Иселин К. Херманн

Домино

~~~

Бродячие предметы существуют. Книга лежит на скамье не потому, что ее забыли. Это подарок. Подарок нашедшему. В том, как она лежит, есть что-то особенное. Это своего рода сигнал. Ее не просто забыли. Бродячие предметы существуют тогда, когда мы хотим их видеть. В книге нет закладки, которая говорила бы о том, что ее читали; она не подписана. В ней нет наклейки или экслибриса, подтверждающих ее бродячесть. Он знает: книгу положил сюда, на скамью на бульваре Рошешуар, анонимный читатель, который хочет поделиться своими впечатлениями с другими. И, как это часто бывает в жизни, точнее, в том, что называется настоящей жизнью, в действительности, так сказать, есть определенная связь между фразой, услышанной им вчера, и заметкой, которую он только что прочел в газете, в метро, по дороге домой. «Бродячие предметы существуют», — произнес маникюрщик после рассказа о клиентке, которой он подарил бесплатный маникюр, потому что она, пребывая в смятении, забыла свою сумку в поезде; а другая клиентка, в благодарность за работу — хотя и заплатила за это сумасшедшие деньги — презентовала ему еще и бутылку водки. Бродячие предметы существуют. Книга на скамье ждет, что тот любознательный читатель, который возьмет ее с собой и прочитает, положит другую книгу в каком-нибудь, так сказать, общественном месте. (На самом деле он терпеть не может это словосочетание, потому что мир за пределами его дома сразу же замыкается.)

«Общественное место». Когда слышишь такое, возникает ощущение, что неба не существует. Если ему, как и анонимному владельцу, книга понравится, он может снова подарить ее миру, чтобы другие тоже смогли ею насладиться. «Обмен книгами», — писала «Фигаро». И, как это обычно случается, идея эта возникла одновременно в Лондоне, в Париже и в Берлине. Может, за этим стоит тайная благотворительная библиофильская организация или же это просто синхронно возникший феномен. В заметке на последней странице газеты сказано, что, по некоторым оценкам, в Лондоне ходит десять тысяч, в Париже — пять, а в Берлине — четыре тысячи экземпляров. Книга на скамье похожа на любые другие книги издательства «Галлимар». Красные буквы на бежевом фоне — название. Черные — имя писателя. На обложке две красные рамки и одна черная. Так книги этого издательства выглядели последние шестьдесят лет — а может, и больше. У нашедшего книгу и у написавшего ее — одна и та же фамилия, но они не знают друг друга. Когда выучиваешь новое слово, то оно постоянно вертится у тебя в голове. Может быть, книга и вовсе не лежала бы здесь, или: может быть, никто бы ее сюда не положил, если бы Чарли не стоял в дверях с бутылкой водки, а он не прочитал бы с утра заметку в газете? Обратил бы он внимание на эту книгу, если бы не случайное стечение обстоятельств? Да, судьба — это линия жизни. Но разве она не возникает из череды событий, вызванной случаем? Как принцип домино. Я встретил ее — и это «судьба». Да, но ты был готов к этому. Иначе ты прошел бы мимо. Случай — указательный палец жизни, выявляющий некоторые возможности, которые приобретают значение лишь тогда, когда они осуществляются.

Он берет книгу. Благодарю. Ему кажется, что благодарить надо куда-то в небо. Бродячие предметы — не само собой разумеющееся. Небо над Парижем становится светлее. Ночь стучится в дверь нового дня. Скоро весна. Благодарю! Книга прекрасно помещается в карман, и он чувствует ее при ходьбе.

На улице еще холодновато, чтобы идти в распахнутом пальто. Вода течет по канавам, улица Дюнкерк готовится к новому дню. Кафе только открываются, а булочная уже час как открыта. В магазине выставляют на улицу ящики с овощами и фруктами.

Доброе утро, мсье!

Доброй ночи.

Ритуалы существуют для того, чтобы их соблюдать: обмен репликами происходит каждое утро. Торговец овощной лавки отлично знает, что он возвращается с ночного дежурства в больнице и идет домой отсыпаться.

Он не думает, что мог бы жить в другом городе, кроме Парижа. В Лондоне? В Берлине? Нет. В Париже. Да. В крайнем случае, еще в каком-нибудь французском городе. Мог бы он вернуться в город своего детства Доль? Или жить в любом другом маленьком городе, где так ценят однообразие? Где все знают, чем занимается сосед. Нет. В городе должны быть норки. Норки, в которых можно спрятаться, в которые можно зарыться. Город должен быть таким, чтобы можно было быть самим собой. Или стать другим. Город должен быть мегаполисом, ритм которого либо слишком торопливый, либо бесконечно медленный. Нет, он не мог бы жить в Марселе, в Монпелье или в Лиле, он не мог бы вернуться в Доль, хотя там в дверях тоже стоят основательные замки с характерным звуком. И этот звук ему нравится.

Тихо, чтобы не разбудить Манон, он входит в квартиру. Из-за разного ритма жизни у них две спальни.

Сонным голосом она произносит его имя и просит войти. Широкая кровать из красного дерева скрипит. Она в ней родилась.

Тебя, наверняка, и зачали здесь.

Перестань! Никто… ни взрослые, ни дети… никто не может допустить мысль о собственном зачатии.

Пустое ничто до слияния яйцеклетки и сперматозоида не так пугает, как пустота посмертия. Но сама мысль о наших родителях как о сексуальных партнерах, прямо скажем, омерзительна. И наоборот — тоже. Когда родители становятся бабушками и дедушками, начинается вытеснение. Зефир помнит вечер, на котором присутствовал прямолинейный и бесцеремонный скульптор, от одной реплики которого все буквально застыли. Один пожилой господин сказал: «Мы с женой очень любим нашего зятя». — «Да нет же! Вы ненавидите его, потому что он трахает вашу дочь».

К кровати вызывали столяра, который, ехидно улыбаясь, разобрал ее, смазал каждую деталь воском и снова собрал, используя смоляной клей. Но даже в предчувствии оргазма она подмечает, что кровать скрипит.

Наверное, поэтому у тебя нет ни брата, ни сестры, шепчет он ей в затылок, когда лежит сзади весь мокрый.

Перестань! Не хочу об этом слышать!

И кровать, естественно, скрипит снова, когда он садится на край. Новый день ложится ровными полосками на ее плечи и обнаженные руки: свет, тень, свет, тень. Ты давно проснулась?

Угу.

Ты ужинала у Пьера и Сильви?

Угу.

Они женаты уже почти шестнадцать лет, но он, наверное, никогда не привыкнет к тому, что она не отвечает на вопросы. Никогда. И это никогда не перестанет его привлекать. Манон не отвечает. Во всем ее облике сквозит нечто повелительное. Ее кожа словно фарфоровая. Прохладная, но не холодная. Сдержанность Манон необъяснима.

Самое распространенное высказывание, на которое она способна и что более или менее напоминает ответ, — это когда она лениво поворачивается на другой бок и, чтобы сохранить неприступность, произнесет: «Прости, но я всю ночь читала». Длинный стеллаж за диваном в гостиной напоминает хороший книжный магазин. Там всегда есть десять-двенадцать самых новых романов, аккуратно расставленных, в одном из которых — в том, что она читает, — ее кожаная закладка.

Я не понимаю, почему ты никогда не берешь в руки книгу, — говорит она порой немного раздраженно.

А почему я, собственно, должен читать? Какое мне дело до любовных романов, запутанных историй или выдуманных описаний войны, пыток и унижений, когда этого всего в жизни и так хватает?

Знаешь, романы не только об этом. И, между прочим, чтение прибавляет ума.

Ну, Манон, послушай, что мне до рассказа какого-то писателя о вымышленном мире, когда моя работа состоит в том, чтобы спасать людям жизнь в настоящем?

Иногда, когда она ему что-нибудь читает — описание или диалог, которые ей по душе, — он начинает зевать. Не только потому, что ему вдруг как будто не хватает кислорода. Но еще и потому, что ему это нравится. Дразнить ее.

Ты вроде сказала, что от книжки можно поумнеть.

Только когда они говорят о литературе или, точнее, о его равнодушии к книгам, она распаляется.

Ну и не читай!

Она закутывается в плед, и он уже хочет рассказать ей о книге на скамье, но вместо этого встает, вешает плащ и идет на кухню, чтобы приготовить для нее завтрак. Просто ему расхотелось говорить ей о книге. Он хочет сберечь это для себя как нечто личное, взяв находку в залог.

Он подходит к окну. Дом напротив узкий.

На каждом этаже всего по четыре окна. Пять этажей. Шторы на четвертом этаже задвинуты. Иногда он рассматривает этот дом по ночам, когда погашен весь свет и у окон закрыты глаза, и ему кажется, что дом теряется в ряду соседних. Как выпавший зуб.

Он не сонный. Он просто устал. Это не одно и то же. Устал оттого, что не спал всю ночь. Устал от больничного запаха. От красного мигания сирены. Но он не ложится.

Опять. Этот странный звук на улице. Похоже на флейту. Четыре тона. Диссонанс. Он никогда не узнает, откуда этот звук, откуда эти постоянные четыре тона. Может, это тяжелые решетчатые ворота плачут на своих петлях. Кто знает? Он смотрит. Но не видит. И остаток того сна, с ощущением которого он проснулся ночью, когда спал последний раз, крутится в его голове. Я был в музее с маленьким ребенком. Мы вместе взобрались на лестницу. На очень высокую лестницу. Ребенок потянулся за предметом, стоявшим на карнизе. Маленькая уточка, как у индейцев майя. И эта уточка, словно при замедленной съемке, словно бы воздух сопротивлялся, начала медленно-медленно падать. Во сне я знал, что высота — метров двенадцать. Лестница покачнулась, и он проснулся в холодном поту. В детстве бабушка всегда толкала его, если он задумывался. Нельзя сидеть и смотреть в никуда. Но это — большое наслаждение. И одно из преимуществ взрослых. Самые ужасные сны — те, в которых он выпадает из окна. Это самое ужасное. Иногда он выливает стакан воды из окна ванной в попытке отучить свои коленки трястись в те секунды, которые проходят до момента, когда вода достигает асфальта. Но каждый раз ему страшно. Он, должно быть, долго стоит. Ведь утренний ритуал Манон очень неспешный.

На улице холодно? — кричит она.

Не знаю, отвечает он через дверь. Он не обращает внимания на такие вещи.

Она захлопывает входную дверь. Из его комнаты слышны двери лифта. Но, как это обычно бывает, ты слышишь звуки, к которым привык, только если вслушиваешься. Так же обстоит дело и с дверью подъезда. Ее он может услышать, только если захочет.

Конечно, кому-то больше повезло с происхождением. Когда Манон выходит на улицу с Сартром, она производит впечатление необыкновенно элегантной и холодной женщины. Хорошо постриженные, до плеч, пепельные волосы. Ее наряд может быть серо-синим, лавандовым или бежевым. Даже, несмотря на то, что на ней слаксы, она всегда немного лениво ставит одну ногу перед другой наподобие грациозного животного. Шаг за шагом. Как будто большая честь быть асфальтом под ее туфлями Prada или Balmain тридцать восьмого с половиной размера. Она высокая. Стройная. У нее есть стиль и нет детей, чтобы испортить талию или грудь. Нет детей, чтобы подсчитать, оценить или угадать ее возраст. Манон равнодушная. Назвать ее холодной было бы преувеличением. Сартр косоглазый. Она купила его однажды в пятницу днем на набережной Межисри, именно потому что он был похож на Сартра. На самом деле она не хотела бассет-хаунда. Она искала пуделя. Или же она просто заходила в зоомагазины вдоль набережной, чтобы ощутить колющее недомогание в сердце, называемое сочувствием? Когда она была маленькой, ее родители держали собаку, потому что ни братьев, ни сестер у нее не было. Как будто это что-то объясняло. У нас же нет детей! — сказала она Зефиру, кода он вернулся из клиники и был встречен лающим косоглазым щенком породы бассет-хаунд. Поскольку у нас нет детей, я считаю, что у нас должна быть собака. Как будто это что-то объясняло. Кроме того, собака подчеркивает красоту своей хозяйки. Не потому ли она ее купила? Кто знает?

И то, что ее должны звать Сартром, было очевидно. Ну, конечно! Все, что мог сказать продавец овощной лавки, когда она представила его собаке.

Вам удалось то, что никогда не удавалось Симоне де Бовуар!

И что же?

Держать Сартра на поводке.

Хотя Манон занимается спортом два раза в неделю, она изнежена. Это похоже на восточную лень. Ее мама родилась на Кавказе, папа — армянин. В «Les Chevelus» на улице де Мартир каждую третью неделю заботятся о том, чтобы сохранить соответствие между цветом волос в паспорте и «действительностью». Даже без туши у нее темные глаза. Карие. Он знает, что густые волосы на ее лобке черные. Он не знает, кому еще об этом известно. Манон не говорит о своем прошлом. Она вообще немного рассказывает. Выйдя на улицу Дюнкерк сегодня с утра, она была сама собой: флегматичная женщина с некрасивой собакой. Она по-прежнему заходит в зоомагазины, но не для того, чтобы приобрести еще какое-нибудь животное, а чтобы купить игрушки и витамины для своей собаки. Зефир терпеть не может, что Манон говорит о Сартре как о человеке. Мой мальчик. Но так делают настоящие собачники. Зефир не очень любит Сартра, он полагает, что тот слишком много времени своего щенячества провел в клетке и, чтобы исправить дефект воспитания, нужна какая-то особенная любовь к животным. Вообще он считает, что эта собака — излишнее проявление литературности.

Манон приглашает мужа в спальню скорее по привычке. Он совсем не видит ее чувств, не говоря уже о страсти. Манон приглашает в постель, и у него такое ощущение, что каждый раз он должен делать все, как в первый раз. Если он спрашивает, можно ли войти, в ответ всегда тишина. А если он намекает на что-то, поцеловав ее в затылок или погладив плечи, она отодвигается. Так что этого он уже давно не делает. И они, конечно, не говорят о сексе.

Он даже не уверен, что ей это нравится. Может, это просто животная похоть, с которой хорошая супруга должна мириться. И она, конечно, ничего от него не требует. Она бесстрастна. И это его возбуждает. А если бы он спросил: это игра? — она бы вряд ли ответила.

Они встретились случайно, как это обычно бывает. Он сидел в Люксембургском саду и выглядел как типичный готовящийся к экзаменам студент. Где всю зиму были эти красивые девушки? В этом году в моде более короткие платья? Не очень подходящее место, если ты серьезно относишься к экзамену. По анатомии. И вот подошла она и села рядом. Помешало ли это ему?

Шея, collum; ключица, clavicula; грудь, mammae. Голубая футболка без рукавов. Плечо, brachium; ulna, локоть; предплечье, antebrachium. В правой руке книга. Безымянный палец — он не помнил латинское название — украшало скромное кольцо с бриллиантом. Это его смутило.

Разговор с незнакомой женщиной не может начинаться с вопроса, замужем она или помолвлена. А как, кстати, начинают разговор? Она была очень сосредоточена, ритмично переворачивая страницы. Она сидела слева от него, так что названия книги он не видел. В этой девушке было что-то знакомое. Тем летом, когда ему было двенадцать или, может, одиннадцать лет, ему казалось, что все вокруг находится в движении. По крайней мере, он помнит, что было лето, и внезапно перед ним посреди тротуара возникла она. В синем плаще. Босиком. Да, так оно и случилось. В Париже. И он знал, что женится на этой девочке. У нее были миндалевидные глаза. Она улыбнулась и исчезла. Она ли сидит сейчас рядом с ним здесь, в Люксембургском саду, спустя много лет?

Но с избитого «мы никогда раньше не встречались?» разговор начинать нельзя.

Он и по сей день не знает, был ли у нее в детстве синий плащ.

Внезапно она поднялась со скамейки и ушла. Броситься за ней вдогонку было бы как-то несолидно. К тому же это могло ее отпугнуть. Только когда она повернула налево и исчезла из поля зрения, он за ней побежал.

У его отца был друг, старый пианист, он сейчас такой же старый, как и в детстве Зефира. Словно предсказание и то, как оно исполнилось, состарили его раньше срока. С тех пор время как будто совсем его не трогало. И почти каждый раз, когда он и его отец вместе пили вино, он говорил о своей попусту растраченной жизни. А история была такая. В год появления Зефира на свет этот пианист пришел к очень известному в Калифорнии астрологу. Для Генри Миллера и других кумиров пианиста он был своего рода проводником по жизни, и вот настала очередь его самого. Вы, сказал астролог, получив данные о квадратуре и оппозиции в гороскопе, в течение двух лет встретите женщину. Она богата. Красива. И она сделает вас счастливым. Возможно, вы упустите свой шанс в первый раз, но я вижу, что вам еще представится случай. Убежденный в том, что это должно произойти, пианист, принадлежащий к безынициативным типам, постепенно свыкся с этой мыслью. Меньше чем через два года он поселился в Афинах и по вечерам часто ужинал в маленькой таверне в Плаке, в которой тогда было не так много туристов. И вот однажды он увидел женщину, сидевшую за большим круглым столом в окружении друзей. Он был очарован. Не просто потому, что она была красива, но потому что она выглядела так, как будто ради нее одной был создан этот мир. Лишь под конец ужина, когда вся компания покинула ресторан, его осенило, кто прошел мимо него. Он выбежал на улицу, но ни женщины, ни ее свиты нигде не было видно. Он ругал себя за пассивность, проклинал свою бездействие, но утешился предсказаниями астролога.

Настала зима. Потом весна. Дело было в Нью-Йорке. В тот вечер он стоял на углу авеню Лексингтон и 52-й улицы, потому что ему надо было позвонить приятелю. Но телефонная будка занята. Невыносимо. Не может ли она поскорее закончить разговор? Женщина сразу же положила трубку и обернулась, чтобы открыть дверь, — он увидел, что это была она. Именно она. Но еще красивее. Еще ослепительнее. Их глаза встретились. Встреча. Женщина из Плаки. Она вряд ли его узнала, но у него возникло чувство, что они распахнулись навстречу друг другу. Она не уходила. С возможностями дело обстоит так: если они не осуществляются, то обращаются в невозможность. Она не могла стоять долго. Пианист застыл в ожидании и ничего не предпринимал. Как в старом черно-белом кино, она достала из сумки носовой платок. И уронила его! Закон всемирного тяготения завладел всем существом пианиста. «Как будто батистовый носовой платок?», пришла ему в голову пустая мысль, когда, парализованный тем, что ситуация требовала действия, он наклонился за белым кусочком ткани. С трудом, словно двигался под водой, он протянул ей то, что она уронила. Носовой платок. Который в действительности был ключом. Ключом к Счастливой Жизни. Он не проронил ни слова. Она тоже ничего не сказала. Достала из сумки ключ. Ключ от машины. Села в нее — в большой, с голубым отливом кабриолет. Ей больше нечего было здесь делать, она повернула ключ, нажала на педаль и оставила пианиста с его потерянной жизнью. Хотя эта история грустная и бесполезная, как собака, которая пытается поймать собственный хвост, она всегда нравилась Зефиру. Может быть, потому что он часто ее слышал.

Он оставил учебник по анатомии, но слишком поздно за ней побежал, и, конечно же, вспомнил историю пианиста. К счастью, Зефир никогда не был у астролога, он просто снова хотел увидеть эту девушку и готовился к экзамену только в Люксембургском саду, не сдал его и встретил ее в одной компании полгода спустя.

Он был не единственным, кого очаровала ее подчеркнутая элегантность, но он был единственным, кто делал вид, что не замечает ее. Кольцо с бриллиантом, как оказалось, было родительским подарком. К следующему Рождеству они уже были женаты. Отец Манон в третьем поколении владел ювелирным магазином на улице Риволи. Магазин находился далеко не в фешенебельной части улицы, а украшения, что там продавали, не были парижанам по вкусу. Сюда чаще всего приходили женщины, которым нравятся броские кольца с большими камнями, и мужчины с длинными ногтями на мизинцах и слабостью к толстым золотым браслетам. Семья Альвазян оценила значимость необычных витрин задолго до того, как это поняли дома высокой моды. К Рождеству все четыре витрины украшали сверкающие драгоценностями кукольные домики.

Мать Манон любила прежде всего себя, потом свою дочь, с Альвазяном она была на «вы» и обращалась к нему односложно. Поначалу она не просто намекала, что новый знакомый Манон не принадлежит к их кругу. У нее каждый день болела голова от этого союза. Но Зефир знал, как добиться расположения, и еще до свадьбы мадам Альвазян рассказывала всем, что Манон помолвлена с многообещающим и совершенно очаровательным врачом. Кроме будущего наследства Манон и ее имущества в качестве приданого она приписала своему зятю законченное высшее образование. В то лето, когда молодые обручились, вся семья должна была поехать в Прованс, но камни в почках Зефира изменили их планы. Альвазян и его жена врезались в дерево на дороге между Опс и Фокс Амфу, и Манон унаследовала все. И хотя Зефиру не нравилась большая квартира с темной мебелью на улице Дюнкерк, они переехали туда — в дом ее детства.

Со временем старые диваны заменили новыми, а персидские ковры и мейсенский фарфор покрыли долги, накопившиеся за время его учебы. В первые годы супружеской жизни казалось, что все вокруг им улыбались. Они были и остаются красивой парой. Но его раздражает, когда люди, глядя на фотографии его матери в молодости, говорят, что она — вылитая Манон. Он и сам это отлично видит. Они становятся все больше похожи друг на друга. Может, поэтому их нередко спрашивают, женаты ли они. Нет, мы брат и сестра, отвечает он шутки ради. Манон это раздражает, а Зефира веселит. Когда он покупает билеты на какую-нибудь выставку, он всегда говорит: два детских. Кассира это, как правило, забавляет. А Манон кажется, что муж ведет себя как ребенок.

Да, вот поэтому я и покупаю детский билет. Один детский и один взрослый, говорит он. И, само собой, дает понять, что взрослый билет для нее. Но она не считает это забавным.

Он на голову выше, и вместе они весят всего сто двадцать пять килограммов. У него, как и у нее, темные глаза. Когда они идут по улице, заметно, что их движения повторяют друг друга. Элегантная пара. У него темные с проседью волосы, средней длины, постриженные, как у дирижера.

Зефир думает, что он и сам в известной степени ребенок, и его вполне устраивает, что у них нет детей — не считая, конечно, Сартра. Насколько он знает, она никогда не проверялась и не требовала, чтобы проверился он. Она вообще об этом не говорила. Была бы жива ее мать, все было бы по-другому. Образцовая жизнь требует по крайней мере одного ребенка.

Его мозг устал. В Токио улицы не имеют названий. Он не знает, почему он вдруг об этом подумал. Ненужные знания из школьных уроков. Уставший мозг может быть нелогичным. Самый большой город в мире действительно не структурирован. Он еще какое-то время пребывает в задумчивости.

~~~

По улице едет машина, заставляя окна дребезжать, а его барабанные перепонки испытывать неприятную щекотку. Ее грудь тяжелая. Сладостный аромат исходит не только от груди, он обволакивает все ее тело. Мать и ребенок пахнут одинаково. Лулу четыре месяца. С самого рождения от нее исходил такой аромат, что можно было подумать, она спустилась прямо из райского сада. А сейчас она просто сладко пахнет. Ребенком. Молоком. Матерью.

Правда, она хорошенькая? — спросила Роз, когда родилась Лулу.

Ему было нелегко, так как он считал, что она похожа на обезьянку. Но сейчас она просто необыкновенная. Очень красивая. Новоиспеченные мамочки, должно быть, имеют особое зрение. Только когда девочка начала улыбаться, он понял, что Лулу — маленький человечек. Она лежала между ними и внезапно одарила их широкой улыбкой. Роз заплакала, а он… — да, он смутился. Потому что только тогда осознал свой интерес к этому ребенку. Он не уверен, любовь ли то, что он чувствует, когда держит Лулу на руках. Он не любит копаться в чувствах.

Как раздражает эта машина! Токе не понимает, почему она от этого не просыпается. Но Роз — соня, и если бы можно было извлекать гомеопатическое снотворное из ее дыхания, то оно могло бы принести миллионы.

Ее кровать узкая. Иначе не было бы места для стола, стульев, маленькой кроватки Лулу и подаренного им телевизора.

Это один из его самых бездушных подарков. Но Роз ему рада. «Кто хочет стать миллионером», сериал «Спасатели» и… — он не очень в курсе того, что она смотрит, когда его нет. Все совершенно никчемное, кроме разве что «Фильма дня», когда порой показывают неплохие вещи. За неделю до предполагаемой даты родов они смотрели «Ран» Куросавы, версию «Короля Лира». Он купил телевизор с системой Dolby surround, но ребенок в животе, то есть Лулу, не хотел звуков убийств, плача и пожара, хоть и японских, и у него даже не было возможности заткнуть уши. Ребенок хотел вырваться из этого кошмара, и Роз пошла рожать в ту же ночь. После этого она предпочитает смотреть «Спасателей» и «Отель Каролины». Когда он приходит, она чаще всего спит. И хотя старый паркетный пол скрипит, маловероятно, что он ее разбудит. Ее может разбудить лишь Лулу, которая, к счастью, начала нормально спать. Она не просыпается, даже когда они занимаются любовью. И мама Лулу тоже почти не просыпается. Токе не может понять, выпивает ли Роз. В квартире никогда нет пустых бутылок. Но их можно выбросить. Что-то ему подсказывает, что этот сладковатый аромат не только от молока. Однажды он нашел полбутылки рома в комоде. Кроме того, ее выдает крепкий сон. Да, может быть. Когда она на работе, она не пьет. Даже если клиенты угощают ее. Но после того, как она вытрет последний стол и выбросит фартук в корзину для белья, наступает время ритуала: большой пастис. Хозяин не имеет ничего против. Токе, конечно, тоже не возражает. Она ведь не его собственность.

Он считает, что ее настоящее имя вульгарно. Сложно дать человеку имя через двадцать четыре часа после рождения. Но таков закон. Как быть, если родители представляли, что их ребенка должны звать Йонатан или Сара, а рождается светловолосое дитя, которому темное имя совсем не подходит? И то, что девочку можно назвать Дезире, недоступно его пониманию.

Дезире — желанная. Он и желает ее, но все равно называет Роз.

Ты считаешь меня соней?

В смысле?

Тебя раздражает, что я слишком много сплю?

Это твое дело.

Я в этом толстая?

Нет, ты прекрасна! На самом деле это короткое платье в горошек ее слегка полнит. У нее на коленках ямочки. Но без одежды она такая, какая должна быть.

Ты стесняешься меня?

О, только не это.

Нет, я не про то, что ты стесняешься показать меня своим друзьям, а о том, что я не понимаю, о чем ты пишешь?

Мы же не обязательно должны быть одинаковыми, правда?

Да, но я так хотела бы почитать одну из твоих книг, хотя, когда ты читал что-то свое, мне показалось это сложным. Мне вообще больше нравится, когда ты что-нибудь рассказываешь.

Миленькая моя, я абсолютно ничего не имею против того, что ты читаешь эту муть. На столе перед телевизором лежит стопка книг из серии «Арлекин». Скорее наоборот — вот расскажи-ка мне, о чем… так, посмотрим… о чем, например, «Тайна Дарси»?

Роз начинает пересказывать историю, которая так же банальна, как и сама жизнь, и которая никогда не банальна, если именно ты являешься ее участником. Она рассказывает усердно, и ее глаза увлажняются, когда история приближается к концу. Но, в отличие от жизни, книги «Арлекина» всегда хорошо кончаются. Именно поэтому они продаются неделя за неделей, год за годом. Странно только, что читательницы не могут догадаться, как строится сюжет, и продолжают покупать все новые книги.

А ты могла бы перечитывать только эти три истории снова и снова?

Ты думаешь, я тупая, Токе? Вообще-то между «Свадьбой доктора Бедингфилда» и «Обещанием капитана Скотера» большая разница.

Да, я вижу. Истории не похожи друг на друга, хотя говорят, что во всей мировой литературе всего восемь сюжетов, а все остальные — только вариации какого-нибудь из них.

Перестань издеваться!

Я не издеваюсь. На самом деле, мне бы хотелось, чтобы именно я написал эти книги. Только подумай, писать для такой большой аудитории. Это, должно быть, необыкновенно.

А твои книги много кто читает?

Ну, сложно сказать, сколько людей их читает, я получаю лишь отчет от издательства о том, сколько их покупают, а это не одно и то же.

Ты не хочешь подарить мне какую-нибудь книгу?

Да, обязательно, когда-нибудь. Но я не думаю, что тебе понравится. Ты прекрасна, несмотря на то, что не читала мои книги. И кстати, Роз, иногда я пишу под псевдонимом.

Психо… что?

Псевдоним. Своего рода маска.

Как у Зорро? Даже не пытайся вешать мне лапшу на уши. Не верю, что на твоем портрете в книгах на тебе маска.

Он прижимает ее к себе. Какая же ты глупая, Роз. Сейчас нет ничего страшного в том, что он это говорит, лишь бы он говорил это именно так. На книгах «Галлимара» никогда нет фотографии писателя. И разве недостаточно того, что я для тебя Токе, а ты для меня Роз?

Так бы сразу и сказал.

Она смотрит на него. Ее взгляд такой преданный, что глубиной своей искренности внушает страх.

Почему ты никогда не спишь, Токе?

Сон не относится к моим привычкам.

Почему ты пишешь под другим именем?

Женщины всегда задают так много вопросов?

Вероник утверждает, что женщины говорят в семь раз больше мужчин.

В семнадцать!

Ничего себе, это правда?

Еще какая!

Тебя раздражает, что я так много говорю?

Только когда ты спрашиваешь.

Перестань!

Она бросается на кровать, задирает платье в горошек и дерзко на него смотрит. В этот момент Лулу начинает плакать. Ох, черт возьми, недовольно гримасничает Роз.

Токе берет Лулу на руки. Несложно заметить, какая она хорошенькая: большие темные глаза с интересом разглядывают всех и вся, правильной формы носик, ротик в форме сердечка, красивые русые кудряшки.

От нее не убежишь, смеется Роз, позабыв о своем недовольстве, и расстегивает платье, чтобы покормить Лулу.

У меня и не было таких мыслей.

Ну, а как насчет твоей жены и всего прочего?

Все уладится, ты просто должна немного потерпеть.

Да, но мы знаем друг друга уже почти три года… и…

Это мужское дело.

Правда? Она смотрит ему в глаза. Откуда у нее этот взгляд? У обычной женщины не может быть такого взгляда. Или может? Обычно она смотрит на него более простодушно. Роз очень хочет верить ему, и маленькая ручка Лулу, касающаяся ее груди, заставляет его самого верить в то, что все образуется. По крайней мере, сейчас. Просто все немного сложнее, чем кажется.

Мы могли бы жить за городом, да? В смысле, ты же можешь писать где угодно? И Лулу могла бы бегать и играть в каком-нибудь садике.

Токе замечает языковой прием, которым она пользуется, говоря «в каком-нибудь», а не «в нашем» саду.

Или в каком-нибудь маленьком городке, где я могла бы работать, как здесь.

Роз работает в местном бистро. «Le Bouquet du Nord». Красивое и хорошо освещенное место между улицей Мабёж и бульваром Мажанта. Бистро не самое шикарное, таких в Париже тысячи. Открыто с семи утра до одиннадцати вечера. Круассаны, сэндвичи, пиво для полуночников. Моя жена меня не понимает, говорит один, пока другой секретничает о своей измене. Блюдо дня и картофель фри. Два кофе. Спасибо!

До того как родилась Лулу, Роз работала в две смены: с семи до трех и с трех до одиннадцати. Но у нее так опухали ноги, что, приходя домой, она еле снимала туфли. Ей дают хорошие чаевые, и она слушает и одновременно с этим разливает пиво. У нее это неплохо получается. Роз одарена способностью слушать. Терпеливо. Во всяком случае, на работе. Не удивительно, что мсье Мишель — ее хозяин — и постоянные посетители скучают по ней сейчас, когда у нее декретный отпуск. Без нее все совсем по-другому.

Это была страсть с первого взгляда. Токе не стесняется признать это, а Роз никогда не устанет слушать его рассказы про то, как он за ней следил.

Нет, ты обычно говоришь «шпионил». Роз вроде маленького ребенка, которому нужно снова и снова рассказывать сказку про Красную шапочку и Волка, и слова должны стоять в том же порядке, что и в прошлый раз. А дальше?

Ну вот, я сидел и делал вид, что пишу, но я смотрел на тебя всегда, когда ты отворачивалась.

А что было, когда я уходила домой?

Ты же отлично знаешь.

Все равно расскажи.

Ну вот, я стоял и смотрел на то, что та, кто живет подо мной и те, кто живут этажом выше, не могут видеть.

Что?

Шелковая блузка, которая медленно…

Как медленно?

Та-а-ак медленно. Он медленно проводит указательным пальцем по ее руке. Медленно падала на пол. Сосед снизу работал за компьютером. Семья, живущая наверху, смотрела телевизор. Свет экрана мерцал на их лицах. Но я смотрел на тебя.

Ты возбуждался?

Гм…

Ну и как?

Да так!

И что?

Не скажу.

Ну, скажи!

Дальше ты знаешь.

Но я снова хочу послушать.

Хотя Роз читает только незатейливые книги серии «Арлекин», она одержима словами. Она верит в слова и любит, когда он их произносит.

Расскажи, как ты хотел меня. Скажи, что ты хотел со мной сделать, вздыхает она, лежа под ним.

Она его любовница, его порочная связь. Когда она сказала ему, что беременна, он пришел в бешенство. Аборт. Это же легко. Он обязательно найдет хорошую клинику. Деньги — не проблема. Во всяком случае, он думал, что это дешевле, чем платить ребенку восемнадцать лет, но об этом он, конечно же, не сказал. Все было не так просто: она держала это втайне или, точнее сказать, — он был вынужден уехать на месяц в отпуск в Бретань и, когда вернулся в июне, Роз заявила: это единственный способ, благодаря которому я могла сохранить в себе частичку тебя. Я так по тебе скучала. Она была на четвертом месяце.

Он пришел в ярость.

Но в первый раз возникло ощущение, что Роз проявила характер взрослого человека. Она больше не была кошечкой. Она была львицей, защищавшей свой плод. Женщина, чтоб ты знал, не может забеременеть одна, криптокатолик несчастный, и если ты не хочешь знаться со мной и с ребенком, то это твоя проблема! Ты будешь платить ребенку, это я тебе обещаю. И если ты не веришь в то, что ты отец, можешь проверить.

Криптокатолик. Слово-то какое. Токе онемел. То, что росло в ее животе, было, с одной стороны, очень абстрактной, а с другой — конкретной проблемой. Хоть проблема и была названа «ребенком», но для него это было чем-то, что нужно изжить. Тогда он не осознавал, что ребенком была Лулу. Что тот смех, который исходит из ее беззубого ротика, когда он целует ее в шейку, может причинять такую боль, какую причиняет только мимолетная радость. Когда Лулу смеется, ее рот становится большим и совсем не похож на сердечко. Ее детский смех исходит прямо из животика, как подарок из неизвестной страны.

Он придавал особое значение тому, что Лулу родилась в день рождения его бабушки, хотя такие вещи имеют значение только для тех, кто думает, что это важно.

Они живут напротив друг друга. Да, все очень запутанно, но так когда-то все начиналось.

Маленькая квартирка Роз могла бы быть комнатой прислуги в большой квартире. Сейчас «La Belle époque»[1] разрезан на мелкие кусочки. Окно выходит на улицу, две ложные двери, крошечная кухня и ванная, в которой, по мнению Роз, есть то преимущество, что можно сидеть на унитазе и одновременно блевать в умывальник.

Пространство, в котором нужно быть очень расчетливым в движениях. В самом начале их отношений он мог видеть из своей квартиры, как она надевает пальто, так что они выходили на улицу одновременно. Туда, где они друг друга не знают. И она должна понять: ей нет смысла делать вид, что они знают друг друга, если он идет под руку со своей женой. В «Bouquet du Nord» они обмениваются только теми словами, которыми обычно обмениваются официантка и посетитель. Это его возбуждает. И слова значат нечто иное, чем то, что они говорят. Например, она может спросить: «Вы не хотите еще молока в кофе?», а он может ответить: «Нет, спасибо, пока нет». И она знает, что они скоро увидятся в том мире, в котором они друг с другом на «ты». Но если она спрашивает, желает ли он большое или маленькое пиво, и он берет маленькое, она знает, что сегодня ей ждать нечего. Он никогда не дает много чаевых, немногословен и, конечно, не позволяет себе всякие фривольности, как некоторые из посетителей.

Пожалуй, он так же острожен в высказываниях, когда они лежат в постели. Да, им нужно найти другое место. Он говорит ей об этом. Но он не говорит, что им нужен дом за городом с каким-нибудь садом. Этого он не говорит.

Токе, а как твоя жена в постели?

Как женщина.

Нет, ответь. Если ты не ответишь, то я расскажу ей, что ты делаешь со мной, так и знай!

Роз, посмотри на меня. Ты же все знаешь. Иначе между нами все кончено.

Это всегда было его козырем, но после рождения Лулу это стало просто словами. Он будет скучать по малышке. Он действительно будет скучать.

Почему у нее больше прав на тебя, чем у меня?

У кого?

У твоей жены.

Роз, ни у кого нет прав на другого человека. И ни у кого нет права испортить жизнь другому.

Да, и у тебя нет такого права. Я тоже человек. И, кроме того, это не может оставаться тайной всю оставшуюся жизнь. Паулин знает, кто отец Лулу, Пьер и Клэр знают, и… Когда речь заходит об этом, она всегда плачет, и в ней столько же слез, сколько и слов.

И Токе всегда ее утешает. И они больше не говорят об этом до следующего раза. И — да, это все очень запутанно. А что будет, когда Лулу начнет кричать ему «папа» на улице? Нет, им нужно найти другую квартиру.

Дом за городом, Токе! Разговоры с Роз часто одни и те же. То, что они делают, и то, что она говорит, почти то же самое, что они делали и говорили, когда были вместе в прошлый раз, и, вполне вероятно, то же самое, что они будут делать и говорить, когда встретятся снова. Но повторы имеют свою прелесть, так, наверное, и должно быть в свободных отношениях. В этом есть какое-то постоянство, и это нравится Токе. Правда, то, что он иногда заходит на пять минут, просто поцеловать Лулу в шейку, — это что-то новенькое.

Не уходи, Токе. Останься ненадолго. Ты не хочешь?

Но он не может. Он должен идти работать.

Я не понимаю, у писателя ведь нет работы в привычном смысле слова?

И вот он в двадцать седьмой раз объясняет ей, что это такая же работа, как и все остальные, и что он должен придерживаться расписания, как и она, когда должна быть в бистро. Когда он уходит, он чувствует в носу запах ребенка. Запах Лулу.

~~~

Эрик всегда рано выходит из дома, потому что быть на работе вовремя для него важнее всего. С такой же пунктуальностью он уходит с работы. Нет никаких оснований раздаривать свое время. На самом деле ему ближе ехать от Северного вокзала, но он предпочитает метро от станции «Анвер», так как ему не нравится долго идти под землей до своей линии. Он лучше пройдется на свежем воздухе и понаблюдает за людьми. Он подымает воротник, сует руки в карманы. И хотя весна уже не за горами, сегодня вечером ужасно холодно. Совсем скоро первое марта, но в течение дня несколько раз шел снег. Легкие, порхающие, как бабочки, белые снежинки. Эрик обращает внимание на погоду и освещение. Он всегда обращает на это внимание. Эрик принадлежит к тем людям, которые могут испытывать чувство ликования, когда косые лучи солнца падают на улицу, на которой он живет, когда окно напротив становится золотистым или когда дождь делает шиферные крыши глянцевыми, словно они из металла. Эрик относится к тем людям, которые обращают внимание на детали. Сегодня он видел молодую пару, сидящую в кафе на углу. Они расстегнули пальто и делали вид, что пришла весна. Она, закрыв глаза, пыталась впустить внутрь солнце. Ее спутник не смотрел на нее, он был погружен в чтение газеты, но Эрик не мог оторвать от нее глаз: было ощущение, что она звала весну. Снежинки сверкали на солнце. Дразнили.

Сейчас холодно, Эрик вынужден идти быстрее, чтобы не замерзнуть. Не потому, что он опаздывает. До работы еще час с небольшим.

Если Чарли на месте, он может заглянуть к нему. Чарли, он не очень умный. Или как раз, наоборот, умный. По крайней мере, у него хороший бизнес и он даже взял ассистента. Было непросто найти такого же. Мужчину. Настоящего мужчину. Это и не удалось. «Десять роз» написано на скрипучей вывеске в форме рук, вместо ногтей — розы. «Маникюрный салон». И там сидит Чарли — большой лысый тип с татуировками и в комбинезоне. Настоящий мужчина, который любит мотоциклы. И женщин. Он сидит здесь — этот шкаф — и приводит в порядок женские ногти. Гениально.

Смажь вывеску, старик! Эрик заглядывает в салон.

Я тоже говорил об этом Чарли. Ассистент, который называет себя Домиником, встряхивает кистью так, как не умеют даже женщины. Но он просто не хочет слышать, что я говорю.

Тебя это смущает? Чарли не отрывается от работы и дует на розовый ноготь молодой девушки. Ему не обязательно отвлекаться, чтобы понять, что это Эрик. Хотя он далеко не единственный мужчина, который заходит сюда поболтать.

Эрик, время на пиво найдется?

Нет, ты спятил, я еду на работу. Но от чашечки кофе не откажусь.

Чарли пьет пиво и продолжает полировать ногти. Эрик дует на горячий черный кофе. Чарли зажигает сигарету. Сочетание сигаретного дыма с ацетоном оставляет во рту неприятный привкус.

Я придам ногтю на мизинце более округлую форму, так будет лучше. Хорошо? Мастер щурит из-за дыма левый глаз.

Угу, отвечает девушка, одетая в юбку-шотландку и гольфы. Ей нет еще и двадцати лет. Доминик помогает своей клиентке, одной старушенции, надеть пальто, она благодарит за маникюр и уходит из салона с растопыренными пальцами.

Эрик открывает ей дверь и получает за это одобрительный женский взгляд. Стеклянная дверь не успевает закрыться, как входит очередная посетительница, и Эрика снова одаряют взглядом, в значении которого ошибиться нельзя.

Ты, черт возьми, самый настоящий рыцарь, Эрик. Не понимаю, почему телки с утра до вечера не прыгают к тебе в кровать.

Пожалуй, немного фривольная речь в присутствии женщин. Но, по-видимому, именно эта непосредственность обеспечивает Чарли клиентуру.

Ты не думаешь, что это стесняет твоих клиентов? — спросил однажды Эрик.

Они хотят этого! Это им нравится! — ответил Чарли.

Он склонился над своей работой. Представляешь? В воскресенье я видел Harley.

А разве у тебя его нет?

Три. Но с мотоциклами — как с женщинами. Разве их бывает слишком много? Только деньги держат тебя в рамках, понимаешь?

Эрик не знает, что ответить. Все-таки здесь представительница противоположного пола. Хотя одета она как мужской представитель шотландского клана.

Ну ладно, Чарли, мне пора. Но если ты будешь в четверг, то я забегу и постараюсь сделать что-нибудь с твоей вывеской.

Чарли с удовлетворением рассматривает десять розовых роз, которые цветут в горах Шотландии. До встречи! — кричит он.

Хотя он ездит на метро каждый день, ему никогда не перестанет нравиться этот сухой затхлый воздух и то, что это самый быстрый вид транспорта. Поезда следуют один за другим. Электрические гусеницы. Нонсенс. Несмотря на безликие вагоны, Эрик считает, что в метро есть своя поэзия.

В вагоне трио музыкантов. Цыгане играют просто сногсшибательно и зарабатывают кучу денег. Женщина, посмотревшая на него, когда они заходили в вагон, улыбается. Оркестр кланяется и благодарит.

Клиника Артман — рядом с Американским госпиталем — самая фешенебельная больница Парижа. Питание, как в роскошном отеле. Естественно, только одноместные палаты. Безукоризненная работа врачей и персонала. Кроме того, здесь нет ни одной некрасивой медсестры. Это неписанное правило. Как для стюардесс в былые времена. Врачам не обязательно хорошо выглядеть, но очень многие выглядят хорошо. Потому что у них есть на это средства. Эрику было несложно устроиться туда на работу. Конечно, его спросили о квалификации.

Мы же не можем рисковать и взять на работу недоучку, прочавкал ответственный за персонал и строго посмотрел на него сквозь толстые стекла очков. Но, являясь студентом второго курса, вы пригодны для этой работы.

Поначалу Эрик работал в обычных палатах, со временем его повысили, и он перешел в реанимацию. Дежурства никогда не бывают меньше двенадцати часов и хорошо оплачиваются. Он заходит в раздевалку. И, хотя он всегда считал, что сабо на резиновой подошве — самая ужасная обувь после туфель с перетяжкой, ему нравится переодеваться из повседневной одежды в профессиональную. Пахнущую хлоркой и свежевыглаженную. Всегда.

Вы выглядите счастливым, Эрик! Изящная медсестра мадам Клавель улыбается ему, проходя мимо. У вас в четырнадцатой палате новый пациент.

Он проверяет журнал. Палата четырнадцать, мадам Флёри. Тромб в сердце, отек легкого. Лежит в коме. Он стучится в дверь, хотя знает, что пациентка без сознания. Он заходит в палату, которую, несмотря на аппараты и резко выраженный больничный запах, на первый взгляд, можно принять за хороший номер в пятизвездочном отеле.

Такое же отсутствие уюта и индивидуальности. Все палаты одинаковые, только в них по-разному падает свет. Но зимой не важно, на восточной или на западной стороне находится палата. У Эрика чередуются вечерние и ночные смены, дни он хочет оставить для себя. Он любит эти бессонные ночи на десятом этаже в клинике Артман. Он заменяет Жана — студента-медика третьего курса. Зануду и зубрилу.

Coronar occlusion, oedema pulmonares. Это должно звучать естественно, но не звучит. Голос Жана как скрипучая дверь.

Пациентка — женщина в возрасте между «пожилым» и «преклонным». Хотя она сейчас в коме, легко увидеть, что, будучи в сознании, она тратит много времени на уход за своей внешностью. Ее ногти отполированы, волосы покрашены в несколько разных оттенков серого, а безымянный палец той руки, которая лежит на одеяле, украшают три кольца: два кольца-дорожки и одно с большим сапфиром. Рука тонкая и изящная, как будто она никогда не была причастна к мытью посуды.

Ее обнаружила консьержка. Острый инфаркт. Если бы ее не нашли, она бы уже давно отошла в мир иной. Я не помню, какой в этих случаях процент смертности. Жан записывает себе, что ему надо не забыть это найти. Но сейчас ее состояние стабильное.

Сколько ей лет?

Давай посмотрим. Он заглядывает в журнал, лежащий рядом с кроватью. Семьдесят восемь.

Родственники есть?

Нет. Ну ладно, я оставляю ее на тебя. Хорошего дежурства, Эрик. Следи за тем, чтобы ей давали и морфий, и наперстянку.

Спасибо, он не вчера родился. Как будто он автоматически это не проверит. В самом деле, он не может представить себе более удобной работы.

Конечно, ему ни в коем случае нельзя спать, поскольку он должен сохранять бдительность. Ночная тишь белая. Звук от электрокардиограммы красный. Он с нетерпением ждет лета, когда щебетание птиц на рассвете перенесет его мысли на гобелены в музее Клюни. Женщина с единорогом, окруженная животными и птицами, на красном фоне. Он слышит плетение ткани лучше, чем видит его. Жалко, что трудно посмаковать слово, означающее эту способность: это называется синестезия, но это слово горчит у него во рту. И почему, собственно, ждать другого времени года? Он сидит и рассматривает впалые щеки пациентки. Почему не радоваться зиме, которая никак не хочет отступать, хотя и превращает снег во что-то бутафорское. Скоро наступит март. Потом придет лето, потом опять зима, мы станем на год старше и ближе к тому, чего боимся. Он обходит кровать. Мерит ее пульс и читает журнал.

Кофе? — спрашивает одна из хорошо сложенных медсестер.

С удовольствием. Наступает ночь, и он достает карандаш и блокнот из кармана рубашки. С возрастом Эрик развил и довел до совершенства свой почерк, который сейчас на два миллиметра меньше, чем буквы в телефонном справочнике. Те блокноты, в которых он пишет, всегда куплены в «Gibert Jeunne» на площади Сен-Мишель, и их обычный формат восемь на пятнадцать сантиметров. Карандаш тонкий, как иголка. Его внимание к письменной работе всегда такое же пристальное, как и внимание к пациенту. Он любит эти ночи.

В 3.47 у мадам Флёри из четырнадцатой палаты происходит новый сердечный приступ. В семь часов, когда Эрик переодевается, ее состояние снова стабильное. Это далеко не первая спасенная им жизнь.

По дороге домой в утреннем метро он немного дремлет, и, хотя знает дорогу наизусть, не засыпает. Выходит на своей станции.

~~~

Манон всегда причесывается, наклонив голову вперед. Надо сто раз провести расческой по волосам, учила ее кавказская бабушка. И тогда у тебя будут густые волосы. Она же научила Манон готовить.

Интересно, хотелось бы попробовать.

И как доктор это себе представляет? Ты же никогда не бываешь дома к ужину.

Зефир подходит и кладет руку на ее затылок. Когда она выпрямляется, то ловит его взгляд в зеркале. Она не знает этого мужчину. Они занимались любовью несколько дней назад, и все равно он кажется ей недоступным. Когда она была маленькой, она мечтала выучить какой-нибудь иностранный язык, не понимая его. Она представляла себе, что учит китайский, представляла, что использует слова, правильно их располагает, произносит их тоже правильно — и не понимает. Она не любит понимать. Не потому ли она ответила «да», когда Зефир просил ее руки?

Что ты сегодня делаешь?

Она морщит лоб. Думаю, занимаюсь собой.

А тюрьма?

Может быть.

Опять он за свое. Поймет ли он наконец, что никогда не получит ответов на свои вопросы?

И что он не должен стараться с ней сблизиться. Если только она сама того не пожелает.

Отвечать — любезность. Не отвечать — отказ. Отказ — своего рода пружина в их отношениях.

У Манон и Зефира нет друзей. Они довольствуются знакомыми. Сильви часто говорит своему мужу, что Зефир боится жену.

Да, будет неправдой сказать, что Манон — теплый человек.

Но она красивая, не так ли? Сильви нервничает, когда спрашивает об этом.

Красивая — да, так же, как фотография ледника.

Сильви успокаивается. Ледники при потеплении тают. Несколько женщин из их компании занимаются благотворительностью: Виолетт работает в магазине Красного Креста в седьмом округе, Сильви — в Эммаусе, Манон единственная выбрала еженедельные визиты в тюрьму Санте, где она видится с одним из заключенных.

Вы что, сидите каждый по свою сторону бронированного стекла, как в американских фильмах, и говорите по черному бакелитовому телефону? Так, Манон?

Да нет же, я подаю убийце завтрак в постель, по необходимости предоставляю душ и массаж. А ты как думал?

Когда он наконец этому научится? Не спрашивать. Ее ирония хуже, чем ответ. Зефиру нравится, что Манон занимается волонтерской деятельностью. Единственное, что ему не нравится, — это запах ее одежды, когда она приходит домой, сделав доброе дело. После тюрьмы в коридоре стоит запах сигарет. Он терпеть не может, когда люди курят. Сам он никогда не сделает ни одной затяжки.

