (царь все же не поверил), но стоило жизни нескольким родственникам бывшей царицы, а также дьякам (министрам), получившим свои чины от Захарьиных. Гадкую роль сыграла и борьба чиновничьих кланов в аппарате: на интриги Басмановых наложились интриги одного из замов Висковатого, дьяка Андрея Щелкалова, копавшего под шефа. Именно Андрей Яковлевич «зачитывал вины« Висковатому, обвиняя старого дипломата в работе на все сопредельные разведки, а после казни оклеветанного получивший его должность плюс (себе и брату Василию) часть владений казненного. Почему царь, считавший Висковатого «в отца место«, поверил в абсурдную клевету и не разобрался лично, нам уже не узнать никогода. Разве что принять за основу версию Скрынникова, согласно которой и Висковатый, и Фуников, и прочие входили в окружение сверхвлиятельного земского боярина Захарьина-Яковлева, близкого царского свояка, не без оснований подозреваемого в оппозиционных настроениях. Самого боярина Иван, хотя и арестовал, но помиловал, отправив прочь из столицы, на воеводство, а вот группе поддержки пришлось туго. Обычная политическая схема. Но очень печально, конечно... А вот насчет первого «перебора людишек» в Опричнине все прозрачно. Внутри каждой структуры идут ведомственные игры, каждая структура (тем паче, вновь учрежденная) борется с конкурентами внутри системы, стараясь выбить себе побольше финансирования и влияния, а если структура еще и силовая, тем паче, с чрезвычайными полномочиями, то и злоупотребления неизбежны. Иными словами, та самая хворь, - бюрократия, коррупция, вымогательство, головотяпство, - которую, по прямому указанию Штадена, царь намеревался излечить аппарат, учреждая Опричнину, естественным образом заразила и её самоё. Плюс неизбежные перегибы на местах, в «отчинах и дединах». И за все это кто-то рано или поздно должен был ответить, потому что, во-первых, не царю же отвечать, а во-вторых, воли царя на беспредел явно не было. К тому же, насколько можно судить, и в самой Опричнине возникли «фракции». Если среднее и нижнее звено ее руководства однозначно ориентировалось на царя, то руководство «первого призыва», сознавая свои грешки, вело двойную и очень нечистую игру. Простая логика подсказывает: достигнув максимума и опасаясь ответственности за темные дела, тем паче, сознавая, что подчиненные, ежели что, съедят их с потрохами, опричные бонзы вполне могли (и даже должны были) налаживать контакт с еще вчера ненавистными «земскими». Чтобы, ежели что, при царе Владимире в обмен на помощь в перевороте сохранить статус и владения. Впрочем, даже в этом случае, остается удивляться остаткам цароской мягкости. Как он, казалось бы, уже привыкший ко всякому, был потрясен и оскорблен, видно хотя бы из прорвавшегося в Завещании возгласа, - «отплатили мне злом за добро», - но все-таки репрессии в отношении опричников удивляют умеренностью. Басманова-старшего, конечно, спасти ничто не могло. Вполне вероятно, кроме Филиппа, ему припомнили и Висковатого, и Фуникова (о том, что донос на дьяков «лжа» на Москве говорили многие). А вот сына его Федора, - предварительно проверив на вшивость приказом зарезать отца (если, конечно, это правда), - всего лишь сослали на Белоозеро. Да и Вяземский, взятый с поличным, вместо заслуженной плахи получил всего лишь батоги на торгу (для Рюриковича неимоверно унизительно, но не смертельно), а затем убыл в ссылку в Городец-Волжский, где, правда, до смерти пребывал «в заточении, в железных оковах». Что, возможно, и хуже смерти, но все-таки не смерть. Опричнина же вступила в новый этап существования, и к руководству, заняв освободившиеся вакансии, пришли новые люди, безупречно преданные царю, типа Малюты, и понимавшие его, как Василий Грязной, с которым Иван, судя по всему, просто (насколько умел) дружил, - потому что когда тот попал в крымский плен, писал ему теплые подбадривающие письма.

7

Вот и заключительная часть.

Третий этап Ливонской войны, вылившийся в противостояние едва ли не со всей Европой, но все же вытянутое Иваном с максимально возможным в той ситуации позитивом, придворные склоки и дрязги, новое поколение политиков и так далее, — с этим уже не ко мне. Мой задаче было сказать правду о Большом Терроре. Вернее, не сказать правду, — кто я, в конце-то концов, такой, чтобы вещать истину? — но хотя бы показать события так, чтобы даже предвзятые, но все-таки не до конца упёртые хулители Грозного, примерив его, царские, ситуации к своим, житейским, и спросив себя: «А как бы поступил я?», пусть немного, но задумались.

А прежде чем приступить, вот что.

Для начала еще раз напомнию читающим цикл: читая, не думайте о крови. Время было такое, что люди и убивали легко, и умирали легко, — причем не по принципу «Не мы такие, жизнь такая«, потому, что иных правил не знали.

И еще отвечу на два вопроса уважаемого Фарнабаза. Правда, если честно, уверен, что они дорогому коллеге известны и без меня, но в них кроется самая суть проблемы.

«Почему Грозный не действовал так же спокойно и размеренно, без лишней крови и с большими успехами, как его великий дед, тоже Иван Васильевич?»

Максимально упрощая, потому что ситуация была другой. На долю Ивана III тоже выпала трудная молодость, но рядом с ним все-таки с самого начала были надежные люди, а главное, к моменту венчания жесточайшая феодальная война была закончена, Земля, — и аристократия тоже, — безмерно устали, и готовы были подчиниться центру ради покоя, — как остатки английской знати подчинились Тюдорам, цену которым хорошо знали. А кроме того, в каденцию Ивана–Деда еще не было полного единства между Польшей и Литвой, и постоянные войны с литовцами были все-таки войнами именно с литовцами. И Швеция, изодранная внутренними смутами, не представляла никакой опасности. И Турция, занимаясь южным направлением, вовсе не интересовалась Россией. И Крым был еще не врагом, а другом и союзником против Литвы. И наконец, старая система феодального землевладения только–только начинала загнивать. А вот у Ивана–Внука все было наоборот.

«Почему, если все так, как настаиваю я, о Грозном говорят так плохо?»

А вот как раз разъяснению этого вопроса я и посвящаю уже, ёлы–палы, седьмой очерк цикла…

Начну, наверное, с того, что был у «новгородского дела» и еще один нюанс. Как уже говорилось, незадолго до того был свергнут и заключен пожизненно (а в тюрьме, говорят, и отравлен) шведский король Эрик XIV, объявленный, как водится, «самодуром, тираном и деспотом». А главное, «душевнобольным», поскольку боролся с аристократией, включая собственных братьев, и католической Польшей, давал потачки «худородным» и даже позволил себе жениться по любви на горожанке. Правда, очень симпатичной, но ведь тем паче псих. Для России это означало потерю надежного союзника. Более того, брат Эрика, Юхан III, женатый на польской королевишне, захватив власть при активной помощи поляков, сформулировал «Великую восточную программу» — план покорения всей Прибалтики (с полным вытеснением России), а также русской Карелии, Кольского полуострова, а если получится, то и Новгорода. В отношении России политеса он не признавал (какой там политес с дикарями?), и начал свое правление с показательного насилия над русскими дипломатами. В итоге, «православно–протестантский» союз, о котором мечтал Иван, рухнул, не сформировавшись, тем паче, что и Елизавета Тюдор не горела желанием. У нее только–только начиналась «малая морская война» с Испанией и с далекой Россией она согласна была торговать, но никак не вписываться в совершенно на тот момент не интересный Англии «восточный вопрос». Когда Иван, ставивший на союз с Лондоном очень многое, понял это, у него, как известно, сдали нервы, и дело в итоге, кончилось, как известно, едва ли не разрывом.

В такой ситуации чистым подарком судьбы стало предложение Сигизмунда заключить перемирие на три года. Вообще-то, именно в этот момент состояние Речи Посполитой позволяло нанести ей окончательный удар, — но будь силы. А сил, учитывая «шведскую» проблему, не было, и потом в мае 1570 года «временной мир» был подписан, а Иван занялся поисками союзников против Юхана. То есть, переговорами с Копенгагеном, извечным врагом Стокгольма, седьмой год в очередной раз воевавшим с северным соседом и бывшим подданным. Именно пряником для датчан стало, как известно, буферное «Ливонское королевство», возглавить которое в статусе голдовника (вассала) России было предложено брату Фредерика Датского, нищему герцогу Магнусу. Каковой тотчас, — получив разрешение брата, — согласился. Возникли интересные перспективы, в том числе, и в плане приобретения симпатий ливонского рыцарства: подчиняться «восточному варвару» напрямую оно опасалось, а вот жить как бы (главное ведь, чтобы костюмчик сидел) своей жизнью, пусть и под суверенитетом Москвы, в принципе, не возражало. Тем паче, что Иван гарантировал баронам сохранение всех законов, прав и вольностей, а также полную свободу лютеранскому вероисповеданию. В силу чего, как пишет Руссов, «очень многие тогда радовались и ликовали в Ливонии». Или, по крайней мере, вздохнули с облегчением.

Сказано — сделано. Уже в мае 1570 года, аккурат в параллель договору с Речью Посполитой, «ливонский вопрос» был улажен. Магнус женился на княжне Марии, дочери Владимира Старицкого, и уже в статусе царского свояка получил войска для расширения зоны «своего» влияния за счет шведских и литовско–польских владений. Началась знаменитая «тридцатинедельная осада» Ревеля, ключевого города региона, падение которого означало бы вытеснение шведов из Прибалтики. Однако не случилось: немалый расчет был на датскую помощь, а Фредерик, несмотря на все предварительные договоренности и никого ни о чем не предупреждая, 13 декабря заключил в Штеттине мир со шведами, после чего (и только после чего) те смогли, наконец, отправить на помощь уже почти сломленному Ревелю мощную эскадру с подмогой и припасами, а поддержать Магнуса царь в этот момент никак не мог: всерьез полыхнуло на юге.

Необходимое отступление.

Писать дальше, сознавая, что написанное будет прочтено Виталием Пенским aka thor_2006, страшновато.

Но надо.

Потому, заранее прося о снисхождении, ограничусь тем, что не всем известно.

Чем была в XVI веке Османская Порта, так или иначе, представляют многие. Однако многие же полагают при том, что Крым был этакой моськой при слоне, только слоновьей мощью и сильной. А это не так. В отличие от Астрахани (торговый пункт, сильный совместным «крышеванием» живущих вокруг кочевников) и Казани (довольно мощное государство, маявшееся многими внутренними хворями), Крым был и сам по себе могуч. Объяснять, чем и почему, долго и не нужно, примите на слово. И Дом Гераев был сильной, уверенной в себе династией, в отношениях с турками ничуть не халявщиком, но младшим партнером, при малейшем давлении на себя умевшим жестко огрызаться. И наконец, хан Девлет–Герай I был лидером высшего калибра, первым в истории Крыма прекратившим перманентную войну кланов и, возможно, последним из степных владык, всерьез и не без оснований ставившим своей целью восстановление Великой Орды. Переход под руку Москвы «младших ханств» он считал нарушением своих прав, планов и, сверх того, прямым оскорблением, смыть которое можно только кровью. Правда, сознавая, что сил все же маловато, при жизни Сулеймана Великолепного, в сфере интересов которого север не значился, ждал своего часа, ограничиваясь ежегодными налетами на русские границы, а вот с воцарением Селима I (подробности неважны) время пришло. В 1569–м, сразу после заключения перемирия с персами, турецкие войска совершили знаменитый Астраханский поход, правда, не завершившийся удачей, но, если честно, во многом и потому, что хан из геополитических соображений (это к вопросу о зависимости) саботировал попытку турок прорыть «прокопать переволоку» между Доном и Волгой.

Вслед за тем Девлет-Герай получил от Стамбула карт–бланш на «действия от имени султана и халифа», а через год, в сентябре, организовал очередное нашествие на рязанские окраины и Тулу, с полным равнодушием Порты ко всем примирительным инициативам Ивана (говорите с нашим представителем). После чего зимой 1571 года Москва решила создавать новую, полноценную «засечную черту» — границу с цепью крепостей. Однако Девлет–Герай, зная, что основные силы русской армии заняты в Ливонии, сыграл на упреждение, по первой же траве, в апреле, двинувшись на север. В принципе, всего лишь «за зипунами». Однако в самом начале похода получил информацию о стратегически важных бродах на Оке, позволяющих обойти опричные заслоны и выйти к столице. От кого конкретно, непонятно по сей день: от «новокрещенных татар», от какого-то Кудеяра, от (по Соловьеву) от неких «государевых изменников», — говорят всякое. Но тот факт, что умный и опытный хан поверил информаторам и хоть ненадолго рискнул подставить фланг под теоретически не исключенный удар русских войск, позволяет принять за основу мнение Виппера: «хан действовал по соглашению с Сигизмундом, об этом знали в Москве сторонники польской интервенции (участники заговора Челяднина–Старицкого), которые ещё не перевелись, несмотря на казни: они «не доглядели« приближения татар, не сумели, или, лучше сказать, не захотели организовать оборону столицы». А если учесть, что комендантом Москвы в тот момент был опричный князь Темкин–Ростовский, конфидент Басманова и соучастник гибели митрополита Филиппа, на мой взгляд, только добавляет предположению достоверность.

Как бы то ни было, Орда, ударив с фланга, смяла заслоны и прорвалась к столице. Не стану повторять глупости насчет «опричники трусливо разбегались при виде врага», — это нигде не зафиксировано, даже на следствиях, — но, тем не менее, Москва запылала, а Иван отошел на север, тем самым, по версии рукопожатного г–на Радзинского, проявив себя, как последний трус и негодяй: «Беззащитная Москва была брошена на произвол судьбы. Так он боялся». Хотя на самом деле, царь сделал то единственное, что мог и обязан был сделать: отступил в те места, где можно было максимально быстро собрать войска. Точно так же, как когда-то Дмитрий Донской, да и многие иные, которых никто и никогда не имел оснований обвинять в трусости. Спасти Москву он не мог никак, а погибнуть вполне, и тогда погибла бы не только столица. Тех же, кому такого аргумента не довольно, рекомендую принять во внимание, что несколько месяцев спустя, когда стало ясно, что нового прихода Девлет–Гирея не миновать, и более того, теперь он придет вместе с турками, английский посол был уведомлен о прекращении секретных переговоров по поводу предоставления царской семье убежища в Англии.

