Романецкий Николай

Вознесенский Вадим

Инкин Виктор

Гинзбург Мария

Колесова Наталья

Смирнов Алексей

Дмитриева Ольга

Голубев Владимир

Ясинская Марина

Гелприн Майк

Тараканов Сергей

Малышев Андрей

Владимирский Василий

Фрумкин Константин

Полдень XXI век 2009 № 06

ПОЛДЕНЬ, XXI век

Июнь (54) 2009

Колонка дежурного по номеру

В одной из предыдущих «колонок дежурного» я просил прощения у героев наших произведений, убитых создателями с целью реализации писательского замысла.

К этой же теме обращается постоянный автор альманаха «Полдень, XXI век» Владимир Голубев, рассказ которого «Кладбище» печатается в предлагаемом вашему вниманию номере. Ответственность писателя перед своими героями — в центре авторского внимания.

Вообще к теме «Человек и смерть» обращены многие произведения июньского номера.

Все они написаны в разном ключе и относятся к разным фантастическим жанрам.

В остросюжетном рассказе Натальи Колесовой «Я умерла» история заканчивается счастливо.

В уже упомянутом «Кладбище» все далеко не столь однозначно для героя, хотя он и полон надежды на счастливое будущее.

Довершает картину мрачная аллегорическая повесть Алексея Смирнова «Последний путь», где умирает целая страна и впереди полная и абсолютная беспросветность…

Вообще говоря, жизнь человеческая изначально трагична. Хотя бы потому, что конечна. Раз родился — рано или поздно должен умереть. Никуда от этого не денешься.

Но и прожить отведенные тебе судьбой годы тоже придется. Во имя ли будущего, воплотившись в детях и делах… Или исключительно ради собственного удовольствия… Каждый решает это сам. И каждому приходится делать выбор наедине с самим собой…

Впрочем, имеются в номере и совершенно иные произведения. Одну из концепций взаимоотношений землян и инопланетян рассматривает Мария Гинзбург (рассказ «Билетик на Лапуту»). «Вечную тему» о продаже человеческой души в неожиданном ракурсе подает Сергей Тараканов.

А в публицистическом разделе номера Василий Владимирский подводит итоги минувшего года в отечественной фантастике (литературный обзор «Вылезай, приехали!») И делает не слишком радужные выводы о нынешней ситуации.

Однако придется жить дальше. В том числе — и фантастике. А там увидим…

Николай Романецкий

1

ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

Вадим Вознесенский

БАБОЧЕК СПЯЩИХ КРЫЛЬЯ

Спит бабочка,

И не дышит Вселенная.

О, не разбуди!

Ослепительное небо в размытой дымке сливается с линией барханов, а равнодушное солнце, изнывающее от жары, лениво замерло в одном положении.

Они падают вниз, оставляя за собой белесые росчерки в атмосфере. Можно загадывать желания. Они падают со скрупулезной периодичностью по неизменным пологим траекториям. Падают — зарождаются мерцающей искрой в пронзительной синеве, всегда в одной и той же точке небосвода, превращаются в короткий штрих, неторопливо вытягиваются, словно сам Космос хочет дотянуться длинными тонкими пальцами до этого места.

Чем ближе к поверхности, тем стремительнее они рассекают пространство, и ровно нарастающий гул заставляет вибрировать воздух за сотни километров. Но когда удар о землю кажется неотвратимым, они замирают на огненных столпах, вспыхивают стократ. Уже не искры, но звезды.

Гром и пламя. Зрелище. Звезда огненным смерчем притрагивается к поверхности, слепо ощупывает, не спеша, снижается и скрывается в клубах дыма, пыли и мареве раскаленного воздуха. Гаснет. Через некоторое время в девственной бездне опять появляется сверкающее вкрапление. Все повторяется вновь.

В ночи это выглядит еще более зрелищно. Звезды толпятся на небе и, будто капли, срываются с неплотно прикрытого вселенского крана.

Старик смотрит вверх, приложив ко лбу ладонь козырьком. Его лицо черно настолько, что тень, отбрасываемая рукой на лицо, практически неразличима.

Глубокие морщины похожи на рубцы старых шрамов. Глаза выгорели и утратили окраску — сто, может быть, тысячу лет назад они были, наверное, карими. Взгляд старика такой же бесцветный и напрочь лишен эмоций. Ни интереса, ни даже скуки.

Звезды падают вниз, словно так заведено испокон веков. Старик отслеживает их движение, будто занимается этим с таких же давних времен. Мимо старика проходят люди — они все здесь заняты делом. Старик неуместен в этом муравейнике, но его никто не гонит. Почему — неизвестно. Он похож на душу пустыни. Даже не так — он похож на привидение. Но душа пустыни — звучит загадочнее.

Вероятно, его просто не замечают, как не видят неотвратимо, если говорить о вечности накатывающихся из-за горизонта песчаных волн.

— Паруса, — прокуренно сипит старик. — Дьявол побери — как бы я хотел снова увидеть паруса.

Вздрагиваю — разглядывая его, нечаянно оказался совсем рядом. Я обращаю на старика внимание уже не в первый раз и делаю это только потому, что тоже ничем не занят. Пока. Скоро это закончится — звезды перестанут падать на землю.

Старик говорит на какой-то смеси английского с немецким. Я без особого труда понимаю его речь. Она — словно потертая старинная карта с розами ветров, мифическими чудищами, белыми участками terra incognita и знакомыми очертаниями береговой линии.

— Паруса… — соглашаюсь я и на мгновение тоже поднимаю глаза вверх.

Паруса… Забыть, как они переливаются и играют радугой отражений, затмевая созвездия, невозможно. Старик отрывается от созерцания, медленно поворачивается и меряет меня презрительным взглядом.

Я вижу, как слезятся его глаза.

— Что ты понимаешь в парусах?.. — создается впечатление, будто он раздумывает, назвать меня сопляком или нет. — Курить есть?

Легко улыбаюсь — кому, как не мне, разбираться в парусах, — и протягиваю пачку.

— «Лаки», — старик кривится и вытаскивает сразу три сигареты, — говно.

Он отрывает и сует в карман выцветшего комбинезона катализаторы, извлекает из-за пазухи трубку и принимается крошить в нее табак. Я немного разбираюсь в курительных принадлежностях — время от времени по знаменательным датам пополняю коллекцию отцу.

Поликерамике, псевдоорганике, активным фильтрам и другим премудростям настоящий ценитель всегда предпочтет простую трубку из верескового корня-бриара. А пенка — вообще верх мечтаний. Изначально молочно-белый, пористый материал по мере употребления приобретает изысканный каштановый оттенок, однако курить такую трубку — святотатство. Цены на подобные вещи заоблачные.

Старик уплотняет табак в раритетной пенковой трубке, которой пользуется, судя по густому шоколадному цвету, давно и регулярно. Он щелкает дешевой одноразовой зажигалкой, затягивается, выдыхает клубы дыма.

Я вижу, как дрожат его руки.

— Паруса! — вздорным голосом повторяет старик. — Не эти ваши… ветряные мельницы. Настоящие!

Вот он о чем. Я тоже не признаю за паруса лопастно-роторные приводы океанских лайнеров. Наконец догадываюсь, кого мне напоминает старик в бесформенной серой робе, зато с ярким платком на голове, — старого пирата из детской сказки. И душу пустыни — он странный, этот старик, загадочный и влекущий, как древняя бумажная книга.

— Кофе? — предлагаю я, сам не знаю зачем, и понимаю, что теперь не скоро отделаюсь от собеседника.

Впрочем, сегодня я все равно никуда не тороплюсь.

Ионизированная плазма, циркулирующая вдоль линий магнитного поля. На пределе мощности такое парусное вооружение имеет радиус более сотни километров и суммарную площадь за четыре тысячи квадратов. Удельная тяга фордевинд[1] в спорадическом потоке[2] при грамотном счислении векторов искривления пространства сравнима с химическими двигателями. Могу вдаваться в подробности бесконечно, потому что я — начальник вахты внутрисистемного маневрирования. По-флотски — шкипер.

Старик рассказывал совершенно о другом. Стюард в секторе персонала приветствовал его, как старого знакомого, и назвал Ваном.

— Разве можно — в этом? — кивнул старик в сторону очередного челнока, приземляющегося в десятке километров на разгрузочные шахты. — Сатанинское порождение.

— Аппарат-транспортеры, — пояснил я. — На таких перегрузках человеку не выжить. Автоматика — заданный коридор, озон-регенераторы и посекундный трафик.

— Сатанинское, — подтвердил Ван.

— Сатанинское, — согласился я.

Мы пили кофе и потягивали коньяк. Сперва я немного опасался за старика, потом убедился, что алкоголь видимого действия на него не оказывает, и начал разливать по рюмкам одинаковыми дозами. В паре столиков от нас двое каботажников-атмосферщиков обсуждали какие-то многоуровневые маневры, размахивая руками и прерываясь, чтобы смоделировать ситуацию на коммуникаторах.

Чего там считать — у них вся математика на рефлексах. То ли дело — мы.

— Моя «Диосия» порхала, как бабочка, знаешь? — Ван все-таки немного оживился, во взгляде появилась осмысленность. — Эх!.. Ветер с солеными брызгами выдувает из головы память обо всем дерьме, что оставил на берегу. Ванты звенят, натянутые, как струны… К дьяволу другая музыка.

Парус. Я видел голографические проекции дальних судов, но ни с чем нельзя сравнить реальное изображение разгоняющегося «мотылька». Тороидальный сверкающий парус, шевелящий тонкой бахромой ионизированного газа, действительно похож на махровые крылья бабочки, тело которой — маленькая серая точка во всем этом великолепии. Парус — душа корабля. Он не только разгонный движитель — это и громадная воронка-заборник космического вещества для маршевого привода, и идеальный тормоз при ориентации левентик[3], и радиационный пояс, наш щит от жестких излучений.

Терминология практически не изменилась: все те же бейдевинд, бакштаг и галфвинд[4]. Не думаю, что старик представляет, как рассчитывается инерционная смена галса в полупериоде относительно центра масс системы, но упоминания о такелаже, всяких стакселях, кливерах и бом-брамселях звучат в его исполнении, словно стихи.

— Было время, — вздохнул Ван, — я страдал бессонницей, если не слышал поскрипывания рангоута, а молился только на ляжки нашей деревянной сирены.

Не знаю — от рассказов старика или от выпитого коньяка, но пол покачивается под ногами, словно корабельная палуба, а потоки воздуха из кондиционера кажутся свежим бризом. Сколько лет моему собеседнику? Возможно, Ван не пересказывает фантазии, рожденные на страницах книг. Уж очень это все естественно. В мире хватает чудаков — одни рядятся в стальные латы, другие, не исключено, создают реальные модели старинных судов.

Только Ван не похож на богатого романтика.

— Ты действительно плавал в море на парусе? — решился уточнить я.

— Ходил под парусом, — презрение в голосе. — Ходил.

Старик гордо поднял голову.

— О капитане дер Декене знала любая шлюха в самой последней таверне.

Он опрокинул рюмку, я присоединился, а он опустил глаза.

— Это было, наверное, полтысячи лет назад…

Атмосферщики поднялись, подтвердили счета и направились к выходу. Я с ними знаком не был — даже шапочно. Персонала на базе несколько тысяч, да еще приписанных, таких, как я, — примерно столько же. Зато старика они, похоже, знали неплохо.

Возле нас пилоты задержались, кивнули мне, поприветствовали Вана. А затем сделали невероятное — отстегнули значки-идентификаторы и положили на стойку. Жетон, конечно, просто дань традиции, но ни один уважающий себя пилот на людях без него не покажется. Мы очень суеверные.

— Завтра стартуем, — старший из атмосферщиков коснулся губами согнутого указательного пальца — обычай, доставшийся от военных с их гашетками, — Сбереги, Ван, и плюнь в глаза Вечности.

— Плюну, — согласился Ван, сгребая значки подрагивающей ладонью. — Дай закурить.

Пилот добавил на стойку три сигареты «Sakura». Мой собеседник удовлетворенно хмыкнул:

— Ветра в корму, черти.

Старик опустил жетоны в карман. Звякнуло — судя по звуку, они не оказались там в одиночестве. Пилоты стартуют завтра — не исключено, тогда мы встретимся снова.

Ван снарядил трубку и закурил, распространяя пряный вишневый аромат. Вверху едва слышно загудели дымоудалители.

— Мы все когда-нибудь возвращаемся, — поделился со мной старик, — и целуем чужих женщин, пьем чужое вино, едим чужое мясо, вдыхаем воздух, который пахнет геенной.

За это стоило выпить. Каботажникам проще. Для меня это будет четвертый поход. Первый продлился семь лет, второй — три, последний — четыре. Пол год а — выход на траекторию и разгон до скорости включения позитронного привода, год в кинетическом режиме, полгода — торможение. И обратно. Всего ничего, по сравнению с предстоящим. Но когда-нибудь я тоже вернусь.

— Чтобы вернуться надо уйти, — провозгласил я не менее глубокомысленно.

Чем не тост?

— Много времени провел в море? — я закусил, а Ван снова присосался к трубке.

— Полжизни, черт побери, и еще две недели.

— Как это?

Старик вздохнул и закашлялся, сотрясаясь всем телом. Не было никакой загадки, атмосфера таинственности улетучивалась вместе со стремящимися вверх кольцами дыма. Передо мной стоял, втянув плечи, немного безумный старый бродяга, каких много встречается вблизи экваториальных портов.

— Я сбился со счета, сколько раз рассказывал эту историю за последние сорок лет…

Мне не привыкать выслушивать долгие истории — дальнобойщики очень терпеливые люди. Старик еще раз кашлянул в кулак.

— «Диосия» вышла из Кейпа в понедельник. Будь проклят тот день. Ни одна крыса не высовывается из гавани в понедельник. Но я не мог ждать — погода грозила испортиться окончательно, а векселя жгли ладони, как рукопожатие дьявола. Мыс Бурь улыбался акульей челюстью. Чертов понедельник, я его никогда не забуду — семнадцатого апреля… семьдесят второго года…

Ван снова начал кашлять, хрипло и сухо — нехорошо. Я автоматически зацепился за числа: семьдесят второй — это совсем не сорок лет назад. Я помнил апрель семьдесят второго. Начало моей второй экспедиции — по старинному флотскому поверью мы стартовали во вторник, оставив на вчера несчастливые понедельники. Девятнадцатого апреля. Впрочем, старик мог ошибаться — в конце концов, поначалу в его истории даты казались второстепенной информацией.

Это была очень красивая легенда. Под рокот садящихся и взлетающих транспортов, в аромате вишневого табака и с греющим душу коньяком — такое предание вполне могло сделать Вана талисманом порта, которому пилоты сдают на хранение жетоны.

Он рассказывал, непринужденно приправляя речь солеными выражениями, о том, как трехмачтовая «Диосия» огибала мыс Бурь.

О том, как пенились буруны, темнело небо, мрачнели лица команды, а он смеялся попутному веру.

Как бросали корабль, словно щепку, разъяренные волны, а взбешенный капитан грозил кулаком вверх и сыпал проклятиями.

И как расступились в ответ свинцовые тучи, и среди них, как вода в полынье, показался участок чистого лазурного неба. А в центре едва заметной искрой сверкала звезда.

— Это Знак, трусливые отродья, сказал я команде, — Ван стукнул кулаком по стойке, осушая рюмку. — Мне плевать, от Господа он или от Лукавого, но мы пойдем на него и возьмем проклятый мыс, чего бы это ни стоило!

И они пошли, подгоняемые руганью. Солнечные лучи касались моря, и волнение на освещенном участке казалось не таким сильным. Однако едва «Диосия» пересекла почти осязаемую границу, корабль подбросило вверх, и он начал болтаться, как поплавок, поднявшись на добрых три фута выше ватерлинии.

— Я посмотрел за борт и не поверил глазам — вода пузырилась, как кофе за мгновение перед закипанием. Матросы в панике пытались покинуть судно, но я угостил свинцом некоторых из них и пообещал убить каждого, кто еще раз коснется досок фальшборта. На палубе есть возможность уйти отпетым, утешил я команду. О том, что это не Дева Мария явила нам свою звезду, все уже догадались…

— Не знаю, был ли это ад или только чистилище, но мои ребята сходили с ума один за другим. Неожиданно, без всяких зарниц и рассветов, из-за горизонта, как брошенный мячик, выскочило солнце, пролетело над нашими головами и скрылось на западе. И вынырнуло на востоке вновь. Оно вертелось быстрее, чем я успевал моргать, но палубу, корабль и участок моря на милю вокруг все время освещала дьявольская звезда, неподвижная и неотвратимая, словно острие меча над нашими головами…

Ван все рассказывал и рассказывал, а я слушал и слушал.

Про то, что судно худо-бедно слушалось на треть выглядывающего из воды руля, лениво разворачивалось, ускоряло бег на поднятых парусах, но берег, несколько раз замеченный с марса во вспышках взбесившегося светила, всегда оказывался в одном и том же месте, не изменившийся ни на йоту.

Я представлял видения, посещавшие Вана и его людей, — корабли, мелькающие еще быстрее солнца: парусные, громадные, белые, невиданной конструкции, светящиеся тысячью огней, терпящие бедствие и идущие в спокойных водах. И снова слушал.

Про то, как остатки команды, те, кто не бросился в бурлящую воду вслед за фантомами, подняли мятеж, скрутили капитана, глумились и избивали его, обещая вздернуть на фоке. Но потом решили, что это слишком легкая смерть. Они привязали его к штурвалу, пожелали семи футов под килем, спустили лодку и отправились в сторону берега. Ван видел их, пока те не пересекли черту.

— Два дня я грыз пеньковые веревки и плевал вслед сиюминутным попутчикам, возникающим в мельтешении света и тьмы. А когда освободился, добрался до припрятанного рома и не просыхал еще три дня, шатался по палубе, распевал похабные песни и снова плевал вслед. Даже начал привыкать. Но однажды солнце остановилось, а звезда, наоборот, зашаталась и низвергнулась вниз, словно Сатана, изгнанный из Эдема, оставляя за собой дымный хвост, ничем не отличимая от твоих аппарат-транспортеров. Вода перестала бурлить и поднялась до ватерлинии. Только я уже не хотел плыть дальше.

Ван покрутил в пальцах рюмку, и я разлил остатки коньяка. Старик всхлипнул.

— Я заплакал и развернул «Диосию», — из глаз старика действительно катились слезы, наполняя влагой морщины-шрамы, — я послал ко всем чертям мыс Бурь и попытался вернулся в порт.

Ван жадно выпил.

— Только хитрожопый Улисс! Только Улисс смог вернуться, когда его имя уже стало мифом! А я проклят — я обречен смотреть, как падают звезды, не в силах найти дорогу домой.

Старика трясло.

— Ван, — я положил ладонь ему на предплечье.

— Можешь указать мне путь? — он отстранил мою руку. — Нет? Тогда катись к дьяволу.

Ван встряхнулся и стал прежним — таким, каким встретился мне на границе посадочных площадей. Спокойным, равнодушным и совершенно трезвым. С дрожащими руками и бесцветным взглядом. Он развернулся и пошел прочь, широко расставляя ноги, будто опорой для них служила корабельная палуба.

Я прислушался к собственному организму и пришел к выводу, что еще не надрался. Продолжу в другом месте — напиться накануне похода есть святая обязанность дальнобойщика.

Стюард покачал головой, когда я попросил счет:

— С вами был наш Ван, господин шкипер.

Разрывая ночь, пронзительно воя, к земле стремилась очередная звезда. Кажется, последняя…

Нарастающая мелодия будильника прерывает на полуслове мгновенно забытый диалог. Кажется, я продолжал общаться с Ваном еще и во сне. Дался мне этот старик.

Я проглотил заботливо приготовленную с вечера капсулу нейтрализатора, потянулся, сверился с ощущениями и решил немного поваляться, пока коктейль из химических препаратов и бактерий выведет токсины из моего тела. Время терпит — старт через два часа.

Интересно, Ван уже в порту? Стоит и смотрит в небо, в ожидании, когда падающая звезда замрет и в его жизни все изменится? Увы, с сегодняшнего дня и на весь период предполетной подготовки звезды разочаруют старика — они начнут возвращаться на небо.

Не лезет из головы эта история. Уйти и не смочь вернуться. А ведь море практически ничем не отличается от космоса. Те же острова — планеты, те же ветры, надувающие паруса. Только солнечные. Разгон — от солнца, торможение — по направлению к нему. Кинетические траектории рассчитываются только таким образом.

В космосе не бывает прямых путей. И не надо утверждать, что корабль на этапе разгона толкает не ветер, а сила давления света, — это пошло и противоречит традициям. Я потянулся еще раз, активировал терминал и сформулировал запрос.

Имя «Ван дер Декен» упоминалось, в основном, в связи с событиями тридцать шестого года. Когда во время испытаний по-зитронного двигателя орбитальная станция с аннигиляционным модулем на борту просто исчезла со сканеров и объективов камер и отсутствовала в течение тринадцати дней. А после обнаружилась в верхних слоях атмосферы, уже не поддающаяся корректировке, сошла с орбиты и затонула в южной Атлантике.

Я знал эту историю. Она послужила толчком к глубокой разработке теории детерминированно хаотических процессов, которые, в частности, протекают в аннигиляционной камере. Именно с тех пор запуск позитронных ускорителей осуществляется как можно дальше от мощных источников гравитации, по возможности — вне плоскостей эклиптик планетарных систем. С тех пор мы пользуемся парусами.

Еще я слышал о целом ряде необъяснимых явлений, которые связывали с аварией модуля. Сейчас я прочитал о странном паруснике средневековой конструкции, обнаруженном в районе мыса Доброй Надежды с единственным человеком на борту. В статьях проводились аналогии с древним морским поверьем о Летучем Голландце, обсуждалась вероятность фальсификации и были опубликованы фотографии корабля и его капитана. Жесткое обветренное лицо с чуть золотистой пенковой трубкой в углу рта.

Изображенный человек мог быть моим вчерашним собеседником, только младше на сорок три года. А мог и не быть. Судя по материалам, интерес к этой истории угас в течение полутора-двух лет. Развенчанные легенды никому не нужны.

Я покачал головой и принялся за завтрак, в уме рассчитывая календарную матрицу. Семнадцатое апреля было понедельником в семьдесят втором году двадцатого и шестнадцатого века. Тысяча пятьсот семьдесят второй… Полтысячи лет — однако…

Меня уже ждал кар.

Свойство динамических нелинейных систем при незначительном влиянии приводить к большим и непредсказуемым эффектам где-нибудь в другом месте и в другое время романтичные предки назвали «эффектом бабочки». Мой «мотылек» замер на геостационарной орбите, подобрав крылья, как парусник на рейде. На нем уже оканчивали монтировать оборудование, позволяющее управляемо воздействовать гравитационными полями и редкими элементарными частицами типа нейтрино на процессы, протекающие в реакторе.

Особо не вникал в физику, но теоретики гарантировали, что новый двигатель сможет пренебрегать релятивистскими законами. Главное — все эксперименты должны проводиться подальше от Солнечной или любой другой системы. Поход обещает стать занимательным.

За полчаса до старта челнока я нашел вчерашнего стюарда. На мой вопрос он только пожал плечами:

— Ван иногда отирается здесь сутками, а иногда — пропадает больше чем на месяц.

Ван, Ван, ты отличаешься от Одиссея только тем, что тому посчастливилось вернуться, когда сложенные о нем мифы еще не забыли. Все мы когда-нибудь возвращаемся.

Где-то подо мной уже ревели старые добрые реактивные приводы. До вдавливающей в кресло перегрузки оставалось чуть больше десятка секунд. Возвращаться иногда страшно.

Все-таки жаль. Жаль, что я не смог оставить жетон старику Ван дер Декену…

Виктор Инкин

РАБОЧИЙ ДЕНЬ[5]

Солнечный лучик заглянул в окно и упал на лицо Андрюхе. Андрюха зажмурился и проснулся. Полежал несколько минут, потом потянулся и энергично спрыгнул с кровати. Начинались новое утро и новый рабочий день.

Первым делом он прошлепал босыми ногами к окну, отдернул штору и выглянул наружу. Его новенький 600-сильный «лендровер» стоял на месте. Да и трудно представить, чтобы кто-то угнал его с огороженного двора Андрюхиного особняка. Андрюха каждое утро подходил к окну вовсе не для того, чтобы удостовериться, что машина на месте, а просто полюбоваться своим красавцем. Вороненая сталь отливала металлом, никелированные обводы блестели на солнце, тонированные стекла загадочно смотрели на окружающих. Андрюха всего месяц назад купил эту машину, и это был его идеал, воплощенная мечта, то, о чем он мечтал, когда впервые взял в руки перфоратор и пошел зарабатывать свои первые самостоятельные деньги. Уже месяц он являлся владельцем новенького металлического чуда и все никак не мог поверить, что мальчишеская мечта его стала явью. Через его руки прошло много джипов, от маленьких «чероки» и «террано» до громоздких «шевроле» и «лендкрузера», и ни один из них не мог сравниться с его новеньким «лендровером». Такая машина и на шоссе кого хочешь сделает, и по самым крутым сопкам пройдет, и через любое болото проберется…

Андрюха тряхнул головой, отгоняя от себя мечты, и направился в ванную. Он вообще не любил долго размышлять, а тем более мечтать, предпочитая действовать. И сейчас он, насвистывая какой-то рок-мотивчик, принял горячий душ, затем холодный, насухо растерся огромным мохнатым полотенцем и не торопясь принялся бриться.

В дверь ванной постучала жена.

— Андрей, на работу опаздываешь!

Андрюха заторопился, порезался, затем успокоился, закончил бритье, умылся, мазнул по щеке ваткой с йодом и вышел из ванной. Быстро оделся, завязал галстук, прошел на кухню. Завтрак уже ждал его на столе: яичница из пяти яиц с помидорами, хлеб, ветчина, сыр. Андрюха с аппетитом умял яичницу, закусив огромным сэндвичем с ветчиной, выпил большую кружку кофе и заторопился. Поцеловав жену: «Пока, Настюха, до вечера», — он наспех рассовал по карманам с полдюжины мобильников, захватил пакет с обедом и выбежал из комнаты. Сбежав с крыльца, он увидел, как за забором садится в свой красный 400-сильный «мазерати» его сосед Серж, старый друг и однокашник. Махнув рукой и получив такое же приветствие в ответ, Андрюха подошел к своему «лендроверу».

Машина приветствовала его троекратным миганием фар и негромким коротким сигналом. Андрюха открыл дверцу и плюхнулся на кожаное сиденье. Устроившись поудобнее, повернул ключ зажигания. Мотор завелся с четверти оборота и тихо заурчал. Андрюха бросил взгляд на часы. Девять ноль-ноль. Рабочий день начался.

За забором, как обычно, тянулась вереница машин. Пробка… Андрюха с грустью взглянул на разноцветную кавалькаду, неподвижно стоявшую на шоссе. Ни единого просвета! В эту секунду зазвонил телефон. Андрюха взял мобильник.

Звонил Брандуков, один из его прорабов.

— Шеф, доброе утро! У меня тут такая закавыка…

У Брандукова каждое утро начиналось с закавыки. Рабочий день на объектах начинался в восемь часов, и в девять на Ан-дрюху сваливалась очередная брандуковская проблема, которую нужно было срочно решать.

— Трубы вместо двадцатых привезли двадцать пятые!

— А ты где заказывал? — спросил Андрюха.

— На Рыбинской.

Стройбаза Рыбинская была огромным перевалочным пунктом, где сидело множество операторов. Правды там добиться всегда было очень сложно. Тем более что Брандуков наверняка делал заказ по телефону. Для порядка Андрюха все же уточнил:

— Ты заказывал на бумаге или на словах?

— На словах. Куда мне с бумагами ездить…

Даже если отыскать оператора, которому Брандуков сделал заказ, без письменной заявки все равно ничего не добьешься. Андрюха подумал немного и спросил:

— Сколько труб привезли?

— Шестьсот метров. На весь объект.

На шестистах метрах полипропилена разница в цене составит две-три тысячи рублей. Чепуха, мелочь. Андрюха спросил:

— По ТУ какие допуски?

— Двадцать — двадцать пять.

— Хорошо. Принимай трубы. Будешь ставить везде двадцать пятые.

— Убытки на меня вешать не будешь? — осторожно поинтересовался Брандуков.

Андрюха немного подумал и ответил:

— Нет.

— Ясно, шеф! — обрадованно воскликнул Брандуков и поскорее отключился, пока Андрюха не передумал.

Зазвонил другой мобильник. Андрюха взял трубку.

— Приветствую, шеф!

Звонил еще один прораб, Саша.

— Туг такое дело, песка сеяного не могу достать. Обзвонил всех кого мог. Может, возьмем несеяный?

Саша был новичком в фирме Андрюхи, и это был его первый объект. Заказ на ремонт своего нового офиса сделала крупная оптовая фирма. При удачном раскладе впереди светили новые заказы на ремонт офисов и складов.

— Нет, — сказал Андрюха. — Ни в коем случае. Ищи сеяный. Не начнешь работу сегодня, значит, начнешь завтра или послезавтра. Ребятам оплатим простой по среднему тарифу.

— Ясно, — флегматично ответил Саша. При первой встрече он понравился Андрюхе: большой, немного флегматичный, от него так и веяло спокойствием и уверенностью. «Вот и проверим в деле, чего стоит твоя уверенность», — подумал Андрюха.

— Постой, — сказал он. — Получишь песок — лично проверь каждый мешок. Найдешь хоть один камешек — сразу составляй акт и делай возврат. Стены и потолок чтобы были ровнехонькие. Перед сдачей сам приеду, проверю. Заказчик будет принимать под двухметровую линейку.

— Ясно, — сказал Саша. Волнения в его голосе ничуть не прибавилось. — Все?

— Все.

Саша отключился. Зазвонили следующие два телефона, звонки сыпались не переставая. Андрюха хватал то один, то другой мобильник, вглядываясь в высвечивающиеся номера и выбирая наиболее, по его мнению, срочные. На один объект прислали сломанный экскаватор, нужно было договориться о замене, в другом месте при раскопках наткнулись на неизвестный кабель, пришлось срочно вызывать представителей «Ленэнерго». Снова позвонил Брандуков.

— Шеф, у нас беда. Паяльник накрылся.

— Как накрылся? — спросил Андрюха. — Вы его уронили? Или водой облили?

Паяльник для полипропилена был вещью ценной и в работе абсолютно необходимой. Без него вся работа встанет.

— Не знаю, — честно признался Брандуков. — Ребята принесли мне, а он не работает. Ну что, я съезжу в магазин за новым?

Андрюха прикинул свои свободные средства.

— Нет. Езжай к Степе, он работает с металлом, паяльник ему сейчас не нужен. Возьмешь под личную ответственность, напишешь расписку. А старый привезешь мне. Посмотрим, в чем дело. Если вы виноваты — вычту стоимость из зарплаты. Разделю на всех поровну.

— Есть, шеф, — сказал Брандуков и отключился.

Андрюха подумал, что давно бы пора заменить Брандукова, да вот только кем?

Телефоны звонили не переставая, по два, по три одновременно. Андрюха с головой ушел в дела. Время летело незаметно. Взглянув на часы, он с удивлением обнаружил, что скоро обед. Ответив еще на пару звонков, ровно в час он выключил все мобильники. Нужен некоторый перерыв. Радуясь наступившей тишине, Андрюха развернул приготовленный женой пакет. Ого, его любимые куриные котлетки. Настюха делала их маленькими, чтобы хорошо прожаривались с обеих сторон. Андрюха отломил ломоть душистого свежего хлеба и принялся за еду. Проглотив шесть или семь котлеток с двумя огромными кусками белого хлеба, Андрюха запил сухомятку большой кружкой кофе из термоса и почувствовал себя абсолютно довольным жизнью. Он откинулся на мягкое кожаное сиденье, тихо урчал мотор на холостом ходу, щиток приборов мерцал циферблатами и помигивал разноцветными лампочками. Тишина и спокойствие царили в уютном салоне машины.

Понаслаждавшись немного жизнью, Андрюха вновь включил телефоны. Первый же звонок вернул его в рабочее состояние. Звонили из «Жилкомсервиса».

— Андрей Геннадьевич, на вашем объекте беда. Авария, — звонила ведущий инженер «Жилкомсервиса» Анна Юрьевна.

— На каком объекте? — сразу встряхнулся Андрюха.

— Литейный, 34.

— Анна Юрьевна, но это не наш объект, — осторожно сказал Андрюха. Литейный они сдали два месяца назад и работали на домах 30, 32. 34-й точно не трогали. И Анна Юрьевна не могла этого не помнить.

— Разве? — удивилась Анна Юрьевна. — Ах, да, точно. Андрей Геннадьевич, но я уже сказала, что это ваш объект, что не надо вызывать аварийную, вы сами почините. Жалоба на самом верху, чуть ли не до Смольного дошло. Вы меня не выручите?

Андрюха прекрасно понимал, что «Жилкомсервис» вешает на них дополнительную работу якобы в счет гарантии по сделанным объектам, и в «Жилкомсервисе» тоже это прекрасно понимали. Но «Жилкомсервис» был основным заказчиком Андрюхи и давал подрядов на пять-шесть миллионов в квартал. Андрюха никак не мог отмахнуться от просьб выручить тут, выручить там. К тому же в «Жилкомсервисе» знали, что Андрюхина фирма сделает работу гораздо быстрее и лучше аварийщиков.

— Хорошо, Анна Юрьевна, — сказал Андрюха. — Мы сделаем все, что надо. Единственно, скажите, что там случилось?

— Течет вода, — сообщила Анна Юрьевна.

— Где? — спросил Андрюха. — Во дворе, в доме?

— Не знаю, — сказала Анна Юрьевна. — В жалобе написано: «Течет вода». Вы уж сами съездите, разберитесь…

— Ладно, — сказал Андрюха. — Не волнуйтесь, я съезжу.

— И сообщите мне, что и как, — попросила Анна Юрьевна. — Когда сделаете. Хорошо?

— Хорошо, — пообещал Андрюха. — Сообщу.

Анна Юрьевна отключилась. Андрюха набрал Степу.

Степа был лучший его прораб. Вообще-то по паспорту он был Сергей Степанов, но все друзья и знакомые с незапамятных времен звали его Степой и многие даже не знали его настоящего имени.

— Да, шеф, — ответил на звонок Степа.

— Слушай, — сказал Андрюха. — На Литейном, 34, прорыв. Течет вода. Бери людей, сварочник и давай туда.

— Литейный, 34, не наш объект, — напомнил Степа.

— Неважно, — Андрюха не хотел ничего объяснять, да Степа и сам все прекрасно понимал. — Аварию повесили на нас, надо устранять. Посмотри, как и что. Если прорыв в доме— сделаешь сегодня. Если во дворе — сразу заказывай экскаватор, бери разрешение в аварийной службе на три дня. И сегодня начинай копать. Повесь объявления на подъездах, так, мол, и так, в связи с аварийными работами отключена вода до устранения аварии. И максимальная вежливость с жильцами. Ни одного грубого слова или, не дай бог, матерного…

— Обижаешь, — Степа, кажется, и вправду обиделся. — Третий год работаем с жильцами, все уже и забыли, как эти самые матерные слова выглядят.

— Очень хорошо, — сказал Андрюха. — Давай, Степа, на тебя вся надежда. Сделаем, «Жилкомсервис» будет перед нами в долгу, в следующем квартале снова работ подкинет. Вперед!

Степа отключился. Андрюха взялся за телефоны. Налоговая инспекция требовала документы для проверки — Андрюха переадресовал ее к своему главбуху. На одном из объектов рабочие напились — Андрюха потребовал отправить всех домой и сделал пометку в записной книжке — не забыть вычесть этот день из зарплаты… Телефоны трезвонили не переставая. На одном высветился незнакомый номер. Андрюха подумал и взял трубку.

— Андрей Геннадьевич? — в трубке звучал незнакомый голос.

— Да.

— Это Лазарь Ефимович из ГУЛ ТЭКа. Вы были у меня весной.

Сердце Андрюхи забилось. Весной он был на приеме у одного из заместителей начальника ГУЛ ТЭКа, этого самого Лазаря Ефимовича. Был, естественно, по рекомендации, как возможный подрядчик крупнейшего заказчика Северо-Запада. Лазарь Ефимович тогда внимательно выслушал его, оставил у себя Андрюхину визитку и вежливо попрощался, не дав никаких обещаний. И вот через несколько месяцев звонок.

— Андрей Геннадьевич, мы собрали некоторые отзывы о вашей фирме. У вас блестящие рекомендации. Мы рассматриваем возможность включить вас в число подрядчиков на следующий год.

Андрюха даже вспотел. Ого! Подрядчик ГУП ТЭКа! Это тебе не пять-шесть миллионов в квартал, а все пятьдесят или даже сто! Об этом он мог только мечтать.

— Вы не могли бы подъехать ко мне завтра? — вежливо спросил Лазарь Ефимович. — Нам нужно обсудить некоторые подробности возможной совместной работы.

— Конечно, — сказал Андрюха, потея еще больше. — Назначайте время.

— Часиков в десять вам удобно?

— Утра? — зачем-то спросил Андрюха.

— Естественно, — рассмеялся Лазарь Ефимович. — По вечерам, как все нормальные люди, я отдыхаю.

— Извините, — смутился Андрюха. — Я машинально. Конечно, подъеду. В десять утра я у вас.

— Вот и отлично. До встречи, — попрощался Лазарь Ефимович и повесил трубку.

Андрюха несколько минут сидел, приходя в себя. ГУП ТЭК — это новый уровень. Серьезная работа. Потому и высокооплачиваемая. Понадобятся новые люди, в том числе итээровцы. Грамотных инженеров нужно будет искать уже сейчас. Нужно будет найти технику и договориться об аренде. Хорошо бы заранее забить конкретные машины за собой и проследить, чтобы они были в порядке. Нужно будет искать новых рабочих… Возможно, даже наверняка, понадобится офис, нужно будет подобрать подходящий… Хорошо, что в запасе есть пол год а — будет время решить все эти проблемы.

Андрюха одернул себя: «Ты еще не подрядчик ГУП ТЭКа. Это только предварительный звонок». Но тут же он подумал, что все будет нормально. Он хорошо узнал чиновников за годы работы на «Жилкомсервис» — решение уже наверняка принято, потому и звонок. На предварительные разговоры и встречи Лазарь Ефимович не стал бы тратить время.

Еще раз мысленно себя поздравив, Андрюха вернулся к делам. Главный бухгалтер просила завтра в конце дня заглянуть к ней — поставить печати и подписи. Андрюха пообещал. Степа отключил в доме воду, взял разрешение в аварийной службе и начал раскопки. На завтра нужно было договориться о поставке труб. Андрюха договорился, затем позвонил Анне Юрьевне и пообещал, что завтра до конца дня все будет сделано. Звонки сыпались один за другим, но постепенно их интенсивность начала спадать. Рабочий день приближался к концу. Андрюха еще раз позвонил Степе — узнать, как обстоят дела с аварией, потом на всякий случай набрал Брандукова, услышал: «Все в порядке, шеф, работа идет полным ходом» — и взглянул на часы. Восемнадцать ноль-ноль. Аут! Андрюха по очереди выключил все мобильники, оставив лишь «дежурный», налил в кружку остатки кофе из термоса и откинулся на удобном мягком сиденье. По-прежнему тихо урчал мотор, светились циферблаты и перемигивались лампочки на щитке приборов. За забором по-прежнему стояла кавалькада машин. Кажется, с утра она не продвинулась ни на метр. Большой город, сплошные пробки…

Андрюха вздохнул, допил кофе, выключил мотор и вынул ключ зажигания. Сегодня снова не удалось выехать. Уже месяц он на своем «лендровере» не может выехать со двора, опробовать машину на дороге. Ну ничего, может быть, завтра ему повезет… Андрюха выбрался из машины, захлопнул дверцу, закрыл центральный замок и направился к дому. За оградой на соседнем участке из своего «мазерати» выбирался Серж. Увидев Андрюху, он приветственно замахал рукой. Андрюха подошел к ограде.

— Здорово, Серега!