Стол накрыт? — кричит он из ванной.

Как обычно, chéri.[2] Обращаясь к Сартру, она тоже всегда говорит «chéri».

Таков разговор на улице Дюнкерк 28 февраля с 12.25 до 13.07, прерываемый лишь тишиной, которая обусловлена расстоянием между двумя людьми в квартире площадью 325 квадратных метров с мягкими стульями и косоглазой собакой.

Иди сюда, chéri, — голос Манон звонок. Сартр лает так, как должна лаять собака, знающая время гуляния.

Когда Зефир выходит из квартиры, его волосы все еще немного влажные. Он долго стоял под душем, и его душе, должно быть, приятно сейчас пребывать в его теле. Он пользуется лосьоном Givenchy так давно, что не чувствует его аромата.

~~~

На их собственной улице правила очевидны. Здесь Токе и Роз не знают друг друга. Но в других местах было бы странным не остановиться, если он, конечно, идет один. Однажды они случайно встретились на площади Клиши, и она подставила щеку для поцелуя. Она была беременна.

Роз, так близко мы друг друга не знаем!

Отчаяние накатило моментально, и его невозможно было не заметить. Он отлично понимает, что причиняет ей боль. Часто. Почти каждый день. Но что он может с этим поделать?

Почему ты не найдешь себе хорошего мужчину, с которым ты могла бы приятно устроиться перед телевизором?

А что тогда будет с нами? Ты думаешь, у меня есть определенная порция чувств и страсти, которую можно предложить первому встречному? Тебе никогда не приходило в голову, что я хочу быть только с тобой?

Если она это говорит, он никогда не отвечает. Даже когда она лежит рядом с ним в постели и смотрит на него нежным взглядом и говорит, что любит его. К счастью, она никогда не задавала классический вопрос из женского журнала: «А ты меня тоже любишь?» и, слава богу, никогда: «О чем ты думаешь?». Токе предпочитает молчать, а не лгать. Но в чем, собственно, правда? Есть ли только ОДНА правда, есть ли она вообще?

Когда Зефир был маленьким и должен был бегать по поручениям бабушки, это означало, что он действительно должен был бегать.

Разве я не сказала, чтобы ты поторопился? — обычно говорила бабушка, поправляя грудь. Движение, которое для него всегда будет связано с ней. Она могла теребить его за рукав. Быть не может, что ты во всем такой медлительный!

Этот мальчик — мечтатель, слышал он часто. Так бабушка говорила дедушке, после того как его укладывали спать.

Это пройдет. С возрастом это проходит, — пытался утешить ее дедушка.

Но так же, как то, что он витал в своих мыслях, ее раздражало, что ему нужен был час, чтобы сбегать в булочную. Но нельзя же бегать и думать одновременно? Он шел. И думал. О Миледи из «Трех мушкетеров». И когда он мысленно доходил до той сцены, где д’Артаньян уже почти целует ее в полумраке, он начинал идти медленнее, чтобы вскоре совсем остановиться. Но когда наступала следующая сцена, там, где д’Артаньян понимает, что у нее на плече выжжена лилия, он снова ускорял шаг. Быстрее… прочь от этой сцены. Сцены фехтования… там, где он был д’Артаньяном… заставляли его идти медленнее. Они ему очень нравились. В финале он даже вынужден был садиться на обочину, хотя до булочной было еще далеко. Поскольку только он мог фехтовать и правой, и левой рукой, именно он мог повиснуть на люстре и пронестись на ней через зал. Мимо проезжали машины, но он был в другом месте. Он был другим, но направлялся в булочную.

Из этого вырастают. Это пройдет.

Ворота закрываются, и Зефир поворачивает налево, по направлению к Северному вокзалу.

Вы всегда торопитесь! — кричит консьерж ему вслед.

~~~

Когда Эрик просыпается, он обычно идет в кафе. Всегда в одно и то же, ритуалы делают мир надежным. Он сидит и пишет пару часов после газеты и кофе. Он пишет текст от руки. Это позволяет сочинять где угодно. И только после этого он набирает текст на компьютере. Хотя немного комично писать одно и то же два раза. Не обязательно быть столь скрупулезным с такими текстами, как «Свадьба доктора Бедингфилда» и «Обещание капитана Скотера». Но ему это нравится. Нравится сидеть в кафе и быть похожим на писателя. По ночам, когда он дежурит, он не может сидеть за компьютером, но, несмотря на серьезную работу, ему все равно удается что-то написать от руки. Он не знает, сколько рассказов он уже сдал. Когда Эрик достает блокнот — возникает эффект собаки Павлова. Нет: когда Эрик сидит в кафе и достает свой блокнот из кармана, возникает эффект собаки Павлова. Автоматически ему нужно закурить. Нет: автоматически ему нужно закурить Gauloise. Но только одну и всегда только Gauloise и всегда только легкую. Дома он никогда не курит, и на работе, конечно, тоже. Запрет на курение в парижских кафе медленно набирает обороты. Когда из органов здравоохранения пришли с проверкой в «Bouquet du Nord» и спросили, как владелец планирует следовать правилам, Мишель ответил:

Просто. Очень просто. Тех, кто курит Gauloise, мы посадим здесь, — он наверняка сделал соответствующий жест рукой, — а тех, кто курит Virginia — там.

А некурящих, мсье?

Посередине!

Во многих кафе значок зала для некурящих бессмысленно висел в углу и отсылал сам к себе.

Эрик зажигает сигарету одной из мягких спичек, которая должна пережить три неудачные попытки, прежде чем четвертая, наконец, удастся. Это тоже часть ритуала. Он заглядывает на предыдущую страницу, читает, что написал ночью. Он, конечно, легко может закончить рассказ сегодня. Это происходит автоматически.

~~~

Моя мышка дома? Токе в прекрасном расположении духа, когда он по дороге домой забегает к «девчонкам», как он их, к своему собственному сожалению, начал называть про себя. Слово «девчонки» для него какое-то пренебрежительное, такое же, как «глоток воды» (вместо «стакан воды») и «тапочки».

У меня для тебя кое-что есть, Роз. Он достает из кармана мятные леденцы, шоколад и две книги серии «Арлекин». Роз нюхает их.

Ой, они совсем новые. Я видела их в киоске. Как ты догадался, что я их не читала?

Токе пожимает плечами. Мужская интуиция.

Ну-ну, не надо тут из себя строить. Ты знаешь, говорят, что блондинки, которые красятся в темные цвета, приобретают искусственный интеллект.

Иногда она думает быстрее, чем ему кажется. Но, с другой стороны, официантка должна быстро реагировать, иначе она не сможет проработать за барной стойкой больше недели.

Лулу лежит на пледе на полу и явно чем-то недовольна. Маленький ребенок столько всего хочет и так мало всего может. Токе не нужно просить Роз занавесить окна. Неважно, что они делают, — когда он тут, шторы всегда задвинуты. Он смотрит на нее. Роз значительно меньше него и намного ниже женщины, живущей напротив. Она симпатичная. И красные щечки Лулу унаследовала явно не от чужих людей.

Он расстегивает верхнюю пуговицу ее блузки. И следующую.

Нет, Токе, я не могу, когда Лулу не спит. Это… это неправильно.

Что еще за новости? С каких пор она стала такой церемонной?

Дело не в этом, но Лулу — тоже человек, а когда другие смотрят, любовью не занимаются. Нам надо… Нам надо подождать, когда она уснет.

Уснет? Это будет, наверное, около половины одиннадцатого.

Вот тогда и зайди.

Я не могу вечером.

Роз пожимает плечами. Он ведь был в таком хорошем настроении.

Мы можем искупать малышку, предлагает Роз.

Лулу, должно быть, в своей прошлой жизни была дельфином. Она хихикает и похожа на какого-то млекопитающего. Но если их смех распространяется только как эхо, то ее звучит звонко.

Я думаю, что я как-нибудь возьму ее в бассейн, говорит он.

Мы могли бы пойти вместе.

Тишина.

Лулу никогда не мыли волосы шампунем. Токе против. Роз считает, что это странно и, должно быть, неприятно, но делает так, как он говорит.

Я ненавидел, когда мне мыли голову. Это было, как атака, мыло щипало глаза, а мою голову так запрокидывали назад, когда мыло нужно было смывать, что у меня болело горло, и казалось, оно сжималось, потому что мне ну очень надо было поплакать.

Да, но у детей должны быть какие-нибудь детские травмы!

Опять. Она не так глупа, как кажется.

Одно из преимуществ взрослого — то, что можно мыть голову просто горячей водой.

У тебя красивые волосы, Токе.

Да, вот и я о том. Роз, может, если ты приложишь ее к груди после ванны, то она заснет?

Ну-ну! Роз смотрит на него строго. После рождения Лулу она стала менее уступчивой. Это, наверное, неплохо. Во всяком случае, она констатирует, что это так.

Хорошо, тогда мы поиграем в дочки-матери, сдается он.

Давай, нельзя же все время играть в больницу.

28 февраля Эрик не дежурит в клинике. Состояние мадам Флёри настолько улучшилось, что ей уже рассказывают, что у нее была остановка сердца. Но сейчас анализы неплохие, и она чувствует себя хорошо.

Я в состоянии сама это оценить. Пациентка смотрит на врача пронзительным взглядом. Не вы ли меня спасли, мсье?

Нет, это был дежурный ночной смены.

А, тот молоденький?

Нет, это был мсье Эрик, у него сегодня выходной.

Как жаль. Как жаль, повторяет пожилая женщина и засыпает.

~~~

Зефир помнит все даты: дни рождения родителей, бабушек, дедушек, старых школьных друзей. 15 марта — в день смерти Цезаря — на нем всегда черный галстук. Манон считает его полным идиотом. За пятнадцать дней до того, как он достает галстук, он всегда покупает для жены букет анемонов. Это она забавным не считает. Это совершенно естественно, что он помнит день их свадьбы. 28 февраля они всегда ходят ужинать в ресторан, и в этом году он забронировал столик в «L’Orangérie» на острове Святого Людовика. Очень фешенебельным рестораном владеет актер из «Комеди Франсез», открывший это место, чтобы его коллеги могли нормально поесть после работы. Сейчас здесь два меню: утреннее и вечернее. Ресторан настолько эксклюзивен, что в нем только восемь столов, и посетители лишены права выбора. Так бывает в светских кругах. Крайности сходятся. Только самое убогое бистро в жалком провинциальном городе может предложить своим клиентам такое обслуживание. Но на этом сравнение заканчивается. Помещение декорировано бронзовыми бра, бархатными драпированными занавесками и бордовыми скатертями из камчатной ткани. Они начинают с шампанского и с трех маленьких канапе: икра, фуа-гра и пюре из семги. У официантов здесь нет привычки отвлекать посетителей рассказами о кулинарных творениях, которые можно либо увидеть, либо испробовать, либо остаться к ним равнодушными.

Из подачи еды здесь не делают целого представления. Гробовую тишину ресторана нарушает появление Клаудии Кардинале. Всем хорошо известно, что она живет в квартире у причала рядом с Самаритен. Но все-таки! Владелец приветствует диву поцелуем в щеку. Взгляд Манон на Зефира означает: да, это она — ну и что?

Классическая музыка такая же мягкая и невыразительная, как и белые гребешки, которые им подают на закуску. Невидимая рука разливает вино по бокалам с той же изысканностью, какой наделены подаваемые блюда: мясо перепелов в саркофаге, филе-миньон из телятины в лимоне. Разговор приглушен или совсем отсутствует. Заметно большое количество пар среднего возраста, которые приходят сюда демонстрировать совместную жизнь, затвердевшую в тихой и равнодушной тоске. Когда они ужинают в ресторане, Манон и Зефир, тишина между ними не такая кричащая. Они обмениваются мнениями о еде, об интерьере. Слышны разговоры. Негромкие. Единственная парочка, которая говорит друг с другом без умолку, — двое мужчин. Легко увидеть, кто есть кто: молодой с напомаженными гелем волосами — это тот, кто проводит больше времени перед зеркалом, а пожилой мужчина с двойным подбородком — тот, кто платит.

Это не может быть так смешно! Видимо, напомаженный мальчик сказал что-то забавное, что заставляет тело господина биться в судорогах. И внезапно, посреди каскада смеха, звук глохнет. Мужчина начинает задыхаться, падает лицом в тарелку. Подбегают два официанта.

О нет, он умирает, он умирает! — кричит тот, что моложе.

Третий официант стучит господину по спине, а владелец ресторана спрашивает театральным голосом:

Здесь есть врач?

Манон показывает на мужа.

Но, Манон, я выпил вина, ты же не хочешь, чтобы я…

Здесь есть врач?

Да, есть! Манон вскакивает со стула. Мой муж — главврач хирургического отделения. Она теребит салфетку.

Он продолжает есть. Соус белый, даже бледный. Его нож в крови от филе-миньон. Медленно, но решительно, как того требует ситуация, он вытирает его о скатерть. Нет времени, чтобы стерилизовать инструмент. Кончик ножа должен войти под гортань. Ошибка в пару сантиметров может стоить жизни. Лицо Зефира покрывается потом. Внезапно его затошнило, а мышцы живота судорожно сжались. Все повернулись к врачу. Нож дрожит в его руке. Тучный господин снова и снова бьет руками по столу. Но уже слабее. Он задыхается. Резко поднявшись из-за стола, Зефир опрокидывает стул, отбрасывает нож и на полпути сносит швейцара. Он не успевает заметить разочарование, возмущение и ярость, он только слышит, как Манон кричит ему вслед.

Мясо перепелов в саркофаге, филе-миньон из телятины в лимоне, красное и белое вино встают ему поперек горла.

Ночной воздух у Сены прохладен и действует, как влажная тряпка на лбу. Он останавливается, вытирается платком и бросается бежать. По направлению к мосту де л’Аршевеше. Он бежит. «Скорая» едет ему навстречу с левого берега. Приближающиеся сирены становятся все громче, достигают апогея, потом проносятся мимо, темнеют, удаляясь прочь. Эффект Доплера. Звук прекращается, и в голове он слышит только свое сердце.

Дома это животное нагадило на пол. Это собака Манон. Он отрицает свою причастность к этой собаке.

Манон! Когда он стоит под душем, теплая вода действует, как легкая анестезия, и он даже не слышит, как она входит.

В порядке исключения она не замечает Сартра и его проделки; она крайне редко открывает дверь в ванную, когда он принимает душ. Матовая дверь в душевую кабину закрыта, но он видит, что она стоит, подбоченившись, спиной к двери. Он слышит это по ее голосу. Одно из следствий шестнадцатилетнего брака.

Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Он не отвечает.

Ты что, с ума сошел?

Может быть.

И это твой ответ?

Он молчит. Делает воду горячее, так что она достигает почти температуры кипения.

«Скорая» уехала оттуда без сирены. Ты отдаешь себе отчет в том, что ты сделал?

Зефир выключает воду. Перестань, Манон. Он очень редко повышает голос. Это не моя вина, что кто-то заглатывает еду во время приступа смеха. Тебе так не кажется?

Манон, хлопая дверью, уходит к себе. Он вытирается и обдумывает, что сказать в свое оправдание. Слышит, как она берет с крючка поводок и выходит с собакой. Когда она возвращается, он уже в своей комнате. Это была годовщина их свадьбы. Шестнадцать лет назад не такие мысли были у него в ночь между февралем и мартом. Тогда он, кстати, не разочаровал ее. Тогда.

~~~

Мсье Мишель болтает с тем, кто замещает Дезире, когда Токе входит в «Bouquet du Nord». Владелец развивает свою любимую тему: о том, что в прежние времена все было лучше. Но молодой человек, к которому обращена речь, разливает вино в бокалы и, похоже, не думает, что это очень интересно. Тогда Мишель обращается к Токе.

Да, нужно признать, что всех этих микробов и бактериального оружия, и, бог знает, чего еще, не было в наше время. Меня не удивит, если СПИД и стафилококки, или как это все называется, — просто изобретены в лабораториях. Я думаю, что такого не могли придумать во времена моей молодости.

Кто эти чудовища, которые выдумали этот современный ад, Токе не очень себе представляет, но кто-то ведь должен быть виноват в том, что наше время не такое, как в молодости Мишеля.

Я просто говорю.

Да, отлично слышно, что именно это он и делает. И Токе нечего добавить.

Скажите, а как дела у… как там ее зовут, у той молоденькой девочки, которая здесь работала? Та, что забеременела?

Мишель подмигивает ему. Дезире! Поверьте мне, вы не единственный, кто спрашивает про нее. Ах, да. Но она ни за что не расскажет, кто сделал ей ребенка.

Эдакий проказник… Мсье Мишель шлепает своего сотрудника по затылку кухонным полотенцем. Ну ладно, не лезь не в свое дело. Помощник не произнес ни звука. Но, как это бывает при мировом дисбалансе, кто-то должен получить нагоняй из-за шалости Дезире.

Когда она вернется?

Неужели вам это интересно? Да, нужно было все устроить, как в старые времена, когда официантами были только мужчины. Нечего женщинам делать за барной стойкой.

Перестань, Мишель! — один из завсегдатаев снимает шляпу и поглаживает лысину. Ты же отлично знаешь, что, как только она вернется, оборот значительно возрастет. Если ты не будешь бдительным, кто-нибудь другой может ее переманить.

Болтай-болтай, раздраженно отвечает Мишель.

Токе забавляют эти разговоры инкогнито. Каждый думает о своем, когда лысый за барной стойкой издает почти беззвучное о-ла-ла, глядя на входящую в бистро женщину.

~~~

Эрик бежит. Он спал сегодня дольше обычного, а у него вечернее дежурство, которое начинается в пять часов. Он не забыл, что обещал Чарли занести смазочное масло Handyman Esso. Хоть он и опаздывает, все равно делает крюк, чтобы заглянуть в маникюрный салон.

Я обязательно зайду на днях и сделаю что-нибудь с вывеской.

Высокая стройная мулатка в черных слаксах, с длинными бусами, тоже заглядывает в салон и спрашивает, может ли она записаться на маникюр. Бусы зацепилась за ручку двери, и все бусины, а их много, раскатываются по полу. У него нет времени, действительно нет, но эти бусины не могут вот так валяться, это же прямо каток. Они сидят на корточках, эта девушка и Эрик. Ассистент довольствуется тем, что подметает пол. Она смотрит Эрику в глаза и улыбается в знак благодарности.

Я этого не понимаю. Чарли закуривает, как он обычно это делает. Вне зависимости от того, есть клиенты или нет.

Чего ты не понимаешь?

Что ты не можешь поймать себе какую-нибудь бабу вот на это.

Это удел моего друга Токе.

Кого?

Писателя. Ты его не знаешь?

Не знаю — а должен? А он этим занимается?

Ты спятил? Он курсирует между женой на одной стороне улицы и любовницей — на другой. Все, что могу сказать, — хорошо, что это не я. Ну ладно, скоро увидимся.

Напротив него в метро сидит и плачет маленький мальчик. Чем крепче мать сжимает его руку, тем громче он ревет. Эрику нравится делать что-нибудь приятное людям. Это не для того, как намекает Чарли, чтобы чего-то добиться, ему просто это нравится, и он всегда ходит с набитыми карманами, так что если он нечаянно споткнется, то из карманов выпадут бумажные платочки, булавки, складная деревянная игрушка на веревочках и еще разные штучки: вещи, которые могут утешить или помочь. Он в некотором роде волшебник. И что это у него здесь? Маленькая кукла на пальце привлекает внимание малыша и заставляет его перестать плакать. Эрик сидит напротив и почти незаметно шевелит пальцем. Мальчик внимательно смотрит. Всхлипывает. И начинает смеяться. Мать благодарна своему спасителю. И вот все счастливы. Таким образом, Эрик нашел для себя идеальное применение. Он хотел помогать людям и стал медбратом. Бульварные романы тоже многие любят. Еще больше ему хотелось быть спасателем, тогда он смог бы всегда приходить на помощь. Но он отдает себе отчет в том, что это просто игра словами. Он ведь действительно спасает жизнь. Недавно спас пожилую женщину из четырнадцатой палаты, ту, у который была остановка сердца. Это только один пример. Когда он собирается выходить, мама мальчика протягивает ему листок бумаги. Номер телефона. Если захочет, он может позвонить. Но Эрику надо было не это, хотя этого он, конечно, не говорит. Он просто хотел помочь. Чарли подсмеивается над ним и говорит, что он пурист. Моралист и пурист. Он любезно благодарит.

Когда Эрик уже переоделся и стучит в четырнадцатую палату, он видит, что врач осматривает больных.

Можно сказать, вам повезло, говорит врач. Речь идет о сердечной недостаточности и отеке легкого.

Мне кажется, завтра вас можно выписать. Лекарства вам назначены. У вас кто-нибудь есть, мадам?

Что вы имеете в виду?

Я имею в виду, живете ли вы с кем-нибудь. Замужем ли вы или у вас есть родственники?

Нет, я совершенно одинока, господин доктор.

Тогда нам нужно подумать об уходе.

Об уходе? Что это значит?

Я имею в виду помощь на дому.

Помощь на дому! Мадам Флёри привстает. За кого вы меня принимаете? По вашему, я соглашусь на всю эту социальную гадость?

Ох, вы не должны… вы должны меня извинить.

Помощник, ходунки и судно! Никто не заставит меня согласиться на это в моем собственном доме.

Но вы, простите, уже не молоды… Врач откашливается и наговаривает что-то в свой диктофон. И снова поворачивается к ней. Я просто имею в виду, что вам необходима небольшая помощь, а мы, со своей стороны, хотели бы посодействовать, если вы в этом заинтересованы.

Спасибо. Где моя сумка? Сколько я вам должна? Когда я могу вернуться домой?

Врач немного устало поворачивается к Эрику. Вы позаботитесь о том, чтобы в приемную сообщили, когда выписывают мадам?

Медбрат кивает.

Врач снова наговаривает что-то на диктофон. Видно, что мыслями он уже в другой палате или в другом месте. По крайней мере, он не пытается скрыть, что думает о чем-то постороннем. Вас выпишут завтра. Держась за ручку двери, он говорит, что счет будет отправлен позже.

Какое хамство! Пациентка хлопает рукой по одеялу, и Эрик не может не улыбаться.

Вы не заметили, он не попрощался?

Эрик не может не улыбаться.

Смотрите, вот это я понимаю. Нормальный человек! И если бы вы могли раздобыть для меня марсельский пастис, то мы могли бы повеселиться, мсье…

Эрик.

Мне это все больше и больше нравится. Тот господин, который грызет ногти, когда готовится к экзамену, продолжает отрицать, что спас мне жизнь. «Это был мсье Эрик», — говорит он. То есть вы?

Ну да, но не совсем.

Не совсем! Я не хочу этого слышать. Да или нет?

Он пожимает плечами. Это моя работа.

Это надо понимать как «да»?

Эрику нравится непосредственность старухи, и он кивает.

Я думаю, что если сердце перестает биться, а кто-нибудь делает так, что оно начинает биться снова, то нет никаких «не совсем». Есть только черное или белое, жизнь или смерть. Я не могу, видит Бог, понять, что такое «не совсем». Ну, что там с пастисом?

Мадам Флёри… в вашем состоянии это не рекомендуется. И, кроме того, мы не подаем здесь алкоголь.

Lousy[3] отель. Абсолютно lousy. Пожилая женщина произносит это английское слово так, как это сделал бы Морис Шевалье. Ну а как насчет вина? Вообще-то это прописная истина, что пациенты, у которых проблемы с сердцем, должны пить красное вино, не так ли?

Да, но…

Смотрите, снова оговорки. Послушайте: я плачу бешеные деньги, чтобы находиться в этой идиотской клинике, и это ничтожество, этот докторишка, конечно, хотел меня выписать только завтра, чтобы поставить мне в счет лишнюю ночь. Но знаете, мсье Эрик… ничего, если я буду называть вас Эрик?

Да, это же мое имя.

Ну, тогда послушайте: я гражданка Республики Франция и у меня есть права и свободы. Если вы не достанете для меня бутылку красного вина — хорошего вина! — прямо сейчас, то я соберу свои вещи и пойду своей дорогой. Щеки мадам Флёри покраснели от огорчения, и Эрик при всем желании не видит ничего плохого в том, чтобы она выпила бокал вина.

Кто сказал бокал? Если открываешь бутылку, то выпиваешь ее целиком. Если вас двое, то вы выпиваете ее вдвоем, если трое, то вы открываете еще одну.

Целая бутылка — это слишком много для вас. Не забудьте, вы только позавчера…

Но нас вроде бы двое?

Персонал не должен видеть…

Я знала. Я знала это. Тогда перестаньте быть персоналом, Эрик.

Что вы сказали?

Если вы такой тупой, тогда я действительно не знаю, хочу ли я повеселиться с вами.

Эрику кажется, что старуха тронулась умом. Но на самом деле это не так.

Отлично, послушайте. Я достаточно умна, как и все нормальные люди. И отлично знаю, что я уже не та, какой была, когда мне было шестьдесят. Но, как вы слышали, я не хочу иметь дело с атрибутами старости. Тем не менее, мне нужна та или иная форма… сервиса. Да, нужна. Так что идите и раздобудьте хорошего винца, и мы выпьем его вместе. Вы можете выпить для смелости и сказать, что увольняетесь. Кроме того, я должна сообщить, что обычно не говорю о деньгах, но, конечно, буду платить вам столько же, сколько вы получаете здесь. Понятно?

Ему интересен контраст между элегантностью этой женщины и ее манерой говорить. В ней есть жизнь, и он находит что с ней весело. Да, я понимаю, мадам Флёри, только мне не нравится, когда вы спрашиваете, понятно мне или нет. Это похоже на приказ.

Браво. Какая прелесть! Обслуживающий персонал невыносим. Естественно, вы должны понимать то, что вы хотите понимать, и поступать так, как вы хотите. Но пойдите, черт возьми, уже куда-нибудь и раздобудьте бутылку красного вина, тогда и поговорим обо всем.

Эрик закрывает дверь, но не беззвучно, как это обычно делают, если закрывают дверь в палату, где лежит пациент, находящийся в коме. Он просто ее закрывает. Вообще-то странное правило, ведь когда пациенты в коме, они ничего не слышат. Но в точности это неизвестно.

Вы уходите, Эрик? Хорошо сохранившаяся мадам Клавель сидит за письменным столом, когда Эрик проходит мимо в своей обычной одежде.

Нет, я просто забыл получить идентификационную карточку.

Когда сотрудники приходят в клинику, они идут за идентификационной карточкой. Ее нужно прикрепить на нагрудный карман и, кроме того, в униформе за территорию больницы, по соображениям гигиены, выходить нельзя. Неплохая ложь. Ему надо в ресторан, чтобы купить вина. Пожилая женщина абсолютно права: красное вино хорошо для сердечников, но на этом отделении требуется особое предписание. И целую бутылку! Даже не думайте.

В ресторане сидят беременные, которые уже почти рожают… но не сейчас… сейчас они едят кисель из чернослива. Женщины, согнувшиеся после кесарева сечения, и гордые отцы, хромающие послеоперационные больные и их родственники. Здесь его не знают.

Что вы желаете?

У вас есть красное вино?

Через мгновение ему приносят две бутылки. Есть вот эта за 29 евро и вот эта за 50. У нас, кстати, есть еще за 85. Эрик ни на секунду не задумывается и рассчитывает, что ему чуть позже вернут деньги. Она действительно этого хочет? Возможно, он не имеет ничего против смены обстановки. Но как же ночи? Его ночи пропадут, так как ей, наверное, нужна дневная помощь? Эрик прячет бутылку под свитером и чувствует себя непослушным мальчишкой в школьном лагере.

Миссия удалась, и когда он садится у кровати мадам Флёри, он спрашивает, где она живет.

Естественно, на улице Фобур Сент-Оноре.

На самом деле, Эрик не считает, что это само собой разумеется, он слышал, что можно проживать по более скромным адресам, но для нее это, очевидно, именно так. Ему не придется много ездить на транспорте.

Послушайте, этот Mouton Rothschild мог быть и хуже. Правда, и лучше тоже бывает. Это все, что вам могли предложить?

Сожалею, но я не очень разбираюсь в винах.

Этому вы можете научиться.

За первым бокалом они обсуждают время встреч и характер работы. За вторым ему повышают зарплату. И больше мы об этом не говорим, решительно заявляет старуха. За третьим — они уже обо всем договорились.

~~~

Когда Зефир входит в метро, на улице все еще темно. Каждой клеточкой своего тела он чувствует усталость. Когда он выходит из метро, уже светает. Открываются кафе, а торговец овощной лавки, как обычно, кричит «с добрым утром». Зефир отвечает своим традиционным «спокойной ночи». Как обычно.

В комнате Манон горит свет. Она снова читала всю ночь?

Она его не зовет, а он не хочет ей мешать, поэтому сразу идет к себе и ложится спать. Он не говорил с Манон со вчерашнего, которое на самом деле было позавчера. Лицо пожилой женщины из четырнадцатой палаты стоит у него перед глазами. Когда он просыпается, пятница уже вступила в свои права. Солнце щедро посылает тепло городу, как будто Отец небесный бросил монетку в большой игровой автомат. Она не оставила в коридоре записку о том, где она, как она обычно это делает. Может ли она уехать в тюрьму Санте? Манон раздражает, что у них нет машины. Она ненавидит метро. И этот запах. Поэтому всегда ездит на автобусе.

~~~

У писателя в некотором смысле никогда не бывает выходных. Он всегда работает, даже если не сидит за письменным столом. Для него не существует особой разницы между пятницей и воскресеньем. Токе, проходя мимо двери консьержки, чувствует по запаху, что к ней на ужин собирается вся семья. Он чувствует запах вареной говядины, которая, очевидно, варится уже долгое время. Жаль, что нельзя съесть запах, думает он. В своем излюбленном кафе в это время дня и в это время года он предпочитает сидеть за столиком справа от двери, где солнце согревает его даже сквозь окно. Летом он, конечно, садится на улице. Сегодня по ту сторону окна, на террасе, сидит пара. Угрюмый молодой человек и девушка. Она то кладет голову ему на плечо, то ласкает его ухо. Она не должна этого делать. Почему женщины не понимают, что это не дает желаемого результата? Женщины часто думают, что если они делают то, что они хотят, чтобы мужчина или муж делал с ними, то он будет счастлив. И, может быть, сделает то же самое. Но тут они ошибаются. Результат вполне предсказуем и прямо противоположен ожиданиям. Токе во всяком случае знает, что если бы Роз сделала то, что происходит сейчас на его глазах, он бы взбесился не на шутку. Проходит не больше времени, чем обычно хватает на чашку кофе и круассан, и мужчина взрывается. Она начинает рыдать, потом встает и идет в туалет. Ее спутник расплачивается и уходит. Помирятся ли они?

Может, это была ее последняя отчаянная попытка заставить его уйти от жены? Или, может, его жена вдруг проявила себя с какой-то новой, неожиданной стороны, и он снова хочет к ней вернуться? Город полон фрагментарных историй, отношений, о которых можно только догадываться. Фрагментарные истории, которые он временами записывает в свой блокнот.

Он вспоминает недавнюю дискуссию об использовании в рекламах полуголых тел. По-видимому, без них нельзя продать ни машину, ни таблетку от головы, ни минеральную воду. Но рекламщики далеко не так глупы, они отлично знают, что важно. Пожилая женщина мерит тротуар шагами, а лысоватый мужчина обращается к ней, очевидно, чтобы спросить, сколько времени. По ее жестам понятно, что у нее нет часов. Но мужчине было явно не это нужно. Токе думает, что влечение между полами — мотор в большой машине, к которой не прилагается никакой инструкции, поскольку она никогда не была написана.

Хотя он бывает в этом кафе уже много лет и следит за расширением владельца — в том числе и в талии, — он все еще сохраняет анонимность. Он знает многих посетителей, но, тем не менее, может сидеть и спокойно писать. Та сумасшедшая, та, которая никогда ни с кем не говорит (она похожа на тех, что получили военную травму в Сербии), включает карманное радио. Ее седые волосы всклокочены. Мишель, как всегда, ворчит на нее, когда она вытаскивает радио. Новомодная чепуха, говорит он. И она, и Токе отделены от окружающего мира. Оба создают вокруг себя невидимое кольцо. Она долго возится со своим радио. Это ее способ устанавливать контакт с миром. Но радио молчит.

Просидев в бистро дольше обычного, он просит счет, платит, встает из-за стола и идет к выходу. Открывает дверь и почти врезается в нее.

Простите… я… Сказать, что он ее не заметил, будет оскорблением. Я был в своих мыслях. Он видел ее вчера. Это ей свистел мужчина у барной стойки.

Простите. Он делает шаг вправо, она влево. Сейчас уже извиняется она. Улыбается. Может, она недавно переехала в этот район? Она красивая. Только пальто вызывающе красное.

~~~

Сабатин тоже не знает, сколько сейчас времени. Но она голодна. Именно поэтому она заходит в бистро. Но не только. Ей нужна передышка, прежде чем пойти домой, к семье. У нее была длинная неделя. Вторая половина пятницы всегда кажется ей грустной. Потому что пятницы уже не те, что были раньше. Тогда, в ее детстве. Пятница — не свободное пространство, не торжественная пауза, а суматошный переход ко всему тому, что, уже заранее известно, не успеешь сделать за выходные. В ближайшие пару дней им столько всего нужно успеть. Они только что переехали, и, по мнению Сабатин, самое главное — детские комнаты, так как это залог тишины в других частях квартиры. Франсуа считает, что самое главное — его мастерская. Для него важнее всего оборудовать ее, и тогда покой воцарится везде. Ей надо домой, чтобы помочь детям повесить плакаты в комнатах и обустроиться. Фредерик, которому тринадцать лет, убирается в своем бардаке, десятилетняя Колетт просто организует свой бардак так, чтобы только она знала, где что лежит. Так было всегда. Но Фредерика раздражает, что он до сих пор не может найти геймбой, хотя они переехали десять дней назад. Кроме того, ей нужно помочь Франсуа с мастерской. Она обещала. Но она садится здесь, в «Bouquet du Nord», и до своего возвращения она никто.

Как фотограф, она привыкла улавливать хореографию в движениях людей, ритм в движении улицы, и она просто обязана была заметить мужчину, который выходил, когда входила она.

Она привыкла замечать предметы и расстояния между ними. Она должна была увидеть его. Но она замечает его только когда он делает шаг влево, так что его невозможно обойти. Она видит не только его глаза. Хотя и глаза тоже. Как фотограф, она должна была оценить пластику этой картины. Но она этого не сделала.

Когда выучиваешь новое слово, то кажется, будто оно все время вертится в голове. И ты думаешь, где же оно было раньше? Так вот и с этим мужчиной в светлом плаще. Через пару часов после того, как она наткнулась на него в бистро, он вышел из телефонной будки на авеню Трюден. Завтра она снова встретит его. Два раза. Утром, когда отведет детей на теннис, она увидит, как он переходит улицу Дюнкерк и заходит в тот подъезд, где, очевидно, живет. Чуть позже она увидит, как он снова переходит улицу.

Но именно потому, что она привыкла воспринимать пространство улицы как пространство, сцену, кадр, — она не может не заметить этого мужчину. К тому же на нем светлый плащ. Не он ли играет Коломбо? В таком случае роль была дана ему по ошибке, так как он намного выше, чем Питер Фальк, не такой квадратный и не косоглазый. Вчера, в тот миг, когда они стояли друг против друга в дверях бистро, она обратила внимание не только на его глаза. Но и на глаза тоже. Это забавляет Сабатин. Конечно, она не может видеть его глаза на расстоянии. Но ей кажется, что она уже может их узнать. И думает, что только она увидела одного и того же человека несколько раз за короткое время. Неподалеку от своего дома.

~~~

Токе скучает по Роз. Хочет ее. Ему кажется, что прошло уже много времени. Именно поэтому он заходит в ее квартиру. Но там он видит лишь неубранную постель и грязную посуду после завтрака. И никакой Роз. Он начинает нервничать, чувствует раздражение во всем теле, и хотя сейчас день, и он не зажигает электрический свет и находится здесь один, он задвигает шторы. Как-то, однако, по-идиотски получается, что они должны жить друг напротив друга. Он может стоять и смотреть отсюда в свои окна. Хотя ему проще смотреть в окна Роз из своей квартиры. Ведь четвертый этаж лучше видно с пятого, чем наоборот. Сейчас, раз уж он пришел, он подождет. Наверное, она просто вышла за продуктами.

Он долго внушал себе, что их отношения сводятся исключительно к сексу — опасному и запретному. Он не любит признаваться, что отношения с Роз создают определенное равновесие в его жизни и что его заводит собственная языковая скупость. Уклоняться от ответа и быть расчетливым в том, что он говорит и чего не говорит, когда они вместе. Вместо того, чтобы отвечать на один из ее бесконечных вопросов, он может позволить себе пожать плечами.

Сколько можно все скрывать?

Он засучивает рукав рубашки.

Почему ты не отвечаешь? А, Токе?

Я отвечаю, когда это необходимо.

Да, но это необходимо. Она говорит это с надрывом, как плачет голодный ребенок.

И он засучивает второй рукав, поворачивается спиной или идет на кухню, чтобы поставить чайник. И тогда она начинает плакать. А он ее утешает.

Да, но я просто не понимаю, почему ты не можешь развестись. Что-то не очень заметно, чтобы ты был счастлив со своей женой.

Он пожимает плечами.

Ты никогда о ней не говоришь, а когда я встречаю вас на улице, то вы похожи на уставшую друг от друга супружескую пару.

Тишина.

Вы вообще спите друг с другом, а? Да? Ответь же мне!

Мне кажется, тебе надо спросить у нее.

Ее слезы начинаются там, где заканчиваются слова, и она обнажает свою душу снова и снова, а он — он лишь простой зритель.

Если бы не Лулу, их отношения давно бы уже прекратились. Ребенок приоткрыл дверь к тому, что, возможно, называется любовью. Когда он держит ее на руках и она сжимает в своей ручке его указательный палец, он вынужден смотреть в окно, хотя шторы задвинуты. Он вынужден смотреть в сторону в попытке убедить себя, что это сентиментальность. Но это похоже на что-то другое, и это не может не раздражать его.

Токе садится за стол и пытается продолжить рассказ. В кафе все шло как по маслу. А сейчас нет. Электрическое раздражение распространяется по всему его телу. Вообще-то это можно назвать распутством, но это не так. Он не понимает, почему действие рассказа все время поворачивается в эту сторону, ведь он совсем не это хочет написать. Может, он все-таки похотливый? Только бы она скорее пришла. А пока ему надо сделать так, чтобы персонажи делали то, что он говорит.

Или он должен позволить им делать то, чего хотят они. Такое с ним редко бывает. Он думает удовлетворить свою потребность самостоятельно, но решает подождать Роз и посмотреть, как развернется текст.

Когда на часах семь, а Роз все еще нет дома, он уже почти завершил рассказ и кончает до того, как успел расстегнуть ширинку. Черт возьми!

~~~

Эрик покорно берет дежурство в клинике. Может, как-то поспешно получилось с мадам Флёри. У пациента из четырнадцатой палаты другая фамилия, у него другое заболевание. Такова жизнь. До тех пор пока не станет другой. До тех пор пока не закончится. Рутина мешает думать. У него есть еще номер телефона в квартире на улице Фобур Сент-Оноре. У нее нет его телефона. Естественно.

~~~

Бывают дни, когда все вокруг кажется таким ясным, что можно подумать, у тебя галлюцинации, особенно ранней весной, когда солнечные лучи сильные, как рентген. У него возникает ощущение, что он может видеть насквозь: скелет в голубях, телефонные номера в телефонах, металлическую конструкцию в домах, может видеть и чувствовать тайны, мысли и усталость проходящих мимо людей. Ощущение, что он нажимает на какую-то кнопку и внезапно может все это видеть. Но не сейчас. Так было в детстве — и всегда ранней весной. С тех пор, когда он был еще маленьким, чтобы знать, что у месяца есть название и что название это — март. Это было тогда, когда он жил у бабушки с дедушкой. Тогда его называли просто маленький Зэт. Он был слишком маленьким, чтобы понять, почему он не может жить у мамы с папой. Но он мог видеть сердцевину пятнистых деревьев, не зная, что они назывались платаны, и об этом он рассказывал бабушке.

Вздор, говорила она и поправляла грудь.

Он забыл про это на долгие годы. Бабушка ведь сказала, что это вздор. Но в последние годы это ощущение снова к нему вернулось. С той лишь разницей, что, когда он был маленький, он не мог перестать это чувствовать. А сейчас может, если захочет. Он просто никому об этом не рассказывает. Люди ведь будут думать, что он не в себе. Так уж сложилось, что нельзя увидеть себя со стороны, но если бы он мог, он бы хотел увидеть смазочное масло Handyman Esso в пакете в правом кармане своего плаща.

~~~

Звонит мобильный телефон. Она его ненавидит. Он всегда лежит на дне сумки. Если бы ее унес смерч, а сумка по непонятной причине осталась, то сложилось бы весьма странное представление о человеке. Что же у Сабатин в ее поддельной Mulberry, купленной в Индонезии?

Кошелек. Нет, пожалуй, стоит начать с самого странного.

Секрет. У нее всегда с собой маленький секрет: черная лаковая коробочка размером со спичечный коробок, на ней красная печать, а в углу золотыми буквами написано: «Секрет». Коробочка запечатана.

Посмотрим на кошелек, в котором лежат три кредитные карты, права, фотография упитанного мужчины с густыми седыми волосами, на коленях у него двое детей: серьезный мальчик и девочка, которая улыбается фотографу своим беззубым ротиком; двадцать евро, двенадцать сантимов. Членская карта в Центр Помпиду и в Ассоциацию фотографов.

Ежедневник со страницей на каждый день. Вплоть до сегодняшнего дня, третьего марта, каждая страница исписана. В ближайшем будущем:

5 марта — съемка со Стефани Батай (актриса).

7 марта в 12.00 — съемка с Клодом Руайе-Журну (поэт).

9 марта в 11.00 — Фредерик, стоматолог.

15 марта в 16 часов она записана на маникюр в «Десять роз».

Воскресенье, 18 марта — съемка с Пьером Токе (писатель).

Скорее всего, она использует ежедневник не только для планов на будущее, но и как ретроспективный дневник. Два в одном.

Ключница с тремя ключами.

Альбом для эскизов.

Две перьевые ручки.

Цифровой фотоаппарат, Canon. Этот ли она обычно использует в работе? Нет, так как у нее еще три пленки в сумке, одна на проявку и две новые, с хвостиками.

Блеск для губ. Lancôme. Rouge Absolue.

12 свечек на праздничный торт.

Мешочек с 13-ю перламутровыми пуговицами разных цветов.

Маленький конверт с принадлежностями для шитья из отеля «Hilton».

Упаковка аспирина. Еще одна. У нее часто болит голова?

Морской ежик из камня.

Лупа.

Женский розовый карманный ножик.

Жемчужная сережка. А где вторая?

Проездной билет.

Печенье.

Подарочный сертификат в «Десять роз».

А вот и — на дне сумки — мобильный телефон, который звонит.

О, черт возьми! Все это падает на тротуар. Merde![4] — вырывается у Сабатин. Merde, allors![5] — повторяет она, привлекая к себе внимание. Это делать не обязательно. На нее смотрят и так. И мужчины, и женщины. Пропущенный вызов. Сабатин перезванивает. Это Руайе-Журну, поэт. Могут ли они перенести встречу на 15-е?

Минутку. Сабатин сидит на корточках и держит перед собой свою переносную сокровищницу. Хорошо. Во сколько?

В четыре?

Отлично, без проблем. Она уже видит, что должна поменять время у этого странного маникюрщика. Но это мелочи. До свидания, хотела произнести она, если бы телефон не погас и не нуждался в искусственном дыхании. Merde!

Сабатин создает людей искусства. Безумное выражение, которое она старается использовать с осторожностью, но которое прижилось в этой среде. Как будто бы фотограф делает тех, кого снимает. По крайней мере, она это так не воспринимает. Она испытывает огромное уважение к людям, которых фотографирует, и отлично знает, что для большинства из них съемка — своего рода обнажение. Создавать моду — выражение более привычное, но этим Сабатин занимались лишь во время учебы. Многие модели безлики, прежде чем их не подправят извечными словами фотографа «Áh — ja — baby».[6] Многие девушки превращаются в журнальных красоток, когда позируют перед фотокамерой. Ей больше хочется создавать образы, а не отображать их на фотографиях.

Сертификат к этому странному маникюрщику на площади Клиши ей подарила Берт — ее подруга, которая курит, пьет и вообще ходит по краю пропасти. Сейчас она быстро поменяет время. Это не проблема. Ей все равно нужно купить фотобумагу для принтера в соседнем районе. Берт — антрополог. Они с Патриком вместе уже пять лет, то есть два с половиной года, так как они видятся только шесть месяцев в году. Три месяца здесь, три месяца — в Массачусетсе. Он тоже антрополог и преподает в Гарварде. Некрасивый, но талантливый американский еврей. Они любят друг друга. И скучают друг без друга. Это гениально, считает Берт. Это дает ей возможность работать шестнадцать часов в сутки шесть месяцев в году и курить тридцать сигарет в день. Патрик терпеть не может того, что она курит. Поэтому, когда они вместе, она носит никотиновый пластырь.

Нет, у него наверняка есть двойник. Не может быть, чтобы тот мужчина, на которого она недавно случайно наткнулась и которого видела несколько раз (самый последний — сегодня утром, когда отводила детей на теннис) снова здесь. Теперь на лестнице и все в том же плаще.

Пройти под лестницей — к несчастью (ее реплика).

Тогда пролезьте над ней (его).

Невозможно больше вот так вот встречаться (опять он).

Который час? Она видит перед собой картинку до того, как нажимает на воображаемую кнопку фотоаппарата. На стремянке стоит элегантный мужчина, который в одной руке держит смазочное масло Handyman Esso, а в другой — эмалевую вывеску. Он смотрит на левую руку: циферблат перевернулся на внутреннюю часть запястья; правой рукой, которая держит масло, о чем его мозг напрочь забыл, — он поправляет часы. Смазочное масло и вывеска уже на земле. Вывеска — не та, что была раньше. Так обычно случается с эмалью. Она трескается.

Фотограф видит картинку, но не придает ей значения. Все это хозяйство внизу. И он тоже. На тротуаре. Перед ней.

Зэт. Он подымает ее руку, берет ее как бы снизу и подымает вверх. Герой черно-белого кино 1940-х годов не мог бы сделать это лучше.

Простите, как это пишется?

Зэт. «Зулу», «эхо», «танго».

Сабатин Коэн. Я так и не узнала, сколько сейчас времени.

Он смеется.

Зато Чарли не до смеха. Черт возьми, что случилось с моей вывеской? Он поднимает ее. Она сделана одним из последних художников по эмали в Париже. Как она потрескалась, черт возьми.

Она не знает, какой должна быть ее реплика в этом фильме. Конечно, она не может не взять на себя часть ответственности за то, что вывеска с десятью розами на пальцах лежит сейчас на земле. А, с другой стороны, главный мужской персонаж мог бы держать ее лучше или обладать более сильными запястьями, чтобы часы не переворачивались, или же сказать ей, чтобы она спросила у кого-нибудь еще. Но тогда фильм на этом и остановился бы, а он продолжается.

Чарли в ярости. Я не знаю, жив ли вообще тот, кто сделал эту вывеску. Это старик, который жил около Распай.

Дай мне его адрес, и я закажу новую.

Это стоило целое состояние!

И что?

Слушай, перестань делать вид, будто ты выиграл в лотерею. Вывеска за тобой, понял?

Элегантный мужчина в плаще, который похож на кого угодно, кроме рабочего, совсем даже не выглядит виноватым.

Чарли возвращается в салон и продолжает пить пиво, зажигает сигарету. Распай. Недалеко от бульвара Монпарнас, прямо у Вавен, но я же тебе говорю, это было несколько лет назад. Он был древним, и у него начинался Паркинсон. Черт возьми, я разозлюсь, если он помер.

Это плюс в Чарли. Если он сердится, то делает это на полную катушку.

Мужчина в плаще знает его темперамент и знает, что ненавистник из него никакой. Уже завтра все пройдет. Маникюрщик хлопает дверью так, что дребезжат окна. Клиентка, которая держала пальцы в теплой мыльной воде, теперь держит их в холодной.

На тротуаре наш несчастный герой берет вывеску под руку, а женщину, которая все еще не знает, сколько сейчас времени, под другую. И они уходят. И смеются.

Отлично! Мы найдем этого эмалевого старика.

А что, если он умер?

Назовите хоть одну причину для того, чтобы придумывать проблемы до их возникновения!

Да, вы правы, но если речь действительно о последнем из могикан в области эмали, то у нас появится проблема.

Когда они заходят в метро, его плащ развевается, как накидка Бэтмена.

Странно! Сабатин всегда говорит то, что думает. Я встретила вас четыре раза за двадцать четыре часа.

Правда?

Четыре раза… Это довольно странно, ведь я не встречала вас в другие дни, не так ли?

Или просто вам не нужно было знать, сколько времени, отвечает он.

Да уж. Извините ради бога.

?

Ну, за вывеску.

Вообще-то, это просто вывеска. Разве нет? Никто не заболел. Никто не умер.

По крайней мере, я должна заплатить половину.

Если никто не заболел и никто не умер, то не существует такой половины, которую надо оплатить. Выпейте со мной кофе после того как мы найдем этого эмалевого старика, и мы квиты.

На самом деле, ей нужно было купить бумагу. Завтра воскресенье. Она знает, что бумага ей понадобится. Кроме того, она не перенесла время маникюра. Обе эти мысли она выбрасывает в мусорное ведро.

Вывеска лежит на коленях. Она громоздкая, и это странно смотрится здесь, в метро. Только бы у нее был с собой Olympus. Ей не нравится ее цифровой фотоаппарат. Когда они выходят в город, то видят, что идет дождь, но в то же время светит солнце.

Как смех сквозь слезы, говорит она. Он красивый, когда улыбается, думает она. Она не видела, как он плачет. Пока.

Извините, мне надо позвонить.

Он заходит в одну из телефонных будок, на которые так щедр город.

Но у меня есть мобильный. Она забыла, что он так неблагородно отбыл в мир иной.

Спасибо. Я не люблю волны.

Волны?

Да, мне кажется, волны вредны для мозга. К тому же, мне не нравится быть доступным двадцать четыре часа в сутки. Стеклянная дверь будки захлопывается, он смотрит на нее, пока набирает номер, который написан на бумажке, и поворачивается спиной, когда говорит. Мадам Флёри рада, что он позвонил, и они договариваются, что он придет к ней завтра.

Возьмите с собой «Дом Периньон», хорошо? Только не эту жалкую «Вдову Клико». Брют, конечно. Нет, честно говоря, мне удобнее сегодня. В три часа?

Они договариваются, и когда он выходит из телефонной будки, дождь уже перестал. Простите!

Ничего страшного. Я никогда не устану смотреть на людей. Думаю, профессиональная болезнь.

Дизайнер?

Психолог?

Неплохо. Но у вас есть только три попытки.

Тогда припасу последнюю.

Так бывает, когда двое начинают нравиться друг другу. Им хочется что-то прятать и утаивать, делать открытия и находить. Как маленькие дети, которые играют в прятки. Как взрослые, которые занимаются любовью.

Если я, конечно, не ошибаюсь, то наш старик с вывесками обитает вон там! И, похоже, это правда. Старик не умер и поглаживает свою стриженую голову трясущейся рукой. Но он жив.

Да, эта вывеска… он помнит, что делал ее. Не каждый день приходится сплетать две руки на эмали таким вот образом, говорит он с ярко выраженным марсельским акцентом, и чешет свои белые волосы желтым ногтем.

Да, он помнит. Вполне возможно, вполне возможно, что у меня сохранился эскиз. Он отодвигает занавеску и заходит в подсобку. Двое взрослых людей. Смущенные, как два школьника. В магазине вывесок. Они не знают, что сказать друг другу. И она выдает свое замешательство типичным женским предположением.

А что если у него нет эскиза? Тогда это будет очень дорого?

Вы всегда переживаете раньше времени?

Нет, на самом деле нет, а надо бы. Ей надо быть внимательней к вопросам, которые она задает, и молчать, когда это необходимо. Обычно Сабатин беззаботна.

Да, есть в вещах порядок, говорит старик не без доли самодовольства.

Если посмотреть на магазин, то слово «порядок» — не то слово, которое первым приходит на ум… не говоря уже о «тряпке для пыли».

Смотрите, используя этот образец, я могу фотографически перенести рисунок и потом раскрасить его. Понимаете ли, это очень сложная и интересная графическая техника… у нас же и шаблонирование, и порошковая печать, и…

Да, вы рассказывали об этом, когда делали ее в первый раз. Да… очень интересно, лжет он во второй раз. Когда она будет готова?

Через шесть недель, мсье.

Не быстро, однако.

Изготовление вывески из эмали занимает столько времени, сколько занимает.

На улице она замечает, что он даже не спросил, сколько это стоит.

Разве в мире нет более серьезных проблем?

Да, но позвольте мне внести свою лепту. Ее волосы темные и блестят на солнце. Он ни на секунду не забывает, как прекрасно она выглядит. Только она об этом не помнит или просто-напросто не знает?

Она не смотрит на себя в витрины. Не замечает взглядов, и в ее сумочке нет зеркала. Rouge Absolue она использует как гигиеническую помаду, хотя помада эта, прямо скажем, кричащая. Многолетние тренировки привели к тому, что она может красить губы без зеркала. Я угощаю.

Он открывает дверь в кафе и отрицательно качает головой. Мой отец научил меня, что если женщина платит за мужчину, то либо он тряпка, либо эта женщина — его мать.

Они сидят напротив друг друга. Но… она отводит взгляд.

Что-то не так?

Обычно я никуда не хожу с незнакомыми мужчинами.

Позволю себе заметить: я тоже обычно не разбиваю эмалевые вывески моих друзей, потому что женщина спрашивает, который час.

Он ваш друг?

Два бокала «Дом Периньон», пожалуйста.

К сожалению, этого шампанского у нас нет, мсье.

Вы хотите сказать, что вы подаете только жалкую «Вдову Клико»?

Официант кивает и улыбается.

Тогда нам придется довольствоваться этим. Брют, конечно.

Да, но сейчас только… а сколько, собственно, сейчас времени? Сабатин хохочет, а официант приносит два бокала шампанского.

Так как я старший, я предлагаю выпить на брудершафт.

Откуда вы знаете?

Без предположений в мире никуда.

Поливальная машина и дворник в ядовито-зеленом комбинезоне моют тротуар.

Это к счастью. Внезапно она почувствовала себя четырехлетней девочкой.

Выпить на брудершафт?

Нет, быть там, где заканчивается радуга.

Ты всегда веришь в предзнаменования?

В смысле?

Недавно к несчастью было пройти под лестницей.

Да, и хотя я не прошла под ней, вывеска все равно упала.

Но было ли это несчастьем?

Она смотрит ему в глаза, пожимает плечами и улыбается. Но в приметах можно ошибиться.

Об этой, про радугу, я никогда раньше не слышал, но верю в нее. Он смотрит на нее с вызовом. Ты…

Но я замужем. Она говорит это так, как будто ей тяжело дышать.

Я тоже.

И у меня есть дети. Двое.

А у меня маленькая дочь. И?

И я обычно никуда не хожу с незнакомыми мужчинами.

Ты всегда говоришь одно и то же два раза?

Нет, но… она теребит волосы. Но…

Можно спросить одну маленькую вещь?

Да.

Когда люди выпили на брудершафт, разве после этого они не говорят?..

Что говорят?

«Ты».

Разве я так не делаю?

Нет, ты этого старательно избегаешь.

А что значит «Зэт»? Ну, это же не имя.

Тем не менее, меня так зовут.

Это сокращение?

Да.

Золя Эрик Туше?

Туше!

Нет, я серьезно.

На самом деле — Эрик. Но разве это имеет значение?

Думаю, да. Имя — своего рода форма, в которую нас поместили и в которой мы растем. Мне всегда нравилось мое имя.

А мне нет. В школе меня всегда из-за него дразнили, и оно не подходит к моему второму имени. И вообще я считаю, что это не важно.

А что, если я так не думаю?

Он молчит немного, а потом говорит: Хорошо. З — Зефир, Э — действительно Эрик и Т — Токе.

Ой, как забавно. Есть писатель, которого тоже зовут Токе. Пьер Токе.

Знаю. Я недавно нашел на скамейке одну из его книг.

А у меня с ним съемка в следующее воскресенье.

Сабатин не знает, что это. У нее влажные руки. Как всегда, когда она стесняется. Она терпеть этого не может. Свою робость.

Ему нужно сделать еще одну дырочку на ремешке для часов. Он договорился с мадам Флёри, что будет у нее в три. Сейчас почти половина третьего. А до улицы Фобур Сент-Оноре не так уж и близко. Может быть, позвонить ей снова. Нет, это будет плохим началом. У меня три попытки. И я угадываю, что ты… фотограф.

Как вы догадались?

Не скажу, прежде чем ты не поправишь свой вопрос.

Она смеется. Как ты догадался?

Это несложно для мужчины.

Она немного растеряна. Это так. Я фотограф. А… а ты?

Это имеет значение?

Да, я считаю, что да. Я думаю, сущность человека определяется, в частности, тем, чем он занимается.

А если бы я сказал, что я профессор в области смазывания вывесок?

Тогда я бы ответила, что ты плохой лжец.

Так не пойдет. Я торгую вином.

У тебя магазин?

Я не тип, который пригоден для прыжков за прилавком. Оптовиком меня тоже не назовешь, так как это откинувшийся на спинку стула господин с золотой цепочкой на брюхе, будущее которого уже позади. Я, можно сказать, посредник, если это, конечно, не звучит как «главарь мафии». Поставщик вина — коротко и ясно. Послушай, не хочу показаться невежливым, но у меня меньше чем через полчаса встреча.

Да, я тоже… тоже должна идти.

Он смотрит на нее. Это к счастью — оставить бокал шампанского выпитым наполовину?

Нет, это означает, что если я выпью до конца, то опьянею.

Отлично! Он протягивает ей ее бокал и поднимает свой.

Я чувствую себя собакой. Почему она так говорит, сказать трудно, но это, наверное, потому, что она действительно чувствует себя, как бездомная собака, как ни странно это звучит.

Сейчас он мог бы сказать, что собак надо гладить, но это было бы слишком банально. А он не такой. Ты похожа на ангела.

Когда она смеется, у нее ямочки на щеках. Он помогает ей надеть пальто, чувствует ее аромат. Время — тридцать пять минут третьего.

Я знаю, что это негалантно, но я вынужден бежать. Она стоит и смотрит на него, когда он во весь опор мчится к метро. Негалантный — последнее слово, которая она могла бы о нем сказать. Они не обменялись телефонами или адресами. Не договорились встретиться снова. Хорошо, что так. Ее руки больше не влажные.

Чуть дальше, по этой же улице, навстречу Сабатин идет сутулый пожилой мужчина и протягивает ей букет ландышей. Это приносит счастье.

Это… это от господина, который…?

Не могу сказать. Меня просто просили передать, что они приносят счастье.