Далее постараюсь кратко. На пепелище Москвы (разгром был чудовищный) провели разбор полетов. Определили виноватых: опричного главнокомандующего Михаила Черкасского, царского свояка, допустившего прорыв Орды (он дрался храбро, но главком отвечает за все), князя В.И.Темкина–Ростовского (того самого), опричного воеводу Яковлева, известного беспределом в Ливонии, — и усекли головы. Переформировали войска, не особо глядя, кто есть кто. По ходу дела, кстати, проверяя жалобы земских на опричников, и (диво дивное!) безжалостно штрафуя обидчиков. Попытались выиграть время, предложив хану кондоминиум над Астраханью, — но безуспешно: Девлет–Герая уже несло, и он не слушал даже собственных вазиров, убеждавших владыку не искать добра от добра, требуя и Астрахань, и Казань, и «дань как при Батые». Ну и, в конце концов, летом, прославленная победа при Молодеях, где смешанная земско–опричные рать остановила и на 80% уничтожила усиленные турецким корпусом и артиллерией войска Девлет–Гирея, поставив точку на «русских» и «волжских» проектах Стамбула, а Крымское ханство из зенита региональной гегемонии на грешную твердь. И вот теперь, по итогам событий, пришло время сводить дебет с кредитом.

При всем том, что Ивану (как Ричарду III или Макбету) выпала незавидная доля стать «букой», главным злодеем «черной легенды», вовсе уж замылить реальность не удавалось даже в наихудшие времена. «Муж чудного разумения в науке книжного поучения и многоречив зело, — писал князь Катырев–Ростовский, убежденный аристократ, единомышленник Курбского, — к ополчению дерзостен и за свое отечество стоятелен: Той же царь Иван многая благая сотвори, воинство вельми любяше и требующего им (воинством) от сокровища своего нескудно подаваяша». А уж позже, когда за дело взялись профессионалы, и подавно. «Разумеется, — пишет, например, Иоганн Эверс, — во всех дошедших до нас источниках, как русских, так и иностранных, вполне согласны, что Иоанн справедливо заслужил имя Грозного. Но вопрос в том, был ли он вследствие справедливости строг до жестокости, или от чрезмерной склонности к гневу предавался до самозабвения грубым беспутственным жестокостям. Последнее представляется сомнительным. Известно, что между всеми государями, понявшими испорченность государственной машины и потребности народа и стремившимися править своим государством согласно такому пониманию, этому государю, то есть Иоанну, принадлежит весьма высокое место».

Вполне соглашается с историком и очевидец, ливонский хронист Кельх: «Иоанн был рачителен к государственному управлению и в известные времена года слушал лично жалобы подданных. Тогда каждый, даже менее всех значущий, имел к нему доступ и смел объяснять свою надобность. Государь читал сам просьбы и решал без промедления. В государственные должности он производил людей к ним способных, не уважал никого и чрезмерно пекся, чтобы они не допускали подкупать себя и не искали собственной выгоды, но всякому равно оказывали справедливость; жесточайше наказывал неоплатных должников, обманщиков и не терпел, чтобы туземцы и чужестранцы таким образом обкрадывали друг друга». Что и дало Арцыбашеву основание отметить: «Судя по этому и описанию Кубасова, хотя и можно заключить, что Иоанн был излишне строг и невоздержен, но отнюдь не изверг вне законов, вне правил и вероятностей рассудка, как объявлено (Карамзиным) в Истории Государства Российского». Сам Карамзин, правда, обильно цитируя Кельха по всем поводам, данную характеристику обходит изящным молчанием, но изредка пробивает и его: «(Иоанн) любил правду в судах: казнил утеснителей народа, сановников бессовестных, лихоимцев, телесно и стыдом: не терпел гнусного пьянства: Иоанн не любил и грубой лести».

Короче говоря, признает Скрынников, «Грозный прощал дьякам «худородство», но не прощал казнокрадства и «кривизны суда». Он примерно наказывал проворовавшихся чиновников и взяточников», не делая, правда, единственно логического вывода: что в числе «невинных жертв» немалую долю составляют чиновники, казненные за всякого вида злоупотребления. Собственно, и Опричнина была учреждена в немалой степени для ликвидации коррупции и беспредела, причем, выдвигая новых людей и давая им соответствующие инструкции, царь исходил из того, что его инструкции буду выполнены точно. В связи с чем, и предоставил карт–бланш, фактически, — слово очевидцу! — выведя из-под обычной юрисдикции («Судите праведно, наши виноваты не были бы»). Но, поскольку люди есть люди, в результате Опричнина очень быстро подхватила тот же вирус, что и «ординарные» структуры, сочтя себя, — как позже НКВД на «ежовском» этапе и многие аналогичные организации, — пупом земли, которому можно все. И не без оснований. Отвечая только перед собственным начальством (которое покрывало, ибо и у самого было рыльце в пушку) и царем (до которого далеко) опричные кадры, вчерашние никто, ставшие всем, разлагались с несусветной скоростью. Тянули на себя, как могли, вовсю используя политические доносы (жалоба опричника на земца почти автоматом означала для земца тюрьму, а для опричника — получение «зажитков обидчика»). На местах царил и прямой криминал, — причем самый (на мой взгляд) адекватный источник, Генрих Штаден, сам опричник, прямо пишет, что «они обшарили все государство, на что царь не давал им согласия».

Понимал ли царь, что происходит? Сперва, возможно, нет. Но уже в 1567–м, в период ликвидации «челяднинского заговора», видимо, кое-что отметил, потому что именно в это время начал выбирать из массы рядовых опричников и продвигать в верха «собинных» людей, пусть и самого низкого происхождения, но ретивых и (видимо) обративших на себя внимание личной порядочностью, типа Василия Грязного и Малюты. Каковые и стали его опорой, когда начались первые, «басмановские» чистки, снявшие первый слой руководства Опричнины, начавшего играть собственные игры за спиной царя. Вместе с их «обоймами», о чем не пишут, но что подразумевается. Причем, что важно, процессы шли на основе жалобы земских дворян, следствие вело «сыскное бюро» Малюты, замкнутое лично на царя, а одним из главных критериев вины считалось наличие «нажитка немалого», объяснить которое подследственные не могли. В результате, рухнула круговая порука, связывавшая членов первой Опричной Думы, а сама Дума (и корпус) пополнились новыми людьми. Таубе и Крузе пишут о «молодых ротозеях», но на самом деле люди были хотя и молодые, возможно, без опыта, зато, ничем себя пока не запятнавшие и мечтавшие о карьере, типа Годунова, а кое-кто, нельзя исключать, даже и не лишен идеализма. Тем паче, выходцы из земства, они (не все, но многие) на себе испытав ужасы «басмановщины» и увидев, чем кончили «басмановцы», стремились быть лучше прежних. сознавали опасность разложения структуры. Недаром же знать, как-то ладившая с Басмановым и Вяземским, ненавидела этих выдвиженцев не меньше, чем самого Малюту. Даже Курбский, браня государя за приближение «прегнуснодейных и богомерзких Бельских с товарыщи, опришницов кровоядных», не мечет громы, как обычно, а явно захлебывается пеной.

Трагедия 1571 года, как уже говорилось, дала старт «второй чистке» Опричнины, причем, не щадили никого, штрафуя и пуская под топор при малейших признаках отклонения от «морального кодекса». Прием к рассмотрению земских исков к опричникам, начатый еще в прошлом году, пошел волной, и очень многие жалобы удовлетворялись. Ни связи, ни родство не спасали: репрессии затронули даже семьи столпов режима вроде Василия Грязного. Его родной брат Григорий пошел на плаху после ревизии в опричном Земском приказе, который возглавлял, а племянник вообще был сожжен заживо (что, имея в виду молодость парня, объяснимо только тем, что он позволил себе хамство в адрес царя). С другой стороны, лично не запятнанных не трогали: тот же Грязной, даром что родственник репрессированных, остался при чинах и влиянии, хотя, конечно, авторитет его был подмочен. Зато Малюта, — насколько можно судить, вообще по натуре не рвач, — взлетел выше высокого, получив назначение на пост дворового воеводы, по «росписям» положенный только аристократам с длиннющей родословной. Даже расположением царя такое возвышение объяснить нельзя, оно стало возможно лишь потому, что очередной женой Иван избрал Марфу Собакину, дальнюю родственницу Скуратовых. Иными словами, уровень доверия был абсолютен.

По сути, мероприятия лета–осени 1571 года были уже не просто чисткой кадров, но прелюдией к полной, системной перестройке изжившего себя ведомства, и то что инициатором такого проекта не мог быть лично Малюта, по–моему, ясно. Знаменитое царское «Довольно!», прозвучавшее именно тогда, тому подтверждение. Заслуга же Григория Лукьяновича, на мой взгляд, прежде всего в том, что он, плоть от плоти Опричнины, сумел подняться над узковедомственным мышлением и руководствовался общегосударственными интересами. Что царь не мог не ценить: недаром же вклад, позже назначенный им в поминовение Малюты, погибшего в Ливонии был невиданно велик, больше чем по родному брату.

Судя по всему, все было продумано до мелочей. Воинские контингенты Опричнины и Земщины сливались, опричники теперь нередко поступали под начальство земских воевод, и битву при Молодях, как мы знаем, выиграла уже объединенная армия, сформированная Разрядным приказом без оглядок, кто есть кто. Одновременно дали старт возрождению традиционного государственного устройства. В начале 1572 года, против обыкновения, власти в начале года не взяли в опричнину новые уезды, не выделили средства на строительство опричных крепостей. Затем царь объявил о реставрации в Новгороде наместничества, назначив наместником боярина Ивана Мстиславского, бывшего когда-то у Басманова на подозрении и уцелевшего чудом. Унифицировали и финансы: опричного печатника перевели на земский Казенный двор, помощником земского казначея. Никаких официальных заявлений, — но к чему идет дело, понимали многие. «Когда я пришел на опричный двор, — повествует Штаден, — все дела стояли без движения… бояре, которые сидели в опричных дворах, были прогнаны; каждый, помня свою измену, заботился только о себе».

Летом 1572 года все уже было подготовлено, и тот факт, что Василий Грязной не был приглашен на очередную свадьбу Ивана, — с Анной Колтовской, новой протеже Малюты, — понимающие люди, видимо, расценили однозначно. Это не было опалой: Василий Григорьевич имел прекрасную репутацию, которую в дальнейшем не раз подтвердил, царь ему по–прежнему благоволил (доказав это несколько лет спустя выкупом «Васи» из крымского плена и выделением прекрасного поместья его сыну), но, будучи ярким символом Опричнины, к столу допущен не был. Тогда же в завещании Ивана появилась и поправка («А что есми учинил опришнину, и то на воле детей моих Ивана и Федора, как им прибыльнее, и чинят, а образец им учинен готов»), безусловно указывающая на то, что Опричинина рассматривается им, как ведомство временное, в не кризисной обстановке не нужное.

И наконец, сразу после известия о разгроме татар, начались «дни длинных ножей». Под праздничный колокольный звон и торжественные молебны люди Малюты произвели масштабные аресты опричных лидеров, естественно, бывших при особе царя. «Того же лета царь православный многих своих детей боярских метал в Волхову–реку, с камением топил», — отмечает летописец. «Ни единого не зачтя вины перед Богом и людьми не оставили», — добавляет очевидец. Иными словами, брали не всех, а тех, на кого был серьезный компромат. Чуть позже вышел и указ, запрещающий само слово «опричнина». За нарушение «виновного обнажали по пояс и били кнутом на торгу». И в то же время начался «черный» пересмотр. Власти, как могли, исправляли перегибы, восстанавливая права пострадавших в всех случаях, когда это было возможно. Мелкий же опричный люд остался при своем, но лишился опричных «прибавок», то есть, деление общества на агнцев и козлищ упразднили и на уровне базиса.

В принципе, на этом можно и завершать.

Режим «чрезвычайки» кончился, при всех перегибах, проистекавших из человеческого фактора, выполнив свои задачи. Удельные порядки, — «государства в государстве», частные армии, вотчинный суд и тэдэ, — приказали долго жить. Основная задача военного времени, «мобилизация землевладения», была решена. Теперь, после пяти лет «социального лифтинга», давшего путевку в жизнь тем, кому она ранее не светила (молодежи и аристократам второго порядка) и зачистки издержек, — всякого рода проходимцев, типичных продуктов разлагающегося феодализма, чуждых таким понятиям, как «общее благо» и «служение родине», — можно было приспосабливать лучшие наработки к нормальной жизни.

И приспособили.

Личный удел царя остался, только отныне он именовался «двором», а земли, к нему приписанные, «дворовыми». При необходимости, например, в каденцию Симеона Бекбулатовича, безболезненно делился, а затем вновь и тоже безболезненно сливался и аппарат (что-то типа «короны» и «великого княжества» Речи Посполитой). Однако уже без всяких «особых полномочий»: разделение земель теперь отражало, на мой взгляд, всего лишь очевидную разницу в уровне развития регионов. Разные формы владения землей, развития торговли и промышленности предопределяли раздельное управление, причем «двору» отходили наиболее развитые территории, преимущественно север, более заинтересованные в централизации. Таким образом, «двор» был мостом из феодализма в Новое время, а Опричнина, которой «двор» наследовал, неизбежным инструментом революционного прорыва к прогрессу, осуществленного сверху.

8.