— Здорово, Бугай! — Серж относился к Андрюхе с абсолютным уважением и в знак этого уважения всегда называл его старой мальчишеской кличкой, прилепившейся к Андрюхе в школьные годы. Бугаем его прозвали отчасти из-за фамилии — Бугаев, отчасти из-за его комплекции, позволявшей обычно выходить победителем в регулярных школьных и дворовых конфликтах. Андрюха покровительствовал занимавшемуся музыкой «маменькиному сыночку» Сержу, и это покровительство с первого класса перешло во вполне крепкую дружбу. Когда Андрюха купил участок в пригороде Петербурга и построил себе дом, Серж — как только позволили деньги — купил соседний участок и построил точно такой же дом, обратившись к тому же архитектору.

Сейчас Серж был продюсером сверхпопулярной у молодежи поп-группы «Чито-Брито» и «курировал» несколько начинающих групп и певцов: когда надоедят и сойдут прежние кумиры, должны быть наготове новые. Чтобы залы по-прежнему заполнялись, а доходы не иссякали.

— Как жизнь? — поинтересовался Андрюха, пожав протянутую поверх забора руку Сержа.

— Да так, — пожаловался Серж. — Ударник уже неделю в запое, не выходит на репетиции. Нужно срочно выводить.

— Есть же всякие средства, — сказал Андрюха. — Медицина много чего напридумывала. Как в «Назад в будущем», помнишь?

— Помню, — отмахнулся Серж. — Не так все просто. Человека нужно подготовить. Позвонил его старому школьному другу, пообещал оплатить день вдвое. Чтобы приехал, выпил с ним, ну и настроил. Вот приехал, пьет, ну и внушает мысль, что, мол, пора браться за работу. Если все будет в порядке, завтра вызову медицинскую бригаду.

— Да-а, — посочувствовал Андрюха.

— Это еще ладно, — махнул рукой Серж. — Есть проблема похуже. У солистки несчастная любовь, вся в трансе, петь не может. Позвонил двум ее старым подругам, оплатил отпуск: свозят ее в турпоездку. Пусть подышит воздухом, развеется…

— Куда поездка? — спросил Андрюха. — На Канары?

Сам он давно уже не мог позволить себе выбраться дальше Ленобласти, да и то только на выходные — работа не позволяла.

— Какие Канары? — удивился Серж. — В Финляндию на два дня. Поедят ягод, попьют настоек на морошке или, там, бруснике — и домой. Репетировать надо. Мы же готовим новую программу, через месяц турне.

— Тяжелая у тебя работа, — сказал Андрюха. — Я бы так не смог.

— Чепуха, — снова махнул рукой Серж. — Вот ты действительно дело делаешь. А я так, развлекаю подростков.

Андрюха подумал, что такой «развлекаловкой» Серж зарабатывает ничуть не меньше, а скорее, больше него, но ничего не сказал. Он знал, что Серж с огромным уважением относится к его строительному диплому и его строительной работе. Сам Серж был абсолютно неспособен ни к какому строительству и максимум, что мог, это вбить молотком гвоздь в стену, и то обычно или попадал не туда, или пробивал стену насквозь.

— Каждый специалист в своем деле, — сказал Андрюха. — Ты в своем, я в своем.

— Ну да. Лишь бы деньги приносило, — Серж посмотрел на свою красную «Мазерати». — Слушай, зачем я купил эту машину? Четыреста лошадиных сил, триста километров в час… Если я не могу выехать на ней со двора?

— Ничего, — сказал Андрюха. — Когда-нибудь проблемы с пробками решатся. Тогда и покатаемся.

— Машин все больше, а дороги те же, — подумал вслух Серж. — Я думаю, никогда не решатся. Ладно, пока, Бугай.

— Пока, Серж, — ответил Андрюха, повернулся и зашагал к дому. Он вспомнил, что завтра в десять ему нужно быть в ГУП ТЭКе. Что же, поедет на метро…

Мария Гинзбург

БИЛЕТИК НА ЛАПУТУ

Предъяви билетик этот —

поздно или рано,

У судьбы получите счастье

без обмана…

Песня из к/ф «Не покидай»

Женщины острова отличаются

весьма живым темпераментом…

неприятно только, что они…

Джонатан Свифт. «Путешествия Гулливера»

Что мне никогда не давалось, так это огородничество. Декоративные посадки у нас на заднем дворике моими стараниями превратились в буйные джунгли. Хотя в этом есть доля не только моей вины. Семена я покупала в гипермаркете «Полоса», и на упаковке было написано «Петуния», а выросло…

— А черт его знает, что выросло, — сказала я в туманной утренней тишине.

Сегодня мне было о чем подумать, кроме цветов. Собственно, я выскочила покурить во дворик, чтобы унять противную дрожь. Она охватила меня, едва я проснулась. Растолкавший меня Сережка сказал:

— Ты помнишь? Сегодня мы едем в Лапуту.

— На Лапуту, балбес нерусская, — сонно сказала я.

Он засмеялся, сгреб меня в охапку и потряс.

Приглашение пройти тестирование получил, между прочим, только он. В том случае, если у избранного была семья, ее членов приглашали тоже. Если бы Сережка прошел тест, мне предложили бы остаться на Лапуте вместе с ним. Телкхассцы объясняли это тем, что не желают разрушать социальные связи. Еще бы, ведь забирают только детей, подростков и мужчин — в основном до двадцати пяти лет. Бывали и исключения, но старше тридцати пяти лет не брали никого. На Земле тогда остались бы только женщины, и нетрудно догадаться, чем это кончилось бы. Почему-то мне вспомнились слова нашего школьного историка, назвавшего Февральскую революцию «бунтом голодных женщин». Против кого они бунтовали, я уже позабыла, да и случилось это чудовищно давно — больше ста пятидесяти лет тому назад.

Я поежилась от утреннего холода, стряхнула пепел. Интересно, можно ли будет курить на летающем острове… и разводить цветы, хотя бы на балконе? «Лапута — всего лишь атмосферный челнок, — напомнил в моей голове холодный голос. — Вы не пробудете там долго. А на планете, где вы в конце концов окажетесь, условия должны быть комфортные, близкие к привычным».

Я задумчиво разглядывала чью-то мускулистую спину через витое ограждение, разделявшее наш участок с соседним. Мужчина вырывал с грядки цветы, уже побитые заморозками. «Внуки, что ли, приехали к Валерию Семеновичу? — подумалось мне. — Так ведь раньше он сам справлялся». Мужчина распрямился, тряхнул седой головой, и я с удивлением поняла, что передо мной сам Валерий Семенович.

Сначала мне не очень нравилось, что Валерию Семеновичу досталась вторая половина коттеджа. Мы покупали дом пополам с Радиком и Светой, школьными друзьями Сережки. Когда московские вузы и НИИ опустели — Лапута появилась над столицей почти что в первую очередь, сразу после Арзамаса-16 (там, говорят, забрали почти весь город целиком), — многие решили уехать. Радик после института пошел в аспирантуру, и поэтому нам пришлось дать им в долг для первого взноса за коттедж. Но Радик был кандидатом технических наук, а их теперь на всем Северо-Западе осталось не больше десяти человек, по официальной статистике. Сейчас Радик был ректором Бауманки. Точнее, его взяли заместителем. Престарелый ректор-академик с блеском прошел тестирование на Лапуте, но получил отказ в силу возраста и покончил с собой. Сережка очень хотел спросить, не получал ли Радик билет на Лапуту. Ведь ему должны были предложить в первую очередь — двадцати пяти ему еще нет, да кандидат… Но задавать такие вопросы значило разрушить дружбу.

Валерий Семенович приехал в наш город в конце весны. Он был тихим, вежливым и целыми днями возился в своем садике. Из-за седых волос, торчавших во все стороны неопрятными клоками, он казался мне очень старым, и я избегала разговоров с ним. Так, перебрасывались парой фраз, когда возились в своих садиках.

— Привет, Надюша, — сказал он.

— Доброе утро, — выдавила из себя я, потрясенная своим открытием. Судя по торсу, моему соседу было лет сорок, не больше.

Достав из кармана штанов пачку, Валерий Семенович тоже закурил. Глянул на опутывавшие забор и заднюю стену дома пожухлые плети и сказал:

— Это у тебя ипомея, смесь пурпурной и звездчатой. А ты не знала?

— На пачке было написано «Петуния», — мрачно ответила я.

Он хмыкнул, покачал головой:

— Если на клетке с тигром написано «лошадь», не верь глазам своим.

Я улыбнулась. Он вдруг нахмурился и резким движением отодрал что-то от ограды.

— Нет, ты посмотри, опять… — произнес Валерий Семенович.

Я увидела в его руках бумажку. На ней в три краски был изображен чудовищный осьминог, рядом с которым сам Ктулху казался обитателем живого уголка в детском саду. Я перегнулась через забор. Так и есть — точно такая же листовка обнаружилась и на наших воротах. Я сорвала ее, смяла, даже не пытаясь прочитать. Интернет-форумы и блоги пестрели ровно теми же лозунгами, что и печатали на своих листовках экстремисты.

«Жидомасоны из правительства сдают россиян на мясо оккупантам из космоса». «Отсос мозгов». «Летающий остров — рай или мозговыжималка?»

Да, контакт с нашими братьями по разуму сначала не заладился. Одной из причин, возможно, был и внешний облик. Тогда телкхассцы еще не ходили в скафандрах, смутно напоминающих человеческое тело, а носили свои, не скрывавшие факта их происхождения от головоногих. Узнав о цели прибытия гостей, США обстреляли летающие острова над своей территорией, а также выпустили несколько ракет с ядерными зарядами по кораблю-матке, находящемуся на орбите Земли. Телкхассцы адекватно ответили на этот жест вражды. Один из летающих островов опустился на Вашингтон. От столицы самой могущественной державы мира осталось мокрое место. Затем гости дали опровержение гнусным инсинуациям, которыми кишела западная пресса.

Поскольку там их не хотели слушать, телкхассцам пришлось воспользоваться российскими СМИ. Наш президент высказался о недопустимости ксенофобии, о падении системы двойных стандартов и охотно дал слово телкхассцам.

Из объяснений инопланетян следовало, что они никого не похищали. Телкхассцы прибыли со стандартной миссией. Они посещали Землю и раньше, о чем сохранились исторические свидетельства. Самое раннее, подтвержденное ирландскими летописями, датировалось 956 годом нашей эры. Самое подробное и соответствующее действительности принадлежало перу английского писателя Свифта. Да, в Силиконовой долине, как и в нашем Арзамасе-16, не осталось ни единого человека. Но все ученые перешли на борт атмосферных челноков, прозванных «Лапутами», по доброй воле. С ними были заключены контракты, ибо их интеллектуальный потенциал заинтересовал телкхассцев. Ученые и их семьи могли бы остаться и продолжать свою работу на Земле, но этому препятствовал крайне негативный политический климат, сложившийся в США, а также отсутствие необходимого оборудования, которое телкхассцы обязались предоставить для проведения исследований. Земляне будут отправлены на одну из обитаемых планет. Ее климат описывался в выражениях, заставлявших вспомнить о рае. Телкхассцы были готовы к дальнейшему сотрудничеству с правительствами всех стран Земли. Условия среднего контракта были также выложены в свободный доступ. Выступили в СМИ и земляне, которые считались похищенными. Они подтвердили слова телкхассцев. Многие из ученых приезжали на каникулы к родственникам и друзьям.

Кроме физиков, химиков и математиков, инопланетяне нуждались в людях, умеющих создавать музыку. Консерватории опустели вслед за научными городками. Больше телкхассцев, как в свое время точно подметил проныра-англичанин, на Земле ничего не интересовало. Ни территория, ни ресурсы. Климат на Земле не был пригоден для обитания инопланетян.

Вскоре было зафиксировано несколько случаев воздушного пиратства. Люди пытались пробиться на летающие острова силой. Не стоит торопиться, отвечали телкхассцы. Каждый, чей потенциал покажется гостям заслуживающим внимания, получит приглашение на тестирование. За каждого землянина, нанятого инопланетянами, правительство его страны получало солидную компенсацию, характер которой не разглашался.

— И откуда только берутся такие люди? — сказал Валерий Семенович, разглядывая смятую листовку.

Я пожала плечами.

— Так скинхеды переквалифицировались в борцов с Чужими. Это все знают. Ну, еще им помогают те, кто не получил приглашения на Лапуту или завалил тест.

— То-то интонации знакомые… и лозунги, — заметил сосед.

— А вас еще не приглашали на Лапуту? — не изменив ни тона, ни позы, спросил он.

Я вздрогнула. Такие вопросы не задавались даже между близкими родственниками. Но Валерий Семенович стоял, прислонившись спиной к стене своего дома и доброжелательно глядя на меня. Он надел поношенную рубашку цвета хаки, и она скрыла его тело, больше подходящее для борца, чем для пенсионера.

И было в его взгляде нечто странное… горечь, что ли. Или печаль. Сочувствие.

Я сразу вспомнила о тайном подразделении ФСБ, которое называлось «СмерЧ». Говорили, что оно названо в честь отдела «СмерШ» — «смерть шпионам», действовавшего во время последней мировой войны. Аббревиатура расшифровывалась как «Смерть Чужим». Этот отдел, состоявший из асов незаметной войны, якобы взбунтовался и не признал решений нашего президента. Агенты бывшей федеральной службы безопасности, а теперь члены экстремистской организации, отыскивали людей, которые собирались улететь на Лапуту. И убивали их, иногда вместе с семьями, исходя из зафиксированного классиком принципа «не доставайся же ты, сволочь, никому».

Я потушила сигарету, лихорадочно соображая, как бы не удрать со двора, при этом не поворачиваясь к Валерию Семеновичу спиной. Хотя меня эго не спасет. В растерянности я взглянула ему в лицо.

— А вас? — спросила я в надежде потянуть время.

Валерий Семенович кивнул.

— А, вы не прошли тест, — сочувствуя, сказала я.

— Почему же, — ответил он. — Прошел. И супруга моя тоже…

Валерий Семенович замолчал. Я недоверчиво хмыкнула.

— Вы мне не верите, — сказал он устало. — Пройдемте в дом, я покажу вам билет.

Итоги визита отмечались на билете-приглашении на летающий остров. Я напряглась. Я раньше не бывала в гостях у соседа, и меньше всего мне хотелось идти в чужой дом после такого странного разговора. Валерий Семенович заметил это и сказал:

— Хотя не стоит, у меня там холостяцкий бардак… Вы подождете минуточку, я принесу билет сюда?

Я кивнула. Сосед скрылся в доме. Я всегда обращала внимание на то, что ходит он ровно, бодро, совсем не по-стариковски, но считала это выправкой бывшего военного. «А вот и не бывшего», — мрачно подумала я.

Чертовски хотелось удрать, вернуться в теплый дом, рассказать обо всем Сереже, пусть он по возвращении с летающего острова поговорит с соседом по-мужски… да и уже было пора собираться. Я оглянулась — дверь в дом была открыта и ждала меня. «Да нет у него никакого билета», — трезво сказал у меня в голове знакомый холодный голос.

Иногда я думаю, что это голос моего учителя истории.

В этот момент вернулся Валерий Семенович. Я поняла, что он говорит правду, увидев темно-зеленый уголок с золотым тиснением, торчащий из его сжатой кисти. Подделать билет, несмотря на его внешнюю простоту и непритязательность, было невозможно. Валерий Семенович протянул билет мне. Я поднесла его к глазам по какой-то детской привычке, хотя крупные оранжевые буквы отлично читались и с расстояния вытянутой руки.

ЛЕТАЮЩИЙ ОСТРОВ «ЛАПУТА» (ФРШ-87659)

5 мая 2071 года

ПРИГЛАШЕНЫ

ТЕСТИРОВАНИЕ

Фамусов Валерий Семенович, 2038 г.р.

успешно

Гецкая Ирина Владимировна, 2042 г.р.

успешно

— Пятое мая… — пробормотала я. — Так вы были в Арзамасе…

— Нуда, — кивнул Валерий Семенович. — Мы там жили.

— Та самая Гецкая? — собравшись с духом спросила я. — «От любви твоей загадочной»?

Гецкая писала музыку для Элберет, слепой певицы-мулатки. Ее песни не становились хитами, но западали в душу, если вы понимаете, о чем я. Их можно было послушать и через год, и через два. У меня были собраны все диски Элберет.

— Ну, стихи писала не Ирина, — признался Валерий Семенович. — А музыка ее.

Теперь я ему верила, о да. А рот учителю истории я ловко заткнула диском Элберет «На плече моем на правом».

— Но почему? — спросила я почти шепотом. — Почему вы остались?

Валерий Семенович улыбнулся, но как-то криво.

— Кроме теста, у вас будет еще и прогулка по Лапуте, — сказал он. — Там красиво. Я загляделся на фонтан и отбился от экскурсии, и тогда…

Валера почти пробежал по гулкому, пустому переулку. Он заканчивался запертой дверью; Фамусов, сильно нервничая, толкнул ее. Дверь открылась, и Валера оказался в пустынном дворике. Он огляделся по сторонам. Стены из красного кирпича, увитые плющом, веселая разноцветная плитка под ногами. Уютно.

Валера понял, что здесь выхода нет. Он попал на внутренний двор, где сходились задние стены жилых отсеков. Фамусов попятился, уже собираясь покинуть это место, когда услышал громкий, тягучий стон. Валера посмотрел в ту сторону и замер на месте.

Ему показалось, что он во дворике один, но теперь стало ясно, что он ошибся. В дальней части двора перед вирт-порталом сидел мужчина в сенсошлеме. Он не делал резких движений, присущих игрокам, а спокойно перебирал руками в воздухе, словно ощупывая что-то. Валера понял, что перед ним один из ученых, уже прошедших тест и выбравших свободу и покой летающего города, — так выражался гид. Возможно, сейчас ученый работал над пространственной разверткой какого-нибудь неуловимого импульса.

Но стонал не мужчина.

Метрах в двух от него Валера заметил обнаженную женщину. Она стояла на коленях, упираясь в разноцветную мозаику руками, а над ней яростно трудился некто совершенно невообразимый. Валера успел только разглядеть костяной гребень на могучем черепе, обтянутом светло-зеленой кожей.

Валера попятился назад и рывком захлопнул дверь. Несколько мгновений он стоял перед ней, часто-часто дыша. Затем развернулся и пошел обратно. Добравшись до фонтана, Валера умылся и обтер водой шею.

— Вот вы где! — закричал гид, появляясь из не замеченного Фамусовым переулка. — А я вас уже потерял! Пойдемте скорее, тестирование вот-вот начнется!

Валера позволил ему увлечь себя в нужную сторону. Здания на этой улице носили более утилитарный характер, но не были подчистую лишены украшений. Непонятные фигуры и завитки под крышами придавали месту готический вид.

— Вы забрели в жилой отсек, видимо, — продолжал гид. — Остров довольно большой, на связь с кораблем-маткой телкхассцы выходят только по наполняемости. Если вы пройдете тест, вам придется прожить здесь довольно долго… Вас никто не видел? — добавил он встревоженно. — Мне сделают большое нарекание, если кто-нибудь узнает, что вы бродили по жилому отсеку один…

Валера еще раньше обратил внимание на некоторые несуразности в речи проводника. Они не казались ошибками; скорее, навевали воспоминания о чем-то давно ушедшем. Телкхассцы не отрицали, что посещали Землю и раньше. Видимо, при обучении гидов языку они воспользовались словарями, собранными во время предыдущего посещения.

— Нет, — с трудом ответил Валера. — Никто.

Он вздрогнул. Мимо них прошествовал двухметровый гигант, сложенный, как юный Аполлон. Кожа красавца была салатного цвета, из одежды на нем присутствовал только внушительный костяной гребень на голове. Валера невольно перевел взгляд ниже. Однако нижнюю половину тела великана скрывали битком набитые яркие пакеты, которые он тащил в руках. Из одного торчал хвостик морковки, из другого — пластиковая упаковка пиццы «Восемь сезонов», точь-в-точь такая же, как в «Полосе» недалеко от Валериного дома.

— Продукты поставляются прямо с Земли или вырабатываются здесь аналогичные, — пояснил гид, увидев, куда смотрит Валера. — Самое главное для нас — душевный комфорт наших работников.

— Кто это? — осведомился землянин, указывая на гиганта.

— Дворецкий-биоробот, — пояснил гид. — Если вы пройдете тест и останетесь здесь, советую вам приобрести такого. Очень удобно.

— Наверное, дорого стоит? — спросил Валера.

— Базовая модель — нет, — ответил гид. — Но обычно жены раньше или позже требуют купить дворецкого с расширенным набором функций. У этих модификаций более развит интеллект, загружены в память все романы, написанные на Земле за последние сто лет, и что-то там еще, не помню… Ну, вы же понимаете — женщины. Им здесь немного скучно. Дворецкие развлекают их, используя для этого все достижения современной науки, пока муж пылает в горниле познания.

Он улыбнулся и подмигнул Валере.

— Понимаю, — ответил тот.

— Вот те — подороже, но вполне терпимо, — закончил гид.

Туман уже почти рассеялся, и стало понятно, что день будет тихим и солнечным — образцовый денек бабьего лета.

— Но ведь… — пробормотала я, — Ирина не скучала бы так сильно… Все же она не только член семьи, которых берут за компанию… Она бы занималась музыкой.

Валерий Семенович снова улыбнулся. От этой улыбки он постарел лет на двадцать и несколько мгновений выглядел абсолютно дряхлым стариком.

— Музыка — не физика, — сказал он, помолчав. — Она требует меньше времени. Вдохновение приходит не так часто… Я знаю, я же видел.

— Но Лапута — это же временно, — сказала я. — Потом…

Валерий Семенович отрицательно покачал головой.

— Где бы вы ни жили потом — это будет та же самая Лапута. Летающий остров, который парит в облаках и садится на Землю только для того, чтобы раздавить мятежный город.

— Надя! — услышали мы крик через открытую дверь.

Я словно очнулась.

— Простите, я совсем заболтал вас, — спохватился и Валерий Семенович. — Идите скорее, еще опоздаете.

Он спрятал свой билет на Лапуту в карман рубашки. Я двинулась к дому. Но была какая-то еще мысль, бродившая по закоулкам сознания и не дававшая мне покоя. Когда я поднялась на вторую ступеньку крыльца, я поняла, что это была за мысль. Я обернулась. Валерий Семенович — хотя какой к черту Валерий Семенович, просто Валера — еще был в своем саду.

— Так вам тридцать два года? — спросила я.

— Нет, — сказал он.

— Но в билете, — начала я озадаченно.

— Мне тридцать три, — перебил меня Фамусов. — А что, не похоже?

Я подумала, что вряд ли он оценит всю глубину и мудрость совета, если я намекну ему на то, что волосы надо бы покрасить.

— Да нет, похоже, — сказала я. — Только… эээ… стрижка у вас какая-то… немодная.

— Да? — удивился Фамусов и провел рукой по волосам. — Никогда не замечал. Надо будет заглянуть в парикмахерскую, может, что-нибудь посоветуют.

— Вы советуете мне остаться здесь? — спросила я.

Валера пожал плечами.

— Ну, зачем же… Таких ощущений здесь вы точно никогда не испытаете. Поддержание подобных скоростей выходит за пределы человеческого организма.

Я заколебалась на миг — обидеться мне или засмеяться. Фамусов действительно был очень несчастлив, но это не означало, что я тоже посыплю себе волосы пеплом и зарыдаю об утраченной Земле. Я засмеялась — и, глядя на меня, расхохотался и мой сосед, мой ровесник с мертвыми глазами старика, нелепый, как чучело, со своими седыми патлами, опирающийся на витую решетку между нашими садиками.

15 сентября 2071 года Лапута (ФРШ-87643)

…они действуют слишком бесцеремонно и откровенно: муж всегда настолько увлечен умозрениями, что жена его и любовник могут на его глазах дать полную волю своим чувствам, лишь бы только у супруга под рукой были бумага и математические инструменты и возле него не стоял хлопальщик…

Джонатан Свифт. «Путешествия Гулливера».

Наталья Колесова

Я УМЕРЛА

Старик, как водится, начал с него. Выказывал таким образом свое уважение, что ли?

— Федор, мне очень не нравится, как вы выглядите.

В комнате полумрак, но у Старика совсем не старческое зрение. Федор придавил дергавшуюся щеку.

— Погудел вчера…

— Надеюсь, это никоим образом не отразится на ваших способностях?

Была у Старика раздражающая манера говорить округлым полно-литературным языком.

— Никоим, — подтвердил Федор.

Старик повернулся к заказчику — плюгавому невзрачному мужику. Тот старался не дергаться. Удавалось плохо.

— Ты при деньгах? — толкнул Федора в бок чернявый Юрик. Федор только пожал плечами — денег не было. То есть совсем. Потер коротко стриженую голову. Такие стрижки уже выходят из моды, но он с трудом менял привычки. И оружие любил старое. И друзей. А может, просто сам стареет?

— Итак, Охотники, — сказал Старик, — вот ваша задача на сегодняшний день…

Юрик вновь толкнул его в бок. Федор подавил желание ответить тем же — и поувесистей. Юрик сказал возбужденно:

— Гляди, баба!

И впрямь — баба. Девка, скорее. Напряженное лицо. Напряженные глаза. Напряженный, плотно сжатый рот. Под дулом пистолета ее снимали, что ли?

— Не-ет, мужики! — хлопнул по коленям Давыд. Поднялся. — Я так не договаривался. Я ни баб, ни детей…

— Вы сядьте, Давыд, — тихо сказал Старик. — Я еще сумму не назвал.

Он назвал, и Давыд сел. Да за такие деньги и баб, и детей… Юрик присвистнул:

— Это что ж она такое вытворила?

Федор с новым интересом всматривался в снимок, втягивая, впитывая каждую черточку. Ничего особенного — сотню раз за день мимо пройдешь и не заметишь не запомнишь. Старик раздавал снимки и распечатки с данными. Имя. Адрес. Рост. Вес. Цвет глаз, волос. Имена и адреса родственников, ближайших друзей. Место работы.

— Особые приметы? — спросили у Федора за спиной. Арнольд. Арнольда он не любил.

— На попе родинка! — предположил веселый Юрик.

— Особых примет нет. Может быть одета в легкий халат. На цогах — шлепки. Или босиком. Еще вопросы?

— Она что, из психушки сбежала?

Юриным вопросом Старик пренебрег.

— Сроки?

— Сегодня-завтра.

Охотники зашевелились. Город до миллиона, конечно, не дотягивает, но два дня…

— Подсказки?

— Скорее всего, она будет крутиться рядом с родным домом. Или где-нибудь рядом с домами друзей. Но ее никуда не пустят.

— Почему?

Старик взглянул на заказчика. Тот, сцепив пальцы, откашлялся. Сказал негромким надтреснутым голосом:

— Необходимо вернуть ее туда, откуда она пришла. Пока не поздно. Чем дольше это будет тянуться, тем сильнее она становится. Сейчас она в шоке, и поймать ее будет легко, но позже…

Он пожал плечами. Все были заинтригованы и все молчали. Федор еще раз пробежал глазами распечатку, перевернул, изучил чистую сторону.

— Мало информации.

Заказчик смотрел на него с опаской.

— Это все. Я даю вам данные. Деньги. Это все.

— У нее может быть оружие?

— Боже мой! Конечно, у нее нет никакого оружия! Вы должны только найти ее, задержать… и дать мне знать.

Юрик захихикал:

— Да за такие деньги мы вам ее из-под земли достанем!

Федор смотрел на руки заказчика — они сжались еще сильнее, аж пальцы побелели. Федору не нравилась эта работа. Не нравился заказчик. Не нравилось лицо девушки. Ему не нравились даже большие деньги. Очень хотелось отказаться. Он поймал озабоченный взгляд Старика.

— Ну так кто берется? Федор?

Все смотрели на него. Кто — озадаченно, кто — выжидающе, Арнольд — наверняка с насмешкой. А он сам смотрел на снимок. Почему у нее такое лицо? Что ей сказали? Что она увидела? Глаза глядели не на него, а чуть вкось, и от этого ощущение неопределенности только усиливалось.

— Федор?

Он придержал вновь задергавшуюся щеку. Кивнул:

— Берусь.

Я иду по городу, не замечая удивленных взглядов прохожих на мои босые ноги. Халат тоже неприлично-домашний, не новый уже, но я иду, улыбаясь во весь рот, и чуть ли не напевая. Наконец-то я вернулась домой!

Останавливаюсь у телефонного автомата, опираюсь локтем об его нагретый солнцем обколупанный бок. Сейчас брякну, что звоню с вокзала, а потом раз — и уже стучу в дверь!

Когда знакомый усталый голос произносит:

— Да? — решаю пошутить.

— А Наташу можно?

Пауза.

— Девушка, Наташа умерла.

Гудки.

Я отвожу трубку от уха. Это ведь мамин голос? Да нет, я ошиблась, конечно, я ошиблась номером! Тщательно надавливая кнопки, набираю снова. Старье! Только и знает, что жетоны жрать!

— Алло?

— Мама, это я! Я приехала!

Тишина.

— Кто это?

— Мам, ты что, меня не узнаешь? Это Наташа!

Пауза.

— Девушка, вы ошиблись номером…

Гудки.

Мама. Это была мама…

Женщина подержала руку на телефонной трубке.

— Кто звонил? — спросила подруга.

— Ты права. У меня скоро начнутся галлюцинации. Мне показалось… это Наташин голос.

Я нажимаю на звонок еще раз. Никого. Куда они все подевались? Ведь я же телеграмму посылала, когда приеду. Да и Алик еще в отпуске. Может, поехал встречать меня на вокзал, и мы разминулись? Я сажусь у двери на ступеньки. Почему-то очень устала. Хочется спать. А я ведь только и делала, что спала в поезде. Нахмурившись, вспоминаю. Правда, с какими-то кошмарами…

Кто-то спускается по лестнице, непрерывно ворча. Когда выворачивает на мой пролет, ворчание становится отчетливей: «Расселась! Сидеть ей больше негде! Всю дорогу перегородила! Алкаши проклятые! Наркоманы! Все засрали!»

Я оглядываюсь.

— Теть Маш! Здравствуйте! Вы наших не видели?

Старуха приостанавливается, нависая надо мной.

— Чьих — ваших?

— Беляевых.

— Беля-яевых?

Она перекидывает сумку из одной руки в другую.

— Как не видела? Видела. Уехали они. Уехали. Полчаса назад. Алик Сергеевну повез. На машине.

— Куда повез?

— Куда-куда… Куда глаза глядят. Горе-то у них какое!

— Горе? Какое горе?

Блеклые глаза тети Маши блеснули. Она опускает сумку на ступеньки, явно настраиваясь на долгий разговор.

— Так дочку они схоронили. С месяц назад.

— Кого? — тупо спрашиваю я.

— Наташу, дочку! Ой, молодая была, ой, молодая… в гробу-то лежала, как живая… личико нисколько не попорченное… Носик востренький, вся в белом, цветов нанесли-и…

Я беспомощно смотрю на нее снизу. Кто в гробу? Какая Наташа? Какая дочка?

— И не видать вообще, что в аварию попала!

— В аварию?

— Нуда! Поезд-то с рельсов сошел, слыхала, небось? Террористический акт! — старуха со вкусом выговаривает длинное слово. — Человек, может, тыщу погибло! В газетах писали, и по радио, и по телевизору… Кого по кусочкам собирали, а Наташа вся целехонька, на лице даже синячка ни единого. Ой, жалко-то как, молоденькая была… не замужем еще…

— Тетя Маш… — говорю беспомощно. Замолчав, та щурится на меня.

— А ты откуда меня знаешь? Что-то не припомню я тебя, дочка. И нечего тебе здесь сидеть. Нечего. Нет Беляевых. А ты сидишь… И обувь твоя где? Не маленькая босиком бегать. Иди с Богом. Иди.

Я провожаю ее глазами. У бабки крыша съехала. Окончательно и бесповоротно. Еще бы — восьмой десяток. Я, наверное, тронусь уже на третьем… Машинально кидаю взгляд на свои ноги. Действительно. Босая… Шевелю пальцами. Пыльные. Господи, куда я дела обувь? Или уже успела разуться? Оглядываю площадку — пусто. Я встаю, мельком удивившись, что не почувствовала холод ступеней. Отряхиваю подол. А что я тут сижу, собственно, у меня же ключ? Они мне наверняка записку написали…

И задумываюсь. Сумки нет. Совсем ничего нет. Я сумки в камере хранения оставила? Они были очень тяжелые… Но ключи… И обувь… Уж явно не сунула в камеру хранения — при всем моем раннем склерозе! Я вновь серьезно оглядываю площадку. Пытаюсь вспомнить, во что я была обута: не свалились же они с меня по дороге, в конце концов!

И через мгновение понимаю, что совершенно не помню, как очутилась на Театральной площади. Как переодевалась в купе при подъезде к городу, как выходила из вагона, на чем ехала до своей остановки… Господи, неужели я напилась? Нет, только чай, проводница разносила — еле теплый, сладкий… Да и вообще, не напиваюсь я до потери сознания! Тетка напротив перечисляла свои бесконечные болячки, я делала вид, что слушаю, а сама думала — да тебе с такими хворями на погост уже давно пора. Потом…

Что было потом?

Я спускаюсь вниз, сажусь на раздолбанную скамейку у подъезда. И только сейчас понимаю, как я замерзла. Несмотря на теплое послеполуденное солнце, меня прямо-таки колотит от холода. Больно смотреть на солнце, на небо, на проходящих мимо ярких людей… Я закрываю глаза ладонью, откидываясь на спинку. Может, я больна? Может, у меня температура, и поэтому я ничего не помню? Но почему так холодно, холодно, холодно?

Я вздрагиваю, как от удара. Сердце медленно, судорожно трепыхается, словно забыло, что надо биться. Почему-то очень трудно дышать…

— Вам плохо?

Я сощуриваюсь. Близкое лицо. Знакомое лицо…

— …Слава?

Я это сказала или подумала?

— Женщина! Вам плохо? Может, «скорую» вызвать?

Я безмолвно смотрю на него. Он стал каким-то другим. Лицо усталое… Слишком серьезное.

— Ну что? Вы в порядке? — спрашивает, повышая голос. Наверное, решил, что я глуховата. Или у него кончалось терпение.

Я медленно киваю. Он поворачивается и уходит.

И он меня не узнал. Что это? Что это такое, господи? Неужели я так выгляжу? Может быть, что-то с моим лицом? Может, я… грязная? Я с трудом поднимаюсь, ковыляю до косо стоящей на газоне машины. Наклоняюсь и осторожно смотрю на себя в зеркальце. Отразилась, слава те господи, я еще не призрак! Нет, не грязная, хотя умыться с дороги бы не мешало… И вполне узнаваема. Слегка бледновата. Побледнеешь тут… Я задумчиво огибаю дом. Узкий тупик, мусорные баки, и тут же зачем-то — скамейка. Не обращая внимания на вонь, сажусь. Пытаюсь привести в порядок мысли. Или хотя бы чувства. Но все они какие-то… замороженные. Взгляд приковывает куча высыпавшегося из бачка мусора. Что произошло? Что случилось? С ними? Со мной? С миром?

Женщина, с которой я говорила по телефону, — моя мама. Тетя Маша, которую я знаю с младенчества… И Славка, господи, Слава!

Мозг тускло мерцает, туда-сюда. Из мирно укачивающего поезда с говорливой соседкой, сюда. К теплому летнему дню, к мусорной вони, к идущему изнутри холоду…

Легкое движение — и я с неожиданным любопытством уставилась на крысу. Огромную, жирную, неповоротливую крысу, появившуюся из-за крайнего бачка. Не серая, не черная, а какая-то бурая, словно вылинявшая, крыса поводит мордой, похожей на акулью, подергивает носом и короткими жесткими усами. Круглые немигающие глазки смотрят на меня. Мне становится не по себе. Откуда-то, точно ее позвали, появляется еще одна. И еще.

И еще.

— Брысь! — резко говорю я, взмахивая рукой. Они наблюдают за мной с ледяным спокойствием. Я встаю на скамейку и вижу, что крысы приближаются — неторопливо, короткими перебежками, словно дожидаясь друг друга. К горлу подкатывает тошнота — и паника. Метнувшись, я толчком опрокидываю скамейку, и вырываюсь из этой… крысоловки. Отбежав, оглядываюсь. Крысы сидят, сложив на жирных брюхах лапы, и наблюдают за мной с непоколебимым спокойствием — будто знают, что никуда я от них не убегу.

Я перехожу на шаг. Вот и крысы свихнулись…

— Я хочу побывать у нее дома, — сказал Федор.

— Мы же договорились — никаких контактов с родственниками и друзьями!

— А я и не собираюсь контактировать. Я просто хочу побывать у нее дома.

— Мать с братом уехали. Квартира на сигнализации, — проинформировал Старик.

Федор улыбнулся в трубку. Старик как будто увидел эту улыбку, потому что сказал с угрозой:

— Если что — выпутывайтесь сами!

— Угу, — сказал Федор и отключил мобильник.

Я стою возле мусорного бака. Сосредоточенно наблюдаю за бомжихой, шурудящей палкой его содержимое. Вот обнаружила пивную бутылку. Косится на меня и быстро сует ее в свою обширную «побирушку». «Побирушка» приветственно звякает. Бомжиха взглядывает еще. Глаз между заплывшими синечерными веками почти не видно. Неожиданно тыкает палкой в сторону.

— Обувь вон, — говорит хрипло.

— А?

— Вон там в мешке обутка. Малая мне… — информирует с сожалением. И ковыляет прочь. Я провожаю ее взглядом. Гляжу на свои босые ноги. Просто чудо, что я ни на что еще не напоролась…

В мешке, видимо, поначалу полном, уцелел один зимний сапог без замка, старый кед и пара раздолбанных, но еще крепких сабо. Мне они тоже маловаты, пятка свисает, но чего привередничать?

В это время к баку подходит девочка, опасливо косится на меня, набрасывает на стенку стопку одежды и быстро уходит.

Я смотрю на свой короткий халат и — задумчиво — на выброшенную одежду…

—.. скорбный сороковой день трагедии…

Я иду мимо фонтана. Брызги, почему-то очень теплые, почти горячие, моросью покрывают мои голые руки, лицо, и вновь приобретенный «гардероб». Я щурюсь на солнце, играющее в тугих струях, морщусь от пронзительного визга бегающих по парапету ребятишек. Все, как всегда. Кроме…

— …поезд Москва — Н-ск, который должен был прибыть в наш город 25 июля…

Я поднимаю голову. Что за поезд? Почему здесь поезд? Это же не вокзал, где объявляют поезда? 25 июля… Мой поезд?!

Несколько человек глядят на гигантский экран, с недавних пор установленный на площади. Обычно по нему передают рекламу или спортивные матчи, но вот поди ж ты…

— …этот террористический акт потряс город, принес горе и скорбь в сотни семей, оставил незаживающую рану…

— …завтра первое городское кладбище вновь заполнится цветами, траурной мелодией… Мы скорбим вместе с вами, дорогие наши сограждане…

Я стою в фонтане, погрузив руки в воду до самых плеч. Вода дрожит и струится. Руки кажутся бледно-зелеными, расплывающимися, зыбкими. Нереальными. Как я сама.

Как все вокруг.

Я поднимаю глаза. Люди смеются и показывают на меня пальцами. Какого-то ребенка с трудом удерживают на бортике. Пацан ревет — требует немедленно пустить его в фонтан, вон ведь взрослая тетенька купается! Значит, можно?

Зачем я сюда забралась?

Медленно раздвигая воду ногами, я бреду к парапету. Влезаю с трудом, оцарапав колени. Вода течет с намокших шортов. Я гляжу на людей сверху. Но ведь они-то реальные?

— Какое сегодня число?

Смотрят кто с насмешкой, кто и с сочувствием. Потом кто-то говорит:

— Третье сентября, долбанутая! Год и тысячелетие сказать?

Я неловко спрыгиваю, поскальзываюсь на мокрых сабо. Нога подворачивается. Не больно. Я иду прочь, говоря:

Ну, тут трудно перепутать. Налево — запахи валокордина и старых вещей, с которыми не спешат расставаться, — комната мамаши. В зале обитает братец, отвоевавший себе угол с компьютером и дисками. Значит, направо проживает клиентка.