~~~

Согласно стандартной транспортной логистике, невозможно доехать на метро от «Монпарнас» до «Терн» — а это две пересадки — и далее до улицы Фобур Сент-Оноре меньше, чем за полчаса. Купить «Дом Периньон», которого не было в первом попавшемся магазине. И уволиться с работы. Поэтому он весь запыхавшийся, когда с бутылкой шампанского, лежащей в черном пакете, стоит в телефонной будке на площади Терн.

Добрый день, Эрик, мадам Клавель у телефона. Чем я могу вам помочь?

Принять заявление об уходе.

Простите?

Я больше не приду.

Что вы такое говорите?

Что слышите.

Но нельзя же вот так вот… по правилам, вы, как и все остальные, должны отработать еще месяц, а если вас уволили мы, то вы можете работать еще три месяца. И вы это отлично знаете.

Возможно… но мне надо уехать. Сегодня. Моя… мать больна.

Знаете что, вам нужно переговорить с руководством, но сегодня никого нет. Вам придется позвонить в понедельник. Что нам делать с вашим вечерним дежурством?

Не знаю. Может, Жан еще подежурит, он ведь хочет заработать денег. Мне нужно бежать. Поезд не ждет.

Согласно здравому смыслу, это невозможно, но зачем тратить время на пустые переживания? В три часа он стоит перед № 234. Сабатин точно бы сказала, что этот номер к счастью, по крайней мере, можно надеяться, что к счастью. Он не знает дверной код. Стучит к консьержке, которая выглядит довольно сонной. Или же она только собирается спать? Мадам Флёри?

Да, она говорила, что к ней должны прийти.

Подниматься через ступеньку по лестнице часто быстрее, чем ждать лифта; когда он звонит в дверь, время — четыре минуты четвертого.

Вы опаздываете, Эрик.

Да, мадам, но мне нужно было растормошить консьержку.

Ей был необходим массаж сердца?

Нет, только искусственное дыхание.

У мадам Флёри маленькие красные пятна на обеих щеках. В молодости, она, должно быть, была красива. И сейчас тоже. Просто она старая. Она посылает ему кокетливый взгляд.

Красное или белое?

Спасибо, я… я не пью в рабочее время.

Какой вздор, формально вы еще не приняты на работу.

В таком случае, я не пью днем.

Вы лжете! От вас пахнет шампанским. Ой, я совсем забыла, что попросила вас прихватить шампанское. Отлично.

Не так часто он чувствует себя застигнутым врасплох, и дальновидность мадам его совсем не вдохновляет. Я пил всего-навсего «Вдову Клико» со своей подругой.

Вы невыносимы. У вас есть подруга, Эрик?

Да, есть парочка.

Отлично. Ваша личная жизнь меня не касается. Такт на работе не повредит. Пойдите и принесите два бокала. Ах, да, вы же не знаете квартиру.

Дама, очевидно, привыкла раздавать приказы слугам. Но этот тон не стесняет Эрика. Во многом это делает отношения проще.

У вас есть права?

К моему стыду, нет.

Ну ладно, это вы должны уладить. Видите ли, я бы хотела, чтобы мы немного покатались.

Да, но скажите, я принят на работу как медбрат, как светский лев или как шофер?

Именно! Или позвольте сказать иначе: мы договорились недавно в этом отвратительном учреждении, что вы работаете на меня семь часов в день, шесть дней в неделю. Ведь так? Эрик кивает. И будет ли это в одной или в другой униформе, разве это не второстепенно?

В униформе? Вы, надеюсь, не думали, что я должен напяливать белый халат, переодеваться в форму шофера, и что в машине у меня должно быть кашне, если мы собрались идти в ресторан?

Да, именно так. Не вижу в этом никакой проблемы. Мне нравится этикет. Во многом это делает отношения проще.

Однако. Разве не об этом он подумал две секунды назад.

Ну ладно, принесите же, наконец, бокалы. Я надеюсь, что шампанское холодное.

Несмотря на многочисленные квадратные метры, во всех старых патрицианских квартирах одна и та же логика расположения комнат, и он, конечно, без особого труда находит кухню. Он аккуратно открывает шампанское, придерживая пробку руками.

Отлично. Я хотела сказать следующее: я поняла, что в сущности вы не очень расстроены из-за того, что должны бросить свои ночные дежурства в клинике Артман, не так ли?

Я это уже сделал! Но вы, надеюсь, не думали, что я должен…

Спокойно, молодой человек, я не прошу вас проводить здесь ночи. За вещи такого рода мне никогда не приходилось платить, если вы подумали об этом. А вы подумали об этом, насколько я вижу.

Легкий румянец покрывает его лицо.

Она звонко хохочет и радостно хлопает в ладоши. Ваше здоровье, Эрик, мне нравится, что вы краснеете.

Черт побери!

По правде говоря: немножко больны все и всегда. И я отлично слышала от того врача-неандертальца о моей потребности в «уходе на дому». Это слово исходит насмешливо из ее ярко-красных тонких губ. Из этого же не следует, что нам обязательно быть все время «дома». Что скажете, если некоторые из ваших дежурств мы поставим, например, на вечер?

Он уже знает, что мадам категорически не хочет говорить о деньгах, но, именно потому, что, как правило, очень богатые люди не хотят говорить о деньгах, он думает над тем, как ему предложить дневные и вечерние тарифы. А выходные? Он выжидает с ответом. Неплохой ход. Она смотрит на него.

Он оглядывается. У моих бабушки и дедушки была картина, похожая на эту. Он показывает на большой женский портрет, который висит над одним из комодов.

Да, с картин Энгра было сделано много олеографий.

Каждый школьник из Парижа или из пригорода был на обязательных экскурсиях с какой-нибудь назойливой учительницей, которая, истерически боясь, что учеников задавят до того, как они придут в Лувр, подгоняла их — и в музее в таком же взвинченном состоянии впихивала всемирно известные произведения в детские головы. Если, конечно, ученики не совсем глупы, то трех художников они уж точно знают: это Давид (по крайней мере, по Марату в ванной), Леонардо и Энгр (по крайней мере, потому что его обнаженные одалиски оставляют глубокий след на каждой тринадцатилетней сетчатке).

Да, а это… подлинник?..

Pauillac, если вы хотите выпить красного вина или Puligny-Montrachet Premier Cru, если белого. А «Дом Периньон» — если вам хочется шампанского. В своей жизни я всегда пыталась избегать имитаций. Так что да, это подлинник, если вы об этом. Она пожимает своими острыми плечами.

Не то чтобы я хочу уйти от нашей договоренности, мадам, но это, действительно, резкое изменение в моей жизни. Я подумал обо всем, и, как я уже сказал, поговорил с руководством, и они предложили мне повышение зарплаты, так что я пришел, чтобы сказать…

Сколько?

Это немного проблематично, так как вы не хотите говорить о деньгах.

Хорошо, двадцать пять процентов к той зарплате, о которой мы договорились, и больше ни слова! Вы дадите мне номер вашего счета и напишете сумму на этом листочке, и, откровенно говоря, я думаю, нам стоит поговорить о чем-нибудь более веселом.

Я не знаю, развеселит ли это вас… Он морщит лоб и деловым тоном сообщает, что ему нужны кое-какие приборы. Их предоставили бы вам, если бы вы встали на учет в муниципалитете.

А если нет?

Мадам, у вас есть тонометр, стетоскоп, электрический градусник?

Знаете что, все это вы купите к следующему разу. Жизнь коротка. Поверьте мне, мсье. А на моем отрезке жизненного пути даже слишком коротка для всяких пустяков. Купите все, что вам нужно, чтобы быть похожим на ответственного медбрата, я, конечно, оплачу. Ну так что, завтра в одиннадцать?

Завтра у меня выходной, да и магазины закрыты.

Вы до противности правильный.

Разве не за этим я принят на работу?

О, Эрик, подайте мне руку. Все-таки давно я не пила шампанского в середине дня.

У вас кружится голова?

Да, но приятно. Помогите мне дойти до кровати. Ах, в молодости шампанское на завтрак означало, что ты так и не встанешь с постели. Она смеется сама с собой. Над большим, обитым шелком изголовьем кровати висит картина, которая принадлежит к тому же направлению, что и порнофильм, — «Film X», — но в области изобразительного искусства. Экспрессивная кисть из будуара XIX века. То, что у мужчины на картине тюрбан, определенным образом нейтрализует его действия. «Так делают турки», звучало как оправдание на салонной выставке в Пети-Пале, когда дамы были вынуждены доставать нюхательную соль, чтобы не упасть в обморок. «Ах, да, конечно», вздыхал слабый пол, втайне мечтая посетить эту страну.

Вы уверены, что вы о’кей, мадам?

Да, вроде, да. Она поспешно садится на кровать, строго смотрит на него и говорит: в этом доме нет ничего, что «о’кей». Или хорошо, или плохо. Или смешно, или грустно. Можно бодрствовать или спать, жить или умирать. Жизнь требует абсолютов, Эрик. Никаких «о’кей» — она опять поджимает губы, которые сейчас просто узкие, так как их краснота осталась на бокале шампанского. Я чувствую себя хорошо. Превосходно. Вздремну немного и проснусь посвежевшая.

У вас есть еда?

Я что-нибудь придумаю. И кстати, Эрик. Я не думала стать старше восьмидесяти пяти, чтоб вы знали. Я чуть не сказала «спокойной ночи». Увидимся завтра. Нет, в понедельник. Она берет его за руку так, как только лежащий может взять руку стоящего. Она смотрит на него так, как может смотреть только одинокая старая женщина на мужчину в его лучшем возрасте. Без страсти. С благодарностью. До встречи, Эрик.

До встречи. Он тихо закрывает дверь в ее спальню и идет в кухню, открывает шкафы и ящики. Должно быть, кто-то покупает ей продукты. Банки и консервы из «Fauchon»: фуа-гра, копченая семга в вакууме, бочонок устриц в холодильнике, запечатанные сыры. На кухонном столе хлеб, свежие фрукты и букет оранжевых тюльпанов, хрустких, как рождественский салат. Он находит поднос. Серебряный. И сервирует то, что хотел бы съесть сам, если бы ему было семьдесят восемь лет и если бы он проснулся после короткого сна, вызванного шампанским, в субботу во второй половине дня. Свежевыглаженная дамастная салфетка, тарелка с цветочками (точно Севр, или что это может быть), хлеб, масло, немного мягкого сыра, тонко нарезанный фенхель, немного сыра полосками, немного черносмородинового варенья, киви, авокадо, лимонный сок, — все это он накрывает прозрачной пленкой. Он думает заварить чай, но решает, что в мире существует только одна вещь хуже теплого чая — это теплый чай. Так что он этого не делает. «Perrier», хрустальный бокал. Он знает, чего он хочет. Не только сейчас. Можно сказать, он идеальный медбрат. И альфонс, если на то пошло. Эрик оставляет ей записку, где, в частности, указывает размер заработной платы, а также номер своего счета и уходит. Вечером Эрик с осознанием выполненного долга не пойдет на дежурство. А это причина для увольнения.

~~~

И почему маленькие дети не догадываются, какие у них милые ручки? С перевязочками на запястьях. Токе тискает Лулу. Она улыбается, а он дует ей в животик.

Как хорошо, когда ты здесь.

Угу.

Разве ты не видишь, как она тебе рада? Посмотри, как она улыбается.

Она будет улыбаться любому, кто с ней играет.

О чем ты думаешь? — вдруг спрашивает Роз.

Думаю перейти на другую работу.

На другую работу? Ты больше не хочешь писать?

Токе вздрагивает, понимая, что замолчал несколько позже, чем следовало, и огорченно смотрит в окно. Я подумываю сменить издательство.

И это ты называешь «перейти на другую работу»?

Роз, сколько я могу тебе объяснять, что писать — такая же работа, как и всё остальное. Ты не понимаешь, что, когда пишешь, надо планировать свое время, а не тратить его попусту.

Да, но ведь твои книги не изменятся от того, выйдут ли они в том или в другом издательстве, правда?

Нет, не изменятся. Он устало потирает глаза.

Токе, я скучаю по тебе. Роз обнимает его. Прижимает ладонь к его ширинке. Я хочу тебя, хочу.

Когда они встретились, его особенно заводила эта ее непосредственность, ее фривольность, которые казались столь же естественными, как ее дыхание. Ему было непривычно чувствовать себя желанным. Но сейчас все изменилось.

Я просто зашел навестить Лулу. Вообще, у меня встреча с издателем. И она может быть очень неприятной. Так что… я пойду.

Прямо сейчас? А когда ты снова придешь? И почему именно я всегда должна спрашивать, когда мы увидимся? Такое ощущение, что женщины ищут решения своих проблем, проговаривая их вслух. Мужчине, который сначала мысленно решает проблемы и только потом говорит, это кажется бессмысленным. Он не выносит ее нытья. Терпеть не может, когда она так на него смотрит. И почему женщины не понимают, что недоступность лишь добавляет им привлекательности?

Увидимся, когда я смогу, Роз. Сейчас у меня слишком много дел. Ты вряд ли поймешь, но когда работаешь над текстом, то мир, о котором пишешь, как будто становится для тебя реальным. Если не взять это себе за правило, никогда ничего не выйдет. Это тоже часть работы.

А что это за мир?

Роз…

Но я же ничего не знаю: чем ты занимаешься, о чем думаешь. Ты не хочешь хотя бы немного всем этим со мной поделиться?

В следующий раз я обязательно захвачу свою последнюю книгу, но, откровенно говоря, не думаю, что тебе это будет интересно. Ну, скоро увидимся. Он целует Лулу в щечку, а Роз — в губы.

У Зефира был длинный день. Сейчас он бы охотно выпил чего-нибудь в бистро, прежде чем подняться домой. Но он этого не делает. Лучше иметь ясную голову. Кажется, вечером, перед работой, они должны играть в бридж. Ах, нет. Сегодня он свободен.

Манон читает, усевшись с ногами на диван. Зефир обнимает ее за плечи, но она не отрывается от книги.

У тебя все хорошо?

Молчание.

Мы пойдем в клуб с Виолетт и Бобби?

Может быть.

Что ты подразумеваешь под этим своим «может быть»?

Что ты никогда не бываешь дома и что мы вряд ли успеем.

Манон, отложи книгу на минутку.

Она смотрит на него.

Мне предложили другую работу.

В ресторанной индустрии? После недавнего инцидента она заметно остыла к нему. Температура ее отношения к нему опустилась до нуля.

Если тебе интересно, в Американском госпитале.

Обычно, когда Манон оказывает ему холодный прием, он приходит с цветами и вымаливает прощение. Но не в этот раз. Манон, наверное, никогда не привыкнет к тому, что из них двоих он самый упрямый. Во всяком случае, она смотрит на него с удивлением. По твоему профилю? Спрашивает она почти заинтересованно.

Да, хирургия.

Как тебе это удалось?

Мне помог коллега, которого я встретил еще на конференции в Торонто. У них как раз освободилось место, ну и… все сложилось, как это обычно бывает, когда у тебя все в порядке со связями и с резюме.

Эта работа лучше?

Зарплата примерно такая же, но график работы, по-моему, лучше. Изредка — один-два раза в неделю — вечерние и ночные смены, а так, в основном, дневные.

Жаль, что зарплата не больше. Она почти позабыла свое разочарование по поводу его недавнего поведения.

Мы ведь с тобой говорили, что если бы меня тогда не ввел в заблуждение наш финансовый консультант, то дела наши сейчас обстояли бы куда лучше.

Не хочу ничего об этом слышать. Ты же, наверное, скоро рассчитаешься с долгами?

Еще несколько лет, дорогая.

По непонятной причине она смотрит на него почти дружелюбно. Ладно, идея с Американским госпиталем мне нравится.

Представляешь, я сегодня самым наглым образом позвонил в клинику и сказал, что простудился и больше не приду.

То есть ты уже все решил? Нет, я просто не понимаю. Ты ни единым словом не обмолвился.

Можно подумать, ты делишься всеми своими мыслями.

Мне кажется, тебе стоит вознаградить себя чтением какой-нибудь книжки.

С чего это? Напряжения в жизни мне и так хватает.

Но ты же не имеешь ничего против хорошего фильма по телевизору или в кино?

Это хотя бы не отнимает столько времени.

Да, но когда читаешь, то рисуешь в своем воображении картины, создаешь свой собственный фильм.

И?

Терпеть не могу, когда ты говоришь «и» таким тоном.

Прости, я имел в виду: и что?

Манон открывает книгу и, на первый взгляд, невозмутимо продолжает читать с того места, на котором остановилась, но потом все же отрывается, заложив страницу рукой. По крайней мере, ты мог бы почитать этого Токе — хотя бы из интереса к тому, что занимает меня. Он, кстати, выдвинут на Гонкуровскую премию. Ну, или потому, что у нас одна фамилия.

Может, когда-нибудь почитаю, говорит он без особого энтузиазма. Ну что, идем в клуб?

Чета Токе проводит образцовый вечер с четой Бенуа, у которых они выигрывают в бридж. Такие дни в жизни тоже бывают.

~~~

Воскресенье, март. Идет дождь. В шиферных крышах отражается серое небо. Сабатин — по уважительной или не слишком — причине не перенесла вчера время маникюра. Фотобумагу она тоже не успела купить, и сейчас ее явно не хватает. Увидит ли она его снова? Она надеется. Нет, не надеется. Когда они с Франсуа встретились, они так влюбились друг в друга, что невозможно было найти какие-либо аргументы против того, что они должны быть вместе. Они оба занимались изображениями, и, к счастью, он не был фотографом, а она — художником. Но у них были общие интересы, они быстро расширили свой круг общения. Его друзья стали ее друзьями, и наоборот. Ей все еще хорошо с ним. Она бы очень хотела думать: «Нам все еще хорошо вместе». Но она так не думает. Они женаты, у них есть дети. Все это напоминает обычную жизнь. Обычную, но не совместную. Именно она создает эту жизнь, именно она заботится о детях. Последние пару лет у него было несколько больших выставок, дела у него идут хорошо, он полностью поглощен своей работой, радует ли его еще что-нибудь? Да, его радует собственный успех. Он работает и зарабатывает больше нее, но дает ли это ему право отдаляться от семьи? Сабатин очень бы не хотелось показаться расстроенной, однако она не может отогнать нахлынувшего воспоминания об их первой встрече, когда он сказал: женщина — краски, мужчина — кисть. Она почувствовала себя целой палитрой, услышав это. Сейчас она ощущает себя рядом с ним почти бесцветной.

Их отношения носят скорее товарищеский характер, но ведь не очень хорошо, когда любовные отношения переходят в дружбу. Иногда она с грустью думает о том, что Франсуа — ее лучший друг, а с друзьями любовью не занимаются.

Он работает. Много работает и всегда рано ложится. Раньше, чем она. Даже когда у них гости. Мне это неинтересно, говорит он; на его прикроватной тумбочке лежит альбом для эскизов. Его работа важнее того, чем занимается она. Он — художник, она — ремесленник. Он создает картины, она их видит; он отражает то, что есть в его душе; она запечатлевает то, что уже существует. И не потому что она не знает, что один и тот же мотив, одновременно запечатленный двумя фотографами, — не одна и та же фотография, и не потому, что фотографом может быть кто угодно — так она ни в коем случае не думает, но Сабатин — фотограф особого рода. Она воспринимает мир таким, какой он есть, а ведь все зависит от глаз, которые на него смотрят. И то, что видит она, часто несет в себе красоту. Во время отлива Индийский океан превратился в бирюзовую полоску там, вдалеке, где он сливался с кобальтовым небом, а женщины, собиравшие водоросли, были словно разноцветные бабочки. Эта картина уже существовала в мире. Существовала многие столетия. Она просто это увидела. Сейчас ее фото часто воспроизводится, если речь заходит о Занзибаре. Она фотографирует деятелей искусства, таков ее круг общения. Она видит людей. Они чувствуют, что их видят. Она может заставить людей, которых фотографирует, светиться. Когда устанавливаются определенные отношения, взгляд начинает взаимодействовать с фотографом. Она не противник, она — посредник. Хороший фотограф видит именно эту ситуацию, эту хореографию, эту точку пересечения времени и пространства, именно эту черту характера в определенную долю секунды. Она вытаскивает их из череды жизненных ситуаций и превращает в историю. Сама того не сознавая.

Сабатин никогда не перестанет очаровываться фотографией. Для нее это некий момент времени. Промежуток между двумя ударами пульса. Бесстрастие посреди взбудораженного мира. Она не может перепрыгнуть через лужу, не подумав о кадре Картье-Брессона, изображающем мужчину, который перепрыгивает через лужу. Она почти подражает ему, когда делает это. Она часто корит себя за то, что ее глаза сами по себе не фотоаппарат, как, например, сейчас, когда мужчина идет между двумя женщинами, каждая из которых несет зонтик. А он без зонтика. Merde! Это он. Не раздумывая, она заходит в магазин.

Вам помочь?

Гм… Спасибо, я сначала посмотрю.

К сожалению, надо признать, что довольно сложно надолго задержаться в магазине, где идет ремонт, и этот приветливый рабочий как раз занимается тем, что красит стены. Здесь ничего не продается.

Спасибо. Сабатин заходит в следующий магазин, который, как ни странно, открыт. Сегодня же воскресенье. Но в этом магазине последний день распродажи.

Эти не покупайте, звучит уже знакомый голос, его голос, доносящийся из двери. Это не ваш стиль. Он снова закрывает дверь.

А он весельчак. Но продавец, похоже, так не думает и очень сердится, когда женщина в красном пальто говорит «спасибо» и уходит.

На нем сегодня нет плаща, наверное, поэтому она его сразу, да еще и на расстоянии, не узнала. Сейчас он далеко, бежит по авеню Трюден. Скучная и безжизненная улица, соединяющая улицы Дюнкерк и де Мартир, ни одна из которых, к счастью, не скучна. Особенно если тебя только что отговорили покупать ужасные туфли.

Он следит за ней? С таким же успехом можно сказать, что это делает она. И откуда он может знать, какой у нее стиль? Ей не хочется просто идти домой, поэтому она решает немного прогуляться. Мужчина в комбинезоне моет окна. Его салон остался без вывески на шесть недель, но он больше не сердится. Или не злится. Скорее, это кажется ему забавным.

Извините ради бога за вывеску! Первое, что она говорит при встрече. Он поворачивается.

Да ладно, не так уж вы и виноваты.

Cherchez la femme![7] — смеется она. Собственно, я приходила вчера поменять время маникюра.

Сейчас не могу. Мне надо отмыть эту гадость, а потом у меня гонки. Позвоните мне завтра. Чарли не тот мужчина, который долго сердится. Большой плюс в людях.

~~~

12.50. Эрик делает покупки на 835 евро и 15 сантимов в аптеке на улице Фобур Сент-Оноре и получает от мадам деньги наличными.

13.17. Роз покупает детское пюре, и — после небольших трудностей в примерочной с Лулу — нижнее белье. Розового цвета. Все в «Monoprix».

16.30. Манон покупает зарубежную прозу в «Laffont & Fixor» на улице Каннет.

18.12. Токе покупает розы на 17 евро для своей подруги, которые он позже оставит под ее дверью.

18.15. Зефир покупает тюльпаны на 21 евро для своей жены.

Зэт не покупает ничего.

Сабатин купила продукты, чтобы приготовить что-нибудь из тайской кухни. Она ставит покупки в коридоре и слышит, как Фредерик в комнате болтает со своим товарищем. Франсуа работает. Окна его мастерской выходят на улицу. Он всегда пишет под музыку.

Она заглядывает. Я дома! Она всегда говорит это одинаково. И всегда как будто поет. Но не отдает себе в этом отчета.

Так она сообщает, что вернулась домой. Это она унаследовала от отца.

Что это за музыка?

Ты уже спрашивала.

Я знаю. Но она такая красивая, что почти невозможно слушать.

Это Шуберт. Трио для фортепьяно Es-dur. Франсуа стоит к ней спиной. Рассматривает то, что сделал сегодня. Не поворачиваясь.

Она подходит и обнимает его за талию. Сзади. Он все равно не поворачивается. Толстый ли Франсуа? Да, люди, которым надо было бы описать его, наверное, сказали бы именно так. Но Сабатин смотрит на него как на Франсуа — отца своих детей. Как на Франсуа, у которого седые, непослушные, густые волосы. Как на мужчину.

Я купила продукты, чтоб приготовить что-нибудь из тайской кухни.

Мы можем подождать часок с ужином?

А Колетт у Клаудин?

Семейная жизнь — это схема, которая никогда не работает. Но женщин это, наверное, волнует больше, чем мужчин. Во всяком случае, Франсуа не знает, кто у кого. Это не так уж важно, так как это вопрос о третьем или пятом этаже. Эти две девочки в любом случае в своем собственном мире. Здесь, в этом доме. Они лучшие подруги с детского сада, и их ликованию не было предела, когда они узнали, что будут жить в одном подъезде. Они играют. Без устали. С разными костюмами. Они могут быть кем угодно: китаяночками с перевязанными ступнями или бродягами в ботинках своих отцов, переодетыми принцессами и детьми-сиротами. Колетт и Клаудин постоянно придумывают мир, выдумывают себя и друг друга. И не задумываются о том, что придет время, когда они не будут видеться каждый день. Это единственное, чего они не могут себе представить. А все остальное для них возможно. Фредерик сидит в своей комнате и болтает с приятелем. Два серьезных тринадцатилетних мальчика так же закрыты от внешнего мира, как магазины во время ремонта.

Сабатин идет на кухню и достает продукты. Она думает о том, что приготовление тайской еды похоже на любовную игру. Может, у поваров-мужчин как-то иначе. Что она знает? Достаточно много. Но не всё.

Сабатин не мастер в этом деле, но она хорошо готовит то, что любит, хотя никогда не делает это одинаково. Она никогда не пользуется поваренными книгами. Она всегда заранее чувствовала свою беззащитность, когда у нее появлялись новые фотоаппараты, — ведь требовалось прочитать толстую книжку, которая к ним прилагается. Она просто-напросто не может понять, что там написано, и понимает что-то, только начиная снимать. Когда Франсуа подарил ей в прошлом году цифровой фотоаппарат, она сразу выбросила инструкцию, и все еще испытывает нежелание им пользоваться. Об этом она, конечно, не сказала, это был хороший подарок на день рождения. Он дразнит ее тем, что она всегда находит что-то новое и неожиданное: кладет толченый миндаль или помидоры черри в блюдо, к которому это не подходит. Но иногда получается неожиданно вкусно. Иногда. Он хорошо готовит всегда и умеет следовать рецепту. Просто он не часто это делает.

~~~

Одна из загадок природы — сколько может идти дождь в такой вот обычный мартовский вторник. По крайней мере, это не то, что акцентируют французские туристические бюро. Дворники, которые обычно метут улицу, сегодня остались без работы. Бездомные плетутся в переходы метро и выглядят еще более угнетенными. Если бы не жалость к ним и нежелание выглядеть шпионкой, Сабатин хотела бы сфотографировать некоторые из этих лиц, состарившиеся раньше времени, сморщенные от дешевого вина, отягченные нездоровым сном. Пожилой мужчина, если он, конечно, действительно пожилой, сидит в переходе, где тепло, и спит. Даже во сне его ладонь обращена вверх. За последние годы их стало больше. Новые бедные. Когда они принимают это решение? Когда оставляют свое жилье? Что превращает их в атрибут улицы? Мужчина в переходе. Или на скамейке? Бездомный не обязательно забыл про гордость, про достоинство. Он забыл свою принадлежность.

Идет такой сильный дождь, что мадам Флёри кажется, что у нее в легких вода. Эрик слушает ее и уверяет, что она в отличной форме. Но немного воздуха вам не повредит.

Воздуха! Она размахивает своей усыпанной драгоценностями рукой. Назовите это воздухом еще раз. Если вы хотите, чтобы я принимала воздушные ванны, то вы что-то неправильно понимаете. Я не хочу выходить в это. Ни при каких обстоятельствах. Но мы могли бы прокатиться.

«Принимать воздушные ванны»… Манерная старуха. Ну тогда мы можем поехать на такси. Как вы знаете, у меня нет…

Да, но у меня есть.

Права?

Конечно. По крайней мере, мой врач не просил об их конфискации.

Предполагаю, он ваш хороший друг.

Она кокетливо подмигивает. Мадам Флёри завоевала право парковать свой автомобиль в крытом гараже во дворе. Вы будете душкой, если дадите мне мой зонтик.

Эрик не знает, хорошая ли это затея, но хотел бы посмотреть на средство передвижения. Синий «Ягуар». Бежевые сиденья. Кожа. Модель Mark 2. Как тот, на котором ездит инспектор Морс. Только синий. Темно-синий.

Короткая поездка к Сен-Сюльпис пойдет нам на пользу. Машина знает дорогу так же превосходно, как и я.

Вы невыносимы! Этого он не говорит. Но мог бы сказать. И если бы сказал, то это было бы воспринято только как комплимент. Но она действительно невыносима. Какая она была в молодости? Такая же. Только молодая. Но далеко не все продолжают быть верными тому, чем когда-то являлись. Это требует уверенности, смелости и хорошей памяти.

Держите же надо мной зонт, Эрик.

Он вроде так и делает. Но, видимо, недостаточно хорошо.

Эта машина — подарок моего второго мужа. Он был обнищавшим плэйбоем. Она снова произносит английское слово так, как это бы сделал Шевалье. Он был красив как бог. Да. Но не ангел. Сильный. Великолепный игрок. Поверьте, он играл в разные игры. Это он подарил мне этого зверя, когда мы были в свадебном путешествии.

Если можно назвать подарком то, за что платишь сам.

Он подымает воротник своего плаща, тщетно пытаясь меньше промокнуть. Но это не помогает. Хотя машине уже больше сорока лет, от сидений исходит резко выраженный запах кожи. Она садится за руль, он — на пассажирское сиденье. Это, пожалуй, не самая лучшая затея на земле. Но по сравнению с тем, сколько существует плохих затей, эта не принадлежит к числу самых ужасных.

Раньше у меня был шофер, но он ничем, кроме машины, не занимался, так как я хотела ездить. Он, конечно, всегда следовал за мной на заднем сиденье в униформе, когда мне нужно было на какую-нибудь вечеринку или карнавал. Он просто был со мной, так как я не вожу машину, когда пьяна. Никогда. Ах да, он, конечно, получал за это зарплату. Да, Анри действительно пришлось сидеть у разных вилл, загородных домов и замков и ждать, пока мы с мужем вдоволь навеселимся. Мои мужья, особенно второй, упрекали меня за то, что я вообще думала о шофере. Но я… хотя до сегодняшнего дня не было надобности… знаю, что нельзя забывать здороваться с теми, кого встречаешь на пути вверх, так как ты встретишь их на пути вниз. К тому же, мне нравился наш шофер. А сейчас я на пути вниз. У меня даже нет шофера. Я старею. Обеспеченный ты или нет, в конце жизни всегда оказываешься в жалкой ситуации. Становишься зависимым от других. Ну ладно, давайте немного позабавимся вместо того, чтобы ныть. Мадам выезжает из гаража и, не выключая двигателя, подает знак консьержке, чтобы та открыла ворота. И вот они уже едут по направлению к Сене. Дворники протирают глаза «Ягуара», но видимость из-за дождя все равно плохая. Эрик почти верит в то, что она права, когда говорит, что машина сама знает дорогу.

Там что-то живое или нет, вон там вот? Она указывает на пожарный кран, стоящий немного впереди.

Эрик говорит, что он видит.

Сейчас для нас зеленый или для них?

У него есть все основания считать ее никудышным водителем. Впереди, у площади Сен-Сюльпис, нет умерших, нет раненых, никаких опрокинутых пожарных кранов. Вот так. И хорошо.

Но припарковать автомобиль должны вы, Эрик. Для этого у меня всегда были люди.

Сейчас он мог бы напомнить ей о том, что у него нет прав и все такое. И все такое. Но зачем, собственно, делать проблему из того, что проблемой не является? Как будто тот факт, что его дедушка был ветеринаром в Доле, объясняет то, что Эрик лучше всех паркует автомобиль в шестом округе Парижа.

Ему было два года, когда его отправили в Доль к бабушке с дедушкой. На самом деле, ветеринаром должна была стать его бабушка. Именно она делала кошке кесарево сечение, она находила птенцов и клала их обратно в гнездо. У их собаки была ангельская душа, и ее звали Тушь, так как она была черная как смоль. Тушь была метисом. Маленький Зэт много лет думал, что на перекрестке около моста сбивали только Тушь. Именно бабушка «склеивала» ее, и Тушь души в ней не чаяла. Бабушка была неравнодушна к другим. К людям, к животным. Но именно дедушка был ветеринаром. Уставшим ветеринаром. В молодости он переболел туберкулезом, и у него было только одно легкое. Поэтому он был уставшим. По крайней мере, таким было объяснение. Дедушка всегда лежал в кровати с «Heineken» под рукой, когда ему не надо было делать искусственное осеменение, прокалывать корове брюшную стенку или помогать кобыле ожеребиться. Если его звали на ужин, то один «Heineken» часто превращался в несколько, a eau de vie[8] способствовала пищеварению, но не вождению автомобиля. Сельский полицейский был славным парнем и не привередничал, особенно если это чернослив, мирабель или малина в заспиртованном виде. Бабушка считала, что лучше ей заняться этой работой, пока он занимается животными. Ими она бы тоже могла заняться, но диплом был у него.

Часто она выезжала прямо в халате и в бигудях. Когда Зэт стал достаточно большим, чтобы его не клали спать в восемь часов, но все еще был маленьким, чтобы доставать до педалей, они с дедушкой создали отличную команду, где он работал глазами и руками, а дедушка — ногами. Так он научился водить машину. Уроки вождения, если так можно назвать эти поездки, были самым веселым временем, проведенным с дедушкой, который подумывал послать в министерство транспорта законопроект о том, что все должны учиться водить машину до того, как достают до педалей, потому что он, ко всему прочему, был твердо убежден, что тому, чему в жизни стоит научиться, надо научиться до 15-ти лет. С 12-ти лет Зэт уже доставал до педалей, так что дедушка просто сидел рядом. Ему было четырнадцать, когда он переехал в Париж. С тех пор он не водил машину. Тем не менее, он безупречно паркует автомобиль на площади Сен-Сюльпис.

В дождливую погоду устрицы просто необходимы. А к ним — шампанское.

Тогда, мне кажется, вам следует это заказать.

Устрицы заказывают по дюжине каждому.

Тогда, мадам, я считаю, вам стоит попробовать что-нибудь новое.

Вы чудовище! Вы пытаетесь на редкость неуклюжим способом рассказать мне, что испытываете отвращение к дарам моря? Какая невоспитанность!

А что, если я скажу, что это вопрос не воспитания, а религии?

Вы что, пытаетесь мне внушить, что вы исповедуете иудаизм? Знаете, Эрик, я не так глупа. Вы думаете, я не заметила, как вы, когда я сделала небольшой творческий маневр на дороге, охаяли Бога. И если вы из рода Давидова, то знаете, что нельзя произносить имя Господа всуе.

По-моему, я просто выругался, разве не так?

Ну, нет, там было что-то с Богом. Меня не проведешь.

Нам ничего не остается, как сказать коротко и ясно: вы плохо воспитаны и не умеете есть устрицы. И хватит об этом. Жалко, я так хотела устриц. Тогда я закажу половину омара, а вы закажете, что захотите. И полбутылки Puligny-Montrachet Premier. Cru.

Он заказывает то, что она хочет, а себе чашечку кофе. Она упрекает его в том, что он плохой кавалер, так как не захотел вместе с ней вкусить даров моря и выпить вина.

Мадам, может, нам стоит договориться, что вы делаете, что хотите, а я делаю свою работу?

Она уже немного пьяна, когда соглашается.

Он как-то слышал, что в любых отношениях роли распределяются в первые четыре дня. Они знают друг друга уже почти неделю.

Зато, когда он садится за руль, она спокойно дремлет. Устроился на работку! Эрик очень доволен. Старуха продолжает дремать, пока ее новый шофер сервирует ужин на подносе.

~~~

Токе получил новый заказ от издательства. Он никак не может дописать этот рассказ. Если бы мог, он бы его давно сдал. Странно, однако, что можно написать что-то, о чем мало знаешь. Нет, не так. Он все отлично знает, он просто не хочет это признать. Не хочет об этом думать. Понятно? Он ускоряет шаг, быстро идет вниз по бульвару и чуть не сбивает с ног маленького мальчика. От испуга мальчик расплакался. Токе вылавливает в своем кармане машинку «Lego». Это всегда помогает. Хорошо, когда есть запасы, которые можно использовать. Разве они существуют не для этого? Он может сесть в любимом кафе и начать рассказ, который заказало издательство, или он может зайти к Роз и посмотреть, дома ли она. Что выбрать? И так как Лулу пребывает в таком же состоянии, что и семидесятивосьмилетняя женщина в другой части города, Токе получает от Роз все, чего хочет. Это не сложно. Даже слишком легко. Это не заслуживается. Это дается — без знаков внимания, цветов и заботы. Страсть Роз одновременно радует и смущает его, потому что вызывает в нем лишь похоть. И ничего больше.

В холодильнике у Роз не так много еды, но у нее всегда есть сыр. Комте, Ля ваш ки ри, Рокфор. Роз любит сыр, а если Роз что-то любит, то она любит это сильно.

Когда они перестали заниматься любовью, она делает то, что делают женщины в семнадцать раз больше мужчин. Это все равно, что открыть кран с водой. Она рассказывает ему о новом нижнем белье, которое она только что купила и которое сейчас лежит на полу. Ты даже не обратил на него внимания! Она говорит, что скоро должна выйти на работу. Рассказывает о женщине, которая сидит с детьми и которая может присмотреть за малышкой, когда ее не будет дома. Ты ведь будешь платить, да? Если не знать ее лучше, то можно подумать, что Роз — идеальный стратег и тактик, так как задает этот вопрос именно сейчас.

Он гладит ее по спине. Конечно, я буду платить.

Роз продолжает жаловаться: мама не хочет с ней разговаривать до тех пор, пока она не скажет, кто отец Лулу. Опять. Он зажимает ей рот той же рукой, которой гладил по спине. Ей не обязательно объяснять, что такие вещи становятся очень интересными, и вот об этом уже знает сосед, а мясник наверняка знаком с их домработницей, и пошло-поехало.

Клэр говорит, что все люди на земле связаны друг с другом. Может, не напрямую, а через кого-то, но в этой цепочке совершенно точно не больше шести звеньев.

Да, вот видишь. Конечно, в какой-то момент его жена все узнает, но это надо тщательно подготовить и все сделать правильно. Речь идет об уважении… да, и к Роз, и к Лулу, и к его жене. Он считает, что это звучит порядочно и ответственно, и ему нравится эта часть беседы. И когда он все это говорит, он сам в это верит.

Но сколько еще времени пройдет? Она смотрит на него вопросительно.

Он пожимает плечами. Это нетрудно, даже если лежишь. Она отлично понимает, что передвигается по минному полю, и, чтобы не показаться слишком требовательной и обременительной, она начинает говорить о чем-то совсем другом.

Представляешь, я видела одну и ту же женщину на улице дважды за день. Ее трудно не заметить. Я уверена, что она актриса или что-то в этом роде. Она очень высокая, и на ней длинное красное, ярко-красное пальто. Ох, Токе, я бы так хотела быть на нее похожей.

Зачем быть дурной копией другого, когда можно быть оригинальной версией самого себя?

Ох, уж этот твой книжный язык!

Это не книжный язык, Роз. Ты такая, какая должна быть.

Да?

Только не надо задавать так много вопросов.

Да, но тогда я — это уже не я.

И это правда. Он перестает гладить ее по спине и начинает сожалеть, что слишком много говорил. Мне надо идти, шепчет он ей на ухо и высвобождается из ее объятий.

Нет, Токе, останься, хоть ненадолго.

Ты удивительная, говорит он. Обычно это действует.

Ты так думаешь?

Он кивает и пытается сделать вид, что он здесь. Если Роз обратила на нее внимание, да и он тоже, то сколько же мужчин и вообще людей это делают? Он смахивает муху. Но она продолжает назойливо садиться на него, пока он ее не прихлопывает. «Нельзя убивать мух в чужом доме», сказала ему бабушка, когда они однажды пришли на чай к одной из ее подруг. День никак не хотел заканчиваться, и он сидел и хлопал мух. Она сказала это только тогда, когда они шли домой, долго ничего друг другу не говоря. Сказала так тихо, что он смутился.

~~~

Время — десятый час, когда Зефир вставляет ключ в дверь.

Если бы я не была так уверена, то отказалась бы от спора с Виолетт о том, что ты сегодня садился в «Ягуар» около Сен-Сюльпис. Мы были в магазине у Сен-Лорана. Я, кстати, купила себе юбку. Ну так вот. Выходим, и тут Виолетт кричит: «Смотри! Зефир!». И действительно, если бы я не знала больше, чем она, я бы тоже сказала, что это был ты.

На что поспорили?

На жакет.

От Сен-Лорана?

Гм. Хотелось бы.

По-моему, это очень дорого? Он мог бы попридержать язык. Ну, и какие ты собиралась привести доказательства?

Ты что, думаешь, я настолько глупа?

Нет, совсем нет.

Во-первых, у тебя нет прав. Во-вторых, у нас нет никакого «Ягуара», а в-третьих, это выглядело так, как будто сын выгуливает свою дряхлую мать. В-четвертых, получается, что у тебя есть двойник.

Забавно. Он продолжает. И эти аргументы достаточно весомы для того, чтобы Виолетт сделала тебе подарок?

Опять. Ты меня считаешь дурочкой?

Я этого не говорил, я просто удивляюсь, что Виолетт была так уверена.

Да, но он действительно был на тебя похож. Никаких сомнений. Но я записала номер машины и проверила, что она принадлежит Жакинту Флёри, проживающему на улице Фобур Сент-Оноре.

Понятно. Поздравляю!

С чем?

С жакетом, конечно.

Кстати, звонили из клиники.

Зефир столбенеет. Наверное, что-то с моим увольнением.

Она была недостаточно профессиональна, та, что звонила. Спрашивала Эрика Токе. Я сказала, что ты позвонишь завтра.

Вот сейчас как раз та ситуация, когда нельзя спрашивать дальше. Нужно заговорить о чем-то другом. Поддерживать нейтралитет не только удел Швейцарии. Токе. От фамилии он не убежит. Он, правда, никогда и не пытался. Но как мадам Клавель его нашла? В телефонной книге три колонки с Токе, и он числится как Зефир Э. вместе с Манон. Тогда, когда он устроился на работу в Артман, он жил на улице Лалье и никогда не менял своего адреса в личном деле. Ну ладно. Не хочу сейчас об этом думать. Подожду до завтра.

Мы ужинаем дома? — спрашивает он из кухни.