Хорошо, пусть так. Я - дятел. И стучу, стучу, стучу клювом в дерево. В очень темное, очень твердое и звонкое дерево. А что еще дятлу делать? Пытаться пробить кору. На то и дятел. Ведь раз же за разом повторяю, что не пишу лаковый образ, но всего лишь стараюсь понять и объяснить. Что времена были кровавые, и смерть, что своя, что чужая, не считалась чем-то экстраординарным. Что речь идет о человеке, мягко говоря, непростом, с искореженной психикой, надломленным постоянными изменами тех, в кого хотел верить, не раз срывавшемся с катушек. О чем он сам прекрасно знал, в чем каялся, жертвуя большие суммы на церковь, заказывая поминальные синодики (вместо того, чтобы сжечь нафиг дела, и концы в воду). Он дневал и ночевал в храме, - даже специальный ход в собор пришлось провести, молился, плакал. Он, наконец, последние 10 лет жизни был отлучен от причастия Святых Христовых Тайн за свои художества, и принял это, как должное. Потому что, - слово ему самому, - «От божественных заповедей ко ерихонским страстям пришед, и житейских ради подвиг прелстихся мира сего мимотекущею красотой... Лемеху уподобихся первому убийце, Исаву последовал скверным невоздержанием». То есть, получается, была у человека совесть. При полном сознании божественной природы своей власти, когда Свыше санкционировано все, при полной, всей Землей данной легитимности чрезвычайных полномочий, - была. И боль, и ужас, и страх. Короче, все то, чего днем с огнем не найти у «цивилизованных» коллег-современников. Не маялся, скажем,«старый добрый Гарри», плод Эпохи Гуманизма, ни насчет Томаса Мора, совести Англии, ни насчет бедной старушки, герцогини Солсбери, ни, тем паче, кучи невинных, пошедших под топор по делу Анны Болейн. Он дождался залпа, сообщившего, что стал вдовцом, - и стремглав помчался трахать мисс Сеймур. И Карла IХ тоже не стояли варфоломеевские мальчики в глазах. Отстрелялся, и бухать. И все. Разве что рукопожатнейший месье Д'Обиньи разразился эпиграммкой. Плевать им, - и многим еще, - было на все. А вот Ивану - не было. И это факт. Да и, кроме того, ведь не раз говорил: корпус источников по теме, - в основном, поддерживающих «черную версию», - предельно необъективен. Даже Скрынников, активно (в рамках концепции) используя «чернуху», отмечает (все же профессионал): «Трудно найти более тенденциозный источник, чем «История» Курбского». Так что, в очередной раз читая что-то про бедолагу Воротынского, развожу руками. Ибо сей кошмарик известен только из писаний того же Курбского, сидевшего далеко и фантазировавшего вовсю, а вот в поминальных синодиках имени князя нет, и это, если учесть дотошность документов, когда речь шла о знати, ставит на вопросе жирную точку. И Третья Новгородская летопись, и «Повесть» тоже писаны уцелевшими сторонниками репрессированных, выдающими отдельные эксцессы за систему, а к тому же и раздувающими из мухи слона. Быстро сдувающегося обратно в муху, если брать за основу не публицистику, а переписные книги, отражающие реалии «обезлюденья» Новгородчины. Потому что, - да! – десятки, а то и сотни обычных людей, по худородству не попавших в синодики, пострадали от беспредела на местах. Но беспредел был признан, а виновные определены и жесточайше наказаны, и «метали их в Волхов с каменьем на шее» в том же Новгороде, на глазах у семей потерпевших. Почему хулители, прочтя это, не пожелали зачесть, не понимаю. А и, помимо того, те же книги свидетельствуют: запустение Новгородской Земли – результат, в первую и даже вторую очередь, не опричных зверств, но роста налогов (вотированных Собором 1566 года!), побегов от налогов, пандемии 1569-1570 годов и серии неурожаев. Все это очевидно, но некоторые видеть этого не хотят, - и что тут поделать, я решительно не понимаю. А и более того. Очень большой массив информации, предельно лживых, порой (как в случае со смертью царевича Ивана) вообще ничего общего с правдой не имеющих, о деяниях Ивана поставляют нам производные многочисленных «летучих листков», обильно разошедшиеся по Европе по заказу знавшего толк в методах обработки общественного мнения Стефана Батория. Кому-то из людей серьезных, типа Гваньини, он открыто платил, кому-то, как Шлихтингу, тоже вполне открыто приплачивал, а уж про анонимных «памфлетистах», живописавших противостояние «короля-рыцаря» и «русского чудовища», с которым необходимо покончить, и речи нет. Такие фокусы тогда уже были и известны, и очень хорошо отработаны. Под этот каток попали и Ричард III (ведь нужно же было Тюдорам хоть как-то оправдать узурпацию власти), и Макбет (ведь нужно было Стюартам доказать, что род Банко рулит), и Влад Цепеш (за отмену льгот семиградскому купечеству), а уж о Филиппе II, известном считающим себя элитарными массам, в основном, по злобным протестантским анекдотам, собранным в кучу фландрским патриотом Шарлем де Костером, и говорить нет нужды. Но и еще нюанс. Ведь XVI век был веком Конкисты. Завоеванием далеких земель, полных серебра и злата, а населенных жестокими дикарями, врагами веры Христовой, с завистью глядя на Испанию, грезила вся Европа, от дворцов до хижин. В том числе, Империя. А в Новом Свете без мощных флотов делать было нечего. А славы и золота хотелось. Так что, немецкие авторы, очевидцы и участники Опричинины, воспринимали себя в качестве пионеров продвижения Империи на Восток, в краях, населенные кровожадными русскими ацтеками. И соответственно, их отчеты были выдержаны в соответствующем духе. Таубе и Крузе откровенно призывают «разумных людей» собрать войска и двинуть их на легкое покорение России, ослабленной террором безумного «монтесумы». А Генрих Штаден, самый, видимо, адекватный свидетель, вообще представляет тщательно прописанный проект интервенции, вплоть до детальных указаний, где делать остановки, сколько сил понадобится на очередной штурм очередной крепости, где оставлять пакгаузы и в какие кандалы заковывать пленных. При этом, кстати, по мелочам расписана и судьба побежденных: «Что же до этого Иоанна, то его вместе с его сыновьями, связанных, как пленников, необходимо увезти в христианскую землю (Когда великий князь будет доставлен на ее границу, его необходимо встретить с конным отрядом в несколько тысяч всадников, а затем отправить его в горы, где Рейн или Эльба берут свое начало. Туда же тем временем надо свезти всех пленных из его страны и там, в присутствии его и обоих его сыновей, убить их так, чтобы они видели все своими собственными глазами. Затем у трупов надо перевязать ноги около щиколоток, и взяв длинное бревно, насадить на него мертвецов так, чтобы на каждом бревне висело по 30, по 40, а то и по 50 трупов. Одним словом, столько, сколько могло бы удержать на воде одно бревно, чтобы вместе с трупами не пойти ко дну. Бревна с трупами надо бросить затем в реку и пустить вниз по течению» Куртуазно? Цивилизованно? А ведь это не памфлет. И не горячечный бред психопата. Это реальный, написанный человеком трезво-здравым, наблюдательным, рациональным проект, именуемый «План обращения Московии в имперскую провинцию» (нейтральное «О Москве Ивана Грозного. Записки немца-опричника» - это уже заслуги редакторов ХХ века). Проект не фантастический, вполне осуществимый и настолько понравившийся имперскому пфальцграфу Георгу Хансу, что тот не только взял герра Штадена под покровительство, но и в 1578-м представил его лично кайзеру Рудольфу II, который, уделив несколько дней изучению документа, признал, что в этом что-то есть и отдал приказ взять бумаги на рассмотрение. Вполне вероятно, что если бы не турки, сломавшие планы Империи, конкиста и состоялась бы. Вот и все. Я ни с кем не спорю. Бессмысленно и беспощадно. Но я, оказывается, дятел. А значит, продолжение следует.

9.