Федор вошел. Постоял, приглядываясь. Ночное зрение у него отличное, опять же фонарь за окном. Чистенько. Даже слишком. Девица, похоже, малость на порядке повернута. Книги — в линеечку, помада — по ранжиру. На кровати-полуторке — древний мишка. Все в куклы играем, да? За что ж тебя так хотят «вернуть туда, откуда ты пришла»? Федор мимоходом взял флакон с духами. Пахло то ли дыней, то ли арбузом. Свежестью, короче говоря.

Провел рукой по столу. До сих пор любит писать письма, хотя есть электронка и мобилы. А на широком подоконнике читает книги. Про любовь, конечно, про что еще бабы читают? Заглянул в шкаф. Пара вещей дорогих, остальное — дрянь барахольная. То ли денег мало, то ли плевать ей.

Присел на кровать. Посидел, закрыв глаза, и лег. Если бы у него было время, серьезно думал Федор, он бы мог увидеть даже ее сны. А так — обычные женские мыслишки: где денег перехватить, как заставить себя в тренажерный пойти, что ответить ехидне-сотруднице на работе… А, и парень еще, по подъезду сосед, к которому она неровно дышит…

Федор лежал на спине, раскинув руки-ноги, как морская звезда, и смотрел в потолок. По потолку метались тени от веток, ползли прерывистые линии света от фар проезжавших машин. И что с того, что он лучший Городской Охотник? И что с того, что он знает ее привычки и даже кое-какие мысли? Он не знает главного — почему ее ищут.

А потому не знает — где ее искать.

Федор поднялся. Поправил покрывало и мишку. Прошел по сегодня не скрипящим половицам. В зале было темнее. Он уже направился к прямоугольнику входной двери, как что-то его толкнуло. Остановило.

Фотография. Напряженное лицо, напряженные глаза…

Черная ленточка.

Федор сел на диван. Вот теперь он точно знал — где ее искать.

И по-прежнему не знал — почему.

Я смотрю на арку над головой. Мешаю всем входящим-выходящим, но упорно продолжаю разглядывать облезающую краску на металлических буквах. «Первое городское кладбище». Зачем я сюда пришла? А, да. Хотелось побыть вдали от людей, где тихо и зелено. Лучше места точно не найдешь.

И — что еще?

И посмотреть на свою могилу.

Вот так вот.

Иду по пустынным дорожкам. Сегодня не «родительский день», поэтому народу мало. Говорят, мэр давно грозится закрыть кладбище — а то живым уже места не хватает.

Все, как я и хотела. Зелено. Тихо. Вдали от людей (живых, понятно).

Я ориентируюсь по последней дате на памятниках — она неумолимо приближается к нынешнему году.

Потом месяцу.

Потом стали одинаковыми дни. Июль, двадцать пятое. Двадцать пятое июля, двадцать пятое… День, когда наш поезд должен был прибыть в город.

Я останавливаюсь. Оглядываюсь. Земля на могилах чернобурая. Глинистая. Живые цветы уже завяли, искусственные поблекли, а посаженные не выросли. Кое-где отважно пробивается травка.

Значит, вот здесь я и похоронена. Я прислушиваюсь к своим ощущениям. Ощущений никаких — разве что вялое любопытство.

Фотография мне не понравилась. Я ее не любила, а мама вставила снимок в рамочку и водрузила на телевизор — чтобы любой приходящий мог убедиться, какая у нее красавица-дочка. А то, типа, меня рядом нет…

И надписи, кроме фамилии-имени и дат, никакой. Наверное, напишут уже на капитальном памятнике. Какой они собираются поставить? Мраморный? Надо будет поинтересоваться.

Я услышала какой-то звук и машинально оглянулась. Нет, этот звук вырвался у меня самой. Какой-то неопределенный — то ли истерический смешок, то ли неначатый плач. Я сажусь на низкую оградку, прислоняюсь виском к металлическому столбику. Прости, подруга. Не знаю, кто ты, и почему решили, что ты — это я, только меня-то там нет, а тебя кто-то ищет, все на что-то надеется…

— Ой, дочка, — говорят рядом. Я открываю глаза. На меня смотрит пожилая женщина в сереньком блеклом платье. В руках у нее пластиковые бутылки. Наверное, приходила цветы на могилке поливать.

— Смотрю — одно лицо, — продолжает сочувственно. — Близняшка твоя, да? Сестричка?

Я гляжу на нее. Изогнув шею, смотрю на себя на памятнике. Отвечаю сама себе с фотографии неприязненным взглядом.

— Нет, — говорю. — Разве не видите — это я?

— Ой, дочка, — по инерции повторяет женщина. — Горе-то какое!

И замолкает. И делает шаг назад. И еще. Поворачивается и уходит — очень быстро. То и дело оглядываясь. Интересно, за кого она меня все-таки приняла — за ожившего мертвяка или за рехнувшуюся с горя близняшку?

Федор и сам не знал, как находит своих «клиентов». Юрик вон свято уверен: стоит только хорошенько пошерстить друзей-подруг и дальних родственников — и дело в шляпе. Давыд методично докапывается до причин заказа. Федор тоже все это делает — хоть и без особого рвения.

Ему самому важны личные вещи, фотографии. Он перебирает их, смотрит, трогает… нюхает даже; целыми ночами крутит один и тот же любимый фильм «клиента», пролистывает его зачитанную книгу, слушает музыку…

А потом часами бродит или ездит по городу. Гуляет, не думая ни о времени ни о направлении…

И встречается — если не сказать — сталкивается с объектом.

Но как, скажите, разыскивать того, кого встретить уже невозможно? Кого уже не нужно искать?

Сегодня он сел в машину. Не спеша колесил по городу. Последний день. Похоже, задание они провалили скопом — уже звонил Юрик, осторожненько расспрашивал. Давыд поинтересовался прямо и сразу отключился. Арнольд — понятное дело — на связь не выходил, но раз их не отозвали, в пролете все Охотники…

Уже стемнело, когда Федор свернул в проулок, известный только таксистам да местным жителям. Фары освещали редкие темные фигуры прохожих — небо хмурилось, и люди спешили убраться от греха под крышу. Федор зажег фары дальнего света — и тут же погасил. Майка, шорты, шлёпки… руки, зябко обнимающие плечи, склоненная голова… неторопливая, чуть неверная походка человека, идущего в никуда…

Машина следовала за мной по пятам. Не знаю, почему я в конце концов обратила на нее внимание. Я и без того очень рассеянна, а в свете недавних событий…

Итак, она медленно ехала за мной вдоль тротуара. Такой машине следовало бы нестись по улицам города, нарушая все правила дорожного движения скопом, сбивая пешеходов и подрезая менее крутые иномарки…

Эта почти ползла.

Я несколько раз оглянулась. Вряд ли в своем новом прикиде я могла внушить кому-нибудь неземную страсть. Никто не пригласит меня в ресторан или «прокатиться». Надо бы свернуть куда-нибудь, чтоб убедиться, что «джипермен» едет именно за мной, но было мне очень лень. Вообще было как-то расплывчато-все-равно — как будто меня оглушили. Пыльным мешком из-за угла ударили.

Я остановилась и стала смотреть на машину. Машина остановилась и стала смотреть на меня. Да-да, казалось, что смотрит именно машина — своими раскосыми глазами-фарами — а не сидящий за тонированными стеклами человек. Потом дверь открылась. Мужчина — короткостриженый, мордатый — выглянул наружу.

— Наталья? Беляева?

Я моргнула. Приятное исключение — в последнее время меня предпочитают не узнавать. Только теперь я его не знала.

— Да-а-а…

— Садись в машину.

— Зачем?

— Надо поговорить.

— Зачем? — тупо повторила я.

Мужчина полез наружу. Мои ноги совершенно самостоятельно сделали несколько шагов назад. Он увидел это и вскинул ладони. Правда, «успокоить» у него не получилось, потому что руки были здоровенные — подстать машине. И сам он был поперек себя шире.

— Не убегай. Давай поговорим, просто поговорим — и все.

Я огляделась. Темнело. Собирался дождь. Прохожих вокруг было мало. Да и вряд ли кто вмешается, если что. Я сделала еще шажок назад. Парень развел ручищами и прислонился задом к капоту.

— Видишь? Стою. Не двигаюсь. Ну что? Говорим?

— Говорите.

Он молчал. Я переступила с ноги на ногу.

— Ну?

Он открыл рот, вздохнул — и снова ничего не сказал.

— Я ухожу, — предупредила я.

— Ты умерла, — сказал он быстро.

Я просто кивнула.

— Знаю. А вы что… вы откуда?

— Долго рассказывать. Я хочу в этом разобраться. Понять. Аты?

Наверное. Я молча смотрела на него. Мужчина огляделся. Сказал — почти просяще:

— Слушай, садись в машину, а? Я же не один такой… Могут еще… понаехать.

Кто? Откуда? Зачем?

Он знал про меня. Он узнал меня — единственный во всем городе. То есть я все-таки существую. Иногда я сама в это не верила. Он хочет разобраться. Может, и мне заодно все объяснит?

— Садись, — сказал парень и сел в машину.

Мы ехали быстро и молча. За окнами мелькал вечерний город. Устав смотреть на огни, я посмотрела на водителя. Не отрывая глаз от дороги, он повернул голову, показывая, что слушает.

— Куда мы едем?

Взгляд мельком.

— Домой.

Я пожала плечами. Ответ как ответ. От других теперь и этого не дождешься. Он не напугает меня больше, чем все остальное…

Ехали около часа — это я обнаружила, всплывая из обычного теперь серого забытья. Вокруг были новостройки. Двухэтажные коттеджи. Многие окна еще темные — в них никто не жил. Позвякивая ключами, хозяин пошел к своему, отгороженному от дороги невысоким забором. Над крыльцом зажегся свет. Открыв дверь, парень обернулся, сказал негромко:

— Иди.

Я вылезла из машины, оглядываясь и прислушиваясь. В какой стороне вообще город? Куда теперь бежать? Я медленно подходила к дому, из темноты выплывало его лицо… Откуда он взялся? Почему посадил меня в машину? Почему за всю дорогу ни одного вопроса?

Федор машинально посторонился, пропуская ее в дом. Спохватился через мгновение:

— Стой!

Собаки уже радостно скалились навстречу гостье…

— Нельзя! — рявкнул Федор. И удивился — оба кобеля послушались, затормозили резко, осев на задние лапы. Он шагнул мимо неподвижной девушки. Похлопал по спине старшего Ральфа: ротвейлер крупно дрожал, отворачивая от двери тяжелую башку и пряча глаза. Стаффордшир Хан осел в углу, набычившись и широко расставив лапы. Что они натворили? Федор оглянулся. Девица рассеянно смотрела вглубь дома.

— Собак не боишься?

Она ответила через паузу — то ли не услышала, то ли не сразу поняла. Обкуренная, что ли?

Качнула головой.

— Только крыс.

— Проходи.

Прошла. Ральф сильней прижался к хозяйской ноге и громко заскулил. Хан сделал лужу, чего с ним давно уже не случалось. Шлепками и пинками Федор выгнал их наружу:

— Гулять!

Потянул носом. Пованивало… И не собаками. На помойке она ночевала, что ли?

— Слышь, иди в ванную.

Ванна была огромная, Федору она очень нравилась. Ни одна женщина, побывавшая здесь, не могла остаться равнодушной. Эта стояла посередине, оглядываясь и моргая на все, точно сова. Вода бодро и весело била в подымавшуюся пену. Федор деловито потрогал воду.

— Раздевайся, я сейчас тебе какой-нибудь халат…

Он не думал, что она воспримет его слова буквально, но когда вернулся, девушка уже сняла с себя все, вплоть до белья. Федор с разгону шагнул вперед, протягивая ей халат. Она замедленно взяла, хозяин буркнул:

— Мойся! — и остановился.

— Это что?!

Проследив его взгляд, девица уставилась на огромный синяк, черневший над грудью.

— О, господи, откуда это? Когда это я так ушиблась?

Федор смотрел недоверчиво. «Ушиблась»? Такой удар может запросто сломать грудину. Остановить сердце. Не заметить его просто невозможно.

Она осторожно потрогала пальцами синяк. Вскинула глаза.

— Мне не больно! Совсем.

Федор машинально протянул руку, коснулся — и тут же отдернул.

— Ты ледяная! Ты где так замерзла?

— Н-не знаю…

— Лезь в ванную. Я горячей добавлю. Сиди подольше.

Ногой подгреб сброшенную одежду. Линялая красная широкая майка. Раздолбанные шлёпки. Невозможного — парашютного — размера шорты. Девушка, осторожно влезая в ванну, пояснила:

— Я все в мусорных бачках нашла. Вы знаете, оказывается, выкидывают вполне приличные вещи!

Хмыкнув, Федор подобрал с пола «сэконд-хэнд».

— Ну вот и я выкину.

Трусы, правда, ей оставил. Женского белья у него в доме не водилось.

Почти час в ванной, а лицо даже не порозовело. Правда, пахла она теперь только водой и шампунем. Оглянулась с прежним отсутствующим видом. Федор показал ей на диван.

— Есть будешь?

— Есть? — глубоко задумалась, будто он спросил ее нечто эпохальное. Потом очнулась, сказала с каким-то удивлением:

— Нет. Я не хочу.

— А я буду.

Федор ел, поглядывая. Пожалуй, даже на том снимке она выглядела лучше. Правда, с тех пор прошло два дня… Два дня они пытались схватить ее за задницу.

— Почему тебя ищут? — спросил дружелюбно. Дело есть дело. Но интерес-то надо удовлетворить!

Она вздернула голову. Если б можно было, побледнела еще больше.

— К-кто?

— Конь в пальто!

Девица смотрела большими глазами. Федор знал, что они у нее серые, но сейчас, от расширенных зрачков, казались черными.

— Какой… конь?

— Вот я и спрашиваю… Ладно, ты кто?

Она утянула ноги с пола. В красном свете лампы ее невысохшие волосы отливали матовым теплом. Сказала себе в колени.

— Я уже и не знаю…

— Это как?

— Я думала — я Наталья. Беляева. А теперь не знаю…

Федор слушал. Она не врала, он бы понял. Глаза слабо поблескивали, когда Наталья взглядывала на него или в темное окно, где они отражались вместе с комнатой.

— У вас нет… штор? — спросила неожиданно. Он оглянулся.

— Нет. А что?

— Страшно, — просто сообщила Наталья.

Федор пожал плечами.

Эта девица — его добыча. Его деньги. Он выполнил задание, и ему плевать, почему ее ищут, и что с ней будет потом. Один звонок…

Федор поднялся, сделав рукой неопределенный жест, который она приняла за приглашение. С сомнением оглядел комнату для гостей. Окна нет. Кровать, шкаф, тумбочка с аппаратурой. Дверь крепкая. Если запереть, она не сумеет удрать… Наталья, в смысле. Не дверь.

— Будешь спать здесь.

— Вы что, такой добрый?

Он аж дернулся. Пробурчал:

— Даже и не думал…

Закрыл за собой дверь — пока не на замок.

Голос Старика был сонным и недовольным.

— Зачем он вам, Федор? Вы же знаете наши правила. Все вопросы — только через меня. Ну хорошо, он перезвонит вам на мобильный.

Федор смотрел на собак. Они, против обыкновения, оставались в коридоре. Дремали у самой двери и даже жратву не трогали. Ральф под его взглядом приподнял одну рыжую бровь.

— Он мне нужен лично.

— Вы с ума сошли!..

— Я знаю точное местонахождение девчонки.

Голос Старика из брюзжаще-недовольного стал бодрым и деловым:

— Вот даже как? Вы ее нашли?

— Да.

— И где же она, если не секрет?

Федор начал смеяться:

— На кладбище!

Молчание.

— Федор… — задумчиво произнес Старик. — Это не смешно.

— Вы просто ему передайте.

Старик привез заказчика через час. Пробурчал что-то нелюбезное в адрес Федора и ушел досыпать во вторую гостевую спальню. Заказчик сел в кресло, уставившись на хозяина воспаленными глазами. Сейчас он казался гораздо старше, чем в первую встречу.

— Меня… э-э-э… Сергей Сергеевич обнадежил, что вы лучший из Охотников.

Федор кокетничать не стал.

— Да.

— Что, если уж вы не найдете, другим это будет явно не под силу.

Ха-арроший пиарщик наш Старик!

— Я нашел, — сказал Федор. Заказчик приподнялся, вцепившись в массивные подлокотники. Федор посмотрел и хмуро продолжил: — Только не пойму, за что вы такие бабки отваливаете, если и так знаете, где она? Я что, тело должен выкапывать? Так это другая работа… Наймите «падальщиков».

Заказчик осел обратно, устало потер лоб.

— Я так и знал, что возникнет путаница!

— Похоронена не она?

— Она.

— Тогда кого мы ищем?

— Ее.

Федор посмотрел в потолок. Иногда он жалел, что бросил курить. Проверяет ли Старик заказчиков на предмет вменяемости? Ладно, попробуем с другого боку…

— Почему вы ее ищете?

— Нарушен закон.

— Какой закон?

— Непреложный. Мертвые должны оставаться мертвыми.

— А что, кому-то удается… избежать? — спросил Федор с искренним любопытством.

Заказчик вздохнул.

— Не согласитесь съездить со мной в одно место?

— Какое?

— На первое городское кладбище.

Федор моргнул. Отвернул рукав и посмотрел на наручные часы. Два часа ночи. Самое время для кладбищ.

— Зачем?

— Там вы получите ответы на все свои вопросы.

А здесь, конечно, их получить просто невозможно. Ехать (и почему только?) не хотелось. Федор со вздохом поднялся.

— Ладно. Идите к машине, я сейчас.

Протащил за шкирку вяло сопротивлявшегося Ральфа до гостевой спальни номер один. Уложил у запертой двери.

— Охраняй!

Главное — Старика туда не впустить — а то вдруг его бессонница замучает, начнет шастать по дому… Старика Федор тоже проверил: в гостевой спальне номер два витал деликатный храпок. Из-за угла выглядывал Хан. Увидев, что Федор на него смотрит, шмыгнул и затерялся в просторах дома. Побоялся, что хозяин его тоже к делу приспособит.

— Ну, пока, — сказал Федор дому.

И отъехал на кладбище.

Луна была круглой и яркой, как прожектор. Полнолуние, самая пора для всяческих психов, оборотней и… прочих прелестей. Заказчик явно знал дорогу, шустро огибая нагромождения разнообразных памятников. Федор старался не отставать. Мучило его раздражение и любопытство. И кое-какие страхи. Потому как получил Федор в свое время ха-арошую порцию триллеров и стивенов кингов.

— А вы покойников не боитесь? — не выдержал он, наконец.

Заказчик оглянулся. Глаза и зубы его лунно блеснули.

— А чего нас бояться?

И он этот анекдот знает…

— Не беспокойтесь, Федор, скоро четыре часа, петух пропоет…

Федор хмыкнул.

— Вот, посмотрите.

Заказчик посторонился — чтобы не застить лунный свет. Федор осторожно, а потому неуклюже переступил низкую оградку. Наклонился к памятнику.

Эта фотография была гораздо лучше. На ней Наталья выглядела просто хорошенькой.

— Ну? — хмуро сказал он, пару раз перечитав ФИО и даты через черточку. Огляделся. Могилы вокруг были свежими. На многих еще временные памятники, венки и не снятые бомжами таблички из нержавейки. Федор затосковал. Не-ет, его — только в крематорий! И чтоб прах — по ветру.

— В тот день было много похорон, — сказал заказчик, проследив его взгляд. — Помните железнодорожный теракт?

Федор указал пальцем на памятник:

— Что, перепутали, не ту похоронили?

— Ту.

— А кто тогда та? — теперь он ткнул пальцем за плечо.

— Она же.

— Значит, — скептически сказал Федор, — ей надоело тут валяться, она вылезла и пошла навестить родных?

— Нет, — сказал заказчик.

У Федора лопалось терпение. Он постучал носком ботинка в еще не осевший холмик.

— Вы мне вот что скажите! Если выкопать гробик и, знаете, так… аккуратненько вскрыть, там что-нибудь будет?

— Будет, — уверенно сказал заказчик.

— Что?

— Тело Натальи Беляевой.

— Вот и славненько! Одно тело мы нашли. Сколько их у нее всего?

Заказчик стоял и молча смотрел на него. Федор заскучал. Пейзаж навевал тоску. Домой бы… ага, к непохороненной Наташке! Не-по-гре-бен-ной.

— Почему вы уверены, что она одна и та же? — продолжил он. — Просто похожая девица.

— Вы плохо меня слушаете!

— Чем больше я вас слушаю, тем больше понимаю, что вы… это… э-э-э… п-фф… не в себе.

— Да? Спросите у нее, что она помнит о поезде? Помнит ли вообще, как оказалась в городе? Помнит, где ее одежда, вещи?

— Мало ли чего я не помню! А может, она тоже с психушки сбежала? Вы, случаем, не тамошний санитар? Шла пациентка, шла, зашла на кладбище, увидела на себя похожую — и готово! «Я умерла!»

— Хорошая фантазия! — оценил мужик с серьезным уважением. — Нет, Федор. Я не пациент. И не санитар. Я ведьмак.

— Ага, — Федор огляделся. С какой стороны они пришлите? А Старику он голову открутит. Все-таки надо проводить какой-то отбор-отсев! А то в следующий раз заказ придет уже на вурдалака!

— Вы знаете, кто такой ведьмак? — не отставал чокнутый.

— Видел фильм. Борец с чудищами, да? Ты молодец, мужик! Вот и борись дальше. А я пошел.

— Сапко-овский?.. Н-не совсем верно. Ведьмак — это тот, кто приглядывает за ведьмами и колдунами. И не дает разгуливать мертвым.

— Ну-ну, — сказал Федор, огибая Натальину могилу. Извини, деваха, что побеспокоили. Больше не повторится.

— Наталья скончалась на месте от удара в грудь. Сердце остановилось.

У Федора самого сердце сделало основательный перебой. Он едленно повернулся. Заказчик смотрел на него.

— Она не помнит катастрофу. Она не знает, что она умерла. Для нее жизнь склеилась, как кинопленка, от момента катастрофы до прибытия в город. Дотронься до нее. Она холодна, как этот памятник. Уколи ее и посмотри — течет ли у нее кровь.

Федор смотрел настороженно. Неприязненно.

— Вы все еще не верите мне, Федор? Напрасно. Редко, крайне редко, но бывает, что мертвые возвращаются.

— В смысле, привидения?

— Да, чаще всего, в виде призраков. Мороков, которые не могут расстаться с родными из-за их печали. Бывают также неупо-коенные души невинно убиенных… Но у нас другой случай.

— Угу, — кивнул Федор. — Ваш «случай», насколько я понимаю, можно руками потрогать!

— Иногда случается возвращение физическое. Я не могу рассказать, как это происходит. Механизм еще недостаточно изучен.

За столько-то веков? — сурово вопросил Федор. Славный разговор посреди могил, под светом полной луны! Всю жизнь о таком мечтал!

— Увы… Но эти вернувшиеся — не люди. Нелюди. Нежить. Ходячие мертвецы. По религии вуду — зомби. Но и не об этом я!

Поощрительные вопросы у Федора уже иссякли. Он просто молча слушал.

— Иногда, — как-то украдкой сказал ведьмак и оглянулся, точно боясь, что его подслушают. Федор с трудом удержался от того же. — Иногда они оживают. Понемногу набираются сил, возвращаются к жизни. И если все оставить, как есть, до сорокового дня, вновь превращаются в живых.

— Опаньки! Во родным-то радость!

Ведьмак-заказчик топнул ногой.

— Вы не понимаете! Она умерла. Мертвецы не должны возвращаться! На земле для них уже нет места! Она нежить, нежить!

Федор кивнул. Понятливо.

— И поэтому вы должны отправить ее обратно.

— Вот именно!

— А как? Молитвой, святой водичкой… или… этим, как его, осиновым колом?

Ведьмак отмахнулся.

— Есть способы!

— Угу-угу. Профессиональные секреты, понял, не дурак. А вот скажи ты мне, мужик… ладно, как там тебя, ведьмак… Ты в существование души-то веришь?

— Естественно!

— Тогда скажи мне — вот этот… двойник вернувшийся — это просто тело ожившее? Или у него душа имеется? А если имеется, то чья — того, кто умер? Или уже чья-то другая?

Ведьмак сказал неохотно:

— Этот вопрос тоже не до конца изучен!

— Тогда какого ж… рожна ты эту неизученную душу во второй раз убиваешь?!

— У меня нет права на жалость! Чем она лучше матери троих детей, которая ехала с ней в купе?

— А чем она хуже того подонка, что в поезд взрывчатку подложил?! По его-то душу ты не отправишься!

Тишина. Ведьмак сказал устало:

— Я не господь бог. Я не могу судить живых людей. Я присматриваю за мертвыми. Повторяю еще раз — она не человек. Она — нежить. Ее существование противоречит всем законам природы.

— Противоречит? — Федор поднял голову. Луна бледнела. Светлел восток. — Тогда почему она все-таки существует?

Старик на кухне брезгливыми глотками пил растворимый кофе. Не глядя на Федора, буркнул:

— Что, спугнули заказчика?

Ведьмак обратно не поехал. Сидел, отчаявшись, на могиле Натальи Беляевой-один, и не отзывался на ненастойчивые Федоровы призывы.

— Спугнул, — признался Федор. — Ему не мы нужны, а эти… заклинатели змей, вышибатели бесов… Не наш профиль, Сергей Сергеевич!

— Не наш, — буркнул Старик. Поставил чашку в мойку. — Что за гадость вы пьете, осмелюсь вам заметить! Беречь себя надо, беречь, холить и лелеять! Нам на радость.

Долго одевался, то так то сяк укладывая на шее шелковый шарф. Актриса на пенсии, да и только! Федор зевал во весь рот.

— Профиль, — бормотал Старик, разглядывая себя в зеркале. — Какой там профиль, Федор, побойтесь бога! Вам ли о профиле говорить! А собачку-то не забудьте убрать от спальни, девочка, может, писать хочет, а вы…

— Не хочет, — машинально ответил Федор. — У нее там ванная отдельная… Серге-ей Сергеевич!..

Не отрывая восхищенного взгляда от своего отражения, Старик погрозил Федору тонким пальцем.

— Не будь у меня на вас больших планов, вы бы так легко не отделались! А насчет профиля — вы меня не смеши-ите! Ваш профиль — поиск. Детей, преступников, сбежавших собачек, оживших мертвецов… Профиль у него!

И ушел, ворча и поскальзываясь на ошметках жирной ново-строечной грязи.

Федор смотрел ему вслед.

Наступало сороковое утро.

Федор отпустил с облегчением вздохнувшего Ральфа. Осторожно приоткрыл дверь.

Нежить-девица Наталья Беляева-два сидела на кровати, накинув на плечи одеяло. Смотрела на него и болтала, как ребенок, ногами.

Сказала — торжественно:

— Я — хочу — есть!

Алексей Смирнов

ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

Павлу Вязникову с благодарностью за первотолчок

1

— Вот, мы пришли, товарищ полковник, — железнодорожник замедлил шаг, на ходу поворотился к Литвиненко всем корпусом и продолжал идти, уже пятясь. — Принимайте коня, — он указал подбородком на выкрашенный в черное состав, приросший к доисторическому паровозу с красной звездой на обрубленном рыле. Накрапывал дождь; железнодорожник снял зачем-то фуражку и вытер ладонью широкое лицо.

Литвиненко остановился, вынул портсигар, задумчиво размял папиросу. Он был уже глубокий старик — сутулый и длинный, узловато-бугристый в членах; шинель на нем топорщилась и в то же время неряшливо болталась, несмотря на широкий ремень. Из ворота торчала непропорционально большая голова, более уместная на плечах истаскавшегося обжоры и пропойцы — не размером, но бульдожьим одутловатым лицом, заплывшими глазками, желтой нездоровой кожей. А рот был такой, каким едят куриные ноги семейные пассажиры дальнего следования.

— Вот и свиделись, — уронил он бесцветным голосом. Чиркнул спичкой, погрузил лицо в горсть. Железнодорожник почтительно промолчал.

Литвиненко выпустил длинную струю дыма, словно хотел поприветствовать паровоз подобием протяжного гудка.

— Зеленым он выглядел лучше, — заметил полковник. — Маскировочный цвет.

Железнодорожник позволил себе напомнить:

— Так нынче не от кого хорониться, товарищ полковник. От смерти не спрячешься. Колер самый подходящий.

Литвиненко сделал несколько мелких шагов вдоль состава, недовольно воззрился на кумачовую ленту с черными буквами.

— За версту видать, — пробормотал он сердито.

— Но ведь так и задумано, товарищ полковник. Так и велели: чтобы видать за версту. Чтобы не хоронили государство раньше времени. Пускай понимают, что оно живо и заботится. Кому ж еще похоронить людей, как не живому государству.

Железнодорожник немного разгорячился. Литвиненко смотрел на него и печально кивал. Слушая, он то и дело посматривал на буквы, которые складывались в слова «Последний Путь». Они казались ему даже не символичными, а просто правильными. Он всегда знал, что его последний путь проляжет по рельсам.

— Угля на сотню километров, — спутник полковника теперь говорил извиняющимся тоном. — Но зато солярки целая цистерна.

Литвиненко пожевал губами.

— Что такое цистерна, — сказал он с сомнением. — Их бы высушивать…

— Это у классика высушивали, — проявил начитанность железнодорожник. — Но он был выдумщик. Когда их сушить было, если кругом враги?

— То-то и оно.

— Но он был все равно молоток, — воодушевился тот. — Как Жюль Верн. Мечтатель. Многое правильно предсказал.

— А-а, — махнул рукой Литвиненко. — Такое предсказать — много ума не надо. Небось, не синоптиком придуриваться.

В тяжелом от сырости воздухе растекся металлический баритон; влага гасила эхо, и громкоговоритель бубнил, словно в подушку:

— Полковнику Литвиненко пройти к коменданту. Полковник Литвиненко, пройдите, пожалуйста, к коменданту.

Литвиненко раздосадованно сморщил лицо. Оно непостижимым образом стянулось щеками и ушами к носу, и туда же вздернулись губы, а поредевшие брови соединились в подобие синусоиды. Полковник, уставший от жизни, в душе уже одолел выпавшую дорогу и больше никуда не хотел идти. Ему было спокойнее остаться при паровозе. Воссоединение состоялось, и коменданты остались за чертой.

Он, приросший было ладонью к черному машинному боку, нехотя отлепился и пошел назад, к зданию вокзала, похожему на присевшего паука. Железнодорожник засеменил следом, мысленно покидая полковника и не зная, что выбрать из тысячи механических мелочей, что роились вокруг. Он переключался с трудом, затрудняясь задержаться на чем-то одном, и в итоге остановился на самодовольном семафоре. Тот победоносно, тупо горел красным глазом, а мимо крадучись, воровато полз отбившийся от стада локомотив.

…Комендант казался сошедшим с экрана служакой, одинаковым во все времена, почти равноценным чекисту своими универсальными полномочиями и в то же время замученный тяжким трудом. Кожаной тужурке, правда, не хватало маузера, зато на фуражке красовалась тусклая допотопная звездочка. Литвиненко почудилось, что она октябрятская. Коменданту было изрядно за сорок, и он полностью слился с намазученным местом, где ночевал и дневал. Голос у него давно сел, глазницы сделались темными шахтами, откуда слабо светили умирающие шахтерские фонари. Он сидел за столом, как привинченный, и Литвиненко угадывал, что комендант заканчивается резьбой и ввернут в промасленное отверстие.

— Полковник, получите ведомость, — прогудел комендант, не делая скидки на разницу в звании и возрасте. — Возьмете товарищей Жулева и Жамова, проведете инвентаризацию. Примете и по готовности доложите.

— Стар я, сынок, тебе докладываться, — проникновенно сказал Литвиненко.

— Товарищи Жулев и Жамов отдыхают за дверью, — сообщил тот, оставив реплику полковника без внимания. — Они курят. Прикажете им перестать.

Ссориться было бессмысленно. Полковник ничего не мог сделать коменданту, а комендант мог сделать многое, но Литвиненко его нисколечко не боялся. Он не то что стоял в могиле одной ногой, но готовился завтра же забраться в нее целиком. Со всем своим внутренним миром, который есть окружающий. Как это происходило с фараонами, которые прихватывали с собой в пирамиды челядь и жен. Или кого-то другого, полковник не был силен в древней истории.

— Товарищи Жулев и Жамов разбираются в вопросе? — не без сарказма осведомился Литвиненко.

— Разбираетесь вы, — объяснил комендант. — Иначе они давно бы сами управились.

Старик уставился в бумагу. Состав укомплектовали накануне, однако он почти не сомневался, что за ночь добрую половину разворовали.

— Мне сказали, что угля хватит на сотню километров, — сказал полковник.

Комендант, копавшийся в ящике стола, мотнул головой:

— На восемьдесят, и то вряд ли.

— А вы уже топили покойниками? Если поезд встанет — кому отвечать?

— Вам, — равнодушно произнес тот. — Солярки полно — чего вам еще надо?

Литвиненко стал закипать:

— Послушайте, — заговорил он тише, чем до того, и потому грозно. — Я понимаю, что капитализм. Что экономия, самоокупаемость. Фирменный паровоз-крематорий — это оригинальная выдумка. Поезд повышенной комфортности. Но там топка маленькая — вдруг ее не хватит?

— Лазо же хватило, — пробурчал комендант, продолжая рыться. Он нашел, что искал: прозрачную пластмассовую линейку, которую тут же приложил к стопке каких-то квитанций и начал рвать корешки.

— Это неуместная демагогия, — настаивал Литвиненко.

— Что я вам — Самсон, топку разорвать? — взвился собеседник. — Я лучше чью-нибудь пасть, саботажную… У меня для вас что — целый парк паровозов? Он один, другого нету.

— Дайте нормальный локомотив…

— Локомотив!.. Мы их на штуки считаем. Кто же нынче отпустит стратегический локомотив за тысячу верст? Мы до столицы боимся отправить, два уже сгинули… Мне самому самсоны пасть разорвут.

Древний богатырь, похоже, прочно засел у коменданта в башке, воплощая в себе абстрактные идеи возможного и невозможного. Литвиненко думал о недавно встреченном локомотиве, который явно собрался дать деру и вместо стратегии ударился в тактику.

2

У товарища Жамова было лицо глумливого пройдохи. Казалось, что он все про всех знает, но снисходительно помалкивает и будет молчать, пока ему не понадобится мелочь на карманные расходы. Товарищ Жулев отличался деревянной невозмутимостью, обидно сочетавшейся с нервным тиком. Он поминутно дергал шеей, не меняя выражения лица; весь его вид, ошибочно принимавшийся за кротость и смирение, выражал ленивую готовность отправиться на сортировку в чистилище.

На плечах у обоих болтались автоматы. За бутылку товарищи были готовы продать и состав с Литвиненко, и даже коменданта, сорвавши последнему резьбу.

Полковник мучительно вчитывался в строки, расползавшиеся под его взглядом, как ветхая мешковина. С возрастом глаза его, неуклонно слабевшие, по закону природы восполнили этот дефект мудрым умением проникать в действительность. Она тоже расползалась, как гнилая мешковина, оборачиваясь пустотой.

Пустота плодоносила. В день, Когда Лопнуло Все, когда все вдруг взорвалось, сломалось, упало, разбилось, порвалось и утонуло, в образовавшиеся лакуны хлынула Хворь. Ее запасы можно было сравнить с нефтяными и газовыми. Многие думали, что она сидела под землей и караулила тысячу лет. Жизнь налаживалась и начинала представляться сравнительно сносной; эта иллюзия погибла обычным утром, за считанные часы. Пропал самолет, за ним — пароход; к полудню пропали, упали и потянулись на грунт все самолеты и пароходы. И началось.

— Когда-то это был санитарный поезд, — зачем-то сказал Литвиненко.

— А теперь труповозка! — радостно подхватил Жамов.

— Некросостав, — поправил его товарищ Жулев. — Некропередвижка.

Жамов согласился:

— Правильно. Передвижка. К нам в поселок, когда я пацаном был, такая ездила, только она кино привозила. И еще художники были, тоже передвигались.

— Всему свое время, — философски ответил Жулев.

Однополчанин, состроив задумчивую мину, затянул:

— На всю оставшуюся жизнь… нам хватит ладана и свечек…

Литвиненко стало неприятно. Вспомнив о своем звании, он глухо уронил:

— Отставить клоунаду…

— Есть отставить, — быстро ответил Жамов. — Только военная песня все равно нужна, товарищ полковник. Пусть не эта, есть и другие подходящие. Вот еще можно такую: куда от меня сбежала последняя электричка…

— Эта не сбежит, — усмехнулся Жулев. — И от нее тоже хрен убежишь.

Литвиненко пресек самодеятельность и нарочито громко прочел:

— Первый вагон! Морозильная камера…

Жамов, приподнявшись на цыпочки, с готовностью дернул щеколду, выставил лесенку. Полковник подобрал полы шинели и не без труда полез внутрь. Холодильные установки, как он сразу определил, пребывали в плачевном состоянии — достаточно было взглянуть на торчащие провода.

— Ставьте галочку, товарищ полковник, — посоветовали сзади. — Им все равно работать не на чем.

— Ставьте палочку, — это, конечно, был Жамов.

Литвиненко вздохнул. Помимо искалеченных установок принимать в вагоне номер один было нечего. Голый дощатый пол, чуть просевший в предчувствии складирования.

— Нечего тут смотреть, товарищ полковник. Пойдемте в ритуальный вагон, вот где красота.

Представления воинов о прекрасном ограничивались ритуалами. То, что им казалось прекрасным, стояло в культурном наследии человечества особняком. Их восторг, однако, был хорошо понятен полковнику. Литвиненко пришел в удивление при виде красного дерева, которым была обшита внутренность второго вагона. Поразила его и матово-черная подающая платформа, с которой тела соскальзывали в круглое окно, дышавшее холодом, — дальше был тамбур, куда посторонних уже не пускали. И многоразового использования гроб, почти саркофаг, который непонятно как уцелел среди тотального расхищения.

Жулев громко высморкался.

— Небось, товарищ полковник, нам в таком не понежиться.

В его голосе звучала искренняя зависть.

Литвиненко задумчиво потер кончик носа, не умея сообразить, как лучше — иметь ли первым вагоном морозильную камеру или поменять ее местами с вагоном прощальным. По завершении ритуала естественно сразу пристроить виновника торжества к топливному делу, но… Полковник не знал достоверно, что лучше горит. В конце концов он решил, что это не так уж и важно — принимать ли дрова с постамента, брать ли из штабеля. Он вычеркнул вагон номер два и вопросительно взглянул на солдат.

— Третий вагон, — напомнил он. — Нам туда. Снять головные уборы.

Он обнажил голову и проследовал в тамбур, Жулев и Жамов беспрекословно сделали то же. На входе Литвиненко перекрестился, дернул на себя дверь. Пахнуло стоялой вечностью. Третий вагон представлял собой передвижной храм, разделенный на четыре отсека по числу основных религий.

Жулев перекрестился, а Жамов не стал.

— Вы атеист? — спросил у него Литвиненко.

— Агностик, — поправил тот.

3

…Кто-то попер из киота икону; вероятно, недостача не исчерпывалась ею, полковник не понимал и половины из инвентарной описи. Он вздохнул, предвидя трения. Он не жаловал духовенства, хотя преклонный возраст сделал его более осторожным в вопросе веры и неверия.

Огорченный третьим вагоном, Литвиненко насупился и перешел в четвертый, будучи чернее тучи. В четвертом вагоне разместился ресторан.

Это был единственный вагон, который охраняли изнутри. При виде полковника из-за столика неторопливо поднялись три солдата. Двое были сержантами, третий — ефрейтор. Новенькие позолоченные венки на лацканах шинели указывали на принадлежность к ритуальным войскам. Троица, как умела, вытянулась по стойке «смирно»; военной выправки не было ни у одного. Не кадровый состав, призвали с печки… Литвиненко, морщась, махнул им рукой.