Так как Манон не отвечает, он ставит на поднос сыр, рулет, виноград, вино и воду. Второй раз за день он сервирует поднос.

~~~

Как же много в Париже унылых мамочек с худыми ногами и прилизанными волосами. Коротко стриженые суетливые женщины, которые носят плод своего брака в бархатном мешке на животе; женщины, которые лишь пару лет назад были цветущими девушками. Роз не такая. Во-первых, она никогда не носила Лулу спереди — ведь для того, чтобы положить туда ребенка, нужна помощь. Во-вторых, ее волосы не короткие и не прилизанные, да и ноги вполне нормальные. Она не суетливая и без какого бы ни было налета буржуазности. У Роз ямочки на коленках, густые светлые волосы. И она по своей природе оптимистична. У нее все в порядке с интимной жизнью, а это способствует хорошему настроению. Она вообще довольно веселая. Но это не заслуга Токе. Когда она с ним, она часто расстроена. Но Роз может заставить смеяться целую компанию. Немногие женщины могут этим похвастаться. Кроме того, она хорошо себя чувствует и в собственном обществе, и в обществе Лулу.

На ней платье в горошек. Она стоит у стола, который функционирует и как обеденный, и как пеленальный, и как стол для глажки, и как стол для занятий любовью. Сейчас нужно поменять Лулу подгузник.

Ну что, Уллу-Лулу, ты не хочешь переехать с мамой и папой за город?

Что скажешь, скверная девчонка? Ты думаешь, он тряпка?

Как некрасиво. Ты считаешь, мне лучше найти другого?

Нет, Лулу, мне хорошо с папой.

Он должен был уйти от своей жены еще когда ты лежала у меня в животике? Это ты хочешь сказать?

Да, ты права. Подожди секундочку, дорогая, какая же ты умненькая! Ты утверждаешь, что ни на грош ему не веришь? Своему собственному отцу!

Роз одевает дочь в пижамку. Так нельзя говорить, скверная, скверная девчонка. Есть вещи, которые тебя не касаются. Она щекочет ей животик. Лулу улыбается маме своим беззубым ротиком.

Роз никогда не читает, когда кормит грудью, и не смотрит телевизор, потому что она прочла в одной книге, что во время кормления очень важен контакт с ребенком. Но когда Лулу спит, она дочитывает «Дилемму адвоката Кверри», где главный герой — красивый, справедливый адвокат — колеблется между двумя женщинами. Роз всегда думала, что любовница победит. Так, по крайней мере, написан рассказ, но когда госпожа Кверри внезапно показывает себя с новой и неожиданной стороны, он сообщает своей любовнице в кафе, что уходит от нее, когда та щекочет ему ухо. Брак в итоге только укрепляется. Дурацкая история. Роз разочарованно выбрасывает журнал в помойное ведро. Джеймс Уайт обычно хорошо пишет. Она отлично сознает, что не защищена, и сама не понимает, почему разрешает Токе так много. Может, Лулу права?

~~~

В неком городе родилось определенное число детей. Определенное число людей влюбилось, один мужчина выиграл тысячу евро, к кому-то пришел нежданный гость, один бомж умер возле Северного вокзала. Товар перешел к новому хозяину, а тонны мусора были вывезены из города. Письмо об увольнении отправлено, волосы пострижены, молитвы прочитаны на разных языках, поцелуи и обещания (может быть, и фальшивые) розданы, спор выигран на ложных основаниях. Официанты привычно флиртуют. Проститутка в баре. Это ее работа. Школьники едут на учебу… это их работа. Кришнаит, татуировщик, дальнобойщик. Все они делают свою работу. Женщина спотыкается и падает, рука помощи, спасибо. Мужчина в плаще просто такой, даже когда он не на работе. Кто-то на костылях, это его судьба… временно или навсегда. Слесаря по ремонту замков вызвали в общественный туалет. Это его работа. Молодую женщину увезли с простыней на лице. Иглы выброшены. Это работа других людей. Такова жизнь вокруг большого вокзала. Возможно, взрослые мужчины, которые когда-то играли в железную дорогу и кричали «ту-ту», когда поезд проезжал под горным туннелем, находят в движении поездов романтику. Но жизнь вокруг вокзала жестокая. И не только потому, что громкоговорители металлические, и не только потому что поезд тронется вне зависимости от того, как рыдает девушка, оставшаяся на перроне. Жестокая, потому что вокзал — это временное, временное в стали и железе. Суета.

Проводы. Как разорванные связки. В реальности (а движение поездов не что иное, как реальность) вокзалы — лишь место отправлений и прибытий, и в этом смысле плохое место, так как эти вещи отменяют друг друга. Северный вокзал — место небытия. И, как станция небытия, она привлекает недосуществ, у которых нет пристанища. Люди едут. Прочь. От себя самих. Неслучайно за Северным вокзалом находится травмпункт. Неслучайно здесь ужесточен контроль наркополиции. Неслучайно беспокойные души ищут пристанища именно здесь. Здесь находятся секс-мотели, стриптиз-клубы и кинотеатры, в которых показывают порнофильмы. Здесь можно встретить арабов в джеллабе и в стоптанных ботинках, арабов, которые никогда не ели steak-au-poivre,[9] пакистанцев, которые покупают продукты исключительно там, где хозяин говорит на урду или панджаби. Район вокруг вокзала для неассимилировавшихся. Здесь начинается путешествие. Но оно никогда не заканчивается. И довольно естественно, что в этом районе Арег Альвазян — ювелир армянского происхождения — и его кавказская жена нашли квартиру. Когда они въезжали, Дюнкерк была улицей иммигрантов, но дом 44 отличался красотой и фешенебельностью. Почти закономерно, что улицы такого рода незаметно претерпевают изменения, превращаясь из гетто иммигрантов в район буржуазии и богемы. Манон больше не стыдится того, что здесь живет.

~~~

Равнина. Она смотрит на открывающийся перед ней пейзаж. Необычный, иссохший, холмистый. Земля — цвета охры, темно-коричневая и красная. Кое-где белесая трава. Изогнутые и тонкие деревья, вдоволь не насытившиеся. Она увидела их, не уделив им особого внимания. В этом, наверное, суть камуфляжа. Они ползут по земле. Их становится больше. Чего они хотят? Такое ощущение, что у них есть какое-то дело, какое-то задание, как будто они что-то организуют. Но то плоскогорье, на котором она стоит, слишком высоко поднято над равниной, поэтому она не видит, что они делают. Безветрие. Внезапно она понимает, что вокруг нет никаких звуков. Ни щебетания птиц, ни колышущегося на ветру листочка. Ветра нет. Солнце жжет кожу. Они отступают, очевидно, сделав свое дело. Вот оно. Начинается. В углу. Маленькое пламя лижет пучок травы, обнимает иссохшее дерево. И равнина полыхает огнем. Огонь оранжевый. Яркий — в отличие от того, что он поглощает. Равнина — ревущее море пламени. И вот кто-то пытается залить это пламя водой. Она не видит, кто это делает, видит только маленькие ведра, маленькие кувшины, тонкие струи и капли. Во сне она знает, насколько легче разжечь огонь, чем погасить его.

Сабатин просыпается вся мокрая. Ей просто необходимо выпить стакан воды. К чему снятся такие сны? Интересно, бывало ли, чтобы человек умирал от приснившихся ему кошмаров? Ей не хватает смелости снова лечь в кровать.

И еще до того, как день вступил в свои права, она открыла четыре коробки и разобрала зимние вещи детей. И когда она готовит завтрак, она чувствует, что больше не является заложницей своего сна.

Это сейчас большая редкость. Куда делись шарманки? По-моему, с ними больше никто не ходит. Наверное, веселей быть шарманщиком, чем просто сидеть с пустым картонным стаканом и табличкой. Но Сабатин сейчас об этом не думает, она просто слушает музыку с улицы и внезапно чувствует себя трехлетней девочкой. Она бежит к Франсуа и просит его выключить его музыку, иначе она почти не слышит ту. Она помнит, как учила ее мать: монеты надо заворачивать в газету, прежде чем бросать их на улицу.

Послушай, разве это не прекрасно, Франсуа?

Да. Наверное. Безучастно отвечает он. Он делает шаг назад и рассматривает свое творение.

Сабатин открывает окно, но не видит шарманщика, ах, нет, ну вот же он со своей шарманкой, а рядом помощница, которая идет спиной вперед, чтобы следить, бросил ли кто монеты. Они отдаляются от их дома. Но она все равно спешит в коридор и находит в кошельке несколько монет. Ах да, еще бумажную купюру. Она заворачивает деньги в газету, огорчается от того, что, может быть, они даже и не заметят купюру. Находит пакет. Ой, музыка за углом исчезла. Такая реакция бывает только на какое-то детское воспоминание, если, конечно, детство было счастливым.

Роз тоже слышит шарманщика и открывает окно. Послушай, Лулу! Роз поднимает ее, чтобы девочка лучше слышала. Она тоже находит монеты, но ее не научили, что их нужно заворачивать, ведь когда она была ребенком, такие музыканты были уже большой редкостью.

Но ничего страшного. Шарманщик снимает кепку, приветствуя окружающих, его помощница собирает монеты.

Манон слышит музыку, но не встает с дивана. Она продолжает читать.

Сабатин просто обязана дать им деньги и выбегает на улицу. Перед тем, как взять ее монеты, помощница шарманщика кладет денежку в пустую чашку нищего. В мире попрошаек тоже есть определенная иерархия. Сабатин находит в кармане еще одну монету, прежде чем положить деньги в чашку шарманщика.

Где бы он ни шел, он привык включать радар. Это своего рода привычка, которую он приобрел, вне зависимости от того, где находится, так что он предельно внимателен не только сейчас, когда идет по улице Дюнкерк, когда за спиной у него остается Северный вокзал. Конечно, надо быть абсолютно слепым, чтобы не увидеть эту сцену. Мужчина стоит и играет на шарманке прямо перед тем домом, где двери балкона закрыты на самом верхнем этаже. Мужчина снимает кепку, приветствуя дом, где живет Роз. Надо страдать дальтонизмом, чтобы не заметить женщину в пальто в центре картины. Это пальто! Это просто оптический скандал. Он поворачивает налево на улицу Фобур Пуассоньер. Сабатин остается на улице и смотрит на людей с шарманкой до тех пор, пока они не скрываются из глаз.

Он стоит спиной к стене с закрытыми глазами и чувствует сквозь веки свет солнца. Пара мужских ботинок проходит мимо, и Зэт слышит, что тип, обутый в эти ботинки, облизывается. Мужчины довольно часто обращают на него внимания. Он специально не открывает глаза, чтобы тот не подумал, что он отвечает ему взаимностью.

А сейчас явно приближаются шпильки. Женские и мужские шаги совсем не похожи друг на друга. Он не открывает глаза, ждет, когда она пройдет. Но шпильки останавливаются. Прямо возле него.

Опять ты? — говорит женский голос. Ее. У нее на шее Nikon. Она не забыла сфотографировать шарманщика. Она просто не стала этого делать. Существуют мгновения, которые должны остаться тем, чем они являются. Самими собой. Она знает, что именно это узнавание и эту радость, которую она испытала, невозможно передать на фотографии. Она могла бы сфотографировать мужчину в плаще, который стоял, скрестив ноги, и наслаждался весенним солнцем, но она этого не сделала. Позволь поинтересоваться, зачем ты здесь стоишь?

Наслаждаюсь солнцем там, где оно есть.

И это обязательно должно быть у моего подъезда?

И откуда, по-твоему, я должен был знать?

Ты способен на все.

Если ты хочешь сказать, что я шпионю за тобой, то ты ошибаешься. Его взгляд одновременно и серьезный, и обиженный. Я этим не занимаюсь.

Прости. Она замечает, что стоит и перебирает ногами, как тогда, в школе, на переменах, когда уже не прыгали через скакалочку, а вместо этого стояли на углу школьного двора и болтали с мальчиками, не зная толком, что сказать.

Ты спешишь?

И куда ей было нужно? И что она делала? Да нет, не особенно.

И вот они сидят уже в другом кафе за другим столиком на другой улице, но так же напротив друг друга. Так же. Она спиной ко всем, он лицом. Мне просто нравится видеть, что происходит вокруг меня.

А мне все равно. Только не шампанское сегодня. Мы уже выпили на брудершафт.

И ты считаешь, что нам не стоит это повторить?

Она отрицательно качает головой. Какое-то время они сидят молча. Ты знаешь, бывает такое состояние, когда ты печален, потому что на самом деле ты рад? Если учитывать то, что они не знают друг друга, это довольно интимный вопрос. Сабатин просто не слышит этого. По крайней мере, можно утверждать, что это более личный вопрос, чем вопрос о том, сколько сейчас времени.

Знаком ли он с тем, о чем она говорит? Возможно. Но ему не хочется думать об этом, поскольку ему не очень приятно в этом копаться. Раны не бередят, не правда ли?

Она видит, что надо поменять тему. Ты живешь на моей улице?

Нет, я живу на своей.

Буквоед! Хорошо. Тогда на улице Дюнкерк. Я видела недавно, как ты входил в подъезд.

Зэт помешивает чай.

Ты живешь в 55-м?

Он заигрывает? Или что это?

Забавно, говорит она, так как поначалу мне казалось, что ты писатель. Ты похож на писателя.

Хочешь, я кое-что тебе расскажу? Я и есть писатель.

Не поняла. Ты же говорил, что торгуешь вином.

Гм. Да, но ты никогда не слышала о том, что люди могут делать что-то правой рукой, а что-то левой?

Что же из этого по левую руку — книги или вино?

Он смеется. Ну… Я пишу правой, а живу вином. Так что, как видишь, ответить не так-то просто. Вся эта писанина — своего рода хобби. Тайное хобби, кстати. Никто не знает, что именно я скрываюсь за различными псевдонимами. Он смотрит в окно.

Да ладно, твоя жена наверняка знает?

Он пожимает плечами.

Мистика. Скажи, это романы о больницах?

Он кивает, сжимая губы.

Ты стесняешься этого?

Да нет, это такая же работа, как и любая другая, так говорят проститутки, но… нет, меня это на самом деле даже забавляет. К тому же издательство не хочет, чтобы читатели знали, что эти рассказы пишет один человек. Они не хотят, чтобы читатели утратили иллюзии.

Да, но разве не это происходит с толстой домохозяйкой, когда она сидит дома в халате, прикованная к дивану, и читает об очаровательной Жаннет с узкой талией, которая все равно, хоть на это потребовалось немало усилий, выходит замуж за главного врача? И когда эта домохозяйка подходит к зеркалу и смотрит на себя, вместо килограммов она теряет именно иллюзии.

Да, но, очевидно, они сами того желают.

А что это за иллюзии, которые нельзя терять?

Что книги написаны Беркли Дюпоном и Джеймсом Уайтом — переводные романы идут нарасхват. И Маркизом де X, который и должен звучать как псевдоним, так как в этом тоже есть интрига.

Какой ты меркантильный!

Потому что я пишу книги, которые люди обожают читать настолько, что хотят еще?

Да нет, но… я вдруг подумала о Сименоне.

Спасибо.

Сименон написал несметное количество книг о Мегрэ, и, говорят, он мог написать так же много бестселлеров под псевдонимом. Ты тоже пишешь другое? Я имею в виду… другим образом?

Есть еще что-то, что ты хочешь знать?

Ты не можешь отвечать по-человечески?

Ты имеешь в виду — так, как хочешь ты?

Она смотрит ему прямо в глаза, у него необыкновенно выразительный взгляд, и она, кстати, не видит в нем той корысти, в которой она только что его обвинила. Ты часто врешь?

Да нет.

Это не то, что ты только что сделал?

Нечасто.

?

Каждый день.

Однако.

А ты нет?

Она вертит между пальцами локон. Ответ звучит после небольшой паузы. И не часто, и не каждый день.

И когда ты придешь домой, а твой муж спросит, что ты делала, ты ему расскажешь, что пила чай с господином, с которым недавно пила на брудершафт, так как вы вместе были виноваты в том, что одна вывеска потерпела крушение?

Это ведь не ложь.

По крайней мере, правда здесь весьма относительная.

Но это не значит лгать, настаивает Сабатин. Просто всего не рассказывают. И кроме того, история звучит так неправдоподобно, что мой муж решит, что я это придумала.

И почему мы всего не рассказываем?

Потому что не все имеет значение.

Лгунишка!

Ее шея краснеет. Он берет верх.

И когда ты пришла домой и не рассказала, что пила со мной на брудершафт, это было потому, что это не имеет никакого значения?

По-моему, я спросила, лжешь ли ты.

Я тебе ответил, так что кто из нас больше лжет? Хочешь еще чаю?

Она отрицательно качает головой и порывается уйти.

Можно я тебя спрошу кое о чем, прежде чем ты уйдешь?

Нет, вообще-то нет.

Отлично. Он встает, помогает ей надеть пальто и открывает дверь.

Тому, что только что сделала Сабатин, могла бы поучиться Роз. Манон занимается этим постоянно. Блокирует внешние воздействия. Вообще-то ей не свойственно блокировать, но она чувствует, что все это может далеко зайти. Просто возникло ощущение, что движение стало противоположным намерению. Этому Роз могла бы научиться. У Манон это есть. Но быть такой совсем даже не является ее тактическим решением. Манон просто такая.

Зефиру кажется, что она стала еще более закрытой после инцидента в ресторане. Кроме спора с Виолетт, о котором она рассказывала… да, наверное, неделю назад, она совсем не разговаривала со своим мужем. В течение семи дней они перекидывались только односложными репликами. Хотя она не особо разговорчивая, тем не менее это для нее довольно непривычно. Да, она неэмоциональная, но не бесчувственная. Манон не знает, сможет ли заставить себя кое-что сделать. Она думает кое-кому позвонить и открывает телефонную книгу, но оставляет эту затею.

Сабатин часто говорила, что считает, что нет более красивого слова, чем слово «открытый». Насколько лучше звучит «открывать», чем «закрывать». Каким-то странным образом она чувствует себя немного грязной после этой встречи. Как будто она сыграла не свою роль. Самое ужасное слово, которое она знает, — «никогда». Это ужасное слово. Особенно в сочетании «никогда больше».

Зэт остается в кафе. Он с таким же успехом может приступить к этому здесь, где он находится. Почему он рассказал ей о своем творчестве? Было ли это необходимо? Это опасно, опаснее, чем то притяжение, которое он чувствует, когда хочет рассказать ей все. Он заказывает двойной эспрессо. Сколько же своих текстов он написал в кафе! Да, ему нужно собраться и выполнить заказ издательства.

Ночи в клинике были неплохими рабочими ночами, но больше всего ему нравится сочинять в кафе. Он считает, что истории в каком-то смысле становятся более интересными, более живыми и имеют привкус окружающей его атмосферы. На самом деле он может писать где угодно, он умеет хорошо концентрироваться. Кроме того, многие из его рассказов пишут сами себя. Он просто вытряхивает их из рукава. Из левого.

Когда женщины пытаются взять себя в руки, а ситуацию под контроль, они начинают взъерошивать волосы. По крайней мере, так сделала Сабатин, когда покинула кафе. Сколько, интересно, сейчас времени? Она не взяла с собой сумку, так как выбежала на улицу спонтанно. Единственные часы, которые она носит, — это мобильный. Сейчас одиннадцать, видит она на больших часах, которые висят перед магазином. Это просто-напросто магазин часов. Сейчас одиннадцать. Одиннадцать. Одиннадцать. Сегодня пятница, 9 марта, и время — одиннадцать. Она останавливается, еще раз смотрит на большие часы, которые одновременно являются и часами, которые идут, и вывеской, которая висит. Фредерик! О нет, не сама ли она сказала ему утром, когда провожала в школу? «Не забудь, тебе нужно к зубному в одиннадцать часов. Я заберу тебя». Она почти рыдает. Она предала своего сына. О нет, что же делать, что делать? Сумка лежит дома. У нее нет ни денег, ни мобильного, ни карточки на метро. До дома десять минут. Десять минут — это слишком много. Десять минут до метро и, по меньшей мере, пятнадцать минут до школы. Она решительно разворачивается, идет, нет, бежит обратно в кафе, где этот вот, к счастью, еще сидит за столиком.

Прости! Ей больше не надо взъерошивать свои волосы. Ты не мог бы одолжить мне мобильный и немного денег?

Он смотрит в сторону. Не забудь про клетки мозга.

Что ты имеешь в виду?

Мобильные телефоны превращают мозг в кисель. Только посмотри, какой мягкой стала твоя голова от мобильного излучения.

Она разводит руками. Послушай. Ты можешь мне помочь? Я забыла…

Естественно, я могу помочь тебе. Раздобыть телефон?

Да, и одолжить мне немного денег.

Не успела она и оглянуться, как он уже взял телефон соседа по столику. А телефонный справочник? Она лихорадочно обращается к мужчине за барной стойкой. Зэт уже сбегал вниз, где рядом с туалетом лежит телефонная книга.

Что ты ищешь?

Она называет имя стоматолога — он тут же его находит. Пока она звонит, она пишет название школы на салфетке. Суть обоих звонков состоит в том, что она задерживается. Приедет через двадцать минут. Не могла бы секретарь передать сообщение Фредерику? Да, он стоит перед школой. Спасибо. Она берет взаймы сто евро. У него есть и помельче, но он хочет быть уверен, что у нее достаточно денег. Он молча ловит ей такси.

Спасибо! В такси Сабатин чувствует смущение. Во всем теле. Повсюду. И в руках. Когда машина наконец останавливается у школы, она видит, что Фредерик стоит за воротами на солнце. Белом, мартовском. Одинокий маленький мальчик. Маленький, несмотря на свои тринадцать лет. Совсем один.

Секретарь тебе ничего не передала? Она целует его.

Передала, но я хотел подождать тебя здесь. Я стеснялся снова вернуться в класс.

Прости, милый, я сидела над заданием, которое надо было закончить.

Ничего страшного, мама.

Сабатин простудилась или что-то в этом роде. Она находит в кармане бумажные салфетки. Если бы только взрослые были такими же лояльными и снисходительными по отношению к своим детям, как дети по отношению к родителям. Тебе же холодно! Пойдем, мое сокровище, такси ждет.

Мама! Да нам не нужно такси. Это же всего две остановки.

Но Сабатин знает, что сейчас все должно быть по высшему разряду. Это чрезвычайная ситуация. Сабатин исполняет роль в неком спектакле. И так как врач надел Фредерику брекеты и на верхнюю, и на нижнюю челюсть, они идут в блинную и прогуливают остаток школьного дня. Но даже это не перевешивает обиды Фредерика — быть забытым собственной матерью. Она забыла его.

Сабатин взяла сто евро взаймы у мужчины, которого не знает. Это ей не нравится. Она не привыкла быть в долгу. Но дело не только в этом.

Манон испытывала беспокойство, вызванное мужчиной, которого, как ей казалось, она знает, ведь она прожила с ним шестнадцать прекрасных лет.

Роз скучает по мужчине, который, она точно знает, является отцом ее ребенка.

Он ни по чему не скучает. Заказывает еще чашечку кофе и… да, если он должен по чему-то скучать, так это по клинике Артман, поскольку, если нужно написать что-то для «белой серии», в которой, как свидетельствует название, речь идет о мужчинах и женщинах в белых халатах, работа являлась идеальным источником вдохновения. Но ничего страшного, он знает всё как свои пять пальцев. Еще он ловко вставляет в рассказ двух гимназистов, сидящих на лавочке перед кафе. Поцелуй — это так интимно. Хотя это происходит весной на улицах по всему городу. Гимназисты становятся медсестрой Дорой и ее тайным обожателем Томми. В 15.48 он пообедал и забегает к Роз и Лулу. Да, он обязательно побудет с малышкой пару часиков и в четверг, и в пятницу.

Ты сделаешь это?

Конечно, где мне ее забрать?

Здесь.

Роз, иногда глупость тебя украшает. Но не всегда. Я же не могу выйти отсюда, из 55-го номера, с коляской, не так ли? Ты должна это понять.

Это все равно что открыть кран с водой, из которого сейчас льются слезы. Так много всего, что мне все время нужно понимать, Токе. А как же я? Я тоже существую. Почему именно о твоей жене нужно думать?

Опять то же самое. Ну в смысле: нас трое, вас только двое, всхлипывает она.

Он прижимает ее к себе, потому что знает, что это самый лучший способ перекрыть кран. Но сейчас Лулу тоже открывает шлюзы. Она лежит на полу и хнычет. Токе берет ее на руки и напевает «Sur le pont d’Avignon»,[10] и обе девочки успокаиваются. Все уладится. Все обязательно изменится, вот увидишь. Единственная объективная правда, когда он говорит, что ничто не продолжает быть тем, чем является. Но это не то, что слышит Роз. Она кладет голову на грудь своего решительного тайного обожателя. Можно подумать, что она прочитала историю о больнице, которая существует пока только в первом варианте, недалеко от собственной щеки. Сейчас здесь присутствует лишь его тело. Его сознание не здесь: он слышит холодновато-нейтральный женский голос в метро, который предупреждает пассажиров не подходить близко к краю платформы.

Дома Манон сразу же идет в гостиную. Зефир сидит за компьютером. Играет радио. Она выключает радио и залезает с ногами на диван. Она знает: что-то не так, просто не знает что. Сартра опять зовет весна, и слушать его просто невыносимо.

Нельзя ли отправить это животное в санаторий?

Если бы Манон не была в своем самом ледниковом настроении, она бы заметила, что, откровенно говоря, он должен быть более снисходительным к собаке и что она ничего не может поделать с тем, что единственная собака, которую он когда-либо любил, была черным метисом. Она тянется за книгой, которая лежит на длинном стеллаже за диваном, и углубляется в чтение. В начале восьмого он переодевается и кричит Манон, что ему нужно на вечернее дежурство. Она не видит, что на нем темный костюм и рубашка Cerruti. И не знает, что он обязательно отметится на работе и обязательно получит деньги за свое вечернее дежурство, но что пропуск — это билет в Оперу.

~~~

Если бы у Дамы с камелиями была добросовестная сиделка, то все закончилось бы иначе.

Что за вздор, Эрик. Существует ли более прекрасная смерть, чем смерть от любви?

После оперы они балуют себя в кафе «De la Paix», и Эрик провожает мадам домой. На этот раз на такси. Мадам считает, что это было «классно». И откуда она выловила это молодежное выражение? Классно — принимать воздушные ванны.

Вы всегда получаете то, что хотите? — спрашивает Эрик, когда помогает ей снять шубу.

Да, не скажешь, что вы, молодой человек, наделены большой проницательностью. Если вам кажется, что у меня все так, как я хочу, то это ваше дело. До какой степени, вы думаете, весело таскаться повсюду с потухшим огнем в сердце? Думаете, очень весело быть полуслепой? Не быть желанной? Когда я однажды проходила мимо стройплощадки, и в первый раз в жизни никто не просвистел мне вслед, я поняла, что в моей жизни настала осень. Это было после Жака. Когда он ушел от меня, моя веселая жизнь кончилась. Ах, да. Только бы можно было законсервировать все эти дерзкие взгляды, полудерзкие предложения, даже ненужный флирт, а потом открыть эти банки в период вечной мерзлоты собственной жизни. Да, Эрик. Счастье — быть молодым, привлекательным и желанным. Может, надо было, как Дама с камелиями, все-таки помереть тогда?

Мне было сорок, когда я встретила Жака. Она произносит его имя более сочно, чем обычно. Это был тридцатилетний бабник, golddigger[11] (снова с акцентом, как у Мориса Шевалье). И он был моим мужем. По крайней мере, он стал моим. Но я так никогда и не стала его. Когда он ушел от меня, мне было сорок девять и я была грузной старой женщиной.

Но, мадам Флёри, вы все еще выглядите…

Она смотрит на него строго. Лестью вы ничего не добьетесь, Эрик. Если хотите видеть, как женщина светится, нужно делать ей комплименты, не дожидаясь ее просьбы. Дайте-ка мне пастис.

Не слишком ли вы любите это дело, мадам?

Мой личный врач, кстати, очень хороший, не то, что этот кузнечик в клинике, говорит, что для меня это полезно.

Если это тот, который продлил ваши водительские права, то я, честно говоря, не стал бы прислушиваться к его советам.

Я делаю это только тогда, когда мне удобно.

Эрик подает ей пастис.

Нет-нет, в моей жизни все совсем не так, как я хотела бы. После Жака я не знала мужчины.

Эрик подмечает старое, почти библейское выражение, являющееся резкой противоположностью ранее употребленному выражению дворовых мальчишек.

И, честно говоря, от этого не весело. Если испытываешь радость на нижнем этаже, то свет наверху погашен. Все сводится к сексу, и если политики, священнослужители или просто приличные люди утверждают что-то другое, то им же хуже.

Не об этом ли он думал недавно, когда сидел в «Bouquet du Nord?» Что двигателем всего является секс? Но он все равно не знает, что ответить на откровенные высказывания мадам.

Что это вы вдруг замолчали? Вы, наверное, думаете, что такая старуха, как я, не должна так изъясняться. Конечно, у меня уже седина между ног, даже паутина, но на чердаке у меня не водится крыс. Все думают, что секс для молодых турухтанов с волосатой грудью, но это, по моему твердому убеждению, абсолютно неверно. Я считаю, что любовь — проза, а секс — поэзия. Любовь между мужчиной и женщиной — масло на хлебе, секс — икра. Люди не перестают по нему скучать, даже когда у женщин начинает виснуть грудь, а у мужчин седеет торс.

Эрик откашливается. Почему же вы снова не вышли замуж? Ну, после Жака.

Потому что я хотела быть только с Жаком.

Но он же сделал вас несчастной.

Может, поэтому я и хотела быть с ним? Должна вам сказать, что человек так много всего чувствует, когда несчастен. Кроме того, мы умело веселились и обожали тратить деньги. Далеко не с каждым можно смеяться. Сейчас он живет на то, что осталось от половины моего состояния, живет где-то на юге с сорокалетней истеричной теткой. По-моему, она у него пятая.

~~~

Настал понедельник, и Сабатин не знает, как ей вернуть деньги, которые она одолжила. Конечно, она может спросить адрес у маникюрщика на площади Клиши. Но она не уверена, живет ли он на этой или на другой стороне улицы, а таблички на воротах с именами жильцов принадлежат другой эпохе. Но так как они постоянно встречаются, она просто снова ждет случая. Она сидит в кафе на Монмартре. Все ее раздражает. Ее раздражает Монмартр, потому что это один большой искусственный парк развлечений. Ее раздражают картины, волынки и так называемая «народная жизнь», потому что те люди, которые находятся здесь, просто актеры туристического фильма «Жизнь художников на Монмартре». По радио орет поп, а аккордеонист определенно считает, что он должен заработать деньги именно на этом тротуаре. Нескольким рабочим поручили вставить новые оконные рамы в ресторане напротив. Прямо сейчас. И с помощью электрической бормашины. Все звуки, плюс американки, которые не могут найти дорогу, раздражают ее. В другие дни это было бы забавно. Коллаж звуков, который бы ее веселил. За исключением бормашины. Но чувства не возникают сами по себе. Все зависит от фона. Это потому что она купила туфли, которые натирают ногу? Или потому что она не может найти пленку? Или потому что… нет, эта бормашина просто-напросто бесит. Почему она не уйдет? Потому что, когда она сюда пришла, у рабочих как раз был обеденный перерыв.

К тому же, двадцать пять евро не выбрасывают в помойку. Так не делают.

На противоположном углу взрослая дочь встречается со своим пожилым отцом. Трудно ошибиться, кто есть кто. Только между отцом и дочерью такая особенная взаимная привязанность. Она смотрит в сторону. Она скучает по своему отцу. Он умер десять лет назад. Я скучаю по тебе, папа. Ты где-то далеко. Где ты? Я скучаю по тебе, поэтому я говорю с тобой. Она любит своего отца и категорически не хочет связывать любовь с прошедшим временем. Она не перестанет его любить только потому, что его больше нет. Иногда она вынуждена употреблять по отношению к нему прошедшее время, но каждый раз ей кажется, что она в чем-то его предает. «Да, у моего папы тоже нижняя челюсть выступала вперед», — сказала она недавно, когда была с Фредериком у стоматолога. Но ей действительно это не нравится. Как будто он каждый раз немного больше умирает. Иногда, и это очень странное чувство, ей хочется вернуться в то время, когда он только что умер. Когда тот, кого мы любим, умирает, горе является всецелым и абсолютным. Позже, когда проходит время, горе идет на убыль. Мы снова начинаем есть. Может быть, спать. А однажды мы разражаемся смехом, ведь тот, кто умер, не желает, чтобы смех умирал вместе с ним. Это не смущение, это отчаяние, связанное с нежеланием раствориться в горе. Она знает, что никогда не переживет то, что потеряла его. Она никогда не перестанет скучать по нему. Ему только исполнилось шестьдесят. Сабатин родила обоих своих детей около пяти часов утра. Самое чувствительное время суток. И всегда именно в это время, когда она уже готова проснуться, но пока еще во сне, она видит его. Франсуа спрашивает, не имеет ли она в виду, что он ей снится. Но это как раз не сон, как те безумные сны, которые ей снятся часто, — сюрреалистичные и довольно странные. Нет, она видит его, это — другое. Это как будто бы он приходит в гости.

Как будто он был. Как будто он есть. И, конечно, живой. После этого у нее на сердце радость и легкость. Легкость мыслей. Радость. Но то, что время лечит, наверное, придумано теми, кто никогда не терял такого отца. Отца, который любил ее безоговорочно. Отца, который мог сказать это. Который писал ей об этом. Отца, который просто не должен был умереть. Берт говорит, что, когда боль отпускает, исчезает чувствительность. Это ее утешает. По крайней мере, в ближайшем будущем она не рискует стать нечувствительной. Ей не хватает его. Она скучает по тому отцу, который никогда не давал концертов по субботам, потому что он так решил, даже несмотря на то, что его импресарио предлагал двойной гонорар. Она скучает по вечерам пятницы, которые он делал одновременно и торжественными, и веселыми. Они всегда были дома, если, конечно, не устраивали шабаш у одного из дядьев. Но это относится к детству и юности. Время, по которому она скучает. Время, когда она чувствовала себя защищенной, чувствовала себя частью чего-то, — чувство, которое дарят ритуалы. Время лечит. Какой вздор!

Но время идет. И наступает вторник.

~~~

Налоговая инспекция этого не любит, но, по-моему, это очень хороший принцип.

Она оборачивается. Прошло уже несколько дней с тех пор как она заняла деньги на такси, и у нее нет никаких сомнений в том, что позади нее, у пешеходного перехода, стоит он. Это один из мартовских дней, когда город отрывается от земли, превращаясь в легкие точки, окрашенные во все цвета радуги. Микроскопические точки: красные, зеленые, фиолетовые, оранжевые, желтые и синие, они делают Париж лучезарным. Его глаза такого же цвета, как и светлые изюминки. Он улыбается.

Налоговая инспекция обычно не вмешивается, кто кому должен деньги, до тех пор пока никто не должен денег им.

Нет, но натуральный обмен идет в обход экономики.

Ее шея краснеет. Я, кстати, хожу с деньгами, так как была уверена, что мы рано или поздно столкнемся. Она находит в сумке кошелек.

Не надо. Не лучше ли нам уладить все по-другому?

Прости?

Мне бы так хотелось, чтобы кто-нибудь сфотографировал мою дочку, ну, по-настоящему сфотографировал, в смысле — профессионально.

Она знает, что должна сказать «нет», но это не то, что говорят ее губы. Она не говорит, что портрет стоит намного больше, чем те деньги, которые она ему должна, даже без налогов. И она не говорит, что никогда не делает ничего «по-другому». Напротив, она протягивает ему свою визитку, и они договариваются, что он придет послезавтра в ее ателье.

Было бы лучше, если бы его жена тоже пришла. Это называется «самое разумное». Но это не то, что говорят ее губы.

~~~

Пару дней назад Токе сидел с Лулу несколько часов. Это была генеральная репетиция. Просто в четверг Роз выходит на работу в «Bouquet du Nord». Всего лишь на пару часов в первой половине дня, но она ведь не может брать Лулу с собой, а няня будет только с понедельника.

Все прошло хорошо. Они встретились в баре между улицами Лафайет и д’Орвиль, где никто не удивлялся, что ему передали Лулу в коляске. Она широко улыбнулась своим беззубым ротиком, когда увидела папу. Он должен был остаться с ней в первый раз, и Роз, не смолкая, давала ему инструкции о бутылочке с соской, о подгузниках и… две большие слезы потекли по ее щекам.

Да, но ведь это всего пара часов. Отвлекись, побалуй себя чем-нибудь, купи пару чулок или что-нибудь еще.

Это просто потому… потому что я уже скучаю по ней.

Я буду внимателен, обещаю.

Что ты будешь делать?

Думаю, мы прокатимся по Люксембургскому саду.

Ты хочешь ехать с коляской в метро?

Роз, это делают тысячи людей каждый день, не замечала?

Все прошло превосходно. Признательные взгляды женщин в парке ему совсем не мешали. Красивый мужчина со своей красивой малышкой. Это всегда действует положительно. Красивый одинокий мужчина встречает лишь беглые взгляды, но не улыбку.

Ребенок — своего рода предлог для таких взглядов и приятное препятствие на пути к возможному недопониманию. Он сказал, что с удовольствием посидит с ней снова — в четверг и в пятницу. Оба дня у Роз короткие смены, а с понедельника с Лулу сидит няня.

Ну вот и отлично. И знаешь что, на самом деле, это должно было быть сюрпризом, но я записался к фотографу, чтобы у нас были профессиональные фотографии. Она оценит это, когда станет старше.

Нет, Токе, мы должны сфотографироваться втроем.

Он смотрит на нее этим своим взглядом, кричащим «не-будь-такой-глупой-снова». Да, и ты хотела бы, чтобы фотография стояла рядом с телевизором, чтобы ее видели все, а я свою поставил бы на письменный стол. Отличная идея, Роз.

Она сжимается, как от удара.

~~~

Они договорились, что Зэт должен быть в 12.30 в ее ателье на улице д’Орвиль. Он опаздывает на двадцать минут, потому что вынужден сделать крюк, чтобы не идти с коляской по тем улицам, на которых он обычно бывает, уж не говоря, естественно, о своей собственной. Когда Сабатин открывает дверь, она не может сдержать смех.

Да, от нее ты не убежишь.

Ты не первая, кто это говорит.

Он приходит с ребенком один. Без жены. Ателье находится на самом верхнем этаже, и такое ощущение, будто в прямоугольном окне на крыше сконцентрировано все парижское небо. Ярко-синего цвета. Белая чайка. Как рыба в аквариуме. Одно большое помещение. Белое. Светлое. По одну сторону — огромный стол, на котором лежат стопки книг и журналов. Три, на длинных стеблях, не совсем обычных анемона, с острыми листьями и ворсистыми стебельками. Ему сообщают, что это сибирские маки. Странные, однако, цветы. Но они живые и, по-видимому, действительно из Сибири. Вокруг стола четыре плетеных стула, под окном диван, накрытый турецким покрывалом. По другую сторону — большой зонтик, лампы и два солидных, немного старомодных фотоаппарата. Тяжелые. Она заходит в помещение, которое, очевидно, функционирует и как темная комната, и как кухня. По крайней мере, именно оттуда она спрашивает, хочет ли он чаю. Это ты по сегодняшнему поводу оделся, как банкир?

Зэт слышит, что она считает его похожим на конфирманта. И он также отлично слышит, что это звучит глупо. Но! Это по случаю дня смерти Цезаря.

Она смеется, пока наливает воду в чайник. Слушай, а не сменить ли тебе этот день на день смерти Мартина Лютера Кинга?

Да… А когда это?

А не важнее ли то, что он был? И что он был убит. Это, по крайней мере, имеет отношение к нашему времени. А так — чистой воды показуха. Да еще в галстуке. Ну, ты даешь. Так говорит Сабатин. И так женщины обычно не говорят. Она похожа на девочку, когда говорит этому красивому мужчине «ну, ты даешь», потому что надел черный галстук в день смерти Цезаря. Но разве она не права?

Этому научил меня отец.

Понимаешь, каждый раз когда на календаре 15 марта, ты становишься похож то ли на банкира, то ли на школьника. Знаешь что! Ты должен с этим покончить. Она считает, что он невыносим. Цезарь! Черт возьми!

Ах, да. Как насчет того, чтобы выражаться благопристойно или хотя бы немного приличнее?

Прекрасно, что она зла. Раздражена. Надо, наконец, перейти к делу. Тогда она сможет избавиться от своего долга. Она вставляет пленку в один из фотоаппаратов. Натуральный обмен. Ну-ну. Но когда она поворачивается и смотрит на него, она прощает ему любую форму мальчишеского идиотизма.

Ладно. Мартин Лютер Кинг был убит четвертого числа четвертого месяца. Так что подумай над тем, чтобы изменить день празднования.

Он смотрит ей прямо в глаза и ее спина становится теплой. Можно ли назвать этот взгляд дерзким?

Нет, правильнее сказать — любопытный. Он смотрит на нее изучающе.

Кто она? Она знает, что на тех фотографиях, которые они сделают совсем скоро, не будет полета, если она отведет взгляд, поэтому она осознанно не смотрит в сторону. Идет ли речь только о профессионализме? Съемка есть съемка. Задача, которая должна решиться наилучшим образом, независимо от формы оплаты, и она хочет, чтобы он чувствовал себя увиденным. Она знает, как существенно, чтобы тот, кого фотографируют, не ощущал, что она что-то у него забирает, отделяет кусок его души. Она не противник, она посредник. Она наливает чай в тонкие стаканы, ничего не говорит. Смотрит на него. Смотрит, как он сидит здесь со своей маленькой дочкой. Думает, как бы ей лучше его сфотографировать. Он не привык, чтобы его рассматривали.

Это издержки твоей работы?

Что именно?

Смотреть на людей, как будто они мебель, которую можно передвигать.

Нет, надеюсь, я сморю на тебя не так.

То, что сейчас происходит, довольно странно. Чтобы сместить фокус, Сабатин подходит к нему и ослабляет узел его галстука. Расстегивает верхнюю пуговицу его белой рубашки. Она делает это профессионально, как сделал бы режиссер фильма. Решительно. Он думает о том, что давно не краснел. Лулу тоже надо снять кое-что из ее одежды. Он ненавидит комбинезоны. Лулу тоже. Не тогда, когда ей надо из него вылезти, а тогда, когда надо в него залезть. Лежа на диване, она похожа на черепаху, которую опрокинули на панцирь, и ревет, потому что терпеть это не может. Роз надела на нее красивое белое платье с бантиком вокруг талии.

Твоя жена знает, что вы тут?

Да.

Я имею в виду, что это не сюрприз или не подарок на день рождения?

Нет, нет, это моя жена решила, что она должна быть по-летнему красивой на фотографиях. Но я боюсь, она уже не так красива. У тебя есть таз? Зэт расстегивает манжеты и закатывает рукава.

Вот сейчас ты начинаешь походить на человека. Сабатин приносит таз, газету и полотенце.

Большая порция, однако. Лулу нужно снять всю одежду.

Прости.

За что?

За это.

За это нечего извиняться. Она стоит и рассматривает их. Посмотри на меня. Сними рубашку. Мы сделаем фотографию так.

Как так?

Как я говорю. Она видит это. Фотографию, которую она проявит в своей темной комнате.

Поэтому она это говорит. Она видит это своим внутренним взором. Маленький красивый детский затылок, мягкая детская спинка с ямочками, круглые ножки на фоне мужского торса.

А это не странно?

Не более странно, чем если бы ты пошел с ней купаться.

Одежда более интимна, чем нагота. Разве не в этом суть стриптиза? Она знает это, стоит к нему спиной и вставляет пленку в другой фотоаппарат, закрывает его маленьким щелчком. Поворачивается и понимает, что то, что она видит, красивее того, что она себе представляла. Откуда же она могла знать, что он так выглядит? И что контраст между ним и белой мягкостью ребенка такой сильный? Ты не хочешь снять часы? — говорит она, чтобы сделать вид, что ничего не происходит, но чувствует волну красноты, накрывающую ее лицо, как будто бы часы — это фиговый листок перед абсолютной наготой. Он мешкает. Может, он чувствует то же самое?

Ничего, если я не буду их снимать? Но ты должна поторопиться. Я бы не хотел, чтобы меня намочили.

Она смеется и начинает фотографировать. Хотя она делает это быстро — один кадр за другим, — фотографии получаются разные.

Она всегда работает быстро, иначе потеряется движение. Трудно себе представить, что положение тела, лицо, губы и, не в последнюю очередь, глаза изменяются так же мгновенно, как легкие летние тучи меняют свою форму. Но это знает профессиональный фотограф. Она не знает только, чему станет началом эта съемка, что она выиграет престижную HSBC-фотопремию через год, когда все будет по-другому. Лулу больше не хочет. У маленького ребенка слишком короткие интервалы между солнечной и дождливой погодой. Он надевает на нее подгузник и одежду, и снова этот ненавистный комбинезон. Ну что, пойдем домой, на нашу молочную кухню.

Твоя жена еще кормит?

Нет. То есть да.

Кстати, я видела недавно, как ты входил в подъезд. Какой у тебя номер?

44. То есть 55.

Скажи, это было неприятно?

Сейчас ему надо взять себя в руки. Если бы он был Сабатин, он бы взъерошил волосы. Но он мужчина. Нет, но я всегда чувствую себя другим, как будто заранее превращаюсь в фотографию. Он застегивает рубашку, пока Сабатин держит Лулу.

У меня сейчас много дел, так что может пройти целая неделя, прежде чем я смогу их проявить.

~~~

Остается больше часа до того, как Роз должна забрать малышку. Но ему надо идти, и он уходит. Идет к тому бару, где они должны встретиться, подогревает бутылочку для Лулу. Когда она засыпает, он достает блокнот, но не может сконцентрироваться даже на самом простом пассаже. Из-под его наточенного карандаша не выходит ни одной буквы. Он смотрит в потолок и совсем не замечает, как входит Роз. Только когда она оказывается рядом и произносит его имя, он отрывается от своих мыслей.

Токе, говорит она. Было тяжело?

Что? Нет, совсем нет. Мы опять гуляли в Люксембургском саду.

Я думала, вы должны были пойти к фотографу.

Ах, да. Нет, это отменилось.

Жалко, я так красиво ее одела.

Может, получится в другой день. Он сам не знает, почему лжет. Но это просто не ее дело.

Она поела?

Да, да, я покормил ее здесь.

Подгузник поменял?

Да, было немного трудно. Мне пришлось одолжить таз.

Где?

Разве не все равно, Роз? Да, я поменял ей подгузник. Но ее платье больше не такое красивое. Я сожалею. Но это не моя вина, не так ли?

Нет, нет. Успокойся. В последний раз, когда ты с ней сидел, все было просто прекрасно. Что с тобой?

Прости. Он встает, чтобы уйти.

Пойдешь с нами домой?

Нет, мне нужно что-нибудь написать. Он выкатывает коляску на тротуар.

Где твое пальто?

Какое пальто?

Ну, твой плащ. Вряд ли ты ходил в одной рубашке?

Наверное, я забыл его там, где менял подгузник Лулу.

Мне кажется, ты думаешь о чем-то другом.

Послушай, дорогая, мне просто нужно… нужно сосредоточиться на работе, вот и все.

Когда они прощаются, он обращает внимание на то, какое сегодня необъяснимо голубое небо, и удивляется, откуда мог взяться такой цвет. Но сейчас не слишком тепло. Я сбегаю за плащом.

Мне пойти с тобой?

Нет, спасибо.

Не факт, что она все еще в своем ателье. И код к двери остался в кармане его плаща. Но он помнит, что две цифры из четырех — шесть и два. В таком порядке и прямо друг за другом. Почему он помнит? Потому что шестьдесят два — его счастливое число. Поэтому. Бывают ли другие счастливые числа? Когда он ребенком, читая книгу, доходил до шестьдесят второй страницы, он всегда перечитывал ее два раза. «Приключения Тинтина» заканчиваются на странице шестьдесят два. Но это он узнал позже. Это потому что его бабушка и дедушка жили на улице Резистанс, 62. Поэтому. Но две другие цифры он забыл.

Он пытается войти, но комбинации нескончаемы. Внезапно дверь открывается, и это не он ее открывает. Это она. Сабатин выходит на улицу.

Прости… я…

Да. Ты забыл свой плащ.

Ничего, если я быстренько сбегаю наверх и возьму его?

Вообще-то я тороплюсь, ну ладно.

Он подымается по лестнице первым. Этому научил его отец. Никогда не идти следом за дамой вверх по лестнице. Дамы. Существуют ли они в XXI веке? Только пожилые. Сабатин роется в сумке, чтобы найти ключ. Она женщина. Плащ висит прямо у двери. Он опять сильно краснеет. Вот мой плащ. Говорит он, хотя это излишне. Плащ висит. Там. Он просто должен надеть его и уйти. Но он говорит то, что давно хотел сказать. Сейчас его вышвырнут к воротам? Или она залепит ему пощечину? Это бы точно сделала дама из прошлого столетия, по крайней мере, из позапрошлого. И в действительности он большего не заслуживает. Эта фотография, за которую она получит премию, — обрезана, то есть она так снята. Мы видим взгляд ребенка. Видим. Ребенок смотрит вверх на мужчину. Он знает это лицо, оно ему знакомо и он доверяет ему, иначе детский взгляд не был бы таким. Мужчину мы видим только по пояс: левая рука, которая держит ребенка, торс, плечи, шея, подбородок, губы. Губы. Здесь не ошибешься. Она видела эти губы через свой объектив. Видела. И сейчас он задал ей вопрос. И вопрос этот дрожит в воздухе. Но недолго — не дольше, чем пауза между двумя снимками. Время останавливается. И вот она указывает на уголок своего рта, а он проводит по указанному месту языком.

Похоже на танец.

Они стоят, прислонившись к двери в ее ателье. Но они не там, где они есть, они посередине поцелуя. Первого.

Два языка. Два гладких тела в воде, как играющие рыбки. Она показывает на мочку своего уха. Он не видит этого, так как целуется, не открывая глаз. Все равно его губы находят ее ухо и с закрытыми глазами. Снова. Делает это снова. Немного медленнее. Они стоят. Одетые. Обнаженные.

Тот факт, что существует время, их совсем не волнует. Что мадам Флёри нужно на диспансеризацию, так сказать, к ее личному врачу, и что фотографа ждет поэт. Это нечаянно выпало из их сознания.

В моей голове все стало зеленым. Зэт может чувствовать звуки и слышать вкусы, видеть запахи и обонять картинки. Иногда это может раздражать. Но не сейчас. В моей голове все стало зеленым.

У меня влажно между ног.

Мне тесно в брюках.

Кому больше не повезло? — смеется она.

Он целует ее в шею. Слишком сильно. Прижимает ее крепче к себе. Каждое движение светится, как будто их тела медленно перемещаются в соленой морской воде. Освещенные луной. Как во сне. Тепло. Полночь. Свечение.

Мы не должны, шепчет она. Но она так не думает. Нет.

Нет, говорит он, но оно звучит как «да».

Она делает шаг назад и похожа на лунатика, которого разбудили. Внезапно возникает ощущение, что все то время, которое остановилось, все эти накопленные минуты катятся на них. О нет, я забыла про съемку!

Мадам!

Это вы мне?

Он смотрит на нее, смеется. Нет, черт побери. Это не ты. Но у меня… договоренность… с одной дамой. Ну, с пожилой дамой. Прямо сейчас. По-моему. Сколько времени? Это становится их вечной темой.

Ему не обязательно смотреть на часы, которые он не снял, когда его фотографировали, чтобы узнать, что мадам Флёри сегодня не успеет к своему врачу. Мгновение, открытое нараспашку, закрывается резким щелчком. Ему необходимо постоять под теплым душем, чтобы продлить чувство того, что он находится в воде. Сейчас она думает о работе и знает, что забыла про съемку. Но ему, по крайней мере, нужно умыться, и он спрашивает, нельзя ли пройти в туалет. Она показывает направление чем-то очень прозаичным — своим мобильным телефоном. Клод Руайе-Журну существует только в виде автоответчика, и она оставляет сообщение. Она сожалеет. Мадам в телефоне собственной персоной.

И каково ваше оправдание сегодня? Не рассказывайте мне, что поезд застрял между станциями и что улицу перекрыли из-за официального визита из Гондураса. Так как это неправда! Если вы продолжите в том же духе, мсье Эрик, то я снова лягу в Артман и найду другого помощника. Или в психиатрическую больницу. Это, наверное, будет разумнее всего. Это ваш выбор. У вас не будет больше шансов.

Сейчас ему надо найти неожиданное объяснение. Мадам, я отлично понимаю ваше раздражение. Но, как медбрат, я дал клятву всегда помогать людям в несчастных случаях. И мое опоздание не объясняется небрежностью. Это был вопрос жизни и смерти. У меня есть долг, понимаете.

Ну, ладно, ладно. Что случилось?

Я не могу вам это сейчас объяснить, я звоню с мобильного, который одолжил. Но тут напали на одну женщину. Мне надо бежать, дело в том, что я не совсем закончил с этим делом. Но я у вас в течение получаса. Он гладит ее волосы. Держит телефон между плечом и ухом, растягивает уголки ее глаз. Мне нужно идти.

Да?

Она кладет голову ему на плечо. И когда она закрывает за ним дверь, то чувствует полное опустошение. Тонкая скорлупа вокруг пустого «ничто». Она ложится на диван и видит небо, предвечернее и облачное. Что это было? Она чувствует его запах на своем лице.