Что ж. Разу уж с Опричниной покончили, а завершить не вышло, стало быть, поговорим о войне. Многие считают ее ненужной, но, думается, ошибочно. Это сейчас, с высоты всего, нам с вами известного, легко раздавать слонов, а ведь начинал ее Иван, по всем раскладам, в ситуации, сулившей только успех. И даже позже, когда стало ясно, что дело нехорошо затянулось, и даже на Соборе 1566 года, когда изучали вопрос, продолжать или нет, резоны продолжать были. До Люблинской унии оставалось еще немало времени, и никто не мог сказать наверняка, что магнаты Короны и Великого Княжества на сей раз сумеют договориться, а Литва сама по себе была противником посильным. Швеция тоже особых опасений не внушала. Старый Густав волею Божией помре, Эрик поляков и вообще католиков не любил, скорее, наоборот, и переворот 1568 года, - учитывая, что братья короля, Юхан и Карл, сидели в тюрьме, - тоже никак на тот момент не просчитывался. Да и в смысле привлечения ливонцев на свою сторону у царя имелись планы, еще до идеи с Магнусом. Об этом прямо говорит официальное предложение царя, сделанное в 1563-м Вильгельму фон Фюрстенбергу, экс-ландмейстеру Ордена: стать герцогом вассальной Ливонии, когда самозванец Кетлер, марионетка Польши,будет изгнан. Правда, дедушка (1500 года рождения), предложение отклонил, ссылаясь на преклонные годы, предпочтя жить как частное лицо в Любиме, а затем в Ярославле, последнее письмо откуда брату в Германию написал аж в 1575-м, сообщив, что «не имеет оснований жаловаться на свою судьбу». Что для человека, по данным западных источников и рукопожатных историков типа г-на Радзинского, еще в 1560-м, сразу после взятия в плен, проведенного по Москве, забитого насмерть железными палками и брошенного на съедение хищным птицам, на мой взгляд, совсем недурно. Ага. Именно. Откровенно говоря, ставя себя на место Ивана, прихожу к выводу, что, пожалуй, узнавая о себе то, что узнавал он, я бы, пожалуй, озверел и круче. Вин своих он с себя, как мы знаем, не снимал, каялся, мучился, но вот облыжные обвинения его, насколько можно понять, вгоняли в ступор, и царь контратаковал. В беседе с английским послом, например, коснувшись Новгорода, поинтересовался: «А велико ли было милосердие короля Людовика XI, обратившего в пепел и тление свои города Льеж и Аррас? Измену жестоко наказал он. И датский владыка Христиан многие тысячи людей извёл за измену», - и я, честно, не знаю, чем было крыть сэру. Поскольку, в самом деле, Аррас, виновный примерно в том же, в чем и Новгород, после репрессий Людовика запустел на века, а его знаменитое гобеленное производство вообще умерло, а мероприятия Кристиана Датского в изменном Стокгольме вообще вошли в историю, как «кровавая баня». Двойные стандарты, как видим, существовали уже тогда, и царя, судя по всему, злили. Хотя поделать с этим ничего было нельзя. Фабрика лжи «Курбский» работала на всю катушку. А ведь известные слова Ивана: «И не по разу прощах, и не по два, и миловал, а все вотще» сказаны были неспроста. Прощал же таки! Уже в военное время, но еще до учреждения Опричнины был прощен пойманный при попытке перехода на сторону врага князь Глинский, дважды бежал, но дважды был пойман и оба раза прощен князь Иван Бельский; простили даже князя Фуникова, воеводу Стародуба, взятого с поличным при попытке сдать город неприятелю. Правда, однако, мало кого интересует, - и результаты подчас получаются гомерически смешные. Скажем, Костомаров (естественно, базируясь на писаниях Курбского) стращает читателя жуткой казнью в 1561-м Ивана Шишкина «с семейством», а Зимин (цитируя отрывки из разрядных книг) сообщает, что этот же Иван Шишкин в 1563-м получил назначение в помянутый выше Стародуб, куда и отправился. Аж обидно за Костомарова. Впрочем, за Карамзина еще обиднее. Он, - следуя опять-таки за Курбским, - подробно рассказывает о горькой доле воеводы Ивана Шереметева, репрессированного за попытку побега в 1564-м. Дескать, «оковы тяжкие», «темница душная», «терзания жестокие», и только тем спасся, что постригся в монахи, где злопамятный царь продолжал его преследовать. Хотя летописи бесстрастно фиксируют, - и на сей момент обращает внимание Валишевский, - что попытка побега была прощена. После чего Иван Васильевич спокойно вернулся на пост члена Думы, затем, в 1571-м, плохо проявил себя в годину «крымщины», и только тогда угодил-таки в монастырь, причем, отнюдь не на хлеб и воду. Карамзину это прекрасно известно, но ничуть не смущает. Да и переход на сторону врага тоже. На его взгляд, «бегство не всегда есть измена, гражданские законы не могут быть сильнее естественного: спасаться от мучителя». И неважно, что в 1561-м ни о каких «мучительствах» еще и речи не было. В главном-то он прав… …Впрочем, вряд ли в 1572-м Ивану доставало времени для пустых обид. Война требовала максимального сосредоточения сил и внимания. Тем паче, обстановка резко изменилась. В июле 1572 года скончался старый враг Сигизмунд, и это, с одной стороны, была потеря (есть версия, что король и великий князь под самый конец жизни склонялся к подписанию полноценного мира), но с другой – открывало перспективы. Правда, многочисленные предложения из Речи Посполитой (в основном, конечно, литовской ее части) на предмет баллотироваться на «двуединый» престол царя не слишком вдохновили. Он был умен, и хотя понимал, что идея симпатична многим (как писал француз-дипломат, хлопотавший об избрании Генриха Валуа, «не было человека, который не сознавал бы очевидных выгод прочного мира и соединения двух великих и могущественных государств»), сознавал и то, что магнатам нужен слабый король, а значит, и шансов нет. Поэтому даже не стал втягиваться в процедуру. Вернее, поставил заведомо невыполнимые условия: «Я зол со злыми, но добр с добрыми; соглашусь, если вы уступите Ливонию, а я вам верну Полоцк с пригородами». После чего, вызвав из небытия Магнуса, открыл военные действия против шведов. Очень удачно: в первый же день 1573 года русские взяли Пайде (Вейсенштейн), и это был крупнейший успех. Хотя и со слезами на глазах: при штурме погиб Малюта. Что интересно, на сей раз местные немцы не отшатнулись от «московита», а напротив, потянулись к нему. «Во веки веков, - раздраженно писал ревельский хронист, - прежде не слышно было, чтобы ливонцы и чужеземцы так верно служили Московиту, как в эти годы... Добрые старые ливонцы открещивались от Московита, но много молодых, также и старых ливонцев перешли на его сторону». В Варшаве встревожились. Уже в апреле 1573 года царю вновь предложили: выдвинуть уже не себя (шансов нет), а младшего сына, Федора. С гарантиями, что успех будет. Но и с условиями: отдать Смоленск, Полоцк и «иные замки и волости» плюс подписать (за сына) обязательства сохранять «все шляхетские вольности и при надобности расширить их». Фактически, Польша намеревалась повторить фокус с Ягайлой. Ответ был прост и естественен: «Корона мне не новина, а сын мой (Федор) молод, и государством ему править не мочно. Да и не девка он, чтоб за него приданое вам давать». И далее – категорически: только наследственное владение польским престолом и только полное, «на века», объединение с Речью Посполитой. А также свободы исповедания для православных и Киев. Как вариант: пусть Литва разорвет унию с Польшей и вступает в унию с Россией. А если нет, так и нет, тогда пусть просят в короли сына «германского цесаря».То есть, царь давал пас Империи, кайзер которой уже до того (20 ноября 1572 года) успел предложить Москве просто поделить Речь Посполиту, если «неустроица» продолжится. Узнав о чем, перепуганные «паны радные» срочно избрали королем французского принца Генриха, и на какое-то время вопрос с междуцарствием был закрыт. Кстати. Чуть в сторону, но нужно. Примерно в это время (если точно, то в 1574-м) в бумагах последний раз мелькает имя Михайлы Воротынского, славного воина, соавтора еще взятия Казани. Что есть форменное чудо. Ибо, по Карамзину, - то есть, по Курбскому, - еще за два года до того «шестидесятилетнего героя связанного положили на дерево между двумя огнями; жгли, мучили. Уверяют, что сам Иоанн кровавым жезлом своим пригребал пылающие угли к телу страдальца. Изожжённого, едва дышащего, взяли и повезли Воротынского на Белоозеро. Он скончался в пути. Знаменитый прах его лежит в обители Кирилла». Однако ни Карамзин, ни курбский не в курсе, что на Белоозере схоронили вовсе не князя Михаила, а его брата, князя Владимира, постригшегося в 1562-м, когда его братья (Михайла и Александр) попали в недолгую опалу. Впрочем, считающих истерику Курбского источником, все это не смущает. А в результате картина наливается вовсе уж синюшными оттенками. Судите сами: в 1560 году Михаил сослан в Белоозеро, но в 1565 году вызван оттуда, и (Курбский свидетельствует!) пытан огнем при участии царя. Затем (это уже по Валишевскому, но опять со ссылкой на Курбского) умирает по пути в монастырь, но вскоре (по Платонову), хотя и замучен, получает от царя во владение Стародуб-Ряполовский. При этом, к слову, - опять Валишевский и опять со ссылкой на Курбского, - жалуясь царю из монастырского подземелья, что ему лично, его семье и дюжине слуг не присылают положенных от казны рейнских и французских вин, свежей рыбы, изюма, чернослива и лимонов, и царь реагирует приказом разобраться. После чего, в 1571-м, накануне нашествия Орды князь Михайло (то ли из могилы, то ли из заточения) руководит комиссией по реорганизации «засечной черты» (это признают все), а в 1572-м геройствует при Молодеях. Зато на следующий год, в апреле (это уже Зимин и Хорошкевич, со ссылкой, ага, на Курбского) ему опять «пригребает пылающие угли» жестокий царь и он опять умирает опять по пути в монастырь. Впрочем, старик силен. Даже вторая смерть не мешает ему (это снова Зимин и Хорошевич, со ссылкой на то же) еще через полтора года (16 февраля 1574) подписать новую редакцию устава сторожевой службы. Правда, - спасибо за консультацию Виталию Пенскому, с которым не поспоришь, - в эти нелегкие годы князь Михайла все же попал под следствие по делу Одоевского-Морозова и после следствия, длившегося более полугода, увы, был казнен вместе с ними, но просто и повседневно, без всякого пылающих углей. Короче, Курбский, как источник, рулит вовсю. Если все на Москве было именно так, я уже не удивляюсь, что Ивана (как раз в это время) начинают называть «безумным». Такое мало кто выдержит. Однако за рубежом, в Варшаве, дурдом и того круче. Оттуда, выдержав с поляками около года, сбежал во французские короли круль Генрик, и базар пошел по новому кругу. На сей раз очень стремился приобрести корону Пястов кайзер Максимилиан, за которым стояло польское Поморье и центр страны, а вот шляхта юга, страдавшего от татар, восхищенная Молодеями, откровенно стремилось заполучить монарха «словенского корня». Об этом писали в Москву очень многие и очень откровенно даже некоторые магнаты, от слова которых зависел результат. Не только звали, но и указывали конкретику: сколько и кому заплатить, кому какие почести и посты обещать, кого и как можно перевербовать, и так далее. Присылали даже готовые образцы грамот, которые нужно поскорее направить от имени царя участникам избирательного сейма. А весьма влиятельный Ян Глебович, каштелян минский, писал даже, что «ни один кроме Вашей Царской Милости бусурманской руки и силы стерти не мог бы. Того для сердечно от господа нажидаю, чтобы Ваша Царская Милость нашей земли государем был». Иван, однако, все так же не горел желанием. Не отказывал, но отвечал сдержанно и скупо. Ловить журавля в небе он не намеревался, сосредоточив все силы на войне, в которой, казалось, наступил перелом в пользу России. Собственно, именно с этим связано и выдвижение Симеона Бекбулатовича в «великие князья Московские» (но не цари!). Идиоты типа г-на Радзинского, правда, полагают, что это было «политическое шоу», что Иван кривлялся перед «жалким посмешищем, а потом игра наскучила, и царь согнал с трона ничтожного Симеона», но что взять с г-д радзинских? На самом деле, в москве все всё прекрасно понимали: в отсутствие царя функции «и.о.», - обязательно с соответствующим статусом, - мог выполнять только человек, не только опытный (опыта у Симеона хватало), но и знатный настолько, что его первенство не оспаривалось бы никем. А круче прямого Чингизида в этом смысле, согласитесь, подыскать было некого. Как всегда, стоило Ивану появиться на фронте, все пошло путем. Шведы бились упорно, но отступали, твердо стоял только Ревель, неприступный, пока не был перекрыт подвоз припасов с моря. Но было ощущение, что справятся, тем паче, что в Варшаве дела складывались наилучшим образом: большинство авторитетных людей склонялись на сторону кайзера Максимилиана, союзника России, избрание которого означало бы «возвышение польских вольностей», а следовательно, и продолжение очень выгодного для русских беспорядка. Конкурент императора, трансильванский князь Стефан Баторий, имевший репутацию неплохого вояки, пользовался куда меньшей поддержкой, поскольку был слишком тесно связан с Портой (собственно, ее креатурой и являлся). А кроме того, за его спиной слишком явно маячил Рим и иезуиты, которых в Речи Посполитой, считавшейся тогда оплотом европейского свободомыслия, мягко говоря, не слишком жаловали. Был, однако, у него в рукаве джокер: когда в Стамбуле узнали, что кайзер (его диван не желал) имеет преимущество, татарские орды начали разорять юг, и сейм, все поняв правильно, в декабре 1575 года проголосовал за «турецкого» кандидата. Правда, всего тремя днями раньше тот же сейм избрал (а сенат утвердил) королем Максимилиана. Оба избранника получили официальные сообщения о победе, оба дали согласие, и по всем выходило так, что решать вопрос будут уже иными методами. В связи с чем, бардак усугубился, опять-таки, развязывая руки русским войскам. Раньше успел, правда, молодой и шустрый Баторий, которому не было нужды уламывать никакие Рейхстаги. Уже 8 февраля 1576 года он присягнул Pacta conventa, а 1 мая торжественно короновался в Кракове. Но две трети Речи Посполитой признавать его королем не спешили, кайзер объявил набор наемников, а русские войска начали слегка кусать польские гарнизоны в Ливонии. Не сильно, но с намеком, что у Москвы тоже есть свой интерес, и ежели что, надавить она может не хуже Порты, - и хрен знает, чем бы все кончилось, не скончайся в начале сентября Максимилиан. После этого вопрос решился сам собой, Данциг – оплот «немецкой» партии, требовавшей новых выборов, объявили «городом-измеником», а 13 февраля 1577 года Баторий начал против него войну, с участием венгерских войск, наемников и артиллерии, завершившуюся только в начале декабря, когда Данциг забомбили едва ли не в землю. Такой расклад очень осложнял положение: в программе короля-экзота Россия значилась «врагом № 1», что он и подтвердил, в первом же своем послании Ивану, назвав его «великим князем», а не царем и не включив в состав титула Смоленск и Полоцк, то есть, официально заявив о своих претензиях на эти важнейшие города. Время начинало поджимать: «неустроица» кончилась, а у шведов с Речью Посполитой был союз, и действовать следовало быстро. В январе 1577 года (Данциг еще держался) началась третья, - и вновь неудачная, - осада Ревеля, а к лету наступление возобновилось, на сей раз в направлении южной, спорной Ливонии, ранее принадлежавшей Магнусу. И это было уже стращно. «Теперь, - отмечает исследователь, - не знали уже теперь никакой пощады... жгли и разоряли , чтобы не оставить противнику никаких опорных пунктов. Шел двадцатый год адской, неслыханно длинной войны. Забыты были все средства привлечь местное населения. Осталась лишь мысль о завладении территорией, хотя бы и с остатками народа. Перед опустошительным ужасом налетов все никло, все бежало в отчаянном страхе». Но шведы зверствовали круче, и ливонские крепости, - по определению самого Ивана, - «претвердые германские грады», начали сдаваться ему без боя, а ливонское рыцарство стало в массовом порядке переходить на русскую сторону. «Впечатление от военного счастья царя Ивана было таково, что весь август и сентябрь Запад жил самыми фантастическими слухами о силах и планах московского царя», - указывает современник. И на то были основания: к исходу лета вся Лифляндия (кроме Риги) и вся Эстляндия (кроме Ревеля) была занята русскими войсками. 10 сентября Иван устроил в Вольмаре свой знаменитый Пир Победы, пригласив к столу всех знатных пленников, включая гетмана Александра Полубенского, бывшего наместника «польской» Ливонии. Согласно его удивленно-уважительному докладу на имя Сената, «великий князь, не подтвердив ужасной молвы, был ласков, снисходителен и произвел впечатление истинно великого правителя», после чего, пожаловав пленным «шубы и кубки, а иным ковши», отпустил всех домой без выкупа. Это была вершина взлета. А затем пошла черная полоса…

10.

Теперь точно всё. Дальше смерти не пойдешь... Серия успехов на ливонских фронтах, совпав по времени с «несуразицей» в Речи Посполитой, была, однако, обусловлена не только ею, но и успешной реорганизацией тыла. Учитывая разорение страны (двадцать лет войны – не шутка), земли с наиболее сохранившимся потенциалом были сконцентрированы в царском «дворе». Завершилась, наконец, и кадровая перетасовка. Элита политикума была укомплектована людьми не просто «новыми», но уже имеющими заслуги и делом подтвердившими полную лояльность и компетентность. Были там и аристократы, полностью принявшие новые правила (Федор Трубецкой и Иван Шуйский с близкими), были и выдвиженцы, в значительной части, подобранные еще Малютой, самым видным из которых стал Богдан Бельский (племянник Григория Лукьяновича), ставший (по Горсею) «главным любимцем царя», о котором (по Ивану Тимофееву) «сердце царево всегда несытне горяше», и со временем выросший в крупного государственного деятеля. Были и люди из захудалой знати, как, скажем, клан Нагих, возглавленный Афанасием. Сформировалось и среднее служилое звено, получавшее звания стольников и стряпчих. И вот этот круг уже не «перебирался». Хотя характер Ивана сильно испортился, - «Он так склонен к гневу, что, находясь в нем, испускает пену, словно конь, и приходит как бы в безумие», - и он, ранее ненавидевший и презиравший всякого рода «волхвов», стал суеверен, его окружение не подвергалось чисткам аж до самой смерти царя. Репрессии в отношении «ненадежных», конечно, продолжались, но в куда меньшем, можно сказать, гомеопатическом масштабе. Последние массовые публичные казни имели место в 1575-м, аккурат с «воцарением» Симеона Бекбулатовича, но от предыдущих «волн» они отличались, как небо от земли. Изучение списков жертв позволяет ученым (Флоря и другие) предполагать, что казнили, в основном, родовитую и чиновную чадь второго эшелона, приближенную к главам земских кланов, подозреваемых в недовольстве («ворчат и ропщат против нас»), так сказать, в виде намека, «меташа» головы казненных «по дворам к Мстиславскому ко князю Ивану, к митрополиту, Ивану Шереметеву, к Андрею Щелкалову и иным», то есть, к их боссам. Чтобы помнили и не зарывались. Впрочем, за точечными казнями (в общем, десятка полтора), в отличие от прежних времен, не последовали ни новые казни, опалы и ссылки, ни, тем паче, карательные походы. В связи с чем, можно предположить, что дело было не столько в политике, - тогда головы бы летели градом, - сколько в коррупции и беспредел, при «дворе» практически искорененных. Велись «сыски», по итогам взыскивалось неправедно нажитое («ограбить» царь приказал даже своего шурина Никиту Романова, и тот был вынужден просить помощи у английских купцов, чтобы «взнести недостатки»). Наиболее ярко подтверждает эту версию история дьяка Андрея Щелкалова (того самого интригана, чьи наветы за пять лет до того погубили Висковатого), попавшегося на воровстве в особо крупных размерах. «Иван, - пишет Горсей, - послал ограбить и обобрать Щелкана, большого взяточника, который, женившись на молодой красивой женщине, развёлся с ней, разрезав и прорубив ей голую спину саблей. Симеон Нагой выколотил из пяток Щелкана 5 тысяч рублей». Картина маслом, не правда ли? И тем не менее, при всем том, что на Руси такие формы развода не поощрялись, а у дьяка, имевшего неплохое, но все же умеренное жалованье обнаружились суммы, равные окладу высококлассного ландскнехта чуть ли не за 500 лет, ворюга отделался побоями. На фоне былых порядков, согласитесь сущие пустяки. Аналогично и в армии. Если ранее поражение зачастую приравнивалось к измене, то теперь с каждым случаем разбирались индивидуально. Скажем, в 1577-м обезглавили князя Ивана Куракина, когда-то привлекавшегося по «делу Старицких», но оправданного. Сей храбрец, получив назначение на пост стратегически важного Вендена, когда к городу подступили поляки, вместо организации обороны предпочел уйти в запой. глухо запить. В итоге Венден пал, началось следствие, и князь, отданный царем «на усмотрение» земской Думе, получил свое от своих же. И тем не менее, воцарение Батория не сулило добра. По той простой причине, что он представлял не только себя, но и очень серьезные силы, ранее бывший (по крайней мере, формально) вне игры. Прежде всего, очень желавшую (после Молодей) осадить русских Порту, вассалом которой формально являлся и которой, по крайней мере, на первых порах старался угождать (знаменитая «казнь по требованию» Ивана Подковы тому пример). Но, - помимо Стамбула и в первую очередь, - трансильванец , выросший в Италии и тесно связанный с иезуитами, корректировал свои действия с Римом, а Рим диктовал ему превращение войны местной в нечто типа крестового похода против «восточных схизматиков». Подтверждая такое видение, на Рождество 1579 года папа римский прислал крулю Стефану специально освященные для похода «на Москву и дальше» меч, шлем и панцирь. Схожую позицию заняла и Империя: на Рейхстаге 1578 года был заслушан и утвержден доклад на эту тему пфальцграфа Георга Ханса (того самого, который взял под опеку Штадена и представил его кайзеру Рудольфу). В итоге, в пустой казне польского короля появились деньги, неподотчетные сейму, начался организованный набор ландскнехтов по всей Европе, от Германии до Шотландии, не говоря уж о венгерской пехоте. Вслух не говорилось, но подразумевалось, что «король-рыцарь» намерен покорить «Новый Новый Свет». И плюс ко всему, Риму удалось уладить крайне напряженные отношения Варшавы и Стокгольма: Юхан III, хотя и правил протестантской страной, лично симпатизировал католицизму (вплоть до возвращения в лоно), и не стал возражать против объединения сил в «Великой восточной программе». Короче говоря, Иван, отмечая, что за Баторием стоит «вся Италия» (в смысле, вся католическая Европа) был прав. За счет наемников и наконец-то включившейся на полную катушку Польши, силы Батория очень быстро выросли до (по ведомостям) 41814 сабель и ружей. Швеция держала под флагом свыше 17000 обстрелянных бойцов плюс лучший в тогдашней Европе военный флот. А Иван после двух десятилетий войны мог сосредоточить на Западном фронте не более 35000 воинов, включая гарнизоны. И тем не менее, знающие люди не рекомендовали окрыленному ветром успех трансильванцу считать, что победа уже за голенищем. По информации польского хрониста, турецкий посол в Варшаве, известный в прошлом воин Мехмет-паша, советовал крулю исходить из того, что он «берет на себя трудное дело, ибо велика сила московитов, и за исключением падишаха нет на земле более могущественного государя». Не считал себя, - при всем понимания момента, - проигравшим заранее и царь. Уже в 1579-м, когда бились уже вовсю с перевесом в пользу Стефана, он сообщил послу, доставившему из Польше крайне хамскую «разметную» грамоту (официальное объявление войны), что «которые люди с такими грамотами ездят, и таких везде казнят: да мы, как есть государь христианский, твоей убогой крови не хотим». Добавив, что кто хочет войны, тот ее получит. Первый удар Батория был тяжек. Начав внезапно, во время перемирия, он за 1577 год взял несколько ключевых крепостей, включая Венден, одержал несколько полевых побед, а в 1578-м захватил и Полоцк. При этом, полагая, что бывшие подданные Литвы за 15 лет «московитского ига» вдоволь нахлебались обид и унижений, Баторий до штурма послал горожанам «милостивый манифест», позже распространенный по всей Европе, как свидетельство «цивилизованности» короля. В самом деле, документ выглядел крайне рукопожатно. Клятвенно обещая русским сохранять и преумножить их «личность, собственность и вольность», Стефан особо подчеркивал: то, «что он по отношению к многим людям и вам, его подданным, совершил и совершает, велит вам обратить гнев на него самого и освободить христианский народ от кровопролития и неволи». По логике, после сего «изможденный игом тирана» город просто обязан был тут же, ликуя и пляша, открыть ворота. А не открыл. Ни «с великой радостью», как надеялись поляки, ни вообще. Напротив, крайне жестокий бой, в котором население полностью поддержало гарнизон, длился четыре недели, и Полоцк пал (не сдался, а пал!) лишь после того, как русские войска не смогли пробить блокаду, а стены сгорели дотла. После чего, свидетельствует Гейденштейн, Стефан, еще игравший в «рыцаря», предложил уцелевшим «московитам» выбор: или идти восвояси, или поступать по его начало. Согласившимся предлагались «немалое жалованье, ласку и почет, а лучшим и шляхетство», а чтобы развеять сомнения, подробно рассказывали, как страшно их накажет «тиран» за потерю важной крепости. Увы и увы. «Ответом моцный пан был удивлен», - повествует польский хронист, сам, судя по тону, удивленный не меньше. Русские, как считалось в Европе, «всею душой бессильно ненавидящие кровавого деспота», в подавляющем большинстве (пять-шесть человек не в счет) предпочли вернуться под знамена своего государя. Хотя, как подчеркивает тот же очевидец, «каждый из них мог думать, что идет на верную смерть и страшные мучения». И чуть ниже, задаваясь вопросом: почему? – сам себе и отвечает: «они считают верность государю в такой степени обязательной, как и верность богу, они превозносят похвалами твердость тех, которые до последнего вздоха сохранили присягу своему князю, и говорят, что души их, расставшись с телом, тотчас переселяются на небо». Впрочем, Иван не дал своим воинам оснований пожалеть. Ни один вернувшийся из-под Полоцка не был ни обвинен, ни репрессирован. Более того, в крепость Сушу, оказавшуюся в глубоком тылу Батория, было отправлено личное письмо царя с приказом сдать крепость без боя. Пушки можно взаклепать, писал царь, порох взорвать, иконы и книги зарыть в землю, но людей не вернешь, а ваша храбрость еще пригодится. Вообще, отношение простого люда, военного и гражданского, к Ивану заслуживает отдельного исследования. Упорная оборона крепостей, это само собой, но ведь и то факт, что никаких, даже маленьких крестьянских восстаний в его правление не было. При всех тяготах, всех налогах и всей Опричинине крестьяне не были озлоблены на власть так, как в следующем веке, когда никакой Опричнины не было. И сознавая это, Баторий понемногу зверел, а уж его войска тем паче. При взятии Сокола убили всех русских пленных, включая и воеводу Шеина, в след за тем, как указывает очевидец, передали тела в обоз. И: «Многие из убитых отличались тучностью; немецкие маркитантки, взрезывая такие тела, вынимали жир для известных лекарств от ран, и, между прочим, это было сделано также, у генерала Шеина». Не гуманнее вели себя европейцы и в иных местах, от Смоленска до Стародуба, а Иван, хоть и находился с основными силами неподалеку, во Пскове, помочь ничем не мог: вторглись шведы. Правда, взять ни Нарву, ни Ивангород они не смогли, но положение все равно напряглось до предела, и ни о каком перемирие, не говоря уж о мире, Баторий даже слышать не хотел, хотя Иван был готов на более чем серьезные уступки, уже даже не настаивая на соблюдении норм вежливости, на что обычно обращал очень серьезное внимание. Так что, 1580-й выдался еще тяжелее. Успехи «Великого Воителя» пиарились по всей Европе (он держал при себе типографию и штат профессиональных журналистов), да и были основания. На запах дачи и добычи шли новые люди, победителя охотно ссужали деньгами все, кого он просил, - и уже весной, имея при себе еще больше войск, чем в прошлом году, - 48 399 человек, - Баторий начал новую кампанию, хитрым маневром вынудив русских раздробить силы на защиту множества направлений потенциального удара. Теперь он требовал от Ивана не только Ливонию и Полоцк, но также Новгорода и Пскова. Одно в одно повторив подвиг Полоцка, пали Великие Луки, причем здесь «король-рыцарь» велел перебить всех пленных, невзирая на пол, возраст и статус, - видимо, как бесперспективных. Пали Невель и Заволочье, быстро сообразивший, что к чему Магнус, изменив присяге, признал себя вассалом Польши и атаковал русские войска под Юрьевым. Силенок у него, правда, было мало, но в той ситуации и его измена многое меняла к худшему. А в дополнение ко всему, осенью в Россию опять вторглись шведы, ведомые Делагарди, воякой не худшим, чем Баторий, взяв Корелу. Развивать успех королю не позволили холода и усталость шляхты, требовавшей передышки, но ни о каком мире (пусть даже и со всей Ливонией) Баторий по-прежнему слышать не хотел, ультимативно определив условием начала переговоров согласие отдать Нарву и выплатить 400000 злотых контрибуции. На что Иван, видимо, сознавая, что говорить не с кем и не о чем, ответил несвойственно себе кратко: - «Мы, смиренный Иоанн, царь и великий князь всея Руси, по божьему изволению, а не по многомятежному человеческому хотению...», разъясняя Баторию, что капитуляции не будет, Нарву с Юрьевым не отдаст, за Полоцк будет биться, и ставя точку: «Мы ведь предлагаем добро и для нас и для тебя, ты же несговорчив, как онагр-конь (осел), и стремишься к битве; бог в помощь! Уповая на его силу и вооружившись крестоносным оружием, ополчаемся на своих врагов!» А дальше был Псков. Кстати, вполне возможно, неспроста именно Псков. История Давида Бельского темна, но, понимая, что он родич Малюты, можно предположить, что Скрынников прав. Как бы то ни было, стотысячная европейская сборная окружила одну из лучших крепостей России. Мощную, многолюдную, но совершенно одинокую: Иван не отсиживался в тылу, но при нем было всего 700 дворян и стрельцов, и помочь он не мог ничем. Все решалось Псковом. И Псков, имевший каменные, а не деревянные, как Полоцк, стены, держался под постоянным обстрелом лучшей в Европе артиллерии. Первый штурм провалился с жуткими потерями (5000 человек). Погиб близкий друг и короля, командующий венгерской конницей Габор Бекеши. «Не так крепки стены, как их твердость и способность обороняться», - отметил в дневнике духовник короля, аббат Пиотровский. И так пошло. Псковичи отбивали малые штурмы, ходили на вылазки, проводили подкопы, не реагируя ни на какие обещания и гарантии короля. Пять месяцев. Тридцать приступов, последний – в начале ноября, когда город был ослаблен голодом и дизентерией. Русские, констатирует Поссевино, «не думали о жизни, хладнокровно становились на место убитых или взорванных действием подкопа и заграждали (проломы) грудью, день и ночь сражаясь; они едят один хлеб, умирают с голоду, но не сдаются». И в конце концов, после провала генерального штурма 2 ноября, сломались поляки. Голодные, лишенные припасов (всю округу разорили за первые месяцы), они начали роптать. «Солдаты дезертируют от холода, босые, без шапок и платья, страшно дерутся с жолнерами из-за дров, отнимают друг у друга платье и обувь... воровство в лагере страшнейшее». В конце концов, дошло до того, что ловить и вешать «возмутителей спокойствия» пришлось лично Яну Замойскому, правой руке круля. А всем было ясно, что это еще цветочки. «Дождались мы, брат, такой зимы, - писал из лагеря в Краков участник событий, - какая у нас в конце января, а говорят, морозы будут еще сильней. Хоронимся в земле, как звери. Платья, шубы и не спрашивай... Русские уводят лошадей, слуг, провиант и все прочее. Дай еще Бог, чтобы королю и гетману удалось благополучно вывести отсюда наши войска...» Однако, тпру. Увлекся. Я не пишу историю Ливонской войны. А потому достаточно сказать, что Псков стал волнорезом, о который разбилась удача Батория. Планы поделить со шведами весь север России рухнули, и в конце концов, дело кончилось переговорами, а там и миром, по которому Россия уходила из Ливонии, не сохранив ничего, но, по крайней мере, почти ничего и не потеряв. Причем, уже не имея шансов на военную победу, Иван, в итоге, переиграл Батория политически, под самый конец выбив из-под ног трансильванца его главную опору – Рим. Если совсем коротко, то Истомка Шевригин, «молодой сын боярский великого ума, о двудесяти и семи молвях», тайно, выдавая себя то за поляка, то за немца, то за датчанина, то за венгра, то за дворянина, то за купца, то за ландскнехта, совсем один прорвался (сумев в Праге повидаться аж с кайзером и произвести на него впечатление) в Италию, где получил аудиенцию у папы. И больше того, убедил («своими словесы от царева лица») его, что Россия в составе Антиосманской Лиги для Рима лучше, чем Россия, до упора воюющая с Польшей и отнимающая у Лиги силы. Интересный, видимо, парень был этот Истомка, и жаль, что нигде ничего больше о нем найти не удалось. А папа Григорий отреагировал, и как ни упирался Баторий, с тем фактом, что деньги на дальнейшую войну европейские банки начали морозить, поделать ничего не мог. А сейм и так не выделял. Так что, замирились. Вскоре же у Польши рначались терки со шведами, а затем Империя схватилась с турками, и выигранное время окупилось сполна. И Риму ничего не досталось. Шведам же, взявшим все, что хотели плюс Иван-город, Ям и Копорье, Иван, напротив, «мира по их воле» не дал, хотя он , - оставшись без союзника, и просили. Только перемирие на три года. Вот и были конец. В 1583 году, когда Великая Война наконец завершилась, Ивану стукнул полтинник. Возраст немалый: прадед прожил всего 47 лет, отец 53, Годунов столько же, Михаил Романов года не дотянул до полувека, Тишайший отошел в 47, а Петр Алексеевич, уж на что могуч был, дожил до пятидесяти трех. Как и Грозный, которому, - как, впрочем, и Великому, - с учетом ежедневного стресса на полный износ, год можно было считать за три. Если не больше. Так что, в общем, не так уж важно, отравили его, в конце концов, спустя 2,5 лета или нет. Лично я не исключаю, но какая разница? Человек прожил жизнь. А как прожил, это уж решать нам, в меру своего разумения, - и очень желательно, чтобы именно своего...

ИВАНОВО ДЕТСТВО

1. БЕЗОТЦОВЩИНА

Завершенный цикл "Ивановы годы" повлек за собой множество вопросов и просьб. Главные из которых сводятся к тому, что стоило бы все же хотя бы кратко пояснить, что я имею в виду под "общеизвестным", говоря о детстве и юности Ивана. То есть, как сложилась очевидня противоречивость его характера, причудливо смешавшего в себе и надрыв, и жестокость, и равнодушие к крови, и чудовищно завышенную самооценку, и при этом - совершенно явное наличие совести, жалость к людям, стремление к добру и отрицание зла. Что ж. Это справедливо. Видимо, труд мой не будет полон, если не снабдить его предваряющей частью, - разумеется, как всегда, пересказывая известное, но без идеологии, только с логикой, а если чего и добавляя от себя, то лишь изредка. Надо. Ведь, в конце концов, все мы родом из детства... На фиг длинные исторические панорамы. Литературы тьма. Ограничусь тем, что для меня безусловно: человек тяжек на подъем и трудно расстается с привычным, а потому, вполне возможно, Василий III так и откуковал бы с Соломонией век, оставив за бездетностью выморочный престол брату Юрию, кабы Елена не была Еленой. Без пояснений. Кто плавал, тот знает и поймет. Она была очень красива (судя по сохранившимся прядям волос, медно-рыжим, скорее всего, еще и синеглаза), образована, тактична, очень умна и влюбился в нее великий князь без ума. Иначе бы по первому требованию не сбрил священную для тогдашней России бороду и не оделся бы по молодежной польской моде. Но были у молодой женщины еще и воля, и логика, и амбиции, и государственное мышление. В ситуации, когда мужа не стало, а в регентском совете дело дошло уже и до поножовщины, вдова сумела взять штурвал в руки. Она договорилась с митрополитом Даниилом, переманила (пусть и через койку) спикера Думы, авторитетного воеводу князя Овчину-Телепнева (он, судя по всему, вздыхал по ней еще при жизни супруга, - но тогда о таком и речи не было, а вдова сама себе хозяйка), отстранила регентов (пожизненно упрятав в тюрьму самого опасного, собственного дядю Михаила) и обезвредила мужниных братьев. Став, в итоге, реальной, все контролирующей правительницей на целых пять лет. И правила, отмечу, очень недурно, по всем направлениям, добившись очень многого и во внутренней политике (вплоть до финансовой реформы), и во внешней, и в градостроительстве, и вообще. По мнению Татьяны Черниковой, знающей о Елене все, в период её руководства положение государства настолько улучшилось, что «народ пел о ней добрые песни, и некоторые из них в подмосковных деревнях помнили еще в начале ХХ века». Иное дело, что московская аристократия, - реально, хотя и довольно мягко, без особых репрессий отстраненная от власти, - «бесстыжую литвянку, государынину разлучницу» ненавидела, но позиции княгини были достаточно тверды и опасаться было нечего. Так что, по всем приметам, детство у потерявших отца мальчиков, - крепыша Вани и «убогого» (глухонемого) Юры, - по всем приметам должно было быть светлым. Безотцовщина, конечно, зато мама рядом, а мама в обиду не даст. И мама молодая, - всего 28 лет, - так что и в возраст введет, и на ум-разум наставит. Но человек всего лишь предполагает. В ночь с 3 на 4 апреля 1538 года Елена внезапно скончалась, причем, по словам очевидцев, и вид покойной, и положение ее тела ясно говорили, что умерла она в страшных конвульсиях и мучениях. Разумеется, сразу же заговорили об отравлении, и слухи были очень похожи на правду. В самом деле, по данным источников, в последний год жизни молодая, очень спортивная женщина страдала от какого-то непонятного недуга: жаловалась на слабость, головокружение, тошноту, которые, правда, проходили, когда регентша ездила на богомолье. Сама она, конечно, предполагала, что помогают молитвы, но, скорее всего, облегчение наступало потому, что источник недуга был где-то во дворце. Но кто же мог думать? Относительно недавно подтвердилось, что в останках молодой женщины очень велико содержание ртути, то есть, вполне возможно, ее изводили парами. Конечно, можно допустить, что ртуть содержалась и в каких-то мазях или косметики, но очень настораживает спешка, с которой Елену похоронили: вопреки обычаю, в тот же день, едва дав родственникам проститься. Опять же, летописью отмечено, что во время прощания плакали только двое: старший сын Иван и князь Овчина-Телепнев. Да и Сигизмунд Герберштейн уверен, что Елена Васильевна, «погубив дядю ядом, немного спустя сам погибла от яда». Как бы то ни было, руководство стало коллегиальным. Однако всего семь дней спустя Овчина был арестован людьми Шуйских, заточен и быстро уморен голодом, а его сестра Аграфена, «мамка» княжичей, сослана в северный монастырь. Её место занял «дядька» из окружения тех же Шуйских, к малышам относившийся безразлично. Чуть позже отрубили голову ближайшему совернику Василия III и Елены дьяку Федору Мишурину, - как прямо говорит летопись, - «не любя того, что он стоял за великого князя дела». Короче, весь княжеский аппарат был порван в клочки. Главой же правительства, - с давно и прочно забытым титулом «наместника московского», - наскоро обвенчавшись с кузиной малолетнего князя, то есть, породнившись с княжеским родом, стал глава клана, видный воевода Василий Шуйский Немой, формально вернув ситуацию к тому, что завещал, умирая, Василий III, - совместному регентскому правлению. Ни с кем ничего совмещать он, впрочем, не намеревался. Сопротивление главного оппонирующего клана сломали, вновь заточив в темницу вышедшего было на волю Ивана Бельского, посаженного Еленой, и позиции Шуйских упрочились настолько, что после смерти Немого в ноябре того же года пост без всяких возражений с чьей-либо стороны занял его младший брат Иван. Тот самый, которого маленький великий князь запомнил на всю жизнь: «Нам бо в юности детства играюще, а князь Иван Васильевич сидит на лавке, локтем опершися, отца нашего на постелю ногу положив, к нам же не преклоняяся». Ему удалось 2 февраля 1539 года сместить ненадежного митрополита Даниила, соратника покойного князя и его жены, и провести на престол своего -Иоасафа. Однако именно новый владыка, объединив противников всевластия Шуйских, в 1540-м пробил (от имени малолетнего князя, который ничего не решал) решение Думы об освобождении Ивана Бельского, после чего создал вместе с бывшим узником правящий «дуумвират первосоветников», а Ивана Шуйского отправили в почетную ссылку во Владимир. Что самое обидное, весь этот лютый бардак проистекал даже не из политики. Такое впечатление, что аристократам, дорвавшимся до воли, политика была до лампочки, а вся суть непримиримой вражды заключалась в том, что, как подмечает «Летописец начала царства», «многие промеж их бяше вражды о корыстех и о племенех, всяк своим печется, а не государьским, не земьским». То есть, рвали одеяло, как могли, лишь бы навсегда, менее всего заботясь о государственных интересах. А это понемногу начинало бесить Землю, чем и воспользовались отстраненные от власти Шуйские, изображавшие себя «пострадавшими за правду». В самом начале января 1542 года, «кровные Рюриковичи», приведя в Москву несколько владимирских дворянских полков, выгнали из Кремля «кровных Гедиминовичей». Ивана Бельского вывезли на Белоозеро, где вскоре (в мае) и удавили. Митрополита Иосафа до полусмерти избили на глазах у перепуганных Вани и Юры, затем прогнав и посадив на митрополичий престол «своего», Макария. Который, однако, оказался совсем не прост. Воспользовавшись тем, что Москва устала и от Шуйских, и от Бельских, и вообще от «боярщины», - «И бысть мятеж велик в то время на Москве», гласит Никоновская летопись, - новый владыка сумел выступить посредником между Кремлем и Городом, предотвратив общую резню. Став, в итоге, неожиданно для Шуйских, одним из лидеров потенциальной оппозиции, которая не могла не появиться, потому что краткая, но яркая эпоха «шуйщины» затмила все, виденное Москвой до того. В отличие от братьев, Андрей Михайлович Шуйский, ставший после смерти кузена Ивана в мае 1542 года наместником, государственного мышления не имел вообще, будучи по натуре прохвостом и беспредельщиком. Отсидев все правление Елены в тюрьме за участие в мятеже Юрия Дмитровского, он был назначен братьями правителем Пскова, который, по выражению современника, «изграбил, злодей, изорвал аки лев алчный». Теперь, оказавшись у руля, он мог реализовать свои задатки на все сто, и ограничивать родню с клиентами резона не видел. «Племя» захватило все «доходные места», разогнало весь государственный аппарат, сам князь Андрей вывез из Кремля даже государеву казну. Как опять-таки свидетельствует летописец, они «кийждо себе различьных и высочайших санов желаху... И нача в них быти самолюбие и неправда и желание хищения чюжого имения. И воздвигоша велию крамолу между себе и властолюбия ради друг друга коварствоваху... На своих другов восстающе, и домы их села себе притяжаша и сокровища свои наполниша неправедного богатства». Противостоять этой саранче, казалось, уже не может никто и ничто, - и менее всего маленький великий князь, которого, в сущности, если не убили, то только потому, что власти нужен был символ: без него неизбежно началась бы полномасштабная гражданская война, а её все-таки боялись все клики. В принципе, нет нужды гадать, как воспринимал происходящее Иван. Он сам об этом рассказывает. «Остались мы сиротами. Никто нам не помогал; осталась нам надежда только на Бога, Пречистую Богородицу, на всех святых и родительское благословение. Было мне в то время восемь лет; подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили царство без правителя, об нас, государях своих, заботиться не стали, бросились добывать богатство и славу и напали при этом друг на друга. И чего только они не наделали! Сколько бояр и воевод, доброжелателей нашего отца перебили! Дворы, села и имения наших дядей взяли себе и водворились в них!..». И дальше: «Нас с покойным братом начали воспитывать, как нищих. Какой только нужды не натерпелись мы в одежде и пище! Ни в чем нам воли не было; ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми. Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, оперши локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не смотрит – ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга на своих господ. Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные тяжелые страдания, перенесенные мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне казне родительской? Все расхитили коварным образом… Взяли себе бесчисленную казну деда и отца нашего, и дядей… Потом они напали на наши города, и села, и имения, а в них живущих без милости пограбили… Делали вид, что правят, а сами устраивали неправды и беспорядки, от всех брали безмерную мзду и «по мзде творяще и глаголюще». Такое не придумаешь. Естественно, в политике (кто у кого какой город отнял и прочее) мальчик тогда разбираться не мог, это он уже потом выяснил, но вот про «Многажды же ... ядох не по своей воле» и «жил яко убожайшая чадь» запомнилось намертво. И про бояр, уносивших из дворца всякую «кузнь» (серебро и золото) и "рухлядь" (меха и ткани). И, тем паче, унизительное «ни как родитель, ни как властелин, ни как слуга», - то есть, вообще никак, словно на пустое место. Такое надо было, в самом деле, пережить. И тем более, факт есть факт: детям нужно, чтобы их любили, а Ивана не любил никто. То есть, любили, конечно, но любивших стирали в пыль. Папа умер. Мама умерла, и мальчик знал (разговоры шли в открытую), что ее погубили бояре. И дядю, маминого дружка, который, наверняка, был с Ваней ласков, тоже погубили они. И батьку Даниила прогнали. И батьку Иоасафа прогнали. И это тоже, можете не сомневаться, отложилось. Не зря же потом, много позже, минимальная принадлежность к клану Шуйских, - родство ли, свойство, дружеские связи, - при малейшем подозрении шло за отягчающее. А вот причастность к Бельским, которые, по крайней мере, не запомнились с детства худо, – наоборот. Им мирволил. Недаром же из их худой ветви отобрал и Малюту, и Богдана. Но это было потом. А пока что Шуйские очень ревностно следили за попытками чужих «приручить» мальца. И когда боярин Федор Воронцов начал проявлять к пацану какой-то интерес и Ваня к нему потянулся, «природные Рюриковичи» приняли меры. 9 сентября 1543 года, прямо на заседании Думы, на глазах великого князя, Воронцова избили, выгнали прочь и не убили только по слезной просьбе царя и митрополита Макария. Причем, «в кою пору от государя митрополит ходил к Шуйским, и в ту пору Фома Петров, сын Головина, на манатью (мантию) наступил и манатью на митрополите подрал». И вот тут есть смысл подумать. Мог Ваня попросить митрополита вступиться за Федора? Мог? Откликнулись бы на просьбу Шуйские, будь не то только их воля? Вряд ли. Этот человек был им опасен, а пощады они не знали. И рычагов, чтобы надавить, у малого еще не было. Но все-таки пощадили, пусть и не без скандала. Отсюда вывод: рычаги были у Макария, и этот вывод верен. Макарий и раньше, еще в архиепископах, имел шикарную репутацию («по всей России слава о нем происхождаша»), а после событий начала 1542 года к его мнению прислушивался и посад. Но один в поле не воин. В таких ситуациях вокруг лидера всегда формируются группы поддержки. И здесь сложно не согласиться с исследователем: действительно, «Слова летописи о том, что Воронцов пал жертвой Шуйских вследствие особого расположения к нему великого князя, являются лишь традиционной формулой, определявшей ту видную роль, которую, очевидно, Воронцов играл в правящих кругах». Во всяком случае, после вмешательства митрополита Федора Воронцова не просто пощадили, сослав куда подальше, но дали назначение воеводой на престижную Кострому. То есть, была при дворе некая оппонирующая Шуйским «партия», каковая не могла быть ничем иным, кроме как «партией митрополита». Именем же Ивана всего лишь воспользовались в очередной раз, - но, что очень важно, - впервые с его сознательного согласия, дав понять отроку, что он не тварь дрожащая и он уже не одинок. Вполне возможно, в результате долгих «молитвенных» разговоров с глазу на глаз, на что глава церкви имел полное право. С этого момента события развиваются стремительно. Всего неделю спустя, 16 сентября 1543 года, Макарий благословляет государя на богомолье, в Троице-Сергиев монастырь, в сопровождении «неких верных бояр». Ничего подозрительного, надо же кому-то охранять князя, да и помолиться людям тоже надо. Но: внимание. Князь Михайло Щербатов, размышляя над событиями той осени, называет их последним толчком к падению Шуйских. По его мнению, Иван, «не утвердя свою власть, не осмелился с опасностью не иметь повиновения, вдруг оную показать» и «сего ради, скрыв свое огорчение, якобы для моления поехал в Троицкий монастырь. Сие время, имея при себе некоторое число бояр, употребил он для открытия туги сердца своего. Не невероятно, чтобы и сами бояре, терпящие от самовластия Шуйских, не побудили его к оказанию своей власти и к наказанию Шуйских... и тако уже в намерении явить свою власть возвратился (Иван) в Москву». С чем согласен и коллега князя из ХХ века: видимо, пишет Смирнов, именно в те дни было «предрешено то, что произошло 29 декабря 1543 года». То есть, переворот, когда «князь великий Иван Васильевич всея Русии, не мога того терпети, что бояре безчиние и самовольство чинят (…), и велел поимати первосоветника их, князя Андрея Шуйского и велел его предати псарям, — и псари взяша и убише его, влекуще к тюрьмам, и лежал наг в воротех два часа — а советников его розослал— и Фому Головина и иных». Учитывая, что просто так Шуйский, сопровождаемый слугами, псарям бы не дался, приходится признать, что приказ государя опирался на большую силу, - тех бояр, которых отправлял с ним на богомолье Макарий. А если еще и обратить внимание, что первым сосланным стал Фома Головин, за три месяца до того оскорбивший митрополита, вопрос о том, кто реально отдал приказ устранять «наместника», можно считать закрытым.

2. Мальчик со шпагой.

Падение Шуйских (многие из них поехали в ссылку) изменило конфигурацию сил при дворе. Начисто.

Резко усилилась «партия митрополита». Естественно, Иван вызвал из ссылки Федора Воронцова, сделал его боярином, а тот подтянул близких ему людей типа брата Василия и князя Ивана Кубенского. Однако очень скоро выяснилось, что Федор вовсе не так просто. Сразу после возвышения, он, как сообщают летописи, «возжелал правити» без всякого вмешательства царя, и вел себя бестактно, «сердяся», когда Иван решал что-то сам или без спроса жаловал кого-то из бояр. А это было недальновидно. Политикой подросток, как отмечают все исследователи, тогда еще не интересовался вовсе, но вновь оседлать себя, почуяв волю, уже не позволял никому. Тем паче, что теперь, когда он заявил о себе и стал самостоятельной фигурой, к нему потянулось «бояр множество». Что и понятно: глядя в уже недалекое будущее, аристократические семьи пытались так или иначе приручить подрастающего государя. Вчера еще всеми забытому мальчишке начали угождать, одаривать, подсылать в «дружки» сыновей-ровесников, приглашать на медвежью охоту и «травли», а то и втягивать в куда более лихие забавы. Как раз тут (редкий случай) можно верить мемуару Курбского насчет «велицые гордые паны (по их языку боярове)» старались потрафить парню, «ласкающе и угождающе ему во всяком наслаждению и сладострастию», потакая даже явному озорству («по стогнам и торжищам начал на конех... ездити и всенародных человеков, мужей и жен бити и грабити»). Да и «Главы поучительны начальствующим правоверно» Максима Грека, наставлявшего подростка, что такое хорошо, а что такое плохо, вполне явно свидетельствуют, что паинькой Иван не был. Хотя и ничего особенно страшного не творил. Волочился за девушками, любил скоморохов, дурачился, любил драться и часто сам задирался, но не любил быть битым. Правда, были характерны для него и приступы внезапного гнева, и склонность к злым насмешкам, и обидчивость, однако это не удивляет: нервы у Ивана были испорчены с детства, а при малейшем намек на обиду он реагировал очень остро. Не знаю, правду ли сообщает Курбский о том, что примерно тогда «за охальное дело» юный князь приказал убить одного из приятелей, Михайлу Трубецкого, - это ничем не подтверждено, - но в летописи есть краткая запись об «урезании языка» за «невежливое слово» другому сверстнику, Афанасию Бутурлину. Впрочем, по мнению Флоря, изучившего источники досконально, «эпически спокойный характер» такого рода записей говорит не столько о нраве Ивана, сколько о нравах Москвы того времени. Тот факт, что в условиях переворотов и явных и тайных убийств, неотъемлемо присущей эре «боярского правления», понятие ценности человеческой жизни, упало ниже плинтуса, понятен. Да оно (по меркам времени) и без того было достаточно условно, и не только на Руси, но и много западнее. И еще раз. Уже в это время отчетливо видно, что, во-первых, давить на себя Иван не намерен позволять никому, а во-вторых, сознает необходимость иметь свою, только свою группу поддержки, - и потомупосле ссоры с Воронцовым у престола появляются Глинские, много лет выживания ради не мелькавшие. Все же родная кровь: бабушка, дяди, кузены По тем временам это считалось надежнее всего, о внутренних же раздорах в семье (Елену в семье очень не любили, и было за что) князь, скорее всего, просто не знал, а родичи ему не рассказывали. Глинские же, меж прочим, добрым нравом не отличались, сразу показав чисто литовский гонор, помноженный на московскую спесь. Приближенные к престолу и обласканные (судя по воспоминаниям Ивана, очень тепло о них отзывавшихся много позже, им он верил всегда), они начали сводить старые счеты по полной программе, прежде всего, зачистив местность от всех, так или иначе «ране чинивших обиды». Мстили беспощадно. Обождав, косвенным образом выместили старое зло даже на покойную Елену, «сугубым» (то есть, без консультации с Иваном) «повелением князя Михаила Глинского и матери его, княгини Анны», казнив молодого князя Овчину-Оболенского, - сына того самого, - «которого посадили на кол» (еще неведомы Москве, чисто европейский изыск) «на лугу за Москвою рекою». И разумеется, атаковали «партию митрополита», ослабленную разочарованием подростка в некогда любимом Федоре Воронцове. Тот, правда, стараниями Макария уже вернулся из очередной ссылки, но былого влияния не имел. Однако Глинские учитывали все, - и в знаменитом «деле пищальников», кончившемся казнью и Федора, и его брата, и князя Кубенского, еще одного столпа «митрополичьих», явственно прослеживается их след. Судя по всему, вины на казненных не было: летопись четко фиксирует, что казненных подставила родня князя, «ложно оклеветав», да и дело расследовал дьяк Василий Захаров, близкий к Глинским, - так что, случись сюжет на Москве, митрополит, возможно, отмазал бы своих. Но дело было как раз вне столицы, на воинских сборах. А кроме того, заподозренные начали хамить. Потому и расправа была коротка: Иван вспылил («с великие ярости наложил на них свой гнев и опалу») и приказал рубить головы «тот час у своего стану перед своими шатры». При этом дядя царя, Михайло, распоряжавшийся казнью, так спешил что к боярам (невиданный случай) даже не допустили «отцов духовных», чтобы те исповедались. Была, видимо, опаска, что племянник, остыв, передумает. Заодно арестовали и конюшего (главу администрации) Ивана Федорова («в те же поры ободрана нага держали»), но он, судя по всему, вовсе ни в чем не был повинен, зато готов был признаться во всем («против государя встреч не говорил, а во всем ся виноват чинил»), так что его казнь Иван, вопреки мнению дяди, не санкционировал. Но вакантный пост по возвращению в Москву занял тот самый Михайло Глинский. В сущности, Иван, утверждая позже, что именно тогда, в 15 лет, «сам начал строити свое государство», выдает свое понимание за реальность. Он (этого не отрицает никто, ни летописи, ни исследователи) делами по-прежнему не интересовался, наверстывая упущенное в «травлях, ловах и забавах». У руля, потеснив «партию митрополита», плотно встали Глинские. Как раз они и были инициаторами (именем князя) первых, - «странных», «самостоятельных» и «необъяснимых», - казней, которые либеральные историки, начиная с Карамзина, приписывают Ивану Однако, как показало ближайшее время, Глинские быстро зарвались. «И яко прежде сего, тако и по сих, многа бяше междоусобной крамолы и ненасытного мздоимства даже до самого возраста великого князя», который им полностью доверял. В итоге, родственники царя стали в глазах всей Москвы ответственными за все никак не прекращающиеся беды и несправедливости, чем, безусловно, не могла не пользоваться ослабленная, но никуда не девшаяся «партия митрополита». Вытесненный на периферию Макарий пошел другим путем. Сознавая, что переть буром против Глинских опасно и едва ли перспективно, он предложил юному и амбициозному князю венчаться на царство по византийскому образцу. То есть, повысить статус от владыки земного до «василевса», отражения Господня на земле. Официальная версия, правда, гласит, что желание венчаться на царство «по примеру прародителей» высказал митрополиту сам Иван 13 декабря 1546 года, но это, по-моему, чепуха. Не говоря уж о том, что никакого «примера прародителей» (если не считать Константина Мономаха, что бред) не было, эта идея, по факту, революционная, напрочь ломающая традицию, просто не могла родиться в мозгах неопытного мальчишки, и сам сломать сопротивление аристократии, понимавшей, что к чему, мальчишка не смог бы. Очень многие (есть основания полагать) были против, но Макарий передавил. Заодно и обыграв Глинских, по «литовским» понятиям которых предложение было чистой «византийщиной». Так что, торжественный обряд, прошедший уже 17 января (все месяц спустя после якобы появления идеи!) был, помимо всех отдаленных последствий, явным и очевидным укреплением влияния митрополита. Как и подготовленная параллельно женитьба царя на «захудалой» Анастасии Захарьиной-Юрьевой. Тоже государственное мероприятие. И тоже непростое. Кроме того, что женатому человеку, по правилам и взглядам тех времен, просто стыдно было «забавляться и озорвать», - опять удар по Глинским! – так еще и без консультаций с аристократией. По собственному выбору (симпатия, а потом и любовь там были!), из московских, к родне по маме отношения не имевших. Плюс неизбежное появление во дворце новых людей, пришедших с ночной кукушкой, которая всех перекукует. Короче говоря, для ликвидации Глинских были созданы все условия. Препятствовала только вера в них молодого царя, и переломить эту веру было нелегко. Поневоле возникает мысль, что великие пожары, начавшиеся в Москве в апреле 1547 года и в июне уничтожившие весь город, а по последствиям своим сравнимые с государственным переворотом, возникли не сами по себе. Тем паче, что версия о «колдовстве» Глинских, в первую очередь, бабушки Анны, возникла как-то очень вовремя и быстро. Да еще и с жуткими подробностями («з своими детми и с людми волховала: вымала сердца человеческие да клала в воду да тою водою ездячи по Москве да кропила, да сорокою летала да зажигала»), которые с бухты-барахты не придумаешь. Недаром же Иван позже обвинял в подстрекательстве неких неназванных поименно бояр, и современные исследователи факт подстрекательства подтверждают. Но правда и то, что Москва готова была поверить: Глинские своими художествами достали уже всех. Так что, не будь пожара, было бы что-то еще. А уж само по себе загорелось или поджигал кто, того уже не выяснить. Главное, что Город встал на дыбы. Впервые за полтора столетия собралось непривычное Москве вече. 26 июня вооруженная толпа ворвалась в Кремль, убила Юрия Глинского, разнесла в прах терема его людей, перебила множество слуг, пытавшихся сперва защищаться, а затем прятаться. А 29 июня «поидоша многые люди черные» в Воробьево, где находился царь. Причем не просто так, и не с топорами-вилами, а в полном боевом снаряжении, требовать выдачи Михайлы и бабушки Анны. Причем, как свидетельствует летопись, царь «удивися и ужасеся», но «не учини им в том опалы», - то есть, не имея никаких сил, вынужден был клясться, что родственников не прячет. Этот день («И от сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моа») он запомнил навсегда. И в этот же день, судя по всему, понял, что верить в политике нельзя даже своим, а с чужими вообще надо быть настороже, ожидая только зла и бия на упреждение, при первом намеке на конфликт («бояре научили были народ и нас убити, бутто мы тот их совет ведали»). В том, что Великая Гарь изменила Ивана, согласны все. Мало того, что Глинские были сметены с доски навсегда, и формировать правительство, а значит, и отвечать за выбор и последствия теперь должен был он сам. В этом-то, - и подборе кадров, и в определении задачи, и в исправлении ошибок, - как раз очень даже мог помочь Макарий, «государственный человек» высокого уровня. Но. В те времена бедствия такого масштаба воспринимались, как проявление гнева Господня, выраженного конкретно в отношении высшего руководства, представлявшего страну. Тем более, что случилась беда после венчания, когда царь был уже не просто владыкой земным, а следовательно, и ответственность его была много больше, чем у всяких князей или королей. Искреннее признание его на Стоглавом Соборе, - «И смирися дух мой», - тому явное и бесспорное подтверждение. Грубо говоря, Иван вспомнил о долге перед Богом, государством и народом. Тем паче, что не умедлило и подтверждение: первый настоящий военный поход царя, несмотря на многие молитвы и щедрые вклады, провалился в связи с необычным потеплением, объясним только «смотрением Божьим». Утонули пушки, утонули люди, и молодой царь вернулся в Москву «с многими слезами» и пониманием, что исправлять следует прежде всего самого себя. Что и происходит. Причем, традиционное объяснение: дескать, познакомился с Алешей Адашевым, порядочным парнем чуть старше себя, тот свел с Сильвестром, озабоченным вопросами морали, и с этого началось, не подходит. Новые друзья, как известно, появились чуть позже, уже где-то в конце 1548 года, а образ жизни молодой царь неузнаваемо и беспощадно изменил, - это тоже не секрет, - сразу после пожаров. Из дворца исчезли скоморохи. Прекратились «срамы» и «озорство». Участники веселых «потех» исчезли из царского окружения. По свидетельству летописца, «потехи же царьскые, ловы и иные учрежения, еже подобает обычаем царским, все оставиша», - отныне царь посвящал все время только молитвам и активному участию в обсуждении государственных дел, чем раньше пренебрегал. А если очень уже застаивался и хотел проветриться (молодой же очень был), уезжал с женой на богомолье или дачу, а то и развлекался совсем иными, чем раньше, занятиями: например, весной 1548 года уехал за город пахать с крестьянами и сеять гречиху, по вечерам участвуя в деревенских играх, - как сообщает летопись, «то ходяше на ходули, то на смех обряжаясь в саван аки страх». Но это уже исключение. Главное: молитва и труд. Плюс ежедневное покаяние. Не только наедине с собой, но и публично: в самом начале 1549 года, на церковном Соборе, царь обратился к митрополиту и святителям, «припадая с истинным покаянием, прося прощения, еже зле съдеах». Только так. И свой, самим подобранный «ближний круг», та самая Избранная Рада, никогда не существовавшая формально, но основанная на доверии, тогда казавшемся нерушимым и вечным, - Адашев, Сильвестр, Макарий и (чуть позже) Курбкий. И главная жизненная программа, - по собственному, чуть позже, чистосердечному признанию, - в соответствии с формулой Сильвестра: «Вся твоя и земныа законопреступлениа хощет Бог тобою исправити». А о том, что было после, разговор уже позади.

Сноски

1

Вот оценка Володихина. Известные историки С.Н.Веселовский и Р.Г.Скрынпиков, работая с синодиками, содержащими списки людей, пострадавших от грозненских репрессий, уточнили потери военно-служилого сословия. В данном случае отбирались сведении о служилых аристократах, входивших в костяк военного руководства и пострадавших от террора. Вот итоговый их реестр:

Алексей Федорович Адашев; Данила Федорович Адашев; Алексей Данилович Басманов; Никита Васильевич Борисов Бороздин; князь Петр Андреевич Булгаков-Куракин; Василий Андреевич Бутурлин; Иван Наумов Бухарин; князь Михаил Иванович Воротынский; князь Иосиф (Осип) Федоронич Гвоздев Приимкон (или Гвоздев-Ростовский); Михаил Петрович Головин; Петр Петрович Головин; князь Александр Борисович Горбатый-Суздальский; князь Петр Иванович Горенский; Василий Дмитриевич Данилов; князь Семен Иванович Засекин-Баташев; Михаил Андреевич Карпов; Федор Андреевич Карпов; князь Андрей Иванович Катырев-Ростовский; князь Юрий Иванович Кашин; князь Дмитрий Андреевич Куракин; князь Владимир Константинович Курлятев; князь Михаил Матвеевич Лыков; Иван Михайлович Морозов; Михаил Яковлевич Морозов; князь Никита Васильевич Оболенский; князь Петр Семенович Оболенский-Серебряный; князь Никита Романович Одоевский; Захарий Иванович Очин-Плещеев; князь Дмитрий Федорович Палецкий (?); князь Иван Иванович Пронский Турунтай; Дмитрий Ильич Шафериков-Пушкин; Василий Васильевич Разладин-Квашнин; князь Василий Волк Васильевич Ростовский; Тимофей Замятия Иванович Сабуров; Григорий Степанович Сидоров; князь Федор Васильевич Сисеев; князь Василий Иванович Темкин-Ростовский; князь Федор Иванович Троекуров; Василий Иванович Умной-Колычев; Иван Петрович Федоров-Челяднин; князь Дмитрий Иванович Хилков (?); князь Михаил Темрюкович (или Темгрюкович) Черкасский; Данила Григорьевич Чулков-Ивашкин; Андрей Иванович Шейн; Иван Васильевич Шереметев-Большой; князь Петр Михайлович Щенятев; Петр Иванович Яковлев; Семен Васильевич Яковля (Яковлев); князь Александр Иванович Ярославов;

Всего, таким образом, около пяти десятков с конца 50-х годов по вторую половину 70-х годов XVI столетия. Много это или мало? Если учесть, что в середине XVI века на воеводские должности в полках действующей армии и крупных городах могли претендовать человек сто, от силы стопятьдесят, то получится, что из высшего эшелона русского командования выбыла как минимум треть. Катастрофический результат!

2

(окончание) По большей части в список попали служилые аристократы, «худородных» тут крайне мало, зато персон, принадлежащих к высшей знати, предостаточно.Высок процент видных представителей нетитулованной знати — старинных боярских родов, особенно московских. То крепкое боярство, на которое опирались когда-то московские Даниловичи как на самый надежный резерв, при государе Иване Васильевиче потеряло лучших командиров и в конечном счете получило самый страшный удар . Причем выбыли почти все талантливые, искусные, удачливые полководцы. Р.Г.Скрынников пишет, в частности, что к концу 1570-х годов, когда Россия начала последнее масштабное наступление в Ливонии, «...все крупнейшие военачальники были казнены Грозным»... В их числе оказались Александр Горбатый, Михаил Воротынский, Алексей Басманов, Михаил Репнин, Юрий Кашин, Андрей Шейн ». Не было с ним также бесстрашного И.В. Шереметева-Болыпого, энергичного В.И. У много-Колычева, рассудительного А.Ф. Адашева, опытных кн. И.И. Пронского Турунтая и П.М. Щенятева... Это как будто подтверждает тезис Скрынникова о том, что «...военное руководство перешло в руки воевод, не имевших особых заслуг, опыта и способностей» Но гибель «генералитета« — еще полбеды. Реставрированные Скрынннковым синодики покалывают: счет ведется на тысячи жертв. Из них большую часть занимают служилые люди по отечеству» гибнувшие под секирой террора с семьями и слугами. Они не принадлежат к боярско-княжеской аристократии. Это в основном дети боярские московские, выборные и городовые — от очень заметных родов до совершенно неизвестных. Трудно установить, сколько именно и по какому «делу» было их казнено. Однако масштаб ущерба, нанесенного военно-служилому сословию в целом, весьма велик. В1563 году под Полоцком Иван IV располагал корпусом дворянской конницы численностью в 18 ООО бойцов (к самим дворянам добавляют, как правило, такое же количество вооруженных холопов). Для XVI столетия это высший предел. Больше, теоретически, могло выйти только в казанский поход 1552 года, но не сохранилось документов, способных пролить свет на этот вопрос. В ливонских кампаниях 70-х годов царю удавалось собрать примерно в два раза меньше помещиков-кавалеристов. Конечно, многих из них повыбило на войне. Кое-кто скрывался от службы «в нетях». Но, видимо, и террор сказал веское слово: ущерб, понесенный от него дворянской конницей — основой русской армии того времени, — был таков, как если бы основные силы Московского государства подверглись разгрому в генеральном сражении... Наконец, худо сказалась на боеспособности войск так называемая казанская ссылка 1565 года. Она надолго вывела из оперативного оборота значительное количество служилых людей«

3

«И в годы опричнины, и после ее отмены, московская армия регулярно совершала крупные операции — главным образом наступательные на западе и северо-западе, а также оборонительные на юге. Всякий раз с началом новой операции требовалось назначить с десяток воевод в полки. Их, разумеется, назначали: имена этих людей дошли до нас в разрядных книгах, а также источниках иностранного происхождения (царское летописание прервалось на 1567 годе). И если анализировать их социальный состав, то выяснится, что в подавляющем большинстве случаев они были... все теми же служилыми аристократами. Провинциальных дворян в командирский корпус добавилось совсем немного. Дворян московских — тоже не столь уж большое количество. Художественная литература многим привила неадекватное восприятие военной стороны опричнины: царь будто бы дал возможность представителям низшей ступени в иерархии военно-служилого класса проявить себя на воеводских должностях! Энергичные дворяне будто бы заменили в полках «ленивых богатин », жирных бояр! Да ничего подобного. Правда состоит в том, что русское армейское командование в опричные и постопричные годы стало всего лишь... несколько менее аристократичным. Кто возглавлял армии в главных походах, а также оборонительных операциях на юге в 1565—1584 годах? Если не считать самого Ивана IV и татарских царевичей, то высшие воеводские посты занимали следующие лица:

князь Василий Иванович Барбашин (Борбашии Суздальский), опричный воевода (1570); Федор Алексеевич Басманов, опричный воевода (1568— 1569), умер в ссылке на Белоозере; князь Иван Дмитриевич Бельский (1565, 1567—1571), погиб в 1571 г. в Москве от пожара; Иван Михайлович Бутурлин (1580); Лобан Андреевич Бутурлин (1575); Фома Афанасьевич Бутурлин (1580); князь Иван Михайлович Воротынский (1580—1582); князь Михаил Иванович Воротынский (1565,1569—1570, 1572), подвергся пыткам, умер по дороге в ссылку в 1573 г.; князь Дмитрий Иванович Вяземский, опричный воевода (1565); князь Василий Юрьевич Голицын (1570—1575, 1577); князь Иван Иванович Голицын (1577); князь Иван Юрьевич Голицын-Булгаков (1565, 1570, 1572—1576, 1578—1580); князь Иван Михайлович Елецкий (1582); князь Михаил Петрович Катырев-Ростовский (1579— 1582); князь Андрей Петрович Куракин (1575, 1583); князь Григорий Андреевич Куракин (1577); князь Владимир Константинович Курлятев (1565,1566), казнен (вероятнее всего, в 1568 г.); князь Иван Константинович Курлятев (1580—1582); князь Иван Семенович Лобанов-Ростовский (1577); князь Федор Михайлович Лобанов-Ростовский (1582); Михаил Яковлевич Морозов (1568—1569), казнен в 1573 г.; Петр Васильевич Морозов (1576); Иван Михайлович Морозов-Большой (1571—1572), казнен в 1573 г.; князь Иван Федорович Мстиславский (1567,1573,1576— I 1580); князь Федор Иванович Мстиславский (1582, 1583); князь Иван Андреевич Ноготков (1582—1583); князь Данила Андреевич Ногтев-Суздальский (1577 1582—1583); князь Михаил Юрьевич Оболенский-Лыков (1570), погиб в бою за крепость Сокол в 1579 г.; князь Борис Васильевич Оболенский-Серебряный (1573—1575); князь Петр Семенович Оболенский-Серебряный (1567), казнен в 1570 или 1571 г.; князь Михаил Никитич Одоевский (1579—1580); князь Никита Романович Одоевский (1572—1573), казнен в 1573 г.; Андрей Иванович Очин-Плещеев, опричный воевода (1567—1568); Захарий Иванович Очин-Плещеев, опричный воевода (1568—1569), казнен в 1570 г.; князь Андрей Дмитриевич Палецкий (1569—1570,1574), погиб в бою за крепость Сокол в 1579 г.; Иван Дмитриевич Плещеев-Колодка, опричный воевода (1567—1568); князь Петр Данилович Пронский, опричный воевода (1571—1572); князь Семен Данилович Пронский (1572—1573, 1579— 1580); князь Иван Иванович Пронский Турунтай (1565, 1566), убит в 1569 г.; Данила Борисович Салтыков (15 79), погиб под Венденом в 1578 г.; князь Иван Васильевич Сицкий (1582); князь Андрей Петрович Телятевский, опричный воевода (1565,1568—1569); князь Иван Петрович Зубан (Зубов) Телятевский, опричный воевода (1568—1569); князь Василий Иванович Темкин, опричный воевода (1570), казнен в 1571 г.; князь Андрей Васильевич Трубецкой (1577)

4

II.Продолжение

князь Тимофей Романович Трубецкой (1577, 1579— 1580) князь Федор Михайлович Трубецкой, опричный воевода (1571—1572) князь Иван Самсонович Туренин (1583) князь Василий Муса Петрович Туренин (1581) князь Василий Васильевич Тюфякин (1571) князь Никита Васильевич Тюфякин (1575—1576) Василий Иванович Умной-Колычев, опричный воевода (1570), казнен в 1575 г. князь Василий Дмитриевич Хилков (1579—1580) Никифор Павлович Чепчугов-Клементьев (1581— 1582), князь Борис Камбулатович (Камбулович) Черкасский (1582—1583) князь Михаил Темрюкович Черкасский, опричный воевода (1567,1570—1572), казнен в 1571 году князь Семен Ардасович Черкасский (1572—1573) Федор Васильевич Шереметев (1584) князь Андрей Иванович Шуйский (1582) князь Василий Иванович Шуйский (1580—1581) князь Иван Андреевич Шуйский (1565,1567,1571), погиб в 1573 году в Ливонии, под городом Коловерью (Лоде). князь Иван Петрович Шуйский (1569—1570, 1577) князь Петр Михайлович Щенятев (1565) князь Меркул Александрович Щербатый (1583) Никита Романович Юрьев (1572, 1575) Иван Петрович Хирон Яковлев-Захарьин (1565, 1570), казнен в 1571 году. Всего, таким образом, за два десятилетия немногим менее 70 человек. Худо в этой ситуации то, что первых лиц оказалось слишком много. Это значит: настоящих «фаворитов », т.е. полководцев, стабильно добивающихся успеха, совсем мало, прочие же равноценны, и можно их тасовать как колоду, в которой полсотни разномастных валетов. Если не считать представителей «старой гвардии», вроде князя М.И. Воротынского или князя И.Д.Бельского, сгинувших в начале обозреваемого периода, кто постоянно, из года в год, руководит главными силами русской армии? В 60-х — начале 70-х годов — князь Иван Андреевич Шуйский, в 70-х годах — князья Иван Юрьевич и Василий Юрьевич Голицыны, на рубеже 70-х и 80-х — князь Михаил Петрович Катырев-Ростовский, а также князь Иван Федорович Мстиславский, единственный ветеран из «старой гвардии», уцелевший после всех опричных и постопричных репрессий, хотя неприятности были и у него. Последний в 80-х передает «вахту» сыну, Федору Ивановичу Мстиславскому. И если отец был исключительно опытен, воевал на высоких воеводских должностях еще со времен последней казанской войны, неплохо проявил себя в 1552 году, взял Феллин в 1560 году, то сын, по общему мнению, военных талантов был лишен. В самом конце «набирают ход» князь Семен Данилович Пронский да князь Тимофей Романович Трубецкой (этот еще послужит и государю Федору Ивановичу, и государю Борису Федоровичу). Есть ли среди них хотя бы один «калика»? Иными словами, хотя бы один ничтожный — по сравнению с любым служилым аристократом — городовой сын боярский? Или хотя бы выборный сын боярский? Или хотя бы один дворянин, служащий по московскому списку, но не принадлежащий знаменитой древностью рода знати? Ничуть не бывало. Все те же «сливки». Удалось ли «худородным » отметиться хотя бы раз среди «больших воевод», то есть пробиться не I в постоянные командующие, а хотя бы в полководцы-на- одну-кампанию? Случай именно один-единственный за все 20 лет: Никифор Павлович Чепчугов в 1582 году ходил во главе маленькой рати из двух полков из Казани на Каму. Этот начинал из стрелецких голов и долго выслуживал высокие воеводские должности; он был, по всей видимости, по-настоящему талантливым военачальником. Впрочем, его почетное воеводство никак не связано с опричниной: назначение произошло через 10 лет после ее отмены... Среди упомянутых в этом списке опричных воевод худородных нет ни единого.

Content

ИВАНОВЫ ГОДЫ. ИВАНОВО ДЕТСТВО

1

2

3

4

5

6

7

8.

9.

10.

ИВАНОВО ДЕТСТВО

1. БЕЗОТЦОВЩИНА

2. Мальчик со шпагой.

Сноски