Все трое были вооружены до зубов; ефрейтор перетаптывался, отягощенный гранатометом. Полковник потянул носом, ловя спиртовую составляющую: она была.

— Пересчитайте водку, — скомандовал он своим спутникам.

Жулев и Жамов, выказывая искреннее усердие ворья, на сей раз чудом ни к чему не причастного, рванулись к ящикам, составленным в штабеля.

Один из сержантов кашлянул.

— Товарищ полковник, — пробасил он тревожно. — Когда подали паровоз, тряхнуло маленько…

— Под трибунал пойдете, — рассеянно бросил тот.

Жулев и Жамов сосредоточенно шевелили губами, стараясь не сбиться со счета. Ревизия затягивалась.

— Вы, никак, бутылки считаете? — раздраженно спросил Литвиненко.

— Как можно, товарищ полковник, — обиженно возразил Жулев. — Ящики…

— Мы уже посчитали, — подхватил Жамов. — Сейчас проверяем себя. Четырех не хватает.

Литвиненко, ни слова не говоря, расстегнул кобуру. Жулев и Жамов, не дожидаясь приказа, вскинули автоматы. Однако сержанты не замедлили сделать то же самое, а ефрейтор взялся за ремень гранатомета, и зеленая труба за его плечами качнулась. Она была сплошь исцарапана, исписана нецензурными словами. Самыми пристойными были два: «Привет, гады!».

Трое на трое, стороны застыли в суровом ожидании.

— Жратва на месте, — сержант сделал шаг к примирению, показывая, что мирное урегулирование еще возможно.

— Не закусывали, значит, — констатировал полковник, уступая инициативе.

— Чесночка взяли пару головок, — признался часовой.

«Петроградское небо мутилось дождем, на войну уходил эшелон», — некстати вспомнил полковник.

Жамов завистливо сглотнул. Очень громко. В воздухе повеяло братанием.

Не застегивая кобуры, Литвиненко уткнулся в список. В сладком порыве самоистязания написал: «Чеснок, минус две головки». Молча пошел по проходу; сопровождающие двинулись за ним. Товарищ Жулев задержался и вполголоса перебросился с часовыми парой слов, затем поспешил догонять.

В пятом вагоне, отведенном под научную лабораторию, тоже объявился страж. Его поставили караулить микроскопы. Хотя там было чем поживиться и помимо последних — стальными инструментами, например. Впрочем, будь они деревянными, риск их лишиться был бы не меньшим. Очередной часовой, судя по некоторым признакам, приятельствовал с однополчанами из вагона четыре.

Силы инспекции, однако, на сей раз превосходили числом ревизуемых, и Литвиненко отыгрался. Велел пересчитать все ножи и корнцанги, предметные стекла, пробирки, лично включил и выключил маленькую центрифугу.

— Зачем это все? — негромко спросил утомленный Жамов, не обращаясь ни к кому конкретно.

Жулев авторитетно ответил:

— Люди же мрут, как мухи. Надо ж узнать, от чего…

— Вышел завод, вот и дохнут… Отжила свое Россия-матушка, пора о вечном подумать…

— Она и думает. Вон какой поезд снарядила.

— Ну да, — не стал спорить Жулев.

Литвиненко думал о том же. С таким арсеналом не до открытий, только видимость. Отряд усилен экспертом-патологом, но что тот сможет? У него имелась инструкция осуществить забор материала, представляющего интерес, и доставить образцы в центр. Но полковник подозревал, что если и будет что доставлять, то некому. Возвращение поезда виделось событием из разряда чудесных.

Он стоял у часового над душой, придирчивым взглядом наблюдая, как тот сосредоточенно, сдвинув брови от напряжения и выдвинув челюсть, считает инструменты. От медицинского оборудования веяло родным и знакомым; Литвиненко почувствовал себя молодым и древним одновременно. Его будто выкопали из вечной мерзлоты и отогрели. Он ожил и взмахнул хоботом, как неуместный мамонт. Дальше по списку шел лазарет, и это согревало еще сильнее; чудилось даже, что впредь все пойдет хорошо и гладко. Литвиненко свежел на глазах, пока не спохватился, перехватив скучающие взгляды Жулева и Жамова. В тех же очах он прочел равнодушное недоумение, которое те позволили себе, воображая, что никто не заметит по занятости. Полковнику было без малого сто лет — что поделать, читалось в спокойных лицах бойцов. Значит, моложе не нашли. Людей вообще все меньше. И все же в диковину повиноваться такому ящеру, но они привыкнут. Они практичны и неприхотливы, время военное; если застигнет нужда и нет ни клочка газеты, сойдет и лопух. Полковник сгорбился. Миражи рассеялись, вернулась безнадежная бессмыслица.

Часовой все считал.

Литвиненко поставил галочку и пошел прочь, не дожидаясь, пока тот закончит.

Очутившись в лазарете, он удрученно пощупал койки — самые обыкновенные полки, плацкартный вагон.

— Где же медикаменты? — полковник вопросительно посмотрел на Жулева.

Тот осторожно кашлянул:

— Так товарищ полковник… вы не дождались. В лаборатории сейф стоит. Нужно вернуться…

Литвиненко махнул рукой:

— Пускай стоит с миром.

Жулев и Жамов переглянулись.

«Пропал сейф», — подумал полковник.

— И то верно, — затараторил Жамов, спеша закрепить победу. — У нас же не больница. Помрут, как миленькие…

— Вас никто не спрашивал, — негромко сказал Литвиненко, и солдат осекся. Он вдруг понял, что этим вот самым тоном, давным-давно, полковник мог отправить провинившегося к стенке. И хотя расстрелы были отменены, ибо кадры ценились на вес золота, тон пробирал до печенок. И что значит — отменены? Третьего дня комендант шлепнул двоих, и никто не пикнул…

Полковник же постановил для себя не баловать лазарет посещениями. На то ему обещаны в усиление два дипломированных эвтанолога. Ситуация такова, что в Последний Путь не только провожают, но и отправляют — конечно, по желанию заявителя. И желающих будет не так уж мало, не очень-то хочется подыхать в одиночестве, под забором, когда можно цивилизованно, чужими руками, в атмосфере участия.

— Товарищ полковник, — Жамов испытывал потребность замять сказанное. — А вы через Ярославль поедете или в объезд?

— А что в Ярославле? — отозвался тот, щупая обивку и думая о чем-то своем.

— Так сообщали, что нанесли удар, — напомнил Жамов. — Едреный.

— Кто нанес удар? — проскрипел полковник, продолжая свое занятие.

— Кто ж его знает. Говорят, единичный. Кто-то нанес.

— Да никто не наносил, — вмешался Жулев. — Что ты мелешь? Ребята надыбали бомбу, долбанули по дурости. Кому и на что твой Ярославль сдался?

— В Ярославль не поедем, — коротко ответил Литвиненко. — Стороной пройдем. Да это без разницы…

Жулев продолжал наседать на Жамова:

— Там-то как раз можно жить! Бомбой, небось, всю заразу повычистило, как хлоркой!

Тот пренебрежительно скривился:

— Да нет никакой заразы, остынь…

— Ага, нет! Отчего же дохнут?

— Оттого, что незачем дальше жить и нечем…

— Ну так и подыхай тогда сам, тебе-то уж точно незачем…

— Зато есть чем, — гоготнул Жамов и почему-то подтянул провисающие портки.

— Седьмой вагон, санобработка, — оборвал дискуссию Литвиненко.

4

«Кто комплектовал состав? — раздраженно подумал полковник, выходя в очередной тамбур. — Этих идиотов надобно судить за саботаж. Ресторан, потом лазарет, потом пункт санобработки».

Он успел утомиться. Он и в начале инспекции не горел желанием пересчитывать мешки и бутылки, зная, что добрая половина движимого и недвижимого украдена — начнется разбирательство, его втянут, по его наводкам постреляют первых попавшихся… Душа у Литвиненко давно уж сделалась заскорузлой, но все-таки ему было противно, неприятно в этом участвовать.

Полковник прошел по седьмому вагону, не задерживаясь, лишь мельком отмечая, что кое-что осталось. Солдаты озабоченно топотали, подлаживаясь под черепашью скорость старика.

Литвиненко же вспоминал: молодой, серьезный, суровый по военной необходимости, в хирургическом халате с тесемками на спине, он идет по составу, кивая свежим инвалидам, и за ним поспешает сестричка. Пахнет паровозной гарью, ковылем, кровью, гангреной, карболкой; вагоны гудят от стонов, сочащихся сквозь зубы; играет гармонь: впереди — русская, позади — губная немецкая. «На всю оставшуюся жизнь… нам хватит подвигов и славы…» У молодого Литвиненко даже нет при себе оружия. Ему положено, но он не носит. Он не за этим здесь. Но когда налетает вражеская авиация, он, выгоняя под откос персонал и оставаясь с ранеными, палит по «мессершмитам» из «токаря», высовывается в вагонное окно…

В восьмом вагоне был еще один холодильник — он, собственно, и был вагоном, этот холодильник, или холодильником вагон, как угодно. В нем хранили провизию. Сложили все без разбора, как требующее низких температур, так и способное без них обойтись.

— Минуточку, товарищ полковник, — Жулев обогнал Литвиненко. — Тут у нас каверза.

Они задержались в тамбуре. Жулев полез в карман штанов, вынул ключ; то же самое сделал Жамов. За ключами последовали конверты, оба вскрыли их одновременно.

— Зяблик, — прочел Жулев.

— Зяблик, — утвердительно кивнул Жамов.

Они сравнили напечатанное на вложенных карточках, слова совпадали, зяблик и там, и там.

— Это коды на каждый день, — пояснил Жулев полковнику. — Их в полночь меняют.

Отомкнули щиток ключами, синхронно их вставив. Открылись две рукояти; Жулев оттянул левую, Жамов — правую.

— Путь свободен, — хором, но вразнобой объявили бойцы.

— Иначе что?.. — пасмурно заинтересовался полковник.

— А иначе нас бы расколошматило в клочья. И попалило бы. Тут скрытые лазеры и пулеметы. Это же, можно сказать, сердце поезда, — значительно пояснил Жамов.

— Намедни один полез, так потом полдня оттирали, — добавил Жулев.

Сердце поезда было простукано и прослушано; опытный Литвиненко заметил, что моторчик поизносился. Сердечные болезни — извечный бич, тут лазером не обойтись.

Полковник сам не заметил, как осерчал и добросовестно переписал недостающие килограммы. Почему, черт возьми, он должен отвечать? Не скажут же, что он это сожрал. Сегодня точно не скажут, а вот когда тронутся… или вернутся… Но никто не вернется, и говорить будет некому, и сожрать тоже. Он занимался бессмысленным делом, собирая уголья на головы неизвестных воров и готовя тылы по привычке.

Жулев кашлянул.

— Народ докторов прокормит, — напомнил он в утешение. — А могильщиков и подавно.

…Девятый и десятый вагоны были жилыми: один — купейный, другой — плацкартный, для солдат. Литвиненко пощупал сырые матрацы. Казалось, что на них еще вчера умирали всеми покинутые холерные больные. Бурые пятна чередовались с желтыми и серыми, из дыр выглядывала тяжелая вата. Купе пустовали, людей здесь не возили давно, однако в воздухе все же стоял неистребимый запах псины. Замки на половине дверей были сломаны. Задержавшись у конурки проводника, Литвиненко погладил мертвый, кем-то простреленный титан.

— Как получилось? — осведомился полковник, не оборачиваясь.

— Так это давно, еще в мирное время, — сказал Жамов.

Литвиненко уже думал о другом: слишком просторно. Старшего состава — раз-два и обчелся; лично ему будет крайне неуютно жить в пустом, продуваемом сквозняками купейном вагоне. Похожем на его жизнь, которая не сегодня-завтра соскочит с рельсов, и он трясется все более одинокий, вокруг него все меньше людей. Он помнил, как состав бывал забит под потолок; пациенты мерли, как мухи, и в этом была кипучая жизнь.

Описывать здесь было нечего; считать матрацы казалось унизительным, но полковник пересчитал. Отметил, что четырех не хватает, записал и мстительно подчеркнул. Матрац — вещь простая и понятная каждому. Это не какой-нибудь микроскоп. Кража матраца возбуждает и возмущает сильнее, гнев ощущается праведным, до матраца каждому есть дело, всяк примеряет эту потерю на себя — покушение на матрацы наверняка выведет коменданта из равновесия. Все равно как если бы ему недодали утренней каши.

— Одиннадцатый вагон, — объявил полковник.

Жулев и Жамов преувеличенно изумились, развели руки, содружественно присели.

— Так нету одиннадцатого вагона, — возразили они хором, с извиняющимися нотками.

— Как так — нету? У меня в описи он есть.

— Не можем знать, товарищ полковник. Все время стоял, а с утра его уже нет.

Ничего не сказав на это, Литвиненко отдельной строкой записал, что неустановленными лицами похищен последний, одиннадцатый, вагон.

5

Отправка поезда — событие редкое, торжественное и печальное, суровая радость. Никто не боялся бомбежек, потому что отправка самолета случается еще реже и куда более торжественна. Только торжеств не видит никто и даже не устраивает их, ибо самолету допустимо взлетать лишь в условиях абсолютной тайны. Не боялись и бандитских налетов, так как конные, пешие и моторизованные банды тоже переживали не лучшие времена и нуждались в особых услугах поезда Литвиненко не меньше, чем простые мирные жители. Не боялись вообще ничего такого отдельного — просто скорбели, заранее прощаясь с геройским составом навсегда. Призрачные надежды на его возвращение лишь усиливали грусть.

Гордое торжество наполняло сердца, ими же ограничиваясь; снаружи все выглядело обыденно. Полковник ждал какого-нибудь оркестра, хоть маленького, хоть из пожарных, но музыканты не пришли. Вся торжественность уместилась в транспарант, пущенный по боку поезда: «Из никуда в никуда, очищаясь в дороге».

По вокзалу расхаживали патрули; на мешках и чемоданах сидели странники без пола и возраста, маленькие и большие; сидели давно, усмиренные, постигающие вечность. Косой дождь колошматил и припечатывал кленовые листы, черный асфальт коротко и быстро дышал холодом. То справа, то слева отрывисто что-то гудело, а то еще сбрасывало пар; земля отражалась в небе — так далеко, что детали сливались в однотонную шерсть, серую и влажную; на земле и на небе, обходясь пальцами одной руки, считали осенних цыплят.

Там, где полагалось стоять одиннадцатому вагону, но стоял десятый, томилась в ожидании небольшая группа людей «— все штатские, хотя и одетые в офицерскую форму. Их единообразие скрашивалось четверкой священнослужителей: православный батюшка с зонтом и в рясе; мулла в повидавших виды зеленом халате и чалме; раввин — снова с зонтом; бритоголовый лама в ниспадающем оранжевом одеянии, мокром насквозь, сам сильно смахивающий на мандарин. Эти четверо держались чуть поодаль; поп, ощущая свое геополитическое главенство, неторопливо прохаживался; остальные непринужденно переговаривались между собой, обнаруживая тактический экуменизм.

Литвиненко обернулся на топот многих ног: размахивая красным флажком, незнакомый прапорщик гнал к поезду взвод сопровождения, он же взвод спецобслуживания. Это были санитары, грузчики, работники кухни — сплошь ополченцы, от щуплых подростков до матерых краснолицых дедов. Обмундирование сидело на них черт-те как, за спинами мотались мосинские винтовки. Брызги во все стороны летели из-под сапог. Священнослужители посторонились, солдаты протопотали мимо.

Из четвертого вагона вывалился жующий Жулев, заступил дорогу и замахал руками, скрещивая их над пилоткой.

— Вертайся назад! Куда разогнались, ваше место в хвосте!

Полковник приблизился к штатским, притворявшимся офицерами. Ни одного знакомого лица. Его, однако, признали за уполномоченную фигуру: смолкли, а двое неуверенно попытались вытянуться.

Литвиненко козырнул, словно обманчиво вежливый милиционер, прихватывающий недобросовестных пешеходов. Эти пешеходы перешли улицу на красный свет и радовались, что целы, что все обошлось, но все только начинается.

— Полковник Литвиненко, — представился он. — Смирно…

В группе произошло неуловимое изменение. Штатские офицеры продолжали стоять, как стояли, но будто бы умерли.

— Вольно, — полковник передумал. — Прошу представиться, — он повернулся к полноватому чернявому мужчине лет сорока, стоявшему крайним справа.

— Капитан Татарчук, — отрекомендовался мужчина. — Распорядитель широкого профиля, плакальщик, тамада. Сотрудник областного ЦРУ, стаж восемнадцать лет.

— Чего вы сотрудник? — Литвиненко приложил ладонь к холодному мохнатому уху.

— ЦРУ. Областной Центр Ритуальных Услуг.

— Вы из области? Там еще… — полковник замешкался. — Еще оказывают услуги?

За его вопросом повис другой, невысказанный: как вы сумели добраться до города, товарищ Татарчук? Почему вы вообще живы?

— Трехмесячная стажировка при крематории. С циклом прощального конферанса. По необходимости могу представлять дополнительную конфессию, атеистическую, — он указал на служителей культов.

— Понятно. Вы? — Литвиненко оставил его в покое и перешел к спортивного вида шатенке с короткой стрижкой и грубыми чертами лица.

— Капитан Свирская. Патологоанатом, двухнедельное усовершенствование по эвтанологии. Практика в Центральном военном госпитале.

Полковник рассматривал ее в упор, пытаясь оживить в памяти черно-белые лица женщин-однополчан. Представил Свирскую в белом халате, спешащую со шприцем в руке; в шприце — морфин, все то же самое, только разные дозы. Хотя морфин давно снят с производства, вспомнил полковник. Для эвтаназии применяют средства, не вызывающие химическую зависимость.

Он молча перевел взгляд на следующую фигуру.

— Старший лейтенант Ященко. Военный повар, — отрапортовал верзила лет тридцати, в бифокальных очках. — Специализация по диетологии при детском санатории. Недельная стажировка по эвтанологии.

— Зрение не подводит?

— Подводит, товарищ полковник. Но выручает обоняние.

— Что ж, поглядим. Вы?

Четвертый выделялся военной выправкой, он даже прищелкнул каблуками. Мокрый шлепок прозвучал неуместно.

— Старший лейтенант Болотов, военный инфекционист-лаборант. Усовершенствование по геронтологии.

Литвиненко поймал его внимательный взгляд: Болотов изучал командира с откровенно профессиональным интересом. Полковник усмехнулся:

— К вашему брату на прием не попасть. А и попадешь, так ничего не добьешься.

— Население стареет, товарищ полковник. А геронтология — дисциплина юная. Делает, можно сказать, первые шаги.

Полковник покашлял. До отправления еще оставалось время, и он мог позволить себе короткую беседу.

— Ну и… что говорит юная наука о нашей… непростой ситуации?

— Работаем, товарищ полковник. Эпидемический процесс налицо, но инфекционный агент пока не выявлен. Но мы не теряем оптимизма.

— А самолеты бьются, корабли тонут… тоже инфекционный агент или какой другой?

— Он, товарищ полковник, — Болотов выглядел воплощенной уверенностью. — Человеческий фактор.

— Острый износ — ив чем же тут человеческий фактор? Турбина, еще приличная, рассыпалась в пыль — при чем гут командир экипажа? Или механик?

— Не могу знать, — инфекционист ничуть не смутился.

Полковник поиграл желваками, отвел взгляд.

— Следующий…

— Майор Соболевский, — толстому коротышке давно не терпелось представиться, он встал неудачно и вот дождался. — Ваш заместитель по воспитательной части.

— Политрук, другими словами, — уточнил полковник.

— А по-прежнему — комиссары, — хохотнул майор.

— Кого воспитывать будем? Кого агитировать?

Соболевский пожал плечами:

— Личный состав. И местное население.

— И на предмет?

Майор вздохнул:

— На предмет единства. — В голосе его проступила скука, вызванная надобностью в сотый раз повторять очевидное. — Против изоляции и фрагментации. Наш состав — объединяющее начало, доказательство жизнеспособности государства. Бронепоезд выехал с запасного пути. Никто не забыт. И страна не отречемся от своих сынов и дочерей в суровый час. — Соболевский посмотрел на часы и нахмурился.

— Вы куда-то спешите?

— Музкоманда опаздывает, — недовольно ответил майор. — Она же агитбригада.

— Напрасно ждете, — разочаровал его Литвиненко. — Я ее собственноручно вычеркнул. Сами можете скоморошничать сколько влезет, а цирк мне не нужен. Перепьются после первого свистка, устроят разврат — вот и вся агитация.

Челюсть у майора отвисла.

— Как же так… Я лично согласовывал… это непродуманное решение, товарищ полковник…

— И вообще с агитацией перебор, — продолжил тот. — Вон, — он кивнул на духовных лиц, — у меня уже целая когорта миссионеров. Как бы не передрались.

— Ваша позиция мне непонятна, — отважно возразил Соболевский. — Как лицо, наделенное особыми полномочиями, я буду вынужден…

— Ну, стучите в свой отдел, — равнодушно перебил его Литвиненко, отворачиваясь.

— Я делопроизводитель, — лейтенант, перезрелый для своих погон, шагнул вперед, не дожидаясь, пока к нему обратятся. — Регистратор. Бухгалтерия, 1C, Эксель, Ворд. Моя фамилия Викентьев.

Полковник постоял перед ним в раздумье.

— Вам сдачу есть чем давать? — осведомился он. Руководство не залаживалось. Навыки сохранились, но руки дрожали и память рассыпалась, и было все равно. Близок локоть, да не укусишь, да и не очень хотелось.

— Товарищ полковник, — послышалось сбоку. — Повернитесь, пожалуйста, чуть-чуть в профиль. Извините.

Литвиненко повернулся и увидел седьмого члена звена, только что подоспевшего и в свое оправдание уже приступившего к работе. Оператор с капитанскими погонами, он же кинокорреспондент, снимал процедуру знакомства на видеокамеру.

— Капитан Лабешников, — добавил оператор, не отрываясь от видоискателя. — Стойте, как стоите, товарищ полковник. Очень хорошо. Не шевелитесь.

Сам он двигался: шел мелкими приставными шагами в опасной близости от края платформы.

6

Православного батюшку звали Лавром; имени муллы никто не мог запомнить, и он не настаивал, вообще ощущая себя не в своей тарелке и не надеясь на скорую встречу с единоверцами — во всяком случае, не ждал, что покойников от ислама вдруг наберется столько, что он вознесется над остальными конфессиями.

— Аллах милостив, — повторял он по случаю и без случая, разумея при этом, что они, высочайшей милостью, как-нибудь доберутся до Казани.

Мулла не возражал, чтобы его называли Керимом.

— Керим, Керим, — отец Лавр отечески-сочувственно трепал его по плечу. — Выйдет тебе Казань, мне знак был…

В подлинном имени муллы действительно содержалось нечто близкое «Кериму» — в качестве составляющей, равноправно соседствовавшей с другими морфемами.

Бен-Хаим был крепко выпивши. Он держался при этом уверенно и был словно наэлектризован: похаживал, готовый вот-вот перейти на цыпочки, и время от времени возбужденно взмахивал рукой. Губы его без устали шевелились в бороде, то и дело складываясь в саркастическую улыбку.

— Где ты, Иегуда, так набрался? — спрашивал Лавр; они были старые знакомцы.

— Чья бы мычала, — улыбался тот. — Чья бы мычала, Лавру-ша. — И зловеще посверкивал очками.

— Боишься, небось?

— Ошибаешься — радуюсь. Ликую. Давид пел и плясал перед Господом, и я пою, как умею.

— Так запишись в самодеятельность, — подначивал его Лавр. — Вон и комиссар стоит. Попросись к нему в агитбригаду.

Оскалясь, он обернулся на буддиста, приглашая коллегу к участию. Но лама стоял с непроницаемым лицом. В ниспадающих оранжевых одеждах обитал не ожидаемый бурят, а человек с типичной славянской внешностью — правда, налысо выбритый. Лама Ладошин был уже мужчина в годах, с солидным духовным опытом. В юности он потерпел за веру и посидел в сумасшедшем доме как диссидент вообще; Бог творит добро, как захочет, в том числе через зло, и госбезопасность невольно способствовала просветлению Ладошина. Он допустил в свое сердце Будду, и Будда, по малости сердца и по своей великости, не поместился там целиком, но до ламы Ладошин все же дорос.

Лама безмолвствовал, но держался дружелюбно.

Когда его пригласили участвовать в железнодорожной миссии, он сразу согласился и этим удивил приглашающую сторону.

«Не ожидали, признаться, — сказали ему. — Вы совсем не боитесь ехать? Ведь лично у вас работы будет не очень много…»

Приглашатели намекали, что поезд навряд ли доедет до очагов отечественного буддизма, но лама Ладошин загадочно улыбнулся и ответил, что не хочет уклоняться от пути.

Ему напомнили, что это — с высокой вероятностью — последний путь.

«Тем более», — упорствовал лама.

Вообще, все служители культов откликнулись на это приглашение с готовностью. Да и миряне тоже. В городе свирепствовал мор, а из провинции — крайне редко — поступали противоречивые вести. Связь почти не работала; время от времени кто-то в глубинке просил о помощи, а кто-то, напротив, объявлял себя наместником царя и бога, заклиная отныне не вмешиваться в его самостийные упражнения, ибо иначе всем будет плохо.

Эти разброд и шатания наводили на мысль, что в глубинке не лучше. Но не имея возможности сопоставить, многие полагали, что на просторах заведомо безопаснее, чем в каменных джунглях. Там веет ветер и растет ковыль, там здоровее. Но ехать самостоятельно решались лишь единицы — во-первых, не на чем; во-вторых, не пускают, даже выставили кордоны, потому что в городе тоже много дел; в третьих, опять же, никто не знал наверняка, не выйдет ли большей беды.

— Так, что тут у нас? — к духовным особам подошел Литвиненко.

Ничего, кроме этого вопроса, поставленного слишком широко, ему в голову не пришло. Он чувствовал, что в беседе с этими людьми нельзя изъясняться так же, как он только что говорил с офицерами. Поэтому полковник непроизвольно умалил духовных особ до проказливых ребятишек, которые если даже и тихо себе играют, то всякое могут вытворить, за ними нужен глаз, и обратиться к ним лучше неопределенно и строго. Он и себя, подобно воспитателю, на время как бы низвел до их уровня, употребив личное местоимение, множественное число.

Формально они подчинялись полковнику, но он не находил за собой власти над ними.

«Велеть им построиться?» — пронеслась в голове глупая мысль.

— Построились, — вострубил отец Лавр.

Лама Ладошин стоял столбом, и остальные приняли его за точку отсчета. Бен-Хаим взял шляпу за широкие поля, натянул потуже и смиренно встал рядом; Керим присоединился к нему, сложив руки в жесте, который полковник истолковал как благочестивый. Отец Лавр занял место на левом фланге, откуда взирал на полковника с серьезной миной, из-под зонта.

— Вольно, вольно, — пробормотал Литвиненко. Он откашлялся, не зная, что сказать. — Спасибо за доблесть, — выпалил он вдруг и понял, что правильные слова нашлись сами собой. Он заговорил доверительно: — Не многие, знаете ли… — Полковник кивнул на офицеров: — Эти не в счет, они люди военные. Им приказали. Нет, они люди наверняка отважные, я ничего… Но ваше добровольное решение… оно выше всяких похвал. В моей молодости лишь коммунисты…

— Негоже сбрасывать крест, — скромно ответил отец Лавр. — Взялся — неси.

— Сразу и крест, — покачал головой ребби.

Мулла кашлянул:

— Сейчас самое время обратить человеческие сердца к Аллаху. Население беззащитно перед высшим промыслом, шелуха цивилизации осыпалась. Наш час наступил…

— Да, это посильнее экологических соображений, — согласился полковник.

Керим, ощутив в его словах иронию, оскорбленно умолк. Литвиненко, впрочем, говорил равнодушно, и его сарказм не отличался звучанием от волынки, куда дудит слабосильный старец.

— Боюсь, что ваше миссионерство под вопросом, — сказал Литвиненко.

Но посмотрел всем четверым в глаза и увидел страстную жажду направить и возглавить. Священнослужители не сильно скрывали это желание, более того: не замедлили перейти к делу.

— Господин полковник, — осторожно произнес Бен-Хаим. — Или правильнее все же — товарищ полковник? Прошу извинить. — Речь его в силу выпитого отличалась некоторой витиеватостью. Не дожидаясь ответа, он сам себе кивнул и продолжил: — Мы ознакомились с нашими ресурсами — бегло, в рабочем порядке, и немного встревожены. Как мне быть с омовением, например?

Керим и Лавр закивали, солидарные с Бен-Хаимом.

— Очищение требует теплой воды для омовения, а также холодной, не менее девяти кавов, в пересчете на наши единицы — двадцать литров. Это главная часть очищения, Икар га-Тагара. Но я не заметил в нашем… скорбном караване соответствующих резервуаров. Где мы будем брать воду? Я не увидел даже насоса. Не говоря о многом другом — мне понадобятся сосуды, вата, льняные полотна — могу ли я рассчитывать получить их в дальнейшем? И гробы. Я осмотрел гроб и не заметил, как ни старался, треугольной прорези на левой стороне нижней части. Предусмотрен ли штатами плотник или столяр?

— Присоединяюсь, — поддакнул отец Лавр. — Обязательно надо обмыть.

— Да, — согласился Керим. — Это жизненно необходимо. Лицо и руки по локоть моют трижды, голову и бороду — с мылом, теплой водой, и нужно добавить в нее гуль-каир. Это кедровый порошок. Мыла и порошка я не видел. Мы льем, протираем; усопшего кладем на левый бок и моем правый. Потом наоборот, итого — шесть поливов. Потом седьмой, после того, как надавим на грудь, чтобы вышли испражнения.

Литвиненко серьезно смотрел на него.

— А если снова обделается? Снова мыть? С моими покойниками случалось.

— Больше не нужно, — мулла поджал губы. — Только вытереть. Еще я не видел саванов и лифоф, для младенцев. И ни одного тобута.

— Простите? — переспросил полковник.

— Тобут — это носилки.

— Резервуар для обмывания у нас есть. Нам и самим нужно мыться. Целый бак. И шланг. За саванами обратитесь к коменданту…

Мулла Керим насупился, теряя почтение к сединам. Бен-Хаим тоже огорчился лицом, Лавр держался невозмутимо — как и лама. Потребности духовенства оказались намного разнообразнее и многочисленнее, чем офицерства, но возвыситься и диктовать не вышло.

— Еще по поводу обряда… Я должен ориентироваться по ходу следования. Местоположение Мекки — важнейший вопрос.

— Где топка, там и Мекка…

— Если вы будете кощунствовать… — начал мулла.

— К коменданту, — повторил Литвиненко. — А у вас какие будут пожелания? — он повернулся к Ладошину.

Лама загадочно улыбнулся.

— Обстановка такая, что зурдайн-судур, боюсь, не понадобится…

— Слава богу! — Литвиненко приободрился. — Отрадно слышать, а то у нас и этого нет…

— Это духовное напутствие. Лама беседует с умирающим и рассказывает ему о путешествии в загробный мир. Мы тоже обмываем, служим хуралы… зашиваем веки, выносим по правилам… иначе в семье будут новые смерти. Но ведь они и без того неизбежны, верно? — Ладошин улыбнулся еще раз. — Потом мы предаем тело одной из пяти стихий: земле, огню, воде, воздуху или дереву. С этим, я думаю, проблем не будет. На практике же тело часто просто-напросто оставляют в степи, волкам и собакам на съедение… Так, что у меня нет ни претензий, ни пожеланий.

В глазах его светилось мирное торжество.

— Мы тоже можем заочно отпеть, — проворчал отец Лавр.

…К ним, придерживая фуражку, бежал комендант.

7

Комендант закричал еще издали, метров с пятидесяти:

— Чего вы стоите? По вагонам!.. Живо, по вагонам!..

Его крики падали в осеннюю хмарь, как в оконную вату. Крытые платформы, как запотевшие окна в рамах, снесенных на свалку; кто-то поставил их прямо, с обеих сторон видно одно. Где-то упрямо и одиноко лязгало, что-то стальное ритмично долбило в такую же сталь, поверху положив тощую подушку.

Офицеры, сами не замечая того, подались к священнослужителям, сделали два шага. Духовные лица подались к офицерам.

Комендант добежал, остановился перед Литвиненко.

— Почему вы не грузитесь? Скорее, сейчас отправление!

— Почему такая спешка? — Полковник выудил тяжелые часы на цепочке, старый трофей. — Мне даже не сообщили маршрут, я жду, мне сказали, что еще целый час…

Комендант отвернул голову, беззвучно выругался.

— Нет у вас часа! Маршрут… какой, к черту, маршрут? Поехали — и поезжайте!

Согласный с его словами, состав дрогнул, дернулся и снова замер. Послышалось шипение, далекий паровоз окутался облаками пара.

Литвиненко развел руками:

— Батенька…

Лицо коменданта налилось кровью.

— Садитесь в вагон, — прохрипел он.

Сзади послышалось негромкое:

— Бронепоезд «Последний Путь» отправляется с запасного пути…

В сказанном не было ничего ужасного, но комендант взвился, напрочь лишившись выдержки:

— Кто это сейчас сказал?

Он схватился за кобуру. Маузера как не было, так и не было, но кобура уже висела, простая кожаная.

Духовные лица, показывая свою полную непричастность, смотрели в стороны. Офицерский состав стоял кое-как, без тени выправки, сохраняя молчание.

На кобуре щелкнула пуговка.

— Неужели началось? — спросил Литвиненко. Ему хотелось отвлечь коменданта.

Комендант отвлекся: взгляд его стал тупым. Он не сразу понял, о чем его спрашивают. Оружие так и осталось в ножнах; комендант рассматривал черную лужу и, казалось, подбирал слова. Паровоз ни с того, ни с сего свистнул.

— А-а, — комендант сделал рукой безнадежный жест: наполовину взмахнул, наполовину сграбастал из воздуха что-то ненужное. — Идите вы все…

Полковник напирал, сколько позволял возраст:

— Но все же? Что произошло?

— Послушайте, Литвиненко, — комендант страдальчески закатил глаза. — Чем раньше вы отсюда уберетесь, со всеми вашими могильщиками, плакальщиками и факельщиками, тем будет лучше для всех. И для вас в первую очередь. Произошло… Что произошло, того не поправишь. Езжайте с миром, не будите лиха. Мне бы от вас избавиться поскорее, а там уже… все равно, — пробормотал он. Нервно оглянулся и уставился в одному ему видную точку, где-то за дверями зала ожидания.

Литвиненко попытался рассмотреть, что он там такое увидел, но зрение никуда не годилось. Он зря им гордился, называя орлиным. Дальнозоркость, появляющаяся с годами, давным-давно сменилась общей поросячьей подслеповатостью. Он был уверен, что комендант чего-то ждет. Что-то готово появиться оттуда, из зала, наступает на пятки, так что собеседник переживает.

Воображение нарисовало язык огнедышащей лавы, неумолимо подбирающийся к вокзалу; селевый поток; снежную лавину; ядовитое облако. Комендант остается в подражание тонущим капитанам, гонит команду. Он так требовательно кричит в свой громкоговоритель, что усиленный звук обретает видимость.

И небо, словно в подтверждение догадке, быстро наполнилось разнообразными птицами. В единой расстроенной стае бестолково кружили и кричали вороны, чайки, еще какие-то пернатые, которых полковник не мог узнать. Они видели сверху нечто неразличимое с земли.

— По вагонам, — послушно скомандовал Литвиненко.

Его подчиненные засуетились, полезли скопом в первую же дверь, куда Жулев и Жамов, переместившиеся ближе и ведшие себя как разболтанные автоматы, уже загоняли солдат. Получился маленький затор, но вскоре рассосался.

Жулев и Жамов, верные коменданту, не паниковали.

Они тоже скрылись в вагоне, и оттуда доносился производственный рык.

Полковник остался в одиночестве, и некому было его подсадить. Коменданту не приходило это в голову. Большой нужды в помощи не было, не той конструкции вагон — Литвиненко не составляло никакого труда войти. Тем не менее он топтался в растерянности. Происходящее словно раскрылось перед ним как увиденное чужими глазами; постороннее восприятие неумолимо дописывало сценарий, навязывая банальность за банальностью. Одинокий долгожитель по определению нуждается в содействии при посадке в поезд. Без руки, заботливо берущей его за локоть, кино лишится достоверности. Хорошо, если бы кто-нибудь помог и с чемоданом; чемодан маялся в луже, обещая владельцу сердечный приступ.

Комендант, имея теперь вид нетерпеливый и отчасти виноватый, переминался с ноги на ногу и бросал быстрые взгляды на зал ожидания. Там, похоже, остановилась всякая жизнь. Литвиненко, мысленно выбранив себя за проволочку, оторвал чемодан от асфальта и поволок в тамбур. Ему почти хотелось, чтобы то, что, скорее всего, неотвратимо заползало в зал с другого конца, поторопилось и накрыло вокзал вместе с комендантом, паровозом, им самим; чтобы вся эта канитель побыстрее закончилась. Как медик он понимал и любил все закономерное, даже если закономерность оказывалась извращенной и вредной; случайностей он боялся, хотя на своем веку повидал их немало и среди них оказалось много счастливых.

Он знал, что всякий счастливый случай — высочайшее жульничество, посредством которого то непонятное, что зовется судьбой ли, Богом ли — неважно, чем, заманивает неопытных игроков, в душе мечтающих наивно верить и надеяться.

Остановившись в тамбуре, Литвиненко оглянулся и увидел, что коменданта уже нет. Он высунулся в проем — никого: ни странников, ни патрулей. Полковнику показалось, что справа, уже далеко, мелькнула черная тень, но в ту же минуту на платформу спланировала ворона, и Литвиненко не мог поручиться, что видение не было тенью ее крыльев. Или самими крыльями, что вероятнее. В следующую секунду ему почудилось, будто он находится совсем в другом тамбуре, куда подающая платформа второго вагона сваливает усопших, и в их загробном странствии к вагону номер один наступает пауза. На переправе им меняют коней, и от роскоши не остается следа. Полковник подумал, что уж кому-кому, а ему там самое место. Он давно застрял на обочине времени, прошлое и будущее обогнали его; прошлое не остается за плечами, оно, сверкая молодыми босыми пятками убегает, вперед, поэтому прошлое хорошо видно, а будущее незаметно подползает сзади, но вот уже и оно ковыляет мимо, так и не сумев придать полковнику ускорение.

Можно сказать иначе: люди живут задом наперед, им свойственно ошибаться и принимать закат за рассвет. Можно вспомнить о звездах, которые видно: их давно уже не существует. И еще — о смысле разных вещей, который не постигается не потому, что люди глупы, а потому, что смысл еще не догнал их; наступит время, и он опередит их на голову, ослепительный или нет, но всяко сам по себе, и отставшим останется смотреть ему в спину, постигая и утешая себя соседством.

Ему пришло в голову, что было бы логичнее выйти и остаться на перроне, а поезд пусть отправляется как хочет. Но долг приказывал остаться. Литвиненко был настолько стар, что видел себя не человеком, скорее — архетипом, воплощенным наследием поколений, и от этого становилось чуть легче; в этом смысле его положение на временной магистрали казалось правильным, он подпирал собой времена, он становился перводвигателем, но действовал не из прошлого, а опять же из наползающего со спины будущего, представляясь себе общим итогом, который не то чтобы был выше времени, а просто являлся чем-то иным, не имеющим со временем общих свойств. Может быть, самой вечностью.

Конечно, он не проговаривал этого и даже не мыслил связно; самоопределение не давало себя сформулировать и только изредка покалывало тупой булавкой.

Литвиненко поплелся через десятый вагон, мимо солдат, рассаживавшихся по полкам. Иные вскакивали, норовя поприветствовать командира как положено, другие делали вид, будто увлечены своими шмотками. В проходе он столкнулся с Жулевым и Жамовым, спешившими к выходу. Недавние гиды не дали команды строиться смирно, они сделали свое дело и потеряли к каравану интерес. Полковник, когда налетел на них, вдруг испытал к обоим нечто вроде отеческого чувства.

— Оставайтесь, поедем вместе, — он строго посмотрел на них, но тон был домашний. — Чего вы тут не видали? Ничего хорошего не будет.