~~~

Зефир звонит из автомата и говорит, что, к сожалению, не придет домой ужинать, как обещал. Манон слушает его равнодушно.

Токе тоже звонит из автомата, чтобы узнать, хорошо ли они добрались до дома. У Роз слегка ноющий голос. Да, они хорошо добрались. Но, Токе…

Что еще? Нет, он этого не говорит, но тембр его голоса именно такой.

Ты не забыл, что обещал посидеть с ней завтра? Мне надо на работу. С одиннадцати до четырех.

Конечно, я помню. Но, положив трубку, он тут же забыл.

Зэт звонит и спрашивает фотографа, может ли он пригласить ее позавтракать.

А Эрик входит в подъезд на улице Фобур Сент-Оноре, 234. Он опоздал больше, чем на час. Мадам в самом плохом расположении духа.

Если это будет продолжаться… Она начинает разговор с того места, где он закончился.

Знаете, я никогда раньше не замечал, что вы забывчивы, но сейчас я это заметил. Вы забыли, что я опоздал только один раз.

Это был самый первый раз, и я задержался всего на четыре минуты, потому что консьержку надо было воскресить из мертвых. Все остальное время я был пунктуален и не опаздывал. Сожалею, что вынужден сказать это, мадам Флёри, но вы ошибаетесь.

Она раздраженно машет рукой. Эрик, она строго смотрит на него, это не лишает меня ощущения, что опоздание стало вашей дурной привычкой.

Нет, против такого субъективного аргумента все часы становятся мягкими.

В кармане у него есть брелок с парой мягких часов Сальвадора Дали. Пожалуйста, маленький презент, говорит он и кланяется. Она смотрит на сувенир и фыркает.

Эрик звонит личному врачу мадам, у которого голос, как сирокко, и он давно, должно быть, оставил частную практику. Попробуйте договориться на другой день. Эрик сожалеет о доставленном неудобстве.

И оставшуюся часть дня она только и делает, что ворчит. Раз уж начала.

~~~

16 марта выпадает на пятницу. Разве это имеет значение? Нет, но это первая пятница в жизни Сабатин, которую она проводит в отеле. В Париже. Неважно, какой это день недели. Это в первый раз. В собственном городе туризм подобного рода вынужденный. Он ждет ее в ресторане отеля и встает, когда она входит. Завтрак — рог изобилия, которому, возможно, изумился бы сам Король-Солнце. Они с сознанием долга берут по тарелке и рассматривают многочисленные яства. Сабатин отрывает виноградинку.

Зэт угощается миндалем. Кофе или чай?

Да.

И то и другое?

Она кивает. Раз уж он это предложил. Они сидят напротив друг друга. Она много говорит. Сама не слышит, что. Он тоже. Но это неважно. Когда они позавтракали, если это можно так назвать, он подписывает чек, вместо того чтобы заплатить, что ее удивляет. Он обнимает ее за талию и ведет к лифту. Хорошо, что отель не той категории, когда в лифте гостей сопровождает швейцар, и что лифт допотопный, и что они должны подняться на самый верхний этаж. В этом лифте не закладывает уши, но у нее сильно бьется сердце. Когда он открывает дверь в большую светлую комнату, она останавливается. Она все-таки не так доступна. Он будет думать, что она легкого поведения.

Что она всегда такая. Она говорит ему об этом, а он смеется.

Разве мы не на равных? Разве ты не можешь думать то же самое обо мне?

Комната пахнет средствами для уборки. Шторы задвинуты, но они тонкие, белые, на экране телевизора написано: «Добро пожаловать, мсье Токе». Но эти двое ничего не замечают.

Нет!

Нет?

Не надо. Она действительно так думает. Почти.

Он берет ее за руку, вешает табличку «Просьба не беспокоить» и закрывает дверь.

Внизу, на бульваре, для ожидающих автомобилей горит желтый свет. Желтый перед красным? Желтый перед зеленым? Ожидание. Время. Пространство. Улицы, пересекающие друг друга. Трение, движение, законы, которые нарушаются. Пренебрежение здравым рассудком — и пешеход переходит дорогу на красный свет. На больших бульварах желтый горит долго, чтобы регулировать движение. Рука, которая говорит «подожди». Вытянутая рука. Замешательство. Кто-то оборачивается через левое плечо. Ручной тормоз, который отпускают, коробка переключения скоростей. Задержанный вздох. Рука на бедре.

Ее волосы — черное облако вокруг головы. Зэт!

Как во сне, он кладет руку на ее лицо.

Первая фотография в мире была сделана в 1826 году. Вид из рабочего кабинета Жозефа Ньепса. Зернистый снимок поверх каких-то крыш. Туман как сон, который материализовался и застыл в воздухе. Невозможно сказать, в какой момент дня это было сделано. Слова «фотография» еще не существовало. Во времена гелиографии на один снимок уходило восемь часов. Но мир с тех пор уже никогда не был прежним.

Первая половина дня сменилась второй. Она садится в такси и, когда смотрит на его спину, видит, как он идет к метро, она знает, что близка к тому, что называется влюбленностью.

~~~

Если Эрик поторопится, он сможет появиться у мадам вовремя. В метро окончательно введен запрет на курение. Просто этот толстый и злобный тип этого еще не понял. Он с шумом вваливается в вагон. И ему все равно. Молодая, но страдающая одышкой и нервным тиком женщина с собакой чуть не падает с сиденья, когда он внезапно кричит собаке: «гав!». Она плачет, а он зажигает сигарету, которую под пристальным вниманием пассажиров крутил с тех пор как зашел в вагон. Женщина, собака и другие переходят в другой вагон на «Страсбург Сан-Дени». Эрик подходит к монстру.

Извини, но…

Гав! — кричит он прямо ему в лицо.

Можно сигаретку?

Гм… Даже у такого дурака сохранилось логическое мышление, поэтому он и не мог предположить, что этот мужчина обратится к нему с такой просьбой.

Сигаретку?

Эрик кивает.

Возьми.

Это не входило в намерения Эрика. Можно?

Да, да, старик, бери. Мундштук жирный и влажный. «Шатле». Превосходно.

Эрик делает пересадку и топчет сигарету.

Ему нравится делать пересадку на «Шатле». Это, кстати, единственная станция, где ему нравится находиться глубоко под землей.

Нравится благодаря тому человеку, что сидит около длинного эскалатора и играет на электрогитаре, заставляя прохожих двигаться в такт. Его всегда это забавляло. Но сегодня он наполняется особой радостью, которая чем-то похожа на благодарность.

~~~

Пока вывеска «Просьба не беспокоить» висела на двери одного номера в одном отеле на самом верхнем этаже, Манон сложила в сумку последние вещи, посмотрелась в зеркало в прихожей и закрыла за собой входную дверь. Она едет в тюрьму Санте. Всегда ли у нее визиты по пятницам? И что у нее в сумке? Только заключенные и работники тюрьмы, да еще немногие посетители знают, что происходит в тюрьме. Стены толстые, здание на углу бульвара Араго и улицы Санте хорошо охраняется. Хотя кто-то и кричит из окна, звук не достигает улицы. Это место тяжелое, безрадостное, без иллюзий. Разве не понятно, почему Манон выбрала именно эту среди многих форм благотворительности?

В четыре часа она садится в «Deux Magots», бесцветным голосом заказывает кофе латте и гладит тремя пальцами лоб. У мужчины за соседним столиком смех, как у отбойного молотка. Если освободится место, она пересядет.

Существует только одна более комичная вещь, чем мужчина, которого причесывает на улице жена, — это мужчина, который носит сандалии с носками. Она одержима неприятной привычкой рассматривать обувь людей. Нет ничего хуже, чем ходить на шпильках. У нее начинают болеть ноги при одном виде высоких каблуков. Удивительно, что даже здесь, в одном из лучших районов города, у некоторых обувь совсем не чищенная, стоптанная и нищенская. Скошенные высокие каблуки, мужские ботинки с потрескавшимся мысом, бесформенные кроссовки, семенящие шаги в серых старческих ботинках, опирающиеся на палочку с черной резиновой пробкой. Бомж, обувь которого — лишь его загрубевшие стопы.

А вот женщина, словно надутая гелием. Она, наверное, решила, что выглядит стройнее, если идет в туфлях на высоких каблуках на два размера меньше. Если представить себе, что одна из них слетит и каблук вонзится в ее ногу, то она, наверное, забрызгает всю веранду.

Идти. Стоять. Идти. Стоять. Красный и зеленый человечек механически передвигает ноги. Сдвигает. Раздвигает. Манон пристально смотрит на две эти фигуры, как будто она никогда прежде их не видела. Раздвинуть. Сдвинуть. Раздвинуть. Остановиться. Механический ритм, как навязчивая идея, врезается в ее сознание. Раздвинуть. Сдвинуть. Красный значит «нет». Все равно ноги идут по черно-белому полю до появления зеленого человечка. Черные полоски. Белые полоски. Ее взгляд гуляет по улице, туда — сюда. Туда — сюда. Вот машины переезжают полоски. Быстро. Мимо. Сигнал официанту правой рукой — она хочет заплатить. Пониженное давление и вкус кофе связаны с воспоминанием о сигаретном дыме в машине. Она хватается за ручку вращающейся двери кафе, ей дурно. Красный человечек. Она стоит на месте. К ней подбегает официант. Манон забыла сумку. Она кивает. Идет на зеленый, переходит улицу. Заходит в трехэтажный эксклюзивный бутик. Охрана сортирует клиентуру, и внутри больше продавцов, чем покупателей. Прохладное равнодушие, глянцевые поверхности, деньги как нечто само собой разумеющееся. Мадам Токе покупает пару оранжевых туфель и перчатки такого же цвета.

Без пяти одиннадцать Роз вынуждена позвонить Мишелю и сказать, что не придет. Она звонила в «Bouquet du Nord» из того бара, где они с Токе обычно встречаются, когда она передает ему Лулу. И расплакалась в телефон.

Не принимай это близко к сердцу, Дезире. Мишель пробует утешить ее. Конечно, я рассчитывал на тебя, но мы справимся. И с понедельника, насколько я понимаю, у золотца будет няня. Не плачь… я просто в растерянности, когда женщины плачут. Увидимся в понедельник. Мне надо бежать.

Мишель не знает, что она плачет не из-за работы.

В гостиной мадам Флёри слышны четыре негромких удара часов, когда Эрик вставляет ключ в дверь.

О, Эрик! Вот сижу я здесь, уверенная в том, что вы никогда не придете.

Разве мы не договорились на четыре?

Да, но когда тебя предали один раз, то…

Если вы посмотрите на свои часы, предназначенные как раз для того, чтобы показывать время, то увидите, что я пришел, как мы договаривались. И что сейчас четыре часа. Он произносит «четыре» особенно отчетливо.

Должно быть, невыносимо быть вашей женой.

Кто говорит, что я женат?

Мадам машет рукой так, как отмахиваются от назойливой мухи. Знаете что, Эрик. В Лувре большая выставка Энгра, а сегодня он и вечером открыт. Я бы хотела ее посмотреть.

Давайте сначала измерим давление.

Расскажите лучше что с вами сегодня случилось?

То есть?

Что-то случилось. Я чувствую какую-то перемену.

Она ясновидящая? Он находит тонометр.

Тот, кто давно живет на земле, узнает в отражениях мира знакомые образцы. Молодые никогда не задумываются, что пожилые были на тех же путях и перекрестках. Он не может себе представить, что старуха была до безумия влюблена.

Возраст как будто запечатывает человека, не позволяя видеть его во времени. Пожилая женщина и есть «пожилая женщина». Молодой не видит ничего, кроме морщинистого лица, осторожной походки, руки, опирающейся на мебель. Но воспоминания, вся прожитая жизнь, ночи с любимым — все это тоже часть ее самой. В ней хранится память о желании, страсти и тайном соединении в гостевом туалете. Молодые думают, что вещи такого рода существуют только для них, и не обладают достаточной фантазией, чтобы представить себя пожилыми.

У вас немного повышенное давление.

Это ваша вина, Эрик. Если бы я не должна была ждать вас так долго, оно было бы нормальным.

Ну, знаете, мадам, тогда вам надо взять на работу кого-то, кто мог бы снижать вам давление. Нет, Лувр — это уж слишком. Кроме того, я пришел вовремя, повторяет он раздраженно.

Вы невыносимы. Тогда приходите завтра пораньше, чтобы мы поехали на выставку в первой половине дня.

Завтра суббота. Я приду только в воскресенье.

Я не понимаю, почему субботы еще не перестали быть субботами?

Когда он проводит рукой по лицу, он снова чувствует ее запах. Он повторяет это движение.

Тогда мадам желает посетить чайный салон. Это называется «щадящий выход в свет». Она заказывает два чая и два яблочных пирога со сметаной. Но у Эрика сегодня абсолютно нет аппетита, и она вкушает оба кусочка.

Да, тот диагноз, который я поставила, очевиден. Вы поражены в сердце. Или куда такого как вы может поразить. Для констатации сего не нужно большого количества аппаратов. У вас затуманенный взгляд, но вместе с тем ваше лицо светится.

Однако! От нее не скроешь даже самую малость.

Эрик пытается погасить в себе свет и казаться равнодушным, пробует перестать водить рукой по лицу. Но безуспешно. Облегчение наступает, когда она вручает ему длинный список покупок и крупную денежную купюру.

А я останусь здесь и буду смотреть на людей. Мадам Флёри рассматривает прохожих и представляет себе, чем они занимаются и какой жизнью живут. Это игра, которую они с Жаком обожали. Из них двоих она была большей фантазеркой, и хотя она с неохотой это признает, чувствует она себя просто превосходно.

~~~

У Сабатин совсем нет времени, она входит как во сне в свое ателье, чтобы проявить фотографии, отснятые вчера. Она стоит в темной комнате в свете красной лампы. Пучок света падает на фотобумагу, тень от пленки тоже. Темное становится таким темным, а светлое таким светлым, как только возможно. Часы тикают, отсчитывают шестьдесят секунд. Его тело возникает снова, в ванночке, в двадцати восьми экспозициях. Запах от закрепителя щиплет ей нос, она промывает пленку и зажигает яркий белый свет. Они хорошие. Она вешает их. Разглядывает. Одна из них особенно удачная. Мужчина с маленькой девочкой. Два тела, как бабочки на булавках. Она рассматривает их, по частям узнает тело, к которому только что прикасалась. И все равно. Мужчина на фотографии — не он. Кто же он? Внезапно она чувствует пустоту. Что она сделала? Отдалась мужчине, которого не знает. Она понятия не имеет, кто он, что он за человек. Почему именно он? Почему? Почему она так поступила?

И вот она делает то, что может сделать только тот, кто потерял голову. Решительно, хотя не продумала свои действия даже наполовину, она достает телефонный справочник, открывает на Токе. Манон и Зефир Токе, 44, улица Дюнкерк. Нажимая на эти десять цифр, Сабатин ни о чем не думает.

Звонит телефон, Манон только что повесила пальто и переобулась.

Да, алло.

Простите, мадам Токе?

Да?

Ваш… Ваш муж дома?

А с кем я говорю?

Сабатин Коэн, фотограф. Я просто хотела сказать, что фотографии вашего мужа и вашей маленькой дочки готовы.

?

Ваш муж был…

Вы, наверное, ошиблись. У нас нет детей. Манон кладет трубку.

Тогда извините, говорит Сабатин гудкам.

~~~

Роз тоже сделала сегодня кое-что решительное. Она вынуждена быть на связи с Токе более регулярно. Их отношения не могут строиться только на его условиях. Все-таки у них есть Лулу. Хотя у нее не очень с деньгами, она купила ему мобильный телефон. На виски «Four Roses»[12] было специальное предложение в «Monoprix», так что она все равно экономит. Она уже выпила полбутылки и ждет момента, чтобы вручить ему подарок. Пятнадцать минут одиннадцатого. И продавец овощной лавки, и продавец из соседнего магазинчика — невысокий марокканец — закрыли ставни. Если принять во внимание, что улица Дюнкерк — одна из центральных, можно утверждать, что сейчас она совсем тихая. Зефир входит в подъезд, окно напротив открывается.

Токе! — громко шепчет она.

Он раздраженно пытается подать ей сигнал, что она должна закрыть окно. Но она повторяет его имя. Немного громче. У меня есть для тебя сюрприз.

Он показывает на часы. У него нет времени. Но он видит, что ему не увернуться, боится, что она начнет громко его звать, и переходит улицу. Он уже один раз сегодня забыл про нее, но ощущение, как будто это было давно. Тем временем она успела наполниться радостью, смешанной с виски. У нее стеклянные глаза. Она разговорчива и никак не может дождаться момента, когда отдаст ему то, что купила.

В какой руке?

У него нет желания показывать ни на одну, ни на другую руку. Ему ничего не надо. Я устал, Роз.

Ну, угадай.

В правой.

Не-а.

В левой.

Она прячет что-то под кофту и протягивает ему две пустые руки. Найди сам, смеется она. Он действительно не в настроении. Найди же. Теплее. Он проводит рукой по ее спине и чувствует что-то твердое в трусах.

Это тебе!

Он достает это. Равнодушно. Мобильный телефон?

Да. Оплачивать его ты должен сам.

Роз, у меня нет желания иметь мобильный телефон. Действительно нет. Мне он не нужен.

Да, но, может, мне нужно, чтобы у тебя был телефон.

И ты будешь звонить, когда я сижу и обедаю со своей женой, — думаешь, это хорошая идея?

Ты можешь поставить его на беззвучный режим, я покажу тебе как. И тогда ты просто перезвонишь мне, когда вытрешь рот салфеткой.

У Токе нет никакого желания начинать свой любимый антимобильный «кисельный» монолог. Ему просто хочется уйти, побыть наедине с собой. Прочь. Знаешь что, Роз, я доступен целый день, мне действительно не нужно…

Извини… у Роз заплетается язык… как писатель может быть доступен целый день? Я просто не понимаю.

Послушай, у меня дома проблемы. Ты можешь меня отпустить? Он не знает, говорит ли он сейчас в порядке исключения правду. Токе уходит и забывает подарок на кровати.

Роз плачет крупными слезами. Он даже не хочет взять ее подарок! Она пытается найти чек, но его нигде нет. А еще она пытается найти свой гнев, но его она тоже не может найти. Она просто очень расстроена. А ведь была в таком хорошем настроении.

~~~

Мадам Токе сидит на диване, поджав под себя ноги, и похожа на того, кто читает. Ее муж обожает повелительный звук, когда вставляет ключ в замок, и не выносит запаха сигарет, который висит в коридоре вокруг ее пальто.

Прости.

За что?

Что я так поздно.

А, я и не заметила.

Ты ужинала, Манон?

А ты?

Внезапно он понимает, что целый день не ел ничего, кроме одной виноградинки и соленого миндаля. Да, он голодный. Нет, не ел. Была сложная операция, и теперь я готов съесть дюжину блюд. Что у нас есть?

Может, не так много? Она идет с ним на кухню, сейчас она покладистая, какой давно уже не была.

Как прошел день?

Мой?

Да, я с тобой разговариваю. Она садится на барный стул и наливает им по бокалу вина.

У меня всегда хорошие дни.

Меня раздражает, что ты всегда так отвечаешь. Наверное, все-таки день на день не приходится?

Нет, до тех пор, пока я не причиняю вреда другим людям и, может быть, даже могу сделать для них что-то полезное, все хорошо.

А ты никогда этого не делаешь?

Чего?

Не причиняешь вреда?

Почему она спрашивает об этом? Он встряхивает консервную банку. Надеюсь, нет. Выливает содержимое банки в тарелку, может, это не haute cuisine,[13] но все-таки еда, и ставит в микроволновку.

Подойди.

Редко, если не сказать — крайне редко, Манон так прямолинейна. Чем ты, собственно, занимаешься?

Он бросает косой взгляд на консервную банку. О, черт, он же разогревает себе корм Сартра. Могла бы и предупредить!

Она уходит и выключает свет. Он пьет воду, после чего выключает микроволновку и свет на вытяжке.

~~~

Сабатин лежит и разглядывает красные цифры на будильнике. Даже цифра восемь — самая женственная из всех цифр — угловатая и некрасивая. Время — 03.28.48. Внезапно ее начинает жутко раздражать, что эти цифры такие угловатые. И красные. Она оборачивается. Франсуа спит тихо, когда лежит на боку. Она рассматривает его. Того, кого так хорошо знает. Крупный нос, широкие брови, ямочка на подбородке. Все в нем какое-то тяжелое. Она любит, когда он смеется, тогда его лицо надувается, как воздушный шарик. Она знает, как сильно любит его. Любила? Нет, она любит его. С нежностью, которая проистекает из чувства вины. Внезапно она наполняется состраданием. Франсуа не знает, что сегодня она была в отеле с незнакомым мужчиной. Абсурд. Ей должно быть стыдно, а она чувствует сострадание! Когда звонит будильник, она понимает, что не спала ни минуты.

Мужчина на двадцати восьми фотографиях не звонит до того как она, по его подсчетам, не отправила детей в школу и, возможно, пришла в свое ателье. Он забыл, что сегодня суббота, и не знает, что по субботам она водит детей на теннис. Он оставляет сообщение на ее автоответчике. Впервые. Сообщение, которое она прослушает столько раз, что если бы это была старая пленка на автоответчике еще до времен мобильных телефонов, то она была бы стерта до треска.

Он стоит в телефонной будке на бульваре Мажанта и не знает, что женщина, на которой он женат, всерьез обдумывает некое дело.

Она открывает телефонный справочник и находит то неподписанное объявление, которое чаще всего привлекало ее внимание. Мужчина в телефонной будке не знает, что его полное имя, его предполагаемое место работы, а также другие детали сейчас заносятся в блокнот некоего детектива из бюро на улице Прованс. Именно сейчас. Выбор пал на это объявление отчасти потому, что имя детектива в нем не указано, и потому, что он, как и распорядитель похорон на улице Фобур Пуассоньер, работает семь дней в неделю и отвечает на телефонные звонки в любое время суток. 7/7, 24/24 написано в угловых скобках. Это и помогает сделать окончательный выбор.

Что хуже? Быть распорядителем похорон, которому звонят посреди ночи, потому что кого-то надо похоронить? Или быть детективом, которому звонят в это же время, потому что надо выследить супруга? Сейчас ни то, ни другое не кажется ужасным. Обычная суббота, первая половина дня.

Вы сможете взяться за это дело? Спрашивает Манон и чувствует легкую дрожь в голосе, дрожь, которую может слышать только она.

Вообще-то я не занимаюсь ничем другим, сухо отвечает он.

Они договариваются встретиться в его офисе во вторник в десять.

Сегодня 18 марта. Воскресенье. У парижан есть время, чтобы сходить на рынок, в кино, в прачечную, навестить могилу на кладбище, пойти на порно-шоу, помыть автомобиль — проще говоря, сделать то, на что в будни не хватает времени. Но Сабатин надо на работу. У нее съемка с писателем, которого номинировали на Гонкуровскую премию. Она, кстати, не передоговорилась с поэтом, про которого забыла, и ей неудобно позвонить ему снова. Тот, кого она сегодня должна фотографировать, такой дисциплинированный, что будние дни для него — рабочие, как и для всех остальных людей. Писательские или читательские дни от сих до сих. А фотографии не имеют отношения к работе.

Поэтому съемка должна состояться сегодня. Она забыла спросить, родственники ли они. Токе — не очень распространенная фамилия.

Сабатин пытается сконцентрироваться, глядя на схему метро, но все время думает о чем-то другом. О телефонном сообщении, каждый слог которого она знает наизусть. Каждую паузу, каждый вздох. Ей выходить на «Сен Поль» или на «Бастилии»? Не может быть, что она никак с этим не разберется, так как она любит зеркальную картину города, схему путей под землей, и обычно точно знает, какой адрес наверху соответствует станции метро внизу. Но не сегодня. Она невнимательна. И здесь, где она стоит, сквозняк. Холодно. Она взъерошивает волосы. Рука на ее затылке. Вниз по плечу. Палец очерчивает контур ее руки. Это никак не связано со схемой метро, но воспоминание раскрывается, как веер, во всем ее теле. Она решает вопрос в пользу «Сен Поль», ошибается и опаздывает на пятнадцать минут. На нее не похоже, когда речь идет о работе.

Пьер Токе — невысокий мужчина, напоминающий жабу. Его кожа как лунная поверхность, но в его взгляде — острота и ум, дальновидность и проницательность. Его легко фотографировать, так как понятие «тщеславие» давно выпало из его лексикона и заменено на «интерес к миру».

«Сабатин Коэн» написано в книге, которую он дарит ей, когда они прощаются, «которая может заставить лягушку почувствовать себя принцем».

По дороге домой она обращает внимание на очень элегантную женщину. Они обмениваются короткими оценивающими взглядами и проходят мимо друг друга. Но позже, когда Сабатин хорошо подумает, она поймет, что элегантность была сосредоточена исключительно в паре оранжевых перчаток и обуви высокого качества такого же цвета.

Этой ночью на площади Клиши зазеленели деревья.

Она стоит около 44-го номера на улице Дюнкерк. Никаких табличек с именами, как раньше. Десять кнопок от нуля до девяти отдают должное французской скрытности. Она ошиблась вчера? Могут ли жить на одной улице несколько Токе? Она вспоминает, что, когда он одевался после съемки, он перепутал номера домов. Она думает о недавнем странном телефонном разговоре. Ее руки потеют. Что-то не так, и она боится, что это ее вина. Она смотрит на эти десять кнопок, как будто они знают правду. Десять цифр, которые в десяти тысячах различных вариаций составляют четырехзначный код. При условии, что сможешь повторить те же числа. Об этом ей рассказал Фредерик. Он любит цифры. Генетический код непредсказуем. По крайней мере, у него это не от нее и не от Франсуа. Может, от ее отца? Говорят, что область мозга, отвечающая за музыкальность, находится близко к той, которая отвечает за способность решать уравнения с несколькими неизвестными. Она никогда не перестанет удивляться, что минус на минус дает плюс. Это же не имеет никакого смысла. Так же, как не имеет никакого смысла то, что она тут стоит. Ей не стоит искать его. Ей надо держаться своей половины поля и выкинуть его из головы. Но ее ноги просто не слушаются ее.

~~~

У Роз и Токе есть договоренность еще с того времени, когда Роз подавала тайные знаки и сигналы. Они условились, что если у нее в окне триколор, — это означает, что он должен к ней прийти. Но они договорились, что это не «просто» потому, что она скучает. Тогда она подымала бы флаг все время, сказал он, дразня ее. Они беззаботно смеялись над тем, что, к сожалению, является обычным между мужчиной и женщиной — ведь в девяти случаев из десяти звала его она, она писала девять из десяти писем на его ящик, который он завел для этих же целей, именно она всегда или почти всегда высвечивала сообщения фонариком. Со своего четвертого этажа на его пятый. Думала ли она всегда быть тем, кто проявляет инициативу? Не думала ли она отпустить ситуацию? Видимо, она не осмеливается. И совсем не сейчас, когда он, развалившись на диване, сложил на груди руки. Утром, когда Зефир раздвинул шторы, он не мог не увидеть, что триколор поднят. Роз сидела на кровати с опухшими глазами, у нее была температура.

Мне кажется, у меня мастит, Токе, всхлипывала она, когда он зашел.

Я могу тебе помочь, Роз?

Мне так больно. Его шея становится мокрой, когда она прижимается к нему лицом.

Я сбегаю в аптеку и что-нибудь узнаю.

До аптеки, которая работает по воскресеньям, далеко. Он подробно описывает, что с Роз. Аптекарь, странный мужчина азиатского происхождения, слушает и безучастно констатирует, что надо обратиться к врачу.

Но какие-нибудь антибиотики, наверное…

Ей надо обратиться к врачу. Следующий!

Никаких лекарств? Но мне больно. Мне очень больно.

Поезжай к врачу, Роз, а я посижу с Лулу. Он дает ей деньги на такси и записывает на листке адрес дежурного врача. Только когда он отдал ей листок, он подумал, что она должна была удивиться его памяти. Прошло уже полчаса с тех пор как она ушла, и, хотя Лулу спала, он не написал ни строчки. Теперь он ходит по скромным свободным квадратным метрам с малышкой на руках. Ей скучно. Ему тоже. Он идет в маленькую кухню, думает о своем, пока кипятится вода. Подходит к окну, чтобы открыть его, просто чтобы что-то делать, отодвигает штору и замирает. Это она. Почему она там стоит? Ему хочется посвистеть ей, послать самолетик на ту сторону улицы, пригласить ее на чай. Но ничего этого он не может сделать. Она поворачивается, смотрит на небо, где воздух превращается в воду. Сабатин стоит под крышей, а когда выходит на улицу, то идет медленно и ступает по лужам. Он находит ее номер в кармане и звонит ей с телефона, лежащего у телевизора. Включается автоответчик. Если она откроет сумку, чтобы найти телефон, в сумке все промокнет.

Алло. Это я. Ты должна позвонить. Когда он кладет трубку, его осеняет, что она не знает, куда. Но в этом он ошибается. Через десять минут звонит телефон. Он колеблется. Может ли он взять телефон Роз? И что он должен сказать?

«Неправильный номер» всегда пройдет. И вполне возможно, это звонит Роз. А что, если ее кладут в больницу?

Алло!

Зэт?

Да, как ты нашла номер?

Элементарно, Ватсон. Как будто бы он не появился на моем телефоне. Но, Зэт, у тебя что, два номера?

О чем ты говоришь?

Я. Я…

Сабатин, можно тебя увидеть? Прости, ты сильно промокла?

Между ног или как?

Он смеется. Нет, я видел тебя на улице, когда начался дождь, и я должен увидеть тебя снова. Скоро. По-настоящему. Очень скоро.

Да, ну тогда…

Где?

«Bouquet du Nord»?

Не самый лучший выбор, но она не может этого знать. В два часа. Тебе удобно? Он надеется, что Роз скоро вернется. Но времени уже половина, потом ровно, и никакой Роз. Вот открывается дверь в подъезд. Она, запыхавшаяся, входит в дверь. Промокшая до нитки.

Почему тебя так долго не было?

Дежурный врач по субботам! Такие дела! Думаешь, мне это нравится? Лучше бы спросил, как я!

Прости. Что сказал доктор?

Роз плачет. Снова. Мне дали какие-то лекарства, и врач сказала, что уже завтра будет лучше. Но мне так больно! И она берет себя за грудь, как сделал бы мужчина, если бы его ударили в пах.

К сожалению, мне надо идти. В чайнике есть чай.

Токе, ты придешь вечером? Я скучаю по тебе.

Я тоже, хочет соврать он, чтобы доставить ей радость.

Но так не пойдет. Во-первых, Роз развеселится, проведет остаток дня в эйфории и потому будет вдвойне разочарована, когда он позвонит через семь часов и скажет, что по каким-то причинам не сможет прийти. «Идиот», прошепчет Роз в трубку. Но этого она пока не знает. А во-вторых, выражение «я тоже» — просто фраза, признак равнодушия, пустая отговорка, которую надо запретить на всех языках. Особенно на языке любви.

Сабатин купила маки. Много. Длинные кудрявые сибирские маки, которые она всегда покупает себе в это время года. Они странные, как будто бумажные или шелковые. Она в своей маленькой кухне. Оранжевый. Нежно-розовый. Бело-розовый. Малиновый. Желтый. Кремовый. Белый. Стебли разной длины. Ножницы решительно забирают жизнь у стеблей. Как неправильно ровнять цветы по самому короткому. Но сегодня любая длина будет короткой. Это вроде бы называется законом Мерфи? Она роется в сумке, чтобы достать мобильный телефон.

Токе слышит, как звонит телефон Роз, когда он бежит вниз по лестнице. Уже без пятнадцати три, и Сабатин уже не в «Bouquet du Nord». Во всяком случае, тут ее нет.

Если Сабатин умная, то она прислушается к своему внутреннему беспокойству. Она умная и все равно этого не делает, так как ее ум находится вне зоны действия. В течение тридцати восьми часов она сделала два телефонных звонка на два разных номера, разговаривала с разными женщинами, которые так или иначе с ним связаны. Одна отрицала, что у них есть ребенок, вторая, — что знает мужчину по имени Зэт. Было ясно слышно, что там был кто-то маленький, трудно сказать, его ли это ребенок. Но Сабатин нажала «повторный вызов» на номер, с которого он звонил. Разве не очевидно, что что-то не так?

Не так очевидно другое: Сабатин не прислушивается к своему беспокойству. Сейчас звонит уже ее телефон. Зэт из автомата.

Я… Я думала, что звонила тебе, но трубку подняла женщина, которая понятия не имела, кто ты, а позавчера, я думаю, я звонила, твоей жене, а она понятий не имела, что у вас ребенок.

Нет, ты не сделала этого!

Сделала.

Я хочу увидеть тебя. Сейчас.

Да, но…

Мы можем встретиться в том кафе на улице Де Мартир, где мы уже были?

Там, где мы пили на брудершафт?

Да.

Да.

Бумажный пакет с ручками может порваться различными способами с большими или меньшими неприятными последствиями, все зависит от характера содержимого и от качества пола. Если рвется только одна ручка, в руке остается другая. Что-то может выпасть, и не так уж это катастрофично, если подумать, что там бутылки и продукты. И трудно предположить, что обе ручки отпадут одновременно. Но из-за того, что рвется дно, или пакет порвался сбоку, бутылки, банки с джемом и горчица приземляются на мраморный пол посреди магазина одежды, и все это разлетается по сторонам. Это отнюдь не странно и не редко. Это случается. Объем несчастных случаев варьируется. Но это определенно не очень приятно. Подсолнечное масло, вино, джем, все липкое, как кровь, битое стекло и остатки чего-то, что стало невозможно использовать, лежит у ног того, кто по той или иной причине всегда укоризненно смотрит в небо. Бог ты мой!

Зэт не носит никаких пакетов. Никакого дна нет. Просто похожее ощущение. Какой ужас. Повсюду! Madre santissima![14]

Когда он, запыхавшись, открывает дверь, Сабатин уже сидит в кафе. Она поворачивает голову и смущенно на него смотрит. Ему очень хочется услышать о тех двух телефонных звонках и очень не хочется о них слышать.

Должна признаться, говорит она после того, как откашлялась, что я запуталась.

Что будешь пить?

Чай, пожалуйста.

Два чая.

Не шампанского? Подмигивает официант. Им обоим.

Нет, сегодня праздник отменяется, отвечает он. Бодрым голосом. Странно.

У нее першит в горле. У тебя есть жена и дочь?

Да.

Но…

Только одна маленькая деталь: моя жена не знает, что у меня есть дочь.

То есть та, с кем я только что говорила, — мама Лулу?

Когда первое отчаяние приземлилось вокруг разбросанного посреди отполированного пола хозяйства, злость, даже ярость — естественная реакция. Ему хочется, чтобы это дерьмо растеклось повсюду.

Это так?

Или нет.

Что — нет?

Или не так.

Язык может стать для утопающего последней надеждой.

Я не понимаю, что ты говоришь, Зэт. Но…

Его взгляд устремляется куда-то в даль. Смотрит из окна прямо туда, где он хотел бы сейчас очутиться.

Конечно, дело не мое, просто ты меня больше не увидишь. И это, пожалуй, самое правильное. Так говорит Сабатин. Как женщина, про которую забыл ее тайный любовник, в тайном месте, в том ресторане, в котором ей была назначена встреча и где она сейчас получила извиняющуюся SMS. «Ты меня никогда больше не увидишь». Ответила бы женщина. Не имея этого в виду. Поскольку для этой встречи она отдала слишком много себя и своих мечтаний. Всю себя. И это новое платье. Женщина могла бы написать еще: «Я ненавижу тебя и то, что ты делаешь со мной». И то, и другое — ложь.

Но сейчас другая ситуация: Сабатин не может послать SMS Зэту, так как у него нет устройства, которое могло бы ее получить. Он сидит прямо напротив нее. На ней нет платья. На ней длинные брюки. Но есть нечто общее. Попытка быть решительной. Последовательной. Отрезать. Одно желание. Наказать. В этот момент женщина не думает, что наказывает себя больше, чем его. Но он ведь не пришел в условленный час в условленное место? Он слишком трусливый, чтобы прийти на тайный перекресток между временем и пространством? Может быть, ему хочется прекратить все это? Может быть, но она этого не видит. Не хочет видеть. Она хочет все разорвать, чтобы ее не ранили еще больше. Она просто забывает, что влечение не остановить вердиктом. Влечение к чему? Она же его не знает. Может, влечение именно ко всему тому, чего она не знает и думает, что в нем есть? Влечение к тому чувству, которое связано с ним. Сейчас она внушает себе, что влечение испарится, если она все разорвет. Сейчас. Нет, она не думает. Ее ранили куда-то, где мысли не задерживаются даже на время.

У него начинает сводить правую ногу, и, хотя он кладет в чай два пакетика сахара, во рту у него все еще горький зеленовато-желтый привкус.

То есть у тебя ребенок от любовницы, так?

Послушай, вот что я тебе скажу: связь с Моникой Левински не стала бы скандалом, если бы Овальный кабинет находился в Елисейском дворце. И когда о дочери Миттерана узнала общественность, это не произвело большого впечатления. Он просто был настоящим развратником, настоящим французом.

Почему?

Почему это не стало скандалом, таким же, как Клинтон-Левински?

Мне все равно. Почему?

Его взгляд трудно разгадать. Во всяком случае, его не может разгадать она. Почему ты звонила моей жене, позволь спросить?

Потому что я скучала по твоему голосу. Намерение никогда не видеть его больше пропало. Ее недавнее высказывание утратило искренность.

И ты позвонила моей жене. Ну, теперь понятно.

Да, но ты сказал, что она знала, что вас должны фотографировать. И вот я подумала… Она лжет, так как правда такова, что она ни о чем не думала, когда звонила… Я подумала, что так как она знала, что ты был у фотографа, то я просто хотела сказать, что фотографии готовы.

И мать… мать моей дочери? Почему ты позвонила ей?

Ты сам все затеял. Я просто перезвонила. С этим разбирайся сам. И с другим тоже.

Но во сколько игр он играет одновременно? Она отодвигает стул, так что он чуть не падает, встает. Ты меня больше не увидишь. Ясно? Если мы встретимся на улице, я тебя не знаю.

У нее зеленые глаза.

Он берет ее за руку. Она теплая. Влажная. Сабатин пробует вырвать ее. Сядь. Присядь же.

По его щекам текут слезы. В две узкие четкие бороздки. Из глаз, по его щекам.

Если тот, кто стоит со всем своим хозяйством на мраморному полу в эксклюзивном магазине одежды, до этого получил штраф за парковку, поссорился со своим сыном-тинейджером, и у него украли бумажник, пакет для него является просто еще одним ударом судьбы. К черту все. И вот он плачет теми слезами, которые в детстве невозможно было сдержать, когда большие дети начинали издеваться, а взрослые давали тебе незаслуженный шлепок. Плачет непроизвольно. Бессилие — одно из самых опасных чувств, потому что пассивность, бездействие создают пустоту, черную дыру, которая всасывает в себя всю окружающую энергию.

Сабатин думает, что эти слезы — из страха ее потерять, и они затрагивают в ней чувства, родственные материнским. Она садится напротив.

Ей хочется что-нибудь ему подарить. Но единственное, что есть у нее в сумке — то единственное, что она подарить не может. Черная лаковая коробочка с красной печатью и золотыми буквами. Это тебе!

Что это?

Секрет. Отцовский подарок. Теперь это должно быть у тебя — это то, что я больше всего люблю.

Ты — чудо. Но не стоит, спасибо. Такие вещи не дарят.

Коробочка стоит посреди стола. Руки Сабатин на столе, ладонями вверх. Он наклоняется и целует сначала одну, потом другую ладонь. Сморкается в бумажную салфетку и зовет официанта. Праздник все-таки не отменяется, так что мы хотели бы два бокала шампанского.

Это уж слишком. Смеется она.

Сказал «а», так и говори «а»!

Что он имеет в виду? Может, он сам не понимает, но звучит забавно.

Дорогая, не надо. Он отодвигает коробочку. Но все равно спасибо.

Как мотоциклы звучат по-разному в первой и во второй половине дня, так и шампанское разное на вкус в разных ситуациях. Они опять пьют «Вдову Клико». Но сегодня оно другое. Лучше, чем в прошлый раз.

Пойдем, говорит он внезапно. Я должен тебе кое-что показать. Он берет ее за руку и тащит вниз по лестнице. Голосом гида он говорит: здесь по левую сторону вы видите телефонную будку, откуда можно осуществить как входящие, так и исходящие вызовы, по правую руку от вас мужской туалет, а здесь — женский. Он находит в кармане двадцать сантимов.

Нет, Зэт, это нехорошо!

Он затаскивает ее туда, расстегивает на ней блузку, целует шею. Пуговица от пояса ее брюк со звоном приземляется на пол. Пуговицы, молнии, застежки, одежда. На ней только бюстгальтер, когда он входит в нее. Она видит его искаженное лицо в зеркале напротив раковины. Сзади. Он закрывает ей рот рукой, так чтобы ее восторг остался у него в ладони.

Зэт, это нехорошо.

Его голос хриплый, когда он открывает глаза и признает, что да, действительно нехорошо. Они смеются, как двое заговорщиков, когда в дверь стучат. Они открывают дверь и на них сначала удивленно, потом возмущенно смотрит женщина средних лет.

Вверх по лестнице он подымается за ней. Этого нельзя делать, учил его отец. Когда они выходят, им вслед кричит официант. Нельзя уходить, не заплатив! Он возвращается и платит. Нельзя быть пораженным стрелой Амура и одновременно помнить все, извиняется он перед официантом, который уже кивает и улыбается, видя, сколько ему дали чаевых. Это понятно всем.

На улице пожилая женщина ждет, пока ее маленькая низенькая собачка закончит свои дела. Зэт перешагивает через лающую собаку, а женщина возмущенно кричит, что так делать нельзя. Нельзя переходить через дорогу на красный свет, идти назад по эскалатору, перепрыгивать через турникеты в метро, проползать под ними и проходить вдвоем по одному билету. Нельзя баловать попрошаек крупными купюрами. Нельзя совать носовой платок в саксофон мужчины просто потому, что он фальшивит, нельзя на людях целовать женщину в затылок или шептать ей что-то, от чего она разражается громким смехом. Нельзя звонить из телефонной будки женщине в красном пальто, которая стоит рядом, и говорить в трубку что-то такое, отчего у нее сильно бьется сердце. Нельзя идти в магазин и покупать кольцо, за которое она потом должна будет отчитываться. Столько всего нельзя. И еще нельзя лгать.

Но она делает это, когда Франсуа спрашивает ее, почему она так поздно пришла.

~~~

Эрик звонит мадам Флёри, чтобы сказать, что он задерживается.

Я застрял в метро, сожалею.

Я, честно говоря, тоже. Особенно о том, что вы такой жалкий лгун. Почему вы не говорите, что были в отеле с той женщиной, от которой у вас светятся глаза?

Он не может удержаться. Нет, там я был позавчера.

Это все-таки на мгновение заставило старуху замолчать. Но вы должны знать, Эрик, с тем жалованьем, которое я вам плачу, я вынуждена рассчитывать на вас. Вы все-таки не мальчик, хотя ведете себя именно так. Не хотелось бы, чтобы вы загнали меня в могилу.

Пожалуйста, успокойтесь.

Если бы вы знали, сколько времени я вас жду, вы бы поняли, о чем я. Кстати, от скуки можно незаметно умереть.

То, что вы начинаете ждать меня с утра, вы можете записать на собственный счет.

Возможно, но вы не можете продолжать расплачиваться этой «яичницей».

Не понял.

Ну, этой «яичницей» на брелоке. Это вообще не имеет никакого значения.

Да нет же, это говорит о том, что время может растекаться.

Мадам решает пропустить это мимо ушей. Конечно, может случиться, что что-то происходит, и ты опаздываешь. Но те очертания, которые приобретает день благодаря вам, это вообще ни на что не похоже. Хотя нет, на безответственность! Вы вообще знаете, что такое долг?

Хочу заметить, вы не моя мать, и ваши условия работы, кстати, довольно необычные. Я не знаю, сколько моих коллег из клиники согласились бы на это. Так что, если позволите, я скажу прямо. Мне кажется, вам нужно помолчать.

Взгляд мадам наполняется яростью со щепоткой пикантности. Ну, давайте отправимся на выставку Энгра.

~~~

Как твой день в госпитале? Манон намерена казаться заинтересованной и довольной. Ты немного рассказываешь.

Ну, работа как работа. Пациенты под наркозом — народ молчаливый.

А медсестры красивее и моложе, чем мадам Клавель?

Зефир внезапно понимает, что раньше он рассказывал о жизни в клинике Артман. Это было легко.

Самое запоминающееся явление — одна широкоплечая медсестра. Чарли. Настоящий мужчина. И совершенно лысый.

Гм-м.

Из кухни доносятся вкусные запахи, и он понимает, что очень голоден. Но после первых трех ложек чувствует, что не может есть.

Зефир, что-то не так?

Он сидит и водит ложкой по тарелке.

Что-то не так? — спрашивает Франсуа жену, которая внезапно задумалась, глядя на вечернее небо.

Странно, но когда важные события приводят нашу жизнь в движение, время в один миг становится чем-то, чего не хочешь отпускать, хотя мгновение, уже наступившее, скажем, тридцать четыре, нет, уже тридцать пять, тридцать шесть минут назад, находится на недосягаемом расстоянии.

И является чем-то, что не имеет к тебе никакого отношения. Так было с Сабатин, когда она лежала и держала на руках только что родившегося Фредерика и с горечью отмечала, что он родился вот уже два часа назад, вот уже четыре. Уже сутки. Как будто время, которое шло, забирало ее личность. Размывало подлинность. Он только что родился, и вот уже все внезапно было сдвинуто, находилось вне фокуса. Он только что родился, но она не чувствовала той радости, которой, как говорят, наполняются новоиспеченные мамочки. Это было скорее чувство потери. Время, потеря, быстротечность были для нее ближе, чем что-либо другое. Она никогда ни с кем об этом не говорила, потому что стеснялась этого чувства. Стыдилась его. С Колетт было то же самое. Разрекламированное материнское счастье наступило только несколько месяцев спустя. Медленно. И стало аксиомой. Сейчас здесь, в ателье, пока она стоит и рассматривает мартовский день, который переходит в вечер, в ночь, она испытывает такое же чувство — чувство утраты. Чувство потери.

Что-то не так?

Нет. Меня немного тошнит.

Я тоже себя странно чувствую. Он рассматривает маленькую картину, над которой сейчас работает. Думаю, я простыл. Он вытирает кисточку. Послушай, ты же не…?

Это все-таки маловероятно. Когда он в творческом процессе, он сливается с картинами. И для него не существует ничего другого. Они уже давно не были вместе, и она не беременна. Такие вещи женщины знают. Он никогда не предохраняется, но это делает она. Среди прочего, потому что она ни за что в жизни не хочет находиться в том состоянии, в котором она, по совсем другой причине, сейчас находится.

Может быть, ты стояла слишком долго в темной комнате?

Да, может быть.

Ты очень бледная, приляг ненадолго, я сам приготовлю ужин.

Ей хорошо с ним, да, ей хорошо, и она не понимает, что позволяет вот этому другому случиться в ее жизни.

Спасибо, Франсуа!

Она пробует смотреть ему в глаза, но не может, кладет мокрую тряпку на лоб и ложится на диван.

Тебе плохо, мама?

Да, она вынуждена признать, что ей плохо.

Резкое торможение и столкновение автомобилей вызывает тошноту. В ее подсознании грузовик с прицепом, нагруженный желанием, горем, напряжением, ложью, страстью и стыдом, сталкивается с машинами, которые едут по встречной полосе. В движение вовлечены автомобили следующих марок: Замешательство, Разум (с прицепом), Влюбленность, а также двухэтажный автобус под названием «ничего-нельзя-было-поделать». Количество раненых не подсчитано и ответственность не распределена. Именно для несчастных случаев такого рода возмещение ущерба не предусмотрено, иначе страховая компания давно бы уже обанкротилась.

~~~

Ему надо закончить этот рассказ. Срок сдачи был, кажется, вчера. У Роз горит свет. Триколор все еще висит, может быть, потому что ей нужно, чтобы он пришел, может быть, потому что она не успела его снять. Телефон будит Лулу, которая начинает реветь.

Роз, прости, это я, говорит он низким голосом. Я не успею прийти. Извини.

И Роз шепчет в трубку: «Идиот».

У Манон все еще горит свет. Время — четыре часа утра.

Далеко не в первый раз он занимается любовью два раза в течение двадцати четырех часов, и далеко не в первый раз с двумя разными женщинами. Но он уже давно не занимался любовью с Манон так искренне. Потому что он влюбился в третью.

Она убирает голову с его руки. Движение будит его.

Сабатин?

Не поняла?

Это, должно быть, со сна, мямлит он, но мигом приходит в сознание. Это все равно, что выйти из темного прохладного подвального помещения на жгучее полуденное солнце.

Что тебе снилось?

Не помню. Он демонстративно медленно кладет руку вдоль ее бедра и использует все силы, чтобы воспрепятствовать своему первому желанию: встать и пойти к себе.

Понедельник, утро. Манон потягивается, как ленивая кошка, которая отлично знает, что она хорошо выглядит. Ты глупый, говорит Манон. Это ее самый знаменитый комплимент.

~~~

В цветочном магазине он покупает все длинные розовые розы, которые там только есть, и его кошелек становится легче на сто восемь евро. Он стоит, держась за ручку двери, когда Роз, бронированная темными очками, проходит мимо с Лулу в коляске. Он поворачивается и пытается заинтересованно смотреть на кактусы. Он ненавидит суккуленты. Особенно те, что колются и могут жить на камне.

Вам еще что-то подсказать? — спрашивает цветочница.

И чтобы найти причину остаться стоять спиной к улице и не покидать магазин, он покупает какого-то монстра, который режет глаза своей уродливостью. Продавец дует в пластиковый пакет и делает временный парник, оставляя место для шипов. Кактус стоит приличную сумму, которая подчеркивает, что это редкое растение.