Жулев и Жамов неожиданно стали очень серьезными.

— Никак нельзя, товарищ полковник.

Лица у них тоже сделались строгими. Домысли полковник недавнее, он счел бы их припозднившимися посланцами грядущего. Этого будущего он не увидит, ибо магистралей много, хотя спешат по ним одни и те же персонажи.

Состав дрогнул, невидимый паровоз свистнул вновь.

Жулев и Жамов молча козырнули, протиснулись мимо полковника боком и побежали к выходу. Литвиненко, не оборачиваясь, пошел дальше, в вагон для начальства. Он поймал себя на том, что ускорил шаг. Сейчас начнется движение, и он может споткнуться, упасть. Но не боится же он, в самом-то деле.

«Инстинкты, инстинкты», — бестолково вздохнул Литвиненко.

…Ему полагалось отдельное купе, он оставил там чемодан и вышел в коридор. Капитан Лабешников почтительно целился в него объективом. Литвиненко хотел извиниться перед Соболевским. Какая же глупость все эти препирательства и интриги; оператор, пропуская его, расплющился на стене, и Литвиненко побрел по проходу, заглядывая в отсеки. Соболевский нашелся в третьем: он обстоятельно разбирал вещи.

— Обустраиваетесь? — бессмысленно спросил полковник.

Майор, словно и не было между ними трений, воодушевленно ответил:

— Так точно, товарищ полковник. Налаживаю быт, готов соответствовать нравами.

Литвиненко, чуть морщась, присел на койку, посмотрел в окно. Мимо медленно проплывали промышленные строения, сплошь безжизненные; только в одном он приметил непонятную жизнь: распахнутые ворота, горит небольшой костер, людей — ни души. На оконном стекле косо расписывался дождь.

Соболевский чутко уловил настроение полковника.

— Товарищ полковник, — он понизил голос и стал предельно серьезным. — Как вы считаете, откуда все это? Зачем, почему? Что происходит?

Голос подрагивал от волнения, майор переигрывал. Литвиненко сидел нахохленной птицей.

— Я по роду деятельности часто сталкивался с депрессией, — проговорил он после паузы. — И понял, что она… как бы это? — Полковник попытался щелкнуть пальцами, но артрит не позволил. — Она возникает от сложности жить. Не то чтобы охота помереть, а просто не тянешь жизнь…

Соболевский вежливо кивал каждому слову.

— Вот и страна, — Литвиненко направил в окошко очередной взгляд. — Не тянет она уже, все… Сколько лет мучилась, пыталась, хорохорилась… хотела гореть в ночи маяком, а дров давно нету… и не было толком. Покойничками топили, веками, кончились и покойнички… сколько можно выезжать на идее, на долге? без каркаса-то. Расползлось бельишко, не заштопаешь… и ветер засвистел в прорехах… и гонит этим ветром то, чего прежде не знали… догнало и рвет в лоскуты, не называясь….

Теперь Соболевский посерьезнел по-настоящему.

— Товарищ полковник. Прошу извинить, но на вашем месте я не стал бы делиться этими мыслями с личным составом. Мне сказать можно, на то я и приставлен, а дальше — не следует. Ей-богу, товарищ полковник…

— Да не буду я, — Литвиненко скривил лицо.

8

Поезд шел неуверенно, за окнами тянулось грязное рыжее.

Литвиненко сидел истуканом. Не так давно он боялся, что будет нервничать, в любую секунду ожидая бомбардировки; теперь видел, что напрасно. Он даже поймал себя на равнодушной фантазии: налет оживил бы пейзаж, все худо-бедно пришло бы в движение. Нет, ничего такого ему не хотелось; будущее ужасно, но когда оно становится прошлым, то оба они, прошлое и будущее, отливаются в общую ностальгию по недоступному, хотя бы и кровь твоя растекалась не по сосудам, а по траншеям. Никто не жалуется, если, конечно, ничто не сломалось, потому что нетерпеливое будущее, наскакивая и уподобляясь разгоряченному переростку, не знает меры в удали и не смягчает ударов.

Так прошел час; может быть — два или три.

Литвиненко очнулся и посмотрел на Соболевского, вдруг вспомнив, что уже давно не слышит его реплик. Соболевский сидел, откинувшись на стенку; его челюсть отвалилась, гимнастерка была мокрая от слюны. Глаза закрыты, шинель расстегнута. От него отчетливо тянуло тленом; всем своим видом майор просился в первый вагон, на холод: разложение с фантастической скоростью пластало ему лицо.

Стараясь не задеть его за полные, вытянутые ноги, Литвиненко подкрался к двери, высунул вдруг ставшую черепашьей голову. Капитан Лабешников лежал на полу и подрагивал в такт колесному перестуку. Кисти его рук были изжелта-белые и пухлые, как тесто.

До чего же быстро, стоило только отъехать.

Полковник приступил к инспекции, смутно сравнивая ее с недавней ревизией. Нечто общее по части недостачи. Стараясь почему-то держаться на цыпочках, Литвиненко проведал офицерство и духовенство. Затем уже шаркающе-семенящей походкой полковник проследовал в тамбур, перешел в солдатский вагон. Дальше ходить не стал, все и так было очевидно. Поезд еле плелся, и опытный Литвиненко, нарезавший за войну не одну тысячу верст, мгновенно задался вопросом насчет машиниста и кочегара.

Чтобы пробраться в будку, ему придется показать чудеса ловкости. Слишком старый и слабый для акробатики, полковник, однако, отмел колебания. Можно дернуть стоп-кран — какой он здесь, кстати спросить? Которой конструкции? Литвиненко решил, что не будет этого делать. Будущее обогнало его окончательно, лично к нему по какой-то причине равнодушное; оставаться в прошлом, не ожидая ничего нового с тыла, представлялось невыносимым. Он не надеялся догнать наступившее грядущее, обходившее его по всем направлениям, он лишь рассчитывал не упустить его из виду вовсе; готов был удовольствоваться тем, что вечно, продолжая движение, будет видеть это будущее со спины, как фигурку, спешащую за горизонт. Это зрелище из тех, каких хватает на всю оставшуюся жизнь.

Экономя силы, не торопясь, с полуминутными паузами-привалами, он миновал вагоны с девятого по первый; восьмой прошел беспрепятственно: кодовые замки пришли в негодность, а лазеры и пулеметы, вероятно, приняли его за своего. Затем сосредоточился, готовясь продемонстрировать обезьянью ловкость. Отворил дверь, выглянул наружу, вдохнул осеннюю сырость пополам с гарью. Рельсы бежали вперед, уводя не то в марево, не то в зарево; поезд выставился платформой, подающей тела — вроде той, что была оборудована в ритуальном вагоне. Литвиненко чуть смежил веки и сделал первый шаг.

Он не вспомнил, как очутился в будке — шел ли побоку, полз ли поверху. Он туда попал, и это было главное. Но, конечно, неважное и напрасное, как все на свете.

Трупы машиниста и кочегара мешали ему поворачиваться, и он, напрягшись что было мочи, выбросил их под откос. Глянул, сколько осталось угля: в обрез, но это если загадывать дальнее следование, а Литвиненко не загадывал. Пламя гудело ровно и бессмысленно, полковник добавил ему пару лопат.

Он разбирался в анатомии паровоза, когда-то нужда заставила. Без кочегара, в одиночку, придется туго, но он никуда не спешил.

Можно было бы дать триумфальный гудок, возвещая победу воли над слепотой стихии; полковник воздержался. Ему показалось нелепым и глупым издавать звуки. Он принял управление, закаменел за штурвалом и видел себя летящим сквозь бурю; тесемки хирургического халата за спиной трепались и рвались, колпак грозило сорвать. Со стороны же прохожий, будь там прохожий, мог бы увидеть, как старенький поезд, едва осиливая двадцать верст в час, ползет по заброшенной детской железной дороге, куда его вынесло, может быть, час тому назад, а может быть — два или три.

Ольга Дмитриева

ДИАЛОГ С СОКРАТОМ

Критон: По ты уже видишь, Сократ, что необходимо также заботиться и о мнении большинства…

Сократ: Стало быть, уже не так-то должны мы заботиться о том, что скажет о нас большинство, мой милый, а должны заботиться о том, что скажет о нас тот, кто понимает, что справедливо И что несправедливо, — он один да еще сама истина.

Платон. Диалоги

— Копьетрясов, ну что это такое? А? Я тебя спрашиваю?

— Статья.

— Вижу, что не повесть. Я же с тобой в пятницу беседу провел. Целый час на тебя угрохал, Копьетрясов. А ты ничегошеньки не понял.

— Я понял.

— Оно и видно. Ну почему ты так хочешь выделяться, Сократ? Ну что это за мания величия? Я тебя уволю к чертям собачьим, клянусь Вейсманом и Морганом!

Сократ Копьетрясов, молодой человек двадцати лет от роду, стоял в кабинете главного редактора малотиражной газеты «Вечная правда» и пялился на пальму.

Пальма была явно генномодифицированная, потому что выглядела уж чересчур бодро и рекламно, хотя главред ее не поливал, постоянно травил дымом кайфопалочек, а от злости иногда и пинал.

— И вот псевдоним этот твой. Ну что это такое? Копьетрясов. Паскудство одно.

— Это…

— Ну посмотри на людей. У всех же приличные псевдонимы, с уважением к профессии, к истории нашего дела. Трудов. Правдин. Спортэкспрессов. Вокругсветова. Комсомольцев-Московский, наконец. А у тебя что?

— Это же дословный перевод фамилии великого поэта и драматурга Шек…

— Какого, в баню, поэта? У нас тут газета, а не кружок чувствительной поэзии. Когда же ты это поймешь, Сократ? Еще и имя у тебя какое-то… нерусское.

— Мой отец философ. И он…

— Ну уж мы не на облаке живем. Про отца твоего знаем. Философ…

— Да, он назвал меня в честь…

— Вот вся трагедия вашего семейства тут и зарыта. Философия. Привыкли думать бесконтрольно. Не бережете мысль. Расточаете. Беда с вами. А ведь уже сколько лет в нашей стране всякий — даже малый ребенок — знает: мысль — величайшая ценность, дарованная человеку. Ее нельзя попусту расходовать. Ты в школе в единомыслятах состоял?

— Нет, меня не приняли. Сказали, не умею управлять своим сознанием. Даже зарядка не помогала.

— Н-да. И как тебя только на журфак взяли?

— Условно.

Главред обреченно вздохнул и отпил лимон-чая. Сократ подумал, что, наверное, хорошо быть генномодифцированной пальмой. Тебя пинают — а тебе хоть бы что. Зеленеешь себе своими гладенькими одинаковыми листьями и плюешь на все.

— Ну ладно. Вернемся к твоей, с позволения сказать, статье. Если ты закончил журфак, то должен знать, сколько смыслов разрешено вложить в один материал по стандартам Гратекса.

Сократ ненавидел Гратекс — график текстовых смыслов, разработанный каким-то доцентом еще в XXI веке. По закону полагалось сначала составить этот график, а потом уже по нему написать статью. За положенные три года в вузе он так этому и не научился, несколько раз был на грани отчисления и чудом дотянул до аттестации. Спас его старинный друг отца, тоже философ, преподававший на факультете. Он и в «Вечную правду» Копьетрясову протекцию составил. Только по всему выходило, что недолго Сократ задержится в этой газете.

— Пять, — выдавил из себя Копьетрясов.

— Пять. А у тебя тут двадцать пять, да все вперемешку, один на другой наезжает. Не уважаешь ты читателя. Как, скажи на милость, он разберется в твоей каше?

— А что я должен, как ваш Правдин, писать? Один смысл на материал?

— Ты не зарывайся! Правдин — наше сокровище. У него опыт, у него награды. — Главред вскочил, потрясая раскрытой ладонью. — Он профессионал! Ему сам Правитель руку пожимал.

Сократ перевел взгляд на портрет над головой шефа. Доброе, располагающее лицо с дружеской улыбкой, точь-в-точь как у Святого космонавта Юрия.

Главред покачал головой и плюхнулся в кресло.

— Да ты не стой там, присаживайся, — смягчился он, указав на стул рядом со своим столом третьей степени прозрачности. — Давай разберем твою… гм… статью. Тема выбрана неплохая. Повышение пенсий участникам первых генетических экспериментов.

— Жертвам…

— Участникам. В самом деле, надо написать, что правительство их не бросает, что помогает, хотя их родители сами на это пошли…

— Как же сами, когда их…

— Сами, тебе говорят. И вообще отучись спорить. В споре рождается негатив. А мы, если ты забыл, страна победившего позитива.

— Забудешь тут, — невнятно буркнул Копьетрясов.

— Так вот, тему ты выбрал удачно. Ыагшсано хорошо. Стиль, язык — все прекрасно. Но вот только — что ты пишешь?

— Что?

— Во-первых, это упоминание об Америке, «стране демократии и свободы». Сократ, ну ты же не ребенок, чтобы в сказки верить!

— Но ведь есть неопровержимые…

— Наши ученые доказали, что на этом месте Мирового океана не могло быть никакой суши. Не то что континента — даже острова. Или ты будешь спорить с нашей наукой?

— Не буду.

— То-то. Так о чем я? Ах да, твой материал. Вот зачем ты туг рассказываешь про эту трехногую бабку, про ее огород, про забор покосившийся? Кому интересна конкретная частная жизнь?

— Еще Михаил Юрьевич Лермонтов говорил: «История души человеческой едва ли не интереснее и не полезнее истории целого народа».

— Оставим в покое древнюю литературу. Они жили в другое время. Им заблуждаться простительно. Тебе — нет. Ну кому нужен этот негатив? Ты забыл главную заповедь журналиста?

— Нет.

— Ну-ка?

— В развлекательной форме доносить позитивную информацию, — нехотя выдавил Сократ.

— Все знаешь, а выкаблучиваешься. Зачем? Что ты этим доказать хочешь? Читателя пугать не надо. Наше дело — поднимать настроение, чтобы всем было хорошо. Заруби себе это на носу. Ты меня слышишь?

— Слышу. Только одним сахаром питаться нельзя.

— Опять споришь? Послушай, Сократ. — Главред доверительно подался вперед. — Ты мне нравишься. Голова у тебя хорошая, толковая. Но системы нет — вот что плохо. Горячность эта твоя — по молодости. Я сам таким был в твои годы. Все думал: своим путем пойду, правду скажу. А правда — она разная бывает. Можно с черной стороны показать, можно с белой. Лучше с белой. Надо людям свет нести. Свет позитива.

— Это же обман.

— Ох, мальчик… Что ж с тобой делать? — Главред выразительно посмотрел на Копьетрясова.

Тот молчал.

— Ладно, дам тебе еще один шанс. Надо к праздникам написать статью об успехах Соевого завода имени Николая Дроздова. Давай, прямо сейчас к ним поезжай. Поговори там с начальством, с рабочими. Обдумай все как следует. Составь Гратекс. Понял?

— Понял.

Сократ понуро вышел из редакции и остановился у остановки оптибуса. На выкрашенной в радостно-желтый цвет стенке белело объявление:

«Срочно требуются уборщики территории. Зарплата высокая. Возраст, пол и физические мутации значения не имеют. Лишние руки приветствуются». И дальше на нарезанных лапшой полосках значился номер трансфона.

Сократ хмыкнул и оторвал одну.

Владимир Голубев

КЛАДБИЩЕ

Я знал, что эта железка когда-нибудь сломается. Меня еще в прошлый раз предупредили в автосервисе, куда мимоходом заскочил починить перегоревшую фару. И предложили ремонт. Но было, как всегда, некогда, да и денег с собой, слава богу, не было. Так что «мой совесть есть чистый».

Правда, неприятный скрежет временами, особенно при левом повороте, раздающийся под капотом, меня беспокоил. Но это началось всего лишь позавчера, а «Нива», как мне казалось, штука крепкая. К тому же я мотаюсь, в основном, по городу и недалеким окрестным предприятиям. Сервисов много, в случае чего — не пропаду. Притащат. О возможной аварии как-то не думал. Ведь в аварии попадает всегда кто-то другой. Когда мне позвонил Кудрявцев и предложил уик-энд на природе, я с ходу согласился, забыв о неисправности.

Нет, в самом деле — я инженер-эколог. Занимаюсь промышленными отходами. Делаю замеры выбросов в воду и воздух. На предмет соответствия нормам. И оформляю экологические паспорта предприятий. Скучно? Что делать, такова работа.

Конечно, лягушкам и рыбам по барабану — оформлена ли документально та гадость, что льется к ним в пруд, но мы-то должны знать, «чево и скока». Мелких производств теперь много, моя контора частная, так что я сам себе и КЗоТ, и профсоюз, и работодатель. То есть в будни мотаюсь по заводам, собираю заказы, делаю замеры, а по выходным сижу за компом. Рынок, будь он неладен. Надо шевелиться!

И вот, защищаешь ее, природу-матушку, в поте лица, а побывать на ней редко удается.

Однако хочется в лес: гордо расправить хилую грудь, выпрямить давно не знавшую загара колесную спину, вдохнуть прокуренными легкими сосновый воздух — и почувствовать себя спасителем этого зеленого рая.

В последнее время я порядком устал; предложение Кудрявцева пришлось как нельзя кстати. В эти выходные намечалась «дырка» в бесконечной череде моих дел. И в пятницу, поработав без обеда, я мчал по трассе в направлении Телецкой охотобазы. Об амуниции не волновался: в машине всегда лежит камуфляжка, кроссовки, резиновые сапоги, толстые перчатки и противогаз.

Вы не знаете, как берутся пробы промвыбросов? Вот и хорошо. И не надо вам этого знать.

Эх, забыть обо всем до понедельника! Класс! Ветер врывается в открытую форточку. Мелькают поля, мосты, деревни. Красотища! Когда-нибудь выйду на пенсию, куплю себе домик подальше от города, поближе к тишине и сосновому воздуху. Буду сидеть попёрдывать, да в тихом пруду рыбочку полавливать. Если раньше не загнусь от работы и курева.

Так-так, где-то здесь надо съезжать на лесную дорогу. Я вообще-то на базе был, только давно и не сам за рулем. Маршрут помню приблизительно. Но, кажется, поворот здесь. Поехали. Под капотом заскрипело. Ну-ну, милая, не подведи, потерпи! Обещаю: как вернемся, сразу в сервис. Не заезжая домой. Даю страшную клятву. Ладно?

Отстегнул надоевший ремень.

Здесь почва песчаная. Обычное дело для сосновых лесов. Машина плохо идет по песку. Пришлось врубить передний мост. Старенькая «Нива», надсадно подвывая, карабкалась по плохой дороге. Температура воды пошла вверх. А как вы хотели? Все на первой да на второй.

Лесная дорога — не трасса. Машина подпрыгивала на сосновых корнях, толстыми анакондами плывущих в песчаной реке. Только успевай баранку крутить. Так и прорулил километров двадцать. Руки уже ныли. Внезапно раздался хруст, машину резко потянуло влево, она перепрыгнула песчаный бруствер и слегка «поцеловала» бампером здоровенную сосну. Мотор заглох.

Вылез, посмотрел. Левое переднее колесо неестественно вывернулось. Все. Приехали.

Почесал «репу». Что толку материть-костерить? Сам виноват. Понадеялся на авось. Время — шесть вечера, кругом лес, надо что-то делать. Да ладно, на дворе две тыщи седьмой! Достаю мобилу и… тупо читаю: ПОИСК СЕТИ.

Ну, попал. Меня больше волновало не собственное положение, я на крайняк и в машине переночую, а то, что Стрижова теперь с ума сойдет, я же ей ничего не сказал. Привык, что позвонить всегда успею. Стриж теперь всех на уши поставит.

По моим прикидкам, до базы осталось километров пять. А до трассы — двадцать. На базе точно телефон есть, я сам звонил в прошлый раз. И даже если он не работает, у Кудрявцева в машине спутниковый аппарат имеется. Кудрявцев даже в сортир без связи не ходит: работа такая.

Я надел камуфляжку, кроссовки, сунул в рюкзак сапоги и старую куртку, бросил на заднее сидение цивильную одёжку, включил сигнализацию. Кто тут ее услышит?

Дойду часа за полтора, не вопрос. Заодно и прогуляюсь.

Шел не спеша, озираясь на красоту, собирая глазами грибы, бросая в рот сладкие черные ягодки ежевики, вдыхая бесподобной чистоты воздух. Нюх на загрязнение у меня профессиональный: бывает, уже за пару верст от завода чую, «чево» там у них в выбросах и «скока» мне за правильный расчет обломится. «Да вы не сомневайтесь, господин директор, у меня о-о-чень большой в этом деле опыт. Очень. Так что все будет чики-чики. А вот и мой сертификат. Все абсолютно законно. И не слишком дорого».

Отходы в наше время — вещь серьезная. А экологический паспорт на заводе — главный документ. Его любая инспекция-комиссия-санэпидстанция первым делом требует. Так что господа директора от меня никуда не деваются.

Ну и что? Сейчас квотами на грязь государства меж собой, не стесняясь, торгуют. Можно подумать, кто-то там реально воздух меряет. На предмет превышения разных ПДК[6]. Меряют, конечно, но… Это ведь все очень приблизительно. А уж мне-то, грешному, сам бог велел на энтом деле зарабатывать. Зря, что ли, пять лет в вузе парился?

Спасибо Кудрявцеву, подсобил в свое время с бумагами, ничего не требуя взамен. Мы с ним служили вместе, и однажды, когда «деды» начали его за что-то воспитывать…

Я в госпитале тогда всего-то неделю отдохнул. В общем, он считал себя обязанным, а я не возражал.

Через полтора часа ходьбы по песку мои «ходули» запросили пощады. Отвык пешком-то. И никаких признаков охото-базы не встретил. Сел на песчаный бруствер, вытянул ноги. Усталым путникам в книжках всегда пенек попадается, а мне вот не попался. Правильно. Я же не в книжке. Закурил. Снял кроссовки. Фу-у-у-у!

Ступни горят от жары и тяжелой работы. Сунул ноги в прохладный песок. Вот это кайф! Налетели комары. Достал сотовый. ПОИСК СЕТИ. Безнадега. И сильно хочется пить.

Стрижова, небось, уже начала трезвонить. А ей компьютер ласково так отвечает: «Абонент вне зоны». Значит, абонент свалил от тебя, милая подруга. Или того хуже: «Аппарат абонента выключен». То бишь твой сволочуга телефон выключил, чтобы ты не мешала ему с другой девушкой лямура-ми заниматься.

И начнется: сначала друзьям будет названивать, нервы им трепать, а потом и до моей бывшей доберется. С нее станется. Да ну их, этих баб, одна морока.

Однако надо что-то делать. Время к ночи. Спасибо, погода теплая и дождя нет. Ладно, еще полчаса иду, потом соглашаюсь, что заблудился. А не хочется!

Ох, и отвыкли мы от матушки-природы. Огородились бетоном да стеклом. Двигаться перестали: машины, самолеты, поезда. Везде успеешь, на жопе сидючи. Комфорт создали: горячая вода, готовая жратва, мягкие постельки. И унитазы с электроникой. Деревенские еще держатся, а мы сдались. Атомный бомб на хрен не нужен. Выруби электричество, и все, кирдык.

Полчаса ходьбы дались тяжело. Зато нашлось поваленное дерево. Хоть посидеть по-человечьи. Ну, что дальше? Обратно к машине я не пойду, ясен перец. Базы нет. Видимо, не там свернул с трассы. Связи нет. Время — к восьми. Не успеешь оглянуться — темнеть начнет. Решил: утро вечера мудренее. Придется здесь кемарить. Подумаешь, беда какая! Развел костер из хвороста, бросил сверху свежего соснового лапника, чтоб подымнее. Его же и для постели наломал. Спасибо, перчатки толстые есть. Вытащил куртку, надел: ночью, небось, холодно. Сел в дым, комары отстали. Но и сам, правда, нахватался до слез. Пошарил в рюкзаке — ого! Полбуханки черного в абсолютно каменном состоянии, аж потрескалось, видать, с прошлого раза валяется. Заклиненный перочинный нож хрен откроешь. Зачем таскаю? Выкинуть? Жалко! Пересчитал сигареты — восемь штук. Не густо, бычковать придется. На дне рюкзака — смесь соли, песка, табака и рыбьей чешуи. Моток безнадежно запутанной лески. Три деревянные бельевые прищепки — откуда? Замусоленная колода карт. Папковая гильза двенадцатого калибра. Гнутая ложка. Ссохшаяся, заплесневевшая луковица. Ё-кэ-лэ-мэ-нэ! Запасной ключ от гаража. Вот он где! А я-то его искал-матюгался…

Леску, прищепки, карты бросил в костер. Посмотрел гильзу — капсюль пробит. Туда же.

Вытряхнул рюкзак. Все полегче будет.

Чуть не попался на ржавый рыболовный крючок, оказавшийся в кармашке. Ну, везде бардак — ив стране, и в кармане. Постучал засохшей чернушкой по стволу, вытряс песок, погрыз. Бензином воняет. Мы, экологи, к бензину привычные — тьфу! Лег, прислонившись спиной к поваленному дереву. Рюкзак с сапогами под голову. Постель кошмарная, в буграх и колючках. Да, Дерсу Узала из меня точно не получится. Я же говорю — отвыкли мы от матушки своей.

Сейчас бы водочки. Или хоть водички. Пить хочется. Незаметно уснул.

Кто-то трогает за плечо.

— Стрижик, ну еще рано, я спать хочу. Да отстань ты!

— Парень, ты живой, что ли?

Голос мужской, глубокий. Открываю глаза. Лес. Темнота. Холодно. Комары пищат, укусы чешутся. Человек стоит надо мною, на фоне черных сосен и звездного неба, как скала, старый, бородатый, в армейской плащ-палатке. В руке — «летучая мышь». Сзади собака. Здоровая, под стать ему. Лохматая. Смотрит молча. Глаза светятся. Я вообще-то не трус, но…

— Вы кто?

— Смотритель я. Местный. А ты?

— Я из города, инженер. Ехал на охотобазу. Машина сломалась, я пешком пошел.

— Тебя давно придумали?

— Простите, что?

— Ничего. Вставай, пошли. Замерзать тебе еще рано.

Я встал, поднял рюкзак и пошел, ориентируясь на неверный огонек керосиновой лампы.

Старик уверенно шагал через лес. Тропинку не видно, темно. Я порывался что-то спросить, но молчал; придем на место, тогда спрошу. Вряд ли дорога будет длинной.

Лес постепенно редел. Туман, жестоко изрубленный острыми мечами лунного света и пронзенный копьями мачтовых сосен, корчился клочьями в беззвучных муках. Лес ощерился белыми зубами памятников. Стало как-то не по себе. Старик остановился. Собака села рядом. Желтый свет керосиновой лампы лег на мрамор ближайшей плиты. Надпись неглубоко выбитыми буквами меня удивила и озадачила:

Гарин

Петр Петрович

Инженер

Рядом еще плита:

Монроз Зоя

Балерина

— А…

— Зрелище было жуткое, — старик погладил собаку по голове, — трупы распухли, их сильно объели крабы, узнать было нельзя. Я только и смог отличить, где он, а где она. А уж запах… До сих пор страшно вспомнить. Хоть и давно это было.

«Ё-моё, да он, никак, сумасшедший! Устроил в лесу кладбище книжных персонажей. Я, похоже, здорово влип. Бежать? Собака эта страшная догонит, как пить дать».

— Алексей Николаевич бросил их на крошечном островке в океане. Несомненно, в назидание другим завоевателям мира. Они не могли, конечно, долго питаться сырыми моллюсками. А уж ловить рубашкой рыбу… ты пробовал ловить рубашкой рыбу? — старик поморщился. — Они быстро погибли от жары, истощения и кишечных паразитов, которых полно в сырых морепродуктах. Мучились жутко, без надежды на спасение. Ведь они понимали, что роман закончен, и к их острову НИКТО И НИКОГДА не приплывет. Потому что тогда не было сериалов, и Толстой не собирался писать какое-нибудь «Возвращение Гарина».

Старик посмотрел на меня:

— Они понесли заслуженное наказание. Но людей надо хоронить, иначе мы сами перестанем быть людьми. Не так ли?

— Послушайте, — сказал я, — они выдуманы, их никогда не было.

— Да? Скажи мне, где в романе фальшь? Есть ли там такое место, читая которое, ты думал: шалишь, таких людей и событий быть не может!

— Ну-у, нет, разве что действие гиперболоида…

— Отсутствие лжи есть правда, не так ли? Если в книге лжи нет, то остается только правда! Что же еще? Ты, видимо, строил гиперболоид по чертежам Толстого? И у тебя не получилось?

— Я не строил, но законы физики… И я слышал, что кто-то пробовал… И вообще, если бы такое оружие было возможно, то…

— Вот видишь. Ты не строил. А тот, кто строил, не знал состава огненных пирамидок. Его и сейчас никто не знает. Правда?

— Но если бы…

— Если бы да кабы, то б во рту росли грибы. Нельзя серьезное доказательство начинать со слов «если бы». И ссылаться на неизвестного «кого-то».

«А дед не так прост. И не очень похож на сумасшедшего».

— Послушайте, вы можете сказать, где мы находимся? Мне очень нужно позвонить. Здесь где-то должна быть Телецкая охотобаза…

Собака бросила на меня быстрый взгляд. Совсем как человек. Дед ответил не сразу:

— Ближайшая охотобаза находится к северо-востоку отсюда, на расстоянии семидесяти километров. Телецкая она или нет — того не ведаю.

И, будто опередив мое недоумение, мягко добавил:

— Мне это без разницы.

Пройдя несколько шагов (я покорно плелся следом), он поднял фонарь повыше:

— Смотри. Этого погубил пан Лем.

Надпись была видна плохо:

Фехнер

Ученый-физик.

Я никак не мог вспомнить, кто это, хоть фамилия знакомая. Встречалась в какой-то фантастической книжке. Смотритель подсказал:

— Он погиб на Солярисе. Его искали, но не нашли. Пан Лем уверяет, что экспедиция соблюдала чрезвычайную осторожность; непонятно тогда, почему в исследовательский полет выпустили двух ученых? Ни Фехнер, ни Каруччи не имели достаточных навыков в управлении такой машиной, как аэромобиль. Тем более в условиях чужой планеты, с ее туманами и своенравным океаном. И почему комиссия не ответила на главный вопрос: кто, собственно, был за рулем? И что произошло? Тут что-то не так… Нет, тут что-то не так… Даже профессионалу Бертону, с его огромным опытом, пришлось попотеть, чтобы вернуться живым, а уж эти двое…

— Скажите, — вырвалось у меня, — а почему на памятниках нет дат рождения и смерти?

Собака укоризненно посмотрела на меня. Я хотел было ее погладить, но она с неожиданным проворством шарахнулась прочь.

— Очень просто: я их не знаю. Авторы, надо полагать, не думали об этом. Да и зачем отвлекать читателя ненужной информацией? Ты мог бы и сам догадаться. И не трогай пса. Он этого не любит. И телефона здесь нет.

Сначала я не присматривался к собаке: я просто ее боялся. Но теперь, пообвыкшись, искал, что же в ней такого… необычного. И нашел. Она не открывала пасть и ни разу не почесалась.

Все собаки чешутся. Абсолютно все. Не имеющие блох — тоже. И даже гипотетически стерильные. Быть собакой — значит чесаться. Даже если в этом нет никакой необходимости. Просто так, от скуки, или, чтобы убедиться, что твоя шерсть растет не только там, где ее видно глазами.

А что страшного в собаке? Конечно, зубастая пасть. Человек генетически боится зубастой пасти; это плата (впрочем, небольшая) за его обезьянье происхождение. Поэтому-то фильмы ужасов однообразны: крокодилы, акулы, «чужие» с их двойной пастью. Бесконечные вариации пасти, ничего более. Свою-то челюсть, того и гляди, со скуки вывихнешь.

Так вот, у этой собаки пасти не было. Щель между верхней и нижней челюстью была плотно закрыта густой длинной шерстью. Ни разу не высунулся язык, не было слюны; не было ни одного зевка, ни одного звука, хотя происходящее должно быть довольно скучно для обыкновенной собаки. И это отсутствие пасти пугало больше, чем любые зубы. Если я побегу и она меня догонит, вдруг откроется у нее нечто совсем уж кошмарное. Может, пасть у нее до половины туловища, ведь границ никаких не видно, или полна мерзких червей, которых собака не хочет выронить, и поэтому не открывает рот, или еще что-нибудь, что я и представить не мог, и поэтому боялся сильней всего.

Мы шли вперед между рядами безымянных могил. Их было много, на каждой только крест; мы шли и шли, переходя из ряда в ряд; казалось, этому не будет конца. Резко пахли ночные цветы. Я спросил, чтобы нарушить молчание:

— А здесь кто лежит?

— Безымянные герои космических войн. Те самые тысячи солдат военного космофлота, которых авторы, не колеблясь, бросают на верную гибель в пространственных битвах, чтобы множеством их смертей оттенить слащавый хэппи-энд с десятком победителей и одним счастливчиком, заполучившим-таки свою принцессу. Вообще многие персонажи не удостаиваются имен. Вот ты, например. У тебя есть имя?

— Я не персонаж!

— Брось! Ты разве не знаешь, что весь мир — театр, а люди не более чем актеры? Так как тебя звать?

Тут я разозлился. Почему я должен что-то рассказывать о себе этому старому грибу, даже имеющему страшную собаку? И я выпалил:

— А шел бы ты знаешь куда!

Старик спокойно ответил:

— Я так и думал. Ладно, пошли. Тут много интересного. Взять, например, Ихтиандра. — Смотритель подкрутил колесико лампы — стало светлей. — Удивительно, что доктор Сальватор дал ему рыбье дыхание, но оставил человеческое пищеварение. Мальчик был обречен изначально, ведь он не мог питаться в море, а Сальватор не мог этого не понимать. После освобождения парень не проплыл и ста миль. Его даже не покормили перед отплытием! Он не мог раздобыть себе еду на дне, из-за недоступных глубин, а поймать рыбу в толще воды без всякого оружия невозможно. Путь на берег тоже был ему заказан. К тому же, не свойственное человеку плавание требует от его организма колоссальных энергозатрат. Бедный Ихтиандр умер от истощения. Он превратился в скелет, обтянутый кожей. И даже акулы на него не позарились. Я похоронил его здесь, на другом конце территории.

Дед уверенно зашагал дальше. Мы минули плиту с надписью:

Доуэль

Профессор

— Я не стал писать «голова». Ведь человеческая сущность находится в голове, поэтому она и есть человек, согласен?

— Согласен.

Опять несколько безымянных плит, а потом:

Боб Горилла

Фараон Бенкер

Слизняк

Норманн Очкарик

Каллоген

Пит Болячка

Хлюст

Пудель

Артур Барбридж

Сталкеры

— И ведь братской сию могилу не назовешь, — старик опять погладил собаку, — какие они братья — волки, сволочи. Все отдали за зеленые бумажки. Даже жизнь. Один разве Артур мог бы еще стать человеком, да, видно, не судьба… Ну, а я их вместе, чтобы, значит, каждому отдельно не копать. Тяжело отдельно копать, да и много чести будет. Это уже я решаю, как хоронить, ведь для автора они больше не существуют.

— А где же Панов? — вырвалось у меня.

— Кирилла там похоронили, хоть об этом и не написано. Понимать надо! Наверняка на родину увезли. Не оставили же его в душе!

Смотритель постоял молча, будто собираясь с мыслями:

— Ты знаешь, люди друг другу анекдот бородатый рассказывают: будто у каждого врача есть свое личное кладбище. Не знаю, как у врачей, но у каждого писателя кладбище точно есть. Просто они не думают об «отходах производства». Но кто-то должен думать. И кто-то должен хоронить.

— Почему вы?

— Почему нет? Ты, например, ведь тоже отходами занимаешься? Почему? А? Коллега!

Пораженный, я не нашел, что ответить.

Старик сказал еле слышно:

— Аркадий сюда иногда приходит. Бродит между могил, у «своих» останавливается. Стоит подолгу. Вроде как молча прощения просит у них, по его замыслу, погибших. Хотя у них с братом не так много покойников. Только уж, как бы это сказать, самые необходимые, что ли… Выстраданные.

— Кто приходит?

— Брось, ты все понял. Ладно. Покажу тебе еще одно захоронение, — видя мой безмолвный протест, он поспешно добавил:

— Самое последнее. Во всех смыслах. Я схоронил его только вчера.

На белой плите чернели свежие буквы:

Фрэнк Пул

Астронавт

Первый человек в системе Сатурна

— Я похоронил его прямо в скафандре. Из-за вакуумной диффузии замки скафандра срослись. Открыть их было невозможно. Думаю, для астронавта это нормально — в скафандре. Что скажешь?

Я хорошо помнил бессмертную «Космическую одиссею».

— Вот тут вы и попались, ха-ха! По книге, Пул погиб в 2001 году! А вы его «только вчера»! И Дэвид Боумен тоже умер! Где его могила? А?

Собака удивленно посмотрела на меня, а старик сказал:

— Милай, ты что, совсем тундра? До Сатурна девять астрономических единиц. Пула привезли очень быстро, всего-то за шесть лет. Он превратился в высохшую мумию, потому что скафандр был разгерметизирован. А Боумен вообще попал неизвестно куда. Неизвестно, где его искать. Сам Артур Кларк этого не знает.

— И что, вам сюда так всех покойников и привозят? На блюдечке? — Меня так и распирало от язвительной усмешки. Дедуля иронии не принял:

— В основном, привозят. На тарелках.

Он посмотрел, вскинув бороду, на звездное небо, потом уперся глазами в меня:

— Но не всех. Некоторые приходят сами.

Под ложечкой у меня нехорошо засосало.

— Ладно, пошли в сторожку. Пора уже.

Маленький сарай, оборудованный дровяной печкой, годился разве что для летнего проживания. Стол, два стула, шкафчик без дверей, заставленный пыльными бутылками. Все обшарпанное и дряхлое. Затянутое паутиной окно с грязными занавесками. Земляной пол. В одном углу — кособокая железная кровать, в другом — сваленные в кучу лопаты, кирки, ломы, мятые оцинкованные ведра, толстая веревка, вся в земле.

И запах тоже — свежей земли.

— Садись.

Старик, подобрав полы плащ-палатки, опустился на четвереньки и выкатил из-под кровати несколько углекислотных огнетушителей.

— Надо же, — пробормотал он, — все пустые. Слышь, парень! Я схожу… по делу. На склад. Тут недалеко. Ты посиди.

Дед, кряхтя, выпрямился. Его лицо покраснело.

— Молодцы, — сказал он, отряхивая руки, — те авторы, что сами губят и хоронят своих персонажей. Мне работы меньше. Не все понимают, что создают живых людей, а людям свойственно умирать.

Он вышел, прикрыв дверь. Собака осталась.

«Что делать? И сколько у меня времени? Бежать? Нет, дедуля, так дело не пойдет. Так просто ты не отделаешься! Собака? Хрен с ней!»

Тихонько встал, подошел к куче инструмента. Собака не двигалась. Она на меня даже не смотрела! Решительно не люблю неясностей. Об этом свидетельствуют два шрама за ухом и три вставных зуба. Я взял штыковую лопату, пинком открыл дверь. И пошел к могиле Пула. В лесу светало.

Первым делом достал мобильник и сделал несколько снимков. Собака молча уселась рядом. Заснял и ее. Потом поплевал на руки.

Копать было легко, земля рыхлая. Я вспомнил армию, окопчики в полный профиль, коих было выкопано без числа. Дело подзабытое, но технология известна. Я копал быстро:

«Ты меня, дедушка, плохо знаешь. Мы сюда с Тумановым вернемся. Потому что мой приятель Туманов журналист, а журналисты, дедушка, они все дотошные до ужаса. И пока он тебя, дедушка, не выпотрошит, как рыбу, пока он не вывернет тебя наизнанку, пока не узнает точно, что тут происходит, что это за кладбище такое и кто покойничков на тарелках возит аж с Сатурна и даже с несуществующего Соляриса, он с тебя живого не слезет. А к собачке твоей кинолога пригласит и узнает, где у нее рот, а где наоборот. Только вот из-за дотошности своей мой приятель Туманов на слово не очень-то верит, ему надо снимочки показать, доказательства, чтобы он с места в галоп сорвался. И самый главный снимочек — покойник в скафандре — сейчас я ему сделаю. Если, конечно, не туфта все это. Камней с надписями можно любых наставить, а потом людям головы морочить.

Хотя собака явно необычная. Но хрен пока с ней. С ней — потом».

Я копал и копал, погрузился в могилу уже по плечи. И тут лопата скользнула о твердое и гладкое. Явно не деревянное. Выбросил ее наверх, чтобы не мешала, опустился на колени и стал разгребать руками землю там, где у покойника должна быть голова. Показалось стекло, выпуклое зеркальное стекло. Ё-кэ-лэ-мэ-нэ! Да это же солнечный светофильтр! Я сделал снимок, стал лихорадочно убирать землю. Вот и корпус шлема. Белая пластмасса. Руки у меня дрожали. Снимок! Долго шарил там, где шея. Наконец сработала защелка, и светофильтр легко задвинулся куда-то внутрь. Второе стекло было прозрачным, но в могиле темно и ничего не видно. Я нажал кнопку мобильника. Сверкнула вспышка, и в глубине шлема мелькнул страшный, туго обтянутый серой кожей череп, с провалами глаз и оскаленными в посмертной улыбке зубами. Сфотографировал трижды. Потом стал копать вокруг и счищать землю со шлема, дальше и дальше, пока не показались буквы:

FRANK POOL * DISKOVERY * NASA * 2001

Снимок! Все! Теперь Туманов будет свою челюсть с пола подбирать. А дед с собакой не отвертятся. Кстати, я совсем о них забыл… Поднял голову. Ну, конечно. Они молча смотрели сверху.

— Убедился? Дошло, что ты персонаж фантастического рассказа? Такой же, как он? И живешь в вымышленном мире? Впрочем, это для тебя уже не имеет особого значения.

— Это почему? — я стоял в могиле, весь в грязи, совершенно обалдевший и обессиленый.

— Потому что твой рассказ подходит к концу. А в конце ты замерзаешь.

— Нет, нет, еще не подходит! Я же еще не добрался до охотобазы!

Смотритель выхватил из-за спины черный раструб огнетушителя.

— А это уже никому не интересно!!!

Я успел только отвернуться. Обжигающие хлопья замерзшей углекислоты ударили в затылок, плечи, спину. Они быстро заполняли могилу. Вот снег дошел до колен, пояса, плеч… скоро он накроет меня с головой, и наступит смерть! Стало нестерпимо, невыносимо, жутко холодно. Все знают, что в холоде нельзя спать. Не спать!

Я дернулся, больно ударившись о поваленное дерево. Вскочил с холодного колючего лапника, стал прыгать, хлопать руками, приседать, стараясь вернуть тепло закоченевшему телу. Над лесом вставал рассвет нового дня. Я лихорадочно бегал, собирал черный, намокший от росы хворост и ветки валежника с бурыми иглами, даже сосновые шишки, наклоняясь отдельно за каждой. Когда набралось достаточно, стал рыться в карманах, ища зажигалку. Сигареты, техпаспорт и водительские права полетели в мокрую траву. Сырые ветки долго не разгорались. Наконец огонь понял, что от него хотят, затрещал, охватил топливо, принес мне тепло и жизнь. Я закурил. Отсыревшая сигарета тянулась плохо, но дрожь унялась. Поднял права. Посмотрел на знакомый прочерк в графе «имя». Длинный размашистый прочерк с чиновничьей закорючкой в конце. Пожал плечами. «У тебя есть имя?» — передразнил я старика. Будто не знает, что именами обладают только знаменитые люди. Настоящие Герои. Большинство же из нас — никто. И звать никак.

Ладно, наплевать. Как говорит мой приятель Туманов, повеселились, и хватит.

Я помочился на костер, поднял рюкзак и решительно зашагал назад, к машине, навстречу Солнцу. Воздух теплел, и километра через два пришлось снять куртку. Я шел и шел, настроение поднималось вместе со светилом. Ночные страхи казались смешны.

Вскоре на обочинах лесной дороги стали попадаться маленькие аккуратные полосатые столбики. Когда я шел сюда, их точно не было. Свою «Ниву» я так и не встретил, равно как и ее следов. Зато начался асфальт. Идти стало легко.

Сосновый лес внезапно кончился.

Я стоял на высоком холме. Внизу, подо мной, расстилался город. А дальше, до самого горизонта, синело море. И были видны белые точки кораблей. Пораженный невероятным зрелищем, я чуть было не прошел мимо дорожного знака.

Справа от дороги на двух крашеных железных столбах висел стандартный указатель. Синий светоотражающий фон, белые буквы:

г. ЗУРБАГАН — 8 км.

Я почесал «репу». Час от часу не легче. Если я персонаж, то из своего рассказа я, получается, вырвался. То есть замерзание мне не грозит. Уже неплохо.

Так. Если здесь тоже две тыщи седьмой, то наверняка появились и заводы, и машины, и пароходы. Значит, кто-то должен за отходами следить и расчеты делать. Им наверняка нужен инженер-эколог. Пойду, предложу свои услуги. А там, чем Грин не шутит, может, стану Героем, может, мне даже имя дадут! Ведь нет ничего приятней и почетней, чем обладание собственным Именем! И какая-нибудь местная Ассоль…

Так. Для начала определим, «чево и скока».

И я двинулся вперед, втягивая воздух своим чувствительным носом.

Марина Ясинская, Майк Гелприн

УБИЙ

«Одноглазый Джо», вопреки опасениям, возникшим у меня, как только я узнала некоторые подробности предстоящей авантюры, оказался вполне терпимым кораблем. Конечно, не последним, супер-современным словом техники, но и не древней развалюхой.

— Эй, ты куда это нас везёшь? — раздался сзади озабоченный голос Психа.

Я проигнорировала вопрос.

Все члены нашего экипажа собрались в рубке и прилипли к иллюминаторам, жадно разглядывая разворачивающуюся внизу мрачную панораму Самарии. Я не смотрела — приземление предстояло не из легких. Впрочем, я знала, что посажу корабль, как надо, — приходилось видать кое-что и похуже, чем эта богом забытая, полностью покрытая океаном планета с одним-единственным островом, пригодным для обитания.

— Да она нас сейчас прямо в болото высадит! — снова взвизгнул Псих.

Я поморщилась.

— Заткнись, — лениво бросил Волчара. — И не трясись. Такого пилота, как Беретта, еще поискать.

Я хмыкнула, вспомнив, как он до последнего не хотел брать меня в экипаж.

— Только бабы на корабле нам и не хватало, — повторял он в ответ на все доводы Гамадрила.

То, что не вышло у шумного, грузного Гамадрила, удалось сделать моему досье с печатью галактического спецназа и списком того, из чего я стреляю и что вожу. Если бы они вместо этого перечислили, из чего я не стреляю и что не вожу, могли бы сэкономить немало бумаги.

Ирония судьбы, черт побери! Опытный боец элитного подразделения спецназа стал наемником, пиратом и грабителем. Эта мысль неизменно вызывала у меня горькую, кривую усмешку.

За пять лет выслуги я успела побывать в десятках боевых операций и паре локальных войн; у меня были безупречный послужной список, блестящая карьера и головокружительные перспективы. Как так вышло, что через каких-то два года в компании типов с крайне сомнительным прошлым я лечу грабить планету, на которой добывают редчайший и оттого безумно дорогой наркотик?

А получилось все в одночасье: диагноз врачей. Фактически — смертный приговор. Который приводится в исполнение медленно и мучительно.

Я даже не знаю, где именно получила дозу облучения — мы были на боевом задании и куда нас только не заносило! А по возвращении всему экипажу поставили один и тот же диагноз.

Я — солдат. Уходя на задания, я была готова умереть. Но не так. Малейшее недосыпание, любой стресс или напряжение — и нервные клетки сжигаются в десятки, в сотни раз быстрее, чем у здорового человека. Стремительно разрушается нервная система: головные боли, головокружения, приступы паники и депрессии, иногда даже паралич, а затем постепенная потеря памяти. Изо дня в день медленно забывать себя… Этого я боялась куда больше, чем неизбежно следующей за амнезией смерти.

И вот щедро одарившее тебя орденами ведомство благодарит за заслуги и оформляет почетную отставку со скромной пенсией. И ежегодные оздоровительные процедуры за их счет. Но процедуры — не панацея; они всего лишь замедляют развитие болезни. Продлевают агонию. А на операцию, способную меня полностью излечить, накопить из их выплат можно лет этак за сто. А у меня и десяти-то нет, даже с регулярными процедурами. Хорошо если есть пять.

А я хочу жить. Очень хочу!

Конечно, грабеж — это не лучший способ заработать необходимые мне деньги. Однако обреченные не выбирают. Я решилась. Я готова была идти до конца, без тени сомнений, ибо сомнений у меня давно не осталось.

Осталась лишь горечь.

Посадка вышла мягкой и плавной точь-в-точь в намеченном месте. Скупой на похвалу Волчара, немногословный подтянутый мужик лет сорока пяти, с резкими чертами лица, глубоко запавшими темными глазами и изборожденным морщинами высоким лбом, в знак восхищения цокнул языком и кивнул. Гамадрил осклабился и выразил одобрение в своей обычной манере — цветастой нецензурной тирадой. Нервный, щуплый Псих смотрел на меня с вызовом — похоже, он ждал, что я начну ему что-то доказывать, заявлять: «Вот видишь»… Можно подумать, мне это надо!

Волчара тем временем деловито раздавал команды:

— Собираемся. Беретта, готовишь вездеход. Псих, грузишь жратву. Гамадрил, набьёшь вездеход пушками под завязку. Кто их, этих местных придурков, знает, мало ли!

— Мало ли — что? — любознательный Гамадрил разве что не приплясывал от нетерпения.

— Ну, в прошлый раз мы тут хорошо покуролесили…

— А зачем — под завязку? Ты же говорил, придурки хоть сами из себя здоровенные, а на драку у них кишка тонка. Говорил, любого режь, казни, он тебя пальцем не тронет и сопротивляться не будет, хоть ты у него цацки бери, хоть дурь, — тут Гамадрил облизал губы, по заросшему мясистому лицу расплылась улыбка, и он закончил: — хоть бабу.

— Говорил. Но ведь двадцать лет прошло, — Волчара замолчал и помрачнел.

Мы знали, почему он хмурился. После прошлого визита на Самарию Волчара мог бы стать миллионером — за пыльцу давали по пять тысяч гала-кредитов за грамм. Моя месячная пенсия составляла шесть.

Мог бы. Но весь экипаж, вскоре после того, как они появились в обитаемой части галактики, повязала полиция — за старые дела. Узнав про наркотик, добавили к имеющимся обвинениям новые статьи, и все получили пожизненное.

Пыльца — уникальный наркотик, и потому ею не могли не заинтересоваться. И полиция, и наркоторговцы обещали условно-досрочное в обмен на информацию. Товарищи Волчары рады были бы выложить все, лишь бы выйти, да только координат планеты ни один не знал. Они тогда поспешно удирали от погони, пилот бросил судно в спонтанный прыжок, выкинувший их в рукав галактики, не нанесенный даже на военные карты. Все уже решили, что там и сдохнут, когда нашли Самарию. А уж как обнаружили пыльцу!.. Координаты запомнил только Волчара, так что ему было чем торговаться, только, в отличие от товарищей, делиться ценной информацией он не спешил. Не знаю уж, какие связи он задействовал, что пообещал, кого подмазал и чем, но его кассация о помиловании все-таки прошла, и, отсидев почти двадцать лет, Волчара вышел. И немедленно собрал команду для повторного полета к Самарии…

— Местность тут дрянь, полно ядовитых тварей водится, — заявил, наконец, Волчара. И подытожил: — Да и мало ли что здесь могло произойти.

— Ерунда! — отмахнулся Гамадрил. — Ты ж говорил, колония их хрен знает когда основана, так что они все давно деградировали. Что местные на религии сдвинутые и совсем безвредные, ни бить, ни убивать не могут.

В его голосе проскользнула нотка разочарования. Гамадрил был убийцей и гордился этим; перспектива бескровной операции была ему не по душе.

— И потом, даже если придурки и научились убивать, — продолжил он, — что они могут, со своими палками-копалками, против наших пушек?

Оружием вездеход Гамадрил все-таки нагрузил — Волчара отменно наладил дисциплину, и слушались его беспрекословно. Иногда я ловила себя на мысли, что, не будь он преступником, из него мог бы выйти прекрасный боевой командир… А потом смеялась над собой.

Через четверть часа мы отправились в деревню, единственный населенный пункт этой планеты. Путь до нее занял часа три. Мы ехали молча. К сожалению. В тишине трудно отогнать непрошенные мысли.

Сомневаться надо было раньше. Я уже все для себя решила, разве не так? Да и поздно теперь — мы на месте, пыльца практически у нас в руках. Зачем мне сейчас снова колебаться?

Черт, пусть бы ныл Псих, пусть бы матерился Гамадрил — что угодно, лишь бы нарушить сводящую меня с ума тишину.

Накатила головная боль. В этот раз я ей почти обрадовалась — она оглушала, не давала думать.

Я покосилась на довольные рожи экипажа. Они ехали за миллионами. Волчара — за роскошными домами и элитными клубами. Гамадрил — за дорогими развлечениями и эксклюзивными шаттлами. Псих — за престижными аукционами и высококлассными борделями.

Я ехала за жизнью: операция, способная меня полностью излечить, стоила семьсот тысяч.

Жители деревушки разбежались, едва только увидели наш вездеход, и лишь слабый отголосок заполошного колокольного звона метался над опустевшими улочками.

— Пока всю деревню не выпотрошим, не отвлекаться, — распорядился Волчара. — Закончим — вот тогда и повеселимся.

Мы начали обыскивать дом за домом. Мужики громили убогое убранство в поисках пыльцы, а я стояла в дверях и наблюдала, не грозят ли нам неприятности. Впрочем, самаритяне, как и предсказывал Волчара, жались по углам своих кособоких хибар и не думали сопротивляться.

В глазах всех жителей деревни застыло одинаковое выражение — страх и смирение. Испуганные девчонки старательно избегали жадных взглядов Гамадрила; он облизывался, глядя на них, громко ржал и, гнусно ухмыляясь, обещал вернуться. Здоровые парни молча, безропотно сносили тычки и оскорбления Психа — он пришел в полный восторг и Стал похож на мелкую, обнаглевшую от внезапной безнаказанности шавку.

От этой безмолвной покорности мне становилось невыносимо погано на душе.

Я стискивала зубы: миллионы гала-кредитов.

Да черт с ними, с миллионами.

Семьсот тысяч.

Одна операция.

Моя жизнь.

А эту планету я просто забуду. Навсегда выброшу из памяти.

Нам потребовалось несколько часов, чтобы выпотрошить деревню. Пыльцы набралось столько, что даже дотошный Псих бросил подсчитывать будущую выручку.

Остался всего один дом, стоявший на отшибе. Едва мы вошли внутрь, его обитатели, изможденная бледная женщина лет тридцати пяти и молодой парень, видимо, ее сын, немедленно переместились в дальний угол.

Мужики были слишком заняты разгромом и поиском пыльцы и потому не заметили, что эти двое здорово отличались от остальных жителей деревни. Женщина буквально сверлила взглядом Волчару. Это был один из тех взглядов, про которые говорят: им можно убить. Неудивительно, что Волчара его почувствовал. Он окинул женщину быстрым безразличным взглядом, а потом буркнул:

— Чего вылупилась? Понравился?

Гамадрил загоготал и радостно подхватил шутку:

— И не надейся, Волчара у нас любит только молоденьких девочек. А вот по моему вкусу ты еще очень даже ничего.

И тут глаза парня загорелись — буквально вспыхнули яростью и ненавистью. Честное слово, на секунду я подумала, что он кинется в драку.

— Джонас! — предостерегающе вскрикнула женщина. Парень покосился на нее и сделал шаг назад. Он старался взять себя в руки, но это давалось ему с явным трудом — он еще долго тяжело дышал, сжимал кулаки, а в его глазах тлела злоба.

Никто не заметил этой вспышки — все увлеченно потрошили мебель. А я пригляделась к парню повнимательнее.

Лет двадцать, довольно высокий, поджарый и смуглый, с глубоко запавшими темными глазами и высоким лбом, он мало походил на свою мать. Что-то в резких чертах его лица казалось мне неуловимо знакомым. Но куда больше меня занимало другое. Выражения лиц всех жителей этой деревни были словно отлиты из одной формы. А у него — нет. Даже сейчас, немного успокоившись, он наблюдал за нами с угрюмым озлоблением, а не с покорностью и страхом, как все остальные.

Он заметил, что я рассматриваю его, и наши взгляды пересеклись. Выражение его глаз изменилось — в них полыхнуло что-то такое, отчего у меня на секунду приостановилось, а потом чуть быстрее застучало сердце. Давно, очень давно на меня не смотрели так, словно видели насквозь… Я опустила взгляд.

— Ну, вот теперь всё, можно уходить, — послышался сзади голос Волчары, и один за другим мои спутники направились к оставленному на улице вездеходу. Я выходила последней и отчего-то медлила.

— Эй, Беретта, ты с нами или как? — прикрикнул Гамадрил.

Я быстро уселась за руль. Но прежде чем мы уехали, я все-таки обернулась и бросила взгляд назад.

Темноглазый парень стоял в дверях и смотрел нам вслед.

Мне вслед.

Мы остановились у единственного добротного на всю деревню здания — отштукатуренной каменной церкви с колокольней, и Волчара объявил, что вот теперь-то можно и оттянуться по полной. Гамадрил смачно втянул носом небольшую щепотку пыльцы и осклабился:

— Я тут как раз приглядел у одного старикана двух смазливых дочек. Пойду, навещу.

У меня перед глазами против воли всплыли лица девочек, на которых положил глаз Гамадрил. Тоненькие, большеглазые, лет пятнадцать-шестнадцать, не больше…

Противно, до чего же противно!

— Да зачем тебе эти убогие? Вернемся, продадим пыльцу, и ты любую снимешь — девки к тебе в очередь выстроятся, — попробовала отговорить его я.

— Так это ж ждать придется, а я сейчас хочу, — резонно возразил Гамадрил. — Как мне, спрашивается, решать эту проблему? Или, может, ты хочешь помочь?

Я отвернулась. Он глумливо заржал, и к его громкому гоготу немедленно присоединился тонкий, визгливый, со всхлипами, смех Психа. Волчара обвел веселящихся тяжелым взглядом, и они заткнулись, как по волшебству. Псих отвернулся и зарылся в пыльцу. Гамадрил неразборчиво буркнул мне что-то вроде: «Ты, это… Ну, я это так…», грузно перевалился через борт вездехода и уверенно, по-хозяйски, направился в переулок неподалеку.

Вскоре вслед за ним побежал Псих.

Я снова стиснула зубы и принялась твердить, словно заклинание: «Семьсот тысяч, семьсот тысяч, семьсот тысяч».

Заклинание помогало все меньше…

Волчара, видимо, принял слишком большую дозу и через полчаса захрапел на заднем сидении вездехода. А я заснуть не могла. Я была на взводе — сколько можно? Что же они, всех девчонок в деревне перепробовать решили?

На землю опустилась ночь. Меня плотно обступили темнота, тишина и мысли — непрошенные, неприятные. От них некуда было бежать, негде скрыться — они поймали меня, захватили в тиски.

Зачем я здесь, на этой убогой планете вместе с убийцами, насильниками и наркоторговцами? Почему я спокойно смотрю на происходящее и не вмешиваюсь? Меня готовили бороться со всякой мразью, а не помогать грабить беспомощных и покорных местных жителей. Меня тренировали для того, чтобы я беспощадно устраняла таких, как те, с кем я прилетела на эту планету, а вместо этого нужда и отчаяние пригнали меня сюда, рыскать по неказистым домишкам богом забытой планеты в поисках пыльцы, которая купит мне жизнь.

Потом накатили головная боль и головокружение. Как же часто они теперь возвращаются! Я нерешительно взяла щепотку пыльцы и осторожно втянула. Вдруг поможет?

Боль отступила незаметно, и, сидя за рулем в ожидании Гамадрила и Психа, я ненадолго забылась. Хорошо бы провести так всю ночь и весь день, вдали от преследующей, укоряющей меня совести, и слышать в тишине только шелест листьев и мерное монотонное урчание двигателя вездехода. Но я, хоть и через силу, стряхнула с себя дрёму.

Занимался слабый рассвет. Вот она, скромная деревушка, словно жмущаяся к каменной церкви, стоит, как стояла, наверное, со времен первых колонистов. Только неестественная, будто мертвая тишина висит над улочками, выворочены некоторые двери — они слетели с петель от слишком рьяных пинков Гамадрила, да разбито несколько окон. А за ними — остатки жизни, еще вчера такой спокойной и мирной, навсегда разрушенной нашим вторжением.

…Уехать, поскорее отсюда уехать! Продать пыльцу, сделать операцию. Забыть обо всем.

О спецназе, о команде Волчары, об этой планете.

Об испуге и покорности в глазах местных жителей.

О темноглазом парне из дома на отшибе.

Выбросить из головы.

Начать новую жизнь.

Внезапно я поняла, что же так настораживало меня все это время. С того момента, как ушел Гамадрил, до меня не доносилось ни криков, ни плача.

У меня сдали нервы, и я растолкала Волчару.

— Да придут, куда они денутся, — равнодушно зевнул он. — Пусть повеселятся ребята… Или вот что, сходи-ка за ними сама.

— Нет уж, — я покачала головой. — Вместе пойдём, не нравится мне всё это.

Мы вылезли из вездехода и направились в ту сторону, куда вчера ушёл Гамадрил. Утренние сумерки были густыми, как кисель, и неказистые здания деревушки казались мёртвыми. Какое-то звериное чутье, не раз выручавшее меня в серьезных передрягах, едва не подвывало, чуя опасность.

— Смотри в оба, — бросила я. — Похоже, что у нас проблемы.

Волчара высокомерно фыркнул:

— От кого? От этого стада овец? Да мы их…

Он не успел закончить фразы. Грудь Волчары насквозь пронзило копье.

В такие моменты я никогда не думаю — отточенные рефлексы делают все за меня. Тело Волчары еще не коснулось земли, а я уже упала на колено, и пистолеты будто сами прыгнули мне в руки. Я целила прямо в лицо несущегося на меня человека, пальцы на курках уже дрогнули… Но в последний миг, когда он уже прыгнул, я отшатнулась в сторону и коротко ударила его рукояткой в висок. Он рухнул рядом со мной.

Я не сразу осознала, что удержало меня от убийства. Только позже поняла — я узнала нападавшего. Это был тот самый темноглазый парень из дома на отшибе.

Я бессильно опустилась на землю. Да-а, беспомощные овцы, придурки, не умеющие убивать! Гамадрил, Псих и Волчара — все мертвы.

А я теперь привязана к этой убогой планете — крепче, чем любыми веревками. Я не смогу управлять кораблем одна, я не смогу улететь, для этого мне нужен хотя бы еще один человек.

Вот тебе и семьсот тысяч, и операция, и новая жизнь.

На меня навалилась страшная усталость. А потом скрутила головная боль — куда сильнее обычного.

Боль — это хорошо. Она не дает думать.

Я пришла в себя оттого, что изможденная женщина, мать темноглазого парня, протягивала мне на ладони щепотку пыльцы.

— Это лекарство, — сказала она. — Возьми, поможет.

Я послушно втянула пыльцу и прикрыла глаза. Женщина немного помялась, потом присела рядом со мной и заговорила. Она говорила долго.

Она рассказывала мне про Самарию и про жителей, вот уже много веков как разучившихся сопротивляться и убивать. Рассказывала про Первое Нашествие — так они называли прошлый визит экипажа Волчары. Про бессилие и ненависть, про страх и боль, про отчаяние и беспомощность перед пришельцами. Про проклятия, которые она призывала на себя, узнав, что ждет ребенка. Про отлучение от церкви и презрение жителей деревни — за то, что она решила сохранить и вырастить дитя, в чьей крови будет жить способность убивать. Про своего сына. Единственного. Любимого. С лица которого на нее иногда смотрели глаза того, кто когда-то убил ее мужа, а ее взял силой. Глаза Волчары.

— Ты останешься здесь, с нами. Ты родишь Джонасу детей, и у них будет хорошая кровь, сильная. Они смогут постоять и за себя, и за других, когда Люди Дьявола появятся снова. А они вернутся — они теперь всегда будут возвращаться за пыльцой.

— Почему ты решила, что я останусь с твоим сыном? — не открывая глаз, лениво процедила я. Боль отступала, голова становилась легкой, и говорить мне не хотелось.

— Потому что ты его не убила. Хотя могла.

Могла…

Я криво усмехнулась. Я всё забуду через пять-шесть лет. Наверное, даже раньше — без ежегодных процедур болезнь сожрет меня куда быстрее. Память постепенно истает. А за амнезией всегда следует смерть. Только я уже не буду об этом знать.

Джонас оказался хорошим парнем. Понимающим, терпеливым. Я была благодарна ему за нежность и внимание и со временем привязалась к нему.

Он хотел, чтобы мы поженились и родили детей, и не понимал моего упорства. И однажды я ему все выложила: про облучение и увольнение из спецназа, про процедуры и операцию, про то, почему полетела с Волчарой, про то, что обречена, что любой стресс, любое нервное напряжение может меня доконать. Что я не могу родить ребенка, зная, что скоро умру.

Джонас, милый, заботливый Джонас! Он отказывался мне верить. Он говорил, что пыльца исцеляет все, и, значит, я выздоровлю. Пыльца и впрямь помогала — она убивала боль. Но вылечить?..

Тогда Джонас предложил:

— Научи меня водить корабль. Мы улетим, сделаем тебе операцию, а потом вернемся обратно.

Я решила попробовать. Мы старались, но… Проклятый климат планеты, казалось, задался целью нам помешать. Весь Сезон Снегов держались страшные морозы, Сезон Вербы зарядил затяжными дождями, и солнечные панели, торчащие из боков вездехода, словно небольшие крылья, генерировали очень мало энергии. А потом полетел электромотор, приводящий в движение все шесть колес. И хотя двигатель самой машины работал, передвигаться вездеход больше не мог. На нем до корабля было три часа ходу. Пешком же — полдня.

А затем у нас родился ребенок. Тайлер. Я разрывалась между ним, Джонасом и кораблем. И все ждала, что проклятая болезнь вот-вот скрутит меня.

Каждый раз, когда я смотрела на сынишку, я сходила с ума, думая, что он останется без матери. И, чтобы отвлечься, я как одержимая работала над кораблем, наплевав на то, что мне вредны напряжение и стресс.

Оборудование выходило из строя, сыпались детали. Я чинила коллектор — ломалось устройство причаливания и ориентации. Едва я заканчивала с ним, начинал барахлить отражатель. И так — до бесконечности. Но я упорно возвращалась на корабль. Уже даже не столько с надеждой когда-нибудь улететь — чем больше проходило времени, тем меньше я в это верила. Я окуналась в работу, чтобы не думать о неизбежном.

…Шло время, а болезнь не прогрессировала. Головные боли навещали меня редко. Может ли пыльца исцелить меня? Я не знала. Но хотела в это верить. Хотела — и отчаянно боялась.

* * *

Я слышу, как присвистнул Джонас, и выхожу на крыльцо. Мои сорванцы, кроме двух волков, притащили из Леса барсука. Расцарапанная мордашка Стива светится от счастья. Еще бы — барсуки сплошь покрыты шипами, их удается убить не всякому охотнику, так что у двенадцатилетнего мальчишки есть повод для гордости. Тайлер посматривает на него снисходительно. Не потому, что он на два года старше. Он сегодня убил поганую черепаху, а это на всей Самарии не под силу никому, кроме его отца.

Я прячу улыбку и спрашиваю:

— Откуда ссадины? Опять с мальчишками из деревни дрался?

Стив задирает нос и гордо заявляет:

— С ними подерешься! Они же ни за что в жизни сдачи не дадут! — Мнется и смущенно продолжает: — Мы с Тайлером… э-э… поспорили… Мам, это нечестно, он сильнее. Научи меня драться так, чтобы я мог его победить! Ты ведь умеешь!

Да, я умею. Умею так, как никто больше на Самарии.

— Кулаки надо пускать в ход только по делу, — строго выговаривает тем временем Джонас нашему старшему. Тайлер виновато опускает голову.

До нас доносится звук церковного колокола, очень слабый — наш дом стоит на самом отшибе. Это потому, что мы отлучены от церкви, и в деревне нас не жалуют.

Джонас берет добычу наших мальчишек, и мы отправляемся на рынок. Проходим мимо двух холмиков под корявыми осинами. Муж приостанавливается у одного, с небольшой каменной стелой и надписью на ней — «Марта Экер». Это мать Джонаса. Она умерла несколько лет назад. На соседний холм муж старается не смотреть. На этой могиле стоит простой деревянный крест с небрежно нацарапанной надписью «Волчара».

Заканчивается Сезон Солнца, погода стоит хорошая, и потому мы идем не спеша. Идем мимо общественных полей, мимо пекарни, мимо дома плотника Винтера. А у кузницы задерживаюсь уже я. Я всегда здесь останавливаюсь.

На дворе кузницы ржавеют груды металлических обломков. Но мое внимание привлекают не они. Среди железных останков стоит крепкая, высокая машина на шести колесах. Ее матовая поверхность покрыта всего лишь легким налетом ржавчины, а из боков торчат небольшие крылья.

Каждый раз, когда я останавливаюсь и разглядываю ее, я неизменно ловлю на себе взгляд мужа. Он смотрит на меня с такой пронзительной грустью и болью, что у меня щемит сердце.

Эта машина влечёт меня, вызывает смутную тревогу и бередит душу. Она будит во мне какие-то неясные воспоминания, но, как я ни стараюсь, я не могу выудить их из памяти…

Джонас осторожно берет меня за руку. Я вздыхаю, и мы продолжаем наш путь к рыночной площади.

Сергей Тараканов

ЦЕНА ДУШИ, ИЛИ

САМОИСКУШЕИИЕ ГРАЖДАНИНА АНТОНОВА

Своим дорогим коллегам посвящает автор

Юрий Сергеевич Антонов, преподаватель литературы одного провинциального вуза, поднялся к кафедре, привычным жестом поправил очки и начал лекцию о Достоевском. За последние годы огромный и неуклюжий корабль государства развернулся, наконец, на 180 градусов, утопив на повороте многих преподавателей, в основном — обществоведов. Утлая лодочка Юрия Сергеевича удержалась на плаву. Русские классики 19-го века, ранее все как один реалисты, атеисты и революционные демократы, разом, как по взмаху волшебной палочки, стали метафизиками, церковными христианами и монархистами, в крайнем случае — демократами либеральными. Вот и сейчас, вяло пережевывая сюжет «Преступления и наказания», Юрий Сергеевич остановился на близости Достоевского к Русскому Императорскому Дому (все с большой буквы), используя недавно прочитанную книгу Игоря Волгина. Надо отдать должное Юрию Сергеевичу — читал он много и с удовольствием, в отличие от своей аудитории, к этому устаревшему занятию не склонной. Девицы навострили ушки: близость к императорскому дому приятна любому русскому, будь он трижды демократ… Тут лектор вдохновился и, используя дневники писателя, обрушился на гнилой Запад за его рационализм, бездуховность и стремление к комфорту и наслаждениям.

Ругать Запад с недавних пор было признаком хорошего тона среди гуманитарной интеллигенции, особенно после соответствующей дозы алкоголя. Аудитория заскучала. Студентки филфака, ласково прозванные в городе литпутаночки за интеллектуальную недостаточность и склонность к свободной любви, о запахе Запада были другого мнения и явно предпочитали комфорт и наслаждения. Затем Юрий Сергеевич провел параллель между Фаустом, продавшим душу дьяволу и, тем не менее, не попавшим в ад за свои грехи, и Раскольниковым, искупающим добровольно одно преступление. Еще раз обругав Запад за снисходительное отношение к греху, он закончил лекцию, попрощался и отправился домой.

По дороге домой доцент задумался. Он, как и многие другие, легко сменил вероисповедание, в чем были свои плюсы и минусы. С одной стороны, на партсобрании все сидели, а в церкви приходилось стоять. Кроме того, будучи человеком полусвободной профессии, он любил поспать по воскресеньям, а служба начиналась рано. Но были и плюсы. Уже не ловил за пуговицу секретарь парторганизации с вопросом: «Почему ты не был на последнем собрании», а сзади какой-нибудь остряк добавлял: «А он не знал, что оно последнее»… Умный молодой батюшка охотно привечал «новых русских», искупавших деньгами свои многочисленные грехи, благосклонно относился к интеллигенции, с которой можно поговорить на умные темы. Сомнительных посетителей он умело разгонял, показывая в краткой беседе их моральную неготовность принять святое крещение. После краткого разговора будущий христианин уходил очищать свою душу и обычно больше не показывался. Других разгоняла «старая гвардия» — храмовые старушки, которые то и дело обрушивались с негодованием то на девицу в брюках, то на женщину без платка. Словом, в церкви стояла тишь и гладь, и даже немного благодати, ходил же новообращенный на службу, как раньше на партсобрание — один раз в два месяца, с удовольствием ощущая себя православным. Но все-таки сколько стоит бессмертная душа и почему его до сих пор никто не искушал? Юрий Сергеевич вспомнил Флобера — как искушали святого Антония. А его, Антонова, почему не искушают? Даже обидно. Кто он такой? Очки, лысина, брюшко, букет традиционных болезней. А в каких ярких, интересных грехах можно прожить оставшуюся жизнь! «Огненные грезы Люцифера, там блуждают стройные блудницы», — вспомнились строчки любимого Гумилева. Надо сказать, что от уличных блудниц при одном их виде Юрий Сергеевич спасался бегством, телевизионные вызывали только скуку и омерзение, но о них хорошо мечталось, особенно на рассвете. Идея продать свою душу нравилась ему все больше и больше: вероятно, сидевший на левом плече чертик ее все время повторял. Придя домой и пообедав в одиночестве (жена Юрия Сергеевича была в доме отдыха, дети давно выросли и разъехались), он сел за стол и принялся составлять условия продажи своей души. Будучи человеком не жадным, он легко остановился на сумме в миллион евро. Далее коттедж в Петербурге и вилла на Канарах. Как носитель великой русской духовности он отказался от Парижа и других порочных столиц, но косточки грешные можно и погреть… Из средств передвижения — «мерседес-бенц». Вечная молодость? Как умный человек, он понимал, что никакого бессмертия ему никто не предложит, но вторая молодость лет на двадцать — двадцать пять тоже очень хорошо. Напоследок Юрий Сергеевич занялся составлением себе гарема. Последнее оказалось необычайно увлекательным занятием, и наш герой долго обдумывал национальность и качества нужных ему красавиц, даже напевая что-то пошлое, вроде «моя мулатка почти как шоколадка»… Составив список, он оделся и отправился по книжным магазинам, благо литература по магии черной, серой и белой наличествовала в избытке. Купив Папюса и Алистера Кроули — с обложки книги последнего глянуло явно бесовское лицо, — он пошел домой. По дороге зашел на факультет и взял в одной аудитории кусочек мела. Без пяти двенадцать он надел черный костюм, сунул в карман флакон с одеколоном и встал посередине комнаты. Помня Вия, он обвел мелом вокруг себя черту, а потом начертил еще две. Затем, развернув книгу, стал читать зловещие слова, которые мы повторять не будем. Сейчас заклубится туман, сверкнут молнии, и появится вызываемая фигура. Но, увы, ничего не произошло. «Бог любит троицу», — вспомнил он друга-приятеля с кафедры философии, наливавшего так обычно третью стопку. Может, и черт тоже троицу любит, решил он, намереваясь завтра ночью повторить обряд. Но повторять не пришлось… На другой день после обеда Юрий Сергеевич запаковался в плед, намереваясь сладко подремать, как вдруг загорелся экран выключенного телевизора, и на нем показалась симпатичная чертовка. Одета она была официально и строго: белая рубашка, черный галстук. На хвосте большой красный бант.

— Анжелика Асмодеева, — представилась она. — Русский отдел Адской канцелярии. Мы получили ваше обращение, позвольте узнать цель вызова?

— Э-эм, — замычал растерявшийся доцент. Анжелика пришла ему на помощь:

— Вероятно, речь идет о продаже вашей бессмертной души, — улыбнулась она. Доцент молча кивнул.

— Отдел по покупке душ работает с 9 до 19 часов, — продолжала она. — Суббота до 15 часов, воскресенье — выходной. Когда вам удобно?

— Чем раньше, тем лучше, — выдавил, наконец, из себя Юрий Сергеевич. Анжелика застучала крашеными когтями по стоящему слева от нее компьютеру:

— Ждите сегодня в 18 часов, — отметила она у себя на экране и попрощалась. Экран погас.

Без десяти шесть Юрий Сергеевич снова нарисовал три круга и стал ждать, посматривая, впрочем, на дверь. Но на этот раз все произошло согласно классической литературе. Ровно в шесть часов левый угол комнаты задымился, и там образовался огромный, метра два, черт, весь заросший дикой шерстью. В левой лапе он держал большой желтый портфель.

— Федор Богданов, полевой агент по покупке душ, — представился он, перешагнув сразу три круга.

Осторожно пожимая мохнатую лапу, Юрий Сергеевич невольно хохотнул.

— Имя и сущность не связаны между собой, — сухо заметил Федор, видимо, поняв причину неуместного смеха. — Это еще Аристотель показал в своих «Категориях».

— А вот Платон в «Кратиле»… — начал было доцент, слывший на факультете философом, но представитель ада явно не был склонен к дискуссии.

— У нас бывает мода на божественные имена, — коротко пояснил он. — Вы подтверждаете свое желание продать свою бессмертную душу?

— Подтверждаю, — с невольной дрожью подтвердил продавец.

— Снимите тогда, пожалуйста, пиджак и рубашку, — попросил черт и, раскрыв портфель, вытащил из него лакированный футляр, на котором иероглифами и по-русски было написано: «Измеритель душ портативный. Изготовлено в Диюе».

— Черти китайские делают, — с уважением отметил Федор. — Работы у них мало, вот и занимаются изобретательством.

Он вытащил из футляра трубку, похожую на стетоскоп, протер ее фланелью и стал внимательно выслушивать сердце клиента.

— А я думал, что душа в районе горла, — удивился Юрий Сергеевич и вывел этимологическую цепочку: — дух — душа — дышать.

— В сердце, — отрывисто пояснил черт, занятый своим делом. — Что ж, — закончил он, — средний грешник. Душа подлежит покупке. Обговариваем условия?

Юрий Сергеевич с готовностью достал свой листок, Федор извлек из портфеля папку с тиснением: «Прейскурант душ».

— Деньги — один миллион евро, — бодро произнес продавец.

— Три тысячи рублей, — глянул в свою тетрадь покупатель.

Юрий Сергеевич задохнулся. Он считал и, признаемся, вполне справедливо, себя праведником, а души праведников стоят очень дорого. Посудите сами. Взятки он брал только «борзыми щенками» — коньяк, конфеты, книги, особенно их не вымогая. От вступительных экзаменов — золотая жила в быстро дичающей стране — отказывался, больше ценя душевное спокойствие. «Если у человека чего-то нет, то это ему и не нужно», — любил он повторять слова апостола Павла. Коллеги с апостолом были не согласны, им было, выражаясь словами забытой комсомольской песни, «всегда по-хорошему мало», но неучастием Юрия Сергеевича были очень довольны. Жене не изменял. Пил часто, но напивался редко. И еще один раз в два месяца бывал в церкви! Ну конечно, праведник…

— Но почему так мало? — жалобно начал он.