Эрик решает забежать к Чарли. Они не видели друг друга с того случая с вывеской, и это растение — весьма своеобразный повод для примирения.

Чем ты, собственно, занимаешься? — спрашивает Чарли, не поворачиваясь и наклонившись над своей работой.

Хороший вопрос. Да, чем он, собственно, занимается? Это тебе!

Ты не должен дарить мне цветы! Чарли не из тех, кто долго обижается или варит суп из старых чувств.

Но он всегда начеку, если кто-то намекает, что он голубой.

Нет, розы не для тебя. Эрик ставит на прилавок кактус. Я подумал о тебе, когда купил его.

Маникюрщик бросает взгляд из-за плеча и говорит: я воспринимаю это как комплимент. Спасибо. Скажи мне, ты сидишь на диете? Ты заметно сбросил, черт возьми.

Чарли, я побежал!

Когда у меня появится вывеска? Его голос без труда заглушает шум проезжающих мимо автомобилей и звонок, который звенит, когда дверь открывается и закрывается.

Он стоит возле ее ателье. Звонит. Ее голос в домофоне звучит сдержанно.

Можно мне подняться?

Нет.

Можно я кое-что положу на лестнице. Что-то, что принадлежит тебе.

Да, хорошо. Она впускает его.

Он кладет на ступеньки огромный букет.

Детям сегодня не надо в школу, но она совершенно не успевает выполнить свою работу и поэтому взяла их с собой. Колетт сидит за столом и рисует. Фредерик лежит на диване и читает «Гарри Потера».

Мне нужно быстренько спуститься и кое-что взять! Когда она, немного запыхавшаяся, возвращается, в ее руках букет, не заметить который довольно трудно.

От кого эти цветы, мама?

От писателя, которого я фотографировала вчера.

Гм. Почему это?

Наверное, он был доволен тем, что я сделала. Позже она нарочито старается выложить фотографии жабы на большой стеклянный стол и спрашивает детей, какая из них, по их мнению, самая лучшая.

Да, но он ведь ужасно некрасивый, мама.

Эти цветы от него?

Она кивает.

Мама, нельзя делать красивые фотографии некрасивых людей.

Колетт ошибается. Многие из них замечательные. Одна позже будет превращена в плакат, который развесят во всех книжных магазинах страны. Она думает о том, чтобы сказать детям, что они не должны рассказывать Франсуа о цветах, но достаточно умная, чтобы этого не сделать. В первый раз в жизни ей подарили такой большой букет. И никогда раньше она не была зла из-за того, что ей подарили цветы. Что он там себе думает?

Мадам Флёри, напротив, обрадовалась, когда он протянул ей первые в этом году фиалки, хотя она и пытается сделать вид, что это само собой разумеется. Еще бы!

Он бы хотел подарить ей немного длинных розовых роз, но он купил все, что были, и отдал их Сабатин, потому что ему очень хотелось и он просто не мог этого не сделать. Покупая фиалки, он думал о другом. О том, чтобы задобрить мадам. Получилось.

Эрик, несмотря на наши маленькие стычки, я решила, что мы продолжим сотрудничество.

Простите? Я не понимаю, как вы можете называть это сотрудничеством. Ваша часть работы в любом случае минимальна.

Ваша не намного больше. Кроме того, моя часть уж точно самая тяжелая, а именно — старость и слабость. Ну, ладно!

Сегодня они идут на вернисаж в Галерею Маэ. Мадам покупает гравюру присутствующего там художника. По дороге домой Эрик спрашивает, понравилась ли ей работа.

Нет, определенно нет.

Зачем же вы ее купили?

А кому еще нужны мои деньги? Защита кошек и кладбище собак — самые патетичные вещи, на которые обеспеченные одинокие люди могут тратить деньги. «Юнисеф», «Спаси ребенка», Красный Крест… это же чистый обман. Пока деньги доходят до нуждающихся, их становится меньше, если они и вовсе не оказываются в карманах бюрократов. Нет, Эрик, я не очень доверяю людям, но мне нравится, когда меня окружают радостные лица. Кроме того, я совершенно ничего не имею против того, чтобы прославиться. Понятно?

Здесь трудно что-то не понять, и они молчат, пока едут вверх на лифте. Он вешает ее пальто, она погружается в шелковый диван. Странно, Эрик. Если бы смерти не было, то я обязательно придумала, как умереть.

~~~

Можно подумать, что счастье связано с влюбленностью. Этим внезапным и непредсказуемым прыжком в самую основу жизни. Но в Париже понедельник. Почти вечер. Фотограф. Какая угодно, только не счастливая, потому что хочет быть только в одном месте. В единственном месте, в котором она быть не может. И недалеко оттуда мужчина, который ходит по комнате и вокруг своего стола вместо того, чтобы сесть и дописать рассказ. А ведь это работа, которую он обычно сдает так же легко, как читатели ее забывают. И вот другая женщина, которая, если нальет себе еще из квадратной бутылки, стоящей у нее на тумбочке, то совершит какую-нибудь глупость. Что-то, что она обещала ему никогда не делать. Это относится к телефону, который стоит у телевизора. Роз считает, и это, наверное, довольно характерно для ее состояния моментально расширенного сознания, что существует очевидная связь между бутылкой, телевизором и телефоном.

Женщина с изящными икрами. На диване. Знакома ли она с влечением и что она об этом знает? О чем она думает? Было ли ей когда-нибудь нужно просто услышать его голос? Сейчас! Или она вышла за него замуж, потому что он утешал ее и был с ней после того, как ее родители разбились. Или ей льстило то, что все их знакомые говорили, что они красивая пара?

А одна подруга сказала ей, что их будущие дети наверняка будут красивыми? Вышла ли она замуж, потому что так делают все?

«В былые времена», говорим мы и тем самым можем подразумевать действительно очень далекие времена, делая более или менее корректную отсылку ко всему, начиная с доисторического периода до раннего Ренессанса и Французской революции. «В былые времена, когда мы ездили с детьми за город по выходным», может сказать только что разведенный, говоря о прошлом лете. «В те времена, когда мы все еще использовали дискеты» и, конечно, «тогда, до 11 сентября». Это не те мысли, которые приходят в голову Роз, когда она сидит здесь, перед квадратной бутылкой, перед мелькающим экраном и немым телефоном. Просто она так сильно скучает по тем временам, когда у них была своя собственная азбука Морзе с фонариками из окна в окно ночью, как только начинало темнеть. Как дети. Как двое тайных влюбленных: «-.-» = «Я скучаю по тебе». «…» = «Спокойной ночи» и секретным «-..-». Роз достает свой большой черный фонарь. Батарейки протекли и не пригодны для использования. Когда она вставляет новые, то понимает, что помнит только эти три сигнала. Во всяком случае, сейчас. Но в былые времена у нас было больше двадцати пяти! А когда-то и еще больше. Токе, почему ты не отвечаешь? А?

Он не отвечает. Свет горит в его комнате, шторы сдвинуты. Уже полночь. Он сидит за своим письменным столом. Смотрит в потолок. Перед ним открытый блокнот, и половина предложения аккуратно написана в верхней части страницы. Сегодня понедельник. Нет, вторник. Увидятся ли они сегодня? Руки на столе. Ладонями вверх. Ее бедра. Губы, уткнувшиеся в его ладонь. Он должен писать. Не думать о ней. Думать о всяких пустяках, о пустяках, которые ему нравятся, всегда было хорошим способом освободить голову. Вот монета, которая у него все время в кармане, лира с дыркой посередине из какой-то бывшей североафриканской французской колонии.

Его автоматический карандаш. Маленький и острый. Его мелкий почерк. Многие считают ненормальным, что человек может писать так мелко. Игрушечная машинка Morris Mascot в масштабе 1:21 стоит на полке позади него. Человечки «Lego» и пальчиковые куклы, которые всегда у него в кармане и которые доставляют огромную радость маленьким детям. У Сабатин не маленькая грудь. Маленькие вещи. Маленькие вещи, черт побери! Он думает принять ледяной душ. Капли воды на коже. Белая кожа. Ее кожа. Он бросает карандаш, а вместе с ним идею освободить голову. Но чтобы чем-то заняться, он ходит по комнате. Вперед и назад. Множество мелких вещей крутится в его мозгу, но ему неохота их собирать.

То, что Сабатин не может спать — мягко сказано. Она совсем не спит, лежит в темноте с открытыми глазами. Такого у нее еще никогда не было. Влюбленность, которая привела к тому, что она и Франсуа поженились, имеет лишь языковое сходство с тем, что происходит с ней сейчас. И из-за чего она не может успокоиться. «Вне себя» — очень правильная формулировка. Когда она влюбилась во Франсуа, все было так просто и очевидно. Влюбленность перешла в любовь. Превратилась в совместную жизнь. Перешла в будни. А это — драма. Оккупация. Безумие. Имела ли она в виду то, что сказала вчера в кафе? Может ли она уйти из его жизни? Есть ли в ней эта сила? В состоянии ли она выбраться из магнитного поля? Она скучает по нему, по его взгляду, по его запаху, по его движениям, по тому, как он держит вилку. И она ненавидит это.

У нее как будто судороги. Она встает и проскальзывает на кухню. Обычно, если ей нужно в туалет, она не крадется, но сейчас она это делает. Она выдергивает телефон из зарядки. Нет, этого не будет, ни за что! Набирает номер. Этого она просто не сделает… гудки. Саба, сейчас четыре утра, что-то случилось?

И внезапно все вокруг рушится. И вместо слов вырывается плач.

Что случилось? Мне прийти? Что-то с детьми? Что-то случилось?

Нет, нет. Я… я просто должна с тобой поговорить. Поговорить с кем-нибудь, бормочет она, задыхаясь от слез.

В то же мгновение на кухне зажигается свет. Франсуа стоит в пижаме и трет глаза. Сабатин?

Извини, Бе-Бе. Мы… да. Мы можем поговорить завтра? Нет, не сейчас. Спокойной ночи.

С кем ты говорила?

С Берт.

Что случилось? Времени — пятый час утра.

Она позвонила, так как у нее проблемы.

Почему ты плачешь?

Мгновение разверзнуто. Не могу сказать.

Гм, он разворачивается и идет в постель. Когда она высморкалась и ложится рядом с ним, она не спрашивает, спит ли он. Они лежат рядом друг с другом одинаково безмолвные.

Зефир лег. Думает пойти к Манон. Хочет ли он ее? Или он боится потерять ее и ту жизнь, которую они ведут? Именно это они и делают. Они ведут жизнь. Внезапно он понимает последствия звонка Сабатин, который кажется ему ловушкой. Почему она ни слова об этом не сказала? Об этом нельзя спросить. «Не звонила ли фотограф, которая сказала, что…» Забудь!

~~~

Во вторник Манон уходит раньше Зефира. В десять часов у нее встреча. Он никогда не спрашивает ее, куда она идет. Так сложилось. Ты куда? Вопрос жжет ему язык. Но он продолжает делать вид, что читает газету. Вор всегда думает, что все вокруг тоже крадут. Он чувствует неприятную колющую боль в боку, какую чувствовал ребенком, когда бежал слишком долго. Дверь в коридор приоткрыта, он слышит запах ее духов. Она захлопывает за собой дверь. Он идет и встает там, где она только что была. Где-то в глубине души ему кажется, что ее изображение осталось в зеркале, хотя он понимает, что это не так. Как и аромат, который все еще здесь. Его глаза удивленно смотрят на мужчину напротив. Не является ли требование о верности лишь тщеславной придирчивостью? Недальновидностью? Эгоизмом? Стремимся ли мы к счастью другого, когда требуем, чтобы наш партнер был моногамным? А что если у Манон отношения, которые доставляет ей радость? Ну, с ней же ничего не случится, потому что он… из-за того что он влюбился в Сабатин? Он не осмеливается посмотреть себе в глаза, после того как сформулировал эту мысль. К Роз он испытывал влечение, которое вышло из-под контроля. Которое прекратилось бы сейчас, если бы не Лулу. Из-за Роз у него никогда не было бессонницы. Да, может, пару раз, когда они спали вместе, а так — нет. Но с Манон ведь ничего не случится, потому что… ну, из-за Сабатин?

Зефир идет к себе, закрывает дверь, чтобы его отражение в зеркале не смогло бросить в его сторону еще больше вопросительных взглядов. Он знает, что несправедлив. Но почему Манон лишний раз посмотрела на себя в зеркало, прежде чем уйти? Почему она надела обтягивающий твидовый костюм, у которого юбка с разрезом. Мысль о прохладной коже Манон, ее маленькой упругой груди под руками другого мужчины притягивает его, как дорожно-транспортное происшествие, от которого невозможно оторвать глаз.

Ровно в десять она звонит в дверь к детективу. Она представляла себе пыльную контору с криво висящими жалюзи à la Раймонд Чандлер. И удивлена порядку: стеклянный стол, три белых стула в стиле хай-тек и, наконец, сам детектив, похожий на главврача.

Радиге, Рауль. Он представляется так, как его имя было бы написано в телефонном справочнике. Сначала фамилия. Он предлагает женщине сесть на один из трех белых стульев и садится напротив. В маленьком блокноте он записывает ключевые слова: клиника Артман, Американский госпиталь, ночные разговоры, странное поведение в ресторане. Женщина рассказывает незнакомому мужчине все, что она знает о том, чего не знает. Она никогда не делала этого раньше, ее голос дрожит. Он протягивает ей бумажный платок, как опытный психолог, каковым, собственно, и является. И она плачет. Он не подходит к телефону. Женский голос начитывает сообщение. Он делает потише. Манон машет рукой, так, как обычно машут, когда извиняются, что плачут в присутствии малознакомых людей. Он неподвижен и абсолютно безэмоционален, как тот, с кем это случалось раньше, и кто знает, что протянутая рука или любой другой утешающий жест может или усилить плач, или быть неправильно воспринят. Успокойтесь, мадам… он бросает короткий взгляд на блокнот… Токе. Я привык, что мои клиенты в напряжении. Поскольку Радиге не выказывает сочувствия и не пытается ее утешить, слезы Манон высыхают сами.

О ней говорят как о клиенте. Это помогает. После вынужденного молчания он продолжает. Иными словами, вы хотите ясности о роде деятельности мсье Токе, так как вы предполагаете, что у него другая работа, нежели та, о которой он говорит. Кроме того, вы желаете выяснить что-либо о его внебрачных делах. В этом суть дела?

Да.

Могу я попросить вас прийти сюда через неделю?

Да, конечно. Вы хотите предоплату?

«No cure no pay»,[15] говорит Радиге и протягивает ей руку.

~~~

Воскресенье в Париже. Густой ковер из крокусов в Люксембургском саду. Последние пару лет по традиции Колетт приходит сюда со своей мамой встречать весну. Они ждут этого каждый год. Они играют в классики на террасе перед оранжереями. Потом они пьют в кафе горячий шоколад. Идут, держась за руки. Колетт говорит о куклах Барби и о чем-то, что видела по телевизору. Разве не так, мама?

Прости, что, моя дорогая?

Ты совсем меня не слушаешь, совсем!

Да нет же, повтори еще раз.

Ну, по телевизору та блондинка в «Отеле Каролины» сказала, что, когда влюбляешься, это как будто душа сливается с телом. У тебя так было, когда ты влюбилась в папу?

Она так и сказала, в «Отеле Каролины»? Да уж. Может, было не прямо так, но что-то в этом роде.

Да, это хорошее описание.

Знаешь, мама, я тут еще кое о чем подумала. Прежде чем выйти замуж, по-моему, неплохо было бы пригласить его домой за пару деньков до свадьбы. А то вдруг у него ноги воняют.

Сабатин смеется. Громко. Колетт — лирический и в то же время практичный ребенок. Да, я считаю, что это было бы неплохо.

Они играют в классики. У Колетт стало хорошо получаться.

Ну, мама, возьми же себя в руки. Раньше ты могла пропрыгнуть все квадратики. Что с тобой?

Да, что с Сабатин? Она не может сконцентрироваться на таких простых действиях, как прыжки на одной ноге и передвижение бит в те девять полей, которые необходимы, чтобы попасть в рай. Давай я лучше на тебя посмотрю, сокровище мое.

Нет, это совсем не весело. Ноет ребенок. А я ведь так этого ждала.

Это нехорошо. Сейчас Сабатин должна взять себя в руки. Ее телефон звонит где-то на дне сумки. Обычно она его не берет, когда у нее выходные или когда она с детьми. А что если это он? Она не знает, что скажет, и отойдет ли, чтобы находиться вне зоны слышимости Колетт. Каждой клеточкой своего тела она надеется, что это он. Но она не успевает подойти к телефону, включается автоответчик, и ожидание распространяется по всему ее телу. Это была Ева, соседка сверху, которая спрашивает, придут ли они на чай, когда закончат прыгать. Клаудин скучает по Колетт.

Мама, давай же!

Смотри сюда! Сабатин достает из сумки маленькую запечатанную лаковую коробочку.

Что это?

Это мне подарил дедушка.

А что в ней?

Не знаю.

Почему ты ее не открываешь?

Именно поэтому и не открываю. Она мне нравится. Там может быть секретное письмо. Или засушенная пуповина верблюда.

Фу, как противно. Мне бы больше хотелось чего-нибудь другого, например, засушенного цветка из свадебного букета. Или… Или бриллиант.

Да, может быть.

Раз ты не знаешь, что в ней, почему ты всегда с ней ходишь?

Сабатин отлично знает, что Колетт роется в ее сумке. Она сама так делала, когда была маленькой. Однажды даже украла двадцатифранковую купюру из маминого кошелька, но не осмеливалась потратить ее из страха быть пойманной. Но и положить ее обратно она боялась, так что все закончилось тем, что она сожгла ее. Когда мама обнаружила, что она играла со спичками, то отправила ее в кровать без ужина. С тех пор она крала только в супермаркете, забыв заплатить за жевачку, которую уже начала жевать. Да, это кража. Ее отец всегда говорил, что к честности неприменимы степени сравнения. Женские сумки есть и всегда будут тайной для маленьких девочек, которые мечтают когда-нибудь иметь так много мелочей, чтобы можно было все это положить в сумку. Все равно она сказала, что Колетт нельзя это делать. Таковы правила игры. Кроме того, ее это раздражает.

Откуда ты знаешь?

Колетт посылает ей свою самую проказливую улыбку. Мама!

Да, Колетт, она лежит у меня в сумке, потому что напоминает мне о том, что секреты только тогда являются секретами, когда ты держишь их в тайне. Кстати, было бы совсем неинтересно ее открыть.

Но как ты думаешь, что в ней? Ребенок выхватывает коробочку из рук матери.

Что ты делаешь?

Просто трясу ее. Послушай. Там что-то есть.

Сабатин отлично знаком этот еле слышный сухой звук. Она красивая, правда? И посмотри, какая печать! Когда ты станешь большой, я подарю ее тебе.

Ну, нет. Мне кажется, я не смогу не открыть ее.

Ну, тогда и откроешь. Если что-то кому-то даришь, нельзя решать, что человек сделает с этим подарком. Ты даже можешь ее выбросить, я не могу тебе это запретить.

Мама, а ты когда-нибудь выбрасывала подарки?

Нет, лжет Сабатин. Не выбрасывала, но я просто говорю, что это можно сделать.

Какая ты странная!

Сабатин смеется и жалеет, что выбросила кольцо, которое он подарил ей неделю назад. Но оно горело на ее пальце. И хотя она положила его в ящик, ей казалось, что оно будет лежать и напоминать о себе до тех пор, пока кто-нибудь не найдет его и не спросит, откуда оно.

Давай снова прыгать!

Это было особенное кольцо. Квадратное, из очищенного серебра с маленьким цирконием. Такое не купишь просто так, сам себе, а кольца подружек носят скорее в возрасте Колетт.

Да, сегодня совсем не весело, очень даже скучно.

Может, ты стала слишком большой, чтобы играть в классики.

Нет, это ты слишком большая. Колетт сидит на скамейке, надувшись.

Когда Сабатин убирает со стола после ужина, звонит Берт. Я тебя не отвлекаю?

Нет, Бе-Бе, совсем нет. Сабатин понижает голос. Извини, что позвонила тебе ночью.

Но что с тобой? Я так волновалась целый день. Эти две женщины знают друг друга с самой молодости. Они видели друг друга влюбленными, пьяными, дурачащимися, заспанными и отчаявшимися. Но уже давно ни одна из них не звонила другой посреди ночи.

Прости, пожалуйста, повторяет она, но… внезапно понимает, что не может рассказать об этом никому. Даже Берт. Это будет так же неправильно, как открыть лаковую коробочку. Просто мне приснился ужасный сон. Прости.

Что тебе снилось?

Мне приснилось, что я вышла из ателье без одежды. И я не понимала, что была голая, до тех пор пока не увидела это по реакции окружающих.

Берт смеется. Ты называешь это ужасным сном? Не думаю, что проходящие мимо думали так же.

Сабатин действительно приснилось это пару ночей назад, и это было неприятно. Нет, я отлично понимаю, что это не самый ужасный сон, но во сне это казалось кошмаром.

Не хочу строить из себя умную, но, по-моему, это говорит о том, что ты теряешь самоконтроль.

Они начинают говорить о чем-то другом, и Сабатин демонстративно выходит в коридор, чтобы Франсуа слышал, что она говорит с Берт о самых обычных вещах, хотя это было не обязательно. Когда она кладет трубку, он даже не спрашивает, случилось ли что-то у Берт. Сабатин собирается что-нибудь придумать, но так как он не возвращается к ночному телефонному разговору, она заметает это под ковер. В некоторых браках так много подобных вещей, что почти невозможно открыть дверь.

~~~

Мадам Флёри за прошедшую неделю была вполне довольна молодым человеком. Но вам действительно необходимо расширить свои знания о вине.

В медицинском я с этим не сталкивался.

Ох, вы невыносимы! Мадам Флёри хлопает руками по коленкам и смеется. Эрик, вы забавный. Если вы хотите, чтобы ваша пациентка снова пришла в себя, то знайте, ей нужно выпить вина. Отменного вина. И грустно пить его с простачком, который с таким же успехом может сидеть и потягивать самое обычное вино. Это, по-моему, только себя дразнить.

Да, я понимаю. Но что нам делать?

Обучить вас.

Он отлично видел, что рядом с холодильником у нее наполненный вином большой шкаф, где температура все время как в винном погребе.

Знаете что, давайте закажем хороший антрекот в брассери за углом. И какой-нибудь десерт, ладно? Они отлично готовят.

Да, спасибо! Эрик видел их меню. И цены.

Мы не хотим жарить и парить. И еще нам надо что-нибудь выпить.

Он делает все, как она просит. И когда он возвращается с ужином, она уже выставила три бутылки.

Richebourg 1973 года; прекрасное бургундское, Grand Cru, Vosne-Romanée. И Cos-d’Estournel того же года. Хороший год. Не такое благородное, но удивительное вино. И на десерт Chateau d’Yquem, только полбутылки. Я сожалею: год не самый лучший, 1977.

Вы, надеюсь, не думаете, что мы должны все это выпить?

Да, именно это она и задумала. Вы же не хотите сказать, что вы пурист?

Некоторые, кстати, думают именно так.

Ну уж нет. В это я не поверю. И она так его напоила, что он вынужден подремать и принять два аспирина, чтобы прийти в норму. Мадам насладилась хорошим вином и вполне довольна своим новым учеником. Он в замешательстве: может ли он подставлять свою печень под эту работу. Но он признает, что никогда не пробовал такие хорошие вина. Даже десертное вино не самого лучшего года.

~~~

Сабатин в своем ателье. Ходит вокруг большого стола. Многочисленные длинные розовые розы склонили головы. Она знает, что должна сесть за этот стол, так как счета не пишутся сами. Но фактуры — самое ужасное, с чем она когда-либо имела дело. Поэтому она решила, что этим надо заниматься раз в неделю. В первой половине дня в понедельник. Кассовую книгу тоже надо вести. Все вместе это занимает максимум полчаса. Тридцать минут. Полчаса, Сабатин, это же ничто, считает Франсуа. Но это же полчаса жизни, возражает она. Ненавижу! И он должен позвонить. Он должен! Но ее мобильный поразила немота. Третий раз за день она проверяет автоответчик, хотя отлично знает, что ни один звонок не прошел мимо ее внимания. Неприятное ощущение за последние пару суток медленно захватило ее тело. Жжет. Это похоже на ожог, который не стынет от текущей из крана воды. Как будто он подкожный. Сабатин идет в маленькую кухню, темную комнату, — не пахнет ли мусором? Мусорный мешок станет предлогом, чтобы не садиться за стол. И сейчас этот мусорный мешок — абсолютное и необходимое оправдание, чтобы выйти из ателье. Вниз по лестнице. Вверх по лестнице. Ступеньки скрипят. Ей нравится эта старая лестница, потому что на ней скрипят ступеньки.

Когда она закрывает за собой дверь, она знает, что он звонил. Она чувствует это. Он звонил. И она слушает его сообщение, до тех пор пока не выучивает его наизусть.

Я ударенный молнией. Я сбит с толку. Я тону в твоих глазах.

Он звонил. Звонил! Он оставил сообщение. Она хочет еще. Она хочет слышать больше. Но больше ничего нет. Только бы она могла прокрутить эти три предложения так, чтобы получить из них больше, чем сами слова. «Ударенный молнией».

На улице бесцельно бродит один чудак. Тот, что кричит. Громко. Он выстреливает, как из ружья, всякими ругательствами по поводу морального разложения людей, станций метро и времени его закрытия, а также несправедливости системы. Его злость не направлена на что-то конкретное, но все вынуждены это слушать. Он — местный чудак. Но разве он в действительности не один из самых здравых людей в городе? Разве это не самая естественная и логичная реакция на сумасшествие в мире? Он спит у ворот, и его гоняют несколько раз за ночь. Он собирает с помоек наполовину съеденные сэндвичи, и с ним обращаются хуже, чем с дворовыми собаками. Дамы затыкают носы, когда проходят мимо, а псы заинтересованно принюхиваются. Мытье и стрижка собаки в салоне на улице Лафайет стоят больше, чем он может раздобыть себе за месяц.

Я ударенный молнией. Я сбит с толку. Я тону в твоих глазах.

Сейчас закричу. Сабатин идет в темную комнату и думает, что готовит чай, но забывает положить чайные пакетики и смеется. ЗЭТ. Позвони снова! ПОЗВОНИ МНЕ, Зэт!

Сабатин не знает, что она ходит и делает то же самое, что делает Роз, после того как она насладилась «Jack Daniels» или «Four Roses» в своем собственном обществе.

И откуда она может об этом знать? И откуда она может знать, что они говорят примерно то же самое одному и тому же мужчине, которого нет рядом.

Если бы ты позвонил, говорит Роз, слегка гнусавя, если бы ты позвонил, то я попросила бы тебя укусить меня в затылок. Снова. А ты бы сказал: но я же не могу сделать это по телефону. А я бы сказала: тогда отложи телефон. Просто приходи… Сюда. Любимая игра Роз. «А я, а он…».

Когда Сабатин была маленькой, она тренировалась говорить взрослым языком. Она просто не могла понять, как взрослым удается звучать так взросло. «Ну вот я и сказала…», «да, еще бы», «напротив», «по большому счету». Ей просто никогда не удавалось хотя бы иногда вставить это в разговор, то, о чем, собственно, говорили взрослые. То, что заставляло глаза маминой подруги становиться большими. То, что заставляло маму размахивать руками, а всю компанию смеяться. Ребенком ей нравилось играть сначала в одного участника беседы, потом в другого. По-видимому, она еще не выросла.

Она просто не может быть сама с собой. Или в своем ателье. И ни при каких обстоятельствах она не выносит того, что ее ревизор попросил делать раз в неделю, и что, как говорит Франсуа, занимает всего полчаса. Может быть. Но это просто невозможно. Когда она выходит из ателье, он стоит на тротуаре.

Ты не потеряла вот это?

Почему же она не разбилась?

Он протягивает ей бутылку, упакованную в шелковую фиолетовую бумагу.

Хорошее вино очень прочное.

Он сумасшедший. Можно открыть?

Разве не это делают с подарками? Но при одном условии. Мы должны выпить его вместе. Мы можем заказать какую-нибудь еду из брассери на углу.

Мы же не хотим жарить и парить. Мы могли бы выпить это вино.

Просто… она стоит и выглядит смущенной…

Я тоже не слишком большой гурман.

Как он мог знать, что она хочет сказать именно это?

Но Cos-d'Estournel 1973 вообще-то не пьют с виноградом и соленым миндалем. К нему нужен сыр. Мы же хотим сыру, да?

Она чуть было не спросила, почему он сказал, что она потеряла бутылку. Он знает, что у нее больше нет кольца? Что она «потеряла» его. Как долго он ждал здесь, возле двери? Сколько бы он ждал? У нее начинает кружиться голова. Его руки обнимают ее лицо. Ее голова кружится. Глаза. Глаза. Губы. Прямо здесь. Но незнакомых мужчин не целуют на улице. Тем более рядом с собственным домом.

Добрый день, мадам Коэн, кричит почтальон, направляясь к подъезду. Нет. Вот о чем она. Так нельзя. Они молча стоят на тротуаре.

Ты милая, говорит он.

Это каждый может сказать.

Они, наверное, так и делают?

Нет, замужним женщинам это не говорят.

Ах да, я забыл.

Глаза. Глаза.

У тебя зеленые глаза. Когда Зэт стоит напротив Сабатин на тротуаре, его влечет к ней, к тому, чтобы стоять на тротуаре напротив нее. Такое же чувство у него было, когда он, совсем молодой, стоял в цветущем вишневом саду и его тянуло к этому саду. Это, наверное, самое болезненное из всех влечений, потому что оно не может исполниться.

Она смотрит на него. Взъерошивает волосы и говорит: послушай, Зэт, нам надо все это прекратить. Все слишком запутанно. Я замужем. Ты женат. У тебя внебрачный ребенок.

Любить можно двумя руками.

Но у тебя только две руки.

Он прижимает ее к себе и что-то шепчет.

Скажи снова! Она смеется. Нет, ты не это сказал.

Такси остановилось на красный свет. Оно свободно до тех пор, пока снова не станет свободным. Он тащит ее на заднее сиденье. Улица Паради.

Какой номер?

Не знаю.

Да, но где на улице Паради?

Отель «Le Paradis».[16]

Не знаю такого.

Я тоже. Но такой должен быть. Если бы у меня был отель, я бы такой шанс не упустил, да еще на такой улице.

Так вам на улицу Паради?

Да, пожалуйста.

Нет, Зэт.

Ну, ненадолго.

Конечно, он есть. Только называется «Le Petit Paradis»,[17] но от этого он хуже не становится. Маленький, но страстный вздох намного предпочтительнее последнего вздоха. Портье в отеле улыбается. Не нужен большой опыт, чтобы понять, в чем тут дело.

Номер для двоих детей, пожалуйста.

У нас, к сожалению, нет скидок для детей, мсье.

Окна выходят на улицу. Кровать заполняет почти весь номер. Цветастые обои даже на потолке.

Ты не хочешь снять с меня пальто, шепчет она, задыхаясь, между тремя поцелуями.

Похоже, я скучал по тебе.

Ты хочешь помедленнее?

Да.

Очень медленно?

Если смогу. Он входит в тесный, увитый листьями коридор. Вместе с ней. Солнечный свет пробивается между веток. Он бывал здесь раньше. Или это было не здесь? Здесь, он узнает этот аромат. Слабый белый аромат цветущих вишневых деревьев.

Зэт. Открой глаза.

Он не может. Он не может открыть глаза и его тянет туда, где он есть.

Когда эти двое спускаются вниз с мокрыми волосами и сдают ключ, они замечают, что за стойкой стоит новый портье.

Зэт?

Угу.

Нам не стоит.

Не стоит.

Все равно мне кажется, что я немножко в тебя влюбляюсь.

Тогда нас двое. Он делает вид, что не замечает этого «немножко».

Но нам не стоит.

Скажи что-нибудь новое.

Ты глупый.

Вот и я о том же.

Мы должны прекратить, пока это не зашло слишком далеко.

Так всегда говорят взрослые. Разве это не полная чушь? Разве не стоит продолжать именно теперь? Он достает из кармана часы. Я вижу, что мне попадет.

В метро Сабатин вынуждена расстегнуть пальто. Нам надо прекратить, пока все не зашло слишком далеко, сказала она, но это ли она имела в виду? Прекратить? А разве все уже не зашло далеко? Она смотрит в окно, но видит лишь собственное отражение.

~~~

Мадам Флёри ждет своего помощника с часу дня, который наступил два с половиной часа назад. И для одного из настоящих вин 1973 года не хорошо, чтобы с ним повсюду таскались.

Это бы ей точно не понравилось.

Если вы продолжаете это безобразие, Эрик, то вы, по меньшей мере, должны рассказать мне, чем вы так заняты.

Он удивленно смотрит на старуху.

Ту или иную форму расплаты вам все же следует придумать. Иначе вы уволены с сегодняшнего дня.

Вы же не думаете…

Разве я прежде не ясно выразилась, что только потому, что у меня уже нет торчащей груди, мне неинтересно, что происходит между простыней и одеялом. Я хотела бы знать, чем вы занимаетесь, когда вы опаздываете и приходите с блестящими глазами и мокрыми волосами.

Но, мадам Флёри…

Так, ну ладно. Вот ваша зарплата. Единственное, о чем я вас попрошу, — найти мне другого помощника. Я просто вынуждена пожертвовать весельем. Она выписывает чек на ту месячную зарплату, о которой они договорились, и протягивает ему.

Эрик рвет его пополам. Садится на диван и говорит: отлично. Что вы хотите знать?

Сначала вы должны рассказать, как она выглядит.

Кто?

Вы же не хотите сказать, что вас привлекают мужчины, не так ли?

Нет, но… в одночасье он забывает, как выглядит Сабатин. И о ком он должен рассказать, чтобы сохранить должность? Эта кожа. Эта шея. Губы в его ладони. Он не хочет ни с кем ее делить. Но разве не это он делает? Ночью она будет лежать рядом с мужчиной, которого он не знает, но который знает ее. Как она выглядит? Она белая.

Ну, я и не думала, что вы запали на красотку из колоний.

А почему, собственно, нет?

На самом деле, скажу я вам, что когда мы пережидали дождь в кафе на площади Сен-Сюльпис, за соседним столиком сидела самая красивая негритянка, которую я когда-либо видела, а вы даже не взглянули на нее.

Это не так. Он отлично видел, что это была Наоми Кемпбелл, но ему было все равно, так как права она, Сабатин, у него действительно заняты все руки и он играет в несколько игр. Можно сказать и по-другому. Сидя здесь, в гостиной, он думает только о женщине с белой кожей, темными волосами и зелеными глазами.

Она блондинка, немного пухленькая, как она сама считает, и вот такого роста. Голубые глаза и… круглые колени.

Вы лжете.

Нет.

Это ложь. Не она заставляет ваши глаза блестеть.

Откуда вы знаете?

Я просто вижу это. О, Эрик. Не думайте, что можно пройти по жизни семьдесят восемь лет, не зная, когда люди говорят правду и когда неправду о сердечных делах. С возрастом становишься умнее. Если ты, конечно, был умным.

Знаете что, мадам Флёри, вы не считаете, что все это немного переходит границы?

Кто не соблюдает договоренностей? Кого так сильно поразила стрела Амура, что он забывает даже о самых простых вещах? Так что вам ничего не остается, как развлекать меня. Меня это занимает, и вы все равно ни о чем другом не думаете.

Чтобы удовлетворить старую женщину, он рассказывает ей, как они с Роз занимаются любовью.

Об этом я и говорю, восклицает она, когда действующие лица рассказа на вершине блаженства. Это не то, из-за чего блестят ваши глаза.

Нет?

О, перестаньте выглядеть таким невинным. Вы рассказываете механически и безучастно. Но на этот раз засчитано. И перестаньте опаздывать. И зажгите же лампу!

Дни текут из будущего в прошедшее через настоящее. Опустошаются почтовые ящики, мусорные ведра, бутылки. Банковские счета, игровые автоматы и карманы. Взламываются коды, вскрываются замки. Оплачиваются счета. Другие — нет. Ведутся телефонные разговоры. Другие — нет. Многие — секретно. Покупается телефонная карта, так чтобы разговоры, которые ведутся из дома, не фигурировали в счете.

Ровно неделю назад мсье Радиге протянул Манон бумажный платок. Вторник, десять часов. Ухоженная женская рука звонит в дверь на улице Прованс.

Так вот, мне не известно, Радиге смотрит на Манон из-под очков, что вы знаете о вашем муже, что вы думаете, что вы знаете, или что, как вы ожидаете, знаю я. Я никогда заранее не спрашиваю своих клиентов, это дает мне большую свободу и, так сказать, ровный фундамент для работы. Радиге поправляет ручки на столе, чтобы они лежали четко параллельно. Она не спросила, какая у него зарплата в час. Все ручки марки «Montblanc».

Хочет ли она, собственно, знать, что ему удалось выяснить за прошедшую неделю? Желает ли она ознакомиться с собранным им материалом?

Она отдает себе отчет в том, что стоит на пороге другой жизни. Находится между той, что прежде, и той, что будет после. Не у всех ли супругов есть секреты друг от друга? Большие или маленькие. А сама бы она хотела, чтобы о ней знали все?

Взгляните: данные из Американского госпиталя. Там нет и не было хирурга или врача по имени Зефир Эрик Токе. Вы это могли и сами узнать, если бы хотели. Я просто туда позвонил. Порядка ради я исследовал все больницы Парижа, что принесло кое-какие плоды. В клинике Артман в Нюлли сообщили, что у них работал студент-медик по имени Эрик Токе, у которого были вечерние и ночные дежурства. Позволю себе думать, что ваш муж уже не студент, но в моем деле нельзя не сомневаться, и, так как я, плюс-минус пару лет, в состоянии оценить возраст человека по голосу, я попросил разрешения поговорить с мсье Токе, но мне ответили, что он на больничном и вообще уволился с работы. Когда я сказал, что он ухаживал за одним человеком, который хотел отблагодарить его и спросил его адрес, мне сообщили, что он живет на улице Лалье.

Там он жил, когда мы встретились… С этого момента Манон слушает только куски собранных детективом данных. Что он видел его в кафе на улице Лафайет с блондинкой и маленьким ребенком, что он несколько раз был замечен в такси с брюнеткой, был с ней в отеле. Он был также замечен с пожилой женщиной на улице Фобур Сент-Оноре. На вопрос, имеет ли мсье Токе связь с женщиной по вышеназванному адресу, Манон машет рукой. Не потому что она извиняется за свою неуравновешенность. Она просто не хочет больше ничего слышать. Тем не менее она решается попросить его повторить то, что он сказал. Не мог бы он предоставить информацию в письменном виде?

Радиге, Рауль. Частный детектив и раньше бывал в такой ситуации. Под конец он протягивает ей диск, нажав на кнопку на дорогом ноутбуке, который стоит на столе. Вы можете снова прослушать разговор. И сообщите, желаете ли вы, чтобы я дальше занимался этим делом. Если да, то что мне следует рассмотреть более подробно. В случае, если вы найдете дело достаточно раскрытым, вы также можете сообщить мне об этом. И наконец… не обладая особенной профессиональной компетенцией в области психологии, позволю себе предположить, что речь идет о человеке, которому нравится жить одновременно несколькими жизнями. Кто-то назвал бы его патологическом лгуном, кто-то — психопатом. Я же воздержусь от той или иной формы рубрикации. Хочу лишь упомянуть об этом как о своего рода итоге моего расследования.

Манон хочет ударить его. Прямо в его гладко выбритое лицо. Его профессиональная внешность в сочетании с тем, что он говорил, вызывает в ней ненависть. Ненависть пациента, которому главврач сказал, что речь идет о метастазах и прогрессирующем раке, хотя это не вина врача и хотя врач, сообщая это таким равнодушным тоном, пытается смягчить сей факт.

Манон встает и уходит.

Ваш диск, мадам! Вы можете позвонить мне, если желаете, чтобы я работал дальше, или когда захотите закончить дело, после чего я позволю себе послать вам счет.

Она когда-нибудь давала ему их адрес? Странно, хотя вещи такого рода, наверное, входят в обязательную программу начальной школы детективов.

Может быть, она отлично знала, что ее муж не врач, не хирург? Может, она заподозрила еще тогда, в ресторане? Может, она знала это много лет? Может, Манон лжет. Даже самой себе. И у нее нет такой отдушины, которая называется близким другом или хорошей подругой. Это не в ее привычках.

Она идет домой обходным путем. Останавливается перед витриной магазина и долго смотрит на нее, толком не глядя.

Это магазин, который продает протезы. Отпиленные запчасти для человеческого тела из латекса и резины, металла и пластика. Руки и ноги, ступни и кисти.

~~~

Время — способ природы позаботиться о том, чтобы все шло своим чередом. Время идет, если обратное, конечно, не будет доказано. Дни идут, и с каждым из них город становится все более невесомым. Только к лету бульвары, здания и машины снова обретают земное притяжение. Сейчас все как будто летает. Идет пара, обнимая друг друга за талии. Они идут вдоль набережных, где находятся букинистические лотки. Время от времени он или она делают па, поскольку они по очереди попадают то в такт, то не в такт. Весенний свет ярко-белый, и от этого поверхность Сены глянцевая и упругая, по ней легко скользит взгляд.

А что, если мы встретим каких-нибудь знакомых?

То мы их просто не знаем?

Да, но…

Ты никогда не слышала о двойниках? Или мы можем купить тебе парик, шляпу и синие очки, если хочешь.

Ее улыбка — как удар током. Короткий, но ощутимый удар током. Он отпускает ее и идет в обход группы японцев.

Добрый день, мадам, вы не знакомы с некой Сабатин Коэн? Вы так похожи, что вас можно перепутать. Нет, я ошибся, у нее светлые волосы и она всегда ходит в шляпе и синих очках. Извините, я ошибся!

Дурачок!

Он снова обнимает ее за талию, и они идут вместе, как мелодия Гершвина, там, где она становится больше всего рада самой себе. Он делает несколько па подряд.

Когда идешь по мосту, нельзя идти в такт, говорит он, от этого он может рухнуть.

Смотри, смотри, как забавно!

На другом берегу мужчина спускается по лестнице, уровень воды высок после дождливых дней.

Как странно. Он в одежде.

Они останавливаются. Мужчина в воде уже по пояс, но продолжает спускаться. Внезапно они оба понимают, что у него в карманах камни. Сейчас видна только его голова. И все. Его не видно. Пузыри.

Зэт!

Несколько мужчин, которые стояли посередине моста и видели то же самое, подбегают к ним, как стая встревоженных птиц. У них расстегнутые пальто, черные шляпы и длинные бакенбарды. Они что-то кричат. Один из них машет лодке с туристами, которая проплывает уже почти под мостом. На воде видны круги, там, где до этого были пузыри, — доказательство того, что это не сон, а действительность. Металлической голос громкоговорителя сообщает на трех языках, что, по правую сторону находится Лувр, который до 1682 года был резиденцией королевской семьи. Лувр сегодня… Эта лодка оставляет за собой белый веер на качающейся поверхности. Время на мгновение задерживает дыхание, прежде чем снова находит свой пульс.

Сабатин садится на край тротуара. День окрасился в другой цвет.

~~~

Роз нашла няню для Лулу. Они договорились, что Токе забирает ее два раза в неделю. Роз просто не понимает, почему он не может делать это чаще. У него же нет начальника, который понизит ему зарплату, если он уйдет в рабочее время. Они, как обычно, сидят в кафе на улице Лафайет. Как часто он должен напоминать ей об этом? Быть писателем — такая же работа, как другие. Книги сами по себе не пишутся, не так ли?

Почему же ты не дашь мне одну из твоих проклятых книг, которые забирают все твое время, а?

Роз, если это наш новый дискурс, то…

«Дискурс»! Иди к черту или говори на понятном языке.

Не кричи так громко, на нас же люди смотрят.

Да, все должно выглядеть красиво и благородно, да, ты… и я должна покрывать тебя, принимать, что ты не можешь взять себя в руки, чтобы сказать жене, что у тебя есть любовница и ребенок.

Токе берет с вешалки плащ, кладет на стол двадцать евро и уходит, не попрощавшись.

Лулу рыдает. Маленькие дети отлично понимают язык взрослых.

Роз плачет прямо на улице. В отличие от других, у Роз есть подруги, и, к счастью, Клэр сейчас дома, так что ей не надо сидеть и рыдать в одиночестве. Когда плачешь один, одиночество только усиливает слезы и делает горе бездонным.

Ужасно, говорит Клэр.

Роз задыхается от слез.

Почему ты не бросишь его? Алименты он все равно обязан платить. Найди себе хорошего мужчину, который захочет быть с тобой.

Но я-то хочу быть с ним!

И ты считаешь, ты с ним?

В некотором роде. Все же лучше, чем ничего.

И с каких это пор ты стала такой нетребовательной? Нет, я просто не понимаю, что ты хочешь от этих отношений.

Клэр, ты же сама знаешь, как это, когда душа сливается с телом.

Это еще что за формулировка?

Это сказала та блондинка в «Отеле Каролины».

Ну-ну.

Разве это не точное описание? Ах да, ты, может быть, уже все забыла. Ведь у тебя с Пьером все хорошо.

У тебя тоже все могло бы быть хорошо. Я просто этого не понимаю. Такое ощущение, что ты влюблена в то, что окружено тайной. Но оглянись же. Вокруг так много хороших мужчин.

А что, если я не хочу хорошего мужчину. Роз гримасничает и корчит рожи.

Ну да, если хочешь осложнить себе жизнь и считаешь, что он Супермен, тогда пожалуйста. Ты просто забываешь, что когда Супермен снимает свой костюм, он превращается в самую обычную офисную крысу. Клэр идет на кухню и ставит посуду в посудомоечную машину.

А ведь была такая уютная атмосфера. Она жесткая, Клэр. Лулу нужно поменять подгузник. У Роз нет с собой подгузников. Ей надо идти.

Береги себя! Клэр целует Роз в щеку. В обе щеки.

Когда Роз идет домой, на улице моросит дождь. «Береги себя». Это проявление доброты, то, что люди в попытке утешить говорят другу, у которого все плохо. Или тем самым они снимают с себя ответственность? Ту ответственность перед друзьями, которая может быть очень обременительной. «Береги себя». Чувствительный, охваченный тревогой, страдающий человек при любых обстоятельствах самый последний, кто может это сделать. Человек, погруженный в проблемы, не может последить даже за аквариумными рыбками, а как она, черт возьми, должна беречь себя? Это доступно лишь обеспеченным женщинам, у которых много времени по утрам. Они могут следить за собой, ходить в спортзал и на всякие лекции во второй половине дня. Это доступно человеку со средствами. Когда ты счастлив, это получается само собой. Так же, как Роз следит за Лулу. Пристегивает ее к коляске, надевает ей шапочку, покупает детское пюре в супермаркете. Но беречь себя — это уж слишком.

Поменяв Лулу подгузник и покормив ее, Роз делает две глупые вещи. Нет, три. Она пьет «Jack Daniels» прямо из бутылки. Она брызгает на свою шею и запястья лосьон Givenchy, которым он обычно пользуется, и достает фонарик. Она изводит себя его запахом, и тем, что осталось от разума, она знает, что он больше не отвечает, когда она передает сообщения условными сигналами.

Зефир стоит в своей комнате. Он погасил свет. Он стоит, заложив руки в карманы брюк, и смотрит на мокрую от дождя улицу. Он отлично видит сигналы, но не утруждает себя переводом. Тогда, когда он хотел быть с ней, он сам придумывал предложения из света, но сейчас он их не помнит. Ему кажется, что это было давно. Любой язык, на котором долго не говоришь, забывается. Очевидно, что женщина напротив владеет языком в совершенстве. Он не отвечает даже светящимся знаком вопроса и идет на кухню, чтобы погасить свет.

Манон не спит. Дверь в ее комнату приоткрыта, и световой конус на паркетном полу напоминает наполовину раскрытый веер.

Зефир. Ты спишь?

Я обычно хожу во сне?

Не зайдешь? Она лежит в своей кровати, на ней лишь черное белье. Рукой она подает сигнал, что он должен сесть возле нее. Чем ты, собственно, занимаешься?

Я? Я занимаюсь собой.

А еще кем?

Что значит «кем»?

Кем ты еще занимаешься?

Он гладит ее подмышки. Не пойти ли нам завтра в ресторан?

~~~

Эрик выходит из дома намного раньше, чем ему нужно. Чарли сегодня тоже ранняя пташка и уже открывает салон, когда он проходит мимо.

Красавчик! Там скоро что-нибудь выйдет с моей вывеской?

Ох, я об этом совсем забыл.

Мой оборот ужасно снизился, клиенты думают, что это автосервис.

А ты не можешь просто надеть розовый халат, как твои коллеги-женщины? Тогда тебя не смогут неправильно понять.

Пошел ты, Эрик, давай уже побыстрее с вывеской.

Я зайду туда сегодня. Ну, самое позднее — завтра.

Скажи, старик, а чем ты, собственно, занимаешься?

Эрик смеется, немного смущаясь. Ты не первый, кто спрашивает.

И что ты отвечаешь?

Что я занимаюсь собой.

Черт возьми, давно я не слышал такого банального ответа. И хорошо это оплачивается? Можно сказать, что если становишься абсолютно отсутствующим и забываешь, что твоему лучшему другу нужна вывеска, забываешь есть и забываешь застегивать брюки, потому что занимаешься собой, то это, пожалуй, можно назвать работой на полную ставку.

Эрик застегивает ширинку. Это уже не в первый раз. Недавно в метро аристократичный господин подал ему соответствующий сигнал.

А вчера одна девушка в супермаркете покраснела по той же причине. На самом деле, он довольно элегантный и хорошо одетый мужчина, так что это на него не похоже. Вывеска будет, наверное, завтра, о’кей?

Только бы не позже.

Она должна пойти за ней вместе со мной, непременно.

~~~

Мама!

Да.

У нас в школе тематическая неделя.

Да.

О песеннице былых времен.

Это называется «певица».

Но она же пела песни?

Ты об Эдит Пиаф?

Как ты догадалась?

Она очень известная.

Ты можешь мне помочь?

Конечно.

Колетт и Сабатин сидят друг против друга на кухне. Заходит Франсуа.

У всех все хорошо?

М-м, папа, я тебя люблю!

Что она сознательно теряет! Она чувствует озноб.

Папа, эта Эдит Пиаф… Она хорошо пела?

Ты хочешь ее послушать?

Она же умерла, да?

Да, но ты хочешь ее послушать?

«Non, rien de rien. Non, je ne regrette rien».[18]

A о чем она не сожалеет, папа?

Думаю, о том, что она сделала в своей жизни.

А она сделала что-то плохое?

Нет, не думаю. Но у нее было много мужчин.

Она и об этом не сожалеет?

Франсуа смеется и смотрит на Сабатин взглядом, говорящим «и-что-надо-ответить-на-это?». В этом же нет ничего такого, отвечает папа своей дочке.

Фу, как противно, ты не согласна, мам?

Гм, у меня был жених, до того как я встретила папу.

Да?

Да, и папа это отлично знает.

Она смотрит на папу, чтобы проверить высказывание мамы. Франсуа кивает и добродушно улыбается.

Она похоронена на кладбище Пер-Лашез.

Кто?

Пиаф. Когда ты допишешь задание, мы можем сходить на ее могилу.

Франсуа ставит песню «Милорд».

Ты опоздаешь в школу, Колетт. Сабатин целует свою дочь в лоб.

Франсуа целует свою жену в лоб. Сабатин смотрит в сторону. Мне тоже пора. Я не успеваю с отчетом.

Разве ты не делаешь его каждый понедельник?

Да, но в последние две недели у меня было столько… так что.

Не хочу вмешиваться, но…

Но ты это все равно делаешь, когда говоришь, что не хочешь вмешиваться.

Ну да. Успокойся. Я просто считаю, что это глупо.

Что глупо?

Халтурить в этом деле.

Тебе легко говорить. Тебе-то не нужно делать это самому.

Франсуа смотрит на Сабатин и пожимает плечами.

Мам, ты не попрощаешься?

Конечно. Она же всегда так делает. Просто обычно Колетт об этом не просит.

Сабатин целует ее на прощание и идет в ванную. Смотрит на себя в зеркало и думает о том, что сказал Франсуа вчера вечером, когда к ним на ужин приходили друзья.

Речь зашла об идеалах красоты и о том, как странно, что тела и лица отражают то время, культуру и окружающую обстановку, которыми они подпитываются. Берт, которая долго жила в Йемене, на Байхрейне и среди бедуинов в ливийской пустыне, убеждена, что наше лицо — зеркало чужого восприятия красоты. Прическа, головной убор, конечно, часть этого, но далеко не всё. Мы выглядим по-другому в зависимости от того, где мы. Лицо ассимилируется. Тело тоже.

А Франсуа сказал, что он совсем не понимает молодежный фетишизм XXI века. Я считаю, что женщина только тогда начинает быть женщиной, когда ее красота начинает бледнеть. Сказал он. Только тогда она становится по-настоящему красивой.

Сабатин смотрит на свое лицо. Чем бы это ни объяснялось, она сама видит, что ее внешность изменилась.

Берт вчера в первый раз была в их новой квартире, и не успела она войти, как тут же затащила Сабатин в прихожую.

Ты похудела, Саба. Что с тобой?

Ничего.

Ты встретила другого.

С чего ты взяла?

Я вижу это по тебе. Ты похудела, но ты светишься. Поэтому ты звонила, да? Ты влюбилась?

Влюбилась. Это лишь слово. Я чувствую себя ни на что не годной.

Берт смеется. Он об этом знает, Франсуа?

Нет, Бе-Бе, думаешь, заметно?

Определенно что-то произошло. Ты выглядишь необыкновенно.

Думаешь, Франсуа тоже это видит?

Ты хочешь одолжить паранджу?

Они взрываются от смеха. Франсуа заходит к ним, кладет руку на талию своей жены, и смех резко прекращается. Франсуа смотрит на женщин вопросительно.

Я не хотел мешать. Я просто хотел спросить, не считаешь ли ты, что моя жена превосходно выглядит. Он уходит.

Там, где была его рука, выступил пот.

На полке в ванной Сабатин находит то, что искала, и делает свои губы красными с помощью Rouge Absolue. К ней подходит Франсуа.

Я закончил с большой картиной. С той, синей.

Да?

Да, по крайней мере, я больше ничего не могу придумать. Последние пару дней я просто стоял и смотрел на нее. Знаешь, так бывает? Когда ты закончил что-то, продолжение невозможно.

Его лицо в зеркальном отражении другое, асимметричное. Поправляет ли мозг эту асимметрию, когда люди стоят лицом к лицу? Говорят, что новорожденные видят все наоборот — интересно, как это удалось выяснить? — и что проходит несколько дней, прежде чем мозг понимает, что внизу, а что наверху в этом мире.

Однажды она фотографировала рок-музыканта. Очень тщеславного. И ему не нравилась ни одна фотография. Он был совсем на себя не похож, и он хотел, чтобы его сфотографировал кто-нибудь другой. Она была никуда не годным фотографом. Назревал скандал. Записывающая компания не могла ждать. Он очень известный, часто изображается в профиль, и его сложно фотографировать анфас. Его лицо некрасивое, как у Щелкунчика, сложенное из двух половинок, нос — как часы, показывающие тридцать пять минут, — да, его сложно фотографировать. Но внезапно Сабатин озарило, что его лицо ему, конечно же, больше знакомо утром, во время бритья, и когда она снова показала ему фотографии, он счел их замечательными. И что она с ними сделала? Немного волшебства, ответила она. А правда в том, что она зеркально их перевернула.

Нет, мне кажется, я никогда до конца не завершаю то, что делаю. Мне, наверное, очень плохо удается отпускать что-то от себя.

Благородная черта характера. Она выходит из ванной, идет к себе в ателье и слышит, что он ставит Шуберта. Музыка, от которой у нее всегда мурашки по телу.

Что это?

Ты спрашивала об этом уже двадцать раз. Это все еще трио Шуберта Es-dur. И хотя оно написано в мажоре, в нем столько боли, как будто это минор.

Она не помнит, и вовремя останавливается, чтобы не спросить, давно ли это было. Но оставляет эту тему и взъерошивает волосы. Только музыка может манифестировать себя физически таким образом, что ее пробирает до мурашек. Другие виды искусства, например, поэзия, вне зависимости от мотива и содержания, оказывает на нее другое воздействие. Эротическое.

«Так же, здесь так же темно, насколько на улице солнечно» — две строчки стихотворения, которое она повесила на стенке в ателье. Как черно-белая фотография. Как ритм.

Она снимает с вешалки пальто. Скоро будет уже слишком жарко для пальто, отмечает она, выходя на улицу. Звонит телефон.

Ты ушла? Это Франсуа. Ну, ладно, просто я думал, ты хотела посмотреть… ну ладно, это неважно, просто ты не попрощалась.

Прости. Я была в своих мыслях.

Хорошего дня, дорогая, и советую тебе взяться за счета.

Да, тебе тоже. Хорошего дня, то есть.

Они договариваются, что она должна купить продукты к ужину. Ей действительно сейчас надо быть осторожной. Они всегда прощаются перед выходом. Так же, как они целуют друг друга перед сном. Всегда. Перед сном. Об этом нельзя забывать. Она забыла попрощаться! Пока она говорит с Франсуа, у нее по второй линии снова звонит телефон. Она не видит, кто это, но надеется, что это он.

Алло. Это я.

Это каждый может сказать.

А может, и не я.

Она смеется. Тогда ты — это не ты.

А тебе не все равно? Ты же все равно знаешь, что это я. Добрый день, это ваш терапевт.

Тогда было бы хорошо, если бы вы могли вернуть мне земное притяжение, господин терапевт.

Вы хотите, чтобы вас привязали или приковали?

Привязали… У меня в сумке маленький карманный ножик, так что я всегда смогу перерезать связь, если станет слишком скучно.

Знаешь что? Ты подарок, который совершенно не хочется отдавать.

Неважно, что он говорит, когда звонит, так как влюбленным все равно, что говорить. Все слова что-то значат. И не значат ничего. Добрый день, мадам-мадемуазель, Вас беспокоят из КИСВ, можно задать вам пару вопросов, это займет всего шесть секунд.

Это зависит от того, анонимные ли ответы.

Само собой — полная анонимность гарантируется, вы просто должны отвечать на вопросы. Вы даже можете шептать, если хотите.

Извините, шепчет она, а что такое КИСВ?

Комиссия по изучению состояния влюбленности.

А это больно?

Может быть, но это часть удовольствия.

Ну, давайте.

Хорошо, как часто вы бывали в отеле с незнакомыми мужчинами?

Вы действительно хотите знать?

Да, это важно для нашей статистики по отелям.

Никогда.

Только не врать, дорогуша.

Я не вру. Он не был незнакомым.

Добрый день, мадам, мы из тайной французской полиции. Нам известно, что вы кое-что забыли, потому что вы никогда об этом не знали.

Да?

Вы приглашены на завтрак в «Terminus», Северный вокзал. Сейчас. Вы об этом точно забыли, не так ли?

Нет, Зэт, не стоит. Нам надо прекратить. Это чистое безумие. Нам надо все прекратить, слышишь? Ее голос сейчас другой, не такой, к которому он привык.

Что ты имеешь в виду?

То, что говорю.

Я хорошо тебя слышу. Но ты действительно так думаешь?

Слишком много всего поставлено на кон.

Где ты? Мне нужно увидеть тебя прямо сейчас. Ты где?

Там, где обычно здоровается почтальон.

Я буду через две минуты. Никуда не уходи.

Она думает о том, чтобы пойти дальше, но боится, что он не знает, где она.

И боится, что он знает это. А он, где он? Проходит действительно всего две минуты или около того, и он появляется. Бежит из-за угла. Она успевает покачать головой, прежде чем он обнимает ее.

Доброе утро, мадам Коэн! — кричит почтальон.

Зэт, мы должны прекратить все это.

Он смотрит на нее. Да?

Я тону в твоих глазах. Я сбит с толку… и что еще?

В смысле, «что еще»?

Что ты там сказал, в своем SMS?

Он качает головой. Но его выдают глаза. Сабатин достает из кармана мобильный. И, перебивая сообщение, говорит: «Я ударенный молнией. Я сбит с толку. Я тону в твоих глазах».

Он целует краешек ее губ. Так и есть. Пойдем. Иначе мы не успеем на завтрак.

Когда люди влюблены, они чувствуют себя увиденными, и в этом смысле проявленными, как фотография.

Но мы не должны, Зэт. Это безумие. Нам надо остановиться. Одна ее половина действительно так считает, в то время как другая поняла, что именно эти слова действуют, как дешевый ключик, который заставляет игрушку ехать, прыгать или квакать. Она просто все время об этом забывает. Но каждый раз, когда она говорит, что им надо, он еще ей принадлежит, и ее сердце радуется.

Нам надо прекратить все это.

В другой раз, смеется он.

Как можно решить стать монахиней? Мимо идет монахиня. Как можно сидеть на работе с восьми до четырех? Они проходят мимо водопроводчика. Как можно быть водителем «скорой помощи», продавцом в магазине продуктов или в овощной лавке?

Я скучаю по тебе… шепчет он.

Да, но я же здесь.

Нет, по-другому.

Зэт. Ты меня заразил…

Внезапно он смотрит на нее испуганно. Чем же?

Беспокойством. Знаешь что, шепчет она еле слышно. Мне хочется придумать слово, новое слово, ведь у меня такого никогда не было.

Они стоят на тротуаре в центре Парижа, недалеко от своих домов. Стоят там, где стоять совсем даже не целесообразно. Но об этом они не думают, им нет до этого дела. Мир существует только здесь. Только здесь, между ними.

Я скучаю по тебе вот так. Он обнимает ее за талию и прижимает к себе. Разве не для этого существует тело?

Для чего?

Тело для того, чтобы быть там, где кончаются слова. Где не справляются словари Пти-Робер и Ларусс, там, где нет языка.

Ты говоришь о сексе. Секс — не влюбленность.

Да, спасибо!

Это и не любовь. Сабатин знает, о чем говорит. Любить — это другое. Знаешь, что я думаю? Я думаю, тело — сад души. Это так странно, это совсем ново. Это не любовь, это может перейти в любовь, но это больше, чем влюбленность. Как это называется? Как это может называться? Она крутится вокруг своей оси, и ей кажется, что она уже почти не в состоянии идти по тротуару. «Любость», как тебе это?

Прости?

«Любость», разве это не хорошее слово?

Он выглядит немного уставшим. Считается, что женщины говорят в семнадцать раз больше, чем мужчины.

Нет, быть такого не может!

Ну, тогда в семь.

Значительное снижение получилось.

Семь тоже много.

Да, но подумай, как тихо было бы в мире!

Они идут, держась за руки, хотя это не очень хорошая затея. Об этом они забыли. И так же, как когда она была маленькая, она играет в слова и раскачивает их руки вверх и вниз. Это любость, потому что все другие слова ничтожны. Любость, потому что мое сердце бьется сильнее, когда я вижу тебя. Любость, потому что ни за что на свете я не хочу сказать то, что может причинить тебе боль. Любость, потому что влечение к тебе… когда тебя нет… выворачивает мое тело наизнанку. Любость, потому что, когда я с тобой, у меня пропадает аппетит. Любость, потому что все улыбаются, когда мы идем по улице. Любость к твоему аромату, к твоим жестам, к твоим недостаткам. Любость, потому что ты упорно не говоришь то, что я хотела бы услышать.

Ничего себе. Невероятно, сколько слов может быть в женщине.

В любви язык бессмысленной речи проистекает из самих чувств, приблизительная цитата из Ролана Барта. Она посылает ему проказливый взгляд, похожий на те, что Колетт иногда посылает ей.

Ты только что сказала, что это не любовь.

Буквоед!

Пойдем, я уничтожу все слова, твои, и Ролана Барта, и все слова во всем мире.

А как насчет любости?

Хорошо, его я сберегу.

Свободное такси. Заднее сиденье. Отель «Le Petit Paradis». Опять. Тот же самый администратор. Опять.

Двое детей? Спрашивает он, улыбаясь.

Они смотрят друг на друга.

Нет, две невежды, отвечает Зэт.

Только бы вы прочли цифры на счете, а все остальное не наше дело.

Номер другой. И она преграждает ему путь, когда он открывает дверь. Зэт, думаешь, наступят те дни, когда мы, просыпаясь, будем видеть друг друга?

Он поднимает ее и переносит через порог.

Одежда. Летит. Незаметно и внезапно меняются тональность и темп. Они останавливаются. Его указательный палец движется по ее шее, плечу, как будто он рисует контур ее тела. Другой рукой он обнимает ее за талию так, как обычно приглашают на танец.

Посмотри на меня.

Да, шепчет он.

Она пятится назад, он идет вперед, пока они не доходят до кровати. Тишина. Они стоят тихо. Мир. Его нет.

Можно?

Она кивает. Медленно и осторожно, поддерживая за спину, он кладет ее.

Мои ноги, Зэт. Я мерзну.

Сложно карабкаться к изголовью кровати, когда целуешься. И вниз, в конверт,[19] как это положено по средиземноморскому этикету. Мужчина он. Он откидывает простыню в сторону. Он целует ее грудь. Смотрит на нее, пока медленно входит в нее. Он не занимается любовью с открытыми глазами, но сейчас заставляет себя это сделать. Он смотрит в женщину. Далеко в женщину, и сейчас начинает мерзнуть он. Где-то в глубине он чувствует холод. Он пронизывает его, проходит по позвоночнику и ягодицам. Простыни, покрывала, одеяла, спальные мешки, полярное снаряжение.

Он не может согреться. Его желание остывает.

Часы показывают «позже». Оно всегда наступает. Позже.

Жадное солнце бросает лучи на дом напротив. Он повернулся к ней спиной. Спал ли он? Она — нет.

Нам надо прекратить, Зэт. Я не хочу больше.

Разве не двое должны принимать такое решение?

Нет, его приму я.

Ты действительно так думаешь?

Мне ничего другого не остается. Отпусти меня. Позволь мне уйти.

Да, но я тебя не держу.

И вот она говорит ему что-то неприятное. Даже оскорбительное.

Молния на ее юбке разошлась. Она сидит на кровати и слезы капают ей в туфли, когда она надевает их.

Ты меня больше не увидишь.

Да, уходи. Он лежит, положив руку под голову.

Ты не можешь позволить мне просто так уйти! Сабатин накидывает на плечи пальто. Как глубоко женщина может себя унизить? До какой степени может забыть о гордости? Спускаясь по лестнице, она чувствует, что весит тонну. Покидает отель она. Платит за комнату она. Не поворачивается она, хотя верит, знает или надеется, что он смотрит на нее из окна.

~~~

Так, померим давление, говорит Эрик деловым тоном.

Я слышала, что давление может легко подняться от скуки. Ваше давление, должно быть, очень низкое, — мадам Флёри бросает на него косой взгляд, пока он обматывает резиновой лентой ее руку.

Голова кружится?

А как сами вы, Эрик?

Вуайеристка, почти говорит он, и, наверное, должен был бы сказать. У мадам Флёри осталось только презрение к раболепному обращению. «Вуайеристка». Если бы он это сказал, день, быть может, был бы спасен. Но сегодня он не в том настроении, чтобы потакать капризам мадам. Ему не хочется подыгрывать ее кокетству. Мне нужно вас послушать, и, кроме того, мы вынуждены померить давление.

Какой вздор! Я чувствую себя превосходно во всех отношениях. Но мне кажется, что у вас-то как раз все не так хорошо. Кто вас обидел?

Он не отвечает ей. И долго молчит. В клинике Артман каждый день заполнялись маленькие желтые карточки о состоянии пациента. Он перенял это. Отличный способ, чтобы сохранять определенную строгость при уходе за больным. Его почерк украшает карточки. Они идеально помещаются в картонной коробке. Крышка закрывается деликатным щелчком. Он кладет таблетки на место, распределяет необходимую дозировку на неделю вперед.

Мадам дремлет, и когда дремота отступает, она просыпается в раздраженном состоянии духа. Скучает. Жалуется на то, что дует из окна, на сигнализацию, доносящуюся с улицы, генномодифицированный виноград без косточек, на пробор репортера в телевизоре. В действительности на то, что жизнь больше ничего от нее не хочет.

Вам скучно и вы в плохом настроении, мадам, необязательно вымещать это на мне. Я принят на работу как медбрат, а не как промокашка для ваших капризов. О’кей?

Никаких «о’кей» в этом доме. И вы это отлично знаете. Время — начало шестого, вы не подадите Kir Royale?

Такое количество алкоголя не очень хорошо для…

Довольно об этом. Это решать мне. Кроме того, вам тоже пойдет на пользу рюмочка, тем более что вы сегодня такой нетерпеливый.

«Дом Периньон» в среду в начале шестого прекрасно оттенен Crème de Cassis. Он наполняет два бокала и чокается стоя. Мне нужно бежать! На самом деле я уже давно должен был уйти.

Вы, наверняка, играете в шахматы, да?

А что?

Как там ходит слон?

По диагонали.

А конь?

Два вперед и один в сторону или один вперед и два в сторону. А что?

Ничего, просто я не могу решить для себя, слон вы или конь.

~~~

Когда Токе забирает дочь у няни, он получает нагоняй, так как он пришел через двадцать минут после условленного времени.

Сердитая нянька размахивает рукой под аккомпанемент обиженного взгляда, который указывает на то, что совсем скоро мир рухнет. Бог с вами!

Вы бы вряд ли оставили моего ребенка одного за закрытыми дверями.

Детей, которых не забрали, сдают в органы опеки. И кстати, ваша жена, или кто она, сказала, что вы писатель, или кто вы там. Поэтому я не понимаю, почему вы не можете прийти вовремя.

Лулу ревет. Ее подгузник тяжелый от мочи, а он не может справиться с коляской. Эта сердитая женщина милостиво помогает ему.

Иначе никто из нас не придет домой, не так ли?

Сердитость создает напряжение. Вопрос, для кого это более напряженно. Она выглядит злой даже со спины.

Родители, как обычно, встречаются в кафе.

Был длинный день, очень. Семьдесят обедов и только два официанта. Она смотрит на дорогу. Ох, как она устала. Грустная и усталая. Ее волосы висят как пакля.

Из сочувствия? Или потому что он хочет ее? Ни то и ни другое. Просто на сегодня ему хватит неприятностей. Поэтому спрашивает, не пойти ли им к ней.

Ты хочешь? Ее лицо мгновенно озаряется улыбкой.

Естественно, они никогда не идут вместе по улице. Лулу ревет от нетерпения, а Роз подогревает пюре, когда он открывает дверь. Пока Лулу ест, Токе принимает душ. Третий за сегодняшний день. Когда Лулу купается, он лежит на кровати и смотрит в потолок. «У тебя все руки заняты», сказала ему сегодня любовница. И это была не Роз. «Чего ты хочешь?» Разве это так важно? До тех пор пока он не причиняет зло другим людям. Он просто желает, чтобы всем вокруг него было хорошо. И он внушил себе, что самая большая радость — никогда и ничего не делать ради собственного блага, и что его желания не так важны, как желания других. Он внушил себе, что живет такой жизнью.

Роз поет Лулу. Лулу спит. В третий раз за последние семнадцать часов он пытается доставить женщине радость. Третьей женщине. Когда он принимает душ в четвертый раз, он не моет голову.

~~~

Ей нужно рано выйти. Она сама на себя не похожа. Дети позавтракали. Франсуа достался поднос с кофе. Ей нужно рано выйти из дома, так как он не должен видеть ее такой заплаканной. В порядке исключения она легла раньше и сделала вид, что спит, когда он лег. Она ему лжет. Но ей нужно рано выйти из дома. На самом деле. К Венсенскому замку, где находится Театр дю Солей. Она должна сделать декорации для их нового спектакля. Их заказали шесть месяцев назад. И она ждет этой съемки. Ждала.

Маленькие дети в школьной форме, с ранцами на спине. Они не изменились, с тех пор как она сама ходила в школу. Гордость быть достаточно взрослой, чтобы носить синее платье с белым воротником, отвращение от этого через семь лет, когда все девочки в классе пытаются обойти школьную форму. Хотя она считает, что в глубине души она такая же, как тогда, ей внезапно кажется, что прошла целая вечность. Дворники драят улицы. Консьержка вешает клетку с канарейкой на крючок, чтобы птичка погрелась на солнышке. Сабатин нужно в ателье, прежде чем она пойдет к Венсенскому замку.

Доброе утро, мадам Коэн. Это не почтальон.

Паранджа Берт! Только бы на мне была паранджа Берт, — первая мысль, которая проносится в ее голове. Зато он так же красив, как обычно.

Зэт, что ты хочешь?

Увидеть тебя.

Очень вдохновляющее зрелище. Она проходит мимо него и набирает код.

Сабатин. Его голос распространяется, как электрическое тепло, от поясницы и вверх по спине. Он стоит сзади и впервые называет ее по имени. З, Э, Т, Зэт. Она часто произносила его имя, смаковала его. Но он почему-то — никогда. Она это знает, так как ей этого не хватало. Не хватало того, что он произносит ее имя.

Медленно, чтобы не пропало ощущение тепла, она поворачивается. Его лицо светится. Она все еще чувствует тепло, обволакивающее ее спину. Ты произнес мое имя?

Но ей не надо было говорить об этом, комментировать это. Он смотрит в сторону.

Зэт, чего ты хочешь?

Увидеть тебя. Я думаю, я скучаю по тебе. Немного.

Но вчера на улице Паради ты сказал…

Это было вчера.

И ты не тот, что был вчера?

Разве не все равно, что мы говорим.

Сейчас, раз уж она начала, она с таким же успехом может это повторить. Ты, ты произнес мое имя.

Можно подняться с тобой?

Нет.

Ты помнишь, какие у тебя сегодня планы?

Да.

Отлично, тогда пошли.

Нет, Зэт.

Да, ты просто забыла. Ты должна пойти со мной на бульвар Распай и забрать вывеску. Дело в том, что для этого нужны двое.

Он неугомонный.

Старая русская художница, которая живет рядом с ателье Сабатин, открывает ворота.

Доброе утро, мадам Коэн, вы собираетесь зайти? У мадам Маментовой резко выраженный русский акцент. Вы не считаете, что эти леса уже порядком надоели? И этот пластмассовый карниз крадет свет у моей работы. Сабатин тоже считает, что это продолжается слишком долго. Хотя она не знает, как долго.

Это напоминает мне о блокаде Ленинграда, и, поверьте, это не то воспоминание, которое доставляет радость.

Нет, конечно. Сабатин не знает, на что она отвечает, просто знает, что его уже нет за ее спиной.

В голову лезут всякие мысли, на душе становится тревожно, говорит старуха и, надавливая маленькой трясущейся рукой на сердце, рассказывает, какое беспокойство ее охватывает.

Конечно, ну, хорошего дня, мадам Маментова! Ступеньки скрипят. Когда она поднимается по лестнице, звонит телефон. Она знает, кто это.

Это Французская академия вывесок, добрый день.

Зэт, послушай. Во-первых…

И во-вторых и в-третьих, прерывает он ее, я по тебе скучаю.

Да, набежали проценты. Мгновение назад ты немного скучал по мне. И, в-четвертых, я не пойду забирать вывеску. Ничего хорошего не выйдет, если я не буду делать свою работу. Она кладет трубку. Телефон звонит снова. Она его не берет. И снова. Сабатин собирает сумку, убеждается, что у нее достаточно пленки. Она выключает мобильный. У ворот его нет.

Он стоит напротив. Она делает вид, что не замечает его, и ее поглощает утренняя толпа.

Эрик давно должен был сдать новеллу. Но было столько событий. Ему осталось только переписать ее. Сейчас, пока он рядом, он забегает проверить свой почтовый ящик. Не потому что он думает, что ему написала Роз. К его большому облегчению, она перестала это делать больше года назад. Но издательство посылает те книги, что он написал, на этот адрес. Сегодня там только письмо от них. Быть такого не может. Он садится на пластиковый стул. «Арлекин» расторгает договор, отчасти потому что его последние произведения были не очень хорошего качества, на одно из них даже поступали жалобы, а также из-за того, что он не сдает их в срок.

~~~

Телефон на дне сумке не звонит. Он выключен. Включается автоответчик.

Это автоответчик Сабатин Коэн. Если необходимо, оставьте сообщение. Спасибо.

Я никак не могу не оставить сообщение, потому что я считаю, что ты прекрасна.

Сейчас у нее съемка в театре. Она решила никогда больше с ним не встречаться. И сама верит в это. Почти. Чувствует облегчение. Прямо сейчас. Ей так кажется. Тот факт, что она проверяет телефон каждые полчаса, она оправдывает тем, что могут появиться важные рабочие дела. И проходит не больше двенадцати минут между тем, как он оставил сообщение, и тем, как она прослушивает его. «Ты прекрасна». Она отлично знает, как он выглядит, когда говорит это. Этот звонок неожиданно фокусирует ее внимание. Она может концентрироваться на том, на чем должна, и телефон остается выключенным до тех пор, пока она около восьми часов вечера не садится в поезд. Неотвеченный вызов от Берт. Три новых сообщения. Два от него и одно по работе. Он забрал вывеску и кое о чем хочет ее спросить. Новый заказ от издательства «Сёйль».

Напротив нее в метро сидит мужчина, у которого в голове играет целый оркестр. Он, должно быть, слышит, как звучит Второй концерт Рахманинова. Он читает ноты и слышит музыку. Она сидит рядом, и внезапно ей в голову приходит мысль.

Она улыбается. Не может не улыбаться. Дирижер смотрит на нее, она смущается и прячет улыбку в воротник пальто. Мужчина посылает ей взгляд, говорящий о том, что все в порядке, и снова погружается в музыку. Сабатин знает, что она не может быть верной своему решению. Ее разум сейчас не в ладах с действительностью. Неделями она рационально пыталась управлять иррациональным. Пыталась. Но решить проблему сердца головой — разве это не то же самое, что вкрутить винт молотком или вычислить уравнение с помощью русско-арабского словаря?

Она ужинает с семьей.

Мама, почему ты ничего не ешь? — спрашивает Фредерик с набитым ртом.

В половине одиннадцатого она идет в ателье. Обычно она так не делает. Но не сейчас. Уходит под тем предлогом, что хочет проявить некоторые из сегодняшних фотографий. Предлог, чтобы побыть одной.

Тишина — покрывало, в которое она заворачивается. Гудящие машины, включающиеся двигатели и сирены — белый свет города. Тишина большого города. Машина с сиреной останавливается прямо здесь, резко царапая тишину. Стук. В окно ателье. Она поворачивается медленно, как во сне, как будто двигается под водой. Это он. Зэт сидит в позе лотоса снаружи, на лесах. Окно в ателье не открывается. То, что он говорит, она не слышит. Фломастером он пишет наоборот и так быстро, как может: «Выходи за меня замуж?». Знак вопроса перевернут.

Тот факт, что она замужем, а он женат, и что все это полный абсурд, в данный момент не существует. Влюбленность не выбор, не преступление и не состояние, к которому медленно приближаешься. «Why did I fall in love»,[20] поет Билли Холидей. Влюбленность — свободное падение. Влюбленность может прекратиться, но это занимает много времени.

И часто больше, чем ты был влюблен. Могла бы она привести доводы против этого? Могла бы она решить развлюбиться, забыть его? Могла бы она вернуться к той жизни, которой жила раньше, как будто она никогда не слышала, как он говорит: «Ты прекрасна»?

Там, на строительных лесах, он показывает ей, что ему нужно быстро спуститься. Твердое решение о том, чтобы никогда… Она выбегает из ателье, бежит вниз по ступенькам. Синее мигание полицейской машины ослепляет ее, когда она открывает ворота. Он обнимает ее за талию.

Просто я был вынужден спросить эту женщину, хочет ли она выйти за меня замуж, понимаете? Она не понимает ничего.

И каков ответ? Добродушный толстый полицейский поворачивается к ней.

Я не могу сказать прямо сейчас. Сабатин хмурится.

Ну, знаете ли, мы создали опасносную ситуацию на дороге и проехали по обочине, потому что ваш ухажер сначала сделал предложение женщине, которая думала, что на нее нападают и что ее квартиру взламывают, и поэтому позвонила в полицию. И вы говорите, что не можете ответить! Ну, уж извините.

Сабатин похожа на знак вопроса. Зэт смеется. Да, я постучался к твоей соседке.

К мадам Маментовой? Ты мог напугать ее до смерти.

Думаю, это почти случилось. Мой коллега пытается пробудить ее к жизни. Может быть, когда она узнает, что это был делающий предложение ухажер, а не какой-то там преступник, это станет смягчающим обстоятельством.

Зэт сообщает свои данные, их заносят в протокол. Я просто надеюсь, что это не… не будет иметь последствий. У Зэта морщинка на лбу, которую Сабатин никогда не видела.

Разве не на это надеются, когда просят руки?

Другой полицейский подходит к машине и говорит, что его могли обвинить в неумышленном убийстве. Он смотрит на него сердито.

Самый добродушный из полицейских захлопывает блокнот. Я думаю, вам удастся избежать обвинения и вы отделаетесь штрафом.

Да?

В виде букета цветов избраннице и еще большего букета напуганной соседке.

Обнимая друг друга за талии, они смотрят на отъезжающую полицейскую машину и похожи на тех, кто скажет друг другу «да».

~~~

Повсюду на земле постоянно люди что-то делают, и эти действия, почти одинаковые, происходят одновременно. Некоторые из них банальны, бесконечно тривиальны и совершаются почти что автоматически, другие более специфичны, но далеко не уникальны. Кто-то покупает подарки, кто-то красит стены, кто-то спускает воду в унитазе, кто-то сажает дерево, кто-то, наоборот, срубает его. Двое в отеле. Действия одинаковые, но результат различный, в зависимости от участников и внешних обстоятельств. Мужчина, пока женщина в душе, открывает ее кошелек и смотрит, что у нее там, кладет его обратно в сумку и чувствует себя грязным, как затертый поднос в какой-нибудь столовой.

Маленький ребенок начал ползать. Мальчик, который обычно сидит в своей новой комнате с приятелем, сейчас один. Он пишет свое первое любовное письмо однокласснице и рвет его. Плачет в подушку. Две маленькие девочки превращаются в прим-балерин, после того как они перестали быть богатыми женщинами, которые ходят по магазинам, или индианками, которых бросили родители. Им разрешили купить одинаковые туфли, золотые сандалии, разрешили мамы. Но действительность требует, чтобы они сделали уроки, приготовили математику. Одна из них плачет. Она никак не может разобраться со знаками плюс и минус и усвоить умножение. Мама пытается помочь.

Минус ли это — не принимать еще один букет, который лежит на лестнице?

Это все-таки минус — принять приглашение пару дней спустя? Лгать о том, где была? Быть не в состоянии работать, потому что испытываешь влечение? Плюс, помноженный на минус, дает минус, это так.

Женщина с собакой позвонила частному детективу и попросила его продолжить расследование, а мать-одиночка согласилась пойти в кино с молодым мужчиной, с которым она познакомилась на работе, и сама не может понять, должна ли ее мучить совесть. Она решила не спрашивать, что у него с рукой. Сам расскажет, если захочет. У него ярко-голубые глаза. И он пригласил ее в кино.

А в северном полушарии наступила весна.

Когда они встретились в аэропорту, Зэт достал из кармана черный шелковый платок. Он сказал, что у нее с собой должны быть косметичка, платье и купальник. В Исландии мы можем купить все, что понадобится.

А зачем мне купальник в Исландии?

Ты никогда не слышала про Голубую лагуну?

Нет, а мы что, собираемся в Исландию?

Это зависит от того, на каком самолете мы полетим.

Да, но почему я должна ходить с повязкой на глазах?

Может, мы полетим на другом самолете. Он завязывает ее глаза платком.

Нет, Зэт. Мне не хватает смелости. Я не могу ходить по аэропорту, не зная, где я. Шарль де Голль… я ненавижу его.

Ну вот, тогда радуйся, что избавишься от этого вида. Он берет ее за руку. Сабатин никогда так долго не ходила, не видя, где идет. Первые дни путешествия всегда, по меньшей мере, в три раза насыщеннее, чем последующие. Путь к выходу на посадку бесконечен. Она чувствует, что сейчас они идут по резиновой ленте. Тяжело. У нее немного кружится голова. Она подымается по ступенькам, как маленькие дети, которых больше не носят на руках.

Не надо, Зэт, я падаю.

Тогда радуйся, что мы не поехали на эскалаторе. И ты не упадешь, когда я держу тебя за руку.

Они у выхода. Но ей все еще не разрешается смотреть. Он втыкает ей в уши наушники. Иначе ты услышишь, куда мы. «All you need is love, love, all you need is love».[21]

Кажется ли она себе глупой? Думает ли она, что люди на нее смотрят? Понимают ли они, что речь идет о сюрпризе? Она пытается что-то разглядеть, ничего не видно. И знает, что выглядит нелепо. Как слепая. Зэт, а что если… он зажимает ей рот… что если, шепчет она. Если кто-то знает меня? Или тебя?

Это проблема мужчины.

Нет. Для этого есть двое. Говорит она близко к тому, что должно быть его шеей, в то время как уши ее наполнены музыкой «Битлз».

Когда они сидят в самолете, пристегнутые ремнями безопасности, к ней возвращается зрение, за исключением того момента, когда старшая бортпроводница сообщает расстояние до места назначения. Она опять в сознании, если так можно сказать о женщине, которая или сама целует, или ее целуют каждую шестую минуту. Сосед смущенно смотрит в книгу или в газету или занят едой. Зато девочка, сидящая по другую сторону, не может оторвать от них взгляд. Хотя мама толкает ее и шепчет, что она должна смотреть перед собой. Когда пилот рассказывает о температуре, там, куда они летят, Зэт затыкает ей уши, сейчас его язык все равно у нее во рту. И она разражается смехом. Персонал улыбается, когда они покидают самолет.

Сабатин отлично знает, что они светятся, и с неохотой признает, что во влюбленности есть элемент эксгибиционизма.

Вы все должны видеть, что тут у нас. Кроме тех, кто этого видеть не должен.

Жара ударяет по ним, когда они выходят на трап самолета. Флаг на здании аэропорта белый с голубым, а небо наверху ровного цвета, как выкрашенная мазонитовая панель. Если ему нужно было отгадать, он бы сказал, что цвета на нем смешаны так: восемьдесят процентов синего и двадцать белого.

А не прогуляться ли нам… не прогуляться ли нам к одному из островов, — она жмурит глаза на солнце.

Где же материк?

У них только ручная кладь, и они быстро оказываются в зале прибытия. Кстати, у тебя есть с собой права? Спрашивает он между делом.

Откуда ты знаешь, что у меня вообще есть права?

Без предположений, сама понимаешь… дело в том, что я забыл свои. Он берет ее за руку, и за стойкой «Авис» им выдают ключ от голубой KIA с панорамной крышей. Он стоит на парковке в мерцающем свете дня. Его почти не видно.

Но, Зэт, я бы не очень хотела вести машину.

А я тут, по-твоему, для чего? Со знанием дела он проверяет коробку передач, и они трогаются.

Мы куда?

Пока один из нас знает, куда мы, разве этого не достаточно?

По левую сторону от них море, солнце светит им в глаза. Это единственный недостаток поездки.

Разве можно ездить без прав?

А ты всегда делаешь только то, что можно?

Она усмехается и кладет голову ему на плечо.

Посмотри, сможешь ли ты опустить крышу.

Начинает играть бузуки, крыша опускается.

Всё, как в кино, говорит она и опускает солнцезащитный козырек. Он забыл сказать, чтобы она взяла солнечные очки, или он это не сделал специально. Они останавливаются в маленьком городе, где он покупает ей очки Ray-Ban.

Нет, Зэт. Я не хочу такие дорогие. Я возьму те.

Если вообще ничего не хочешь видеть, то пусть работает шелковый платок, если хочешь смотреть сквозь полароид, то должны быть эти. Через два с половиной часа он паркует машину возле небольшого розового дворца с белыми колоннами. Каменная лестница ведет к высоким зеленым воротам. Перед домом тенистый сад.

Это здесь?

Он кивает.

Если бы у Сабатин был отель, то он был бы именно таким. Как называется этот город, Зэт?

А ты как думаешь?

Гм-м-м, «Сюрприз», говорит она, имитируя японский акцент.

Бинго! Ответ правильный. Нафплион действительно значит «сюрприз». Поздравляем, вы выиграли три ночи в номере повышенной комфортности, говорит он и открывает дверь в большую комнату, посередине которой стоит кровать с балдахином. Комод с мраморной плитой, резной шкаф, красный шелковый шезлонг — все похоже на Тару перед тем, как Гражданская война опустошила дом детства Скарлетт О’Хары.

А море рядом?

Секунду, сейчас посмотрю. Нет, не думаю, но если вы немного здесь полежите, может, оно придет.

Во время перелета мной завладела страсть.

Ты считаешь, нам стоит пожаловаться на «Air France»?

Думаешь, наш сосед этого еще не сделал?

Когда она была маленькая, ей подарили раковину. Двойную раковину.

Ей сказали, что ее надо положить в стакан с водой. Она чувствовала легкое волнение в животе, когда лежала и смотрела на ракушку. Две половины медленно раскрывались, и над поверхностью воды появлялась белая кувшинка. Стебель — тонкая нить. Под цветком возникли красивые зеленые листья из шелковой бумаги.

Должно быть, она уснула. Проснувшись, она видит, что он обнимает ее. Капля пота течет по его шее на простыню. Сегодня у него такие же красивые руки, как вчера.

В бухте шумит море. Как всегда. Глянцевое. Соленое. Бухту обрамляют горы. Словно вырезанные из бумаги. Почему морской отлив всегда начинается к вечеру — одна из загадок природы, которую Сабатин не хотелось бы разгадать. Зэт практичен. Он достает из пакета две пары очков для плавания.

Мы никогда не плавали вместе, никогда.

Мы многого не делали вместе. Под водой она чувствует прохладу его тела, гораздо более смуглого, чем ее собственное.

Когда они возвращаются в отель, уже почти темно. Нет, Зэт, перестань! Она обещала позвонить домой, это легче сделать в темноте. С мобильного, конечно, хотя это значительно дороже.

Привет, Франсуа. Да, полет прошел хорошо. Брус лё Шато — прелестный город, да. Гм, да, он находится недалеко от тех пещер, где делают рокфор. Особенный рокфор, только из этих краев, говоришь? Если успею, обязательно купить? Да, хорошо. Но мне кажется, это будет сложновато. Этот звук? Это какой-то рекламный автомобиль… я не знаю… да, но обязательно куплю. Детям привет. Пока.

Телефон лежит у нее на коленках. Думаешь, было слышно, что из этой дурацкой машины кричали не по-французски? Она поворачивается к Зэту, лежащему в шезлонге. Ей хотелось бы поговорить с Франсуа, когда Зэт не слышит, но ей казалось неуместным попросить его выйти, а из ванной она звонить не хотела.

Нет, не думаю, отвечает он так, как должен ответить.

Если тебе надо позвонить домой, я могу выйти.

Нет, я неразговорчивый тип.

Зэт, я без ума от тебя!

Тогда нас двое.

Ты и я?

Нет, я не это имел в виду, смеется он немного напряженно. Нет, от него я не настолько без ума.

Ты о себе?

Он устало трет глаза.

Но любить себя надо обязательно, иначе ты не можешь любить других.

Зэт встает с шезлонга. Да, да, какая-то библейская чушь.

Нет уж. Библейская — да, чушь — нет.

Хорошо, пусть так. Пойдем в ресторан?

Но это важно!

Есть?

Какая-то кошка громко мяукает во дворе, чтобы все обратили внимание на то, что она поймала мышь.

Если бы не мальчишка, который воплощает детскую мечту своего отца и с мигающими фарами ездит по площади в новом полицейском автомобиле, который, к сожалению, слишком мал для папы… если бы не более взрослые мальчики, которые, к ужасу матерей, катаются на скейтбордах… можно было подумать, что находишься в тех временах, когда Джульетта мечтательно вышла на балкон, пока Ромео — так же мечтательно — стоял внизу у колонны.

Они сидят на площади. Это своего рода помещение. Потолок покрыт звездами. Цикады, детские голоса, звон столовых приборов и повторяющиеся обещания продавца лотерей о богатстве являются неотъемлемой частью интерьера. Обычно она любопытна и интересуется историей того места, где находится. Сейчас ей все равно, что здесь когда-то были венецианцы. Единственное, что она знает, — это то, что она здесь и сейчас. С ним. Но она не уверена.

Зэт. Ты делаешь меня счастливой!

Хорошо.

Только бы у нее было зеркальце в сумке. Тогда бы она достала его, повернула к нему и рисовала им эти свои слова. Хотя бы маленькое. Но у нее никогда нет в сумке зеркальца.

Она говорит. Говорит о своих детях. Останавливается, говорит о своей работе.

Ты хочешь кофе?

Нет, спасибо, иначе я не усну.

А кто говорит, что мы будем спать?

Они идут вдоль пристани, мимо уличной дискотеки, где свет и звук тяжело ударяются о каменную стену, идут через туннель, к чему-то более светлому. Снова тихо, и они возвращаются к бухте. Спускаются к пляжу.

Поцелуй меня, Зэт!

С удовольствием.

Она срывает платье. Поймай меня! Сабатин бежит в воду, которая сейчас черная и плотная, как бархат, расшитый золотом. Свет на другом берегу мерцает, как бриллиант. Она плывет, и между ее руками раскрывается веер мерцающего золота. Зэт?

Берег темный. Он не отвечает. Зэт! Плавание брассом ночью звучит приглушенно.

Зэт? Вся запыхавшаяся, она выходит на берег. Я думала, ты ушел. Я тебя не видела.

Ты холодная, дитя мое.

Почему ты не отвечал?

А есть такой закон, что надо?

Она облокачивается на него и чувствует, что замерзла.

Они лежат под одним одеялом. Птицы, дети и почти все машины спят. Если бы они курили, они бы зажгли каждый по сигарете или, может, одну на двоих. Вместо этого он находит ее руку, и вот она говорит то, что, ей казалось, она никогда никому не скажет. Кроме Франсуа.

~~~

Манон на премьере новой постановки «Медеи». Зимой они с Виолетт ходили на лекции по драматургии. Бобби, который работает в фармацевтической области, послушно следует за своей женой, когда та хочет пойти в театр. Мужа Манон с ними нет, так как он на конгрессе в Марселе, и она, хоть и не собиралась, в первый раз надела свой костюм от Сен-Лорана.

Виолетт мучается тем, что выглядит слишком нарядной в светло-зеленом шифоновом платье, и раздражена, что пошла на этот спор. Красный и черный, кстати, не идут Манон.

Мадам Токе теребит носовой платок, и ей трудно сконцентрироваться на белом прямоугольнике сцены. Значит, Марсель. Она чувствует себя не совсем комфортно в новом костюме.

Зал взрывается аплодисментами. Но дамы не в восторге, в то время как сопровождающий их господин, ко всеобщему удивлению, находит что постановка была превосходной.

~~~

Токе уехал на выходные, но Роз видит, что в квартире до поздней ночи горит свет. Это может быть защита от воров. Она пригласила на ужин девять человек. Взяла стулья у соседей и всю субботу готовила, была в отличной форме вплоть до воскресного утра, когда, вся светящаяся, встречала гостей. А он ничего, тот, с рукой, то есть без руки. На это всегда будешь обращать внимание, это неизбежно. Он не родился таким. Без кисти. Это видно, и где-то в глубине души больно смотреть на недостающее продолжение предплечья. Он, должно быть, так устал рассказывать о случившемся, и Роз попросила друзей ни о чем его не спрашивать. Может, он даже считает, что это странно, поскольку он наверняка к этому привык. Роз рассказывает, что все люди знают друг друга если не напрямую, то через кого-то. И компания активно обсуждает, так ли это, и пробует опровергнуть теорию. Но такие вещи не надо проверять. Роз просто нравится сама мысль, ведь это сближает людей. Ее мама приняла к сведению, что скоро познакомится с будущим зятем, который якобы является отцом Лулу, и сидит со своей внучкой в первый раз с субботы на воскресенье, оснащенная детским пюре и нацеженным грудным молоком своей дочери. Странное чувство! Роз чувствует облегчение, какого давно не чувствовала, и ни разу за вечер она не занавешивает окно.

Жан, коллега из клиники, два дня заменял Эрика, но это, по правде говоря, было не совсем удобно мадам. Скучный тип!

У детей все хорошо, Сабатин привезла им только шоколад. Ой, я забыла рокфор, прости, Франсуа.

Я все равно по тебе скучала, — Роз расстегивает верхнюю пуговицу его рубашки.

Манон очень молчалива, но у него так много работы в связи с конференцией в Марселе, что Зефир этого не замечает.

Все опять идет своим чередом.

Зефир возвращается с работы, и уже по запаху в коридоре знает, что Манон дома. Она в душе. С чего это? На комоде лежат два билета в Венецию. Она выходит на кухню в кимоно. У тебя был хороший день?

Замечательный.

Молчание.

Что делают на комоде эти два билета?

Ждут, когда ими воспользуются.

В смысле?

В прямом. Честно говоря, мне кажется, пришел наш черед.

Что она имеет в виду? Может, было бы целесообразно сначала спросить, могу ли я.

С каких это пор ты стал целесообразным?

Ну, ты знаешь, с новой работой это не так просто…

Послушай, я так устала быть записью в ежедневнике, которую постоянно переносят. И брак, кстати, — это не то, чем все время пренебрегают.

Я делаю, что могу, Манон. Он в напряжении. Обычно она не такая.

Мы летим в пятницу. В пятницу вечером.

Надолго?

До вечера вторника.

Я не знаю, смогу ли я.

Послушай, у всех людей есть отпуск.

Ты права. Он берет себя в руки. Я позвоню секретарю. Он направляется к телефону рядом с диваном.

Сейчас?

Он смотрит на часы. Время — почти половина десятого. Я думаю, кстати, что она еще там. Много работы.

Манон бросает взгляд на мужа.

Он звонит мадам Флёри. Мадам Флёри… извините, что я так поздно звоню. Да, я знаю. Нет, не поэтому. Я звоню, чтобы сказать, что не приду на работу в воскресенье, понедельник и во вторник. Да. Нам надо найти замену. Но, мадам, даже врачам в престижных госпиталях нужен отпуск. До свидания. Нет необходимости говорить заключительную вежливую фразу. Дама на другом конце провода уже бросила трубку. Капля пота течет по его спине. Он удостоверился, что Манон слышала разговор.

~~~

Но ты же ничего не съела, Сабатин. Обычно ты всегда с удовольствием ешь мой буйабес.

Да, Франсуа, но я…

Послушай, ты случайно не беременна?

Он уже спрашивал. И она уже хочет спросить его, как это могло получится. Но этого она ему не говорит.

В последнее время ты ничего не ела, и, честно говоря, ты какая-то рассеянная. Что-то не так?

Нет, Франсуа, я не беременна. По крайней мере, насколько я знаю.

Что тогда?

Ничего.

Что-то не так.

Уже все.

Что все?

Да нет, я имею в виду, что у меня были кое-какие проблемы с «Publicis».[22]

Ты об этом не рассказывала.

Я не хотела взваливать на тебя свои проблемы. К тому же все уладилось.

Что за проблемы? Сабатин уже выдала одну ложь и с таким же успехом может продолжить. Если сможет. Но для того чтобы быть хорошим лжецом, нужны четыре вещи. Хладнокровие. Хорошая фантазия. Память — даже больше, чем фантазия. И способность недоигрывать. Единственный талант, которым обладает Сабатин, — это фантазия.

Нет, это действительно не важно.

Как хочешь. Франсуа идет к себе в мастерскую. И закрывает дверь. Обычно после ужина он так не делает. А если и делает, то никогда не закрывает дверь. Только днем, когда дети мешают.

Она наливает себе что-то крепкое. Может быть, пастис, коньяк или Marc de Bourgogne. Она не знает, что она пьет. Она лишь чувствует эффект и выпивает еще. Сабатин солгала Франсуа. И это не в первый раз. Ее тянет к себе, тянет к нему, она хочет, чтобы он поднял ее руку над ее головой, ее влечет к тому, что она называет «он». Беспокойство — как кость поперек горла. В ней сидит большой крик. Она хочет выпустить его. В метро. В пустынном месте, рядом с Сеной. В общественном туалете. Она встает под душ. Беззвучно рыдает. Садится. Сидит в позе плода под водой, которая течет, которая продолжает течь. Ее мир рухнул. Она лжет, она изменила. Она забывает про свою работу. Она не слышит, что говорят ее дети. Она не может больше нигде находиться, кроме как под душем. Быть бы ей католичкой. Тогда бы она смогла исповедаться. И получить отпущение грехов. Или это так же неправдиво и фальшиво, как Сакре-Кёр?

Франсуа заходит в ванную. Сабатин? Что с тобой? Я могу тебе как-нибудь помочь?

Он единственный мужчина, которого она любила. Может, любить можно только один раз? И мучение, боль, горе состоят в том, что она влюблена. В другого. Нет, ты милый, Франсуа. Я. Просто. Я просто. Устала.

Ответственность. Только тогда, когда принимаешь ответственность за свои поступки, ты понимаешь, что сделал. Только тогда ты можешь пойти дальше. А до этого ты варишься в собственном безволии. Сабатин безвольная. Здесь, под душем. Утопающая в слезах.

~~~

Манон нашла санаторий, куда можно пристроить Сартра, пока ее не будет. Ей что-то еще надо было сделать? Эти два визита к детективу смущают ее. Они ненужные. Если бы ей нужны были выводы по ее делу, это могло бы закончиться тем, что она должна была бы принять решение. У них, наверное, все не лучше и не хуже, чем у многих их друзей. У Виолетт и Бобби тоже были проблемы. Но такие вещи проходят. Когда Моник и Поль развелись, друзей потеряла она, репутацию потеряла она. Конечно, Манон навещала ее в маленькой квартире около Порт де Лила. Но все это было грустно. У нее даже не было столовой. Она решает попросить мсье Радиге прислать счет до их отъезда.

~~~

Роз в хорошем настроении, и своей подруге Паулин, которая сейчас у нее в гостях, она говорит, что влюблена и что ничего страшного в том, что он женат, нет. Ему скучно с женой, а мы никогда не скучаем.

Ты глупая, меня раздражают твои разговоры. Паулин — большая, толстая, сообразительная девушка, у которой по той или иной причине есть множество знакомых мужчин. Конечно, вам никогда не скучно. У вас же нет на это времени.