— Рыночные отношения, — равнодушно развел лапами черт. — Предложения превышают спрос. В прошлом месяце давали четыре…

— Но ведь бессмертная душа, — снова начал Юрий Сергеевич, — адские муки…

— Адские муки… Адские муки… — с горечью повторил черт. — Отдел снабжения объявил себя акционерным обществом, сразу исчезли запасы нефти и каменного угля. Бурым углем не можем протопить котлы, грешники жалуются на адский холод. Почти вся смола уходит в американский сектор. Часть чертей бастует. Часть ушла ко всем ангелам (Федя явно выругался). Либералы утверждают, что подвергаться мукам — свободное волеизъявление грешника, старочерти настаивают, что это его обязанность. Единство прав и обязанностей, — усмехнулся он. — Адские врата сломал еще Христос, и починить нам их не дали! Легион бесов охраны коррумпирован, грешникам из новых русских открыто поставляют алкоголь и наркотики. На днях за миллиард долларов вернули на Землю олигарха, некоего Рабиновича. Вскрыли могилу, врачи констатировали летаргический сон. Правящая семерка впала в старческую доброту. Недавно группа патриотов обратилась в Небесную канцелярию с просьбой поставить во главе Ада архангела Михаила. Надеемся на положительный ответ. А то не Ад, а Бог знает что… Адские муки, — снова повторил он. Похоже, что у него наболело на душе…

«Да, — мелькнуло в голове доцента, — кажется, перестройка добралась и до Ада».

— Мелкие души вообще не принимаем, — пооткровенничал Федя.

— В Рай идут, — догадался носитель средней души.

— В Рай их тоже не пускают. Мечи у архангелов заменили на метлы, гонят ими мелочь. Ну чисто дворники московские, только бляхи не хватает, — усмехнулся он.

— Куда же их?

— Кого как, — неопределенно пожал плечами Федор. — За однополую любовь вселяем в серых гусей, они это занятие любят. Но в основном во вредных насекомых. В последнее время больше в колорадского жука… Учтите, — искренне посоветовал он, — после Нового года будет новый душевой кадастр. Ваша душа пойдет как мелкая. Что же вы, гражданин, — упрекнул он, — столько лет прожили, а нагрешить по-человечески не сумели? Так, одни взятки…

— Какие взятки, — удивился Юрий Сергеевич и вдруг густо покраснел.

— Учтите, что убитая газетой муха мученицей не считается, — ни к селу ни к городу вдруг добавил черт. Юрий Сергеевич содрогнулся.

— Я согласен, — сдавленным голосом произнес он.

Пошли дальше по списку.

— Коттедж в Петербурге и вилла на Канарах.

— Улучшение жилищных условий на 10–15 метров.

— «Мерседес-бенц».

— Велосипед отечественного производства. Да и для здоровья полезнее, — извиняющимся тоном добавил Федя.

— Вечная (вторая) молодость.

— Излечение геморроя, простатита, люмбаго, — монотонно перечислил черт по своей тетради, слегка запнувшись, впрочем, на последнем слове. — Магическим путем, — поспешно добавил он, видя унылое лицо клиента.

Юрий Сергеевич успокоился: врачей он боялся с детства и визит в больницу расценивал как трагедию, не говоря уже об операции. Сошлись на геморрое.

Говорить далее о гареме было как-то неловко, где и как его содержать, поэтому продавец души зачитал свое условие, как сейчас говорят, на автомате, но черт — мужчина и хороший психолог по профессии — только сочувственно кивнул и снова полез в свою тетрадь.

— Три варианта на выбор клиента: бесплатное посещение публичного дома (7 дней), курортный роман (21 день), новая жена.

— Студентка? — вскинулся, как драгунский конь, Юрий Сергеевич.

— Вдова сорока — сорока пяти годов, — уточнил Федя. Глаза доцента погасли, он выбрал курортный роман.

— Ну что, подписываем договор? — черт вынул из портфеля стандартный бланк и стал его заполнять. Продается (покупается) бессмертная душа: земные блага на адские муки. Вечные. Примечание первое: до Страшного Суда последующее прощение гарантируется Небесной канцелярией. Примечание второе: на Пасху душа от мук освобождается. Дописав остальные пункты соглашения, черт обернулся к Юрию Сергеевичу:

— Подписываем?

Юрий Сергеевич достал из кармана одеколон.

— Это еще зачем? — изумился Федор. Доцент смутился:

— Ну, как же, дезинфекция, подписывают кровью…

— Суеверие, — проворчал черт, протягивая шариковую авторучку.

Чернила, впрочем, были красного цвета… Обе высокие договаривающиеся стороны подписались. Затем представитель нечистой силы вытащил из портфеля и отсчитал три тысячи рублей:

— Расписки не надо.

Потом извлек оттуда черную засушенную руку со скрюченными пальцами.

— Что это? — со страхом уставился доцент на этот жуткий артефакт.

— Рука гаитянского колдуна, казненного инквизицией, — охотно пояснил Федя. — Рука прошла клинические испытания, — заверил он. — Лечит путем приложения к нужному месту.

Когда Юрий Сергеевич застегивал брюки, его лицо сияло — он любил свой маленький, отделанный кафелем кабине-тик, часами там читая и медитируя…

— Остальное получите в ближайшие три месяца, — уведомил черт и, чувствуя торжественность момента, объявил:

— Поздравляю с продажей. Ад ждет вас!

Юрий Сергеевич вытянул руки по швам. Партнеры еще раз пожали друг другу руки, и Федя исчез в левом углу.

Зазвонил телефон. В трубке защебетал голосок Серафимы Павловны, страшной, как германская война, старой девы с кафедры русского языка.

— Я только что из профкома. Решено дать вам квартиру с большей площадью, правда, в Ново-Ермаковке. И, самое главное, — голосок поднялся на октаву выше, — нам выделили две путевки в Белокуриху. Едем на той неделе.

Да, похоже, курортный роман уже начинается…

Андрей Малышев

ЧЕРТ

Бледный свет из окна отражался в круглых старомодных очках Павла. Сельский почтальон склонился над столом с паяльником в руке. Он снимал у бабки Евдокии времянку в дальнем углу участка, за старыми яблонями, возле вросшей в землю бани. Потапенко не платил за «угол» деньгами, рассчитывался посильной помощью по хозяйству. Дед Матвей по большей части был мастер точить лясы, шататься по Тришнево да выпивать с мужиками. Хозяин из него был никчемный.

Маленькую комнату, где помещались деревянный стол, армейская кровать, электроплита на табуретке, лакированный шкаф, набитый книгами, «буржуйка» наполнила дымом и приятным запахом канифоли. Тесный предбанник был заставлен старыми черно-белыми телевизорами, которые больше напоминали мебель, и радиоприемниками, громоздившимися шаткой пирамидой возле самой двери, собранными по свалкам да купленными за копейки у местных. Пучки проводов свисали с гвоздей на стене. С ними соседствовали ремни, подшипники, ржавые шестерни, проволока и прочее железо. Под окном хранилось самое ценное — выпаянные радиодетали, микросхемы и лампы. На столе стояли полки с инструментом, стопа книг из учебников, пособий, журналов. К краю столешницы крепилась настольная лампа с допотопным металлическим абажуром.

Ранняя осень прежде времени позолотила деревья и стряхнула с них листву. Воздух стал чистым и прохладным. Утром, когда Павел собирался на работу, он первым делом, выйдя за дверь, выдыхал теплый воздух из легких и смотрел на прозрачность парового облачка. Затем его взгляд устремлялся в небо, и только после этого «ритуала» он шел на почту, чтобы взять письма, газеты с журналами и разнести по адресатам.

Сегодня был выходной, и Потапенко еще не покидал свою мастерскую — жилую комнату, спальню и кухню одновременно. Он недавно встал. Часы показывали половину четвертого, он успел только растопить печку и поставить чайник на плиту. Пока нагревалась вода, Павел решил перепаять два транзистора в схеме. Вчера ночью, когда вернулся с «прогулки», он думал об этом и решил внести изменения.

Припой жидкой каплей стек с «жала» на «ножку» транзистора. Белый дым от паяльника поднимался струйкой к потолку Потапенко склонил голову и сосредоточился на схеме.

Еще до того как постучали в дверь, почтальон знал, что к нему в гости пожаловал дед Матвей. Во-первых, кроме него к Павлу никто не приходил, во-вторых, только его подбитые железными подковками яловые сапоги издавали такой громкий звук при ходьбе по доскам, которые тянулись от хозяйского дома через заросший сад к времянке.

В дверь постучали.

— Открыто, — крикнул Потапенко.

Дверь распахнулась, на пороге возникла низкая ссутулившаяся фигура старика в телогрейке с шапкой-ушанкой на голове, в серых бесформенных штанах и в яловых сапогах.

— Здорово, почтарь.

Дед Матвей зашел во времянку и закрыл за собой дверь.

— Привет, Терентьич. Проходи. Осторожно только, я вчера «Рубин» раскурочил, на проходе валяется. Перешагни.

Кряхтя, дед переступил через кинескоп, подошел к буржуйке и потрогал озябшей старческой ладонью железный бок. Взял с крышки скрученный в трубку и подпаленный конверт. Развернул, осыпая пепел на деревянный пол, подставил титульную сторону под свет, прищурился и стал читать. За его спиной Павел паял второй транзистор.

— Опять, что ли, отказали? — нарушил тишину дед Матвей.

— Ага, — просто ответил Потапенко и подул на припаянную деталь:

— Не надоело тебе им писать?

— Это последний раз.

— У них, наверное, таких, как ты, изобретателей сотни, если не тыщи. Сдается мне, они даже не читают твою писанину.

Головы, надо знать, у академиков другим заняты. Думают, как поднять урожай, как лучше трактор сделать, чтобы самолет быстрее летал, а ты к ним со своей пустяковиной. Ну посмотри, из чего ты свой холодильник лепишь — из хлама. Занялся бы лучше чем другим. Глянь, сколько вечером девок по улицам шатается. Сходи в клуб. Сегодня после кино танцы. Чего ты заперся во времянке со своими железками, как сверчок под печкой?

— Во-первых, Терентьич, это не холодильник. Сколько тебе повторять? Это установка, генерирующая низкочастотный холод. Что-то наподобие микроволновки, только наоборот.

— Какая разница?

Павел задумался: стоит ли старика посвящать в свои изыскания? И если стоит, то как популярно объяснить старику физические, химические и электрические процессы, происходящие в приборе? Он вовсе не хотел показывать установку в действии. Буквально несколько часов назад он испытал ее последнюю модернизацию. Потапенко боялся за психическое здоровье деда.

— А ты чего, Терентьич, пришел?

Потапенко положил паяльник и повернулся к деду. На стене над головой едва слышно играло радио.

— Да я вот зашел узнать, не загулял ли ты, соколик? Сегодня ночью моя старуха в сарай из дома выходила. Корова громко мычала. Евдокия подумала: «Забава» телиться начала. Слава Богу, обошлось. Шла обратно, уже в хату зашла, дверь заперла, только хотела с терраски в комнату войти, — старик засмеялся беззубым ртом, — и ты знаешь. Вот дура, — старик снял ушанку, рукой пригладил редкий седой волос на плешине, немного помолчал, качая головой, затем продолжил: — не поверишь, в обморок упала. Загромыхала ведрами, тут я проснулся. Выскакиваю, глаза только продрал. Смотрю, она на полу в ночной рубахе, телогрейку еще не сняла, в галошах лежит и не шевелится. Я, Павлуха, обомлел, — дед хлопнул себя по коленям и подался вперед, — грешным делом подумал, преставилась старая. Бегом к тебе. Колочу в дверь, а ты не слышишь. Побежал обратно в дом одеться. Я ведь в одних трусняках выскочил. Думаю, портки натяну и к Филиповне. Да, — старик замолчал. Усмехнулся, глядя в пол.

Радио «Маяк» пропикало четыре часа. Потапенко услышал едва слышный голос диктора из программы «Новостей».

— Влетаю в хату, — оживился снова старик, — а моей бабки нет.

— Наверное, в комнату зашла. Очнулась, если, ты говоришь — в обморок упала, и легла на кровать.

— Точно. Это я сейчас посмеиваюсь, когда языком чешу. Тогда, паря, было не до смеха. Да. Рассказала Евдокия потом. Говорит, черта видела. Вот дура. Говорит, с неба спускался, словно по ступеням.

Слабая улыбка блуждала на лице Макара.

— Так вот чего пришел. Где ночью шлындался? Не запил?

Напряжение и сосредоточенность сошли с лица Павла. Он натужно усмехнулся.

— Нет, не запил. Спал, наверно, крепко. Не слышал стука.

— Как такое можно не услышать, — напирал дед, — едва замки не снес, в соседнем доме у Братьевых свет зажгли. Там людей поднял, а ты не слышал.

— Ну, так, — неумело оправдывался Потапенко.

В комнате повисла тишина. Такой ответ явно не устраивал деда Матвея, а Павлу нечего было добавить к сказанному.

— Да, — протянул старик, натянул свою затертую ушанку на голову и собрался идти.

— Терентьич, а что Евдокии Ивановне привиделось? — как он ни старался, вопрос вовсе не прозвучал непринужденно.

— Так я тебе уже сказал, — старик встал и пошел к двери, — черта она видела.

Павел тоже поднялся с табурета и проследовал за Матвеем.

— И все? — Его очки блестели в темном коридоре.

Дед остановился у двери, взявшись рукой за ручку. Обернулся и пристально посмотрел на парня.

— И все.

— Ха. Привидится же, — усмехнулся Потапенко.

— Да, — старик открыл дверь и шагнул в светлый квадрат из полумрака времянки.

Макар Терентьевич шел по доскам, пригибаясь под разлапистыми ветвями яблонь, когда его сзади окликнул Потапенко.

— Дед Макар, а в каком часу это было? Ну, когда вы ко мне стучались? — почтальон уже не пытался улыбаться. Его лицо было бледным и серьезным. Старик остановился и обернулся. Он тоже не улыбался. При дневном свете его красные щеки, испещренные сосудами, были похожи на две свеклы, небритое, морщинистое лицо стало еще старее.

— А чего тебе?

— Так, — почтальон пожал плечами.

— Не знаю, — буркнул старик, развернулся и пошел дальше, громко ступая коваными каблуками по доскам.

Павел зашел во времянку и закрыл за собой дверь. Чайник свистел на плите. Проходя мимо стола, он протянул руку и сделал радио громче. Как раз передавали погоду на завтра: «…низкая облачность, возможны осадки. Температура три-пять выше нуля.» Потапенко подошел к плите, снял чайник и поставил его на деревянную подставку. Посмотрел в окно на серое колючее небо. Беспокойство зародилось в его душе после разговора с Терентьичем. Он стоял неподвижно минут пять, прокручивая в голове рассказ старика.

Затем резко развернулся, подошел к столу, выдвинул ящик. Достал прибор размером с радиоприемник, взял исправленную схему и установил в гнездо, после чего присоединил проводки. Боковую панель прикручивать не стал. Павел с трепетом смотрел на творение своих рук. Не спеша, проследовал к окну, сориентировал выходное отверстие устройства на область чуть ниже подоконника, регулировочным роликом выставил мощность и нажал на черную кнопку. Рядом на панельке замигал зеленый светодиод.

Павел с нетерпением наблюдал, как в воздухе стали образовываться буквально из ниоткуда белые, полупрозрачные, едва заметные точки. Они постепенно начали стягиваться к центру, обозначенному излучателем. Плотность микроскопических кристаллов росла. Сначала это была едва заметная паутина, в итоге образовалось облачко, похожее на рыхлую вату. Светодиод погас. Павел медленно опустил руки. Сделал шаг к образованию и потрогал его. Затем поднес ладонь к лицу и стал внимательно ее рассматривать. Он вздрогнул, словно опомнившись, и посмотрел на часы, которые стояли на полу возле кровати.

Прошло чуть больше полминуты, когда он снова обратил свой взор на «вату», зависшую над полом в полуметре. Облачко размером с его перьевую подушку оставалось неизменным. Потапенко наклонился и осторожно надавил на него рукой, постепенно увеличивая нагрузку. Удовлетворенный результатом, решил пойти дальше. Положил прибор на подоконник, развернулся и сел на аморфное образование. Он медленно, с опаской оторвал ноги от пола и приподнял их. Получалось. Он все сделал верно. Период стабильности кристаллизации увеличился вдвое. Павел встал и снова посмотрел на небо. Тяжелые, серые облака, казалось, плыли над самой землей.

«Пусть черт», — радостно и с волнением подумал почтальон.

2

ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ

Василий Владимирский

ВЫЛЕЗАЙ, ПРИЕХАЛИ!

Независимо от того, сколько значительных произведений подарил минувший год отечественной фантастике, он обречен войти в историю «жанровой» литературы как последний, когда все катилось по накатанной колее. Десять лет назад, в 1998-м, российская НФ была подрублена дефолтом под корень и долго, мучительно выкарабкивалась из образовавшейся ямы. Последствия 2008-го нам еще только предстоит осознать. Странно получилось: долгое время читатели, критики, писатели и даже издатели сетовали на «кризис перепроизводства», однако при должной сноровке и настойчивости любой поклонник фантастики мог найти книгу, удовлетворяющую его взыскательный вкус — пусть даже выпущенную провинциальным издательством тиражом 800 экземпляров. «Малые издательства» хором проклинали книготорговцев, но при этом не прекращали печатать тексты, многие из которых вошли в список обязательного чтения для продвинутых фэнов. Издательства-«монстры» осваивали новые ниши и порой позволяли своим постоянным авторам шагнуть за пределы «формата». В общем, жизнь бурлила, пусть некоторым привередам и казалось иначе, — и вдруг все застыло в одно мгновение. Все, обрыв кинопленки. Вылезай, приехали! Сохранится ли былое разнообразие, рискнет ли в новых условиях кто-то тратить деньги и время на сугубо экспериментальные проекты? Пока на этот вопрос у нас нет ответа.

Любители фантастики хорошо помнят те времена, когда героическая фэнтези почти безраздельно правила бал на прилавках книжных магазинов. От рыцарей и драконов, эльфов и гоблинов, ведьм и друидов было буквально не продохнуть. Однако в последние годы магическая радуга заметно потускнела, и на первые места в списках фантастических бестселлеров стали пробираться совсем другие романы. Почувствовали это и авторы, на которых много лет держался авторитет фэнтези. В минувшем году Волшебная Страна прирастала в основном за счет продолжений, причем общей тенденции не избежали даже лучшие из лучших. Действие романа Марины и Сергея Дяченко «Медный король» разворачивается в том же мире, что и в их книге «Варан» (2004). Снова перед нами мелькают «картинки из жизни» своеобразной биологической цивилизации. Встает над морем Летающий Город народа Золотых, чернеет неприступная твердыня Замка, целиком высеченного из скалы, древней жестокостью дышат сумрачные леса людоедов-гекса… Место, которое в нашем мире занимают орудия и инструменты, созданные из металла, дерева и камня, здесь отведено модифицированным животным, растениям и насекомым. Но и чисто магических сущностей на страницах романа хватает. Загадочный Медный Король может дать все что угодно человеку, готовому расстаться с самым дорогим, — достаточно произнести несложную словесную формулу. Главный герой романа, бывший раб и бывший переписчик Развияр, проходит путь возмужания и обретает нешуточную власть, принося одну жертву за другой. В который раз Дяченко ставят рискованный этический эксперимент: как далеко способен зайти человек, получивший в свои руки столь могучий инструмент исполнения заветных (хотя и не всегда осознанных) желаний? Все хорошо, кроме одного: забыть о неизбежной вторичности этой книги по отношению к «Варану» никак не получается.

В давно обжитый мир возвращаются и Олди на страницах «Гарпии». Действие книги разворачивается в той же вселенной, что и в «Шмагии», «Приюте героев», «Трех повестях о чудесах» и многих других произведениях соавторов. На сей раз Дмитрий Громов и Олег Ладыженский выводят на первый план расу гарпий, «хомобестий» с нечеловеческой психологией и физиологией, мыслящих и чувствующих совсем иначе, чем мы с вами. Последовательность харьковских соавторов в описании этого племени сделала бы честь иному сочинителю научно-фантастических романов про пришельцев. На мой взгляд, их подводит лишь чересчур богатая фантазия и бескорыстное желание поделиться с читателями абсолютно всеми наработками, возникшими в процессе создания книги. Мир, богатый деталями, не лезет в тесные рамки сюжета, словно распаренная квашня в тесную кадку. Слишком много вкусных подробностей, колоритных персонажей, о каждом хочется сказать хотя бы пару слов — как тут удержаться?.. В результате действие вязнет в отступлениях, как топор в суковатом полене. И в то же время именно этот стиль — избыточный, барочный, изобилующий изящными, но лишенными всякой функциональности завитушками, — придает тексту своеобразие. Мало ли у нас авантюрно-приключенческих романов, где сюжет мчится на всех парах, в то время как фантазия буксует?..

Едва ли не главным трендом 2008 года стала напряженная дискуссия о необходимости возрождения классической научной фантастики, ведущаяся, в основном, на повышенных тонах. Видно, тема и впрямь оказалась болезненной — не зря к спору подключились писатели калибра Олега Дивова. Застрельщиками выступили Ярослав Веров и Игорь Минаков, авторы дилогии «Десант на Европу» / «Десант на Сатурн». В своих книгах писатели экспериментируют с социальной моделью, которую в свое время ввели в обиход братья Стругацкие на страницах повестей из так называемого «Полуденного» цикла. Как будет развиваться общество, в котором решены все насущные проблемы современности, где каждому отдельному человеку открыты все возможности: хочешь — развлекайся историческими реконструкциями, хочешь — летай к звездам, хочешь — вступай в ряды анархистов-«трикстеров»? Есть ли у него будущее? Какие механизмы включатся, какие тенденции возобладают? Разумеется, не Минаков с Веровым первыми задались этими вопросами, но их энергичные манифесты, звучавшие со страниц прессы и в Интернете, а также многочисленные сетевые перепалки, в которые соавторы бросались очертя голову, не остались незамеченными и добавили романам популярности. К февралю 2009 года «Десанты» уже были отмечены двумя харьковскими «Золотыми Кадуцеями», а также московской «Чашей Бастиона», и не факт, что звездопад на этом закончится.

Другой адепт «твердой НФ», петербуржец Антон Первушин, в своих высказываниях куда менее радикален — однако по количеству премий он своих коллег явно переплюнул. Часть наград Антону принесли повести, вошедшие в сборник ««Гроза» в зените».

Первушин описывает три альтернативных варианта развития СССР. Известный популяризатор и историк космонавтики, он и в прозе остается верен себе: все его альтернативы так или иначе связаны с космическими достижениями и просчетами нашей державы. Могли ли американцы еще в середине пятидесятых первыми вывести на орбиту Земли сателлит, и как это повлияло бы на «космическую гонку»? Изменилось бы что-то в Стране Советов, разбейся в районе Подкаменной Тунгуски не метеорит, а настоящий космический корабль с Венеры (читайте А. П. Казанцева), или все осталось бы по-прежнему: Перестройка, бандиты в малиновых пиджаках, «МММ», «патриоты России», мечтающие о полной, ничем не ограниченной власти?.. И, пожалуй, самый интересный вариант: как пережил бы наш мир запрет на полеты — не только космические, но и обычные, в пределах атмосферы? Перестали бы подростки мечтать о звездах, если бы им с детства вбивали в голову (из лучших побуждений, конечно!), что человек физически не способен передвигаться воздушным путем? Стиль автора не идеален, однако Первушин изобретательно превращает свои литературные слабости в достоинства. Кому придет в голову упрекнуть писателя в канцелярите, если перед нами стилизация под мемуары советского космонавта с обильными раскавыченными цитатами, как в повести «Небо должно быть нашим!»?.. Впрочем, в неумении рисовать яркие психологические портреты Антона тоже не упрекнешь: его рассуждения о судьбе интеллигенции из повести «Корабль уродов» способны задеть за живое любого читателя, принадлежащего к поколению, повзрослевшему в конце восьмидесятых — начале девяностых годов прошлого века.

С некоторой натяжкой можно назвать научно-фантастическим и роман «Н_2О» киевлянки Яны Дубинянской. Сюжет романа (по крайней мере, одна из основных линий) крутится вокруг нового источника энергии, который стремится подчинить себе депутат-миллионер. Впрочем, на самом деле берет Дубинянская другим: тонким психологизмом, умением связать тщательно прописанные судьбы отдельных персонажей с судьбой всего мира в целом. По большому счету, книга посвящена тому, как по-разному люди понимают свободу — и как мало они меняются с течением времени. Когда-то прекраснодушные и юные герои «Н_2О» задорно боролись с политическими противниками, издавали газету, устраивали уличные демонстрации и не слишком задумывались, для чего, собственно, эта свобода им нужна.

В общем, см. хроники «оранжевой революции». Закономерным образом они оказались пешками в политической игре «старших товарищей»: когда в мире разразился энергетический кризис, теневые игроки навешали всех собак именно на молодых и наивных. Позже пришло отрезвление и понимание, что для каждого свобода значит что-то свое: для одного полную независимость от окружающего мира, для другого — абсолютный контроль над ним. И все же по-настоящему свободен в этом романе только Океан — древний, огромный, непредсказуемый, не связанный цепями обязательств и эфемерными путами «общественного договора». В книге Яны Дубинянской смешались самые разные жанры: НФ, психологическая проза, социальная фантастика, футурологический прогноз… Обидно будет, если поклонники «жанровой» литературы пропустят это событие только потому, что роман «Н_2О» напечатан в непрофильной серии с блеклой, маловыразительной обложкой.

А вот «имперская фантастика», вокруг которой было во время оно сломано множество копий, в 2008 году явно сдала позиции. Единственным заметным прорывом на этом фронте стала книга Елены Хаецкой «Звездные гусары». Автор эстетизирует Российскую империю будущего, стилизуя главки, из которых состоит этот квазироман, то под «Героя нашего времени», то под «Севастопольские рассказы». К реализму и правдоподобию петербургская писательница не стремится, пропагандистских целей не ставит. Здесь решается принципиально иная задача: создание хорошо узнаваемого образа, отсылающего читателей не к западным фантбовекам и космооперам, а к произведениям Лермонтова и Толстого. Должны ли герои, живущие в Российской Империи, которая включает десятки планет, говорить и мыслить так же, как персонажи Эдмонда Гамильтона или Эдгара Райса Берроуза? С какой, спрашивается, радости? Большинство фантастов, позиционирующих себя как «имперцы», не видят вопиющего противоречия между структурой общества, о котором пишут, и изобразительными средствами, которые используют. Хаецкая же не просто почувствовала эту фальшь, но и предложила эффектный метод разрешения проблемы. Правда, рискнут ли «имперцы» принять его на вооружение — вопрос отдельный. Стилизация — прием трудоемкий и требующий особого таланта, не всякий потянет…

Создателям «мультимедийных проектов» (то есть книг на основе компьютерных и настольных игр) не понадобились громкие манифесты, чтобы на волне успеха «S.T.A.L.K.E.R.a» тихой сапой отхватить солидную часть отечественного рынка фантастики. В 2008 году отряд «мультимедийщиков» получил неожиданное подкрепление. Помните анекдот про Леонида Ильича, который любил, отодвинув шофера, сам сесть за баранку, и про гаишника, провожающего автомобиль генсека потрясенным взглядом? «Не знаю, кто это поехал, но за рулем у него сам Брежнев!» Так вот: не знаю, что за игра «Starquake», но за ее вольное переложение взялся сам автор «Ночного дозора» и дважды лауреат премии «Фантаст года» (за самые высокие тиражи). Чем смогли заинтересовать Сергея Лукьяненко разработчики онлайн-игры — загадка. Доподлинно известно немногое: еще в 2007 году он публично объявил о том, что пишет новеллизацию под рабочим названием «Имею компьютер, готов пилотировать!». Чуть позже на сайте «Starquake» появилась официальная информация о «первой в России» книге по онлайн-игре (чистой воды лукавство: на самом деле издатели «Сферы» успели раньше, да и у «Берсерка» есть онлайн-версия). И вот наконец книга Лукьяненко увидела свет. «Конкуренты» начинаются так же, как бесчисленное множество авантюрно-приключенческих романов: главный герой, привлеченный дурашливым объявлением на столбе (цитата из «Аэлиты»?), отправляется по указанному адресу и становится участником игры «Starquake», а его двойник тем временем пробуждается на космической базе, где ему предстоит почувствовать все прелести космической войны на собственной шкуре. Львиная доля текста посвящена описанию игровой вселенной: читатель узнает, как устроена станция и базирующиеся на ней космические корабли, какие взаимоотношения связывают представителей различных кланов, на чем основывается местная экономика и т. п., и т. д. Чтение, вероятно, захватывающее для тех, кто регулярно играет в «Старквейк». Тем не менее, отметим выход этого романа: не исключено, что именно за «мультимедийными проектами», а вовсе на за фэнтези или НФ, будущее нашей приключенческой фантастики.

Эту точку зрения разделяет еще как минимум один из авторов первого эшелона — Борис Акунин, выпустивший в 2008 году роман-компьютерную игру «Квест». Сам писатель охарактеризовал этот проект как «нечто среднее между «Собачьим сердцем» и «Головой профессора Доуэля»», однако на непредвзятый взгляд «Квест» больше напоминает «Гиперболоид инженера Гарина» Алексея Толстого. Американский шпион получает от могущественного магната недвусмысленный приказ: уничтожить советскую лабораторию и ликвидировать ученых, занимающихся синтезом таинственной «сыворотки гениальности» для нужд самого товарища Сталина. Фишка в том, что американец — персонаж сугубо положительный, а вот противостоящие ему энкаведешники 1930-х, напротив, симпатии не вызывают. Обмануть врага, выяснить, кто и где проводит опасные эксперименты, и нанести сокрушительный удар — в этом и заключается «квест», который должны выполнить специалист по экспериментальной фармакологии Гальтон Норд и его спутники. Такова фабула основного романа, вошедшего в эту книгу-перевертыш. Во втором произведении, «романе-ключе», речь идет о попытке гениального биохимика-самоучки из пестрого семейства Фандориных остановить Наполеона, чьи войска приближаются к Москве. Сама идея, прямо скажем, не отличается оригинальностью: в России не первое десятилетие известна книга Гарри Гаррисона «Стань стальной крысой!» с разветвленной структурой, где развитие сюжета зависит от выбора читателя — о многочисленных книгах-играх Дмитрия Браславского я вообще молчу. Однако если воспринимать «Квест» как обычное линейное произведение, он производит недурное впечатление. Вполне достойный авантюрно-приключенческий роман, хотя, увы, и не без досадных ляпов, которые не делают чести уважаемому автору.

Главным дебютантом 2008 года (если так можно сказать о писателе, печатающемся в сборниках и периодике более пяти лет) стал Дмитрий Колодан, первый роман которого, «Другая сторона», принес автору «Золотой Роскон-2009» в обход таких мэтров, как Олди и Лукьяненко. Редкий для современной отечественной фантастики случай, когда литератор начинает свое творчество не с объемистой рыхлой трилогии, а с небольших рассказов и постепенно дорастает до крупной формы, осваивая все более сложные литературные приемы. Колодан давно прослыл «русским Блэйлоком» — не русский Кинг, конечно, но аванс тоже солидный. В «Другой стороне» он отработал его на сто процентов. Героями романа становятся эксцентричные чудаки: молодой инженер, придумывающий чудовищ для фильмов ужасов, девушка, считающая себя марсианской принцессой, стареющий механик, человек-гора, живущий в домике на дереве, бармен, строящий дом из пустых бутылок… Враги у них тоже как на подбор: старая ведьма, похожая на Гингему, ее непутевый сынок, напоминающий гиену-оборотня, загадочный хлыщ на красной спортивной машине и дракончик-томагучи. Более нелепую компанию сложно себе представить — и все же Колодану удалось ловко связать этих персонажей единой сюжетной нитью, крепкой, как стальной канат. Однако главное, что роднит «Другую сторону» и книги Блэйлока, — это ощущение чуда, которое всегда рядом. Надо только побороть страх, протянуть руку — и Небывалое отольется в форму, чтобы до неузнаваемости изменить твою жизнь.

Парадоксальная ситуация сложилась в 2008 году с рассказами и повестями. С одной стороны, издатели по-прежнему охотно выпускали антологии — и тематические, и ежегодные, причем весьма солидными тиражами. С другой стороны, на «сольный» авторский сборник мог претендовать только писатель первой величины. Например, Евгений Лукин, чья книга «Бытие наше дырчатое», на мой взгляд, стала одним из главных событий года. Повесть «Лечиться будем», открывающая сборник, начинается с блестящего диалога о литературных метафорах как о форме психического расстройства. В принципе, дальше можно было и не писать: главное сказано на первых страницах. Шекспир утверждал: «Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры…» Если же верить Евгению Лукину, то весь мир — это огромная психиатрическая клиника, а женщины и мужчины в ней — пациенты. Именно на этой метафоре строится лучшая российская повесть 2008 года. Вещь, кстати, отчасти автобиографическая: главный герой, Артем Стратополох, поэт и патриот (это у него диагноз такой), исповедует те же принципы отношения к литературному творчеству, что и сам Лукин. Ну, а то, что живет он в стране, где власть захватили психиатры, смущать нас не должно: если приглядеться, так ли уж отличается город Сызаново от города Москвы?.. Вторая большая повесть сборника, «Бытие наше дырчатое», как и «Лечиться будем», принадлежит к знаменитому «баклужинскому» циклу. Эта вещь, пожалуй, поскучнее: писатель иронизирует над парадоксами, связанными с путешествиями во времени, — тема, истертая до дыр еще в прошлом тысячелетии. Впрочем, творчество Лукина интересно в любых проявлениях, его стиль безупречен даже в публицистике, хотя с содержательной частью статей, представленных в разделе «Нон-фикшн», так и тянет поспорить.

Отдали должное «малой форме» и авторы, творчество которых проходит обычно по ведомству «мэйнстрима», что не мешает им писать самую настоящую фантастику. В сборнике «Прощальные песни политических пигмеев Пиндостана» (он же «П5») бывший «малеевец» Пелевин предается традиционному для Виктора Олеговича развлечению: все его новеллы построены на буквализации метафор и посвящены фиксации «семантических знаков» эпохи. Делает он это, как водится, в форме анекдота. Милицейский генерал, попавший под влияние философа-евразийца Дупина, тайно превращает своих подчиненных в «лежачих полицейских» и выкладывает из них то ли скандинавскую руну, то ли китайский иероглиф. Родное правительство организует грандиозный бордель на Рублевке, чтобы приманить олигархов, слишком щедро расплачивающихся во всяких Куршавелях, и использует секретное химическое оружие для создания «Зала поющих кариатид». Люди, обладающие запредельным состоянием, превращаются в «баблонавтов», проваливаясь в иной мир, как свет, притягиваемый черной дырой…

По тому же «принципу анекдота» построено и большинство историй, которые рассказывают Дмитрий Быков и Ольга Славникова в сборниках «ЖД-рассказы» и «Любовь в восьмом вагоне». Правда, ерничества и социального пафоса тут не в пример меньше, чем у Пелевина, а арсенал стилистических приемов гораздо шире. Хотя оба цикла первоначально публиковались на страницах железнодорожного журнала «Саквояж СВ», которым не первый год рулит Александр Кабаков, Быков и Славникова — отнюдь не близнецы-братья, как Ленин и Партия. У каждого из них свой легко узнаваемый стиль и своя интонация. Славникова делает упор на жизнеописание, проводя извилистую линию от рождения героя до ключевого момента в его биографии. Рамки «малой формы» для нее тесноваты: по сути, каждый рассказ писательницы — конспект «большого русского романа» в нескольких частях а-ля «Война и мир». Быкова же не слишком интересует, в какой деревне родился и в каком детдоме воспитывался его персонаж, автора «ЖД-рассказов» интересует в первую очередь та самая ключевая точка, апогей, место схождения судеб, секунда, когда потенциальная энергия судьбы преобразуется в кинетическую энергию эмоционального взрыва. Для Славниковой важен прежде всего процесс, для Быкова — результат. В общем, старая история о мужском и женском начале в литературе, замечательная тема для гендерных спекуляций, дарю.

И еще об одном литературном событии, имеющем значение не только для «фантастического гетто» (хотя для него в первую очередь), стоит сказать несколько слов ради полноты картины. Объемистая книга Анта Скаландиса «Братья Стругацкие», первая в России полномасштабная биография АБС, еще до выхода вызвала целый шквал откликов. Пресса отреагировала на ее появление стремительно и бурно. Одних рецензентов напрягли изобильные лирические отступления Скаландиса, других разочаровало отсутствие подробного анализа творческого метода писателей. Безусловно, некоторые основания для такой реакции книга действительно дает: биография далеко не идеальна, АБС — явление чрезвычайно разностороннее, материала хватит на десятки томов такого же объема. Звучали, однако, и здравые голоса, призывавшие обратить внимание, что перед нами первый эксперимент в этой области, к тому же проведенный автором, искренне влюбленным в предмет своих исследований и не скрывающим свои чувства. Для тех, кто вырос на произведениях Стругацких и в жизни зачастую руководствовался нравственными императивами, привитыми АБС, ценность этой биографии не подлежит сомнению. Остальные могут дожидаться новых биографий — возможно, написанных авторами более отстраненными и лучше владеющими литературоведческим аппаратом. Правда, очереди из желающих пока что-то не видать…

Резюмирую. К концу 2008 года наша фантастика подошла не в лучшей форме. Всё замерло в предчувствии кризиса, на сей раз не «жанрового», а экономического: издатели, писатели, критики… Ждет ли литературу очередная черная полоса, или, собравшись с силами и взявшись всем миром, мы сумеем-таки выкарабкаться? Ау!.. Нет ответа. Остается поступить так, как советовал в 2006 году Дмитрий Быков в эссе «Glamourder»: на время забыть о смысле и сосредоточиться на достижении целей. А смыслы, даст бог, сами помаленьку сконденсируются из воздуха, устав витать над пустой и безвидной землей.

Константин Фрумкин

«НОВЫЙ АНАРХИЗМ» — ИДЕОЛОГИЯ БУДУЩЕГО

Существенным недостатком фантастических произведений, повествующих о будущем, является, отсутствие в них представлений об идеологии, которой станут придерживаться грядущие утопии и антиутопии. Можно встретить упоминания о неких экзотических, появившихся в мире религиях, можно встретить прогнозы, что та или иная религия — ислам, православие, иудаизм — станет в предстоящих веках господствующей. Но ведь можно предположить, что у людей грядущих веков будет какая-то своя, новая идеологическая система, соответствующая их условиям жизни и не похожая (до какой-то степени) на предыдущие системы.

Можно ли предсказать хотя бы некоторые черты идеологии, которой еще нет, но которая станет популярной в обозримом будущем?

Для этого надо попытаться понять, по каким законам вообще развиваются идеологические системы. Богатейший материал на эту тему содержит мировая история религий. Из нее мы можем увидеть, что почти всякая религия или иная хорошо разработанная идеология по мере своего развития формализуется и удаляется от вдохновлявшего её духа; так она доходит в своем поступательном движении до кризиса, в результате которого рождается новая религия или идеология, призванная удовлетворять запросы, которые прежнее учение удовлетворять перестало. Самым классическим переворотом такого рода являлась христианская реформация, а по сходству с реформацией можно найти целое семейство аналогичных духовных революций с похожей структурой. Каждая такая революция — не просто создание новой религии, но религии, отталкивающейся от старой и поэтому становящейся чем-то вроде этапа эволюции этой старой религии. Такими духовными революциями были возникновение протестантизма — в противовес католицизму, пиетизма — в противовес лютеранству, джайнизма и буддизма — в противовес традиционному ведическому индуизму, тантризима — в противовес традиционному буддизму, чань-буддизма — в противовес традиционным китайским религиям, караимства и хасидизма — в противовес традиционному иудаизму. Да, пожалуй, и само христианство на его наиболее ранней стадии также возникло как иудейская реформация.

Духовная ситуация в каждой из этих революций была своеобразна, и все они были непохожи друг на друга. И все же в том, что именно отвергалось новыми учениями в учениях старых, в том, в каком направлении шел пересмотр старых учений, есть много общих черт, из которых нам бы хотелось выделить четыре.

Самый главный программный пункт всех духовных революций заключался в том, что новыми учениями с большей или меньшей степенью радикальности отрицалось значение созданных старой идеологией формальностей, институтов и обрядов, а важными объявлялись только индивидуальные духовные усилия человека.

Из первого пункта естественно вытекало изменение положения вождей в сообществе приверженцев учения — титулованные жрецы и идеологи, чье достоинство было следствием присвоенного или даже врожденного сана, заменялись на людей, выдвинувшихся вследствие личных заслуг — праведности или знаний. Лютер ниспровергнул жреческое достоинство католического духовенства, которое через таинство рукоположения претендовало на мистическую и иерархическую преемственность от Христа и апостолов, и превратил священников в обычных «профессиональных специалистов», наподобие стоматологов или психоаналитиков, при этом зависимых от церковной общины. (К этой же юридической формуле впоследствии прибегнуло недоброжелательное к церкви советское религиозное законодательство, которое формально вообще не признавало существование такой организации, как церковь, а юридическими лицами считало только отдельные общины-приходы, нанимающие священников.) Буддисты и джайнисты критиковали систему наследственных каст, говоря, что высокое звание брахмана нужно заслужить поведением, а не происхождением. Первоначальное христианство противопоставляло ученому и книжному раввинату боговдохновенность. Хасидизм на первых порах противопоставлял книжности раввина праведность цадиков. А вообще надо отметить, что очень многие сектантские движения в рамках христианства (а большинство сект — это маленькие или неудавшиеся духовные революции) имели идею ниспровержения жреческой иерархии и эмансипации «мира» по отношению к «клиру» — недаром радикальное крыло русского старообрядчества называется «беспоповцы».

В вопросе об источниках учения о революции проповедовали возврат к наиболее базовым из них; при менее радикальных революциях речь шла о новом, свежем, и, соответственно, «истинном» прочтении наиболее священных книг данной религии, не зависимом от «искажений» традиционных интерпретаций; в более радикальном варианте новая идеология отметала всякие священные книги и пыталась опираться на «действительность», «факты» или индивидуальное вдохновение — хотя это вовсе не означает, что новое учение уходит из задаваемого старым проблемного, понятийного и концептуального поля. На знамени реформации было написано: только через писание, только благодатью, только верой. С протестантизмом сходно караимство, которое отделилось от иудаизма под знаком «возврата к источникам», — караимство почитает Тору, но отвергает позднейшие зафиксированные в раввинистической письменности толкования и прежде всего Талмуд. По легенде, караимская секта образовалась в результате конфликта царя Яная с раввинами, казнить которых царь мог, только признав, что понимать Тору можно и без интерпретаторов. То есть возникновение караимства было одновременно и «возвратом к первоисточнику», и борьбой со жречеством. Вообще естественно, что существование развитых жреческих институтов связано с существованием развитой вторичной литературы — священный канон нужно обобщать, комментировать, по нему надо составлять учебники и катехизисы, — а чем еще заниматься жречеству? Джайнизм и буддизм отвергали авторитет Вед и были вынуждены опираться на язык фактов, на анализ действительности. Именно под знаком возврата к фактам часто происходят революции в науке, утверждающие, что реальная действительность загорожена от нас концептуальностью предыдущих школ. Обновление христианства, как правило, идет под знаком возврата к Библии, а обновление коммунизма — под знаком возврата к Марксу (вспомним также, что в философии в свое время выдвигался лозунг: «назад к Канту», а девиз одной из новаторских школ психоанализа был: «назад к Фрейду».) Очень характерная ситуация — когда в какой-нибудь компартии происходит раскол, то отколовшаяся фракция объявляет себя марксистской — в противовес забывшей истоки ортодоксии. Так, в Индии были коммунисты — и коммунисты-марксисты. В КПСС в эпоху перестройки была «марксистская платформа».

Наконец, четвертая общая черта: новые учения вводят в религию новые фигуры для почитания — фигуры, более далекие от небес и более близкие к людям; попросту говоря, новые учения начинают поклоняться своим вождям и выдающимся деятелям, а они какое-то время еще не успевают обрасти мифами и превратиться в богов. Мартин Лютер и иные не имеющие статуса святых богословы и пасторы — вместо полумифических чудотворцев католицизма; царевич Шакьямуни и другие праведные монахи-будды — вместо монструозных богов древнеиндийского пантеона; Сахаров и Солженицын — вместо безгрешного и мумифицированного, как обожествляемый фараон, Ленина.

Если обобщить все эти пункты и попытаться дать самую общую формулу стандартной духовной революции, то можно сказать, что это бунт духовного индивида против симулирующей духовность машины.

Имеет значение только то, что делает сам человек — а не система, не институт; имеют значение только качества человека, а не те титулы, что ему присвоены; имеет значение только то, что может сам человек увидеть и прочесть, — а не то, что столетиями переписывается в катехизисах и учебниках; и почитания по большому счету достоин лишь сам человек — а не мифические боги и полубоги. Большая часть Нагорной проповеди Христа посвящена интериоризации Моисеевых заповедей, то есть превращению их из правил для публичных поступков во внутренний душевный императив: молитва не должна быть публичной, ибо имеет значение лишь искреннее намерение молиться, в милостыне имеет значение не сама милостыня, но искреннее намерение, даже в воздержании от прелюбодеяния имеет значение не отсутствие поступка, а отсутствие намерения. Аналогичным образом Лютер, возрождая претензии Христа к раввинату, сказал: все манипуляции церкви не имеют силы, спасти человека может лишь его личная вера. И точно так же появившиеся почти одновременно два индийских пророка — Будда Шакьямуна и Джина Махавира — сказали: принося богам жертвы, вы ничего не добьетесь, имеет значение лишь духовная работа над собой. То же самое чуть позже скажут основатели чань-буддизма китайцам. В сущности, в том же ключе была проповедь Сократа, и тут интересно то, что сам Сократ не был ни религиозным реформатором, ни атеистом, но окружавшее его общество восприняло функции его проповеди именно в этом ключе: ударение, которое Сократ делал на душе и личной добродетели, породило обвинение в критике религии. Ситуация, по-видимому, стандартная для многих культур. Стоит вспомнить, что Альберт Швейцер считал миссию Будды сходной с миссией Лютера: общее между ними заключалось прежде всего в том, что оба религиозных реформатора были обеспокоены проблемой спасения и оба пришли к выводу, что установившаяся до них религиозная практика для этой цели бессмысленна.

Позже вожди хасидизма точно так же противопоставят идеал личной праведности институту раввината и авторитету книжной учености — недаром теософы очень подробно и убедительно доказывают, что Христос лишь раскрыл частицу индийско-тибетской учености, а израильский философ Арье Барац называет Христа первым хасидским учителем.

Все эти ситуации в рамках различных религий, по сути, являются проявлением феномена «возрождения», как он был интерпретирован в книге востоковеда Н. И. Конрада «Запад и Восток». По мнению Конрада, эпохи возрождения присущи всем культурам мира, и их характерными чертами являются чувство человечности, освобождение от догм и апелляция к древнейшим авторитетам вопреки ближайшим.

Религию можно сравнить со спортом. Сначала тренеры изматывали прихожан нагрузками, затем заменили профессиональный спорт оздоровительной физкультурой, а затем вообще сошлись во мнении, что для поддержания здоровья людей достаточно платить медицинскую страховку. И вдруг появляется Порфирий Иванов с проповедью, что страховые компании не дадут вам здоровья, и что спастись можно только самим, — и люди, вместо того чтобы платить страховые взносы, начинают купаться в проруби и ходить босиком по снегу. Забывшая свое спортивное предназначение старая религия удобнее, но бывают эпохи, когда люди сами хотят нагрузок!

Можно ли считать горбачевскую перестройку духовной революцией, аналогичной реформации? По своей структуре коммунизм как будто специально был предназначен для произведения в нем реформации. Он был настоящей религией церковного типа. В нем была жреческая иерархия с епископами, богословами-теоретиками и проповедниками-агитаторами, было застывшее в догматизме, но в чем-то весьма сильное и логичное учение, был канон священных книг, был пантеон почитаемых, как полубоги, отцов-основателей. Реформы Хрущева и Горбачева в их партийном, то есть осуществляемом партийным руководством варианте, имели тенденциозные черты духовных революций, хотя, конечно, не стали ими ввиду слабой разработанности подлинных идейных основ этих реформ. Тем не менее, в своих тенденциях и оттепель, и перестройка повторяли и реформацию, и ранний буддизм. Догмы учения объявлялись устаревшими, и на первое место выдвигалась личная ответственность коммуниста: «перестройку начни с себя». В самом учении провозглашался возврат к истокам, к подлинному ленинизму, возникал всплеск интереса к работам классиков — ив этом была некоторая оппозиция к учебникам и другим опосредованным источникам идеологии. Отвергнуть авторитет ответственных работников реформаторы не могли, но начинали подчеркивать, что назначения должны осуществляться в соответствии с личными качествами.

Однако была еще перестройка, осуществляемая либеральной интеллигенцией, — движение «демократов». Период цельного и уверенного в себе развития либерализма в России длился недолго, может быть, всего года три-четыре, и поэтому он не успел выкристаллизоваться в цельную идеологию, но все же тенденции к этому были, и очень многие видели за шестидесятническими лозунгами черты новой идеологической церкви — церкви, которая, к сожалению или к счастью, рухнула, не успев родиться.

Содержание этой новой идеологии вполне укладывается в формулу антропоцентризма, которая была свойственна прочим духовным революциям. Все четыре тенденции, указанные нами выше как характерные черты всякой духовной революции, были свойственны всякой духовной революции. Во всех областях жизни — государственном управлении, творчестве, экономике — либеральные публицисты доказывали преимущества индивидуализма перед институциональным или коллективным регламентированием. Рыночная экономика противопоставлялась государственному регулированию, свобода творчества — цензуре, право на частную жизнь — вмешательству в нее коллектива, демократия и многопартийность — партийной диктатуре. Либералы отвергали канон священных книг и апеллировали к реальной действительности. Наконец, они начали вырабатывать собственный пантеон почитаемых лиц — впрочем, обожествляемых и мистифицированных несколько менее, чем коммунистические вожди. Мода привнесла в публицистическую субкультуру те же черты строгости, которую в церковное учение привносит дисциплина и утвержденный соборами канон. В публицистике выкристаллизовалась вполне определенная идейная система, в которой были традиционные темы, традиционные идеи, любимые классические авторы и, наконец, фигуры для почитания и поклонения. Западные теоретики демократии, такие, как Хайек и Фридмен, становились любимыми классиками, академик Сахаров чуть ли не заменил Ленина в роли «самого человечного человека».

Итак, то, как изменяются идеологические системы, более или менее понятно. Чтобы понять, какая идеология станет наиболее популярной и влиятельной на Земле в предстоящих веках, надо выбрать ту закостеневшую, но значимую идеологическую систему, которая будет подвергнута, революционным преобразованиям и, таким образом, уступит место или, по крайней мере, потеснится для новой «идеологии будущего».

Выбор невелик. Ту идеологию, которую можно было бы сегодня охарактеризовать как «господствующая», или, во всяком случае, имеющая влияние в мировом масштабе, можно назвать «либерализмом». Это слово имеет очень широкое значение. За сотни лет, что оно употребляется, оно довольно сильно меняло свой смысл. Начиная с конца XX века, модно говорить о «неолиберализме». И, тем не менее, этот термин вполне подходит для обозначения бытующего в современном мире комплекса идеологических концепций, утверждающих преимущества политического устройства и социальных технологий стран Запада. Либерализм можно понимать как парадигму, или «рамочную» совокупность, учений о преимуществах и необходимости таких декларируемых западным обществом свойств, как политическая демократия, рыночная экономика, права человека, религиозная терпимость, традиционные свободы, независимость правосудия, разделения властей, равенство перед законом и т. д. В идейной сфере либерализм базируется на авторитете определенного круга академических мыслителей и писателей, начиная от Адама Смита, Томаса Гоббса и Алексиса де Токвиля и кончая Милтоном Фридманом, Хайеком и всевозможными нобелевскими лауреатами.

Логическая задача, которая стоит перед нами, заключается в том, чтобы понять, какова возможная реформация либерализма, в духе которой произошел бы возврат ответственности от института к индивиду, от формализованной процедуры к осознанному индивидуальному усилию, от авторитарного управления к самодеятельности и от авторитета канонических текстов ко вниманию к фактам — при большем или меньшем сохранении ценностей, на достижение которых направлено учение.

В сущности, подобного рода «реформированный либерализм» уже существует, существует уже очень давно, и именуется анархизмом. Таким образом, возникает вопрос: при каких обстоятельствах анархизм или, по крайней мере, идеологическая парадигма, напоминающая анархизм во многих своих чертах, получит доминирующее влияние в большом числе стран мира и каким образом этот «неоанархизм» может вырасти из современного либерализма?

Все дальнейшее, разумеется, будет сплошной фантазией, — но как еще можно «уловить» будущее в свои сети?

Для того чтобы понять, в каком направлении либерализм будет реформироваться, надо понять, где в либеральной парадигме имеются «затвердевшие» участки излишней заформализованности, авторитаризма и потери духа собственных ценностей. Именно на отталкивании от этих консервативных элементов должна возникнуть новая, реформированная, парадигма. И если мы предполагаем, что современный анархизм отражает дух этого будущего учения, то «больной» элемент либерализма должен быть главным объектом разногласий между либералами и анархистами.

Этот спорный элемент широко известен, и он именуется «государством».

Важнейшим обстоятельством, которое делает либерализм антидемократическим и авторитарным и которое заставляет анархистов постоянно критиковать либералов, является его привязка к государству как, с одной стороны, важнейшему объекту приложения либеральных рецептов, а с другой стороны — важнейшему инструменту их реализации. Либералы предлагают демократию как форму устройства государства, требуют соблюдения прав человека — прежде всего от государства, и разрабатывают монетаристскую финансовую политику как политику невмешательства государства в денежное обращение. Именно отрицание государственности делало анархизм до последнего времени нереалистичным учением в глазах большинства его противников. Однако ситуация с государством может измениться, если оно само войдет в фазу кризиса и самоотрицания, дойдет до некоего предела своего развития, — а именно это и произойдет, если, как это ожидается многими, будет установлено всемирное государство. Именно окончательная тотализация государства должна стать той поворотной точкой, после которой станут реалистическими и оправданными дискуссии об упразднении или, по крайней мере, радикальном преобразовании самого понятия государственности. Вопрос этот станет актуальным хотя бы потому, что особую остроту приобретет проблема гибкости и разнообразия социального устройства.

Сегодня унифицирующее действие государств на планете во многом компенсируется большим количеством государств. В одних государствах существует смертная казнь, в других — нет. Эта система позволяет человечеству проводить эксперименты, оценивать плюсы и минусы разных решений и не становиться заложником однажды принятой системы действия. Разумеется, унифицирующие процессы идут: во-первых, сами государства ликвидировали разнообразие вошедших в них земель, о чем с горечью писал Константин Леонтьев; во-вторых, государства поддаются моде и все стремятся заимствовать наиболее прогрессивные решения — недаром Ататюрк заимствовал в Европе и головные уборы, и законодательство; в-третьих, существует унификация традиций и норм на международном уровне, самым вопиющим примером чего является законодательство Евросоюза. Тем не менее, пока еще сама многочисленность государств обеспечивает общественной системе «человечество» достаточную гибкость. Но после того как сформируется система общепланетарного правления, во весь рост встанет проблема гибкости и защиты многообразия общественной жизни и укладов — подобно тому, как сегодня экологи ставят вопрос о сохранении биологического многообразия. Вполне возможно, что унификация общественной жизни на планете обострит проблематику социальной экологии.

Обычное средство борьбы с косностью государства — децентрализация. Именно проблематика децентрализации должна объединить огромное количество левых движений в эпоху после создания мирового правительства — левых движений, начиная от умеренных, требующих расширения демократии, и кончая радикальными, требующими разрушения всемирной государственности. Однако что может означать децентрализация в планетарном масштабе? Увеличение полномочий тех провинций и территориальных единиц, которые образовались на базе бывших национальных государств? Но почему только их? Данный уровень территориального устройства не является привилегированным, хотя, вероятно, будет вызывать ностальгические чувства. К тому же, сам принцип организации власти по территориальному принципу становится все более и более анахроническим. Поэтому, как в реальной жизни, так и — в еще большей степени — на уровне идеологии, на уровне «идеальных требований», вопрос будет ставиться о тотальной децентрализации на всех уровнях, то есть об увеличении полномочий всех территориальных властей, экстерриториальных объединений, гражданских институтов и, наконец, об увеличении неких властных полномочий, предоставленных отдельному человеку. В пределе это будет означать превращение рядового гражданина из участника политического процесса и избирателя в носителя власти и законодателя.

Именно тут могут возникнуть условия, чтобы «второе дыхание» пришло к анархизму — учению, важнейший посыл которого заключается в том, что нормы, регулирующие жизнь людей, должна устанавливать не цетрализованная власть — пусть даже и на основании демократических процедур, — а сам гражданин или небольшая самоуправляемая община.

В глазах антиглобалистов (мы понимаем это понятие предельно широко и включаем в него анархистов) либерализм предлагает населению планеты не реальное самоуправление, а диктатуру современной западной элиты, навязывающей миру свои рецепты и, таким образом, выполняющей функцию коллективного духовного, политического и даже технологического вождя. Этот образ нежелательного будущего (в глазах некоторых — нежелательного настоящего) предполагает, что как это и бывает обычно в «классовых» обществах, население делится на дирижирующее меньшинство и пассивное большинство, причем в руках меньшинства находится монопольное право на создание нормативов, предопределяющих образ жизни большинства. Этому обычному образу вертикально управляемого общества должен быть противопоставлен постлиберальный субъект самоуправления, сам выбирающий нормы, по которым он живет, — разумеется, не придумывающий эти нормы, а создающий индивидуальную комбинацию норм, заимствуя из информационной среды технологические подробности нормативов.

Антиглобалисты рассматривают либерализм как пропагандистское орудие элиты западных стран. Установление всемирного государства будет означать окончательную ее легитимизацию как мировой элиты. При этом либерализм со своей риторикой о демократии и свободе будет оправдывать существование институтов, в которых реализуется власть олигархии. С точки зрения анархизма, чисто политической демократии, проповедуемой либерализмом, недостаточно, чтобы вывести большинство населения из состояния чисто страдательных, пассивных объектов законодательного регулирования со стороны правящих группировок. Для того чтобы вернуть человеку его достоинство, он должен (на основании сложных процедур) превратиться из «участника» законодательного процесса в реального законодателя — пусть только своей собственной жизни.

Иными словами: реформированная постлиберальная идеология, как это всегда бывает в ситуации «духовной революции», отказывает в доверии формализованным институтам (например — институтам выборной демократии как орудиям выражения воли народа), отказывает в доверии процедурам, поддерживаемым этими институтами, и требует возвращения («делегирования») власти самому человеку — подобно тому, как протестантизм требовал возвращения права общения с Богом от церкви к рядовому христианину. Необходима тотальная децентрализация.

Как именно отдельный гражданин мира может выполнять функции законодателя — вопрос второй, но нам хотелось бы указать на некоторые обстоятельства, которые могут сделать более актуальной постлиберальную постановку вопросов. Одно из этих обстоятельств — развитие компьютеров, массовая доступность информационных сетей и информационных ресурсов, а также распространение услуг, предоставляемых «дистанционно», с использованием возможности Интернета. Для будущего государства, и в частности, будущего законодательной функции государства это представляется крайне важным.

Например, важнейшей функцией современного государства является установление норм безопасности для продуктов питания. В большинстве государств мира есть нормы, регулирующие процент содержания вредных веществ в продуктах, и потребитель, конечно, заинтересован в существовании таких норм, охраняющих его здоровье. В условном обществе победившего постлиберализма (неоанархизма) всякий гражданин будет иметь право сам установить для себя собственные санитарные нормы и потреблять только товары, соответствующие этим нормам. Как это может реализоваться технически — вопрос праздный, ибо научные фантасты как ни фантазировали, но Интернет предсказать не могли. И все же есть основания утверждать, что развитие техники может облегчить гражданину возможность стать самому себе санитарным законодателем и контролером, поскольку уже сегодня теоретически можно представить себе, как наиболее продвинутые в экономическом и техническом отношении категории населения могут жить именно в режиме индивидуальной санитарной нормы. Представим себе, что закупки продуктов человек осуществляет только с помощью Интернета. В этом случае комплекс норм, регулирующих безопасность продуктов питания, может быть заложен в компьютер покупателя, чтобы он руководствовался этими нормами как неким фильтром, позволяющим отбирать предложения поставщиков, отсеивая всё, что не соответствует индивидуальной норме.

От производителей и продавцов продовольствия в этом случае требуется не соблюдение законодательно установленных норм, а исключительно прозрачность и достоверность информации о своей продукции — ибо, основываясь на этой информации, все потребители будут создавать собственные фильтры, отсеивая более или менее, на их взгляд, приемлемую продукцию. Кто-то будет придерживаться более строгих норм, кто-то установит для себя вегетарианскую диету, кто-то пожертвует качеством пищи во имя цены.

Примерно в этом же направлении двигалась фантазия известного футуролога Тоффлера, когда он говорил о появлении в будущем кредитных карт, настроенных на покупку — или запрет покупки — определенных товаров. «Активисты политических движений могут, например, миллионным тиражом выпускать «карты бойкота», которые действуют где угодно, но ими нельзя расплатиться за определенные марки товаров, скажем, за кроссовки «Найк», бензин компании «Шелл», одежду марки «Гэп» и т. д. Жены или мужья могут запрограммировать ограничения на карточке супруга или же родители могут снабдить детей карточками, с помощью которых нельзя будет купить конфеты, алкоголь, сигареты или фаст-фуд. Люди с чрезмерным весом, желающие избегать быстрого питания, но не выдерживающие соблазна, могут помочь себе, заблокировав свою карту для расчетов с «Пицца-хат» или «Тейко Белл» и прочими подобными заведениями»[7].

К этому надо добавить, что, разумеется, устанавливая индивидуальные санитарные нормы, гражданин не будет обязан сам их разрабатывать — для этого у него нет соответствующей квалификации. Но он может заимствовать их из информационной среды или купить — так же, как сегодня люди покупают программное обеспечение для компьютеров или пользуются рецептами диеты. Вполне правдоподобно предположение, что если человек не хочет думать о составлении сугубо индивидуализированного набора норм, то он может воспользоваться рекомендуемой правительством, одобренной законодательными органами и, вероятно, бесплатной нормативной базой. Однако это не обязательно: при желании гражданин может купить или заимствовать другие нормативные комплексы, созданные скажем, научными и медицинскими организациями, или специальными экспертными центрами, специализирующимися на написании «альтернативных» законов и правил, или, может быть, добровольными объединениями граждан, специально созданными для этой цели (своеобразными «законодательными кооперативами»). Главное, ликвидируется государственная монополия на написание законов, альтернативные нормы начинают предлагаться различными центрами нормотворчества, и все, кому нужно регулирование своей деятельности — от отдельного гражданина до коллектива, организации или территории любых размеров, — прибегают к помощи альтернативных консультантов-законодателей.

Образцом для подобной фантазии должна служить существующая сегодня во многих странах и на международном уровне система третейских судов (коммерческих арбитражей) — судов, которые не имеют исходных полномочий, но постановления которых стороны обязаны исполнять, если они решили прибегнуть к услугам одного из именно этих судов. В будущем репутация компании может зависеть от ее готовности рассматривать иски против себя в тех или иных негосударственных судебно-арбитражных органах.

Стоит добавить, что сегодня государство часто просто отстает от жизни, и во многих сферах существуют нормы, принятые гражданами, если так можно выразиться, — «собственной властью». Биржи, когда были созданы, руководствовались в своей деятельности прежде всего собственными правилами, а государство начало регулировать биржевую торговлю позже — когда осознало разрушительную силу биржевых кризисов. Всюду, где возникают новые системы отношений, возникают и нормы, их регулирующие, и лишь со временем некоторые из этих норм начинают санкционироваться государственной властью. Однако сегодня государство пытается поставить под свой контроль все большее число сфер — ив дурном сне или антиутопическом романе можно представить, как в Государственной думе обсуждаются правила регулирования ролевых игр, включающие в себя нормы безопасности для используемого в этих играх имитационного оружия.

Реформа либерализма и возрождение анархизма начнутся тогда, когда начнется обсуждение вопроса о возвращении регулирующих полномочий от государства частному лицу, но на совершенно иной основе.

Разумеется, не для всех сфер жизни концепция тотальной децентрализации законодательства одинаково легко представима. Так, гораздо труднее себе представить, как могла бы выглядеть тотальная децентрализация в сфере уголовного права, хотя в некоем научно-фантастическом романе могло бы быть изображено общество, где подсудимый имеет право выбрать, по какому из зарегистрированных на планете 10 000 уголовных кодексов его должны судить.

Гораздо проще представить себе чудеса децентрализации в экономической сфере. Скажем, сегодня регулирующие органы устанавливают для банков нормативы, которых они обязаны придерживаться, — в частности, так называемый «уровень достаточности капитала», то есть отношение собственных средств банка к средствам, которые он привлек у клиентов или взял взаймы. Но можно представить себе и другую картину: каждый вкладчик может устанавливать свою собственную норму достаточности капитала для банков — и, разумеется, иметь дело только с теми банками, которые соответствуют данной норме. Если на планете существует достаточное количество банков, если у всех потенциальных вкладчиков есть компьютеры или «пульты связи» с глобальной информационной средой, если средства коммуникаций позволяют любому гражданину планеты сделать вклад в любом банке мира в любой точке Земли, если, наконец, в информационной сети есть достаточное количество научных рекомендаций, какими именно правилами оценки финансовых институтов можно руководствоваться, а техническую работу по оценке этих институтов делают компьютеры, — при всех этих отнюдь не фантастических условиях система «индивидуального законодательства» вполне может работать, а роль государственных законов крайне сузится. Государство не будет устанавливать обязательные нормы для работы банков и финансовых учреждений, но каждый вкладчик сможет создать для банков, с которыми он хочет иметь дело, собственный набор норм и критериев а компьютер выберет для него те существующие на планете банки, которые соответствуют этим критериям.

В принципе, данная ситуация существует уже сегодня. И сегодня профессиональные инвесторы, выбирая, куда вложить свои деньги, используют собственные, а отнюдь не установленные государством критерии. И сегодня очень многие банки и компании волнует не только и не столько соответствие правилам, установленным государственными институтами, сколько соответствие неписаным правилам, которыми пользуются финансовые аналитики и инвесторы. Ведь если не понравишься инвестору — не получишь инвестиций и не возьмешь взаймы. Таким образом, речь идет даже не о том, что частные лица и организации фактически могут устанавливать неписанные законы, — это было и есть. Речь идет о двух вещах:

1) чтобы свобода выбора, которой сегодня пользуются лишь профессиональные финансисты, была доступна всем;

2) чтобы требование расширения законодательных прав индивида вышло на уровень идеологии и в конечном итоге нашло закрепление в праве — чтобы индивид, даже с точки зрения юристов, мог устанавливать индивидуальные правовые нормы наравне с местными, национальными и международными.

Не надо забывать, что и сегодня законы, в том числе санитарные и технологические нормы, приходится санкционировать не специалистам, а дилетантам-политикам. Разумеется, в разработке проектов законов и нормативных документов участвуют специалисты, однако если между разными специалистами или школами специалистов существуют разногласия, то арбитром между ними должен выступать политик, принимая решение то ли наобум, то ли руководствуясь побочными корыстными соображениями, то ли сравнивая выводы профессионалов со своей собственной интуицией. Нагляднее всего данный парадокс виден на примере экономической политики: как известно, среди экономистов существуют враждебные друг другу школы, и политик, когда принимает экономические решения, хотя и прислушивается к мнению профессионалов, но до этого должен выбрать в качестве экономического советника профессионала из приглянувшейся ему школы. Научные методы выбора между предлагаемыми равно авторитетными экспертами альтернативами если и существуют, то не используются.

Другой пример: сегодня заболевшему человеку фактически приходится принимать важнейшие решения за врачей. Да, пациент не может выписать рецепт и поставить себе диагноз, но он делает нечто большее: он может выбрать врача, может выбрать между традиционной и тибетской медициной, может решиться на операцию или предпочесть консервативное лечение. Профессионал незаменим в качестве советника, но советника всегда выбирает дилетант. Разумеется, возможно найти специалиста по выбору специалиста, — но и его сначала надо выбрать. Тотальная децентрализация означает возврат ответственности гражданину в огромном числе сфер, где сегодня решения принимаются за него, хотя, возможно, и ему на благо. Развитие информационных технологий и компьютерной техники представляется решающим фактором, делающим рядового человека действительно способным принимать такие решения. А разнообразие решений, принимаемых сотнями миллионов «законодателей», обеспечит достаточную степень гибкости и разнообразие решений, используемых в социальной системе, хотя эти разнообразные социальные «уклады» будут распределены по поверхности планеты уже не по территориальному принципу: различия будут просматриваться не столько от страны к стране, сколько от семьи к семье и от индивида к индивиду.

Эта реформа идеологии означает, кроме всего прочего, резкое изменение отношений к авторитету — характерная черта всякой «духовной революции». Либеральная идеология базируется на академических авторитетах — от Адама Смита до Милтона Фридмана. А санкционируемое либеральной идеологией общественное устройство также опирается на систему «центров авторитета» — с одной стороны, это академические авторитеты, используемые обществом как эксперты, с другой стороны, это такие центры власти, как парламенты, чей авторитет объясняется и легитимизируется в рамках либеральной идеологии. Избранные (и потому авторитетные) политики принимают законы на основе мнений высококвалифицированных (и потому авторитетных) экспертов, а вся эта система «освящается» мнением авторитетных идеологов либерализма. Однако постидустраильное обещство все изменяет. «Будут ли будущие поколения рабски поклоняться авторитетам? А если да, то каким? Сегодня там, где имеет место наукоемкая экономика, авторитетам, основанным на знании, как никогда прежде, бросается вызов»[8].

Неоанархист будет призывать индивида быть самому себе авторитетом.

Разумеется, буквальное «исполнение» этого требования невозможно: даже устанавливая свои индивидуальные нормы, человек должен откуда-то брать для этого рекомендации и образцы. Но «стиль» отношений с авторитетами при этом резко меняется. Осколки квалифицированных мнений, из которых гражданин-законодатель компилирует свое индивидуальное законодательство, берутся откуда угодно. Это советы соседей, рекомендации любимых газет и найденные в информационных сетях бесплатные ресурсы. Условно говоря, авторитет исчезает, поскольку гражданин начинает иметь дело с анонимными интеллектуальными продуктами. Не отмененное либерализмом государство предполагает если не жестокого тирана, то по крайней мере платоновского мудреца, написавшего законы для народной массы. В обществе победившего постлиберализма граждане имеют дело не с авторитетным мудрецом, а с информационной средой, из которой, как рыбу из пруда, выуживают нужные для жизни законы — но законы анонимные, как анонимны гуляющие по Интернету анекдоты, кулинарные рецепты и советы, «как познакомиться с девушкой». Они анонимны, хотя бы потому, что они являются продуктами множества переделок множества участников нормотворческого процесса. Кому лень думать — может взять законодательство у приятеля или соседа; возможно, сосед долго выбирал подходящие нормы, и это законодательство — плод кропотливого труда, но не сосед же является автором всех этих законов! Да в спешке, которой нам грозит мир будущего, об авторстве будет просто некогда думать.

Всякая духовная революция, как мы писали выше, предполагает «снижение» уровня авторитета, на который ориентируются приверженцы идеологии, но постлиберализм предлагает снижение авторитета в форме смерти автора: как предсказывал Маршал л Маклюэн в своей книге «Галактика Гуттенберга», переход от гутенберговских полиграфических технологий к электронным означает возращение ко многим традициям догутенберговской эпохи, и в частности, к исчезновению авторства. Если же нет автора, то невозможен и авторитет.

Протестантизм не доверял церкви и церковному отпущению грехов, он давал рядовому верующему возможность самому читать Библию и общаться с Богом, но он и возлагал на него обязанность заботиться о своей вере. Неоанархизм, не доверяя санкционированным либерализмом демократическим процедурам, возвращает рядовому гражданину ответственность за формирование своего жизненного уклада и, с другой стороны, налагает на него тяжелую обязанность принимать множество решений — хотя и опираясь на помощь анонимных информационных систем.

3

ИНФОРМАТОРИЙ

«АБС-премия» 2009

7 апреля Борис Стругацкий назвал финалистов Международной литературной премии имени А. и Б. Стругацких («АБС-премии»).

Премия была учреждена в 1998 году санкт-петербургским Центром современной литературы и книги при участии Правительства и Законодательного Собрания города и вручается ежегодно.

Лауреаты «АБС-премии» определяются в двух номинациях — проза; критика и публицистика.

По итогам 2008 года в шорт-листе премии названы:

Проза:

ДМИТРИЙ БЫКОВ «Списанные» — М.: ПРОЗАиК, 2008.

ЕВГЕНИЙ ЛУКИН «Лечиться будем» — журнал «Если», № 3, 2008.

АЛЕКСЕЙ ЛУКЬЯНОВ «Глубокое бурение» — журнал «Полдень, 21-й век», № 6, 2008.

Критика и публицистика:

ЕВГЕНИЙ ВОЙСКУНСКИЙ «Остров в океане» — журнал «Если», № 8, 2008.

ВЛАДИМИР ЛАРИОНОВ «Беседы с фантастами» — Липецк: Крот. 2008.

ВЯЧЕСЛАВ РЫБАКОВ «Напрямую» — СПБ: Лимбус-Пресс, 2008.

АНТ СКАЛАНДИС «Братья Стругацкие» — М.: ACT, 2008.

Награждение финалистов и лауреатов состоится 21 июня 2009 года.

Справки по телефонам (812)-328-67-08; (812)-323-52-95 и по электронной почте: dodola@mail.ru.

Наши авторы

Василий Владимирский (род. в 1975 г. в Ленинграде). Окончил РГПУ им. Герцена. В фантастике дебютировал рассказом «Диалог у Башни Демона» (ж-л «Вокруг света», № 2, 1993). Рецензии, статьи и рассказы публиковались в различных периодических изданиях и на сетевых ресурсах. Лауреат премии «Серебряный кадуцей-2001» (Харьков). В нашем издании печатался неоднократно. Живет в Санкт-Петербурге.

Вадим Вознесенский (род. в г. Солигорск, Республика Беларусь). Закончил Белорусский государственный университет информатики и радиоэлектроники и Академию МВД Республики Беларусь. Публиковался в сборнике «Азимут». Живет в г. Слуцк (Республика Беларусь). Сотрудник милиции.

Майк Гелприн (род. в 1961 г. в Ленинграде). Закончил Ленинградский политехнический институт. Публиковался в различных журналах России, Украины и США. В настоящее время живёт в Нью-Йорке. В нашем издании печатался неоднократно.

Мария Гинзбург (род. в 1978 г. в Великом Новгороде). По образованию юрист. В мае 2007 в издательстве «Лениздат» вышел фэнтези-роман «Хозяйка Четырех Стихий». Публикации в газетах и журналах. Работает по специальности. Живет в Великом Новгороде. В нашем издании печаталась повесть «Истории с географией» (февраль 2008 г.).

Владимир Голубев (род. в 1954 г. в г. Кинешма Ивановской обл.). Учился в Рязанском радиотехническом институте. Писать фантастику начал в 2005 г. Печатался в журналах: «Уральский следопыт», «Порог», «Шалтай-болтай», «Безымянная звезда». В нашем издании произведения автора публиковались неоднократно.

Ольга Дмитриева (род. в 1978 г. в г. Протвино Московской обл.). Закончила РГГУ. Работает переводчиком художественной литературы и преподавателем английского языка. В 2007 г. поступила в аспирантуру Российского института культурологи (теория и история культуры). Пишет прозу, в основном рассказы. Публиковалась в журналах «Вопросы философии», «Космополис», «Крылья». Живет в Москве.

Виктор Инкин (род. в с. Дергачи Саратовской обл). Закончил МАДИ. Живет в Санкт-Петербурге, работает в строительной фирме. Рассказ «Рабочий день» — первая публикация автора.

Наталья Колесова (родилась и живет в г. Новокузнецк). Закончила журналистское отд-е Кемеровского госуниверситета. Работает на Западно-Сибирском металлургическом комбинате. Член КЛФ «Контакт» г. Новокузнецка. Публиковалась в журналах и сборниках. В издательстве «АСТ» (Москва) выходили книги «Карты судьбы» и «Прогулки по крышам».

Андрей Малышев (род. в 1970 г. в г. Сретенск, Забайкалье). Семь лет прослужил в армии. В журнале «Техника Молодежи» напечатано два рассказа «Было бы топливо» и «Невидимка». Индивидуальный предприниматель. Живет в г. Одинцово Московской обл.

Алексей Смирнов (род. в 1964 г.) работает во многих жанрах. Врач по профессии; ушел из медицины ради литературной деятельности. Автор более десятка книг. Многочисленные публикации в журналах и сборниках. Заместитель главного редактора альманаха «Литературные кубики». Член Союза писателей. Переводчик. Живет в Санкт-Петербурге. В нашем издании печатался неоднократно.

Сергей Тараканов (род. в 1952 г. в Свердловске). Закончил исторический факультет Томского гос. университета. С 1977 г. работает в Новокузнецком пединституте (ныне Кузбасская гос. педагогическая академия) старшим преподавателем. Имеет статьи по истории русской культуры и краеведческого характера в материалах различных сибирских конференций. Свыше двадцати лет участвует в работе новокузнецкого КЛФ «Контакт».

Константин Фрумкин (род. в 1970 г.). По образованию — экономист, работает журналистом, редактор отдела журнала «Компания». Кандидат культурологии. Автор нескольких десятков философских и культурологических публикаций, в том числе книги «Философия и психология фантастики». Сопредседатель клуба любителей философии ОФИР (http:// www.nounivers.narod.ru/ofir/release.htm). В нашем издании печатался неоднократно. Живет в Москве.

Марина Ясинская (28 лет). По российскому образованию юрист и лингвист, по канадскому — магистр права. Пишет около четырех лет. Публиковалась в журналах «Мир фантастики», «Химия и жизнь», «Реальность фантастики», «Уральский следопыт», «Шалтай-Болтай» и др. Живет в г. Эдмонтон (Канада). Занимается правовыми исследованиями для департамента уголовных апелляций провинции.

Примечания

1

Фордевинд — курс судна относительно ветра: ветер дует прямо в корму (попутный ветер).

2

Спорадический поток — высокоскоростной (гиперзвуковой) поток в солнечном ветре, обусловленный корональными выбросами.

3

Левентик — курс судна относительно ветра: ветер дует прямо в нос (используется для остановки судна).

4

Бейдевинд, бакштаг и галфвинд — курсы судна относительно ветра: с кормы и в борт, с носа и в борт и прямо в борт, соответственно.

5

Тема подкинута Андреем Елизаровым в газете «Метро».

6

Предельно допустимые концентрации.

7

Тоффлер Э., Тоффлер X. Революционное богатство. М., 2008. С. 397.

8

Тоффлер Э., Тоффлер X. Революционное богатство. С. 208.

Content

Романецкий Николай и др Полдень XXI век 2009 № 06

ПОЛДЕНЬ, XXI век Июнь (54) 2009

Колонка дежурного по номеру

1 ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ

Вадим Вознесенский БАБОЧЕК СПЯЩИХ КРЫЛЬЯ

Виктор Инкин РАБОЧИЙ ДЕНЬ

Мария Гинзбург БИЛЕТИК НА ЛАПУТУ

Наталья Колесова Я УМЕРЛА

Алексей Смирнов ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

Ольга Дмитриева ДИАЛОГ С СОКРАТОМ

Владимир Голубев КЛАДБИЩЕ

Марина Ясинская, Майк Гелприн УБИЙ

Сергей Тараканов ЦЕНА ДУШИ, ИЛИ САМОИСКУШЕИИЕ ГРАЖДАНИНА АНТОНОВА

Андрей Малышев ЧЕРТ

2 ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ

Василий Владимирский ВЫЛЕЗАЙ, ПРИЕХАЛИ!

Константин Фрумкин «НОВЫЙ АНАРХИЗМ» — ИДЕОЛОГИЯ БУДУЩЕГО

3 ИНФОРМАТОРИЙ

«АБС-премия» 2009

Наши авторы

Примечания