Это бред. Есть люди, которым скучно, даже если они вместе пять минут.

С тобой слишком легко. И через неделю, после того, как он зайдет к тебе эти два обязательных раза, ты будешь говорить то же самое? И, кстати, ты говоришь, что у них с женой нет детей? Что тогда удерживает его от того, чтобы развестись с ней и жениться на тебе?

Там что-то с финансами. К тому же она упадет в глазах общества или что-то в этом духе. Но он разведется. Он просто говорит, что это надо тщательно подготовить.

Неужели ты не видишь, что ваши отношения строятся исключительно на его условиях? Мужчина, который просит о таких больших жертвах, их не заслуживает.

Тот, однорукий, — Роз облокачивается на диван, — говорит, что одна рука — счастье по сравнению с безрукостью.

Не похоже, чтобы ты была такой неприхотливой.

Я что, жалуюсь?

Нет, сейчас ты сыта, тебе же только что подкинули косточку.

Какая ты грубая.

Это пройдет. А твоя глупость останется при тебе. Чтоб ты знала. Скажи, если поменяешь мнение и захочешь, чтобы у тебя был хороший мужчина. У меня есть парочка на примете.

Нет, спасибо. Меня не интересует твой арсенал.

А как насчет однорукого?

Роз встает и передвигает на телевизоре две фарфоровые фигурки.

Пятница, утро. Он звонит не переставая, но не хочет оставлять сообщение на автоответчике. Когда, наконец, звучит ее настоящий голос, она говорит, что это автоматический автомат-томат Сабатин Коэн. А он имитирует гудок.

Я скучаю по тебе, говорит она.

Нет, это моя реплика, отвечает он. И поэтому я звоню. Я мешаю?

Нет. Никогда, по какой-то странной причине ты всегда звонишь, когда я одна. Откуда ты это знаешь?

Потому что я шпионю за тобой.

Отлично. Что же я делаю сейчас?

Ты в туалете.

Врешь! Как ты мог это знать?

Я же сказал. Послушай, к сожалению, вечером я улетаю в Венецию.

И долго тебя не будет?

Четыре дня.

Что ты будешь там делать?

Ну… у меня там семинар по виноделию.

Странное, однако, место для проведения семинара.

Странно было бы провести его на Тулэ.[23]

Четыре дня. Это вечность. Через четыре дня луна будет уже на ущербе. Ты видел, какой красивой она была вчера? Почти полная.

Послушай. В полночь ты должна посмотреть на луну. Ты должна посмотреть на нее и подождать, когда я пошлю тебе привет из Венеции.

Обещаешь?

Обещаю.

О нет, я уже скучаю по тебе.

Они говорят еще полчаса. Такие разговоры имеют смысл только для тех двоих, кто их ведет, и они абсолютно бессмысленны для посторонних. Как двое маленьких детей, которые стоят и кричат друг другу бессмысленные междометия по телефону и никак не могут набаловаться.

Зэт, я боюсь, говорит она неожиданно серьезно.

Боишься? Ты не должна бояться.

Я боюсь, что я влюбилась так искренне, что буду вынуждена уйти от Франсуа. Это меня пугает.

Знаешь, все кончится хорошо, а если нет, значит, это еще не конец.

Она смеется. И хочет ему верить.

~~~

Манон звонит Радиге. Включается автоответчик. Он, наверное, протягивает клиентке бумажный платок и делает звук потише. Манон быстро просит его послать счет за расследование. Но проходит пару минут, прежде чем на улице Дюнкерк, 44 на пятом этаже звонит телефон. Радиге звонит Манон. Он уважает ее желание, но не может не обратить внимание на след, который, к большому сожалению, прошел мимо его внимания и который, по его мнению, все-таки имеет значение.

Да? Манон считает, что этой репликой она дает понять, что не хочет слышать, что он выяснил, но ее интонация слишком неопределенная.

Напротив вас, на улице Дюнкерк, 55, живет женщина, которая работает в «Bouquet du Nord» — кафе между улицей Мабёж и бульваром Мажанта. У нее ребенок от вашего мужа. И я подумал, что вам нужно это знать и, возможно, принять какие-то меры. Только подумайте: на той же улице!

Радиге не из тех, кто ошибается. А вот Манон, с тех пор как звонила фотограф, убеждала себя в том, что ты ошиблась номером. Ошиблись номером.

Алло. Мадам Токе. Вы тут?

~~~

Вы совсем обезумели, Эрик? Или просто слегка тронулись? Мадам сидит в гостиной за утренним чаем.

Да, это не исключено. Но на что вы сейчас намекаете?

Ни на что не похоже звонить мне в неурочное время и говорить о замене, отпуске главврача и бог знает о чем, да еще таким повелительным тоном! Я не могу сказать это более четко и однозначно: мы договорились на шесть дней в неделю, семь часов в день. Гибкие часы работы. Отпуск обговаривается за месяц. Это не обсуждается, и если вас что-то не устраивает, я вынуждена взять на работу вашего заместителя, хотя он необычайно скучный. Но, по крайней мере, надежный.

Когда Эрик провожает мадам на физиотерапию, он чувствует себя побитой собакой. Он неразговорчив, делает, что она говорит и покупает те продукты, которые она хочет. После обеда ей надо отдохнуть, и она просит его связаться с тем господином, который будет его замещать, — слово вырывается с насмешкой. Телефон здесь.

Как будто он этого не знал.

~~~

Дети плачут. Старший брат и сестра. Самый младший — еще грудной и спит. Эти двое детей стоят, выпрямившись, между ссорящимися родителями. На улице. Не в первый раз мама выносит ссору на улицу. Ее взгляд тяжелый, как и ее лицо. Темный. Слезы мальчика рисуют полоски на его пыльных щеках. Вязаная шапка, надетая на нем, слишком большая. Слезы уродуют лицо девочки. Отец тормошит сына и говорит что-то на иностранном языке. У цыган так и не появилось собственной страны. У этой семьи, может быть, когда-то было свое место, но это не факт. Мальчику влепляют пощечину, как будто он во всем виноват, как будто именно он не должен плакать. Сейчас он все еще плачет. Но однажды он перестанет, чтобы не плакать больше никогда. Никогда, обещает он себе. В тот день он будет плакать в последний раз. Надо сжать сердце и стать жестким. Когда наступит этот день, даже порка уже ничего не будет значить. Сабатин хочется прекратить это, сказать что-нибудь, что-нибудь сделать. Но она не знает их языка и довольствуется тем, что проносится мимо и пытается не забрать это чувство с собой.

~~~

Это совсем не шикарный ресторан. Не туристический. Довольно забавно, ведь можно было бы подумать, что туристические агентства борются друг с другом за право сидеть среди настоящих гондольеров в бело-синих полосатых майках. Но они — единственные иностранцы. Это место, где обедают гондольеры, и в меню только три закуски, три главных блюда и два десерта. Ничего не изменилось и осталось таким, каким было в первый раз, когда он путешествовал по Европе. Такие же длинные столы. Вино подается в коричневых глиняных кувшинах.

Время — пять минут первого. В последний раз, когда он смотрел на часы, был час дня. Когда двое сидят в ресторане и не разговаривают друг с другом, это привлекает внимание окружающих. И стесняет гораздо больше, чем громкий разговор. О чем они молчат? Они заказали обед. Ждут еду. Когда ее приносят, они тоже молчат. Чего она хочет?

В отеле она ложится на кровать прямо в костюме. На Санта-Мария-делла-Салюте звонят часы. Бьют. Гремят. Заполняют всю комнату, выдержанную в кремовых и бежевых тонах. Ковер такой толстый, что в нем остаются следы. Когда бой часов заканчивается, обрушивается молчание. Тяжелое, как бетон. С тех пор, как они приехали вчера вечером, Манон не проронила ни слова и отвечала односложно. Вчера, когда он выходил, она не спросила, куда он идет. Была полночь; когда он вернулся полчаса спустя, она не спала.

Она лежит на кровати и смотрит в потолок. Сейчас ты должен рассказать мне то, о чем молчишь.

У Зефира во рту вкус жженой резины. Что она хочет знать? Что она уже знает? Что я должен тебе рассказать?

Разве я не ясно выразилась?

Мы поехали в самый романтический город в мире, чтобы провести тренинг?

Честно говоря, я бы хотела, чтобы ты был только моим.

Он погружается в кресло. Оно очень глубокое, с высокой спинкой. Он чувствует себя маленьким. Его мозг отключается. Что она знает? Чем он может ограничиться в своем рассказе? Сабатин, Роз, Лулу? Работой? Ты должна дать мне подсказку.

Знаешь, мне кажется, ты должен начать с конца.

Подойди. Его рука такая же тяжелая, как и все его тело, когда он протягивает ей ее.

Ты не хочешь мне ответить?

Знаешь, у многих мужчин есть подруга, это ничего не значит.

Ничего не значит, что ты спишь с другой женщиной?

Кто сказал, что я это делаю?

Я знаю, что ты это делаешь.

Это прошло.

Но с ребенком ты не можешь расстаться.

Он чувствует облегчение. Странно.

Это было ошибкой, по-другому сказать не могу.

Сколько лет ребенку?

Манон не разрешает себе плакать.

Пол года.

И ты признал отцовство?

Зефир внезапно понимает, что он никогда не сомневался, что Лулу — его дочь. Нет.

Почему тогда ты ходишь с ней к фотографу?

От целлулоида исходит тошнотворный, химический запах, прежде чем усиленный линзой солнечный луч зажигает велосипедную покрышку. Давай пройдемся?

Нет, ты останешься здесь.

Да, но мне нужен воздух.

Включи кондиционер. А твоя работа?

Что с ней?

Почему ты не спас того мужчину в ресторане? Это же твой врачебный долг. Кто ты, собственно?

Кто я? Что ты имеешь в виду? Я есть я.

Но, очевидно, не тот, кто я думала.

Все совсем не так, как ты себе представляешь.

Ты даже не догадываешься, что я себе представляю. Манон начинает шептать, чтобы лучше контролировать свой голос. Почему ты не сдержал врачебную клятву?

Он ослабляет галстук. Понимаешь… Он не знает, где спрятаться. Нет никаких кустов, в которых он может искать укрытия. Лишь голое поле. Потому что я так и не стал врачом, если хочешь знать. И больше мы об этом не говорим.

Это ты так думаешь. Мы только начали.

Но, Манон. Он встает и идет к окну. Все закончилось, я же сказал.

Что?

С другой. Все кончено.

Это тоже кончено.

Что ты имеешь в виду, Манон? А путешествие? Мы же только приехали.

Мне нужно подумать. Она садится к нему спиной на край кровати.

Манон, я люблю тебя.

Муха жужжит в отчаянной попытке вылететь из окна.

И ты хочешь, чтобы я в это поверила?

Ее голос никогда не был таким. Как у раненого животного.

Я прогуляюсь.

Алло, Сабатин?

Зэт, это ты?

Не знаю.

Какой ты обманщик, Зэт. Я стояла и смотрела вчера полчаса на полную луну. Но никакого привета не было, совсем никакого.

Он отлично это знает. Когда он недавно говорил ей об этом, он был полностью уверен в том, что сможет это сделать. Но вчера, когда у Большого канала смотрел на светящийся круг, он споткнулся о свою мысль. Нет, я знаю. Нельзя сомневаться. Но я засомневался на мгновение, и не получилось. Мне жаль.

Мне тоже, Зэт. Я была так уверена, что ты пошлешь мне привет. Она действительно расстроена.

Но зато, Сабатин, или — вместо этого… может, ты приедешь в Венецию?

В смысле?

В прямом.

Сейчас? Да?

Да.

Но что я скажу Франсуа? Она начинает плакать в телефон. Я не могу больше лгать, Зэт. Просто не могу. Нельзя лгать тому, кто тебе дорог. Это ужасно. Я не могу.

Кто сказал, что существует только одна правда? Его голос странный, когда он это говорит, почти беззвучный. Здесь большая фотовыставка.

Да?

По крайней мере, она может открыться. Я закажу номер…

Но у тебя, наверное, есть номер?

В смысле, двухместный номер. Я скоро тебе позвоню и скажу название отеля. За билет плачу я.

Но, Зэт…

Он положил трубку.

Рядом с телевизором звонит телефон. Легко догадаться, что в гостиной, там, где телефон стоит рядом с телевизором, маленький и недовольный ребенок.

Алло, Роз, ты слышишь меня?

Да, алло. Это ты?

А что, не похоже?

Похоже. Как хорошо, что ты звонишь. Ты уже покатался на гондоле?

Нет, это развлечение для молодоженов и тупых американских туристов. Тебе что-нибудь привезти из Венеции?

Какой ты внимательный. Какие-нибудь красивые-красивые-красивые золотые туфельки.

Какой у тебя размер?

Токе, ты отлично знаешь. Ты же сам говорил, когда я ходила в твоих ботинках, — на шесть размеров меньше, чем у тебя.

Да, точно.

У тебя все хорошо? Мне кажется, ты немного…

Нет, все в порядке. Мне нужно вернуться на совещание, и я не хочу тебе больше мешать; какая, однако, малышка сегодня сердитая.

Токе. Ты доставил мне огромную радость.

Он стоит в телефонном пузыре рядом с Академией. Причаливает вапоретто. Элегантная женщина с двумя хорошенькими детьми идет быстрым шагом по мосту. Он сразу замечает ее. Это она.

Женщина, которую он встретил в поезде двадцать лет назад. Он уверен настолько же, насколько не уверен. Направляется в ее сторону. Она останавливается и раскрывает коляску для младшего. На ней белые кожаные перчатки, хотя, должно быть, в них жарко, шелковое платье цвета лаванды и белый шифоновый платок на голове и вокруг шеи, темные очки, à la Грейс Келли. Тогда, в поезде Рим — Венеция, она тоже была похожа на актрису кино. Они вели длинный философский разговор, какой можно вести, только если ты молод и можешь одновременно понимать все и ничего. Они проговорили всю ночь. Она была красивая. Она все еще такая. Эти двадцать лет украшают ее. На следующий день она пригласила его на свой день рождения. Но когда он пришел по условленному адресу, то увидел, что это был дворец на рио де Сан-Кассиано, с ковровой дорожкой на лестнице, большой моторной лодкой на двенадцать человек, светлыми кожаными стульями и красно-белыми полосатыми ограждениями, маркирующими место причала. Мужество покинуло его.

Когда он вернулся в Париж три недели спустя, в почтовом ящике он нашел от нее письмо. Почему он не пришел?

Он так никогда и не ответил, но часто думал о ней.

Она идет по площади перед Академией и даже не догадывается, что именно он стоит и провожает ее взглядом.

Если это, конечно, она. Она исчезает за углом, и он этого никогда не узнает. Упустить такой случай!

В его голове полная тишина. Несовершённый поступок нельзя изменить. Сколько жизней никогда уже не проживешь? Может, его жизнь была бы другой, если бы он пошел по ковровой дорожке?

Может, его жизнь — результат как несовершённых поступков, так и тех, которые совершил? Он не знает, поскольку не задает себе этот вопрос.

Он стоит здесь, посередине площади, где печет солнце, ему не хватает воли, энергии, в его голове сейчас все синее. Эти два звонка он сделал автоматически. А звонил ли он вообще? Может, он это выдумал? Какой следующий ход Манон? Чего она хочет?

Вопрос о том, чего хочет он, не существует. Он механически переставляет ноги. Единственное, что он точно знает, — это то, что разговор с Манон был реальным.

Он все еще чувствует где-то в глубине его вкус. Он идет по переулку, вдоль канала, через мост. Мужчина в лодке, нагруженный «Sanpellegrino», вынужден нагнуться, чтобы проплыть под мостом. Он идет мимо лодочной мастерской вниз по переулку. Постиранное белье сушится между домами, стоящими здесь так близко друг другу, что солнечные лучи достигают брусчатки лишь тогда, когда солнце в зените. Именно поэтому площадь впереди еще более светящаяся и выглядит больше, чем есть на самом деле. Он не знает, как долго он блуждал, но обнаруживает, что сделал круг. На другой стороне канала, прямо там, на конце маленького моста, находится отель «Pensione Accademia». Во всяком случае, так написано на железных воротах. Он бронирует двухместный номер и говорит, что придет через полчаса. Моя жена приедет позже. Он садится на вапоретто до Санта-Мария-делла-Салюте.

Фасад отеля сейчас в тени. Ставни в их комнате все еще закрыты. Ваш? Он говорит, что ему нужно ненадолго взять свой паспорт. Вышла ли его жена или она еще в комнате? Не будет ли администратор так любезен передать ей через полчаса это сообщение? Бланк отеля слишком большой для той строчки, которую он пишет в верхней части листа.

Часть мозга, отвечающая за счастье, должно быть, находится очень близко к той, которая отвечает за несчастье. Сабатин сидит в самолете. На ней темные очки. Она вынуждена их надеть. Но не потому, что утреннее солнце слепит глаза. Она не спала всю ночь. Франсуа тоже. Она не подготовилась к разговору, и получилось, будто слова просто выпали из ее уст. Франсуа, я вынуждена тебе кое-что сказать… в действительности, больше ей ничего не надо было говорить. В тишине, которая наступила в то же мгновение, она уже знала где-то в глубине души, что делает нечто неправильное и непоправимое.

Когда они встретились, Франсуа и она, у нее было ощущение, что она сливается с жизнью. Ощущение гармонии. Просто гармонии. Как в те редкие весенние дни, когда нет никакой разницы температур между воздухом и кожей. Это ощущение не покидало ее много лет. Как будто никакое зло не могло ее победить. Она чувствовала себя окруженной любовью и доверием. Но в последние годы именно она тянулась к нему. И вот он сказал: ну, тогда ты можешь выйти в ту дверь, которую открыла сама. Он сказал это абсолютно равнодушно.

Но, Франсуа, я просто не могу тебе лгать. И она все равно сделала это сразу после того, как сказала, что поехала на пару дней в Венецию, чтобы подумать. Одна. Так и сказала. И она попросила его ничего не говорить детям до ее возвращения.

Она сидит здесь, в самолете, смертельная усталость сталкивается с радостью от мысли увидеть Зэта. Через два часа.

Он сидит перед отелем. Загорелый. С закрытыми глазами. Он вздрагивает, когда она закрывает ему глаза руками.

Прости, я тебя напугала?

Он выглядит уставшим и немного напуганным. Нет, лжет он, ни капельки.

Она чувствует то, чего раньше не замечала. Прости.

Зэт берет ее маленький чемодан. Она вообще взяла с собой хотя бы нижнее белье? Зубную щетку? Она понятия не имеет, что у нее с собой. Когда он закрывает дверь, он спрашивает: можно пригласить тебя в постель? Он не занимается с ней любовью. Берет ее. Грубо. Бесчувственно. И засыпает, навалившись на нее всем своим весом.

Она ощущает во рту одновременно сладкое и соленое. Плач исходит прямо оттуда, где обычно прячется. Из глубины ее души. Но он не просыпается. Он слишком устал… Сабатин трясет, как в лихорадке.

Чашка кофе во «Флориане» стоит столько же, сколько вчерашний обед. Несмотря на темные очки Манон закрывает глаза. Если слушать музыку, можно подумать, что находишься в Будапеште. По разговорам за соседним столом кажется, что в Токио. Почему она не возвращается домой? Когда не можешь находиться нигде, то все равно, где ты. Она открывает первую страницу романа «Враги. История любви» и перечитывает первое предложение. Еще раз. Но слова и буквы не имеют никакого смысла, они разбегаются. Прочь друг от друга. Как железные опилки во время физического опыта.

В его сообщении написано, что он с ней свяжется. Но не написано, где и когда. За что он ее так наказывает?

Еще до свадьбы она знала, что он никогда не будет принадлежать ей до конца, это было частью его обаяния. Было много зон, которых ей нельзя было касаться. Таковы были правила игры. Но в этой игре все участники в конечном счете проигрывают. Жизнь конечна.

Она снова закрывает глаза. Солнце печет, воздух тяжелый, как перед грозой, которая никак не грянет.

Манон, должно быть, заснула, так как вдруг слышит, что книга выпала из ее рук, а предложение «это было вчера?» мучительно вертится в ее голове. Она не спала всю ночь и не знает, откуда взять силы, чтобы перейти на другую сторону. Ее ноги тяжелые, словно налитые водой. Только бы она могла вызвать такси.

Подать сигнал официанту, что она хочет заплатить, требует определенных усилий. Шлеп! Птичий помет светло-коричневый и густой.

Он валится на ее плечо, на грудь. Цифры на чеке растекаются, когда она расписывается на нем.

У Сабатин звонит телефон. Зэт в ванной. Голос Берт какой-то странный. Она была у врача, и у нее обнаружили узел в груди. Нет. Берт! Только не Берт. Ее любимая Берт. Всегда такая веселая. Букет из живости, ума и хорошего настроения. Когда она думает о Берт, первое, что приходит на ум, — это ее смех. Светлый и звонкий.

Ты не можешь прийти ко мне, Саба?

Нет ничего, чего бы я хотела больше, но я… я в Венеции. С ним. Я была вынуждена все рассказать Франсуа, Бе-Бе. Но Франсуа не знает, что я здесь с Зэтом. Ты говорила с Патриком?

Да, он придет завтра. Саба, а нужно было рассказывать? Ты не могла скрыть это и подождать, когда все пройдет?

Но это не пройдет так легко, обман никогда не проходит. Ты не понимаешь. Я влюблена, и мне кажется невозможным, что он совершит ошибку. Недавно, когда он случайно пролил чай на мой компьютер, я подумала, это какое-то недоразумение.

Берт смеется.

Но мы не должны говорить обо мне…

Нет, должны, говорит Берт командным тоном. Когда ты вернешься?

Сабатин вдруг понимает, что она не знает, когда. Через несколько дней. Бе-Бе, я уверена, ты справишься. Когда говоришь что-то, в чем сам не уверен, лучше помолчать. Ты прекрасна. Ты должна справиться. Вот это совсем другой разговор.

Я действительно расстроена, что ты вынуждена была все рассказать Франсуа.

Но разве лгать — это не самое ничтожное в жизни? Да еще тому, кого любишь?

Не могла бы ты не быть истинной женщиной и не брать на себя всю вину, а? Помни, что двери брака отрываются изнутри.

Сабатин внезапно приходит мысль, что Франсуа тоже говорил о двери, но по-другому.

Он много лет не следил за своим садом, говорит Берт. А когда забываешь об этом, то приходит другой и делает это за тебя.

Они были неразлучны в любую погоду. Они утешали друг друга, они смеялись до умопомрачения, и прямо сейчас они хотели бы сидеть, повернувшись друг другу, на большой кровати, как они часто делали.

Бе-Бе, ради меня и Патрика. Ты должна, ты просто обязана мобилизовать всю свою энергию, чтобы выздороветь. Слышишь? Ты будешь ходить на процедуры?

Ну да, по полной программе. Начинаю завтра. Но я не в первый раз буду ходить в платке. Кстати, мне идет. Будем надеяться, меня не затронет запрет на ношение платков.

Ты чудо, Бе-Бе. Увидимся совсем скоро.

Да.

И… Саба… перестань плакать, слышишь? Жизнь для живущих, не так ли?

Когда они положили трубки, Сабатин сидит еще немного с закрытыми глазами. Слезы текут сами собой, и она шепчет «Ми Шеберах», еврейскую молитву о больных: пусть тот, кто благословил наших предков-патриархов Авраама, Исаака и Иакова и матриархов Сару, Ребекку, Рахиль и Лию, благословит и вылечит Бе-Бе, которая больна… Она даже не знала, что помнит эту молитву и не думала о ней. Она слышит, что он все еще в душе. Она скидывает толстый белый халат отеля на кровать и встает к нему под душ.

Она никогда не устанет смотреть на него. Волосы на его ногах собираются в полоски. Ей кажется, что она никогда этого не видела. Черная, белая. Черная, белая. Знаешь что, Зэт?

Нет, и я не уверен, что хочу знать. Ты голодна?

Если бы я ела мясо, я могла бы съесть корову.

Пойдем, мы найдем для тебя сирену.

Сабатин не ест ничего, что имеет душу, но на жабры это не распространяется.

Пожалуйста, маринованную зубатку, тушеного морского конька, копченую колюшку с гарниром из рачков-бокоплавов и морской травы.

Официант, извиняясь, взмахивает рукой и сообщает, что он говорит только по-итальянски, но может принести меню на французском.

Спагетти с мидиями. В детстве она ела мясо, но только кошерное, а моллюсков — нет. Сейчас, наоборот, разве что моллюски не кошерные. Совсем наоборот, то есть.

Я чувствую себя как Леди с Бродягой.[24]

Да, спасибо за комплимент.

Зэт, ты прекрасен.

Мужчинам это не говорят.

А я говорю. Зэт?

Да.

Я рассказала мужу.

Он не говорит ей о Манон. И он, кстати, не знает, проведала ли Манон о Сабатин, или она знает только о Роз и Лулу, и еще о работе.

Она не рассказывает о Берт. Не хочет.

Он смотрит не на нее, а сквозь нее. Завтра в первой половине дня у меня совещание, ты сможешь побыть пару часов одна?

Она кивает, но не уверена. Скучает по детям. Если не будет грозы, то я взорвусь, говорит она, чтобы переключиться.

Извини, я вынужден позвонить.

Ты можешь взять мой телефон.

Нет, глупо звонить через Францию. Он звонит в отель. В другой отель. Просит администратора передать мадам Токе быть в номере завтра в десять.

Еврейская пословица гласит, что десять врагов не могут навредить одному мужчине так, как он может навредить себе сам. Она скучает по жизни. Своей.

Что ты будешь делать завтра?

Завтра у меня встреча с итальянским виноделом.

А…

«Мое сердце раскрывается, когда я слышу твой голос, как раскрываются цветы навстречу утреннему солнцу», поет Далила, и сердце Самсона тает.

Зэт подарил Сабатин шелковое платье в цветочек. У нее слишком горячие руки, чтобы держать его за руку. Театр «Феникс», как печка. Ей дурно.

Зэт, я была абсолютно уверена, что ты пошлешь мне привет с луны.

Манон, нет, Сабатин, я хотел это сделать. Я стоял на лестнице перед Санта-Мария-делла-Салюте, но… Однажды, когда мне было восемнадцать-девятнадцать лет, я был с приятелем на Ривьере. Был день, и море было глянцевым, глянцевым как отполированный пол. И я знал, да, я знал это. Знал, что могу идти по воде. Я знал, как это будет, чувствовал это своим телом. Я знал, что могу. Но в тот момент, когда я поднял ногу, чтобы сделать это, капелька сомнения пролилась на мою уверенность. И чувство исчезло. То же самое было с луной.

Гром гремит над Мурано. Стоит давящая жара, скоро должен полить дождь.

Мне плохо, Зэт.

Он не слушает ее.

Я думаю, что у меня сотрясение сердца.

Он не слушает, что она говорит.

Время почти то же, что вчера. Кошка лежит на теплой жестяной крыше. Она похожа на сову. До земли очень высоко. Там, на самом верху, она лежит, навострив уши, и смотрит вниз, на улицу.

Они лежат в кровати, накрывшись только простыней, мокрые от жары. Ей нравится его запах пота. Она лежит, прижавшись к его подмышке.

Не жарко иметь волосатую грудь?

Засыпая, он бурчит что-то себе под нос.

Поиграй со мной, шепчет она, ты не хочешь немного поиграть?

Он натягивает между ними пододеяльник, его тело не касается ее, он в другой стране. Он спит. Зэт, который обычно довольствуется тремя-четырьмя часами сна.

Гроза сродни оргазму. Небо извергается волнами, каскадами воды. Сабатин выкарабкивается из кровати. Даже это его не будит. Она надевает через голову новое шелковое платье, пишет в темноте помадой на зеркале «вышла» и выскальзывает из комнаты.

Ночь бела от дождя. Что она наделала? Она думает о Франсуа, который лежит сейчас на своей стороне их двуспальной кровати. Дети — каждый в своей. Что она наделала? Такое чувство, как будто внезапно стало слишком поздно. Она плачет, когда идет дождь, рыдает, когда гремит гром. Она не может промокнуть больше, чем уже промокла, но для полноты картины она встает под водосточную трубу; отовсюду течет вода. Она воет. Дождь хлещет в ее туфли. Смертельно уставшая от жизни, горя и той боли, которую она причиняет другим, она возвращается в отель и будит ночного портье. Он смотрит на нее с состраданием и удивлением. Она не взяла с собой ключ.

~~~

Манон сидит в кафе отеля на втором этаже. На стенах темные шелковые обои, сквозь темно-фиолетовую легкую органзу открывается вид на Санта-Мария-делла-Салюте. На ней костюм, который он еще не видел. Ей идут холодные тона. Она одна и, когда он входит, она не отрывается от книги, хотя, конечно же, замечает его. Он спрашивает, можно ли ему присесть. Ее макияж безупречен. Ее голос похож на цвет ее одежды.

Он не подготовил никакой речи и не знает, что будет говорить. Манон смотрит на него, и, к счастью, заговаривает сама.

Может быть, ты думаешь, все эти годы я была верна тебе. Я не знаю, так как понятия не имею, кем был мой муж и что он думал. То болото лжи, в котором ты находишься, не имеет ко мне никакого отношения, это твое дело. Я же, со своей стороны, никогда не лгала о своей неверности, так как о ней никогда не было речи. Но теперь ты должен знать, что когда я бывала в тюрьме Санте, то это были не просто дружеские визиты. Раз в неделю нас отводили в комнату с накрытыми белой клеенкой нарами. Там лежало чистое постельное белье и презервативы. Ему сидеть еще десять лет за экономическое преступление. Я считаю, что ты должен это знать.

Ее слова производят задуманный ею эффект. Детали — чистое постельное белье, презервативы — создают сцену. Грубый секс раз в неделю в тюрьме Санте. Его жена!

И, продолжает она уже ледяным тоном, я подумала, что ты это заслужил. Довожу до твоего сведения, что ты останешься ни с чем, поскольку ты не прибавил к нашему браку ничего, кроме долга, а квартира, мебель и все имущество принадлежат мне. Верни мне ключ и сообщи, куда мне послать твою одежду.

Хотя Манон говорит, что не знает, за кем была замужем, она отлично осознает, что ее слова, как нож в сердце.

То есть это значит, Манон, что все эти годы…

Не будешь ли ты так любезен отдать мне ключ?

Он ищет в кармане брелок, его руки дрожат, и ему приходится повозиться с ключом.

Сабатин бродит по городу, ее туфли все еще мокрые, другой обуви у нее с собой нет. Воздух свежий. Желтый, как бабочки-лимонницы. Она думает, останется ли Венеция, если она закроет глаза. Исчезнет ли город, если она не будет на него смотреть? Может, Венеция только там, где меня нет? Открыв глаза, она не понимает, где она, даже не догадывается, но сердце начинает биться сильнее, когда она видит его. Он идет по площади. Сердце ее наполняется радостью, потому что это он. Да, это действительно он, и она бежит за ним, обнимает его сзади. Незнакомый мужчина испуганно оборачивается.

В отеле она наполняет ванну водой и пеной и ложится в ожидании Зэта. Через полчаса он садится позади нее. Кусает ее в затылок.

Зэт, я все время думаю о тебе.

Он шепчет ей, что надо проверить, постелили ли чистое белье. Постелили.

Они сидят в энотеке недалеко от отеля. Это винный магазин, в котором можно выпить вина. Она пила Punt е Mes, по меньшей мере, десять лет назад. Но сначала воды. Еще. Сабатин терпеть не может холодную воду, но любит «Sanpellegrino». Она отогревает ледяную бутылку в своем декольте, пока пьет первый бокал.

Ты этого не сделаешь!

Когда влюблен, то пьешь от жажды. Или от жажды другого.

Возьми, Зэт. Я хочу, чтобы она была у тебя. Сабатин протягивает ему лаковую коробочку.

Что там?

Ну, я же не знаю, поэтому и люблю ее. В ней то молочный зуб принцессы, то код к Форту Нокс,[25] то японское любовное письмо, которое так красиво, что тот, кто его читает, может заставить цвести вишневые деревья. Загадка. И настоящие загадки могут быть разгаданы только тем, кто спрашивает. Мне ее когда-то папа подарил на хануку. А сейчас она должна быть у тебя.

Лаковая коробочка — это подарок, который имеет больший смысл для того, кто дарит, чем для того, кому дарят. Ей трудно расстаться с ней, потому что именно эта вещь стала для нее самой дорогой, потому что она, с тех пор как ей, десятилетней, подарили ее, мысленно клала туда все возможное, потому что она выросла с ней, и поэтому она стала такой дорогой. Для него это просто запечатанная лаковая коробочка с чем-то, что шуршит, когда ее трясешь. Он не в том настроении, чтобы понять сущность подарка.

Спасибо. Можно открыть?

Какой ты глупый. Это же секрет, дурачок!

Сабатин, иногда я думаю, не являются ли два человека закрытыми шкатулками, каждая из которых содержит ключ к другой.

Она смотрит на него. Моя шкатулка открыта. Она не знает, что могла бы завладеть им больше, если бы хотела его меньше. Манон всегда это знала. Манон!

~~~

Все вылеты похожи друг на друга. Но не прилеты. Сабатин звонит Берт. Может ли она переехать к ней на некоторое время?

Зефир сообщает адрес на Монмартре, по которому ему можно отправить одежду. У Чарли только две комнаты, но ничего страшного, это же ненадолго.

Манон, говорит он в телефон, а не взять ли нам еще шестнадцать лет?

Она кладет трубку.

Предложение прозвучало неубедительно, но было честной попыткой примирения. Понедельник, черт возьми! В понедельник он должен забрать Лулу у няни.

Если это еще раз повториться, мсье Токе, я больше не буду с ней сидеть, говорит няня, когда он приходит с опозданием на пятнадцать минут.

Лулу спит, моросит дождь, он садится возле кафе на улице Лафайет и ждет Роз. Как долго она! Он звонит в «Bouquet du Nord».

Токе? Хорошо, что ты звонишь, Роз вся запыхавшаяся, я задержусь на полчаса, столько дел сегодня.

Он звонит мадам Флёри. Эрик? Хорошо, что ты звонишь. Телефон берет Жан, который деловым тоном сообщает, что у пациентки рецидив. Вчера ее выписали из клиники и через три дня операция. Но ты можешь с ней поговорить.

Алло! Голос у старухи хриплый. Нет, я чувствую себя ужасно. Но я вполне довольна, что вы сняли свою кандидатуру.

Снял кандидатуру, что вы имеете в виду?

На вас же совсем нельзя рассчитывать. Эрик! Шарлатан, с которым было весело, но в моем состоянии мне нужен кто-то более надежный и ответственный, и я взяла на работу вместо вас мсье Жана. Жан не способен развлекать меня так, как вы, я сообщила ему об этом, но знаете, жизнь долгая, так что почему бы не получить от нее все самое ужасное? Она задыхается. До свидания, Эрик, вы меня утомляете. Но вы можете заскочить как-нибудь, выпить со мной бокальчик чего-нибудь и получить свои деньги.

Под конец разговора Лулу уже рыдает в коляске за телефонной будкой. Вот она. Наконец-то. Роз.

Токе, я так рада тебя видеть, у тебя все хорошо? Я была счастлива, что ты позвонил и спросил, что бы я хотела из Венеции.

Из Венеции?

Ну да, золотые туфельки.

Про золотые туфельки он забыл, и у него нет никаких сил сочинять историю. Роз, я переезжаю.

Да? Она обнимает его за шею. От жены?

Я встретил другую.

Роз останавливается, от чего коляска дергается. Что ты такое говоришь?

Что слышишь.

Ты хочешь сказать, что встретил другую женщину, с которой будешь жить? Голос Роз резкий. Ты предатель, ты… что ты вообще о себе возомнил?

Перестань кричать, слышишь?

Нет уж, можешь не сомневаться, не перестану. Я, значит, ухаживала за твоим ребенком, сдерживала обещание делать вид, что не знаю тебя, когда мы встречались на улице, а ты шел со своей женой, я терпеливо ждала, что мы будем вместе, и ты вот так вот со мной поступаешь!

Роз, послушай, давай пойдем домой. Мы не можем стоять посреди улицы.

Знай, ты больше никогда не придешь ко мне. Скажи мне только одно, кричит она, скажи мне, ты специально прикидываешься тупым, чтобы легче от меня отделаться, а? Специально? Сволочь. Она плюет ему в лицо и начинает рыдать. Нет, Токе, перестань. Она вырывается. Не тебе меня утешать, идиот. Она поворачивается, чтобы уйти.

Но, Роз… а как же Лулу?

Ты никогда не признавал отцовство. Я сама позабочусь о Лулу. И если ты когда-нибудь покажешься снова… то… знай, у тебя больше нет дочери.

Но, Роз, ты не можешь взять и…

Уж поверь, могу. Слезы исчезли. Она просто зла. Она с коляской перебегает на красный свет. Велосипедист тормозит, падает, кричит ей вслед. Но Роз ничего не слышит.

Для счастья и несчастья действует одно и то же правило — закон Маттеуса: тому, у кого есть, нужно давать, и у него всего должно быть в изобилии; но у того, у кого нет, нужно забрать даже то, что у него есть. Странный принцип заключается в том, что состояние умножает и усиливает себя: когда ты счастлив, то тебе попутный ветер: люди улыбаются, тебе предлагают работу, возвращают деньги с налогов, ты не выигрываешь в лотерею, потому что удачлив в любви. Но когда счастье отворачивается, то ты все еще не выигрываешь в лотерею, потому что неудачи преследуют тебя. Возникает трещина в любви, рушатся иллюзии, растет квартплата и ты падаешь с велосипеда, так что покривилось заднее колесо. Токе помогает мужчине подняться и сует ему коричневую денежную купюру, но велосипедист плюет ему в лицо и бросает купюру на землю. Ему, черт возьми, не нужно сочувствие. Сумасшедшая!

Сабатин приоткрывает дверь в комнату Фредерика. Его дыхание легкое и ровное. Бейсбольная бита стоит около письменного стола, плакат со Снуп Догом над его кроватью еле держится. Она отлично это знает. Он все еще спит с медвежонком. Она не осмеливается идти к Колетт, она так чутко спит, что ее легко разбудить. Франсуа сидит на кухне. Его глаза стеклянные. Бутылка вина, стоящая перед ним, вряд ли первая. Она садится напротив.

Ты можешь меня простить?

Как много раз они сидели вот так, напротив друг друга. Как много раз она смеялась над тем, что он сказал. Это доставляло ему радость. И ей.

Ты считаешь, мы должны говорить об этом? Могу ли я простить тебя? Простить, что ты разбила нашу жизнь? Он подавлен. Сабатин, ты помнишь, когда мы говорили о той синей картине, которую я закончил и которую ты не видела законченной? Тогда я сказал тебе, что я просто почувствовал, что закончил ее. Полностью закончил. Думаю, лучше поговорить об этом.

Но, Франсуа, я не такая. У меня все не так, и ты это отлично знаешь.

Это не только вопрос о том, что чувствуешь ты, как чувствуешь себя ты. Мы обещали друг другу… Франсуа встает, оставляет кран с холодной водой включенным, брызгает водой на лицо. Но разве сейчас это имеет значение. Все не важно. Все, что осталось, — это подмести после представления фантики и попкорн.

Наша жизнь была не такой. Это не было просто походом в кинотеатр, и ты тоже так не думаешь.

Я не знаю, что я думаю, но все разрушить решила ты, Сабатин.

Я не хотела разрушать… это было, просто… как будто меня больше не замечали. Говорят, что двери брака открываются изнутри. И мне казалось, что ты скорее был женат на своей работе, чем на мне. И вот внезапно появился тот, кто увидел меня.

Что я должен сказать в свое оправдание?

Это не обвинение, Франсуа. Это же мне… она сидит и смотрит в потолок, пока слезы текут по ее шее… мне стыдно. Стыдно, что моя жизнь рухнула. Я просто не могла по-другому.

Я это слышал. И знаешь что? Мне кажется, тебе надо идти своей дорогой.

А как же дети? Как же они? Всхлипывает Сабатин. Они что-нибудь знают?

Может быть, ты не чувствовала себя увиденной, он произносит слово с насмешкой, не чувствовала, что тебя чествовали, что за тобой ухаживали, как за принцессой. Но я на самом деле хороший отец и неплохой добытчик. Естественно, я не вмешивал в это детей.

Ты пьян, Франсуа, и это не с сегодняшнего дня. Может, мне остаться переночевать? На диване.

Проваливай к своему Дон Жуану и пусть он отымеет тебя, это же единственное, чего ты хочешь. Я не хочу тебя видеть.

Франсуа, перестань! Позвони мне завтра, ладно? Позвони мне. Я буду у Берт.

Улица тиха. Одинокая машина. Ставни и ворота закрыты. Двое крепко обнимают друг друга. В некоторых окнах горит свет. Что делают люди, когда не спят? Звук на улице, четыре тона, как флейта, — откуда они?

Метро закрыто. Она ловит такси. Улица Драгон.

Простите? Шофер поворачивается к ней.

Улица Драгон, говорит она так, чтобы он ее услышал. Номер 15.

Берт не спит. Сидит в гостиной, завернувшись в одеяло. Бледная. Пойдем, Саба, я заварила чай.

Не снимая куртки, она усаживается на стул. Что она наделала? Что же я наделала?

Ты должна пойти и стереть тушь, она уже вся на твоих щеках.

Сабатин снова входит в гостиную. Я просто не понимаю, что я сделала.

Ты же иначе не могла. Венеция была прекрасной?

Сабатин пожимает плечами. Бе-Бе, я чувствую себя такой… виноватой.

Существует ли что-то более невинное, чем влюбленность? Нет, я просто спрашиваю. Разве ты не поступила в согласии с собой? На самом деле, я думаю ты, вопреки всему, проявила уважение к Франсуа, не обманывая его.

Да нет же, Бе-Бе, я лгала ему.

Но недолго.

К честности, знаешь, не применимы степени сравнения.

Оставь свои детские представления, слышишь? Есть люди, у которых годами длятся отношения. Разве это не более предосудительно, чем то, что сделала ты? Человек совершает ошибки не в силу того, что делает, но в силу того намерения, которое скрывается за поступком. Намерение — вот что главное. И твоим намерением не было причинить ему боль. Ты это сделала, да. Но это не было чем-то, что ты сделала специально. Ошибаться в любви не то же самое, что не любить. И, может быть, кто знает, может быть, вы с Франсуа справитесь с этим?

Нет, к сожалению, я знаю, что, несмотря ни на что, пути назад нет. Грехопадение не то, что можно перечеркнуть. Мы не найдем пути к той невинности, к той откровенности, к тому доверию, что были раньше. Но даже не это самое страшное. Самое страшное — дети, и что ничего не будет, как прежде. Это как позитив и негатив, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Тогда посмотри на это иначе. Ты хотела, чтобы жизнь как-то изменилась. Смотри на это как на открытие, как на возможность, как на необходимость. Я знаю, изменения пугают. Но они необходимы. Не Толстой ли говорил, что изменение — дыхание Бога? Прямо сейчас Франсуа чувствует, что его выкинули из кабины пилота, но ему был необходим толчок. Разве он не замкнулся в себе?

Прости, Бе-Бе, на самом деле это некрасиво по отношению к тебе. Ты начала делать химиотерапию, а я сижу здесь и ною.

Знаешь что, я скажу тебе сейчас одну вещь. Моя болезнь — это просто болезнь. Тебе плохо, и это намного, намного хуже, чем болеть.

Ты не можешь так говорить.

Могу, так как я довольна своей жизнью.

~~~

Когда они расстались в аэропорту, то договорились встретиться завтра, то есть сегодня, в брассери «Balzar» на улице дез Эколь. Сабатин кусок в горло не лезет, и она не знает, как ей доехать до назначенного места. То есть она отлично знает, что это в двух остановках от места, где она находится. Но как? На ней все еще шелковое платье в цветочек, и солнце греет ее в спину, когда она выходит на улицу и идет мимо музея Клюни. Она ждет встречи. И боится снова увидеть его.

Зэт уже ждет ее в ресторане и при ее появлении встает.

У каждой ситуации своя хореография. Они стоят лицом друг к другу между столиками. Он берет ее сумку, потому что на ней нет пальто и потому что он должен что-то взять. Освободить ее от чего-то. Хотя мужчина с женской сумкой всегда выглядит нелепо.

Как я нервничал перед этой встречей с тобой, говорит он. И все ее беспокойство исчезает. Он взял его на себя, хотя, может, это совсем не правда, что он нервничал. Что ты хочешь? Он протягивает ей меню.

Тебя.

Меня, к сожалению, нет в меню.

Но я хочу тебя!

Он облокачивается на стул. Ловит взгляд официанта и заказывает бутылку Vouvray. Но, видишь ли, это, может быть, не так просто.

Он смотрит в окно. Когда ты закончил, осуществил что-либо, хочется упасть. Может, потому что не веришь, что сможешь подняться выше.

Что ты имеешь в виду, Зэт?

Я не знаю, что я имею в виду, просто у меня такое ощущение. Я не думаю, что что-то получится. Мне, по крайней мере, нужна пауза.

Официант наливает белое вино и ставит бутылку в ведерко. Оно кислое, у нее во рту остается неприятный привкус.

Пауза! Ты о чем? Дать волю слезам в общественном месте — особенная месть: смотрите все, напротив какого идиота она сидит. Все могут это видеть. Она даже не пытается сдержать слезы. Что ты хочешь? Чего ты хочешь от меня? Шепот может быть более пронзительным, чем крик. Его слышат все.

Он пьет вино маленькими глотками, отодвигается от стола. Может, не так важно, чего я хочу. Качается на стуле, как непослушный школьник.

Но если ты ничего не хочешь, ты делаешь всех несчастными. Это кончится тем, что ты все потеряешь. Потеряешь жену, потеряешь меня, дочь.

Это возможно. Совсем даже не исключено.

Тогда желай меня! Возьми меня. Владей мной.

Он передвигает бокалы на столе и протягивает ей руку. Успокаивает ее.

Что ты делаешь со мной? Что же ты делаешь?

Я не знаю.

Знай же. Я здесь! Ее спина горит. Она уже чувствует жар на затылке. Можно мне стакан воды? Что тебя останавливает?

Понимаешь, самое главное для меня — никому не сделать больно.

Да, но ты причиняешь боль мне, я ведь тоже человек. Меня нет в этом математическом уравнении?

Они так и не успели заказать обед. Она извиняется, идет в туалет, берет с собой сумку. Просит у официанта разрешения выйти через служебный выход. Стоит на заднем дворике рядом с мусорными контейнерами. Рыдает, глядя на еле заметную на дневном небе луну.

На подъеме влюбленные всегда вдвоем. Но если сорвался один, второй тоже остается в одиночестве.

~~~

Манон выходит из автобуса, сдвигает очки на макушку, проходит через охрану и показывает свою карточку. Она открывает сумку, позволяет смотрителю проверить содержимое. После этого проходит через металлоискатель и идет дальше. Заключенный сидит по другую сторону решетки. У них есть полчаса. Она садится, четко осознавая, что ложь хуже, чем измена, и что она причинила своему мужу боль.

~~~

Лето. Все окна и коробки стоят открытыми в маленькой квартире на улице Бланш. Она использует школьный атлас как подставку для письма.

Это я. Я сейчас почти голая, но ты есть в моей жизни, в моем сердце, там, где живет боль. Так случилось. Не знаю, как мне забыть тебя. Не знаю, забудешь ли ты. В Греции я сказала тебе о том, что меня переполняло, но тебя очень трудно любить, потому что твое сердце как треснутый кувшин, и та вода, которую в него наливают, медленно вытекает вновь и вновь. Надеюсь, что наш роман тебе для чего-нибудь пригодится. Иначе во всем этом не было никакого смысла. Как же нам было… хорошо! Помни об этом. Спасибо за все. Спасибо, что ты есть. Я.

Письмо написано, но не отправлено. Так как адрес получателя неизвестен.

~~~

Один мужчина сказал однажды одной женщине, что можно любить двумя руками. Он сказал это не только ей. Может быть, это было для него просто красивый фразой, может, он верил в то, что говорил. Одна из женщин не обратила на это внимания. А другая вдруг вспомнила эти слова и рассмеялась. Хотя тут не над чем смеяться. Да еще посреди улицы. Она идет к мужчине с голубыми глазами, у которого только одна рука.

~~~

Если бы погода была животным, это был бы орангутанг, который лежал бы в углу клетки. Тяжелый орангутанг, страдающий одышкой. Тени не существует. Парижане, которые все еще в городе, поливают растения на балконе рано утром и еще раз, когда солнце уже зашло. В шикарных ресторанах полив цветов происходит автоматически из леек, установленных на карнизе. Беременная женщина садится на стул и заказывает стакан воды. Здесь не подают бесплатную воду. Она плачет.

Эта коричневая сумка слишком тяжелая. Он перевешивает ее с одного плеча на другое. Полицейские перед Дворцом юстиции парятся в длинных сапогах, поверхность Сены сегодня маслянистая. Он идет вниз, вдоль причала, мимо зоомагазинов, там, где в свое время был куплен Сартр. В воде лежит зеленый спасательный круг со спасательной вехой. Он ничего не означает, не указывает, просто лежит. Там. Зеленый. Когда, собственно, начался день? И как такое может быть, что он уже почти закончился? Штативы с открытками и тетрадками перед книжным магазином «Gibert» уже завозят внутрь. Странно, однако, печатать такой большой плакат с таким некрасивым мужчиной. Он похож на жабу. Он, наверное, написал новую книгу? У писателя маленькие, но выразительные глаза. Мужчина, который останавливается и смотрит на плакат, смотрит, не видя. Он заходит в книжный магазин, где лежат книги Токе.

В одном кармане денег у него немного. А в другом достаточно, чтобы купить один экземпляр. Магазин закрывается. Он садится на скамейку. Смотрит на имя, написанное на бежевом фоне, на обложку с красными рамками. Его фамилия. Он не голоден, но не купить ли ему что-нибудь поесть? Он устал от хлеба. Устал от сыра. Устал от хлеба с сыром. Может быть, глупо было тратить деньги на книгу? Но она — своего рода доказательство существования. Коричневая сумка стоит на скамейке рядом с ним. Можно прилечь. Он устал.

Он очень устал.

Примечания

1

«Прекрасная эпоха» (фр.). Речь идет об особняке рубежа XIX–XX вв. Здесь и далее примеч. пер.

2

Дорогой (фр.).

3

Дрянной, отвратительный (англ.).

4

Черт! (фр.)

5

Черт возьми! (фр.)

6

Давай, малышка! (дат., англ.)

7

Ищите женщину! (фр.)

8

Крепкая настойка (фр.).

9

Стейк с перцем (фр.).

10

«На авиньонском мосту» (фр.).

11

Искатель брака по расчету (англ.).

12

«Четыре розы» (англ.).

13

Высокая кухня (фр.).

14

Матерь божья! (итал.)

15

«Оплата по результату» (англ.).

16

«Рай» (фр.).

17

«Маленький рай» (фр.).

18

«Нет, ни о чем, я не жалею ни о чем» (фр.).

19

Способ стелить постель и одеяло.

20

«Почему я влюбился?» (англ.)

21

«Все, что тебе нужно, — это любовь» (англ.).

22

Крупная французская медиагруппа.

23

Легендарный остров на севере Европы.

24

Мультфильм студии Уолта Диснея.

25

Военная база в штате Кентукки, место хранения золотого запаса США.

Content

Иселин К. Херманн
Домино

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания