Марина Крамер

Визит с того света, или Деньги решают не все

– Мне нужна помощь…

Человек поправил начавшую изрядно седеть шевелюру, прошелся по кабинету, заложив руки за спину по старой привычке, приобретенной в местах, куда законопослушные граждане не попадают, и остановился прямо перед большой картиной. Изображенная на ней брюнетка с длинными волосами и зажатым в зубах за дужку старым ржавым амбарным замком чем-то неуловимо напоминала ему одну знакомую. Такой он знал ее все годы – дерзкой, непокорной, красивой. Такой – с испачканным своей или чужой кровью лицом – он неоднократно видел ее. И только эта женщина могла сейчас дать ему дельный совет и подсказать направление, в котором двигаться. Несмотря на молодой возраст, она была куда хитрее и изворотливее многих, в том числе и его самого, и Ворон – под этим именем знали этого человека в городе – не мог не признавать этого.

Разговор о помощи он вел сам с собой в полумраке огромного кабинета в ночном клубе «Матросская тишина», и даже охране не позволено было вмешиваться. Ворон попал в довольно затруднительную ситуацию, выхода из которой не видел или просто пока не мог нащупать, и это страшно раздражало и выводило из себя. Необходимость же обращаться за помощью к старой знакомой просто убивала – он, взрослый, солидный, уважаемый человек, вынужден идти на поклон мало что к бабе, так еще и моложе его. Это означало признать свою несостоятельность – в который уже раз!

Но выхода не было. Если протянуть время и продолжать лелеять собственную гордость, то вполне вероятно, что окажешься, гордый, и в могиле. А там все равно – на какой бок у тебя сдвинулась воображаемая корона. Неважно это – в гробу-то.

БРИСТОЛЬ

Машина «неотложки» только что отъехала от дома, и Мэриэнн наконец позволила себе расплакаться, осев по дверному косяку прямо на крыльцо. Все время, пока бригада медиков оказывала помощь мужу и грузила его на каталку, она держалась, но теперь силы оставили ее.

Утро не предвещало ничего плохого – в кои-то веки показалось бледное солнце, они с Джеком уже планировали, как заберут из школы Грега и вместе отправятся в парк прогуляться, и вдруг он, как-то странно закатив глаза, рухнул на пол, хватаясь за сердце. Она даже не сразу поняла, что произошло – муж иногда любил вот так пошутить, но сейчас с ним явно что-то произошло.

– Джек… Джек, что с тобой? – Она опустилась на колени и приложила ухо к его груди – сердце не билось.

Она метнулась к телефону, быстро набрала номер и продиктовала адрес. Вернувшись к мужу, разодрала майку на его груди и принялась за непрямой массаж и искусственное дыхание. В одиночку делать это было тяжело, но выхода не было. Через какое-то время она почувствовала, что сердце вновь забилось, перевела дыхание и услышала звонок внизу – это приехали медики.

– Инфаркт, – констатировал высокий худой мужчина, когда после всех мероприятий им удалось стабилизировать состояние. – Вашему мужу необходима госпитализация.

– Я понимаю. Могу я проехать с вами?

– В этом нет нужды, мэм, он в надежных руках. Но вы сможете получить более подробную информацию чуть позже, в кардиологическом центре университетской клиники.

– Спасибо…

Прорыдавшись на крыльце, она с трудом поднялась и вошла в дом. Планы рухнули, но не это самое страшное. Это уже не первый инфаркт у мужа, ситуация угрожающая. Она всерьез испугалась, что может остаться одна.

От горестных раздумий ее оторвал звонок мобильного. Едва взглянув на дисплей, Мэриэнн решила не брать трубку. Разговор с любовником сейчас вообще был не к месту. Но настырный Стивен продолжал трезвонить, и она была вынуждена ответить.

– Мэриэнн, что-то случилось? Ты не можешь разговаривать? – Голос в трубке звучал обеспокоенно, но ее это беспокойство только раздражало сейчас.

– Это не твое дело.

– Я не вовремя?

«Чтоб ты провалился, идиот! – по-русски подумала она про себя. – Какого черта ты звонишь именно теперь, когда мне вообще не до кого?»

– Стивен, я не настроена сейчас беседовать. И вечером мы не увидимся.

– Почему?

– Потому что мой муж в больнице с инфарктом! – рявкнула она и отключила телефон.

Эта связь перестала быть необременительной и легкой, и Мэриэнн чувствовала, что пора заканчивать. Возможно, небо послало ей сердечный приступ мужа как предлог, чтобы избавиться наконец от Стивена. Не совсем порядочно, зато не придется ничего объяснять.

Нужно было собираться и ехать в университетскую клинику, чтобы быть хотя бы неподалеку от Джека. От Женьки, от родного и любимого Хохла…

Она уже привычно выговаривала иностранное имя мужа, практически не запинаясь и не сбиваясь с интонации, и только наедине, редко, но все-таки произносила его настоящее имя. Прошлое не отпускало, но Марина – она же Мэриэнн – и не сопротивлялась, словно боясь забыть все, что было там, в той жизни, когда ее еще звали Мариной Коваль, а ее мужа – Евгением Влащенко, а большинство людей знало их исключительно по кличкам – Наковальня и Хохол. Это было так давно…

И вот уже несколько лет они ведут тихую семейную жизнь в Бристоле, занимаются ресторанным бизнесом и воспитывают сына – маленького Грегори. Ребенок первого мужа Марины не знал своего прошлого, как не знал и того, что красивая блондинка с идеальным лицом – не мать ему. Марина с трудом пережила момент, когда сын обнаружил в столе свое свидетельство о рождении, в котором четко прочитал имя родного отца, не совпадавшее с именем Хохла. Выписывая его уже после гибели первого мужа, Егора Малышева, Коваль просто не догадалась не вписывать его в свидетельство, не подумала, что это решило бы многие проблемы потом… Ей хотелось, чтобы погибший Егор Малышев остался с ней хотя бы вот так – в документах мальчика, которого не она ему выносила и родила. И теперь, после всего, она ужасно боялась, что Грегори узнает об этом. Она видела, как мальчик изводит Женьку придирками, как по любому поводу старается уколоть его, несмотря на строжайший запрет матери. По-детски хитрый, Грегори делал это в те моменты, когда Марины не было рядом, а Хохол не мог противостоять ему. Мальчик всячески демонстрировал ему свое пренебрежение, разговаривал только на английском, которого Женька не понимал, и только Марина могла с этим справиться. При ней Грегори вел себя примерно, называл Женьку папой, с удовольствием проводил с ним время, играл, мыл машину. Но стоило Хохлу попробовать как-то повлиять на него, повысить голос – и все, в Грегори просыпался настоящий бес и во всей красе демонстрировал дурной нрав. Хохол не жаловался жене, понимая, что это недостойно – не суметь справиться с десятилетним мальчишкой. За него это регулярно делали другие – однорукий охранник Гена, подруга Марины Маша, приезжавшая иногда в гости, и тогда Коваль, приперев сына к стенке фактами, вела с ним жесткие беседы, наказывала полным игнором. Грегори притихал, извинялся – но только до следующего раза.

Сегодня, после того как Женьку увезли в больницу, Марина почувствовала – начинается какой-то иной этап в жизни, нужно поменять что-то. И начать стоит с Грега.

Она решила, что не поедет в больницу одна, а заберет из школы сына и возьмет с собой. Вид больничной палаты должен повлиять на мальчика, она была уверена в этом.

Грегори вприпрыжку сбежал с крыльца и понесся к забору, за которым сразу заметил «Мерседес Гелемваген» матери. Она сама курила, облокотившись на капот. Мальчик очень гордился матерью – она была самой молодой среди мамочек его одноклассников, самой красивой. Никто, кроме нее, не мог себе позволить так ярко краситься и так дорого и модно одеваться – будучи наблюдательным, Грег хорошо это понимал. Сейчас мать стояла в кожаных брюках, короткой куртке, отороченной белым мехом по капюшону и рукавам, рука в тонкой перчатке держала на отлете сигарету. Но лицо… лицо его насторожило. Мама никогда не поехала бы за ним, не сделав макияж, а сейчас ее лицо было совершенно белым, бескровным. Это озадачило и испугало Грегори. Выбежав за ворота, он на ходу спросил:

– Мама, что-то случилось?

Она выбросила сигарету в урну и, обняв подбежавшего сына, проговорила:

– Мне надо серьезно поговорить с тобой, Грегори. Садись в машину.

Он привычно закинул рюкзак с книгами на заднее сиденье, забрался туда же и затих, предчувствуя что-то нехорошее.

Марина села за руль, завела двигатель и сказала:

– Мы сейчас поедем в ресторан, пообедаем и поговорим, а потом ты решишь, как будешь жить дальше. Нам нужно еще в одно место.

Грегори совсем затих. Что-то в тоне матери заставило его задуматься – она редко бывала такой с ним.

До самого ресторана они ехали молча. Марина крепко сжимала руль и всматривалась в почти пустую дорогу, Грегори забился в угол и пытался угадать, о чем хочет поговорить с ним мама. В дверях ресторана их встретил мэтр, услужливо принял куртку Марины и пуховичок Грега, проводил до столика в отдельном кабинете, где предпочитала обедать хозяйка.

– Сейчас Джинни подаст ваш заказ, миссис Мэриэнн. Тони постарался угодить молодому человеку, – почтительно проговорил мэтр, но Марина только отмахнулась:

– Ради бога, Фил, оставьте ваши расшаркивания для клиентов. И пусть Джинни поторопится – мне некогда.

Мэтр испарился, Марина вынула сигареты и зажигалку, закурила и в упор уставилась на сидевшего напротив сына.

– Что? – поежившись, спросил Грег, не выдержав молчаливого взгляда матери.

– Да вот смотрю на тебя и думаю. Вроде ты взрослый у меня совсем, но каких-то вещей до сих пор не уяснил. Или просто я не могу тебе их донести так, как следует? – задумчиво спросила она, выпуская дым.

– В каком смысле? – Грегу стало совсем не по себе.

– А в прямом, сынок. Вот скажи – ты по-прежнему считаешь, что твои разговоры с отцом и твое поведение достойны настоящего мужчины?

Фраза «настоящий мужчина» была для Грега определяющей. С раннего детства он старался соответствовать образу «настоящего», потому что чувствовал – его мать для общения выбирает только таких.

– Н-не знаю, – с запинкой произнес он, стараясь смотреть ей в глаза, хотя это давалось ему с огромным трудом. Но это не было так уж удивительно – даже взрослые мужчины не могли долго выносить Марининого взгляда, даже Хохол, знавший ее лучше других, и то отводил глаза – куда уж десятилетнему мальчику.

– А я вот считаю, что ты в последнее время совершенно не контролируешь то, что говоришь и делаешь. И только ты один этого не видишь, а другие – видят и говорят мне.

– Дядя Гена наябедничал? – мрачно поинтересовался Грег, вспомнивший разговор с охранником, состоявшийся у него во время последней Марининой отлучки.

– Что значит – наябедничал? Ввел в курс дела, – с усмешкой поправила Марина. – Ты не умеешь держать слово, Грег, и это меня огорчает и пугает. Я никогда – слышишь, никогда, не нарушала своих обещаний. И ты не должен делать этого. Ты сотни раз давал мне слово, что перестанешь относиться к отцу высокомерно и по-хамски, и что? Стоило мне уехать – ситуация повторилась. И Гена стал свидетелем. Не стыдно?

Грег заморгал, стараясь не выпустить наружу непрошеные слезы. Его спасло от неминуемого позора с плачем появление официантки, внесшей поднос с горшочками и тарелками.

– Спасибо, Джинни, – проговорила Марина, наблюдая за тем, как девушка ловко расставляет посуду на столике.

– Приятного аппетита, миссис Мэриэнн, – прощебетала официантка и улыбнулась Грегори: – И вам, молодой человек, тоже. Тони приготовил прекрасный десерт – такой, как вы любите.

– Спасибо, – звенящим от сдерживаемых слез голосом ответил Грегори, старательно растягивая в улыбке неслушающиеся губы.

Джинни вышла, закрыв за собой дверь, а Марина продолжила:

– Я не услышала ответа. Он будет – или мне подождать, пока остынет борщ?

– Я не хочу, чтобы ты с ним жила! – вдруг выпалил Грегори и на секунду даже испугался собственной смелости. – Не хочу, чтобы он был в нашем доме!

Марина помолчала, изучающе глядя на сына. «Характер попер, – думала она с интересом. – Только вот чей – Егора или мой? Малыш тоже умел железом бряцать, когда было нужно, даже меня ухитрялся иногда на место поставить. Плохо дело… Могу не справиться».

– Отлично, я тебя услышала, – приняв решение, выговорила она четко. – Обедай, у нас еще есть дело.

Больше за весь обед она не проронила ни звука, терпеливо пила кофе и курила, пока Грег расправлялся с огромным десертом из печеных груш, взбитых сливок и клубники.

– Передайте Тони, что все было прекрасно, – бросила она официантке, вошедшей в кабинет по звонку. – Едем, Грегори.

В молчании они доехали до университетской клиники, и Грег, прочитав вывеску, немного удивился. Но спрашивать у матери ничего не решился – видел, что та явно зла и с трудом сдерживается.

Он шел за ней по длинному коридору, и навстречу попадались люди в белых халатах. Мать остановилась у стойки, жестом велев ему подождать. Негромко переговорив с сидевшей там девушкой, она махнула рукой, приглашая Грега следовать за собой. У одной из дверей она остановилась, взялась за ручку и, глубоко вздохнув, толкнула дверь от себя.

Они оказались в просторной комнате, окна которой были занавешены белыми жалюзи. Откуда-то раздавался противный писк, напоминавший назойливого комара ранним утром. Осторожно выглянув из-за спины матери, Грег увидел высокую кровать, а на ней – опутанного проводами Женю с закрытыми глазами. Испугавшись, мальчик вцепился в руку матери и прошептал:

– Это… папа?

– Да.

– Что… что с ним такое? – выдохнул Грег, боясь пошевелиться.

– У него инфаркт. Это тяжелое заболевание сердца. Его сегодня днем увезла сюда «неотложка», и папа до сих пор не приходил в себя, – жестко сказала Марина. – Ему настолько плохо, что врач не может определенно сказать, будет он жить или нет.

Она понимала, что поступает очень жестоко, говоря такие вещи ребенку, но другого способа переломить его отношение к Хохлу просто не видела.

– Теперь я предоставляю тебе право выбора. Если ты скажешь, что не хочешь больше видеть его в нашем доме, мы развернемся и уйдем.

– И… что будет тогда… с ним… с папой? – испуганно прошептал Грег, запинаясь.

– Не знаю, – жестко отрезала Марина. – Но почему тебя это волнует? Ты ведь не хочешь его видеть, так зачем тебе знать, что с ним будет? Возможно, он выживет и будет жить в другом месте, а возможно – нет. Но какая разница тебе – если ты решил никогда больше не видеть его рядом со мной?

Грег зарыдал в голос, уже не стесняясь ничего и никого. Он не был жестокосердным, он был обычным ребенком, которому хотелось, чтобы мать принадлежала только ему – нормальный детский эгоизм. Но мысль о том, что Женя, возможно, умрет без них, настолько сильно поразила его, что Грег не смог совладать с эмоциями.

– Мама… мамочка… – захлебываясь слезами, рыдал он. – Пожалуйста… пожалуйста, пусть доктор ему поможет… я не хочу… я без него не хочу… он же мой папа… мамочка, я никогда… я больше никогда…

– Ну, что ты за стерва… котенок… – раздался вдруг хриплый голос Хохла. – Зачем… над малым… такое…

Марина незаметно смахнула с глаз слезы, развернула к себе плачущего сына и жестко сказала:

– Запомни свои слова и свои слезы, Грегори. Больше никогда я не вернусь к этому разговору, понял? Ты не вправе решать за меня. Ты всегда будешь принимать то, что я считаю правильным, понятно? И никогда больше ты даже в мыслях не посмеешь обидеть отца.

Грег молча кивнул и кинулся к кровати, взял изуродованную шрамами руку Хохла и прижался к ней щекой:

– Папа… прости меня, ладно?

– Не плачь… – с трудом проговорил Женька. – Я не сержусь…

Но взгляд его, переведенный поверх головы Грега на Марину, красноречиво свидетельствовал о том, что, как только он встанет на ноги, разговор с женой предстоит не из приятных. Она поняла и только плечами пожала – мол, как скажешь.

Марина обошла кровать и села около мужа:

– Ну, ты напугал меня, родной.

– Вижу, что ты совсем голову… потеряла… – вздохнул он, укоризненно глядя на нее. – Грег… ты стул возьми, сядь.

Мальчик, на ходу вытирая глаза рукавом школьного пиджака, побрел в угол палаты, где стояла табуретка.

Коваль поправила одеяло, укрывавшее Хохла до груди, коснулась пальцем укрепленных электродов, перевела взгляд на монитор. Сердце билось ровно, и это внушало надежду на то, что все будет в порядке. Грег уселся рядом с ней и молчал, только изредка переводил дыхание и давил всхлипы.

– Не реви, – негромко велела Марина, заметив, что Женька снова закрыл глаза.

– Я не реву, – шепотом сообщил сын, – мне просто страшно очень…

– Мне тоже, – таким же шепотом призналась она, – я не представляю, как мы будем жить с тобой, если вдруг…

– Ты чего взялась меня хоронить? – поинтересовался Хохол, который не спал, а просто не мог поднять слипающиеся тяжелые веки. – Избавиться решила?

– Придурок, господи, прости, – по-русски сказала Марина.

– Идите отсюда, – попросил Женька, облизывая губы, – ну, правда, Мэриэнн… что толку в твоих посиделках? И пацан вон трясется весь – ты нашла, что ему показать…

– Это я как-нибудь сама решу, хорошо? Ты поспал бы.

– Я бы и поспал, но вы тут сидите, мне хочется на вас смотреть, а глаза слипаются просто, – признался Женька. – Езжайте домой, котенок.

– Я вернусь вечером, – безапелляционно заявила Марина, вставая. – Позвоню отцу, попрошу, чтобы прилетел.

– Зачем дергать старого человека попусту?

– Так, все, молчи! – предостерегающе сверкнула глазами Коваль и добавила шепотом, наклонившись к самому его уху: – Ты нужен мне живой, здоровый и полный сил… понимаешь, да?

Хохол фыркнул и закашлялся, а Марина, невозмутимо распрямившись, поправила прическу и пошла к двери, где ее уже ждал сын.

Всю дорогу до дома Марина грызла себя за то, что заставила ребенка пережить такой стресс. Но она не видела другой возможности показать ему, насколько важен Хохол и для нее, и для него тоже.

Дома Грег сразу ушел к себе, сел за уроки, и Марина получила возможность побыть в одиночестве. Открыв ноутбук, обнаружила письмо от Мышки – подруги, с которой вот уже много лет вынуждена была поддерживать связь вот так – письмами и в аське. Содержание письма моментально вытеснило из ее головы все остальные проблемы. Мышка просила совета, но за сухими и выверенными до последней запятой строчками Марина сразу угадала состояние, в котором находилась подруга. «А еще говорят, что лихие девяностые прошли и остались в истории, – хмыкнула Коваль, вчитываясь в текст. – В этой стране никогда ничего не меняется, просто перетекает в другую форму. Опять разборки, наезды и дележка. Бедная Машка, как же она так влипла-то?»

Обсудить содержание письма она могла только с Женькой, но вряд ли стоило в ближайшее время рассчитывать на его помощь. Справедливо рассудив, что утро вечера мудренее, Марина легла спать.

Всю ночь ее мучил кошмар, который стал возвращаться все чаще и чаще. Ей снился первый любовник Денис Нисевич – человек, с которого началась новая веха в ее жизни. Если бы не он, если бы не его садистские замашки – то не было бы в Марининой жизни ни старого Мастифа, у которого она с кровью вырвала из рук целую криминальную империю, ни Олега Черепа, научившего, как правильно сделать это, ни Сереги Розана – верного помощника и советчика во всех делах. Не было бы любимого мужа Егора Малышева, не было бы рек крови, ранений и ужасов. Не было бы и Хохла. Марина никак не могла определить, какие чувства вызывает у нее умерший любовник – ужас, гнев, благодарность? Она не могла простить ему искалеченной души и изуродованного тела, как не могла простить того, кем она стала благодаря ему. И этот сон, преследовавший ее много лет… Денис, тяжело больной туберкулезом в последней стадии, сидя на табуретке в заброшенном доме в дачном поселке, просит ее:

«Забери меня к себе. Дай мне возможность умереть рядом с тобой, видя тебя, держа за руку».

Она отчетливо помнила этот эпизод, могла рассказать, во что была одета, как причесана, что было в том старом доме, как выглядели приехавшие с ней охранники, какого цвета был платок, в который надсадно кашлял Денис… Это сводило с ума, заставляло просыпаться в холодном поту и потом долго курить в кухне, открыв в любую погоду окно и глядя на сонную тихую улочку Бристоля. Кто бы мог подумать, что через столько лет она все еще будет возвращаться к своему прошлому.

Сегодняшняя ночь не стала исключением. Марина, с трудом заставив себя встать, ушла в кухню и, не включая света, закурила сигарету. Рассвет только-только начал окрашивать улицы города в утренние оттенки, еще не было мальчишек, развозивших газеты, не было молочника и булочника, торопившихся к постоянным клиентам с корзиной свежего хлеба и бутылками молока. Город лениво просыпался, возрождаясь к новому дню. Низкое серое небо, голые ветки деревьев, тихая улица без машин… Пейзаж, ставший привычным за годы, проведенные здесь, но так и не сделавшийся родным.

Закутавшись в длинную белую шаль, привезенную Хохлом из Сибири, Марина курила и задумчиво смотрела в окно. Если бы ей предложили сейчас немедленно оказаться дома, в родном городке за Уралом, в коттедже, где она жила сперва с Егором, а затем с Хохлом, она, не раздумывая, согласилась бы. Довольно часто в последние год-два она ловила себя на мысли о том, что начала превращаться в типичную иммигрантку – украшает дом какой-то дикой «хохломой», слушает русскую музыку, страдает от отсутствия берез и вообще заболела «квасным патриотизмом», когда все русское кажется лучшим и единственно возможным. Марина заставляла Грегори говорить по-русски, старалась следить за тем, чтобы в произношении не проскальзывал акцент, но иногда даже за собой замечала, что все чаще и чаще с трудом подыскивает какие-то слова – аналоги английским. Та же Мышка иной раз изумлялась, когда Марина в разговоре держала долгую паузу, вспоминая какое-то слово.

«Я старею, – с тоской думала Коваль, беря новую сигарету. – Меня неудержимо тянет туда, где я родилась и выросла, и никакие годы в Англии не способны истребить во мне это».

Напольные часы в гостиной пробили семь, нужно было будить Грегори, чтобы не проспал к началу занятий. И именно в этот момент ей позвонил Стивен.

Адвокат, ведший дела ее ресторана, вот уже несколько месяцев успешно совмещал эту должность со статусом любовника хозяйки. Марина даже теперь не могла объяснить себе, зачем сделала это. Возможно, ее одолело любопытство – на что способен амбициозный мужчина, которому улыбнулось счастье разделить постель со своей хозяйкой. Стивен, надо признать, не разочаровал ее, хотя после первых встреч Марина осталась в легком недоумении. Выносливый и довольно опытный, он вел себя как робкий школьник, оказавшийся наедине с молодой учительницей в запертом спортзале. Но со временем их встречи приобрели совершенно другой смысл. Коваль сумела раскрыть в Стивене то, что он так тщательно прятал под безукоризненными деловыми костюмами, хотя далось ей это непросто.

Сегодняшний звонок не был запланирован – Марина не злоупотребляла своей относительной свободой и не позволяла любовнику вольностей.

– Алло, – недовольно проговорила она в трубку.

– Мэриэнн, доброе утро.

– Не знаю, как у тебя, но у меня оно вряд ли доброе, – буркнула Марина.

– Что-то случилось?

– Мой муж в университетской клинике с инфарктом. Я понятно объяснила?

Стивен умолк. Марина ждала, нервно постукивая домашней туфлей о ножку стола.

– Нужна какая-то помощь? – изрек наконец он.

– Ты что – кардиолог?

– Нет, но…

– Тогда не лезь.

Опять повисла пауза. Коваль кляла себя за то, что в такой момент способна на разговор с любовником, пусть даже и в столь резком и неприязненном тоне, но поделать с собой ничего, увы, не могла. Перед глазами вдруг ясно появился идеальный торс Стивена, его гладкая сливочно-белая кожа, чуть тронутая веснушками на плечах, его пронзительные зеленые глаза, его темно-русые волосы, и Марина внутренне даже застонала от этого зрелища.

– Мы можем увидеться сегодня? – нерешительно произнес он, словно угадав ход ее мыслей. – Или это не совсем к месту?

– Это не к месту совершенно, но мы увидимся, – решительно ответила Коваль, рассудив, что в постели с ним она сможет хоть как-то снять напряжение. – Я съезжу к Джеку и могу уделить тебе несколько часов вечером, когда Грег будет на тренировке.

– Тогда я позвоню тебе в обед и скажу, где мы увидимся. – В голосе любовника было столько радости и какого-то торжества, что Марина вдруг испытала отвращение к себе и к нему.

– Договорились. Заодно захвати контракты на поставку овощей с этими испанцами, – потребовала она, решив, что уж если ей придется увидеться со Стивеном, то пусть хотя бы будет оправдание – эти злосчастные контракты.

– Конечно, мэм, – отчеканил адвокат. – Я соскучился по тебе, – добавил он страстным шепотом, вызвав у Марины невольную улыбку.

– А я – нет, – заверила она. – Жду твоего звонка, – и положила трубку.

«Господи, ну почему сегодня? – с тоской подумала Марина, направляясь в детскую. – И почему я не отказалась? Хотя… Стивен хорош в постели, что там скрывать, и вот поэтому-то и не отказалась. Ладно, навещу Женьку, оставлю Грега на Сару и смотаюсь на пару часиков».

Предстоял еще звонок отцу, которого Марина хотела попросить приехать сюда, в Бристоль. Все-таки лучше, когда ребенок остается с дедом, а не с домработницей. Виктор Иванович по-прежнему писал для разных изданий статьи, а остальное время посвящал работе над книгой о российском криминальном мире. И ему, по большому счету, не было разницы, где делать это – в холостяцкой квартире в Москве или в Бристоле у дочери.

Старый журналист, услышав новости, сразу предложил свою помощь, и Марине даже не пришлось произносить фразу «Папа, пожалуйста…», которую она всегда ненавидела. Отношения с отцом по-прежнему были слегка натянутыми – она никак не могла простить ему предательства, из-за которого провела детство в сивушном запахе притона для алкоголиков. Обретя отца уже в сознательном возрасте, будучи к тому моменту главой крупной группировки, контролировавшей половину зауральского региона, Марина по сей день не научилась полностью доверять ему. И никто – ни первый муж, ни Хохол ничего не смогли с этим поделать. Виктор Иванович смирился, уже не так остро реагировал на едкие слова дочери, которыми та довольно часто обижала его. Он понимал, что Марина имеет на это некое право – право брошенной девочки, которая выросла в аду и смогла не сломаться, не покатиться вниз по наклонной, имея перед глазами пример матери, а окончить институт, выучить английский, суметь удержать в руках огромную игорно-ресторанную империю. Да, он понимал, что весь бизнес дочери густо замешен на криминале, как понимал и то, что эта хрупкая на вид женщина держит в руках отпетых уголовников и отморозков, и те даже не помышляют о каком-то бунте. Когда Виктор Иванович впервые увидел все это и оценил масштабы, у него сжалось сердце – его дочь, которую он совершенно не знал, обладала таким железным характером и такой сильной волей, каких он желал бы сыну. Но Дмитрий, несмотря на генеральские погоны, был все-таки слаб. И отношений со сводной сестрой у него, понятно, не получилось – да и как… Генерал МВД и глава криминальной группировки… Дмитрий вылетел с работы во многом благодаря открывшемуся родству, а его сын Николай… Об этом Виктор Иванович Коваль старался не думать. Внук пал в его глазах так низко, что из-за той черты возврата уже не было. Теперь у журналиста остался только один внук – маленький Грегори, и он старался как можно больше времени проводить с мальчиком – насколько это позволяли дела. Так что звонок Марины сегодня оказался весьма кстати.

– Ты мне позвони потом и скажи, на какой рейс возьмешь билет, я приеду тебя встречать, – попросила Марина и, получив утвердительный ответ, попрощалась.

Разбудив сына и проводив его до машины заехавшей за ним уже по традиции соседки, миссис Каллистер, Коваль занялась наконец собой. Она собиралась поговорить с лечащим врачом Хохла, выяснить, насколько опасно его состояние, какой прогноз, как долго его продержат в больнице – словом, решить множество мелких, но неотложных вопросов. Потом предстояло провести какое-то время с мужем в палате – ну, это она не относила к разряду проблем, близость Женьки всегда настраивала ее на нужный лад и давала возможность привести в порядок мысли. Говорить ему о письме Мышки Марина пока не собиралась, чтобы не волновать. Она сделает это позже, когда критическое состояние перейдет в стабильное. А сегодня она просто посидит около, держа его за руку, поговорит о чем-то отвлеченном, да даже просто помолчит.

Марина не стала наносить привычный макияж, только чуть тронула тушью ресницы и губы – помадой. Вспомнив о том, что обещала Стивену провести с ним вечер, она про себя усмехнулась: «Ничего, и не накрашенную переварит». Уже несколько недель ее изнутри точил какой-то червячок, вызывая сомнения в том, что связь со Стивеном по-прежнему ей нужна. Если первое время она с удовольствием ехала на свидания, то теперь почему-то каждая встреча давалась с трудом. «Зачем я делаю это? Неужели только потому, что он восхитительно хорош в постели и всегда делает то, что мне нужно и нравится? Ну, не в этом ведь счастье. Хохол тоже бо-о-ольшой искусник в этом смысле, и куда там Стивену… Тогда зачем я заставляю себя?»

Уцепившись за слово «заставляю», Марина вдруг осознала – а ведь действительно, этот роман начал тяготить ее. Всякий раз, возвращаясь домой от любовника, она натыкалась на внимательный взгляд сына, на хмурое лицо Женьки, который, скорее всего, уже давно догадывался о причинах ее отлучек, но пока молчал. Она прекрасно знала – долго так не продлится, и Хохол, устав ждать, пока она сама прекратит эти поездки, может начать действовать, а у него на все всегда один метод, и он явно противозаконный. Это в благословенной России можно в случае чего откупиться от разборок с правоохранительными органами, а вот в Англии это совершенно невозможно – здесь даже штраф за неправильную парковку не выбросишь, потому что не может быть ошибки, местные полицейские их просто-напросто не совершают. Уж если под «дворником» машины торчит бумажка, то можно быть уверенной – это за дело. Так что лучше бы не доводить мужа до встречи с английским правосудием. И сделать это можно лишь одним способом – перестать бегать к Стивену.

«Ладно, я это обдумаю на досуге. Не сегодня. Потому что сегодня Стивен мне нужен, как не нужно больше ничего».

– …дааа…

Марина с хриплым стоном рухнула лицом в подушку, и Стивен едва успел увернуться – иначе она разбила бы ему нос. Осторожно переместив ее с себя на постель, он сел, тоже с трудом переводя дыхание.

– Ты меня вымотала, – признался негромко, поглаживая Марину по спине.

– Убери руку, – процедила она, не поворачиваясь. – Я терпеть не могу, когда ты делаешь это!

– Все, я понял. Хочешь чего-нибудь? Воды, сигарету?

– Единственное – чтобы ты замолчал и дал мне пять минут спокойно и в тишине полежать.

Стивен немного обиделся – вот так всегда – он старался, выкладывался, как мог, чтобы только доставить ей удовольствие, а она отворачивается к стене и просит молчать. Он начинал чувствовать себя использованным. Порой эта женщина вела себя как самый настоящий мужик… Прежние пассии Стивена были моложе, неопытнее, и там он был королем, а здесь никак не получалось. То есть он главенствовал ровно до той поры, как все заканчивалось, и через секунду становилось понятно, где чье место и кто кому босс. Мэриэнн даже в постели была собой – ни на грамм не менялась, тот же тяжелый взгляд чуть прищуренных глаз, те же обидные едкие слова, та же безапелляционность. Оказавшись в постели с ней впервые, Стивен слегка удивился. Она абсолютно не выглядела на свой возраст, ее тело было безупречным, подтянутым и гладким, кожа – упругой и нежной, а изгиб талии просто сводил его с ума. Первое время Стивену казалось, что все происходящее – только сон и вот уже скоро он откроет глаза и поймет – ничего не было. Но нет – шли недели, а Мэриэнн по-прежнему была с ним, соглашалась играть по его правилам, подчинялась и делала все, чего он хотел. Правда, только в постели. Едва все заканчивалось – и он вот так же, как сегодня, чувствовал себя всего лишь инструментом для удовлетворения прихотей. Он не мог понять, раздражает его это или нет. Скорее нет, потому что все следующие дни до нового свидания Стивен томился и считал часы. Встречи с Мэриэнн стали точкой отсчета для всей остальной его жизни. В перерывах между свиданиями он чувствовал, как пусто внутри, как не хватает чего-то, как пейзаж за окном вызывает раздражение, а секретарша Дороти и вовсе – приступы ярости. Но наступал вечер, появлялась Мэриэнн – и все становилось на привычные места, и назавтра он приносил для Дороти букет ее любимых фиалок из ближайшей к офису цветочной лавки, шутил, улыбался, и все шло хорошо. В офисе Мэриэнн держалась отстраненно и холодно – точно так же, как с любым другим сотрудником, была сдержанно приветлива, отстраненно вежлива и не более. Все менялось в номере мотеля, когда они оказывались наедине… В эти минуты мир для Стивена переставал существовать. Если бы еще хоть капля взаимности…

Марина перевернулась на спину, натянула на себя простыню и внимательно наблюдала за тем, как Стивен раскуривает сигару, сидя в кресле у импровизированного камина. Это ей в нем нравилось. Даже не столько нравилось, скорее просто напоминало о том, что Егор в последние годы перешел на сигары. Ничем, кроме этого, Стивен не был похож на мужа, но Марине почему-то всякий раз приятно было смотреть на то, как он сидит в кресле с сигарой, выпускает дым и думает о чем-то.

– Ну что, дорогой, ты не хочешь мне больше ничего сказать? – вкрадчиво проговорила она и с удовлетворением отметила, как напрягся Стивен, как в его глазах блеснул огонек предвкушения. Эта фраза была сигналом, пусковым моментом.

– Я могу сказать тебе еще очень много… очень… если ты, сучка, замолчишь немедленно и опустишь свои глаза, – зарычал он, вскакивая из кресла. – Не смей смотреть на меня так! – Сильная рука вцепилась в волосы, и Марина почти натурально вскрикнула. – Не смей, ну?!

Коваль закрыла глаза, стараясь не расхохотаться и не сбить с настроя ни его, ни себя. Попытки Стивена вести себя «по-хозяйски» всегда веселили ее. Когда человеку не дано этого, то, как ни силься, не выйдет. Вот Хохол – тот мог. Марина в постели часто ловила себя на том, что могла бы, наверное, и в жизни подчиняться Женьке ровно так же, если бы изначально их отношения сложились несколько иначе. Или если бы Хохол любил ее чуть менее сильно. Кроме того, ей на самом деле хотелось быть рядом с ним слабой и беззащитной, потому что Марина знала – Женька убьется, но сделает так, чтобы с ней ничего не случилось, она смело могла доверить ему жизнь. А Стивен для такой роли не годился, и потому она позволяла любовнику только в постели чувствовать себя первым и главным – собственно, как раз в постели ей это и нравилось, она со всеми своими мужчинами вела себя таким образом. Другое дело в жизни…

Терзавшие ее тело руки Стивена вдруг дрогнули, и Марина резко села, почувствовав острую боль:

– Что это было?

– Прости… соскользнул.

Она подняла руку и увидела длинный багровый след, тянущийся от подмышки на правую грудь.

– Стив, ты идиот? – поинтересовалась Марина, рассматривая след.

– Прости, Мэриэнн, я как-то случайно.

Он сел рядом, отбросив ремень, и принялся целовать ее тело, преодолевая сопротивление. Марина пыталась отбиться – это выводило ее из терпения, но Стивен неожиданно подмял ее под себя, зажав одной рукой оба ее запястья, а другой продолжая гладить тело:

– Нет, дорогая… сейчас ты делаешь то, что хочу я.

Она закрыла глаза, стиснула зубы и молчала, хотя как-то неожиданно поймала себя на шкодливой мысли, что ей это нравится. Она перестала сдерживать себя и начала отвечать на его ласки, и оставшееся время они провели с обоюдным удовольствием.

– Почему ты не можешь быть такой всегда, Мэриэнн? – поинтересовался Стивен позже, глядя на то, как Марина натягивает на ногу чулок.

– Тебе быстро станет скучно, мальчик, – улыбнулась она. – Все приедается, в том числе и это.

– Разве может приесться такая женщина, как ты?

– Запросто, – хохотнула она, скользнув в обтягивающее платье и поправляя глубокое декольте на груди. – Не веришь – спроси у Джека, – добавила она лукаво, прекрасно зная, что упоминание о Хохле мгновенно испортит Стивену настроение.

– Как ты себе представляешь наш диалог? Твой муж не говорит по-английски, я вообще удивляюсь, как ты с ним общаешься, – возмущенно и немного обиженно фыркнул любовник, не понимая даже, что сейчас подставил себя под острое словцо, которое незамедлительно и прозвучало:

– Стиви, мальчик мой, а мне с ним не приходится разговаривать – он делает все, чего хочет сам, и никогда не оглядывается на то, как я отреагировала. Поэтому в постели мы молчим – некогда беседовать и незачем.

Поставив точку именно так, как хотела, Марина подошла к Стивену, легко поцеловала его в нос, погладила по щеке и вышла из номера, не дав любовнику опомниться и возразить.

Спустившись на парковку к машине, она наконец позволила себе расхохотаться в голос, не обращая внимания на удивленные взгляды швейцара, стоящего у входа в мотель. «Господи, какая я дура, – думала Марина про себя, садясь в машину. – Зачем я издеваюсь над мужиком? Ведь нормальный же мужик-то, умный! Кто виноват, что мне он просто не по размеру, не по темпераменту, да вообще просто – не мой? Я использую его, как мужики обычно используют продажных девок, разве что вот денег не плачу, но смысл-то ведь не меняется. Чертов характер».

Стивен позвонил ей, когда она уже парковала машину в собственном дворе.

– Ты была восхитительна, Мэриэнн, – проговорил он без предисловий. – У меня не было женщины лучше тебя.

«Ну-у, поехали… – с тоской подумала Коваль, доставая сигарету и зажигалку. – Как же я ненавижу, когда начинаются вот эти слащавые завывания… Почему, ну почему люди так любят слова и большей частью банальные совсем?»

– Стив, я очень устала, – мягко проговорила она в трубку, справедливо решив не обижать любовника сильнее, чем уже сделала, уезжая из мотеля, – мне хочется в душ и в постель. Надеюсь, ты не возражаешь, милый?

– Конечно, ну, что ты… – заторопился Стивен, – отдыхай. Завтра увидимся в офисе?

– Нет, я не приеду. Джек в больнице, ты ведь понимаешь?

– Понимаю, – тяжело вздохнул любовник.

– Ну, и умница. До встречи, дорогой, – и она положила трубку быстрее, чем Стивен успел еще что-то сказать.

Грегори, поужинав вместе с матерью, отправился к себе, а она уселась в кресло и потянулась к ноутбуку. Короткая переписка с Машкой прояснила ситуацию, и Марина вздохнула. Придется лететь в Сибирь, она просто не может оставить подругу без поддержки. Но сперва нужно убедиться, что с Хохлом все будет в порядке. Срок предъявленных Машке требований позволял пока потянуть время, и Коваль собиралась воспользоваться этим.

Внезапно у нее нехорошо засосало под ложечкой, а по спине побежали мурашки. Подобное ощущение всегда предшествовало каким-нибудь нежелательным или вообще опасным событиям и неоднократно спасало Марине жизнь. Именно это чувство заставило ее рухнуть на пол за секунду до того, как в торговом центре однажды раздались автоматные очереди, и это дало им с Веткой выжить. Да сколько их было, подобных ситуаций… Сейчас же Марина никак не могла понять, откуда и что конкретно может ей угрожать. Однако, повинуясь предчувствию, она встала и пошла в кабинет, где в специальном сейфе, о котором не знал даже Женька, хранился мобильник с одним-единственным номером.

«Вот оно, – с досадой подумала Марина, когда увидела на дисплее три пропущенных звонка пятиминутной давности. – Ворону что-то надо. Черт, как все не вовремя!»

Мишка Ворон, друг и «соратник» по старой войне за раздел собственности, пользовался этим каналом связи только в случае крайней нужды. Пришлось перезванивать.

– Ну, здорово, что ли, боевая подруга, – зазвучал в трубке его чуть хрипловатый голос, – как живешь-можешь?

– И тебе не хворать, – отозвалась она, заметив, что Мишка не называет ее по имени – то ли не помнит, то ли сомневается и не знает, какое именно может использовать в разговоре, потому что паспортов у Марины было несколько.

– Ты в родные палестины не собираешься?

– С утра не собиралась, но вот сейчас что-то подсказывает, что завтра буду билеты заказывать, – без особой радости созналась она, понимая, что Ворон просто так не позвонит и такого вопроса не задаст. Что-то случилось, и ему нужна ее помощь.

– Было бы недурственно увидеться.

– Ну, вестимо! – фыркнула Марина, нашаривая сигарету. – Ты ж когда что приятное-то предложишь? Только головняки.

– С чего взяла про головняки? – не совсем довольно спросил Ворон.

– Ой, я тебя умоляю! Не первый день знакомы, да?

– Сдаюсь, – рассмеялся он. – Поговорить бы, пообщаться.

– Понятно. Скоро не обещаю – у меня Хохол с инфарктом свалился, вот на ноги встанет, тогда и подъеду. Надеюсь, у тебя ничего скороспелого?

– Да вроде нет… хотя шут его разберет, если честно. Ладно, лечи мужика своего, я потом еще звякну.

Попрощавшись, Ворон положил трубку, а Марина, вернув свою обратно в сейф, мрачно задумалась. Все валилось в одну кучу, и эта куча разрасталась со страшной скоростью, это было совершенно некстати. Ехать в Россию без поддержки Хохла она не хотела – все-таки, как ни крути, а Женька в случае чего мог подстраховать и дать дельный совет, а то и вовсе наплевать на все условности и устроить незамысловатую резню. Не то чтобы ей это было нужно, но и гарантии тоже не мешали бы. А в Сибири вообще нечего делать одной – она там никого практически и не знала даже «при жизни». Зато у Женьки там имелась довольно крепкая и всегда полезная и эффективная зацепка – старый Митрич, которому когда-то очень давно совсем тогда еще молодой Хохол спас в лагере жизнь. Такие вещи помнятся долго, и срока оплаты у подобных долгов не существует. Но это можно было решить и телефонным звонком. Главное – уговорить Хохла сделать его, звонок этот. Хотя, поскольку дело касалось Мышки, Марина могла быть почти стопроцентно уверена в результате. Но вот что делать с Вороном? Во время последнего визита в родной город Марина там здорово начудила, даже успела побывать в отделении милиции, и только Мишкино вмешательство позволило ей выйти сухой из воды и никем не опознанной. Хохол, вовремя сообразивший, что в картотеке наверняка хранятся отпечатки ее пальцев, забил тревогу, и Ворон помог ему разрулить ситуацию быстро и непробиваемо – упросил своего человека откатать вместо Марининых отпечатки какой-то задержанной проститутки. Коваль была очень благодарна и мужу, и Ворону за то, что они провернули. Мысль об отпечатках посетила ее только в тот момент, когда ее уже везли в ИВС. В душе она, конечно, надеялась на русский авось и на то, что по прошествии времени отпечатки считавшейся мертвой Наковальни просто исчезли из архива. Но ведь никогда нельзя быть уверенной…

Марина знала также, что Хохол вряд ли обрадуется новости о предстоящей поездке в N. Он всегда был категорически против этих визитов, орал, бесновался и даже пару раз оставлял на белоснежной коже Марины огромные синяки и кровоподтеки, но поделать ничего не мог. Непокорная супруга все равно срывалась и улетала.

«Ничего, про Ворона не скажу, а про Машку – даже нужно, может, Женька еще и посоветует что-то дельное», – решила она.

Болезнь Хохла надолго лишила ее свободного времени, и тому же Стивену она могла уделять лишь пару часов в неделю, оставив Грега с Сарой и сославшись на срочные дела в офисе. Все же остальное время Марина проводила рядом с мужем, чему тот был несказанно рад. Стивен же постоянно требовал внимания, и это Марину злило ужасно – она не любила быть зависимой от чьих-то капризов и потакать любовнику не собиралась, жестко пресекая все его попытки настоять на встрече, если ей вдруг этого не хотелось. И все чаще она ловила себя на том, что вздыхает с облегчением, в очередной раз отказав ему. «Это, скорее всего, начало конца, – думала Марина. – Может, оно даже к лучшему – раз уж мне настолько в тягость стало видеть его и ложиться с ним в постель. К чему мучить себя?» О чувствах Стивена она, разумеется, не думала – как никогда не думала о том, что ощущают ее любовники, наталкиваясь на ее холодность и неминуемо следующий за этим разрыв отношений.

Накануне выписки Хохла она все-таки сдалась и уступила просьбе Стивена встретиться с ним. Марина договорилась с Сарой, что та проведет с Грегом вечер, и начала как-то совсем уж лениво собираться, постоянно замирая перед туалетным столиком и разглядывая себя в зеркале. Вроде бы ничего необычного, а все равно какое-то неприятное ощущение внутри. Вот поймала себя на мысли, что не хочет делать яркий макияж, хотя знала, что Стивену это очень нравится, вот отбросила в сторону новый комплект белья, поленившись подбирать к нему чулки… Да и с самого утра на душе скребли кошки – Коваль чувствовала, что сегодня все пойдет не так, как прежде…

Она чувствовала себя немного глуповато – все эти встречи в мотелях на окраинах Бристоля или – что еще хуже – в окрестных городках и деревнях, какие-то шпионские страсти. Марина никогда не скрывала своих связей, ни будучи замужем за Егором Малышевым, ни позже, уже живя с Хохлом. Конечно, впрямую не говорила, но если уж спрашивали – не отпиралась, считая это недостойным.

Мотель был новым, недавно открытым и полупустым. Как ухитрялся Стивен находить такие места в их небольшом городе, Марина не понимала. Она не особенно тряслась за свою репутацию – к чему ей это здесь, где ее могут опознать разве что матери одноклассников Грега? Но Стивен настаивал на тайных встречах без вывешивания афиш и флагов, и она не возражала, хотя в душе понимала причину, и от этого ей становилось слегка не по себе. Марина чувствовала, что ее любовник опасается огласки не потому, что бережет ее репутацию, а потому, что элементарно боится Хохла, с которым знаком. Это было единственным неприятным моментом в связи со Стивеном, все остальное ее вполне устраивало.

– Проходи. – Стивен толкнул дверь и пропустил Марину в номер.

Ничего выдающегося – стандартный набор любого люкса в любом местном отеле. Но Коваль не страдала от отсутствия экзотики, скорее наоборот.

Сегодня на самом деле все шло как-то иначе, чем обычно. Стивен словно сбился с привычного сценария, и это раздражало. Чувствовалось, что он нервничает, руки подрагивают, поцелуи какие-то торопливые, словно боится не успеть. Марина не выказывала недовольства, однако и удовлетворения никакого не получала. «Убитый вечер, – мрачно констатировала она про себя, не замечая попыток любовника доставить ей удовольствие. – Лучше б дома осталась».

Но в конце концов он смог отвлечь ее от мрачных мыслей, и Коваль практически удалось стать собой прежней, и даже последний вскрик вышел естественным, а не наигранным, как уже планировалось.

Она сладко потянулась и перевернулась на живот, опустила подбородок на скрещенные руки и принялась внимательно наблюдать за тем, как Стивен, совершенно голый, курит у занавешенного легкой голубой органзой окна. Марине нравилась его фигура – поджарая, с узкими бедрами и длинными ногами. Стивен занимался на досуге тайским боксом, Марина даже один раз была с ним на каком-то любительском турнире и поразилась тому, как спокойный и уравновешенный в обычной жизни человек на ринге превращался в резкого, жесткого и способного убить. Именно этот турнир расставил все в их отношениях на свои места – Марина поняла, что в постели Стивен тщательно контролирует свои порывы, боясь испугать ее вот этой внутренней агрессией, а она-то как раз именно такое и любила. Ночью, в небольшом мотеле, она четко разъяснила Стивену, почему у них все не особенно ладится, и тот, немного удивленный, предложил кое-что поменять. Когда же Коваль согласилась… в общем, эта ночь удивила обоих, а Марина, вернувшись домой, долго рассматривала в зеркале длинные красные полосы на спине, оставленные брючным ремнем. «М-да… Хохол не оценит. Наверное, даже хорошо, что он сейчас в больнице», – цинично подумала она, вставая под душ.

Однако Хохол всегда остро чувствовал измену. То, что у Марины кто-то есть, он заподозрил уже давно, но особого значения не придал, как, впрочем, и всегда – ну, поиграет и вернется, не впервой. И в тот день, когда она приехала после обеда к нему в больницу, он вдруг ощутил тревогу и беспокойство, едва только взглянув в ее странно блестящие глаза и заметив какое-то не совсем вменяемое выражение лица. Он отлично знал, после чего оно таким бывает…

Насколько позволяли провода датчиков, он приподнялся в постели, взял жену за запястье и сжал, требовательно заглядывая в глаза. Коваль поморщилась, но взгляда не отвела и на немой вопрос ответила согласным кивком. Пальцы Хохла вдруг ослабели, давление на запястье стало меньше, и Марина испугалась, не стало ли Женьке хуже. Но он отвернулся и пробормотал:

– Уходи. Мне надо побыть одному.

Коваль не шелохнулась, так и продолжала сидеть на краю кровати.

– Уходи, Мэриэнн, – процедил Хохол сквозь зубы. – Как человека прошу – уйди, я не могу тебя видеть.

– Тогда зачем ты спросил? – спокойно отозвалась она, поправляя одеяло, сползшее в сторону. – И так ведь давно все знаешь – к чему вопросы? Уточнить хотел? Уточнил. Полегчало? Смотрю – не особо.

– Издеваешься?

– Это ты издеваешься над собой. Я говорила – не изменюсь, никогда не изменюсь, и ты знал правила игры и принял их, раз женился. Так чего хочешь теперь? Чтобы я резко изменилась и стала смотреть сериалы по телевизору, печь булки и толстеть на диване? Этого не будет. Я не перестану жить так, как привыкла. Не перестану от случая к случаю заводить романы. Как не перестану всякий раз возвращаться к тебе, кстати, – проговорила Марина, поглаживая холодной ладонью широкую спину мужа, обращенную к ней. – Я тебе много раз говорила – не можешь терпеть, уходи, не мучайся. Но ты ведь не уходишь? Значит, ты согласен терпеть.

– Я не железный. И терпение у меня не резиновое, – зло выдавил Женька, не оборачиваясь. – И как только я выйду отсюда, в первые же сутки найду твоего прекрасного адвоката и сделаю его глубоким инвалидом. Передай, что у него есть время изучить сумму пособия по инвалидности – или что тут у них полагается, я не знаю.

Марина усмехнулась, хотя понимала – не шутит и, скорее всего, так и сделает, едва только выпишется из больницы. И Стивену уж точно не поздоровится. Но это был его выбор – он ведь тоже знал, что Марина замужем, и даже видел, за кем. Так что она здесь ни при чем – не тащила Стивена в постель насильно, он не юный невинный мальчик, знал, на что идет.

Сейчас, глядя на прекрасную фигуру любовника, она снова вспомнила разговор с мужем, состоявшийся около недели назад. Хохла должны были выписать на днях…

– Стив, а ведь мой муж скоро выйдет из больницы, – проговорила Марина, желая проверить реакцию любовника на подобную информацию.

– И что? – Стивен обернулся, держа в пальцах сигарету. – Раньше нам это не особенно мешало, кажется. Мы перестанем видеться?

– Нет, не перестанем. Но я предупреждаю – Джек, если разозлится, даже искалеченными руками может нанести довольно сильные увечья, он в этом большой мастер.

– Послушай, Мэриэнн, – Стивен затушил сигарету и опустился на кровать возле Марины, чуть приобнял ее, притянув к себе, – вот я не пойму одного – почему ты живешь с этим неандертальцем? Он же эмигрант, да? С Украины, кажется?

– Ну и что? – Прохладная кожа Стивена, прикасавшаяся к разгоряченной от недавних ударов спине, доставляла неприятные ощущения, как и разговор, затеянный им.

– Нет, я тоже толерантно отношусь к людям любых национальностей, но не понимаю, что удерживает такую женщину, как ты, рядом с этим неотесанным украинским крестьянином?

– Стивен, мальчик мой, а ты сам-то каких таких графских кровей будешь? – ласково спросила Марина, однако любому, знавшему ее, было бы понятно, что сейчас она изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать. – Насколько я знаю, папы у тебя вообще нет, а мама в юности работала хостесс в одном из ночных клубов Лондона – причем не самых дорогих и элитных. И образование свое блестящее ты получил совершенно случайно, потому, что мама ухитрилась выйти замуж за богатого, но очень уж старого джентльмена, который перед смертью ей все денежки по завещанию оставил. Поправь, если я ошиблась. Молчишь? Ну, еще бы.

– Откуда ты это знаешь? – вывернул изумленный Стивен, всегда старавшийся скрыть эти факты своей биографии.

Марина освободилась от его рук и села, натянув простыню на грудь. Ей вдруг сделалось смешно – взрослый, умный человек, а выглядит как испуганный мальчик, которого застукали в школьном туалете с сигаретой.

– У меня есть принцип, дорогой. Я никогда не нанимаю на работу человека, предварительно не выяснив о нем всего, вплоть до размера обуви. Частный детектив, – пояснила она, с улыбкой наблюдая за тем, как испуг на лице Стивена сменяется яростью.

– Ты… шпионила за мной?! – сиплым шепотом выдавил он и сжал кулаки.

– Да. И что ты теперь сделаешь, дорогой? – с любопытством, но без всякого страха поинтересовалась Марина. – Ударишь меня? Давай. Только не кулаком – будет синяк, а мне не хотелось бы, чтобы потом такие же синяки покрыли тебя во весь рост – Джек не поймет и не простит, знаешь ли…

Стивен на миг сбился, смешался, отвел глаза, и Коваль с наслаждением констатировала – все, сломала, он уже никогда не сможет поднять на нее руку, не тот характер у него, чтобы переиграть ее. А это – увы – уже не так интересно. Первый шаг к разрыву.

Она сравнивала Стивена с Хохлом и понимала, что это сравнение явно не в пользу первого. Женька в этой ситуации не поддался бы, а наоборот, взъярившись, ударил ее так, что она долго бы помнила. Да, потом бы убивался, испытывал стыд и все такое, но в первый момент не позволил бы давить на мужское самолюбие. И, возможно, именно потому они до сих пор вместе, несмотря ни на что. А этот – слабоват и, как выяснилось, труслив. Перспектива разборок с «неандертальцем» явно его испугала. Ну, что ж… Значит, так было нужно. Тем безболезненнее будет этот разрыв. Хотя, признаться честно, Марина никогда особенно не переживала расставаний с такими вот случайными любовниками, а чужие эмоции ее вообще не интересовали.

В случае со Стивеном ее занимало только одно – хватит ли у того духу уйти совсем, отказавшись заодно и от работы на нее. Она платила хорошие деньги, а работы было совсем немного – договора, контракты с поставщиками продуктов для ресторана, какие-то рядовые юридические мелочи. И сейчас ей было забавно и любопытно понять, возобладает ли в Стивене профессионал над оскорбленным и отвергнутым любовником.

Стивен опустился в кресло и вдруг обхватил руками голову. Будучи неглупым, он с самого начала ощутил, что сегодня произойдет что-то, от чего жизнь его изменится, и не факт, что в лучшую сторону. Мэриэнн привлекала его как женщина, да что там – привлекала, просто поглотила целиком, и он уже не представлял, как будет жить дальше без нее. Он строил далекоидущие планы и в тайных мечтах даже уводил ее от мужа, хотя и понимал, что это предприятие весьма рискованное. И вот сегодня она вдруг сделалась холодной и почти бесстрастной, хотя прежде была совершенно иной. Стивен чувствовал, что такая перемена – не к добру, и разговор этот странный – тоже.

– Ты… не хочешь больше быть со мной? – решился он задать вопрос и похолодел от услышанного.

– Угадал. Это была наша последняя встреча.

– Но почему, Мэриэнн? Разве тебе было со мной плохо?

Она посмотрела насмешливо и холодно бросила:

– Какая банальность. Ненавижу этот вопрос – его задают только неуверенные в себе мужчины. А таких я обычно к себе не подпускаю. С тобой вот промахнулась. Но ничего, все бывает.

Поднявшись с кровати, она, как привидение, в простыне, прошла в душ и там закрылась, оставив любовника, теперь уже бывшего, в одиночку переживать разрыв и ее обидные слова. Вид раздавленного мужчины ее никогда не привлекал, и Марина старалась избегать таких сцен. Не задай сегодня Стивен глупого вопроса – и они расстались бы мирно, она не стала бы унижать его такими репликами. Но – что сделано, то сделано, а жалеть о чем-то Коваль никогда не любила.

Когда, полностью одетая и с подправленным макияжем, Марина вернулась в комнату, Стивена уже не было.

– Молодец, ушел красиво, – пробормотала она, довольная тем, что избавлена от дальнейшего продолжения разговора, а он сумел-таки собрать остатки гордости и уйти первым.

Вернув ключи девушке на ресепшн, Коваль села в машину и завела двигатель. Чувство небывалого облегчения вдруг окутало ее, как уютный плед. Все – не надо больше мотаться по окраинам, не надо видеть вопрос в глазах сына по поводу таких поздних возвращений, не надо обманывать Хохла, который все знает и мучается. Все – свобода.

– На черта мне это было нужно? – пробормотала она, выезжая с парковки. – Ну, вот на черта, раз теперь как камень свалился? Выходит, не так уж хорошо все и было, если после разрыва мне легче дышится? Вот если бы Женька ушел – вряд ли я бы со спокойной миной села за руль и поехала куда-то. Нет, точно спокойствия бы не было. Я бы рыдала, как деревенская баба – мы это уже проходили.

От этих мыслей стало почему-то легче, и она, несмотря на поздний час, повернула в сторону больницы.

Ее долго не хотели впускать, но в конце концов Марине удалось прорваться в палату. Женька не спал, смотрел футбол по телевизору и, увидев на пороге жену, крайне удивился:

– Случилось что?

Она отрицательно покачала головой, закрыла дверь и пошла к нему, на ходу расстегивая пуговки на длинной белой блузке.

– Сдурела? – поинтересовался смекнувший, чем все закончится, Хохол.

– Ты не рад? – Марина изогнула бровь и замерла в шаге от кровати.

Женька судорожно сглотнул, глядя на обтянутую белым кружевом грудь, на тонкие ключицы, на безупречную молочную кожу.

– А что за праздник?

Она не ответила, подошла вплотную и села на край кровати. Хохол долго бродил рукой по ее телу, как будто вспоминал ощущение от прикосновений к ней. Марина молчала, не мешая ему, только слегка подавалась вперед, следуя за движениями его руки. Ей казалось, что Женька все понял и прочувствовал, потому сейчас так нежен. А ведь по его темпераменту именно сейчас он бы должен рвать на ней одежду и оставлять синяки от каждого прикосновения – так всегда бывало. Он вымещал свою слабость, неумение контролировать ее, невозможность вмешаться и помешать ей. Марина это понимала – она сама сделала его таким и теперь уже жалела, в душе искренне полагая, что, если бы Женька хоть один раз жестко запретил ей, как-то твердо выразил недовольство – ушел бы на какое-то время, прекратил всякое общение, – и она сдалась бы, и сто раз подумала бы, прежде чем заводить очередного любовника. Стоило ему только однажды выдержать самому и не пойти на примирение первым – и все было бы так, как он хотел. Сейчас Марина вдруг четко это поняла – что ей не хочется больше причинять ему боль. И больше никаких стивенов – и кого там еще – в ее жизни не будет, потому что ей невыносимо видеть Хохла страдающим по ее вине. Хватит…

На этот раз принять решение ей оказалось удивительно легко.

– Ты знаешь… а ведь все… – вдруг тихо произнесла Марина, глядя ему в глаза. – Все…

Хохол замер на мгновение, а когда смысл сказанного женой дошел до него, внутри все вдруг сладко ухнуло – победа. Победа, которую он не мог одержать долгие годы…

– А говорила – не праздник, – усмехнулся он, притягивая Марину к себе. – Вот скажи – что ты за человек? Ну, ведь за такое убить мало, ты ж от любовника ко мне приехала.

– Было бы лучше, чтобы не приехала? Скажи – исправлю.

– Нет. Ты моя. Ты только моя. А адвоката твоего все равно отделаю.

– Дурак ты, – вздохнула Марина, забираясь к нему под одеяло.

– Дурак, – согласно кивнул Хохол, поглаживая ее грудь, – был бы умный – тебе бы сперва врезал. Но я дурак, поэтому…

Через час она покидала больницу слегка растрепанная, с блуждающей улыбкой и огромными синяками на груди, которые удачно маскировала наглухо застегнутая блузка.

Женька оказался дома через два дня, и за это время Марина успела обзавестись новым юристом. Все-таки не смог Стивен пережить отказа, не смог каждый день встречать бывшую любовницу в офисе. Коваль про себя только укрепилась в мысли о мужской слабости и с удовольствием взяла на работу рекомендованную ей управляющим ресторана молодую женщину, выпускницу Оксфорда с кучей разных степеней и специализацией в области экономического права

«Эта хоть не станет строить мне глазки и пытаться затащить в постель», – хмыкнула Марина, просматривая договор о найме на работу. Кларисса оказалась хорошим специалистом с довольно солидной уже репутацией, и Коваль рассчитывала, что проблем с ней не возникнет.

«Опять же – Хохлу будет спокойнее, – рассуждала она. – Возьми я очередного мужика – и все, он опять будет подозревать, изводиться, ревновать. А ему сейчас это совершенно лишнее».

Нужно было решать что-то с Марьей и ее проблемами, а Марина никак не могла придумать, как поступить. Ясно было одно – ей придется лететь в Сибирь, без ее помощи Мышка не справится. И, следовательно, придется просить Хохла, чтобы дал контакты своего Митрича – у нее самой никого больше не было.

Эта поездка показалась ей даже более приятной, чем все предыдущие – возможно, потому, что едва оправившийся после тяжелого сердечного приступа Хохол не возражал. Дело было даже не в его физическом состоянии – это как раз не внушало ей опасений, а в том, что он сам предложил такой вариант, едва услышал о Марьиных проблемах. Их с Машкой связывала какая-то чуть ли не братско-сестринская дружба, и Женька всерьез считал Марью членом семьи.

– Поезжай, котенок, разрули – она одна не справится, – заговорил он, лежа в постели, и Марина возразила:

– Я не могу бросить тебя сейчас, за тобой нужен уход.

– Ой, ты наухаживаешь, ага! – собрав все свое ехидство, высказался муж, и Коваль даже испытала некую обиду:

– Ну, можно подумать! Я за тобой ухаживала, и не раз, если ты забыл.

Он перехватил ее руку и поднес к щеке:

– Не сердись, котенок, я пошутил. Ты меня не просто выхаживала много раз – ты меня от тюрьмы спасла, от пожизненного. Если бы не ты – трубить бы мне сейчас в «Черном дельфине» – сорок секунд на прием пищи, походка раком и руки за голову.

– Не говори глупостей, – поежилась Марина. – Я никогда бы тебя не бросила.

– Я знаю это, родная. Мы с тобой давно уже настолько близкие, что не разорвать.

И Коваль подумала, что он прав – никто уже не смог бы разделить их с Женькой. Ведь даже ее мимолетный роман в России не сделал их отношения холоднее или хуже, даже этот никчемный Стивен, с которым Марина закрутила скорее от скуки, нежели по огромной любви. Хохол, конечно, был в ярости, но по прошествии времени, разумеется, простил ее – да и как он мог не сделать этого. Самое страшное, что могло теперь случиться в его жизни, была потеря Марины. Он знал – стоит ей уйти, и все, он одинок, никому не нужен в чужой стране без права когда-то вернуться в Россию. Кроме того, он любил ее. Любил – единственную женщину в своей жизни, ради которой мог пойти на любое безумство. Единственную женщину, способную заставить его сердце биться быстрее, единственную – потому что таких больше не было. Даже сейчас, если бы вдруг ему выпал шанс изменить что-то в прошлом, Хохол, не задумываясь, оставил бы все, что было у него с Коваль – даже самое страшное. Ее измены, ее ранения, свои злые мужские слезы, свою нежность, которую вызывали у него прикосновения к этой безупречной красоте. И даже ее тяжелый характер Женька не изменил бы ни на грамм, потому что тогда это была бы уже не его Марина.

Он не раз говорил ей об этом, не стесняясь выглядеть слабым или сентиментальным, потому что знал – она поймет. Другая не поняла бы, а Марина… Порой Женьке казалось, что она читает его как книгу, с любого места, с любой страницы, открытой наугад. И даже то, что Коваль часто била его именно в слабые места, не делало ее менее желанной и любимой – ей он позволял и прощал все.

– Я обещаю тебе не пользоваться моментом и не заводить шашней на стороне, – серьезно сказала она, поглаживая изуродованную руку мужа, и Хохол фыркнул:

– Вот кто бы о чем сейчас говорил, а ты все об этом!

– Я знаю, что для тебя это важно.

– Важно. Но ты все равно «проотвечаешься», так что давай-ка оставим клятвы, хорошо? Лучше подумаем, как устроить все. Машка сказала что-то конкретное?

Коваль пожала плечами. Смысл Машкиной проблемы сводился к следующему. Ее небольшая, но довольно крепкая строительная фирма часто выполняла работы по заказу администраций районов, и это давало Машке преимущество перед другими подрядчиками во время проведения тендеров. На последний объект она взяла компаньона – какого-то приятеля своего мужа, и тот вложил некую сумму. Машка честно отдавала ему все, что причиталось по договору, до тех пор, пока однажды вечером к ней не подъехали вполне конкретного вида ребята и не заявили, что она должна крупную сумму и отдавать эти деньги будет им. Машка, конечно, возразила, но ей намекнули, что у нее есть дочь, а это, разумеется, явилось самым серьезным аргументом. Однако сумма была неподъемная, и ей дали срок два месяца. Но на этом не кончилось. Ровно через месяц к Машке явились уже другие люди, но с теми же требованиями и ровно на ту же сумму. Машка попыталась сама выяснить, как связаны между собой эти «пришельцы», но оказалось, что это совершенно разные люди из совершенно разных группировок. Это озадачило Машку, и она позвонила Марине, потому что поняла, что сама не выпутается.

Изложив историю Хохлу, Коваль немного приоткрыла окно, закурила и приготовилась слушать мужа. Тот молчал довольно долго, а потом изрек:

– А на кого в принципе сама Марья думает? Ну, кто-то же навел?

– Как ни смешно, она считает, что это жена ее компаньона.

– С чего так?

– А один из этих «наезжальцев» обронил фразу и имя назвал, Машка и вцепилась.

– Тогда вообще непонятно, – Хохол поймал руку Марины с сигаретой и сделал глубокую затяжку, – с чего бабе, которая не при делах, встревать в такие игры и еще втравливать блатных?

– Вот это меня и напрягает, – призналась Коваль, – вот это как раз. Получается, что какая-то баба что-то переуступила этим блатным, раз те без повода приехали и деньги потребовали? А что? Соглашение? Но каким боком она к этому соглашению? Никаким, я точно знаю, что компаньон у Марьи на этом объекте – мужик, значит, отпадает. Тогда – что? Ведь коллекторы должны что-то иметь на руках, чтобы так наезжать – иначе это беспредел, никто не оценит, а Маня с ее дядюшкой запросто может к смотрящему подойти, и тогда – пардон муа – задница.

– Ну, Машка на такое не пойдет – это раз, про ее родство надо знать – это два, – отмел Женька. – Но ты права – должна быть какая-то бумажка, потому что иначе Машка имела законное право ребят послать, да и никто уже сейчас так дела не делает – это ж наезд чистой воды, иди к ментам и отдыхай в сторонке, пока те разберутся. Выходит, что ей предъявили нечто убойное, против чего Марья возразить уже не смогла.

– Вот поэтому мне и нужен твой Митрич, Женя. И кто-то еще, чтобы помог мне и подстраховал, я там вообще никого не знаю.

– Это сделаем, – кивнул Хохол.

– Отлично. Мне нужно как можно больше информации, имя я дам. Все – чем живет, как и куда ходит-ездит, привычки, склонности…

– Тормози, котенок, – засмеялся Хохол, наблюдая за тем, как жена на глазах становится такой, какой он увидел ее впервые – собранной, четкой в формулировках, жесткой и продуманной Наковальней. – Митрич не хуже тебя понимает, что надо в таком случае. Ты мне имя напиши на листочек, я позвоню. И вот когда Митрич скажет, что подготовил все, тогда и полетишь, виза свежая у тебя.

Это было явное предупреждение – муж узнал, что она снова заказала себе паспорт и получила его, и теперь дал понять, что в курсе.

– Давай не будем это обсуждать, хорошо? – примирительно попросила Марина, забираясь к нему под одеяло. – Я поступлю так, как ты скажешь, дождусь ответа твоего Митрича и только потом полечу.

– Когда ты вот так соглашаешься с моими словами, я начинаю нервничать, – хмыкнул Хохол, – мне все время кажется, что ты задумала что-то и пытаешься усыпить меня якобы покорностью.

– Больно надо напрягаться, – фыркнула она, обнимая рукой огромный торс мужа, – если захочу – не узнаешь и не удержишь, и темнить не стану. Но на этот раз, родной, все чисто. Я действительно считаю, что ты прав и мне стоит прислушаться к твоим словам, вот и все.

– Ох, не верю я тебе, не верю, – вздохнул Женька, целуя Марину в висок. – Но пусть так. Главное, чтобы ты лишний раз на рожон не лезла, а вот этого-то ты и не умеешь.

– Жень, я обещаю – буду осторожна как никогда.

– Не хочешь убедить меня в этом как-то иначе? – чуть севшим голосом поинтересовался Хохол, которого лежащая рядом жена всегда приводила в то состояние, в котором уже больше ни о чем не думается.

– Не усердствовала бы я в твоей ситуации…

– А мы осторожно, котенок… осторожно…

– Ох, Женька… ты, я – и осторожно? Совсем смешно…

Разговор с Митричем Хохол нарочно отложил на то время, когда Марины не будет дома. Он хотел, кроме помощи, попросить Митрича еще и негласно присмотреть за женой, потому что понимал – если Марину выведет из себя какая-то мелочь, она непременно взорвется и натворит дел, а в ее положении это совершенно ни к чему. Но и «легальную» охрану своенравная Коваль не потерпит, а потому оставалось только прибегнуть к хитрости.

Митрич был рад услышать своего давнего спасителя и согласился помочь его жене.

– Ты только это, Митрич… аккуратнее там, хорошо? Она у меня девушка с тяжелым характером, да к тому же – слишком внимательная, если просечет твоих парней – я им не завидую, – предупредил Женька, и старик рассмеялся дребезжащим смехом:

– А ты меня не пугай, Женечка, я уже старый и мало чего боюсь. А чтобы моих пацанчиков срисовать, ей ох как потрудиться придется, тут даже не сомневайся.

«Ну вот мне бы твою уверенность, – про себя вздохнул Хохол, отключая телефон. – Я-то знаю, что Маринка любую слежку сечет за километр, она смолоду такая была, а с годами только усилилось чутье. Но ладно, выхода все равно нет – лучше так, чем никак совсем».

Он очень надеялся, что в этот раз все пройдет гладко и без осложнений, очень уж не хотелось вытаскивать Марину из очередных неприятностей, потому что можно ведь и не успеть. Хохол понимал, что идеально было бы лететь вместе, и тогда вообще проблем не будет, но Марина, разумеется, на этот счет имела свое мнение, сильно отличавшееся от его. Она ни за что не позволит ему, только что вышедшему из больницы после приступа, куда-то лететь и чем-то заниматься. Это, разумеется, плохо, но спорить бесполезно.

То, что произошло назавтра, слегка удивило и озадачило Марину. Утро началось прекрасно – она проснулась раньше Женьки, чмокнула его, сонного, в ухо и ушла вниз. Была суббота, выходной, Грегори не нужно вставать в школу, и Марина решила побаловать своих мужчин завтраком, что делала крайне редко. Выгрузив продукты из холодильника на стол, она пару минут подумала и решила делать горячие бутерброды с семгой и зеленым салатом, маленькие оладьи с вареньем и варить какао – Хохлу теперь кофе был противопоказан, и жена решила поддержать его. Хотя, разумеется, себе быстро сварила чашку крепкого колумбийского и выпила, покуривая сигарету.

Хлопоты с завтраком увлекли Марину настолько, что она даже не заметила, как в кухне появился муж. Увидев развитую женой бурную деятельность, он довольно хмыкнул и, подкравшись, обхватил ее за талию. Марина вскрикнула и едва не уронила тарелку с готовыми бутербродами:

– Да что ж ты делаешь, ирод?!

– Ух ты! – восхитился Хохол, через ее плечо втягивая носом аромат горячего хлеба. – А что за праздник сегодня?

– День идиота! – буркнула Марина, опуская тарелку на барную стойку и поворачиваясь лицом к Женьке, не выпускавшему ее из объятий. – Ну что ты как маленький, в самом-то деле?

Он нежно поцеловал ее в губы, приподнял и усадил на столешницу:

– Я так давно не видел тебя такой домашней, Маринка…

– Посмотрел? Ну и марш тогда в душ и сына будить. Я с оладьями закончу сейчас, и можно завтракать.

Но Хохол был другого мнения. Он обвил ее ноги вокруг своей талии, спустил с плеч шелковый кремовый халат вместе с бретельками рубашки, обнажая грудь.

– Женя, не надо…

– Тсс! Молчи, я быстро…

– Тебе нельзя…

– Молчи, сказал! – Он переместил одну руку ей на горло и чуть сжал пальцы. Коваль замерла, вцепившись пальцами в его плечи. – Вот так… Моя… ты моя… – в такт своим движениям тихо порыкивал он ей в ухо, заставляя Марину постанывать и откидываться назад. – Скажи… скажи вслух…

– Да, родной… я твоя… только твоя… навсегда… – чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, прошептала она.

Чуткий Хохол мгновенно понял, что жена на вершине блаженства, еще пара резких мощных движений, и все закончилось. Он поднял Марину со стойки и понес в душ, не слушая вялых возражений Коваль и доводов, что ему «нельзя тяжелое». Стоя под прохладными струями, он водил пенной мочалкой по ее телу и чувствовал себя самым счастливым человеком. Ему принадлежала лучшая женщина на свете.

– Вы чего закрылись там? – раздался за дверью голос Грегори. – Вся кухня в дыму, что-то сгорело!

Марина словно очнулась от сна:

– Оладьи!!!

Хохол захохотал, выпуская ее из душевой кабины и наблюдая, как она наскоро заматывает полотенцем волосы и старается попасть руками в рукава махрового халата.

– Грег, выключи блинницу! Я сейчас…

Спасти завтрак все же удалось, хотя пришлось перенести трапезу в гостиную – настолько задымлена оказалась кухня. Но Марина допекла оставшиеся оладьи, с помощью Грега накрыла на стол, и они как-то уютно и весело позавтракали. Сын вызвался убрать со стола и помыть посуду, и Марина с Женькой, переглянувшись, сделали вид, что не удивились предложению. И вот в этот момент семейная идиллия была нарушена телефонным звонком.

Марина со стоном взяла трубку и, увидев, кто звонит, вообще вышла из себя.

– Привет, дорогая, – полился из трубки голосок Ветки. – Сюрприз! Через полчаса я вылетаю к тебе, встречай, я одна, без Леши.

– Черт тебя возьми, Ветка! – разозлилась Марина, заметив, как при упоминании имени подруги напряглось лицо Хохла. – Ты отлично знаешь, что я не люблю такие сюрпризы! У меня могут быть свои планы, тебе так не кажется? И еще я просто могу не приехать и не встретить тебя – тусуйся, где хочешь!

– О, не кричи, дорогая, – со смехом перебила Ветка. – И встретишь, и приедешь, и планов нет. Так что жду тебя в Хитроу.

Марина не успела ничего больше сказать, даже не успела спросить, откуда она летит – Ветка бросила трубку.

– Сука… – пробормотала Коваль, сунув телефон в карман. – Что ты так смотришь на меня? – поинтересовалась у мужа, напряженно следившего за ней мрачным взглядом.

– Какого хрена ей надо?

– Не представляю. Летит через тридцать минут, а я даже не представляю, откуда и каким рейсом. И это значит, что надо немедленно выезжать – пока доберусь…

– И помело не сломается же… – пробурчал Хохол, раздосадованный не меньше Марины. – Предупреждаю – даже не пробуй с ней ничего…

– Так, ну-ка, рот свой закрой! – предостерегающе заявила она, остановившись возле кресла и глядя Хохлу в глаза. – Я устала от твоих намеков, ясно? Еще слово услышу – и все время, что она пробудет здесь, я проведу в ее постели, так и знай.

Оттолкнувшись от подлокотников, Марина ушла, а Хохол так и остался сидеть в кресле. Он терпеть не мог Виолу – «потомственную ведьму» и редкую, по его понятиям, сучку, с которой долгое время у Марины был легкий роман и весьма страстный секс. Эта связь оказалась самой продолжительной из всех, что когда-либо заводила Коваль. Ни к одному мужчине не ревновал Хохол так бешено, как к этой голубоглазой миниатюрной кукле с фарфоровым лицом, которым та, кстати, была обязана Коваль. Разъяренный любовник Серега Строгач однажды на глазах Марины приложил Ветку щекой к раскаленной спирали обогревателя, спалив той половину лица почти до костей, и только старания швейцарских хирургов-пластиков, оплаченные Коваль, вернули Ветке красоту и возможность без содроганий смотреться в зеркало.

Ветка пару раз тоже выручала Марину, но даже это не помешало ей однажды крепко ее подставить – именно благодаря ей Мишка Ворон теперь знал, что Наковальня жива, а не лежит в могиле рядом с мужем, как было принято считать. Женька удивлялся, как нетерпимая к подобным фортелям жена смогла спустя какое-то время продолжить общаться с ведьмой. Марина ничего не объясняла и не отвечала на задаваемые вопросы, и Хохол знал – не скажет, пока сама не решит.

Сейчас Виола вместе с мужем, Гришкой Бесом, и сыном Лешей жила где-то в Европе, но где именно – никогда не говорила. Бес скрывался от конкурента, а Виола просто находилась рядом. Особой любви у них не было, скорее привычка и множество совместных тайн, разглашение которых каждому ничего хорошего не сулило. Кроме того, Бес отчаянно боялся жену – та при помощи гипноза умела вытащить что угодно из любой головы и вложить туда то, что ей было выгодно. Словом, сладкая парочка стоила друг друга, тяготилась совместной жизнью и никак не могла расстаться.

Но что нужно Ветке здесь, в Бристоле? Этот вопрос донимал Хохла все время, пока он прислушивался к шагам жены наверху в спальне. Появление ведьмы показалось ему дурным знаком перед предстоявшей Марине поездкой. Да и ему самому теперь придется все время быть начеку и не дать Ветке возможности порыться в его голове. Коваль умела противостоять навыкам подруги, хотя это всегда стоило ей неимоверных усилий, сопровождавшихся потом чудовищными мигренями. Ветка, все-таки побаивавшаяся гнева Марины, практически не рисковала проникать в ее мысли, а вот с Хохлом выделывала такие фокусы походя, даже не напрягаясь особо.

Мрачно грызя ноготь большого пальца, Хохол ждал появления жены. Разумеется, остановить ее он не сможет, да и бесполезно – если не с Мариной, то на такси Ветка все равно сюда приедет. И ему нужно принять это и постараться не раздражать жену, поскольку та и так на взводе. Она действительно не любила таких сюрпризов, как «снег на голову», и Ветка, отлично это зная, все-таки летит именно таким образом, без предупреждения. Вариантов два – или у нее что-то случилось и ей для решения проблемы необходима Коваль, что, разумеется, плохо, или ей просто захотелось развеяться, что тоже не совсем хорошо и вовремя.

Марина спустилась уже одетая, в кожаных брюках, в трикотажной майке, явно натянутой на голое тело, в высоких сапогах без каблука, которые надевала только для езды за рулем.

– Ты бы лег, а? – на ходу попросила она вышедшего в просторную прихожую мужа. – С утра топчешься, да еще и зарядку такую провернул.

– Уедешь – лягу, – по-прежнему мрачно пообещал Хохол.

Коваль подошла к нему, встала на цыпочки, закинула руки на шею и поцеловала:

– Ну, что ты такой мрачный? Все хорошо… я очень люблю тебя, Джек…

– Джека ты очень любишь, я знаю, – хмыкнул он, приподнимая ее над полом, – а мне надо, чтобы ты любила меня – любого.

– А я и люблю тебя любого, – серьезно заверила Марина, водя носом по его щеке. – Мне неважно, как тебя зовут, понимаешь? Ты – мой, и я тебя люблю. Ты знай это, пожалуйста. И верь мне.

Последняя фраза насторожила, но Хохол решил не заострять внимание и не устраивать сцену перед тем, как Марина сядет за руль. Она и так не особенно любила водить здесь машину, а если занервничает, то может что-нибудь этакое учудить.

Он помог ей надеть куртку, подал перчатки и ключи от джипа:

– Мы с Грегом ужин приготовим.

– Не сметь! – категорически заявила Марина, застегивая куртку. – Тебе нельзя много двигаться, ты сегодня свое уже отшевелился. Так что ложись и лежи, а я разберусь и с обедом, и с ужином. Я серьезно, Джек!

– Да понял, понял…

Коваль на всякий случай погрозила ему кулаком и закрыла за собой дверь. Хохол тяжело вздохнул и поплелся в спальню, вдруг почувствовав странную слабость в ногах.

Она вела машину по трассе в сторону Лондона и ловила себя на том, что нервничает. Раньше, когда она ездила встречать Ветку, такого чувства не возникало, а сегодня всю дорогу ощущала странное состояние, когда подрагивают пальцы, сжимающие руль, а внутри неприятный холодок и беспокойство. «Зачем она прилетела, почему не предупредила? Ведь знает, что я ненавижу такие сюрпризы, да меня, в конце концов, просто могло не оказаться в Англии. Мы могли улететь на Кипр, в Черногорию – да куда угодно!» Мысли тоже нервировали, и Марина включила радио, найдя музыкальную волну и выкрутив ручку громкости до отказа. Салон заполнился музыкой, и Коваль почувствовала, что ее немного отпустило. Нужно было сосредоточиться и продумать линию поведения с подругой. Но сперва нужно все-таки попытаться выяснить причину, по которой Ветка вдруг заявилась в Англию. «Что ей нужно от меня? Бес отлично знает, где меня искать, это плохо, конечно, но не смертельно – я в состоянии противостоять родственничку. Да, те бумаги, что лежат у меня в сейфе, сейчас, когда он уже не мэр и вообще в бегах, мало что меняют, но на хороший скандал их вполне хватит. Как хватит и информации о том, что он жив-здоров, для тех, от кого он прячется. И я даже понимаю, что при правильном подходе Мишка Ворон мне поможет и не заставит светиться. Но вот к чему Ветка сюда летит, к чему?! Что ей надо? Неужели Гришка опять какую-то хитрушку задумал и решил с Веткиной помощью реализовать? Не думаю, что Ветка стала бы ему в этом помогать. Тогда – что? Есть, конечно, вариант, что она что-то узнала и теперь хочет со мной поделиться, но призрачный совсем. Она и против мужа не попрет – не дура же. Хотя Бес может и не знать, куда она улетела…»

Бросив взгляд на спидометр, Марина ахнула, поняв, что сильно нарушила скоростной режим и явно уже попала под прицел пары камер видеонаблюдения. Придут штрафы, Хохол будет орать – она обещала ему не гонять…

Сбросив скорость, она вполголоса выругалась, но поехала в дозволенном режиме. «Я совсем разучилась ездить, чувствую себя за рулем как стажер со сроком вождения в три месяца», – раздраженно думала Марина, вглядываясь вперед. Все-таки эта страна никак не подходила ей по темпераменту, и с каждым годом Коваль ощущала это все острее.

– Как же я хочу оказаться дома, хоть на час, просто воздуха вдохнуть, – пробормотала она, обгоняя еле плетущийся автобус, – нормально проехаться на машине с нормальным движением, а не чувствовать себя вылетевшей на встречку! Как же меня все тут задолбало!

Мысли ее переключились на предстоящую поездку. Каким-то шестым чувством Марина поняла, что думать об этом при Ветке нужно осторожнее – кто знает, что на уме у ведьмы, любившей все и про всех знать. А вот это как раз Коваль хотела скрыть от подруги – чем меньше народа «в теме», тем проще. «Мне бы только Машку вывести из этой непонятной ситуации, больше-то там и делать нечего. Ну, отдохну, развеюсь, узнаю, что у Ворона стряслось, – и домой. Женька еще не совсем здоров, ему лежать надо, отдыхать и не нервничать, а если меня не будет рядом, то он, разумеется, начнет себя изводить подозрениями и беспокойством».

Вычислить, каким рейсом и откуда прилетела Ветка, Марина не смогла. Список был длинным, самолеты садились с минимальным промежутком, и она проследила момент, когда Ветка с чемоданом появилась из зоны прилета. Коваль испытала легкую досаду – не любила, когда что-то шло не по ее плану. Виола выпустила из руки ручку чемодана и кинулась ей навстречу. Обнявшись, они постояли пару секунд, и потом Марина, отстранив от себя подругу, пристально вгляделась в ее лицо:

– Как перелет?

– Не утомил, – показав кончик языка, шаловливо отпарировала Ветка. – Ты одна?

– Ну а с кем? Генка стал фанатом единоборств – из зала не вытащишь, Грег сегодня не учится, так дома остался, с Хохлом. Тому лишняя движуха сейчас противопоказана.

– Сердечко не выдержало? – сочувственно спросила ведьма, и Марина не сразу смогла вспомнить, упоминала ли в телефонном разговоре Женькин инфаркт. Когда же поняла, что просто не успела – так скоропостижно Ветка бросила трубку, – ей стало не по себе.

– С чего взяла? – поинтересовалась она враждебно, чувствуя острое желание закурить и врезать подруге по лицу.

– Да так… – пробормотала та, пряча глаза. – Ну, идем, что ли? Торчим тут…

– А что – не терпится Хохла увидеть? Думаешь что-то новое от него узнать? – не двигаясь с места, спросила Марина.

– Ну, Мэриэнн, что ты, в самом деле? – примирительно заговорила Ветка, мгновенно уловив напряжение подруги и переводя разговор в другое русло. – Я приехала в гости, соскучилась, а ты сразу с подозрениями… Что – я не могу к крестнику приехать?

– Какой он крестник тебе? Ты в церковь сроду не заходила.

– Что, так и будем это обсуждать посреди аэропорта? – начала терять терпение Ветка.

– Ты будешь обсуждать то, что я скажу, там, где я захочу! – отрезала Коваль. – Я просила тебя – никогда вот так не сваливайся, у меня могут быть какие-то свои планы, в которые ты никак не впишешься! Но ты все равно сделала так, как хочешь. Поэтому будешь теперь вести себя так, как я скажу. Иначе – стойки всех авиакомпаний – во-о-он там, – она махнула рукой куда-то себе за спину. – Берешь билет и отваливаешь. Уяснила?

Ветка сникла и согласно кивнула. Она много лет знала Марину и прекрасно чувствовала, когда нужно отступить и только кивать головой в знак согласия, чтобы не стало хуже. Она подхватила чемодан и просительно заглянула в глаза подруги:

– Мэриэнн… может, все-таки по дороге поговорим? Я устала…

– А я за не фиг делать прогулялась сюда за рулем – и ничего! Шевели ногами, парковка платная!

Марина повернулась на каблуке сапога и пошла к выходу. Ветка, вздохнув, побрела за ней.

Сев за руль, Марина почувствовала себя внезапно очень уставшей. Нервное напряжение никогда не шло на пользу, начинала болеть голова, а руки подрагивали. Перед дальней дорогой до дома это было не совсем то, что нужно. Она закурила, наблюдая в зеркало заднего вида, как Ветка укладывает в багажник чемодан. Изнутри снова начало подниматься раздражение – Марина чувствовала, что подруга не договаривает, да что там – просто не говорит ничего, и это злило. Когда Ветка села наконец в машину, Марина выбросила окурок, выехала с парковки и, отъехав от аэропорта в молчании, припарковалась у небольшого кафе. Заглушив двигатель, она повернулась к удивленно поднявшей брови Ветке:

– Ну что – поговорим?

– О чем?

– Хватит дурочку строить из себя, – устало попросила Коваль, – ты ведь прекрасно понимаешь, что я имею в виду. И вот клянусь – я не тронусь с этой парковки до тех пор, пока не выясню истинную причину твоего внезапного приезда. Лучше рассказывай, Ветка, иначе мы здесь надолго.

Ветка закатила глаза:

– Господи, ничего не меняется! Ты как была подозрительной истеричкой, так ею и осталась. Пойдем хотя бы в кафе – ну, не в машине же нам разговаривать?

– А чем тебя не устраивает машина? Или надеешься за то время, пока несут заказ, успеть придумать что-то правдоподобное?

– Да прекрати ты это! – взвилась Ветка. – Расскажу я тебе все, дай хоть кофе выпить!

Марина вышла из машины и направилась к кафе, даже не потрудившись убедиться, что Ветка следует за ней. На крыльце она повернулась, нажала кнопку сигнализации на брелке и толкнула дверь. В этом кафе они всякий раз пили кофе, когда Ветка прилетала в Англию, это стало чем-то вроде традиции, но сегодня Марине это место не казалось таким же уютным, как раньше. Все раздражало – и красно-белые клетчатые скатерти, и живые цветы в вазочках, и запах свежей выпечки, и улыбчивая семейная пара – хозяева. «Нет, надо взять себя в руки – люди-то не виноваты в моих проблемах, – думала она, механически оскалившись в ответ на приветственные улыбки хозяев. – Мне становится все сложнее контролировать собственные эмоции, это плохо».

– Мэриэнн, – начала Ветка, раскуривая свою тонкую сигарку, – ты напрасно ищешь подвох в моем приезде. У меня только одна цель – я хочу тебя предупредить об опасности.

– Ишь ты, – насмешливо протянула Коваль, – прямо голубь мира!

– Не иронизируй, пожалуйста. Не так давно у меня был серьезный разговор с Гришкой…

– Ой, Ветка, я тебя умоляю! – поморщилась Марина, вертя в пальцах выдернутый из плетеной корзинки пакетик сахара. – Я что – первый день знаю тебя? Все твои так называемые «серьезные разговоры» с Бесом происходят в одном режиме – ты поишь его какой-то дрянью и потом, введя в транс, задаешь те вопросы, ответы на которые хочешь получить. Так что не надо мне сейчас сказок, хорошо?

– Ладно, ладно! – Ведьма раздраженно выдохнула дым, уронила столбик пепла в пепельницу и продолжила: – Да, пусть так. Ему кто-то позвонил, и Гришка сделался прямо параноиком – бегал по дому, орал, матерился. Я почувствовала, что произошло нечто, о чем он мне добровольно не скажет, ну, вечерком и пообщалась с его подсознанием. Так вот, дорогая. Гришка хочет тебя убрать.

– Вот ты мне сейчас новость сообщила – прямо «Таймс» отдыхает! – усмехнулась Марина. – Твой дорогой супруг пытается сделать это так давно, что мне уже даже интересно – получится ли у него.

– Мэриэнн, я не шучу! – почти взвизгнула Ветка, и Коваль насторожилась – видимо, все действительно не совсем так, как она себе это представляет, раз ведьма так дергается. – Он разговаривал с кем-то, кто обещал ему помочь вернуться и даже снова занять прежний пост, но в обмен потребовал устранить Ворона и всех, кто что-то знает о скандале с пропавшими бумагами Гришки – с теми, где все «откаты» и прочая денежная ерунда!

– О моем участии в этом деле знали трое – Ворон, Бес и ты, – Марина уставилась в глаза подруги, и та, поборовшись пару секунд, опустила взгляд на стол.

– Еще знал Хохол, – прошептала она, и вот тут Марина просто взвилась, вскочила из-за стола:

– Хохол?! – не понимая, что кричит по-русски, привлекая к себе внимание немногочисленных посетителей и хозяев кафе, рявкнула она. – Хохол, говоришь?! А соображаешь вообще, что лепишь-то?!

– А ты так слепо ему веришь? – тихо проговорила Ветка, не поднимая глаз.

– Да! Ему – как себе! Как себе, понимаешь ты это, бестолковая?! Только он ни разу – слышишь ты – ни разу меня не продал и не предал!

– Мэриэнн, сядь и сбавь тон, – попросила ведьма, не поднимая глаз, – и ради бога – прекрати орать по-русски, на нас все смотрят.

Коваль опомнилась – действительно, у разговора появилось несколько слушателей, с любопытством наблюдавших за стройной высокой блондинкой, говорившей на непонятном языке. Мило улыбнувшись, она громко пробормотала извинения и села.

– Не смей никогда обвинять Хохла в том, чего он не делал, – держа наклеенную улыбку, процедила она сквозь зубы, – иначе я тебя убью. Он никогда не сделает ничего во вред мне, а уж если дело касается твоего мужа – то тут у него железный принцип – Бес виновен уже тем, что посмел поднять руку на моего сына. Ты знаешь эту историю не хуже меня, дорогая.

– Знаю, – вздохнула Ветка, – но ведь и ты знаешь, что я никогда не поддерживала его в этом. Ты не можешь думать, что я заодно с ним.

– Да хоть за два – мне это безразлично. Меня бесят твои подозрения в адрес Хохла, понятно? И не переводи разговор.

– Я не перевожу. – Ветка умолкла – к ним подошла официантка и принялась расставлять на столе кофейные чашки, спиртовку с большой джезвой, над которой поднимался пар и аромат крепкого кофе, плетенку со свежими булочками, вазочку с апельсиновым джемом и маленькие пиалки. Дождавшись, когда девушка отойдет, она продолжила: – Не перевожу я ничего. Но на твоем месте не стала бы сбрасывать со счетов такую персону, как твой муженек.

– Ты начинаешь испытывать мое терпение.

– Хорошо, пусть. Но на меня тогда тоже не греши – мне хватило одного предупреждения, я не желаю разделить участь кошки из анекдота.

– Очень на это рассчитываю, – фыркнула Марина, намазывая джемом булочку.

– Если ты собираешься ехать в Россию, то сейчас неудачный момент.

Сказав это, Ветка умолкла и принялась за выпечку и кофе. Коваль похолодела – значит, Ветка все-таки ухитрилась каким-то образом пронюхать о предстоящей поездке, и именно это заставило ее прилететь сюда. Марина понимала – не поехать и не помочь Машке она не может, потом ни за что не простит себе, если с Марьей или ее дочерью что-то случится. Да и вряд ли кто-то будет искать ее в Сибири. А вот визит к Ворону явно ставил под угрозу ее собственную жизнь. И вот здесь нужно крепко подумать и сто раз все взвесить. Но самое главное – не ставить в известность об очередной Гришкиной пакости Хохла. Тот либо запретит ей ехать, либо заявит, что поедет с ней, а ни тот, ни другой вариант Марину не устраивал.

– Слушай, Ветка, – медленно заговорила она, уставившись в лицо подруги, – ни при каких условиях Женька не должен узнать о том, что ты мне рассказала. Понимаешь? Ни при каких – даже если он тебя бить начнет.

– Э, нет! – улыбнулась ведьма. – Не тяни меня в свою компанию, я хохловских побоев не вынесу.

– Я предупредила.

– Да понятно все… Только вот ты сама что делать собираешься?

– А разберусь по ходу пьесы. Все, допивай кофе, а то еще дорога не близкая. Не люблю по темноте ездить.

Хохол, в отличие от жены, не смог справиться с собой и сделать радостное лицо при виде появившейся на пороге дома гостьи. Марина за Веткиной спиной делала круглые глаза и грозила ему кулаком, призывая не обострять ситуацию, но Женька не мог удержать рвущиеся изнутри чувства. Приезд Ветки нарушил его планы провести с женой время до отъезда в Россию, и скрывать это он не собирался. В ответ на приветственно раскинутые Веткой руки он хмыкнул, недобро сверкнул серыми глазищами и процедил:

– Сто лет мечтал тебя увидеть!

– Мечты сбываются, дорогой, ты не знал? – проглотила обиду ведьма.

– Некоторым мечтам лучше бы так и остаться неисполненными, – буркнул он, – ну, не стой, проходи, раз уж нет возможности обратно тебя отправить.

– Гостеприимный ты, Джек! – фыркнула Ветка, сбрасывая шубку. – Ничего, потерпи, я ненадолго.

– Надеюсь! – бросил Хохол, помогая Марине стянуть сапоги.

Коваль легонько стукнула его по спине, но он только мотнул головой и сразу ушел в спальню, сославшись на недомогание. Грегори же, спустившийся из своей комнаты на звук голосов, напротив, радостно повис на шее Ветки:

– Ты давно у нас не была! А почему Алешку не привезла, мне бы веселее было?

– Он не очень здоров, Грегори, – обнимая мальчика, проговорила Ветка, – ему трудно было бы так долго лететь, а потом еще и на машине ехать.

– В Англии хорошие врачи, – серьезно и авторитетно заявил Грег, – они бы его вылечили. Маму вон вылечили, а ведь она совсем была больная, когда мы сюда приехали.

– А ты помнишь, как вы приехали? – удивленно спросила ведьма, чуть отстраняя ребенка от себя. – Ты ж совсем был маленький, только говорить начал.

– Я не все помню, но то, как мама все время в постели лежала, помню, – вздохнул он. – А потом она поправилась, и мы стали вместе везде ходить. И Алешу твоего врачи бы тоже могли вылечить.

– Нет, Грег, Алешу не могут вылечить врачи, даже такие хорошие, как здесь, – смахнув с ресниц набежавшие слезы, проговорила Ветка. – Я бы все отдала, чтобы он был таким, как ты… Но это невозможно.

– Жалко, – Грег погрустнел, – а то мы бы с ним здорово время провели, я бы его с одноклассниками познакомил, на тренировки бы с собой брал – я же много тренируюсь, ты знаешь?

– О, ну-ка, пойдем, похвастаешься медалями! – оживилась Ветка. – Мама говорила, что ты просто чемпион?

– Ну… – покраснел мальчик, – мамуля любит преувеличить… Я еще не все выиграл, что мог бы по своему возрасту…

– Все равно молодец. Ну, покажешь медали-то?

Обняв Грега за плечи, Ветка пошла с ним к лестнице. Марина, молча слушавшая этот разговор, в очередной раз удивилась тому, как взросло рассуждает сын. Когда они с Веткой скрылись на втором этаже, она почувствовала, как сковывавшее ее весь день напряжение потихоньку иссякло – как будто с плеч сняли давивший груз.

«Ну ты смотри – я становлюсь человеконенавистницей, – хмыкнула она про себя. – Уже и подругу не могу выносить… Хотя, наверное, не в Ветке дело, а в той информации, что она притащила в клюве. Нет, я не удивилась, всегда знала, что Гришка не остановится, пока не уберет меня. Но почему-то именно сейчас мне не по себе. Не могу предугадать его действия – вот почему. Не могу принять контрмеры – и это меня нервирует. Но хотя бы знаю, что есть чего опасаться, – уже дело».

В кухне Марина обнаружила приготовленный-таки Хохлом ужин – огромный пирог с мясом, легкий салат из семги, крошечных помидорок-черри и нескольких видов салатных листьев, а в духовом шкафу истекал соком запеченный в слоеном тесте кролик.

– Извращенец! – простонала Марина, обозрев количество блюд и, главное, оценив их калорийность.

Сама она могла спокойно и с удовольствием только попробовать это все, ну, разве что вот салат не вызывал нареканий, остальное же потом не дало бы спать без кошмаров. Однако Марина не могла не отметить, что при всей своей неприязни к Ветке Хохол все-таки приготовил то, что та любила. Куда помещается вся эта пища в худеньком и маленьком организме Виолы, Марина не понимала.

На лестнице раздались шаги и заливистый смех Грегори – они с Веткой направлялись в кухню.

– …и я тоже папе помогал, – донеслось до Марины, – он меня учил правильно кролика в тесто заворачивать. А салат я сам сделал, я такой давно умею, это просто и быстро, а мама его очень любит.

– Да ты уже совсем мужчина, Грег, – ответила Ветка, входя следом за мальчиком в кухню, – и то, что ты готовить учишься, просто здорово. Твоей девушке явно это понравится.

По тому, как смущенно замолк и покраснел сын, Марина поняла – Ветка попала в точку, и не исключено, что всю эту возню с готовкой Грег затеял как раз ради Анетт Каллистер, отец которой был очень известным в городе шеф-поваром лучшего ресторана. Сын как-то обмолвился, что Анетт считает своего папу лучшим примером того, каким должен быть мужчина. «Растет, – с любовью глядя на то, как сын отодвигает тяжелый стул и помогает Ветке сесть, подумала она. – Так и не замечу, как он станет совсем взрослым».

– Мама, мы тут поужинаем, да? – предложил Грегори, открывая посудный шкаф. – Чтобы из гостиной потом посуду сюда не носить?

– Как скажешь, – отозвалась Марина, – сегодня, как я понимаю, ты у нас по кухне распоряжаешься, и мы любое твое решение выполним.

– Пойду папу позову, – расставив на столе тарелки, разложив ножи, вилки и салфетки, сказал сын.

– Да, давай.

Мальчик, подпрыгивая на одной ноге, выскочил из кухни. Ветка, проводив его грустным взглядом, пробормотала:

– Счастливая ты, Маринка.

– Да, повезло, – насмешливо откликнулась Коваль.

– Нет, я не в глобальном… я о том, что вот пацан здоровый, нормальный, рассуждает, как по книжке читает, стремится к чему-то…

Марина обошла стол и обняла спрятавшую лицо в ладонях подругу:

– Вета, не надо. У каждого свой крест, видимо. У тебя вот – Алеша… Но разве ты его меньше любишь, чем если бы он был здоров? Ведь нет же – наверняка не меньше, а то и больше, потому что его жаль. В конце концов, ты просто подумай – а если бы вы его не усыновили? Как бы он жил? Да уже и не жил бы, скорее всего, кому в детдоме-то с ним так заниматься, как ты это делаешь?

– Я плохая мать, Маринка, – всхлипнула Виола.

– Ой, а что такое – хорошая мать? Я вот – хорошая, что ли? Где критерий? Кто его видел? Да никто! Ты делаешь для Алеши больше того, что смог бы человек, мне так кажется. И благодаря тебе он жив и растет, развивается. Да, он никогда не сможет бегать наравне с Грегом, например, но ведь он у тебя все умеет – и читает, и даже стихи сочиняет! Так что ты тут бога-то гневишь? Алешка поднялся над своей болезнью, он может то, что никогда не смогут те, в кого так душой не вкладываются, как ты!

Марина чуть задохнулась, сделала глоток воды. Ветка перестала всхлипывать, аккуратно вытерла глаза салфеткой:

– Ты знаешь, мне всегда казалось, что ты осуждаешь меня…

– Я?! За что?

– Ну… любовницы у меня, отъезды… а мальчик то на реабилитации, то просто дома с няней…

– Я не имею права тебя судить, Ветка. Это твоя жизнь, и ты лучше моего знаешь, как тебе ее прожить. Я сама не без греха, уж тебе ли не знать? Я вот на днях с очередным любовником рассталась – и ничего, совесть не мучает.

– Она тебя никогда не мучила, – не удержалась от колкости Ветка, но Марина пропустила это мимо ушей.

– Знаешь, в какой-то момент отношения начинают тяготить, а от подобной связи я хочу легкости. Мне не нужно, чтобы меня пытались присвоить, стать чем-то большим в моей жизни, чем я это позволяю. Да и потом – Женька.

– Любовь, да? – ехидно спросила ведьма, и Коваль, серьезно посмотрев на нее, кивнула:

– Любовь, да. И ты не смейся. Я действительно его люблю, только вот поняла это как-то не сразу. И мне вдруг стало невыносимо причинять ему боль.

– Ты говоришь это постоянно, но по-другому не умеешь, – раздался голос входящего в кухню Хохла, и Марина вздрогнула. – А я привык уже.

– Давай сейчас не будем это выяснять, хорошо? – примирительно попросила она, глазами указав на сына, забирающегося за стол. – Вы такой ужин приготовили, что я боюсь догадаться, сколько времени уйдет на то, чтобы это все съесть.

Они с Веткой открыли бутылку коньяка, несмотря на неодобрительный взгляд Женьки. Ведьма, выпив пару рюмок, совершенно расслабилась и даже, кажется, перестала настороженно поглядывать в сторону хмурого Хохла, уставившегося в свою тарелку. Марина же, наоборот, почувствовала прилив сил, которого не испытывала вот уже довольно долгое время. Она понимала – дело не в коньяке, а в том, что на нее больше не давит груз связи со Стивеном. Это было странно – прежде Коваль никогда не обременяла себя мыслями о моральной стороне своих походов «налево». Возможно, именно сердечный приступ мужа открыл ей глаза на то, что любимый человек настолько болезненно воспринимает ее измены, настолько давит в себе рвущиеся эмоции, что организм его на физическом уровне не смог справиться со всем этим. «Ну и хорошо, что все закончилось, – подумала она, отрезая кусочек пирога. – Теперь ему будет легче».

– Ужин у вас – это что-то кошмарное! – пожаловалась Ветка, отодвигая тарелку и откидываясь на высокую спинку стула. – Сколько раз говорила себе – не жри на ночь, так нет же, у вас невозможно! Джек, в тебе погиб повар.

– Во мне много что погибло, – буркнул он, – а повар – в последнюю очередь.

– Я всегда подозревала, что ты дико талантлив во многих областях, – лукаво подмигнула ведьма.

– Не зуди, – предупредил Хохол, поднимая на нее глаза, и она, улыбнувшись, умолкла.

– Что будем делать завтра? – вклинился в разговор Грегори, начавший убирать посуду со стола.

– Ты пойдешь в школу, – сообщила Марина, понимая, что мальчик надеялся на незапланированный выходной по случаю приезда крестной.

– Вот ты вечно так… – слегка надулся сын.

– Грег! Есть вещи, которыми нельзя пренебрегать. Для тебя это сейчас – учеба.

– Ну от одного-то дня…

– Так, мы закончили обсуждать это, – холодно отрезала мать, давая понять, что все дальнейшие попытки диалога с ней на эту тему бесполезны.

Ветка под столом легонько пнула Марину, но та взглядом указала ей на неуместность давления, и ведьма спешно опустила глаза. Грег обратился было за поддержкой к Хохлу, но тот лишь отрицательно качнул головой и дал понять, что спорить с решением Марины не будет. Мальчик вздохнул и продолжил загружать посудомоечную машину.

– Спартанское воспитание у вас, – негромко прокомментировала Ветка.

– Нормальное. Есть обязанности – будь добр их выполнять. Я тоже много чего хочу и еще больше не хочу, но ведь это не значит, что надо потакать своим слабостям.

Проводив взглядом направившегося к себе в комнату Грега, Ветка укоризненно посмотрела на подругу:

– Марин… ну, что бы случилось, если бы завтра он не пошел в эту свою школу, а? Он и так у тебя круглый отличник.

– Вот как раз потому он и отличник, что во всем у него система – школа, уроки, тренировки. Стоит раз дать слабину – и ничего не станет. Все в жизни начинается с компромиссов, все неприятности. Так что давай не будем это обсуждать.

Марина закурила и перевела взгляд на мужа:

– Ты не устал, дорогой?

– Я не устал, дорогая, – в тон ей ответил Хохол, – но понимаю, что вам хочется поговорить без меня. Пойду, прилягу.

– Джек, спасибо за ужин, – промурлыкала Ветка игриво.

– Спать все равно одна будешь, – отрезал он и вышел из кухни.

Ведьма расхохоталась:

– Слушай, он по-прежнему истошно ревнует тебя ко мне?

– Как будто ты не знаешь. Здесь все стабильно, без перемен, – улыбнулась Марина, – мне порой кажется, что он мои связи с мужчинами переносит куда легче, чем то, что было с тобой.

– Что ты собираешься делать с тем, что я тебе сказала? – вдруг резко сменила тему подруга, и Коваль стало не по себе.

Делиться планами с ней она не собиралась – из опасения, что Ветка может проговориться Бесу и тем самым облегчить ему задачу.

– Я пока не думала, – уклончиво проговорила она.

– Ты ведь понимаешь, что я не шучу, да?

– Я на это очень рассчитываю. Ты в принципе не из тех, кто летит черт знает откуда, чтобы так удачно развлечься. Но дело даже не в тебе. Ты ведь сама понимаешь, что от киллера не спрячешься – найдет и шлепнет. Просто важно быть готовой, вот и все. А я вообще мало когда пряталась.

– Вот на этой своей идиотской гордости и понтах ты и горела всегда, вспомни! – горячо заговорила Ветка, дотягиваясь до руки Марины через стол. – Может, не стоит так рисковать? Зачем тебе в Россию?

– А ты с чего взяла, что я туда собираюсь, кстати? – прищурилась Коваль. – Не помню, чтобы я тебе об этом хоть намеком сказала.

– Я знаю, что у Ворона проблемы.

– Откуда?

– Угадай.

Гадать Марина не стала – и так понимала, что Ветка, выудив из Гришки признание в том, что он собирается сделать, начала под разными предлогами вынюхивать и выспрашивать и, вполне очевидно, что и насчет Ворона тоже поинтересовалась.

– Ну, и что за проблемы? – небрежным тоном спросила она.

– А то ты не в курсе! – фыркнула ведьма, раскуривая сигарку. – Вы ж с ним в последнее время вообще как брат с сестрой.

– На фиг мне такая родня…

– Ну, на фиг – не на фиг, а я вот почему-то уверена, что Мишка тебя посвятил в свои трудности. Ему больше не к кому кинуться с этим.

Марина взяла новую сигарету, закурила и задумчиво уставилась в темное окно, не закрытое бамбуковой «маркизой». Ветка оказалась более осведомленной, чем она сама, и, не исключено, знала точную причину и характер неприятностей Ворона. Спрашивать не хотелось, надежды на то, что сама расскажет, тоже особенной не было.

– Маринка… если я могу помочь – ты скажи, – заговорила Ветка, разрезая голосом тишину, воцарившуюся в кухне. – Может быть, я смогу что-то еще узнать, как-то на Гришку повлиять… Он ведь теперь передо мной как бы виноват слегка…

– Это чем же?

– А любовница у него.

– Что?! – Марина уставилась на подругу.

– А что слышала. Завел Гришаня мой роман с одной моделью, она к нему на свидания откуда только не прилетает… Работа у нее, сама понимаешь, ну вот Гришка как затоскует – так сразу ей билет на первый рейс – и пропадает с ней на неделю, – вздохнула Ветка, стряхивая пепел.

– Весело живете…

– Как все, – пожала плечами подруга. – Ты ведь знаешь – чем старше становится кобель, тем моложе сучки его привлекают, это не высшая математика. Ну, вот и у моего – двадцатилетняя конфетка. Рост сто девяносто, ноги от коренных зубов…

– Господи, да кому твой старый потасканный Бес сгодился? – фыркнула Марина, явственно представив себе картину – Гришка не отличался высоким ростом, а с годами наел себе приличное брюшко и слегка облысел, что в комплексе не делало его завидным женихом.

– Он, может, и нет. А вот деньги его – сама понимаешь, штука зазывная. Он ей такие бриллианты дарит – ахнешь.

– А ты откуда знаешь?

– А я чеки нахожу регулярно. Он, по-моему, даже не очень старается скрыть это, – снова вздохнула Ветка, – такое ощущение, что он ждет, что я его за руку поймаю.

У Марины по этому поводу было совершенно иное мнение. Она считала, что Бес, даже заводя романы на стороне, никогда не уйдет от жены уже потому, что оба слишком много друг о друге знают. Как вариант, он мог бы, конечно, устранить ее физически, но делать этого, скорее всего, не станет. Есть еще Алеша, которого Бес, как ни странно, очень любил и понимал, что без Ветки больной мальчик не выживет и, кроме нее, никому он не нужен.

– Я бы на твоем месте особо не переживала. Ему без тебя никак. Просто сядь однажды и подумай об этом, потом сама все поймешь.

– А я понимаю. Просто противно…

– Золотко мое, а ему сладко было узнать, что у тебя тоже любовница, а? – ехидно поинтересовалась Марина. – Ты вспомни – он же тогда чуть из шкуры не вывернулся!

Ветка замолчала, рассеянно тянула сигарку, время от времени стряхивая пепел в пепельницу. Ее бледное лицо стало каким-то до синевы прозрачным, и Марина удивилась, глядя на то, как ощутимо страдает обычно холодная ведьма.

– Вет… ты убиваешься так, словно Бес – самая огромная любовь в твоей жизни. Но вспомни – каких-то полтора-два года назад ты готова была сделать что угодно, чтобы кто-то из нас с Вороном его убрал, – заговорила Марина. – Ты ведь так и говорила – мол, мне даже все равно, кто из вас это сделает. И вдруг сейчас ты сидишь тут и на куски разваливаешься… из-за чего? Из-за двадцатилетней свистушки с длинными ногами? Ей не всегда будет двадцать, она не всегда будет молодой и привлекательной, а модельная карьера – вообще штука странная. И потом – что?

Ветка подняла на нее глаза, и Коваль с удивлением увидела, что они стали похожи на два переполнившихся блюдца – вот-вот хлынут слезы.

– А потом, когда ее карьера кончится, Гришка женится на ней и выставит меня с Алешкой. Хорошо, если с Алешкой, а если нет?

– О-о, поехала! Ты что же – всерьез думаешь, что Бес может такое выкинуть? Он, при всей своей внутренней гнили, все-таки не дурак, пацана любит и не может не понимать, что его длинноногая Барби никогда – слышишь ты, – никогда не станет посвящать жизнь уходу за больным подростком, – жестко сказала Коваль, отматывая от рулона бумажное полотенце и протягивая его подруге. – А это для него, вот поверь, важный фактор. И если ты сейчас не будешь дурой и не станешь устраивать ему сцен, а стиснешь зубы и переждешь, то совсем скоро он, как зайчик, припрыгает в лоно, так сказать, семьи.

Ветка вытерла глаза и вымученно улыбнулась, глядя на то, как Марина в процессе разговора вынимает тарелки из посудомоечной машины и расставляет их в шкафу.

– Откуда ты вдруг такая умная?

– А Хохол так всегда делает, – отозвалась Коваль с улыбкой, – так что это, подруга, из жизненного опыта, вот так-то.

– Это что же – Хохол от тебя гуляет?! – от изумления Ветка даже рот приоткрыла.

Марина постучала по виску пальцем:

– Перегрелась? Хохол других баб как класс не замечает. Мне кажется, он вообще уже забыл, что они в природе существуют – вот после того, как я его замела с горничной, еще там, в России, когда только-только Грега усыновили, помнишь? С тех пор – никаких попыток. А сказала я тебе о том, что Женька себя со мной всегда правильно ведет, и если мне вожжа под хвост попала и я понеслась по кобелям, он мне сцен не закатывает, истерик не устраивает, только зубами скрежещет да кулачищи свои сжимает – но и все. Сидит и ждет, когда я набегаюсь и приползу обратно. Потому что знает – только в этом случае и приползу. А попробует хоть раз гонор продемонстрировать – и нет гарантий.

Ветка допила коньяк и пробормотала, глядя на донышко пустой рюмки:

– Ну ты и стерва… Как он только терпит тебя столько лет? Другой убил бы уже и даже отсидел бы, наверное.

– Ну, вот потому я и живу с Хохлом, а не с этим призрачным «другим», – захохотала Марина. – Да, я бываю крепко виновата – но я всегда умею это признать, только и всего. А Женька меня любит.

– А ты пользуешься.

– А ты бы и рада – но боишься. – Марина обняла подругу и предложила: – Может, хватит на сегодня, а?

– Давай еще посидим, – попросила Ветка, прижимаясь щекой к ее руке, – мы так редко и так мало теперь видимся, мне ужасно тебя не хватает. Столько хочется рассказать…

Марина сдалась. Они ушли в приготовленную для Ветки спальню, и ведьма, сбросив тряпки, сразу нырнула под одеяло, жестом приглашая Марину присоединиться, но та отрицательно покачала головой:

– Даже не пробуй. Я обещала ему, что ничего не будет.

– Ну, хорошо-хорошо, – чуть раздраженно согласилась ведьма, – но хоть просто на кровать ты можешь присесть?

– Просто на кровать – могу, – улыбнулась Марина, забираясь с ногами на постель, – давай, выкладывай.

Ветка проговорила почти до самого утра. Рассказывала про Алешу, про жизнь в чужой стране, и Марина вдруг почувствовала, как тщательно ведьма обтекает в разговоре любые конкретизирующие мелочи – ни тебе климата, ни пейзажей, что называется. Словно понимает, что именно по таким мелочам чуткая и склонная к анализу Коваль мгновенно вычислит страну. «Ты смотри, и спиртное не слишком язык-то развязало. Умеет контролировать, – с досадой подумала она. – Но ничего, такой контроль ослабевает, где-то она да и проколется, что я – Виолу не знаю? У нее иной раз мало что держится, главное – слушать внимательно».

И на самом деле, вскоре в рассказе ведьмы промелькнула пара фраз, заставивших Марину чуть насторожиться и крепко их запомнить, чтобы потом на досуге разложить полученную информацию по местам. «Уже лучше, дорогая, уже лучше». Сейчас Коваль не боялась того, что ведьма может прочитать ее мысли – в состоянии алкогольного опьянения Виола теряла свой навык и переставала быть опасной.

Когда же Ветку наконец сморил сон, Коваль, стараясь не шуметь и не разбудить ее, поднялась, закрыла дверь ее комнаты и пошла к себе. В спальне горел светильник, Женька не спал, смотрел невидящими глазами в работающий без звука телевизор. Марина сбросила длинный халат, имитирующий кимоно, и в рубашке скользнула под бок к мужу, обняла:

– Ну, что ты не спишь, дурачок? Все ревнуешь, изводишься? Я же тебе обещала.

– Ты легко нарушаешь обещания, которые даешь мне, – буркнул он.

– Не в этом случае, родной. Мы просто разговаривали – и все. Больше ничего. Но ты, разумеется, можешь меня наказать, – ухмыльнулась она, легко кусая его за плечо.

– Утро уже, скоро Грег проснется, а ты своим криком вообще весь квартал перебудишь, – горячо зашептал Хохол ей в ухо, одновременно подминая под себя и задирая рубашку. – Ну, почему мне никто никогда не был нужен так, как ты?

– Потому что я такая одна, и ты знаешь это куда лучше других, любимый. Все просто…

Утром страдающая от похмелья Ветка бродила по дому, как больное привидение, и только что никакими цепями не гремела. Марина с усмешкой наблюдала за тем, как подруга сперва пьет аспирин, потом какую-то антипохмельную смесь, невесть где добытую для нее Хохлом.

– Что? – вызверилась Ветка, поймав на себе очередной взгляд. – Да, башка трещит! Не могу столько коньяка, как ты, выжрать, чтобы без последствий!

– А орешь-то чего? Не можешь – не соревнуйся, – рассмеялась Марина. – Хочешь, Женьку отряжу в ресторан – он тебе щец кислых привезет? У нас повар отменные щи варит – совсем как русские, с мясом.

– О-ох! – простонала Ветка, сгибаясь пополам. – Не могу даже думать о еде, прекрати!

– Все, не буду. Ложись иди, не болтайся тут.

Ветка схватилась за голову и медленно пошла к лестнице. Марина, проводив ее взглядом, ушла в кабинет и заперлась там. Ей необходимо было обдумать полученную от Ветки информацию и сделать это так, чтобы ведьма не мешала. Ситуация очень обострилась, и Марина пока не видела выхода из нее. Получалось, что все Мишкины неприятности там, в N, явно спровоцированы не без помощи Беса и этого Зели, о котором Марина знала только понаслышке. Это имя впервые всплыло в связи с ситуацией с бесовским завещанием, и тогда ей казалось, что все просто и понятно – у человека зуб на Гришку, и он старается как-то поквитаться за гибель Кадета, к которой, кстати, Бес не имел вообще никакого отношения. Наоборот – в тот момент ему не была выгодна его смерть, он имел реальный шанс избавиться от Марины при помощи Кадета. И избавился бы, если бы не Хохол, решивший все по-своему. Именно Женька в одиночку уложил и Кадета, и всю его охрану, но об этом впрямую никто не знал, а Гришка только смутно догадывался. И вот представить себе ситуацию, при которой Бес объединится с этим Зелей, Марина вообще не могла. Оказывается – ошиблась. Выхода не было – придется лететь в N и уже там, вместе с Вороном, пытаться что-то решить. И дело уже не в Мишке даже – дело в том, что Бес снова ополчился на нее и на сей раз постарается разыграть имеющиеся карты так, чтобы довести дело до конца. «Сказать Хохлу или нет? – мучилась Марина, закуривая очередную сигарету. – Он не отпустит меня, это ясно. А не сказать… Все равно ведь пронюхает, и тогда станет только хуже, потому что его самодеятельность всегда сопряжена с риском для его же жизни и вообще чревата общением с органами правопорядка, а это последнее, что нужно и ему, и мне. Черт подери – как быть-то? И мыслей никаких… Я отвыкла от необходимости обороняться, расслабленная жизнь в Англии сделала меня менее осторожной, что ли? Я отвыкла оглядываться на улице – а надо бы уже, потому что Бес знает, где нас найти. Нужно снова просить Гену присматривать за Грегори, но так, чтобы мальчик ни о чем не догадался… И как это Хохлу преподнести? Как объяснить, что внезапно Гена снова постоянно находится у нас в доме? Черт, ну как все нескладно…»

Вариант посвятить в проблему Хохла она отмела. Вспыльчивый Женька, чего доброго, примется трясти ведьму, а это вообще ни к чему и, главное, бесполезно. Ветка ни за что не скажет, где сейчас находится Бес. Придется обсудить это с Геной – вдруг у него возникнут какие-то идеи. Она очень доверяла своему бывшему охраннику, который спас ее от гибели, остановив шедшего к ней в спальню с топором убийцу, лишился правой кисти, но от этого не стал менее профессиональным. Марина ценила его верность и преданность, и когда над Геной в N нависла угроза в связи с покушением на Беса и с пропажей у того компрометирующих бумаг, она без колебания сделала все, чтобы вывезти телохранителя сюда, в Бристоль. Гена жил теперь на другом конце города, иногда заезжал в гости – по-приятельски поболтать с Хохлом и поиграть с Грегом в компьютерные стрелялки, попутно привив мальчику интерес к военной истории. Они часами обсуждали какие-то танки, самоходки и прочую технику, разбирали схемы действий армий времен войны, и Марина с удовольствием отмечала, что после таких визитов Грег с увлечением читает книги о войне и пристает к ней с вопросами.

«Да, точно – попрошу Генку, вдруг он посоветует, как мне обезопасить Грега и не поставить при этом в известность Хохла», – решила она, придавливая в пепельнице окурок, и тут же, не откладывая, взялась за телефон.

Она назначила Гене встречу в небольшом ресторанчике недалеко от порта – в свой, по понятным причинам, приглашать не стала, не то Хохол непременно был бы проинформирован об этом. Гена согласился, хотя был удивлен просьбой и странным местом встречи. Осталось только найти благовидный предлог и улизнуть из дома вечером.

Хохол мрачно наблюдал за тем, как Марина спускается по лестнице, одетая и накрашенная «к выходу».

– Куда собралась? – поинтересовался он, преграждая ей дорогу.

– Дела появились. В офис надо.

– В офис? В седьмом часу? Оригинально.

– Абсолютно ничего оригинального в этом не вижу, – она протянула руку к висевшим на крючке ключам от машины, но Женька мгновенно перехватил их и сунул в карман:

– Куда?

– Женя, не устраивай сцен, – процедила Марина, которой совершенно не хотелось, чтобы свидетельницей их ссоры стала сидевшая в гостиной Ветка.

– Скажи, куда намылилась, и я ничего не устрою.

– Женя, это смешно.

– Мне – не смешно! – отрезал он. – Ты сказала, что все закончилось.

– Закончилось. Если я так сказала, значит, так оно и есть, и у тебя нет оснований мне не верить, – спокойно ответила она, глядя ему в глаза. – Отдай ключи, мне действительно нужно в офис.

– Мне что – бить тебя?

– Не напрягайся, тебе вредно.

– Вредно?! – взревел Хохол, хватая ее за полы куртки, но тут же наткнулся на холодный взгляд исподлобья.

– Убери руки.

Словно опомнившись, он выпустил меховые отвороты из пальцев, швырнул ключи от машины Марине под ноги, развернулся и ушел.

«Черт возьми, ну, как неудачно! – с досадой подумала она, подбирая ключи и выходя на улицу. – Вечно носится со своей ревностью, как дурак с игрушкой!»

Выехав из двора, она направила машину в сторону порта. В голову вдруг пришла мысль о том, что Женька имел право на такую реакцию – разве она не давала ему поводов для ревности? Давала, даже не очень стараясь скрывать свои связи. Так чего ждала сейчас? Но и рассказать об истинной цели поездки тоже не была готова, прекрасно понимая, что это выведет его из себя еще сильнее. «Ну, умею я создавать себе проблемы! – мрачно думала Марина, паркуясь на стоянке у ресторанчика, где сразу заметила машину Гены. – Только одно утихнет, как тут же снова что-то валится, как из драного мешка!»

Гена ждал ее за столиком, курил, держа сигарету в левой руке. Правая в черной перчатке лежала на столе. Со стороны абсолютно не создавалось ощущения, что это протез.

– Привет! – Марина чмокнула телохранителя в щеку и уселась напротив. – Спасибо, что время нашел.

– Ну, я человек не особо занятый, – хмыкнул Гена, – случилось что?

– Случилось, – кивнула она, – ты ведь знаешь, когда я вот так сваливаюсь, как снег на голову, то у меня непременно что-то случилось. Мне нужна твоя помощь.

– Говорите.

– Ты не мог бы как-то незаметно присмотреть за Грегори, а?

Гена удивленно вздернул брови. Когда Марина обращалась с подобной просьбой, становилось ясно, что проблема намного серьезнее, чем казалось вначале.

– Опять влипли?

– И даже в ту же самую дерьмовую кучу, – со вздохом призналась Коваль, доставая сигареты.

Подошедший официант поставил перед ней на столик чашку кофе с корицей и вазочку с миндалем, и Марина с благодарностью взглянула на Гену – тот всегда был внимателен к мелочам и прекрасно помнил вкусы и привычки своей бывшей хозяйки.

– Бес? – коротко спросил Гена, когда официант отошел.

– А то…

– Что на этот раз?

Марина вкратце изложила ему все, что узнала от Ворона и от Ветки, а также свои соображения по этому поводу. Гена недолго помолчал, рассматривая что-то на барной стойке, потом вздохнул:

– Опять одна поедете?

– Мне сперва к Машке надо, у той тоже проблемы жуткие. Немного помогу ей, а потом в N рвану.

– Хохол, как я понимаю, не в теме, раз мы тут, как Ленин с Крупской, сидим?

– Гена, ну ты ж понимаешь! – развела руками Марина. – Он после инфаркта, да и если узнает – никуда не выпустит, а я устала уже левые документы заказывать. Отец прилетит через три дня, чтобы Женьке полегче было с Грегом, но ты ведь знаешь… у парня тренировки, школа… мало ли… я просто боюсь, что Гришка сюда кого-то подошлет, с него станется. Никогда не гнушался ничем, вообще ничего нет святого.

Это Гена знал прекрасно. Заподозрить Беса в порядочности мог только тот, кто совершенно не был с ним знаком. Когда ему было нужно, в ход шли любые методы – от угроз и шантажа до похищения ребенка. Не так давно Хохол сумел это предотвратить, буквально вырвал мальчика из рук похитителя, тогда же впервые заработав сердечный приступ. И если сейчас Марина просила о помощи, то, выходит, учитывала и такой вариант, а потому, естественно, хотела подстраховаться.

– Ну, допустим, это я сделаю, – проговорил Гена, – в школу он на автобусе не ездит, домой – тоже, это проще.

– Нет, Гена, это не проще. Его возит мама одноклассницы, а это, сам понимаешь, вообще не гарантия никакая, – вздохнула Марина. – Женщину можно запугать, обмануть – да что угодно. Мне бы не хотелось, чтобы еще и семья Каллистер оказалась втянутой в мои разборки – к чему?

– Я понял. Значит, буду незаметно провожать их машину, – решительно сказал Гена. – Вторая машина у меня есть, Грег ее не видел, она новая, так что тут все просто. На тренировки его Хохол отвозит?

– Да.

– И там ждет?

– Да.

– Отлично. Тогда буду просто тереться поблизости, но так, чтобы Женька не увидел.

– Вот как раз с Женькой ты поосторожнее. У него нюх собачий на слежку.

– Я это помню, – улыбнулся Гена, – вы не переживайте, я тоже не вчера родился, устрою так, чтобы не учуял.

– Ген, спасибо тебе, – с чувством проговорила Коваль, испытывая искреннюю благодарность к бывшему телохранителю, – ты меня так выручишь…

– Вам бы, Марина Викторовна, не стоило в благодарностях рассыпаться. В свое время вы мне так помогли, что я за всю жизнь не отработаю.

Собственные имя и отчество, так давно уже никем не произносимые, заставили Марину вздрогнуть. Гена иногда позволял себе вот такой экскурс в прошлое…

– Ой, да брось! – поморщилась она. – Я сделала только то, что могла и обязана была сделать в той ситуации, вот и все.

– Тогда перестанем расшаркиваться и друг друга вперед ручкой пропускать, да? – улыбнулся Гена. – Каждый человек что-то кому-то должен. И есть долги, которые возвращать приятно.

– Не думаю, что в данном контексте это приятно, но уж как есть…

Они допили кофе и, расплатившись, пошли на стоянку. Сыпал мелкий снег, мгновенно превращавшийся в кашу, и Марина поморщилась. Такая погода приводила ее в уныние, ныли сломанные когда-то давно кости пальцев на левой руке, страшно ломило в висках, а надо было садиться за руль и ехать домой. А там – разозленный и обиженный Хохол. Разговоры, разборки, выяснение отношений… И Ветка, с которой придется постоянно быть начеку, чтобы не выведала лишнего… «Приеду – и рухну спать», – решила она для себя, поняв, что избежать всего удастся только в этом случае. Назавтра все будет уже менее острым, Хохол поостынет за ночь, и, возможно, погода тоже изменится.

Ей удалось проскользнуть в спальню до того, как Хохол обнаружил, что она вернулась. Быстро скинув вещи прямо на пол, Марина, даже не сняв косметики, легла в постель и укрылась одеялом с головой. «Ночью встану, умоюсь». На лестнице послышались шаги, и Марина крепко зажмурилась – поднимался Женька, и это не сулило ничего хорошего. Он вошел спальню и, не включая света, проговорил:

– Если решила откосить от разговора – твое право. Но не надейся, что я оставлю это просто так.

Угроза подействовала – Марина моментально села, отбросив одеяло:

– Ты не много ли стал на себя брать, дорогой?

Хохол, уже почти вышедший из комнаты, обернулся на пороге:

– Не спишь, значит? Ну, я так и думал – погода-то нелетная, ты всегда в такую дергаешься. Поговорить не хочешь?

– О чем?! О чем ты постоянно хочешь говорить, а?! Думаешь, что я к любовнику ездила? Так успокойся – не ездила! Дела у меня были, понимаешь?!

– Не кричи! – негромко велел он, запирая дверь на ключ. – В гостиной Ветка с Грегом в скрабл играют! Не хватало еще, чтобы услышали.

Женька сел в изножье кровати и уставился в лицо жены. Взгляд его показался Марине настолько наполненным невысказанной болью, что вот-вот хлынет через край. У нее вдруг защемило сердце от жалости к сильному человеку, вынужденному всю жизнь вот так терпеть ее несносный характер. Она подползла по постели к Хохлу, обняла и прижалась всем телом:

– Женя… прости меня. Я на самом деле встречалась с человеком по делу. Это не Стивен, я уже даже не помню, как он выглядит.

– Быстро, – усмехнулся он, обнимая ее обеими руками и усаживая на колени.

– Ты ведь знаешь – когда человек ничего для меня не значит, я не особенно переживаю разрыв. – Марина поцеловала его и пальцем разгладила сошедшиеся к переносице брови: – Ну, родной мой… ты ведь самый лучший, никого не нужно больше…

– Никого не нужно – а Стивен… – она не дала ему договорить, снова прижала губы к его губам, растворяясь в поцелуе. Хохол в такой ситуации быстро забывал причину гнева и видел только одно – это горячее гибкое тело, готовое покориться ему немедленно, сию секунду, отдаться в его власть и потакать любому капризу. – Если ты не уснешь, то мы сможем продолжить, когда пацан угомонится и ведьма ляжет…

– Конечно, родной… ты им скажи, что у меня голова разболелась, ладно? – попросила она, заглядывая в глаза. – Я буду тебя ждать.

На третий день Ветка неожиданно засобиралась домой. Марина не особенно возражала, а Хохол так вообще не мог скрыть радости. Коваль не стала предлагать подруге помощь в покупке билетов, не желая ставить ведьму в затруднительное положение, раз уж та никак не хотела говорить, где они теперь живут.

– В аэропорт я тебя не повезу – уж прости, дела у меня, – сказала она, когда Ветка сообщила, что билет готов.

– Да, конечно, я такси вызову, – согласно кивнула Виола, с благодарностью взглянув на Марину.

– Вот и отлично. Больше ничего сказать не хочешь? Кроме того, что сказала?

Ветка помолчала, думая о чем-то. Марина села в большое кресло, закинула ногу на ногу и закурила, придвинув к себе пепельницу. Виола вдруг начала прогуливаться по гостиной туда-сюда и сосредоточенно тереть пальцами виски. Коваль насторожилась – это не было очень уж хорошим знаком, обычно после таких вот «забегов» ведьма выдавала какое-нибудь очередное пророчество, причем не всегда благоприятное. Не то чтобы Марина в это верила, но осадок оставался. Сейчас сердце у нее глухо забилось, и это означало только одно – Ветка ничего хорошего не скажет. Внезапно она остановилась прямо перед креслом, в котором сидела Коваль, и тихо пробормотала:

– Ты решишь свои проблемы. Тебе поможет тот, на кого ты даже не думаешь. Для Гришки это плохо, а для тебя хорошо. Ты сбросишь груз, который на тебя давит. Но будет горе.

Выдав это, Ветка вдруг опустилась на пол, осела, как будто ее перестали держать ноги. Марина хорошо знала – сейчас ее не надо трогать, а особенно не надо смотреть в глаза. В такие моменты из прозрачно-голубых они становились почти черными, а белки наливались кровью – не самое приятное зрелище. Прошло минут десять, и Ветка стала дышать ровнее, подняла руку и поправила волосы, потрогала лоб.

– Ох, как же стало тяжело с этим… – пробормотала она. – Чем старше делаюсь, тем труднее…

– Может, пора на пенсию? – насмешливо поинтересовалась Марина.

– И рада бы я – да не отпускают! – огрызнулась Ветка, поднимаясь с пола и усаживаясь в кресло. – Ты что же думаешь, это так интересно и приятно – чужие мысли слышать и видеть чужое будущее? Это тяжело даже не морально уже, а просто физически – ты же видишь, что со мной.

– Да верю я, что ты кричишь-то, – примирительно сказала Марина, и Ветка вымученно улыбнулась:

– Я знаю… просто очень раздражает, когда ты таким тоном…

– Ну, все-все, не обижайся, ты ведь знаешь, что я иной раз тоже перегибаю.

Она встала и подошла к Ветке, обняла, нагнувшись, за шею. От кожи ведьмы исходил какой-то незнакомый, тяжелый восточный аромат – прежде Марина не замечала за ней любви к таким запахам. В этом было что-то странное.

– Что – не в койку, так хоть просто пообжиматься? – загремел в дверях голос Хохла.

Марина разогнулась, медленно повернулась к мужу и поинтересовалась:

– Что ты имел в виду? То, что я обняла подругу? Еще вечером я тебе говорила – меня утомляет твоя ревность.

– Джек, ты зря… – Ветка тоже поднялась из кресла и встала рядом с Мариной. – Я тебе клянусь – у нас давно ничего нет.

Хохол, сжав кулаки, переводил взгляд с одной женщины на другую. Он хотел верить им и не мог. Не мог, помня о том, что было между ними раньше и сколько раз он заставал их в постели. Он все мог простить Марине – но почему-то никак не мог понять эту связь, эту близость. Ему казалось, что Коваль делает это нарочно, чтобы позлить его. Но сейчас что-то подсказывало ему, что он не прав и действительно ничего между Мариной и Веткой нет. Хохол молча развернулся и ушел. Коваль как ни в чем не бывало повернулась к Виоле:

– Извелся совсем. И ведь повода нет. А представляешь, что было бы, если б ему этот повод дать?

– Даже думать не хочу! – отмахнулась Ветка. – Пойду я вещи побросаю в чемодан, пока силы есть.

Через три дня, Сибирь.

Самолет из Москвы приземлялся рано, было еще темно и к тому же очень холодно. За городом мороз всегда крепче, даже если дело происходит весной. Так что все сибирские мартовские минус восемнадцать Марина ощутила в полной мере, даже выпитое за полет спиртное не помогло. Забравшись наскоро в подошедший за пассажирами бизнес-класса микроавтобус, она натянула капюшон на самые глаза, сунула руки поглубже в рукава прямо в перчатках и вся съежилась на заднем сиденье. Прилетевшие вместе с ней москвичи переговаривались и сетовали на то, что оделись не по погоде, особенно страдала немолодая худенькая женщина в очках, и Марина, переведя взгляд на ее ноги, сразу поняла причину – на даме были туфли на высоком каблуке, что, естественно, не добавляло той ни тепла, ни удобства. «Странные люди, ей-богу. Как будто на другой планете обитают – ну, нельзя же быть такими. Что стоило заглянуть в прогноз погоды? Или это просто я по старой памяти привыкла одеваться тепло и иметь возможность в случае надобности скинуть лишнее, а не замерзнуть?»

Мышку она увидела сразу, едва спустилась в общий зал выдачи багажа – та стояла в лыжном комбинезоне и надвинутой на брови черной спортивной шапке прямо перед стеклом. Коваль помахала рукой и качнулась в сторону подруги, моментально уловив на ее лице тень недовольства. Естественно, Мышка рассчитывала поговорить по дороге, а Марина, как обычно, пьяна и не способна к конструктивному диалогу. Ну, ничего, потерпит до вечера – или до завтра, как пойдет.

Они обнялись, и Коваль даже через комбинезон ощутила, как сильно вновь похудела Машка.

– Лечилась?

– Да, но давай не будем об этом, я просто не готова.

– Сама приехала?

– Нет, с приятелем. Аленку в школу везти некому будет.

– Понятно. Отвезешь меня тогда в «Метелицу», я отосплюсь – и созвонимся, хорошо? У меня на вечер встреча назначена, а вот завтра я полностью в твоем распоряжении.

Они дождались Маринин чемодан и вышли из здания аэропорта, направляясь к парковке. По дороге их атаковали местные таксисты, едва не хватая за руки и пытаясь уволочь в свои машины, но Машка ловко отбивалась, волоча Марину за собой:

– Санек припарковался сразу у шлагбаума. Мы люди экономные, сто пятьдесят за парковку не платим, – хохотнула она, поясняя, почему машина стоит не у здания аэропорта. – Так большинство делают, сама вон посмотри.

Марина перевела взгляд налево и увидела огромную стоянку, запруженную машинами с заведенными двигателями. Платная же парковка у здания практически пустовала.

– У нас теперь пять московских рейсов, твой самый ранний, это еще мало народа, – объясняла Машка, открывая багажник серой «Тойоты», – вот к семи часам будет вообще не протолкнуться.

– А сейчас-то сколько? – поинтересовалась Коваль, наблюдая, как выскочивший из машины водитель убирает ее чемодан.

– А сейчас, милая, шесть утра.

– Сколько?! Ты что – в такую рань встала?!

– Я в такую рань еще и не ложилась, – фыркнула Мышка, забираясь следом за Мариной в салон. – Бессонница у меня, я редко засыпаю раньше пяти, а сегодня и смысла не было. Ничего, сейчас приеду – и рухну.

– Так и живешь в ночном режиме?

– Так и живу. Лекарства пить не могу, а по-доброму организм не хочет. Вот и маюсь. Хорошо, что Аленка самостоятельная – утром моего участия не требует, а к ее приходу я как раз оживаю. Саня, в «Метелицу» поедем, – сообщила она севшему за руль водителю, и тот кивнул:

– Сейчас по объездной минут за двадцать долетим, как раз пока пусто все, и у гайцов пересменок.

Пустая утренняя трасса увлекла Марину своими видами. Дорога пролегала через небольшой лесной массив, снег в котором еще не начал таять, так и лежал сугробами.

– Это тут, что ли, Хохол геройски отбивал таксиста? – спросила она, вспомнив рассказ мужа о последней поездке к Марье.

– Здесь. Похвастался? – улыбнулась Мышка.

– Не то чтобы… Просто удивился, что у вас тут такой беспредел до сих пор.

– Ой, это разве беспредел… – отозвался Саня. – Тут вообще сплошной криминал у таксистов этих, убили даже кого-то в горячке. А уж колеса режут – как семечки щелкают, городские таксисты из фирм сюда вообще ездить не хотят, отказываются.

– И что – никому дела нет?

– Ну, почему… менты пытались под себя это подмять, но что-то не вышло. А кто нынче бомбил тут крышует, даже не знаю.

– Парамон, – негромко, так, чтобы слышала только Марина, сказала Маша.

– Ух ты, – чуть оживилась Коваль, слышавшая эту кличку от Хохла, – а ты не в курсе, Женька с ним в прошлый раз не пересекался?

– Не знаю, мне не говорил.

– Да ладно, черт с ним, с Парамоном, я его все равно не знаю, – отмахнулась Коваль. – Маш, я подремлю, что-то голова поехала, – виноватым голосом попросила она и, натянув капюшон, моментально уснула.

Маша разбудила ее уже на парковке у отеля. Марина спросонья не сразу поняла, где находится, но потом, открыв глаза пошире, узнала место:

– Уже приехали? Только глаза закрыла…

– Иди, заселяйся и ложись. Сама говоришь – встреча вечером.

– Да, все, пойду я, Машуль. Позвоню, как что тут разложу, а ты завтра вечером давай ко мне – поговорим, пообщаемся.

Коваль поцеловала подругу в щеку, выдвинула ручку чемодана и пошла в холл. Забрав ключи и поднявшись в свой номер на втором этаже, Марина сунула чемодан в шкаф, решив, что необходимое достанет потом, написала смс Хохлу, что долетела и все в порядке, недолго постояла перед дверью в ванную, раздумывая, принять душ или сперва все-таки выспаться, решила сначала поспать и с чувством выполненного долга, сбросив вещи прямо на пол, повалилась на огромную кровать во второй комнате люкса.

Большие настенные часы показывали пять часов вечера, когда Марина с трудом разлепила веки и кое-как оторвала тяжелую с похмелья голову от подушки.

– Черт тебя… – пробормотала она, садясь и натягивая одеяло на грудь. – Вставать же надо, через час меня человек ждать будет…

Вынув из-под подушки телефон, она обнаружила сообщение с неизвестного номера, открыла и прочитала: «В шесть вечера, бар «Перл-Харбор». Я позвоню». Далее следовал адрес, по которому находился бар. Марина напрягла память и вспомнила, что бывала в этом месте с Машкой – кухня японская, интерьер слегка американизированный – видимо, владелец оправдывал название.

– Нормально, – пробормотала она, спуская ноги на пол, – хоть поем что-то. Мисо с креветками – сейчас самое оно.

Душ, сок и кофе немного привели ее в чувство, и Марина приободрилась, вынула из чемодана светло-бежевое трикотажное платье с широким черным поясом, выгодно подчеркивавшим тонкую талию, наложила почти незаметный макияж, только губы оттенила ярко-красной помадой, что слегка добавило образу вызова. Совсем инстинктивно, даже не держа ничего в уме, она собиралась на встречу с информатором почти как на свидание и, поняв это, вдруг разозлилась на себя.

– Совсем рехнулась, – с раздражением стирая с губ помаду, проговорила Марина. – Не хватало еще тут чего-то замутить…

Сменив тон помады на более спокойный, она осталась довольна своим видом, застегнула сапоги, накинула шубу и, прихватив с вешалки большую мягкую сумку-мешок, вышла из номера.

Вечерний город встретил мягким шуршанием шин в огромной пробке на центральной магистрали, яркой подсветкой витрин магазинов, стайкой молодежи, как воробьи, усевшейся на невысокий забор около супермаркета, спешащими домой людьми. Марине нравился этот город – в чем-то уже европейский, но по сути еще очень местечково-русский, сибирский. Нравились отреставрированные деревянные дома в центре, неплохо сохранившиеся дореволюционные особняки купцов, нравилась набережная – современная, в граните, с высокими парапетами, облокотившись на которые так хорошо было смотреть на реку. Они с Машкой иногда гуляли там, особенно если Марине удавалось приехать весной или летом. Эта набережная очень напоминала Марине ту, в ее родном городе, и в памяти непременно всплывали эпизоды из прошлой жизни. Со временем она практически перестала видеть во сне Егора, и это уже не расстраивало, не пугало. Видимо, он действительно отпустил ее, дал возможность жить с тем, с кем она считала нужным. Марина не рассказывала об этом Хохлу, но тот как будто сам все понял, и имя Малыша как-то очень незаметно вообще исчезло из их разговоров. И только сын стал все чаще приставать к ней с расспросами, выматывая душу и нервы. К счастью, отец Марины, довольно часто навещавший дочь, взял на себя эту не особенно приятную для нее миссию и проводил с внуком долгие вечера перед камином, вспоминая то, что помнил о его отце. Первого зятя Виктор Иванович знал намного меньше, чем Женьку, и потому ему часто приходилось домысливать что-то, додумывать, формируя у Грега образ отца. Однажды Марина, случайно услышав очередную байку, вызвала отца в коридор и тихим шепотом устроила скандал, потребовав прекратить внушать мальчику, что его родной отец чуть ли не супермен.

– Он и так Женьку третирует, чуть что – переходит на английский и демонстрирует презрение, поросенок! Я борюсь с этим ежесекундно, ты же видишь! Мне и так сложно! А тут еще ты со своими легендами, папа! – вцепившись пальцами в домашнюю вязаную кофту Виктора Ивановича, шипела Марина. – Я запрещаю тебе, понял?! Запрещаю! В моем доме есть только один хозяин, и у меня есть только один муж – Женька! И Грег обязан считаться с этим! И будет считаться, я сказала! А ты прекрати эти посиделки с розовыми соплями, ясно?

– Ты считаешь, что можешь заменить в сознании мальчика одного отца на другого? – спросил Виктор Иванович, пытаясь отцепить пальцы дочери от кофты, но тщетно.

– Я считаю, что отец тот, кто воспитал! – в упор глядя в глаза отцу, проговорила Марина. – Тот, кто вынянчил с десяти месяцев, кто не бросил и в детдом не сдал, когда пришлось лихо! Папа, ты сам подумай – если бы Хохол не любил его, разве стал бы вот так себя обременять? Мог спокойно в детдом оформить, а меня точно так же сюда вывезти и потом внушить, что и мальчика-то не было! И ведь это было проще простого сделать – я ж как овощ лежала, мне можно было что угодно в голову вложить, и я бы поверила! А ему было бы легче и проще без ребенка! Без Грегори, понимаешь?! – Марина слегка задохнулась от гневной речи, помолчала пару секунд и продолжила: – Но Женька даже в мыслях этого не держал! Ни на секунду, папа! Я сто раз к нему приставала с этим вопросом – мол, а чего, собственно? Так он на меня так однажды глянул, что я чуть под стол не залезла. Так и сказал – «да как ты можешь-то? Ведь он мне сын»! Сын – понимаешь? У нас никогда своих не будет, ни у меня, ни у него – так ему Грег родной! А ты теперь сидишь тут и доброго сказочника Оле-Лукойе из себя корчишь! «Послушай, деточка, сказочку про твоего родного папочку»! – передразнила она зло. – А родной папочка ему – Женя Хохол, отмороженный уголовник в наколках! Потому что все, что он знает и умеет, в него Женя заложил – а не святой Егор Сергеевич!

Виктор Иванович в душе был согласен с дочерью если не во всем, то очень во многом. Он безмерно уважал Женьку за то, что тот сделал для Марины и Грега. Но отказать внуку в рассказах о Егоре тоже не мог.

– Мариша… – как можно мягче, зная непростой характер дочери, заговорил он, накрыв ладонью ее всегда холодную руку, по-прежнему цепко державшую отворот его кофты. – Мариша, ты пойми… я не желаю зла Евгению, я никогда не говорю о нем ничего плохого. Но и не говорить правды о Егоре я тоже не могу. Знаешь, ты, собственно, сама немножко виновата. Если не хотела, чтобы он знал, могла и не говорить…

– Да? – прищурилась Коваль. – Не говорить? Вот ты умный, а я дура, алкоголичкой воспитанная! Как не говорить, когда он своими глазами свидетельство о рождении видел?

– Могла придумать что-то, – не сдавался отец, и Марина совсем вспылила:

– Смотрю, ты куда лучше меня с этим справляешься – с придумками! Ну, так запомни – я тебе запрещаю!

Отбросив отцовскую руку, она развернулась на каблуках и ушла к себе в спальню, проплакав там до вечера.

Сейчас этот разговор почему-то всплыл в памяти – возможно, причиной стали попавшиеся навстречу высокий седоватый мужчина в длинном пальто и шапке-пирожке и мальчик лет восьми, державший его за руку и внимательно слушавший какой-то рассказ. Собственный сын был снова далеко, и Марина скучала и чувствовала угрызения совести…

Бар «Перл-Харбор» располагался не на самой улице, а в небольшом переулочке-ответвлении, в старом кирпичном здании. Марина толкнула дверь, которая вдруг неожиданно легко распахнулась, и возник швейцар в кимоно и налобной повязке.

– Иэрясай![1] – произнес он, чуть склоняясь в приветственном поклоне.

«Охренеть», – подумала Коваль про себя и вошла внутрь.

В помещении было сумрачно, столики освещались только фонарями, низко свисавшими над каждым с потолка. Этот полумрак почему-то показался Марине особенно привлекательным – не хотелось отвлекаться на кого-то и привлекать ответное внимание к себе.

Она выбрала стол в самом углу, слева от барной стойки, забралась на мягкий диван и закурила в ожидании меню. Часы на дисплее мобильного показывали без десяти шесть, время до прихода человека от Митрича еще было.

Марина успела заказать себе вожделенный мисо-суп с креветками, пару якитори из осьминогов и кофе, но едва официант отошел от ее столика, раздался телефонный звонок. Незнакомый номер, но она сразу нажала кнопку ответа:

– Да, я слушаю.

– Валерия? – Это было ее новое имя по паспорту, следовательно, звонил тот, кого она ждала в этом баре.

– Да, это я.

– Вы уже на месте?

– На месте, сижу за дальним столом слева от бара. Я блондинка с удлиненным каре, если вам это поможет.

– Поможет. Я вас уже вижу.

Марина перевела взгляд на зал и обнаружила направляющегося к ее столику высокого молодого парня в кожаном пуховике и без шапки. На голове озорно топорщились коротко остриженные рыжие волосы. Парень на ходу убирал в карман мобильник, и Марина, опомнившись, отключила свой.

– Валерия? – еще раз уточнил он, и Марина кивнула:

– Присаживайтесь.

– Со мной можно на «ты». Я не буду вам имя называть, оно у меня вычурное. Зовите просто Ежик, я так привык, – отрекомендовался молодой человек.

Марина пожала плечами – его имя ее интересовало в последнюю очередь. Ежик – так Ежик.

– Хорошо. Закажешь что-то?

– Да, сейчас, – он жестом подозвал официанта, быстро сделал заказ, напомнив Марине вкусовыми пристрастиями Хохла – тот тоже любил японские отбивные. – Ну, вот… пока ждем, может, сразу и пообщаемся?

– Было бы кстати. Я не очень люблю разговоры за едой. Отвлекает, знаешь ли.

Ежик довольно хмыкнул:

– Серьезно подходите, прямо по-японски.

Марина проигнорировала это высказывание и предложила:

– Ну, тогда выкладывай, что по теме узнал.

– Да что тут скажешь… – Ежик вынул пачку сигарет и вопросительно глянул на Марину. Та нетерпеливо кивнула. – В общем, баба мутная. Была замужем за одним кадром – не блатной, но из-под наших, в свое время заворачивал тут кое-какими делишками с недвижимостью, хорошо поднялся. И вот она его так окрутила, что он и не понял, как остался натурально в шлепках и спортивных штанах. Все ей отошло, а она же еще и на мужа бывшего каких-то залетных бандючков натравила – еле уполз. Потом схлестнулась с молодым каким-то, но при деньгах, сынок одного высокопоставленного из мэрии. Жили гражданским браком, бизнес вроде отдельный, но тут так получилось, что парень этот с Марией в долю вступил – по строительным делам. Ну, мадам пронюхала и решила, что можно как-то на этом погреться. Стала сама за долей приезжать, а потом как-то и вовсе документы на себя переоформила. – Ежик докурил, выбросил окурок и почесал пятерней затылок. – Не пойму только, зачем она на Марью быков этих натравила? Та ведь и так ее долю отдавала – какие вопросы-то?

– Быков – это она зря, – задумчиво пробормотала Марина, прикидывая в уме, что теперь делать и как вывести из-под удара Машку и ее дочь, – быки – они ведь такие… куда погонщик махнет, туда и попрут, и может ведь статься, что и ей достанется. Дальше давай.

Ежик пожал плечами:

– А дальше… самое интересное, что с этим парнем Илона эта больше не живет, а бабки из Марии все равно пытается вытянуть, хотя формально прав не имеет. И еще… козыревским, которые к Марии приезжали, она переуступила расписку, якобы от Марии – мол, брала в долг под проценты.

– Машка?! В долг?! Да еще под проценты?! – Коваль едва не подавилась табачным дымом и закашлялась. – Да Машка дура, каких мало! Она в жизни пяти копеек ни у кого не взяла, даже если без хлеба сидела – такой дурацкий принцип у девочки – не жить в долг. И чтобы вдруг она у невесть кого под расписку – не поверю ни за что. В самом крайнем случае она ко мне могла обратиться, мы так договорились, она лечится, препараты дорогие, и я у нее обещание взять денег у меня почти с кровью вырвала. Так что расписка эта какая-то странная. Но это я у Машки выясню. Хорошо, дальше.

– Но даже не это самое интересное во всей истории с бандюками этими. Дело в том, что эту самую расписку мадам перепродала еще раз – уже Селивану и его «пионерам». Понимаете?

У Марины даже дыхание перехватило от такой наглости. Переуступить явно фальшивую расписку дважды разным группировкам – это надо либо совсем мозгов не иметь, либо лишиться чувства самосохранения начисто. Теперь, если грамотно использовать полученную информацию, можно легко вывести из игры Машу с дочкой, стравить между собой две группировки и заодно подсказать им, кто всю эту кашу заварил – чтобы даме неповадно было. Все сложилось как нельзя удачнее.

– Ежик, мне бы как-то хоть одним глазком взглянуть на расписку.

– Можно, – кивнул он, – сегодня вечером попозже Селиван сам подъедет и подвезет.

– Что ты ему про меня сказал?

– Что вы – старая знакомая Митрича, жена его кореша, вам помощь требуется. А Митрич здесь – очень авторитетный, хоть и старик уже давно.

– Прекрасно. А почему Селиван, а не этот… второй, как его? – Марина защелкала пальцами, пытаясь припомнить кличку второго «бригадира», и Ежик подсказал:

– Козырь-то? Да ну – это отморозки, там вообще с башкой все плохо, он и не поймет, о чем речь. Им же лишь бы бабки снять, остальное не касается. А Селиван мужик неглупый, я потому его и подтянул.

– Хорошо… – протянула Коваль. – Ты тогда сейчас ужинай и езжай пока по своим делам, я посплю немного – не могу никак ко времени адаптироваться, а попозже к вечеру пообщаемся с твоим Селиваном.

Ежик не возражал.

Расправившись с заказанными блюдами, они вышли из «Перл-Харбора» вместе, и Ежик, попрощавшись, нырнул в припаркованную «Мазду», а Марина пошла в противоположную сторону, к «Метелице».

Она не стала звонить Машке, решив, что сперва переговорит с этим самым «бригадиром», встретится с Илоной, а потом уж будет беседовать с виновницей, так сказать, торжества. Поспать не удалось, только сильнее заболела голова, и Марина, устав мучать себя бесполезными попытками, выбралась из постели. Холодный душ и чашка кофе привели ее в относительно нормальное состояние, и Коваль даже почувствовала некую бодрость. «Давно я не шла напролом, используя только ту информацию, что мне предоставили, и не имея возможности проверить, – думала она, тщательно стирая с лица тональный крем, чтобы нанести новый и освежить макияж. – Но я не думаю, что ребятки Митрича вздумали поиграть со мной. Уж кто-кто, а он-то не потерпит, Хохол ведь просил, а дедок ему жизнью обязан».

Не то чтобы она не доверяла единственному возможному Женькиному «каналу», просто привыкла еще и сама проверять все, что узнала, а сейчас такой возможности не было, и оставалось только надеяться на то, что этот парень по прозвищу Ежик сделал все правильно.

Он позвонил около десяти, попросил спуститься вниз, в небольшой ресторанчик при отеле.

– Мы здесь уже, Селиван приехал.

– Я буду через пять минут. Закажи мне кофе с корицей, будь добр, – попросила Марина и, не торопясь, закончила поправлять макияж, облачилась в короткую строгую юбку и белую рубашку, напоминавшую мужскую, вставила в уши маленькие жемчужные серьги и, оглядев себя в зеркале, осталась довольна.

Сапоги на каблуке дополнили образ, и Марина, поправив идеально уложенные платиновые локоны, вышла из номера.

Селиван оказался невысоким, коренастым мужиком лет пятидесяти, с бычьей шеей и приплюснутым черепом. Глубоко посаженные голубые глаза буравили Марину, но она, поприветствовав мужчин, спокойно уселась напротив него, закурила и, сделав глоток кофе, спросила:

– Вы привезли расписку?

– Привез, – низким, прокуренным голосом отозвался Селиван, не переставая рассматривать Марину в упор.

– Позвольте, – она протянула тонкую руку и сделала жест пальцами.

Селиван помешкал минуту, потом полез в карман куртки, висевшей на спинке стула, и вынул сложенный вчетверо листок бумаги.

– Это оригинал? – спросила Марина, зацепив краешек длинными ногтями.

– Я что – сопливый шкет, чтобы в бирюльки играться? – не очень довольным тоном поинтересовался в ответ Селиван, и Марина примирительно улыбнулась:

– У меня нет оснований вам не верить, я просто спросила – ведь это вполне может быть и копия, так?

– Может. Но не для вас. Митрич просил помочь.

Марина кивнула и развернула расписку. С первого же взгляда ей стало ясно, что это – липа. Машкин почерк она знала прекрасно, и тут ни единой буквы не было написано Марьиной рукой. Для суда эта бумажка, естественно, не годилась, а вот для коллекторов – вполне. Не исключено, что Илона как раз на это и рассчитывала, переуступая расписку дважды разным людям. Не подумала только, что на каждый хитрый болт находится своя гайка и ситуация может круто развернуться не в ее пользу.

– Ну, что я могу вам сказать, уважаемый, – сворачивая листок по прежним сгибам и кладя его на стол, вздохнула Марина, – как бы ни горько мне было сейчас произносить такие слова, но истина, как говорится, дороже. Развели вас, уважаемый. Очень жидко развели, даже неприлично. Эту расписку не писала моя подруга, и я могу легко это доказать. Как могу еще кое-чем поделиться с вами. Хотите?

Селиван нерешительно подвинул листок к себе, потом развернул, словно мог сам убедиться в Марининой правоте или ошибке. Она же выжидающе смотрела в его покрывающееся пятнами лицо и думала: «Э-э, милый, а ведь ты еще главного не знаешь… Про то, что расписочку эту липовую ты мало что за бабки получил, так еще и не первым. То-то радости будет…»

– Ну? – вывернул наконец Селиван, и Марина отметила, как довольная улыбка озарила на миг лицо сидевшего рядом с ним Ежика.

– Боюсь, что огорчу вас. Эту бумажку дама, от которой вы ее получили, переуступила не только вам. И не вам первому даже.

– То есть?! – совсем побагровел Селиван и даже начал слегка задыхаться.

– А вот то есть. Не вы единственный обладатель этой бумажки, которая, кстати, вряд ли подлинная по всем параметрам. Есть еще… – она защелкала пальцами, вспоминая кличку второго бригадира – в последнее время стала ловить себя на таких вот провалах в памяти, когда какая-то мелочь ускользала в нужный момент.

– Козырь, – негромко подсказал Ежик, и Марина благодарно улыбнулась:

– Спасибо. Да, Козырь. Так вот он тоже является счастливым покупателем этой лажи. И вот у него вполне может оказаться оригинал – и то не сама расписка, а написанная от руки фигня. Я могу с уверенностью вам заявить, что это не почерк моей подруги, я его знаю прекрасно. Повторяю – вас развели.

– Откуда вы это знаете? Про Козыря?

– Логичный вопрос. У моей подруги в офисе стоит видеокамера, и запись я могу предоставить вам в любое время. Дело в том, что этот Козырь приезжал к ней за месяц до вашего визита с теми же самыми требованиями по долговой расписке, которую Маша не писала. Думаю, не нужно объяснять, что именно он ей предъявил.

– Догадываюсь, – буркнул Селиван и полез в карман куртки. К Марининому удивлению, он вынул дорожный футлярчик для таблеток, вытряс на ладонь две и проглотил, даже не запивая.

– Гипертония? – сочувственно спросила Коваль, и собеседник кивнул. – Ну, на вашем месте я бы сейчас так не нервничала. Вы простите, что даю советы, но это даже не совет, а так – мнение со стороны… Будь я на вашем месте, не стала бы разбираться с Козырем – он такая же жертва, как и вы. Я бы… – она замолчала и выразительно посмотрела на Селивана.

– Ну, стерва Илонка, как подставила… – пробормотал он, смекнув, к чему клонит эта странная красотка. – Спасибо, барышня, за подсказку. Если что – обращайтесь, друзья Митрича нам как родственники.

Он встал, сгреб расписку в кулак, дернул со стула куртку и вышел из ресторана торопливой походкой человека, задумавшего срочное важное дело.

– Та-ак, первый пошел, – удовлетворенно пробормотала Коваль, проводив Селивана взглядом. – Осталось с дамой переговорить – и можно считать мою миссию здесь законченной. Скажи мне, друг Ежик, а где можно встретить нашу прекрасную аферистку? И чем ее можно подцепить?

– Все сделано, – Ежик положил на стол перед Мариной бумажный конверт.

– Что это?

– А вы откройте.

Марина открыла конверт и увидела пачку фотографий. Бегло просмотрев их, она с благодарностью уставилась на зардевшегося от ее взгляда Ежика:

– Ай, молодец… – восхищенно протянула она.

– Старался, – улыбнулся тот.

– Отличник боевой и политической? – фыркнула Коваль, убирая снимки назад в конверт. – Спасибо тебе. Так что с дамой-то? Есть вариант ее где-то как бы случайно отловить?

– Она любит обедать в итальянском ресторане в центре, это совсем недалеко отсюда, я покажу. Практически всегда в одно и то же время там бывает, сидит по часу-полтора, крайне редко с кем-то, в основном всегда одна.

– Отлично. Значит, давай к обеду, чтоб не оттягивать, этот вопрос тоже порешаем.

– Понял. Мы за вами заедем часика в три, хорошо?

– Идет.

Прихватив конверт со снимками, Марина попрощалась с Ежиком и ушла к себе. Нужно было все-таки постараться лечь спать пораньше и хорошо отдохнуть, чтобы завтра голова была свежей, а мысли – четкими. Но перед сном она все-таки позвонила Хохлу. Тот скучал дома в одиночестве – Грегори ушел в гости к своему приятелю Алексу и до сих пор еще не вернулся.

– Как ты там, котенок?

– У меня все сложилось, как в аптеке, – похвасталась Марина. – Твой Митрич – просто гений, дал мне такого мальчика – ох. Без подсказок все сделал, я еще продумать схему не успела, а он уже все в нее вписал. Завтра окончательно разрулю, с Машкой побуду пару дней – и домой.

«Ну, про то, что не домой, а в N, тебе, конечно, знать не нужно», – добавила про себя.

– Я соскучился.

– Быстро, – фыркнула она. – Я всего три дня как отсутствую.

– Мне это как три года, ты сама ведь знаешь, – со вздохом признался Хохол. – Пусто дома, тихо…

– И ты, как обычно, лежишь лицом на моем халате, – подначила Коваль, прекрасно осведомленная о подобной привычке мужа.

– Угадала. Мне так легче.

– Ничего, родной, я скоро вернусь.

– Я очень жду тебя, родная. Очень жду, никогда, наверное, так не ждал.

Марина это знала. Она уехала практически сразу после того, как сообщила Женьке о разрыве с любовником, и Хохол в силу слабого еще здоровья не смог в полной мере насладиться своей победой. Разумеется, его теперь это очень глодало и бесило.

– Ничего, Женечка, вернусь – свое получишь, – усмехнулась она игриво.

– Даже не сомневайся. Люблю тебя.

– И я, родной. Спокойной ночи. Скажи Грегу, что я соскучилась.

Марина окинула взглядом ресторан. Она даже отдаленно не представляла, как именно выглядит та, ради которой она сюда приехала, но шедший следом Ежик слегка коснулся ее локтя и указал на двухместный столик в небольшой нише наискосок от бара. Марина кивнула и направилась туда. Ежик как-то незаметно отстал, приземлился на высокий барный табурет, но Коваль интуитивно чувствовала, что он в любую секунду ринется на помощь. Однако она знала, что этого не потребуется – все свои проблемы Марина решала в одиночестве и сама.

Перед ней сидела холеная брюнетка с гладко убранными волосами, и эта прическа вкупе с чрезмерным загаром, свидетельствовавшим о любви к солярию, делала лицо женщины хищным и неприятным. Острые черные глаза впились в Маринино лицо, но Коваль успела подметить, что рука с зажатой в пальцах сигаретой ощутимо подрагивает.

– Вы Илона? – спросила Марина, небрежно бросив шубу на спинку стула, и присела за стол.

– Да. А вот вы кто? – хриплым низким голосом поинтересовалась собеседница.

– Мое имя вам ничего не скажет. Но у нас есть общие знакомые. Вот о них и речь.

Коваль закурила, наблюдая за тем, как Илона пытается вспомнить, где и когда успела пересечься с сидящей напротив женщиной.

– Я вас не знаю, – изрекла она наконец.

– Я же сказала – мы не знакомы. Но у меня есть к вам дело.

– Да? И какое же?

Илона уже сумела взять себя в руки и демонстративно посмотрела на часы, давая понять, что спешит.

– Я поясню, – миролюбиво проговорила Марина. – Есть одна женщина, которой ты решила зачем-то перейти дорогу. Эта женщина – моя близкая подруга, но даже это неважно. Важно другое… – Коваль затянула паузу, наблюдая за реакцией собеседницы, и поняла, что та догадалась, о ком речь. – Так вот… Сейчас я покажу тебе кое-что.

Небрежным жестом Марина вынула из сумки несколько снимков и разложила их на столе перед Илоной. Та, едва взглянув, слегка побледнела.

– Вижу, ты узнала юношу, да? Вот это он выходит из своего подъезда, – Коваль ногтем выдвинула один снимок из общего ряда, – а вот это он подходит к машине… хорошая, кстати, тачка, дорогая. Так, дальше… вот это он в институте, – следующий снимок пополз в сторону Илоны, – вот это он в кафе с друзьями… а вот это его девушка… экзотическая дамочка – нерусская, да? А вот тут он с приятелями в ночном клубе. В общем, ты поняла принцип, да?

– Откуда… откуда у вас… это? – выдавила Илона, трясущейся рукой доставая из пачки новую сигарету.

– Оттуда, где ты это не возьмешь, – отрезала Коваль. – Главное, что я всегда знаю, где, когда и как найти твоего отпрыска, если что. О, совсем забыла, есть же еще одно любопытное фото… – жестом фокусника она извлекла из сумки еще снимок, на котором тот же юноша был запечатлен в душе. – Надеюсь, тебе все ясно?

Увидев последний снимок, Илона побледнела еще сильнее.

– Да, ты угадала – в его квартире полно камер, – удовлетворенно кивнула Марина. – Но не советую пытаться их убрать – тебе не поможет, а я огорчусь. А вот как раз в таком состоянии я иногда становлюсь неуправляемой и непредсказуемой. Так вот, суть моей просьбы состоит в следующем. Ты сделаешь так, что из круга твоих интересов выпадет эта женщина и ее ребенок. Это понятно? – Марина сунула окурок в пепельницу и продолжила: – Объясняю, что имеется в виду. Исключаются любые случайности, как то: автоаварии, падающие с крыш кирпичи и сосульки, нападения хулиганов, проникновения в квартиру. Не дай бог, если кто-то приблизится к девочке с вопросом «Как пройти в библиотеку?», например. Словом, если женщина и ребенок как-то пострадают – неважно, физически или морально – то произойдет вот что… – С этими словами Коваль собрала все снимки и медленно, по одному, порвала их так, что голова оказалась отделена от тела. Куски с головами она небрежно бросила в сумку, а остальное опять аккуратно разложила на столе перед онемевшей от шока Илоной. – Во-от… А уж в каком порядке ты будешь собирать то, что останется от твоего сына, по разным концам вашего города, уже дело твое. Я предупредила.

Коваль встала, спокойно надела шубу, перебросила через плечо ремень сумки и повернулась, чтобы уйти, но потом задержалась на минуту и добавила с улыбкой:

– И еще. Не советую тебе снова бежать к тем, к кому ты обращалась прежде. Они вышли из игры и очень злы на тебя за обман. Это просто дружеский совет, но решать тебе. Надеюсь, что у нас не возникнет поводов ненавидеть друг друга.

Не дожидаясь ответа и вообще больше не интересуясь происходящим, Марина со скучающим лицом кивнула Ежику, приглашая следовать за собой, вышла из кафе, зашла за угол и села на заднее сиденье припаркованной на тротуаре машины:

– Поехали.

– Все? – обернулся к ней водитель, и Марина, закурив и чуть приоткрыв окно, кивнула:

– Все. А чего тянуть-то? Я ненавижу эти киношные монологи на полчаса. Хочешь убить – сделай это быстро, – и, заметив в зеркале, как изменилось выражение лица севшего на первое сиденье Ежика, захохотала: – А ты думал – я ей яду в кофеек подсыпала? Расслабься. Я уже старовата для таких трюков, как убийство в людном месте в будний день. Давайте по ходу заскочим в супермаркет.

Она ждала к вечеру в гости Марью, а потому решила все-таки купить что-то кроме текилы, которой вчера оказалось слишком много. Если бы не необходимость сегодня делать дела, Марина ни за что не встала бы с кровати, но Машка нуждалась в ее помощи, а потому Коваль решительно отодвинула похмелье и все, что к нему обычно прилагается, на второй план. А теперь уже и голова перестала болеть, и вообще всему организму сделалось значительно легче и лучше, словно это не напряженный разговор состоялся, а полтора часа качественного массажа, например.

Совершив весьма основательную закупку разных деликатесов, Коваль наконец оказалась в уютном номере гостиницы, которую тут именовали «домиком для гостей» и в которой Марина останавливалась всегда в свои приезды к Марье, как та ни настаивала на том, чтобы подруга жила у нее.

«Нет, дорогая, я не хочу демонстрировать твоей дочери, до какой степени может опускаться женщина, уехавшая от мужа, – похохатывала Коваль, мотивируя свой отказ. – К чему девчонке такой пример перед глазами? Я люблю выпить, покурить, снова выпить… зачем? Мне и здесь отлично».

Апартаменты были и впрямь уютными, хорошо обставленными, персонал – вышколенным и аккуратным, и Марину все здесь устраивало. Она позволяла себе даже поход в местную сауну, где были установлены фитобочки с разными травами, и это как нельзя лучше помогало справиться с похмельем или просто с вечерней хандрой.

Машка приехала около семи, позвонила из холла.

– Поднимайся, номер тот же, что и всегда, – сказала Марина, запахивая халат и вставая из мягкого уютного кресла, в котором возлежала с книжкой.

Марья появилась буквально через пару минут, чуть замешкалась на пороге, сбрасывая сапоги. Марина, прислонившись к косяку, наблюдала за тем, как подруга расстегивает шубу, разматывает длинный шарф, вынимает из кармана мобильник и проверяет, нет ли звонков.

– Ты, надеюсь, с ночевкой ко мне?

– Да, – улыбнулась Мышка, поправляя волосы, убранные в пучок двумя деревянными шпильками на манер японской прически.

– Отлично! Тогда мы сейчас с тобой в сауну пойдем, ага?

Маша с сомнением посмотрела на подругу:

– Мне вообще-то не особенно можно… я ж после лечения…

– А мы без фанатизма – так, чутка погреемся, коньячок вот прихватим. Здесь не сауна, а мечта!

Коваль закатила глаза, изображая экстаз по поводу предстоящего вечера в отличной сауне, потом оттолкнулась от косяка и порывисто обняла Мышку:

– Я так по тебе соскучилась, а мы в порту даже толком не поговорили…

– Дорогая, ты была не совсем в той форме, которая располагает к беседе, – рассмеялась Маша, обнимая подругу.

– Да… совершенно не могу летать трезвая, – пожаловалась Марина, увлекая Мышку за собой в комнату. – Раньше спала, а теперь не могу, только в кресло – сразу за бутылку. Хорошо, что в бизнес-классе это не запрещено.

Мышка юркнула в кресло, поджав под себя ноги в черных узких джинсах, стянула глухую водолазку, под которой обнаружилась черная же футболка без рисунка. Марина поморщилась:

– Ты не перебарщиваешь с трауром?

– Ой, и ты туда же! – отмахнулась Маша, поправляя майку. – Мама тоже постоянно – что ты вся в черном, как вдова сицилийского мафиози? Ну, ладно – мама, но ты-то чего?

– Я, как видишь, удачно изменила имидж, – улыбнулась Марина, демонстрируя небрежно брошенный на спинку стула кардиган глубокого винного цвета.

– Ну, может, и я когда-то изменю. А пока – нет. Я так себя чувствую.

– Лошади не шарахаются? – ехидно поинтересовалась Марина, перекидывая ноги через подлокотник кресла. – Сама в черном, помада кровавая, глаза в траурной дымке… Машка, ты ж на гота какого-то смахиваешь!

– Вот веришь – мне совершенно все равно, – равнодушно отозвалась Марья.

– Верю, – серьезно кивнула Коваль, прекрасно понимавшая мотивы такого поведения подруги. Сама много лет не признавала в гардеробе никаких иных цветов.

Мышка превратилась в брюнетку буквально в одночасье, из здоровой, улыбающейся блондинки. Она потеряла больше тридцати килограммов и выкрасила волосы, сменила весь гардероб и перестала улыбаться после того, как узнала о своем диагнозе. Марина хорошо помнила этот момент – когда встретила подругу в аэропорту и не узнала, пробежала мимо, боясь, что опоздала. Когда же за спиной раздался голос Мышки, Марина, обернувшись, даже не сразу поняла, что этим голосом разговаривает именно худая, болезненно бледная брюнетка с рассыпавшимися по плечам волосами, одетая в длинное черное пальто. Шок был таким, что Коваль молчала весь путь до поселка – так и ехали в полной тишине, только косой осенний дождь бился в крышу и стекла ее «Хаммера». В душе она хорошо понимала Машку – жить с диагнозом, при котором никто не может помочь, не сахар, а она ухитрялась еще как-то держаться, работала, чем-то занималась – жила, в общем.

– Мань, ну, что мы с тобой вечно… столько времени не виделись – и давай тут панихиды какие-то… – примирительно заговорила Марина.

– Ой, да расслабься ты, – отмахнулась Мышка. – Я давно не обращаю ни на что внимания, просто запрещаю себе думать и говорить об этом, вот и все. Иначе можно сойти с ума. Я не рассказывала тебе, как в последний раз из больницы удирала? Ночью, в тапочках, без копейки денег… У меня соседка по палате умирала, молодая совсем… А мне посреди ночи вдруг мужской голос – мол, сейчас за кем-то из вас придут, вставай и уходи. Я как подорванная вылетела в коридор в спортивном костюме… поворачиваюсь, а из палаты две тени выплывают – большая и поменьше. И в тот же момент – крик… Там мать сидела с этой девчонкой, задремала… проснулась, а та – все…

Коваль невольно поежилась. Она не верила ни в бога, ни в черта, но такие вот вещи всегда заставляли ее задумываться о том, что все-таки есть какие-то высшие силы.

Машка тем временем вытянула сигарету из ее пачки, закурила и продолжила:

– Я не помню даже, как до остановки добежала, а ночь же – автобусов нет. Стоит таксист какой-то, я стучу – он ни в какую, не повезу, мол, и все. Дождь идет, холодно… а потом до меня дошло – лицо-то у меня зеленое совсем, худое, синяки вокруг глаз – я уже почти три недели отлежала. Он меня за наркоманку принял.

– Ну, повез? – нетерпеливо перебила Марина, которой почему-то ясно представилась картина – осенняя дождливая ночь, промокшая Мышка в черном «адидасе», который всегда брала в больницу, и водитель, отказывающийся везти ее, приняв за любительницу героина… Ей даже показалось, что она чувствует холодный пронизывающий ветер.

– Повез, – спокойно отозвалась Мышка, докурив. – И денег не взял. А назавтра я категорически отказалась возвращаться. И с тех пор больше не ложусь.

– Мань… я воспитывать не буду, ты меня знаешь. Но… может…

– Не может, – так же спокойно перебила Маша. – Ничего не может. Это не та форма. В общем, хватит. Пойдем в сауну лучше.

– Да, действительно.

Мышка переоделась во второй махровый халат, обнаружившийся в ванной, сунула ноги в шлепанцы, и они с Мариной направились в подвальное помещение, где располагалась сауна.

К их приходу все уже было подготовлено – и большие простыни, и два комплекта полотенец, и напитки на столике, и несколько баночек со средствами для бани, и даже небольшой гейзер приятно журчал в бассейне, вздымая вверх миллионы пузырьков.

– Если что-то нужно будет – не стесняйтесь, там кнопочка на столе, – приветливо проинструктировала кругленькая служительница в голубом халате и вышла, закрыв за собой дверь.

– Красотища! – проговорила Коваль, выставляя на стол из пакета бутылку коньяка и большую горькую шоколадку. – Ну что – сперва погреемся, потом поплаваем?

Пока Марина наливала себе коньяк, Маша успела постоять под душем и теперь, завернув полотенцем мокрые волосы, ждала, когда подруга соизволит присоединиться к ней в парилке.

Надолго их не хватило – буквально через пару минут обе с визгом вылетели и, скидывая на бегу простыни, рухнули в бассейн.

– Нет, я жару совсем не выношу, – отфыркиваясь, проговорила Марина. – Голова вообще не выносит.

– Ты врачу-то показываешься?

– Ой! – отмахнулась Коваль, давая понять, что эта тема – лишняя, и Мышка перевела разговор:

– Ты вот скажи лучше, как Женька там?

– Да что… как всегда. После приступа, правда, поутих со своей ревностью, не до того.

– А ты, как всегда, пользуешься?

Коваль удивленно подняла бровь – не ожидала от Мышки прямого вопроса.

– Как тебе сказать… мимолетная интрижка с адвокатом – так тебя устроит?

– Меня – нет. И, думаю, Женьку – еще меньше.

– Женька знает, – спокойно ответила Коваль, вылезая из бассейна и заворачиваясь в простыню.

– Знает?! – ахнула Мышка, задержавшись на лесенке и едва не рухнув обратно в воду.

– А чему ты удивляешься? Я никогда не скрывала от него – так проще.

– Ну… ну ты и… – выдохнула Маша, нашаривая на бортике свою простыню и полотенце для волос.

– А что – я? – прищурилась Коваль, садясь в кресло и наливая себе еще порцию коньяка. – Можно подумать, ты раньше этого не знала. Или Хохол не знал.

– Маринка… но не сейчас ведь – не когда он после приступа…

– Ой, не морализируй, Маш! Я честно отыграла роль примерной жены, каждый день около него в больнице сидела, а там это не особенно принято, кстати. Ну, а вечером…

– Все, не хочу слышать, – отрезала Машка, забираясь с ногами на кожаный диван. – Никогда не понимала этого. Неужели ты не думаешь, что ему может быть больно, а?

– Думаю. И даже наверняка знаю. Но он тоже знал, на ком женился. Я внешне изменилась, а внутри – нет. Я все та же Марина Коваль, а привычки у меня были о-го-го, сама знаешь. Не вижу причин что-то менять.

Она залпом выпила коньяк и посмотрела на Машу виновато:

– Ну, Мыша… думаешь, я совсем бесчувственная? Нет. И он это знает. И пользуется. И говорит – я от тебя уйду. И я говорю ему, натянув на лицо морду номер восемь из запасника, ту, что с биркой «Равнодушие» – мол, не больно-то и нужен. А на самом деле, Машка, и больно, и нужен. Так нужен – даже страшно, – она затянулась сигаретой, сделала большой глоток коньяка и умолкла. – Я ведь с последним любовником как раз и порвала, когда Женька в больнице лежал. Понимаешь, оглянулась – ну все, тошнит, не могу больше. Когда поняла, что после разрыва мне стало легче, как-то сразу все на свои места встало.

Машка, завернутая в огромную банную простыню, медленно стянула с волос полотенце и машинально сняла с него длинную выпавшую прядь:

– Черт… снова лезут… Знаешь, Мариш, мне кажется, Женька и сам все отлично понимает – и про больно, и про нужен. Он же не глуп… и он отлично тебя знает. Сама подумай – кто, кроме него, способен на такое самопожертвование?

– Ой, Маш! – сморщила нос Коваль. – Вечно ты… как в романе! Он обычный мужик.

– А ты потому с ним и живешь столько лет, что он обычный. И что – мужик. Настоящий мужик, за которым надежно и спокойно…

Марина перевела взгляд от стакана с коньяком на лицо подруги и вдруг увидела, что та плачет. Плачет, скатывая в локоны на белой простыне черные пряди волос. У Коваль сжалось сердце – Мышка, измученная очередной «химией», оплакивала эти колечки так, словно вместе с ними уходила ее жизнь.

– Маша, не надо! – взмолилась Марина, обнимая подругу. – Это такая ерунда… Подумаешь – пара прядей вывалилась! Да я столько раз была брита наголо – и ничего, выжила. Это не стоит слез. Зато теперь тебе какое-то время будет лучше.

– Ой, все, хватит! – Маша вырвалась из рук Марины и встала. – Надоела панихида. Плесни-ка мне коньячку лучше.

– Тебе нельзя.

– Не жмись – куда тебе ноль-семь в одно лицо? Опять напьешься и будешь бревном лежать, – она решительно отобрала у Коваль бутылку и налила в свой стакан с колой немного янтарно-коричневой жидкости. – Я много не выпью, так, чтобы расслабиться.

Маша одним глотком выпила содержимое стакана, охнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и замотала головой. Коваль хохотнула и допила то, что было у нее:

– Не умеешь ты пить, Машка, а еще медик.

– Мы на работе не пили, – отбилась та, – отделение не то.

– Знаю я твое отделение – сама таким заведовала, – фыркнула Марина. – Пойдем еще в парилку, полежим?

– Мне нельзя больше.

– Да и мне не полезно, – захохотала Коваль, вставая с дивана и хватая Машу за руку. – Идем, говорю – мы недолго. Замерзла я что-то.

Они улеглись в крошечной парной на полках, плеснули на каменку воды с запаренным в ней чабрецом и притихли. Влажный душистый пар окутывал тела, проникал в легкие, заставлял сердца биться чаще, а дыхание сделал глубоким и чуть сбивающимся с ритма.

– Хорошо-о-о! – простонала Марина, переворачиваясь на живот. – Знаешь, я раньше всегда любила парную – даже не могу объяснить, почему. Давно-давно, еще в прошлой жизни, всегда после «дел» в баню ходила – или в сауну. Ты помнишь, какая у меня сауна была прямо в доме?

– Помню. Мы с тобой часто там лежали.

– У меня такое ощущение, что с тех пор в моей жизни почти ничего светлого не было – сплошь черная полоса, как взлетная в аэропорту. И вот я качусь по ней, качусь – а вылет все не дают, и некуда мне лететь, а значит, и взлетать незачем, – задумчиво протянула Коваль, положив подбородок на скрещенные руки.

– Маринка, говорят, что черная полоса в жизни – это как расплата за предшествующие счастливые дни. – Маша раскинулась на нижней полке и вытянула вверх ногу.

– М-да? Интересно, и когда это я успела столько счастья огрести, что теперь просвета не вижу?

– Ой, перестань! Любишь ты драматизировать. У тебя муж, сын, крепкий легальный бизнес, свободная страна – чего ты еще-то хочешь? Нашлась тут бедная родственница!

Маша села и потерла руками виски. От Марины не ускользнул этот жест, и она тоже поднялась:

– Идем-ка отсюда, пока хуже не стало.

Они нырнули в небольшой бассейн и, уцепившись за бортик, продолжили разговор.

– Ты, Мышка, идеализируешь мою новую жизнь. Сама посуди – я все время начеку, как пистолет на взводе – того и гляди, палец дрогнет – и ничего не поправишь уже. Боюсь слышать русскую речь, боюсь сама заговорить вдруг по-русски… – Марина чуть шевелила в голубоватой воде длинными стройными ногами, и от этих движений по поверхности бассейна шла мелкая рябь. – Ты не представляешь, что это такое – страх каждую секунду быть узнанной кем-то.

– Ага – тебя узнаешь! – фыркнула Маша. – Я когда увидела – думала, что брежу. Голос твой, а лицо… до сих пор не могу привыкнуть.

– Страшно? – без всяких эмоций в голосе поинтересовалась Марина.

– Страшно, – кивнула Марья. – Диссонанс этот с ума сводит. Пока ты молчишь, еще терпимо, вроде как человек и человек. А как только заговоришь – ну, все, не могу отделаться от ощущения, что это робот какой-то, запрограммированный на твой голос. Прости, я тебе честно говорю, как есть…

– Я понимаю, Машенька, – печально пробормотала Коваль, которой примерно это же как-то сказал и сын. – Но ничего не поделаешь уже – так было нужно.

– Но ты сама говоришь, что все равно боишься, вздрагиваешь – так стоила ли игра свеч?

– Во всем этом есть только один плюс – я спокойно сажусь в самолет и прилетаю в Россию. Документы у меня отличные, ни одна проверка не отличит, паспорт настоящий, не деланый. Видишь, случилось у тебя некое нечто – и я тут. А была б с прежней рожей – и чего? Только моральная поддержка, от которой никакого, согласись, проку.

– А так? – вся подобравшись, спросила Маша тихим голосом.

– А так, деточка, можешь выдохнуть и расслабиться. Баба она, конечно, тертая – я таких за версту чую, но не дура, и за свое родное будет трястись, как обычная тетка. Да и косячок за ней перед блатными, а это ой какие большие неприятности, не до тебя ей теперь станет, со своим бы разгрестись. Так что у тебя никаких проблем не будет.

Марина закурила, дотянувшись до пепельницы на бортике, и серьезно проговорила, глядя Маше в глаза:

– Если я сказала – ничего не бойся, значит, так и есть.

– Я не этого боюсь… – Мышка была одной из немногих, кто мог вынести направленный на нее в упор тяжелый взгляд Коваль, а потому даже сейчас глаза не опустила. – Скажи…

До Коваль дошел смысл вопроса, крутившегося у Марьи на языке, но который она почему-то никак не могла озвучить.

– У-у, подруга… – протянула она насмешливо, – да ты как все… Думаешь, я могу только физически устранять опасность? Ну, так прошли уже лихие девяностые-то, не заметила? Да, вроде как снова наметилась тенденция, но слабенькая, и я ее развивать не хочу – не с руки мне как-то за старое-то браться. Дар убеждения, детка, дар убеждения. Как говорится: наше оружие – доброе слово, поэтому вали всех, Абдулла.

Коваль расхохоталась, с наслаждением наблюдая за тем, как меняется под влиянием гаммы эмоций лицо Мышки.

– Мань, ну, ты чего, в самом деле? Я пошутила. Слово даю – ни один волос в ее зализанной прическе не пострадал!

Мышка молча ушла под воду с головой, вынырнула, отфыркиваясь:

– Ну, стерва ты, Маринка! Ведь знаешь, как я отношусь к таким вещам!

– Знаю, Мышенька, потому и говорю – никакого криминала. Пока. А тетя не дура, тетя до криминала доводить меня не станет, вот увидишь. Да и некогда ей теперь будет – со своими косяками бы разобраться, потому что эти ваши местные «синие» ребята ну о-о-очень огорчились, узнав про то, как она их кинуть попыталась.

Мышка снова нырнула, побыла под водой какое-то время и вынырнула у другого борта бассейна. Марина, докурив, поплыла к ней:

– Вода холодная тут, – но Маша никак не отреагировала на замечание.

Она смотрела куда-то в мозаичный потолок, на котором были изображены средневековые банные игрища полногрудых красавиц и почему-то фавнов с ножками-копытцами, и беззвучно шевелила губами. Коваль наблюдала за подругой с любопытством – знала, что в такие моменты Машка, скорее всего, сочиняет стихи. И не ошиблась.

– Слушай, – вдруг проговорила Марья, оторвавшись от своего молчаливого созерцания:

Я ни плохая, ни хорошая,

Ни с кем не сравнивай меня.

Я как сосуд, в пустыне брошенный,

Нельзя тебе любить меня.

Душа песками вся изъедена,

В барханах грезится покой.

Оставь меня – я не хорошая,

Не напою тебя водой.

Ласкаю руки обожженные

И добавляю соли яд.

Оставь меня, я – прокаженная,

Я приношу лишь боль утрат.

Мне участь быть не во спасение,

А вопреки всему – назло,

Я – твой мираж, твое видение,

Нам вместе быть не суждено[2].

Нравится?

Коваль смахнула с ресниц неведомо откуда набежавшие слезинки и кивнула:

– Машка, ну, вот как ты умеешь? Ведь про другое говорили – а ты снова на Хохла все перевела.

– Да просто покоя мне не дает твоя упертая настырность. Зачем ты обоих мучаешь – и его, и себя? Ну, ведь страдаешь же, я-то вижу! – Маша обняла ее за шею и уткнулась лицом в белые волосы подруги. – Мариш… Ну, он ведь лучший, самый верный, без оглядки… ты же никогда лучше не найдешь – да и надо ли искать?

– Машка… ты ведь сама сказала – «нам вместе быть не суждено»… Значит, тоже понимаешь, что рано или поздно мы расстанемся.

Мышка вдруг обозлилась, оттолкнулась от Марины и, переплыв к другому борту, рявкнула оттуда:

– Идиотка ты! Пятый десяток – а все идиотка! Так и сидишь в зале ожидания? Все ждешь чего-то?! Поезда повышенной комфортности?! Человечка с большим сердцем и перспективами?! А он рядом с тобой, глаза разуй! Не будет больше никого – только Женька! И если не он – то никто, никто – понимаешь ты это?! – В качестве последнего аргумента она взметнула фонтан брызг в сторону Марины и вылезла из бассейна.

Коваль немного опешила от такой Машкиной тирады, хотя в глубине души не смогла не признать, что подруга права.

– Действительно – чего ждать, когда годы уже перевалили за сорок? – проговорила она, выбираясь на борт бассейна. – Неземной любви, как в романчиках, облаченных в розово-слюнявые обложки? Прекрасных мускулистых принцев с… как там… «нефритовыми стержнями»? Тьфу… Ты, Мышка, права, наверное. Но… как-то очень уж резко выражаешься.

– Как вижу, так и выражаюсь. А что – зацепило тебя, дорогая? – Мышка ожесточенно вытирала полотенцем волосы, наклонив голову вниз, а потому ее слова звучали глуховато и как-то совсем зло.

Коваль не ответила. Она не могла понять, зацепило ли, скорее – нет, просто стало вдруг очевидно, что молодость давно ушла, а прекрасные мускулистые принцы вполне предсказуемо выбирают себе то, что помоложе. Нет, Марина никогда не чувствовала себя обделенной мужским вниманием – да и как, когда ее физическая форма и внешние данные заставляли сворачивать шеи представителей сильного пола в возрастном диапазоне от девятнадцати и дальше, но она привыкла смотреть в глаза объективной реальности и трезво оценивать ситуацию. А ситуация теперь была такова – моложе Коваль не становилась, характер портился все сильнее, и только Хохол мог вынести все ее причуды. Так что Мышка была права и про зал ожидания, и про то, что кроме Хохла – никто.

– Маш… – примирительно пробормотала Марина, обняв подругу за плечи. – Ну, что ты… Я же все понимаю. И ты права, я знаю это и сама. Но… мне иногда так сложно справиться с собой. И я обижаю Женьку, даже не собираясь делать этого.

– Ну, тут ты в своем репертуаре, – обнимая ее в ответ, отозвалась Мышка. – Как скорпион – вроде не хочешь, а все равно жалишь.

Марина освободилась от рук Мышки и отошла к двери:

– А ты стала жесткая, Машка. Хлещешь словами, как плетью. Где научилась?

– Жизнь научила. Будешь слабой – сожрут. Будешь сочувствовать, сопереживать – затопчут.

– Глупости ты говоришь… Если так рассуждать – совсем в камень превратишься.

– Ты знаешь, я вот иногда думаю, что так даже лучше. Когда как камень. Ничего не трогает, ничего не волнует, никаких эмоций, – с горечью сказала Маша, пытаясь натянуть на мокрое тело халат.

Марина помогла ей, поправила сзади завернувшийся внутрь воротник и вздохнула:

– Зря ты так. Есть люди, которым наверняка нужно твое сочувствие.

– Если бы я тебя не знала так хорошо, как знаю, то сейчас уличила бы в лицемерии, – улыбнулась Маша. – Ты сама сто раз говорила – никому нельзя показывать своих слабых мест, а умение сопереживать – как раз одно из них.

– Ну, я много чего раньше сдуру декларировала. С возрастом проходит.

Утром, глядя на спящую еще Мышку, Марина вдруг подумала – а ведь подруга на самом деле права почти во всем. Ей не надо было рассказывать что-то – Машка понимала все и без слов, и впервые, наверное, за все время, что они знакомы, позволила себе так категорично высказаться. Марина понимала, что ее отношение к Хохлу уже давно раздражает Машу, и на то у нее есть основания.

«Наверное, она права, – думала Марина, закуривая первую утреннюю сигарету. – Я в последнее время совсем что-то обнаглела – уже в открытую любовников завожу, даже не скрываю, кто и что. И однажды Женька не выдержит, он не каменный тоже. И вот тогда-то я и попрыгаю. Вот странно – ведь все понимаю, знаю, как будет и чем закончится, а все равно продолжаю гнуть свое. Идиотка…»

Проснулась Машка, перевернулась на спину и захлопала ресницами, прогоняя остатки дремоты:

– Сколько времени?

– Девятый час, рано еще.

– Это мне рано, а тебе совсем ночь. Чего подскочила? – Мышка села, натянув одеяло на грудь.

– Совесть мучает, – невесело усмехнулась Марина, – ты вчера своим разговором что-то во мне шевельнула.

– Мариш… ты прости меня, я вообще-то не лезу никогда, это твоя жизнь… – виновато начала Маша, – но мне Женьку жалко, вот просто по-человечески жалко, как подумаю, что с ним творится, и сердце давит.

– Маша, а ты не допускаешь мысли, что мне тоже несладко, а? – вяло защищаясь, произнесла Марина. – Ты что же думаешь – я камень?

– Ты Наковальня, – просто отозвалась Мышка, скручивая волосы в пучок и вставляя в него черную деревянную шпильку.

– И, по-твоему, это диагноз?

– Нет. Знаешь, как говорят? Бывают козлы по гороскопу, а бывают – по стилю жизни. Это к тому, что ты – по стилю жизни Наковальня, и с этим ничего не сделаешь уже. С этим надо либо смириться и жить, либо вставать и уходить. Другого пути у твоих близких просто нет.

Маша встала, накинула белый гостиничный халат и направилась в ванную. Марина осталась одна, задумчиво закурила и села, отдернув тяжелую штору, на низкий подоконник. Внизу шла обычная жизнь – люди спешили на работу, подняв воротники и спасаясь от сильного ветра, медленно двигались в утренней пробке машины, из автобуса, намертво застрявшего во втором ряду, аккуратно выходили пассажиры и, лавируя между машин, перебегали на тротуар, чтобы продолжить путь пешком и не терять драгоценного времени. Какая-то женщина в пальто и пуховом платке вдруг поскользнулась на раскатанной ледовой полоске, упала неловко, в стороны разлетелись какие-то пакеты. К ней на помощь тут же кинулся проходивший мимо паренек, поднял на ноги, отряхнул снег с пальто, собрал пакеты и отдал женщине. Та что-то, видимо, говорила – парень только махнул рукой и продолжил свой путь. «Надо же – тут еще не забыли, что такое человеческое отношение, – удивленно подумала Марина, наблюдая за этой сценой. – А говорят, что молодежь черствая». Она вспомнила, как Машка рассказывала, что у них зимой мало кто равнодушно пройдет мимо замерзающего человека, а ребятишек кондукторы маршрутных такси возят бесплатно. «Все-таки в провинции люди другие совсем. Они не так изуродованы еще погоней за деньгами, что ли? И цены тут совсем иные…»

– Ты что это на окно взгромоздилась? – удивленно поинтересовалась Мышка, вернувшись из душа. – Обычно я так сижу…

– Слушай, а ведь ты в этом совершенно права, – соскальзывая с подоконника, проговорила Марина, – отсюда жизнь иначе выглядит.

– Ну, за жизнь не скажу, но иной раз прелюбопытные картины можно увидеть. Я в больнице так сижу, уйду в курилку и целыми вечерами там торчу.

Их разговор прервался телефонным звонком Марининого мобильника. Она взяла трубку – это оказался Ежик.

– Я могу к вам подъехать? У меня обе расписки, Селиван и Козырь отдали.

– Зачем? – не сразу поняла Марина, и Ежик терпеливо объяснил:

– Митрич позвонил обоим и попросил отдать, чтобы вашей подруге было спокойнее.

– И что – гарантированно никаких копий?

– Обижаете, гражданочка! – хохотнул Ежик. – С Митричем такие финты вообще не пролезают, он старик жесткий.

– Прекрасно. Приезжай, я дома, – положив трубку, Марина повернулась к напряженно слушавшей разговор Марье: – Придется тебе, подруга, чуток задержаться. Сейчас мальчик приедет, кое-что тебе привезет и до дома тебя подбросит.

Маша согласно кивнула.

– Вот и умница. Давай-ка, пока я в душ, закажи нам хороший вкусный завтрак в номер – будем барствовать по полной программе. Я чувствую себя в настроении мазать физиономии официантов черной икрой и разливать на ковер шампанское, – улыбнулась Марина, скрываясь в ванной. – Машка, насчет икры и шампанского, если что, была шутка, я помню, что ты не любишь ни то, ни другое, – сообщила она уже из-за двери.

Улетала она на следующий день вечером. Мышка провожала ее в аэропорт все с тем же своим приятелем, как оказалось – таксистом. Вдвоем они еще с полчаса посидели в кафе аэропорта, попили кофе, но при этом практически не разговаривали. Мышка не умела много и долго рассыпаться в благодарностях, да Марине это и не было нужно. Она просто сделала то, что считала правильным в подобной ситуации – взяла ответственность на себя, следуя самурайскому кодексу. Коваль знала, что в случае чего может рассчитывать на Машу – та всегда умела понять ее с полуслова и не осудить, а иной раз это самое главное.

– Ты какая-то напряженная, – заметила вдруг Мышка, не отрывая взгляда от чашки кофе.

– Я? Нет… просто знаешь… ощущение какое-то странное. Вроде бы ничего не происходит, а внутри свербит, – призналась Марина, закуривая новую сигарету. – Не удивлюсь, если завтра утром в порту меня ждет горячая встреча с любимым супругом.

Маша оторвалась от созерцания коричных разводов на белой шапке пены и уставилась на подругу.

– Ты что же думаешь?..

– Я почти уверена, что он уже давно все пронюхал и теперь наверняка летит в N.

– Разве он знал, что ты туда поедешь?

– Машка, ты такая смешная… да Хохол меня давно наизусть знает, и, вероятно, здесь тоже подстраховался и кого-то из людей Митрича ко мне приставил. Я хорошо чувствую, когда за мной кто-то наблюдает, но в этот раз так и не смогла обнаружить, кто именно. – Она крепко прижала окурок в пепельнице, обняла пальцами чашку и продолжила: – А вот это, знаешь ли, самое отвратительное – когда взгляд есть, а человека – нет. Так что я больше чем уверена, что Женька меня встретит – ему доложили, куда и на какое число я взяла билет, это очень просто отследить.

– Мы заказывали билет с моего ноутбука.

– Ой, Машка, смешная ты… да парни Митрича все твои пароли сломали давно, всю почту отслеживают, – усмехнулась Коваль и, увидев испуг в глазах подруги, проговорила: – Не переживай, я уеду – и все закончится. Пароли сменишь, больше никто к тебе не полезет, я гарантирую.

Мышка помолчала, помешивая ложечкой напиток.

– Я не боюсь, мне скрывать нечего, – произнесла она наконец, – просто в такой ситуации чувствуешь себя раздетой. Знаешь, как будто с утра забегалась и на улицу выскочила в чем мать родила. А все кругом смотрят и пальцем у виска крутят.

Марина допила свой кофе, встала и обняла Машку сзади, уперев подбородок в ее худое плечо:

– Не переживай. Им не была интересна твоя переписка. Я подозреваю, что Хохол заранее предупредил, что я, скорее всего, полечу в N, вот они и искали подтверждение. И нашли – электронный билет пришел на твою почту. Так что не расстраивайся по этому поводу. И вообще – так даже лучше, если Женька прилетит. Да, не совсем здоров еще, но я постараюсь его сильно не нервировать, а его присутствие мне значительно облегчит жизнь.

– Ну да – расскажи историю про то, как ты не будешь нервировать Женьку, вон тем вахтовикам, – Машка кивнула на соседний столик, за которым шестеро громадных мужиков глушили водку, как перед последним взлетом. – Вот они тебе, скорее всего, поверят, потому что знать не знают, кто ты.

Коваль неожиданно разомкнула руки и направилась прямиком к столику веселых мужиков, чего Маша никак не ожидала и так и замерла, не успев закрыть рот. Марина же оперлась на спинки ближайших к ней стульев и проникновенно заговорила, чуть наклонившись к столу между двух вахтовиков:

– Пацаны, такое дело… – те в полном обалдении уставились на незнакомку и даже временно перестали произносить тосты. – Вот скажите – если я пообещала не трепать нервы мужу, то как по-вашему, мне это по силам?

Вахтовики онемели от вопроса. Марина ждала, насмешливо оглядывая компанию. Наконец самый старший из них, коренастый, с ухоженной густой бородой и совершенно стеклянными от спиртного голубыми глазами, выдавил:

– Н-ну… я бы, пятое-десятое, такой ба… простите, женщине… не доверял бы, пятое-десятое…

– И правильно, в общем-то, – притворно-печально вздохнула Марина. – Счастливо долететь, парни.

Она вернулась за стол к Мышке, обалдевшей не меньше вахтовиков, подмигнула и бросила взгляд на часы:

– Давай-ка выдвигаться, мне в накопитель пора, десять минут осталось.

– Ну, ты вообще без башни! – восхищенно выдохнула наконец Машка, обретя возможность разговаривать. – Я ж просто так, для образности…

– Ну, положим, ты оказалась не права, дорогая, и мужики мне тоже не поверили, – засмеялась Марина, подхватывая со спинки стула сумку, – но опыт был забавный.

Она лукаво подмигнула вахтовикам и направилась к выходу из кафе.

Мышка еще долго стояла у двери, отрезавшей накопитель от основного зала аэропорта, и смотрела, как Марина обувается после досмотра, как накидывает на плечи шубу и, придерживая ее, чтобы не упала, машет рукой, направляясь в зал ожидания бизнес-класса.

Маринины подозрения оправдались на все сто процентов – первый, кого она увидела, выйдя из зала прилета в аэропорту N, был Хохол. Он прохаживался туда-сюда вдоль выхода, небрежно закинув на плечо большую спортивную сумку. «Ну, конечно! Я редко ошибаюсь, значит, все-таки рылись Митрича спецы в Машкиной почте, – не очень доброжелательно подумала Марина, привычно натягивая на лицо маску довольной жизнью женщины. – Номер три из запасника», – прокомментировала про себя и подошла к мужу:

– Мужчина, вы не меня ждете?

Он остановился, кинул сумку на пол и сунул руки в карманы куртки:

– Да кого ж мне еще тут ждать, красавица? Перепутала рейсы, да? Не на московский зарегистрировалась? Ай-я-яй, вот неприятность-то!

– Не ерничай, – процедила она сквозь зубы, не переставая улыбаться – заметила неподалеку милиционера и почему-то ощутила неприятный холодок, – и рожу попроще сделай, нам только проверки документов сейчас не хватает.

– А мои в порядке, – ухмыльнулся он, скосившись, однако, в сторону милиционера, скучающе рассматривавшего толпу, – журналист я нынче, и ксива имеется.

– Да? А что ж не исследователь Крайнего Севера, а? Бабла не хватило?

– Так, все, молчи и иди за мной.

Он подхватил сумку, забросил на плечо и направился к выходу, не забыв и Маринин чемодан.

Они вышли на парковку, и Женька, к Марининому удивлению, вынул из кармана ключи, щелкнул кнопкой на брелке сигнализации, и стоящая перед ними темно-синяя новая «Тойота харриер» заморгала стоп-сигналами.

– Откуда? – поинтересовалась Марина, забираясь на пассажирское сиденье и чувствуя себя уже неуютно в отсутствие руля.

– От верблюда.

– Остроумно, но не по существу. Так откуда?

– Да в прокате заказал, сюда пригнали. Я ж здесь с шести утра загораю, – признался Хохол, садясь за руль и регулируя кресло «под себя». – Я и квартиру снял уже, чтоб по гостиницам не шататься.

– Ну, ты деятель… – восхищенно протянула Марина, глядя на мужа с уважением.

– Так с кем живу-то? Приходится уметь выкручиваться.

– Ты мне лучше скажи, зачем приехал? – внимательно наблюдая за тем, как ловко управляется с машиной Женька, поинтересовалась она.

– За своим приехал. Тебя забрать.

– А квартиру тогда зачем снял? Мог бы сразу на московский рейс засунуть – и все.

– Тебя засунешь, – пробурчал Хохол, обгоняя по встречной еле плетущийся грузовик с крытым брезентом кузовом. – Ведь ясное ж дело, раз ты сюда летишь – что-то у тебя тут есть, так уж пусть я рядом буду, чем издалека ногти грызть.

Она вздохнула и ничего не ответила. Женька хорошо ее знал, и именно это позволяло ему если не предотвратить какую-то ситуацию, то хотя бы оказаться рядом с Мариной и подставить плечо, когда это необходимо.

Квартиру он снял в центре, в трехэтажном доме сталинской постройки. Агент, приехавший прямо в аэропорт, показал фотографии и пообещал, что квартира в идеальном состоянии, сдается редко, потому что стоит очень дорого. Это как раз Хохла не пугало – лучше отдать больше, но сэкономить себе кучу нервных клеток. Так и вышло – трехкомнатная квартира на втором этаже оказалась чистой, светлой, обставленной хорошей новой мебелью, устланной коврами и в кухне – кафельной плиткой с подогревом. Просторная ванная вмещала в себя большую душевую кабину и полукруглую угловую ванну. В кухонных шкафах обнаружилась вся необходимая посуда, сверкавшая такой чистотой, словно ею никто не пользовался. Двуспальная кровать с высоким изголовьем в прохладной спальне, окнами выходившей во двор-колодец, была застелена светло-зеленым бельем.

– Ты располагайся, котенок, я в супермаркет дойду, на завтрак-обед куплю что-нибудь, – бросив сумку в спальне на пол, распорядился Хохол.

Марина не возражала – перелеты ее всегда утомляли, но сегодня она хотя бы не напилась так, как делала обычно, а потому чувствовала себя намного лучше.

Когда за Женькой захлопнулась входная дверь, Марина, успевшая снять шубу и сапоги, прошлась по квартире, осталась довольна тем, что увидела, и вынула из внутреннего кармашка сумки телефон – тот, что служил для связи с Вороном. Мишка ответил не сразу, видимо, у него трубка тоже хранилась не под рукой. Когда же раздался его глуховатый голос, Марина моментально перешла в наступление:

– Значит, так, друг ситцевый. Я прилетела, но времени у меня в обрез – дома сын и не совсем здоровый отец, а рядом – тоже не совсем здоровый Хохол. Сегодня отосплюсь, а завтра с утра я у тебя. Хочешь что-то сказать – продумай конкретно, я не буду политесы разводить. Все, – и, пока Ворон соображал, что к чему, она уже выключила телефон. – Вот так, Мишаня. Раз уж я сюда притащилась, то играть будем только в те игрушки, которые я выберу. А трубочку-то надо бы убрать – не ровен час, Хохол поинтересуется, а ему ни к чему знать, что у нас такой канал связи имеется.

Она убрала телефон снова в сумку, надеясь, что у Хохла хватит такта и совести не устраивать тотального обыска. Нужно было открыть чемодан и вынуть оттуда хотя бы тапочки и халат, чтобы иметь возможность принять душ, но на Марину вдруг напала такая лень, что она повалилась поверх покрывала прямо в джинсах и водолазке.

В это время у себя в «Матросской тишине» Мишка Ворон тупо смотрел на молчащую телефонную трубку и не мог понять, что произошло. Судя по голосу и по номеру, звонила Наковальня. Но с чего она позволила себе такой тон в разговоре, он не представлял. «Л-ладно, – подумал Ворон про себя. – Ничего, завтра приедешь – потолкуем. Вот чертова баба, как была малахольная, так и осталась, ничего не делается».

– Леон! – крикнул он, и телохранитель мгновенно возник в дверном проеме. – Сворачиваемся, домой поедем. Нет у меня настроения тут торчать.

«Весь день насмарку, ну что за паскудная баба?»

Часы показывали начало двенадцатого, и Ворон здраво рассудил, что имеет право на маленький отдых перед завтрашним непростым – а это он знал – разговором, а потому, сев в машину, приказал ехать не в коттеджный поселок, а в один из спальных районов, где жила его стародавняя любовница Ксения Короленко, в прошлом – мисс N-ска, а ныне – телеведущая на одном из местных каналов. Ксюша оставалась при нем много лет, хотя параллельно Ворон успевал завести интрижки с разнообразными девицами, которых охрана между собой называла «карамельками». Но Ксения оставалась единственной постоянной его привязанностью. Жениться на ней Мишка не собирался, но и отпускать не хотел, а потому красавица Ксюша вынуждена была мириться с унизительным для нее положением любовницы. Правда, Ворон не обижал ее, не был скуп, регулярно выводил «в свет», но старательно игнорировал все прозрачные и не очень намеки молодой женщины на то, что она чувствует себя неловко.

– Я тебя содержу, я ни с кем, кроме тебя, нигде не мелькаю, – что тебе еще? – всякий раз спрашивал он, если Ксюшины поскуливания начинали донимать его. – Жениться надо, чтоб детей заводить, а я старый уже для этого.

– Но… – пробовала возразить Ксюша и тут же натыкалась на холодный взгляд и короткое:

– Нишкни, сказал! – и это на какое-то время отбивало у нее охоту поднимать тему брака.

В данный момент в их отношениях царила идиллия, как раз за две недели до этого они вернулись из Италии, поэтому визит к Ксюше не таил в себе подвохов, а, напротив, сулил хороший обед, приятное общение и отличный послеобеденный секс – почему нет?

Дом Ворона по-прежнему напоминал укрепленный форт, и Марину это изрядно развеселило. Она ткнула локтем в бок хмуро молчавшего всю дорогу Хохла:

– Ты только посмотри! Ничего не меняется, ну, просто ничего… Как же они все любили вот это – чтоб забор с бойницами, чтобы собаки размером с лошадь, еще бы ров вырыли вокруг и мост опускающийся через него перекинули. Бред больной… И у Беса такой же замок, помнишь? Интересно – так и стоит пустой?

– Хочешь генеральную уборку родственнику сделать? – зло проговорил Женька, которого вся эта поездка настораживала и раздражала.

– Мечтаю просто! – фыркнула Марина. – Ты бы перестал тут в обиженку играть, а? Я не заставляла тебя сюда ехать, ты сам прилетел, сам адрес узнал, сам меня нашел – ведь так? Ну, тогда и нечего строить из себя.

У Хохла имелось совершенно другое мнение на этот счет, но он не стал его озвучивать – понимал, что Марине сейчас тоже несладко и дополнительно нервировать ее не стоит. Раз уж она решила помочь Ворону что-то разрулить, то не отступится, и в этом случае самый безопасный выход – просто быть рядом с ней, чтобы в случае чего успеть… Что «успеть», Хохол даже про себя не озвучивал, суеверно опасаясь материализовать негативные мысли.

Личный Мишкин телохранитель Леон, вышедший встретить гостей, Марину узнал, но, кажется, не мог вспомнить имя. Зато вот Хохла вспомнил моментально, протянул руку:

– Здорово, Джек.

– Здоровей видали, – привычно отшутился Женька. – Хозяин-то дома?

– Дома, ждет вас. – Леон вопросительно уставился на Марину, и та, улыбаясь, назвала свое имя. – Я провожу.

– Не нужно, я прекрасно помню, как расположены комнаты в этом доме и где Михаил Георгиевич любит визитеров принимать, – отказалась Марина. – Джек, припаркуешься – и тоже поднимайся.

Хохол кивнул, хотя понимал, что подниматься никуда не придется – Ворон не потерпит третьего при разговоре, да еще кого – отморозка Женю Хохла, который, чуть что, может и в челюсть въехать.

Марина вошла в дом и поднялась по лестнице на второй этаж, про себя удивляясь, что никого не встретила – а как же Мишкины байки о том, что у него даже мухи по пропуску летают? «В его положении я бы так не рисковала», – отметила она про себя, входя в просторную светлую гостиную, обставленную мебелью «под прованс». Осмотревшись по сторонам, она кинула на диван шубу и сумку, прошлась по комнате и остановилась у большого окна. За спиной вдруг раздался какой-то звук, и Марина мгновенно обернулась. На пороге комнаты появился невысокий худой парень в потертой кожанке и черных джинсах, заправленных в разбитые высокие ботинки на меху.

– Ты кто? – поинтересовалась она у незнакомца, а внутри что-то ухнуло – гость вел себя странно, облизывал губы и часто моргал белесыми ресницами.

Парень вдруг воровато оглянулся по сторонам и, сделав шаг вперед и молниеносно вырвав из-за пазухи пистолет, упер его в лоб Марины.

«Макаров», – автоматически определила она, даже не успев удивиться или испугаться. – Какая восхитительная пошлость – умереть с дырой во лбу… Всю жизнь мечтала».

– Не шевелись, сука, и не вздумай орать! – шепотом предупредил парень, снова нервно облизывая губы.

«Герпес вывалил, – совсем уж отстраненно оценивала внешность своего будущего убийцы Марина. – Иммунитет ослабленный, пальцы какие-то странные… артрит, что ли? И дерганый весь – уж не нарик ли? Только этого не хватало».

– Я не буду кричать, – спокойно проговорила она. – Но ты зря это затеял, парень.

– Заткнись, я сказал! – прошипел он, и рука, державшая пистолет, ощутимо задрожала.

Краем глаза Марина видела, как по лестнице снизу поднимается Хохол, и это одновременно было хорошо и плохо. Хорошо – что он увидит сейчас эту сцену, но плохо, что может нашуметь ненароком и спровоцировать парня нажать на курок. Или он нажмет на него случайно – просто резко дернувшись на звук.

«Хорошо бы успеть упасть на пол, – лихорадочно думала Марина. – Просто упасть на пол – и все».

Ей не пришлось делать этого. Хохол, едва ступив на верхнюю площадку лестницы, мгновенно оценил происходящее и понял все. К счастью, Марина и парень стояли совсем близко к двери, расстояние было минимальным, и это очень облегчало дальнейшие действия. Сгруппировавшись, Женька совершил даже не прыжок – полет в распахнутые двери гостиной, на лету рванув руку парня, сжимавшую пистолет. Грохнул выстрел, но пуля вошла в стену, выбив приличный шмат декоративной штукатурки. Парень дергался на полу, прижатый тушей Хохла, а Коваль так и стояла на месте, будто пригвожденная, только подняла руку и потрогала пальцем красное пятно от пистолетного дула на лбу. На выстрел снизу бежали охранники Ворона во главе с Леоном, а сам Мишка орал откуда-то снизу, пытаясь выяснить, что произошло. Хохол сильно ударил кулаком под ребра продолжавшего трепыхаться парня, и тот, взвыв от боли, затих. Женька поднялся, свирепо глянул на окруживших его вороновских, размахнулся и пнул лежавшего в лицо:

– Да твою же мать! Да когда же это все закончится?

– Хорош, хорош, Джек, не рамси! – Леон отвел его в сторону и кивнул своим: – В гараж его, потом разберемся.

– В ментовку… в ментовку меня сдайте! – заскулил парень, вытирая окровавленное лицо рукавом куртки.

– А в санаторий тебя не отправить, болезный? – поинтересовался Хохол, кипя от злости.

– Я больной… больной я…

– И что – в ментуре подлечат? Раз-два-три по почкам? Так это и мы можем, – успокоил Леон. – У нас как в госпитале – аккуратно, стерильно.

– Дозу… мне дозу надо… я больной…

– Что здесь… – заорал запыхавшийся от быстрого подъема по лестнице Ворон, врываясь в гостиную. – Твою ма-ать! Какого… в моем доме…

– Я больной… – продолжал верещать парень, стараясь вывернуться из рук державших его охранников.

Ворон перевел взгляд на так и не тронувшуюся с места Марину и вопросительно поднял бровь, словно ожидая от нее объяснений, но она никак не отреагировала – стояла и смотрела на Хохла. Парень бился все сильнее, имитируя припадок, даже кровавая слюна капала с разбитых губ и подбородка на куртку, но никакого сочувствия его театр ни в ком не вызвал, и он начал понемногу стихать.

– Кто это вообще?! – переводя дыхание, спросил Ворон, но и этот вопрос повис в воздухе.

Воспользовавшись заминкой, парень вдруг рванулся что было сил, но тут же был остановлен прямым ударом в челюсть – Хохол был начеку.

– Да уводите вы его уже! – рявкнул он, не в силах больше сдерживаться. – Не то я его лично избавлю от всех зависимостей!

Леон хохотнул коротко и махнул рукой:

– Уводите, действительно. И привяжите там покрепче, а то ломаться начнет – разнесет все к едрене маме.

Когда незадачливого киллера со скрученными руками выволокли из дома охранники Ворона, Коваль уселась на диван и потянулась к лежавшей тут же сумке. Сам Ворон тоже вышел вместе со всеми, желая лично убедиться в том, что незваный гость надежно упрятан в «апартаменты». Было слышно, как он истошно орет на охрану, перемежая отборный мат не менее замысловатой «феней», из приоткрытого окна в комнату доносился громкий собачий лай – псы хрипели и рвались с цепей, видимо учуяв вблизи чужой запах. Женька словно стряхнул с себя странное оцепенение, охватившее его за пару минут до этого. Дернув плечом, он приблизился к дивану и буквально навис над Мариной:

– Ты сдурела, да?! – тихо рявкнул Хохол, у которого мурашки до сих пор бежали по коже.

– Тот ствол, из которого меня убьют, Женька, я даже не увижу. А все, что направлено мне в лицо, я как-нибудь переживу – не впервой, – спокойно отозвалась Марина, вытягивая из пачки сигарету.

Хохол сжал руками виски и зажмурился. Картина, которую он застал в гостиной, так и стояла перед глазами – Коваль с равнодушным холодным лицом, взмокший от напряжения прыщавый юнец и дрожащая рука с «макаровым», упертым точно в фарфорово-бледный лоб Марины. До сих пор красное пятно напоминает мушку лазерного прицела…

– Зачем ты доводишь все до крайности, котенок? – устало спросил Женька. Хотя прекрасно знал, что не получит ответа – или получит, но совсем не тот, на который рассчитывает. Так и случилось – Марина равнодушно пожала плечами, рассеянно дымя сигаретой и думая о чем-то совершенно постороннем. Как всегда…

В такие моменты Женька остро чувствовал, как мало места ему отведено в жизни этой женщины – небольшой пятачок, на котором ему всегда было тесно, но любая попытка хотя бы чуть-чуть расширить границы мгновенно наказывалась. Он устал жить в шкуре дрессированного зверя, вынужденного прятать поглубже свое нутро и покорно сносить хозяйские выходки. Он не имел права обнажать клыки и демонстрировать характер – она мгновенно избавилась бы от него, потому что бешеных животных усыпляют. Единственным, что всегда утешало Хохла, было то, что Марина не раз признавала – без него невыносимо. Да, не говорила об этом явно, но всегда давала понять. Ей было присуще некое чувство справедливости, и Женька был благодарен ей и за эту малость. Любовь – такая странная штука… Она заставляет порой совершать чудовищные безумства. Хохол вот перекраивал себя, резал по живому, истекал внутри кровью – и не мог заставить себя встать и уйти. И именно такие ситуации, как сегодня, убеждали его в правильности собственного выбора. Он не мог оставить Марину, не мог уйти от нее – потому что тогда она оказалась бы совсем беззащитна. Да, Коваль сколько угодно могла декларировать свою независимость, силу и презрение к смерти, но Женька понимал – без него ей пришлось бы туго. Сегодня задержись он на пару минут внизу с пацанами Ворона – и кто поручился бы за исход? Никто…

– Ну, и что думаешь? Откуда залетный? – перевел разговор Женька, стараясь отвлечь себя от неприятных мыслей, а Марину настроить на другой лад – не нравилось ему это ее спокойное и отстраненное состояние.

– Понятия не имею, – отозвалась она, дотягиваясь до тяжелой бронзовой пепельницы в виде лежащей на боку негритянки. – Сам ведь говоришь – залетный.

– Да я так, к слову… Не могу понять, с чего вдруг – ты столько лет… ну, в общем… – Женька смешался, не в силах произнести фразу о том, что Марины официально несколько лет нет в живых – эти слова до сих пор резали ему сердце пополам.

– Ну, договаривай, – насмешливо подстегнула Коваль, – чего умолк? Ты-то знаешь, что все обстоит несколько иначе.

– Мариш… – Хохол опустился на корточки перед диваном, взял тонкую руку Марины в свои, – Мариш, ты пойми… вот сейчас подумай хорошо и пойми – ну, хватит уже! Давай-ка домой поедем, а? Я не перенесу, если что случится, мне уже годков многовато для таких упражнений. Это раньше я был молодой и отмороженный, а теперь… ну, сын ведь, Маринка… пусть не по крови, но родной же, как же ты не думаешь об этом, а?

Коваль вырвала руку из его лапищ и зло посмотрела в глаза из-под упавшей челки – так, как смотрела когда-то давно, будучи еще совсем молодой и чужой ему:

– Ну, так и вали отсюда! Я тебя с собой-то не звала, – и в этой фразе было столько прежней Наковальни, что у Хохла на какой-то момент перехватило дыхание.

И он вдруг сделал то, что мог позволить себе в случаях исключительных – ударил ее по щеке, встал и вышел из комнаты.

«Сука! – думал он, выйдя на крыльцо и вдыхая холодный воздух, немного остудивший его пыл. – Такая же сука, как была – хоть сто раз перекрои себе лицо! «Не звала»! А теперь вот позови – охрипнешь! И за эту пощечину хрен я буду на брюхе ползать, хватит, натерпелся!»

Он решительно шагнул с крыльца и, не обращая внимания на окликнувшего его Леона, пошел к воротам. Хохол даже не оборачивался – знал, что Коваль никогда не побежит следом, не окликнет, не сделает ничего, чтобы вернуть его. Поэтому – какой смысл вертеть головой и ждать чуда, которого не произойдет никогда?

Марина потрогала обожженную ударом щеку, взяла новую сигарету и подошла к окну, встала так, чтобы ее не было видно с улицы. Хохол, не оглядываясь, шел к воротам, и во всей его фигуре было столько решимости не возвращаться, что у Коваль почему-то похолодело внутри.

«Вот оно… молодец я… чувствую, в этот раз рыдать и на брюхе ползать буду сама…»

– Чего рамсите опять? – раздался за спиной голос Ворона, и Марина обернулась.

– С чего взял? – как можно равнодушнее спросила она, но Мишка не повелся:

– Давай, втирай мне тут! Хохлина твой рванул как литерный поезд, чуть ворота мне не выставил. От хорошей жизни, что ли?

Коваль скривилась – не хватало еще Ворона в роли семейного психолога! Она ткнула в пепельницу окурок и неласково посмотрела на непрошеного специалиста по ссорам между супругами:

– Ты давно такой стал грамотный? Вместо «здрасте» лекции по психологии семейной жизни мне читать будешь? Не фигово нынче в твоем доме гостей встречают – «макаром» в лобешник.

Ворон коротко хохотнул и вынул из бара бутылку виски, выразительно щелкнул по ней пальцами:

– Может, сбрызнем конфликт? Полегчает.

– Я виски не пью. И вообще пить не хочу.

– Ох, Наковальня-Наковальня, вот не был бы я к тебе так расположен, давно бы уже убрал, – весело продолжал Мишка, наливая в стакан коричневатую жидкость.

– Кишка у тебя тонковата, – отпарировала Марина спокойно и уселась в глубокое кресло, закинув ногу на ногу.

Ворон окинул ее ноги долгим взглядом и вдруг проговорил севшим голосом:

– А ведь я тебя любил, Наковальня. Не показывал никогда, но любил. Завидовал Хохлу твоему – такая баба досталась отморозку ни за что ни про что… Со мной-то ты бы вообще королевой была…

– Если бы ты только знал, как ты мне в этом плане безразличен, ты бы разрыдался, – насмешливо бросила Марина, старательно маскируя удивление – ей всегда казалось, что Ворон терпеть ее не может, а оно вон как…

– А я и разрыдался бы, – согласно кивнул он и сделал большой глоток, – раньше разрыдался бы, а сейчас… Знаешь, когда чего-то очень долго хочешь, потом это желание входит в привычку, и ты уже боишься, что оно исполнится. Потому что – вдруг все окажется совсем не так, как ты мечтал? Обидно, да? А я не люблю обиженным быть.

Марина захохотала, откинувшись на спинку кресла. Ей на самом деле вдруг стало весело, и даже ссора с Хохлом отошла на второй план. Откровение Ворона изрядно ее рассмешило и только подтвердило мысль, высказанную когда-то давно ее первым телохранителем Олегом Черепом. Тот предрекал ей в свое время множество поклонников разного калибра и то, что мало кто из мужчин сможет равнодушно находиться рядом с ее вызывающей, броской красотой. Марина тогда посмеялась и отшутилась, назвав все это ревнивым бредом влюбленного телохранителя, но потом, с годами, все чаще убеждалась в правоте Олега.

– Хорош закатываться, – вдруг став хмурым, бросил Ворон, – давай лучше подумаем, откуда сегодня едва не прилетело.

– Ты подумай лучше, как это «едва не прилетело» к тебе в дом беспрепятственно проникло, – посоветовала Марина. – Что за охрана у тебя, а? Как ты вообще еще сам-то живой?

– Это я разберусь, тут ты права, – признал Мишка, покручивая пустой стакан, – Леон что-то совсем страх потерял в последнее время.

Личный телохранитель Ворона был начальником всей Мишкиной охраны, и именно ему стоило теперь опасаться гнева хозяина. Широкоплечий, статный тридцатипятилетний Леон, прозванный так за пристрастие к одноименному фильму и герою Жана Рено, всегда был осторожен и внимателен в выборе охранников, но сегодняшнее происшествие ставило под сомнение заявленную в его характеристике квалификацию.

– Надо Леона тряхнуть, – задумчиво проговорил Ворон, снова потянувшись к бутылке.

– Не думаю, что он в теме, – отозвалась Марина, рассматривая картину на стене, которой раньше в этой комнате не было. – Откуда искусство? – поинтересовалась она и, когда Ворон непонимающе уставился на нее, указала на картину.

– А-а, это… подарили.

– Кто? – не отставала Коваль, сама еще не понимая, что именно так привлекло ее внимание. Обычная картина – осенний пейзаж, вид из окна, косой дождь, забрызганное стекло, сквозь которое угадывается силуэт высотного дома.

– Да так… коммерс один. Владелец банка, в котором у меня кое-какие активы хранятся.

– И давно?

– Слушай, ты чего темнишь? – тихо озлился Мишка, которому эта игра в вопросы успела надоесть.

Марина встала и подошла к картине, провела пальцем по резной золоченой раме, постучала по полотну.

– А давай снимем.

– Да на хрена?! – взвился потерявший терпение Ворон, но наткнулся на холодный взгляд исподлобья и немного утих: – Зачем снимать-то, так, что ли, фигово видишь? Очки тогда закажи, не жмоться.

Коваль только покачала головой и никак не прокомментировала ехидное замечание.

– Поможешь или мне самой корячиться?

Ворон со стоном покинул кресло и приблизился к стене:

– Вот же ты какая язва, Наковальня! Ну, чего тебе с этой мазни, а? Это даже не репродукция чего-то путного, так – мазня любительская.

Он приподнял картину вверх, пытаясь снять ее с гвоздя, но ничего не вышло.

– Тяжелая, черт… Леон! – заорал он во весь голос, и телохранитель возник через минуту:

– Звали?

– Сними-ка, – кивнул Ворон в сторону картины. – Дама, вишь ли, интересуется задником.

Леон не привык задавать лишних вопросов, только пожал плечами и снял полотно. Когда же телохранитель развернул картину задником к Марине, та прищурилась на пару секунд, тихо присвистнула и поманила Ворона пальцем:

– Коммерс, говоришь, придарнул? Щедрый парень подвернулся, не пожалел пару тысяч красивых бумажек, заодно и прослушку тебе подкинул.

Леон быстро развернул картину к себе и вполголоса выругался:

– Ну, деляги, мать их…

Он подцепил пальцем небольшую английскую булавку, воткнутую между холстом и рамой, и показал ее онемевшему от неожиданности Ворону:

– Хорошая вещичка.

Мишка пошел пятнами, схватился за воротник рубашки и рванул в сторону, задышал часто:

– Вы… ты… да я… я вас… всех…

– Тихо, тихо! – урезонила Марина, взяв Ворона за запястье холодными пальцами. – Спокойно, а то годы-то не молодые, сердечко не выдержит. Не ори, давай конструктивно.

Она подвела Мишку обратно к креслу и усадила, сама устроилась на подлокотнике и бросила Леону:

– Тонометр принеси.

Тот выбежал, а Ворон, все еще хватая ртом воздух, проговорил сиплым голосом:

– Ну и чутье у тебя, Наковальня… Как догадалась-то?

– Что тут гадать? Картинка недавно появилась, ведь так?

– Ну…

– Вот тебе и ну. Я не могу объяснить, но у меня всегда на такое дело срабатывает внутри. Вот смотришь на что-то и думаешь – а ведь неспроста. И холодок по спине – про-о-ти-ивный такой…

Вернулся Леон, споро накинул манжетку на руку Ворона, измерил давление, показал аппарат Марине, и та кивнула – ничего критического.

– Слушай, Леон, – наблюдая, как он убирает тонометр в чехол, спросила она, – а кто вешал эту красоту на стенку?

– Привезли спецы какие-то, сказали, что сами повесят, мол, мы не справимся, она тяжелая, упасть может. Я с ними тут парня оставил, пока они дюбеля вбивали да вешали.

– Понятно. Значит, парень зазевался. Не думаю, что картину сразу «заряженную» привезли. Да и проверить аппаратуру надо было. Ну-ка, зови того, кто наблюдал.

Леон помедлил секунду, не совсем понимая, должен ли исполнять указания, отданные этой женщиной, но Ворон только махнул рукой, признавая ее право распоряжаться, и телохранитель вышел.

Марина отошла к окну, закурила и произнесла, глядя на улицу:

– Ты так и не научился подбирать себе охрану, Мишка. Думаешь – чем шире плечи, тем надежнее? Ни фига. Это так – бутафория. У телохранителя башка должна варить, как Дом советов, а физические данные – дело шестое. Ну, здоровые они у тебя – а толку? Только и могут, что кулаками работать. Не думала я, что у вас тут до сих пор все так продолжается, как раньше.

– Ну, у твоего Хохла… – ехидно начал пришедший уже в себя Ворон, но Марина, не оборачиваясь даже, пресекла:

– А мой Хохол на десять шагов все просчитывает, если нужно. Один раз облажался, но за это так заплатил, что никому не дай бог. И не мне тебе об этом рассказывать, правда? – Она повернулась и в упор уставилась на Мишку.

Тот даже отшатнулся – такого взгляда он у Наковальни в арсенале припомнить не мог – на миг показалось, что его обварили кипятком и теперь снимают кожу лоскутами, и больно от этого так, что хочется заорать и спрятаться.

– Н-не… не смотри… – вывернул он, и Коваль расхохоталась:

– Что – страшно? Забыл ты меня, Мишка, совсем забыл… А ведь я все та же, только вывеску вот сменила.

Вернулся Леон в сопровождении коренастого парня среднего роста, в темном костюме и черной рубашке. Он замер в дверях, переминаясь с ноги на ногу, а Леон прошел в комнату, встал за спинкой кресла, в котором восседал уже совсем пришедший в себя Ворон.

– Рассказывай, – бросил Мишка, метнув неприязненный взгляд в охранника.

– Да не было ничего странного, – горячо заговорил парень, видимо введенный Леоном в курс дела, – совсем ничего! Они дюбеля в стену вбили, картину повесили и ушли, я их сам до ворот провожал – они в машину сели и уехали. «Газель» была с логотипом банка.

– Хорошо… – немного растерянно проговорил Ворон, мучительно ожидая помощи от Марины, но та молчала, изучая провинившегося парня. – А больше точно ничего не было?

– Н-нет, – запнулся парень, и Коваль довольно ухмыльнулась – ее подозрения оправдывались.

– То есть?! – сразу встрепенулся Ворон, почуяв зацепку.

– Ну…

– Не нукай, я не мерин! – рявкнул Мишка, краем глаза заметив ухмылку на Маринином лице.

– Там одному крошка цементная в глаз попала… я его в ванную проводил и вернулся.

– А ванная на первом этаже, – зло заключил Ворон. – Ясен пень – этого времени вполне хватило хорошему спецу! Идиоты! Уроды нелеченые! – неожиданно заорал он, и Коваль едва подавила в себе смех – уж больно комично выглядел пытающийся сохранить лицо Мишка. – Полный дом придурков – у меня что тут – филиал психлечебницы или санаторий для умственно отсталых?!

На лице Леона не дрогнул ни единый мускул – он уже давно привык к подобным сменам настроения у патрона, но второй охранник явно чувствовал себя не особенно хорошо.

– Этому – метлу в руки и убирать двор! – продолжал бушевать Ворон, грохоча кулаком по столешнице так, что подпрыгивали стакан и бутылка. – Мести гребаный двор до второго пришествия, Леон, это ясно?! Ясно или нет?! Я не слышу!

– Ясно, – отозвался Леон, подходя к новоиспеченному дворнику и кладя руку ему на плечо. – Еще распоряжения будут?

– Ра…распоряжения?! – еле выдавил Ворон и, нашарив бутылку, запустил ею в телохранителей.

Леон успел закрыть собой второго охранника, и удар пришелся ему в спину. Бутылка разбилась о паркет, коричневая жидкость растеклась лужей.

– Где Лена?! Где, черт возьми, кто-нибудь нормальный в этом дурдоме?! – орал вскочивший на ноги Ворон под заливистый смех Марины, с удовольствием наблюдавшей за происходившим.

Отсмеявшись, она сказала ровным успокаивающим тоном:

– Хватит бесноваться. Смысл глотку драть и нервы портить – когда по факту уже все произошло? Думай лучше, почему так случилось и как этот банкир осмелился тебя на «жучок» намотать. Делите что-то?

Ворон, отфыркиваясь, как искупавшийся пес, распахнул настежь окно, вобрал в легкие холодного воздуха и повернулся к Марине:

– Делим, угадала. Контрольный пакет он хочет кому-то налево слить, а я пока не просек, кому именно. А мне, сама понимаешь, не с руки такие игрища.

– Ну, тогда все ясно, – пожала плечами Марина, перекидывая ногу на ногу, – ты против, а мужику денег пообещали заоблачно. И он никак не может решиться – и денег хочется, и с тобой страшно ссориться. Думаю, он незатейливо копал на тебя компроматик, чтобы потом так же незатейливо тебя убрать при помощи правоохранителей. Или чего еще похуже.

– Похуже – это чего же?

– А ты разве не в курсе о преемнике Кадета? Уж если даже я знаю – то тебе сам бог велел. Беса он, считай, устранил, теперь ты на очереди, – не отказала себе в удовольствии припугнуть былого компаньона Коваль.

Ворон почесал затылок. Он знал о преемнике Кадета, с которым и у Наковальни, и у Гришки Беса в прошлом были свои счеты. Знал и о попытке этого Зели прижать Гришку при помощи его внебрачного сына. Только невольное вмешательство Наковальни и хитрость телохранителя Беса Жоры спасли мэра от реальной гибели. Теперь он затаился где-то за границей, но Ворон точно знал, что он в курсе всех дел в городе и ухитряется даже кое-какие дела здесь делать, хоть и действует аккуратно, стараясь не нервировать без нужды его, Мишку. Но слова Наковальни о том, что оборзевший банкир может попробовать выйти на связь с Зелей, заставили Ворона крепко задуматься. Нехорошо выйдет, если начнется сейчас что-то, совсем нехорошо. Только-только урегулировал все вопросы с ментами, прикормил кого следовало, расставил своих людей в мэрии – и на тебе, все прахом из-за какого-то идиота-банкира!

Марина внимательно наблюдала за тем, как меняется выражение Мишкиного лица. Она интуитивно чувствовала, что приглашение в гости было связано как раз с проблемами, возникшими у Ворона, и от нее он хотел получить какой-то совет, но при этом старался скрыть часть информации. И вот это настораживало. Марина не любила ситуаций, в которых ее пытались использовать «втемную», не объясняя нюансов. Она отлично знала, что недостаток информации может привести к самым непредсказуемым последствиям и неожиданным результатам, а подставлять свою голову вместо чьей-то совершенно не хотела и не собиралась. Поэтому Ворону либо придется рассказать ей все, либо она выйдет из его дома точно так же, как вошла – не вникая ни во что. Хотя сейчас Коваль понимала уже, что все-таки влезла туда, куда не особенно хотела.

Беспокоил еще и внезапный отъезд Хохла. Она привыкла, что он всегда рядом с ней, всегда готов ринуться на помощь, а теперь, видимо, рассчитывать на это не придется. В последнее время Женька стал обидчивым и вспыльчивым, и Марина справедливо признавала и свою вину в этих переменах, произошедших с мужем. Он просто устал от ее выходок – ну, в самом деле, кто еще смог бы терпеть ее характер столько лет молча? Но по-женски Коваль была обижена на то, как легко Хохол бросил ее здесь одну. И даже заскреблась у нее в голове пакостливая мыслишка о небольшой мести, благо и повод есть, и клиент имеется – в свете всего сказанного Вороном. Но здравый смысл все-таки одержал верх. Марина понимала – уж что-что, а связь с Мишкой Хохол ей не простит точно. И будет прав.

Ей надоело сидеть молча и ждать неизвестно чего.

– Слушай, Мишка, ты давай или выкладывай, или я поехала отсюда, – решительно заявила Марина. – Я устала очень, хочу лечь и выспаться, а ты тут, смотрю, в жмурки решил играть. Ну, так охрану свою привлеки, и побегаете всласть – все равно ни на что больше не годятся.

– Хорош уже меня подкалывать! – разозлился Ворон, закуривая. – Ну, облажалась охрана – бывает.

– Ой, я утомилась тебе прописные истины выкладывать! – отмахнулась Коваль, вставая. – Надумаешь серьезно говорить – позвони, а нет – больше не дергай меня. Да и с придурком этим, что меня на мушке держал, сам разберись как-нибудь, ага?

Пока Ворон соображал, что к чему, она уже прихватила сумку и вышла из комнаты, спустилась вниз и сдернула с вешалки шубу. Из кухни показался Леон:

– Уезжаете?

– Да. Ты не отвезешь меня в город?

– Сейчас, только предупрежу.

Пока Леон бегал к Ворону, который даже не соизволил спуститься и попрощаться, Марина оделась и вышла на крыльцо. Падал тихий снег, совсем нехарактерный для начала апреля, но в этот регион весна что-то не спешила в этом году. «Началось какое-то пятое время года – дерьмель», – про себя подумала Коваль, спускаясь с крыльца прямо в запорошенную снежком лужу. Скептически взглянув на свои замшевые сапоги, она вздохнула и направилась к машине. Леон, на ходу накидывая кожаное полупальто, нагнал ее уже возле «Лексуса», открыл дверку заднего сиденья:

– Добро получил.

– Красавчик, – пробормотала Марина, усаживаясь на белое сиденье.

Через минуту они уже выехали из двора и направились в сторону трассы, ведущей в город.

– Слушай, Леон… а что – дела-то у хозяина на самом деле так плохи? – поинтересовалась она, чуть приоткрыв окно и вынув сигарету.

Леон неопределенно пожал плечами, и Коваль про себя приплюсовала ему очко за умение держать язык за зубами. Собственно, кто она такая, чтобы задавать вопросы? Верно, просто какая-то Мишкина знакомая, не больше. Значит, придется добывать информацию как-то иначе. Или вообще забыть об этом визите – что, разумеется, предпочтительнее.

В молчании они добрались до дома, где Коваль и Хохол сняли квартиру, и Марина с облегчением увидела припаркованную во дворе прокатную машину. Женька был дома, и это немного успокоило ее.

Попрощавшись с Леоном, Марина поднялась на второй этаж и перед дверью вдруг замерла. Что она сейчас скажет мужу, как поведет себя? И как отреагирует Женька? Она поймала себя на том, что, возможно, впервые не может предсказать, как поведет себя Хохол, и это открытие неприятно удивило.

– Боюсь я его, что ли? – пробормотала Марина с удивлением и вынула ключи.

Света в квартире не было, не работал телевизор, вообще не было слышно никаких звуков – полная тишина и темнота. Марина скинула шубу, стянула промокшие сапоги и прошла в большую комнату. Никого. Никого и в спальне, широкая кровать по-прежнему заправлена бело-голубым покрывалом, обе подушки в чехлах лежат сверху. Оставалась кухня, и вот там-то и обнаружился Хохол в компании бутылки пива. Еще несколько, уже пустых, стояли под столом, а Женька в безрукавной белой майке и тренировочных брюках сидел за столом и сжимал наполовину опустошенную посудину в изуродованном кулаке. Марина дернулась, но смолчала – не захотела обострять отношения еще сильнее.

– Отмечаешь что-то? – миролюбиво спросила она, присаживаясь за стол напротив мужа.

Хохол с каким-то даже вызовом приложился к горлышку бутылки и опорожнил ее до дна.

– Молодец, дорогой. Красиво бухаешь.

– Молчи лучше, – предостерегающе произнес Женька абсолютно трезвым голосом, – не доводи до греха.

«Ух ты! – восхитилась про себя Коваль. – А муж-то включил мужика наконец-то».

– Жень… ну, зачем начал? Нельзя ведь тебе! – осторожно попробовала она зайти с другого бока, но и тут не угадала.

Хохол оскалился и сунул пустую бутылку прямо ей к лицу:

– Не вибрируй, дорогая, оно безалкогольное. В семье из двух уродов один всегда должен быть в адеквате. Ну, у нас это я по традиции.

Марина встала и шлепнула ладонью по выключателю, зажигая большую висячую лампу в виде цветка колокольчика. Кухня заполнилась мягким голубоватым светом, невольно сгладившим напряжение. Коваль прищурилась, внимательно глядя в глаза мужа:

– Женька… ну, хватит, а? Чего демонстрируешь-то?

– Иди отсюда, – неласково попросил он, не отводя взгляда.

– Ну, ударь меня, если хочешь, – спокойно отозвалась Марина, не двигаясь с места. – Только ведь сам знаешь, как дальше будет – ну, не устал еще?

– А ты? Ты не устала? Ничего изменить не хочешь? Для разнообразия?

– Разнообразия захотел? А не разопрет?

– Не разопрет, – кивнул Хохол. – Да только ты-то никогда не изменишься. И в отношениях не поменяется ничего – хоть я наизнанку себя выверну. Сто раз говорено уже – надоело перетирать одно и то же.

Марина подошла к нему вплотную и долго смотрела сверху вниз в серые глаза. Впервые за долгое время Хохол не отводил взгляда, и это ее нервировало. «А шутки-то кончились, – поняла она. – Надо что-то делать».

Взяв в ладони его лицо, Марина осторожно коснулась губ и прошептала:

– Прости меня…

– Так не просят.

– Женя…

– Марина, хватит! – Он стряхнул ее руки и встал, ногой задев пустые бутылки под столом. – Ну, хватит – ведь невозможно уже! Я ведь как думал – ну, перекроила лицо, новую жизнь начала, с нуля почти, теперь все пойдет, как у людей! А ты… я теперь только понял, к чему тебе вся эта свистопляска с пластикой понадобилась. Так тебе проще сюда мотаться – никто не узнает, документов левых у тебя – как у дурака махорки. Опять ты меня лохом выставила, да, Коваль? Как всегда – ты королева, а Хохол псина ручная, откуда свистнут, в ту сторону и рванет.

Он распахнул окно и высунулся до половины, как будто хотел остудить пылающее от гнева лицо. Марина прислонилась к стене и молчала. Она совершенно не задумывалась над тем, что Женька, возможно, прав, и она на самом деле затеяла все эти операции как раз для того, чтобы иметь возможность беспрепятственно въезжать в Россию. Наверное, даже себе она не признавалась в этом – или просто не понимала, что все как раз для этого. А Хохол вот понял.

– Ну, что молчишь? Крыть нечем? – насмешливо спросил муж, закрывая окно.

– Крыть незачем, – поправила она, подходя к нему и обнимая за талию. – Женька, ну, вот как ты делаешь это? Никто никогда не мог понять, что у меня внутри творится, а ты вот всегда все знаешь – как так выходит?

– Да, я слишком много знаю, меня пора убрать, – усмехнулся он, чувствуя, что больше не в состоянии сердиться.

– Глупости не говори, да? – попросила Марина, зарываясь носом ему под мышку. – С такими-то талантами ты сделался совсем незаменимым.

– Ох, дура ты, Наковальня, – вдруг проговорил он хриплым голосом и подхватил ее на руки. – Люблю я тебя – света не вижу, потому и терплю это все.

Она закрыла его рот поцелуем, в душе радуясь, что так легко удалось избежать многочасовых разговоров и разборок, выматывавших нервы обоим и не оставлявшим после себя ничего, кроме горечи и еще большего непонимания.

…Они лежали в прохладном сумраке спальни, и голова Хохла покоилась на обнаженном животе Марины. Коваль сонно перебирала пальцами его волосы и улыбалась рассеянной улыбкой. Все ужасы прошедшего дня мгновенно улетучились, уступив место расслабленному счастью от возможности быть вместе, вдвоем, прикасаться, целовать и любить друг друга. Даже чуть было не возникшая ссора не смогла омрачить Марине этих минут близости. Она изо всех сил старалась сдерживать себя и не доводить Хохла до звериного состояния, понимая, что ему еще не совсем можно так нагружать себя, а дневное потрясение и так очень сильно его ударило. Но Женька, едва только понял, в чем дело, сгреб ее за волосы и приказал «не дурить здесь». Все-таки он очень хорошо изучил ее за проведенные вместе годы, чтобы так легко пойматься на глупую попытку пожалеть его.

– Ну, отдышалась? – хрипловато спросил Хохол, не открывая глаз. – Сигаретку хочешь?

– Нет… полежи со мной! – Марина вцепилась в Женькину руку, едва почувствовав, что он собирается встать.

– Да не ухожу я, что ты… сигарету вот хотел… ладно, не буду.

Он вернулся обратно, приняв прежнее положение. На душе сделалось легко и спокойно, Хохол почувствовал, что сейчас Марина принадлежит только ему, признает свою зависимость от него, и эта зависимость ей приятна – ей, ненавидевшей это состояние в принципе. Но с ним все иначе.

Марина думала примерно о том же. Ей нравилось чувствовать себя рядом с Женькой слабой и маленькой, потому что ни с кем другим она не могла себе этого позволить. Только Хохол мог это понять и принять, более того – он страстно мечтал, чтобы Марина была такой не только в постели, но и вне ее. Однако это так и оставалось его несбыточной мечтой. Утром Коваль вновь становилась собой, и ничего поделать с этим Хохол уже не мог.

– Жень, а как ты думаешь, откуда этот залетный сегодня взялся? – спросила она, поглаживая мужа по щеке.

– Ты уверена, что по твою душу? Может, на самом деле наркоман, решил просто денег на дозу раздобыть?

– Нет, – решительно отвергла эту версию Коваль, – сам посуди – чтоб в Мишкину крепость попасть, нужно ходы не одну неделю нащупывать. Какая бы ни была у него охрана, а все ж не такие идиоты, чтобы первый встречный вот так свободно по дому разгуливал, да еще и со стволом под курткой. Значит, это не просто так, это было подготовлено – во всяком случае, его появление не могло быть случайным. Он бы дальше ворот не ушел.

– А ты у Ворона не спросила, с чего у него в хате такие беспорядки? Куда Леон его хваленый зенки свои, очками зашторенные, пялит? – насмешливо поинтересовался Женька, перехватывая руку жены и перебирая пальцы.

– Поинтересовалась. Но он не в курсе вообще – там своего, как я поняла, хватает, и Мишаня затемнил, нагнал туману – не проморгаешься. И – вот чует, Женька, мое сердце – неспроста этот наркуша ствол мне ко лбу прилепил, а не Ворону тому же. Это был мой киллер, и мы с тобой оба хорошо догадываемся, откуда он мог появиться.

Коваль замолчала, ожидая реакции Женьки на свое заявление, но Хохол молчал. У него тоже сразу возникла именно эта мысль, но он отмел ее – не хотелось думать, что это снова гостившая у них как раз перед отъездом Ветка слила информацию своему беглому каторжнику Бесу. Но почему-то именно в этот ее визит Хохол остро почувствовал холодок, исходивший от ведьмы, ее настороженные взгляды в его сторону, то, как она старалась всеми правдами и неправдами остаться с Мариной наедине, а когда Женька пресекал попытки, ощутимо злилась, и ее прозрачные голубые глаза становились мутными и темными. Он несколько раз невольно ловил себя на том, что боится в Веткином присутствии думать о чем-то, разве что о мелочах и домашних заботах, старается не произносить даже про себя никаких имен и названий. Это злило и напрягало, но Марина категорически запретила ему выгонять Ветку, как ни силился он настоять на ее отъезде.

Так что первым подозреваемым оказывался, как ни крути, Гришка – ему было жизненно важно убрать Марину, знавшую о том, что он жив, потому что потом он уже легко бы разобрался и с Вороном, презрев факт наличия у того части компрометировавших его документов. И вообще – эту историю с шантажом Хохол считал исчерпанной и ненужной больше. Бес числился уехавшим за границу на длительное лечение после тяжелого ранения, мэр в городе новый, так что прежние Гришенькины шашни с бюджетом уже вообще мало кого могли заинтересовать. Хотя… сейчас даже тяжелая болезнь не могла при правильном развитии ситуации стать алиби для зарвавшегося чиновника. Но Бес, как справедливо полагал Женька, человек скользкий, не раз выходил из более опасных передряг, так что и здесь наверняка выкарабкался бы. Марина же не слушала никаких доводов, и Хохол давно махнул рукой на все попытки переубедить ее.

– Бес? – спросил он негромко и скорее почувствовал, чем услышал, как она кивнула согласно. – Ну, так-то да – кто еще… А я предупреждал тебя. Какого черта твоя ведьма вдруг свалилась как снег на голову? Ни тебе телеграммы, ни звонка – мол, еду, ждите. Нет – сама, собственной персоной!

– Ой, хватит! – поморщилась Коваль, переворачиваясь на бок. – Что ты как заезженная пластинка!

– А вот хоть заезженная, хоть нет – а все одно плохо дело, – не отступал Хохол, которому эта версия казалась единственно правильной, как и собственные ощущения. – Плохо, понимаешь?

– Плохо – это когда тебя запаковывают в черный, непрозрачный пластиковый пакет. Очень плохо – когда по частям. А все остальное просто мелочи, – коротко хохотнула жена, прижимаясь к нему высокой грудью. – Любишь ты, Женька, краски сгустить…

– Ты зато разводишь пожиже! – фыркнул Хохол, у которого от упоминаний о черном пластиковом пакете мурашки побежали по телу. – Сегодня-то, не понеси меня нелегкая наверх, и точно паковали бы тебя, хоть и не по кускам. Как в бок меня кто ткнул, я ж сидел в кухне с Леоном, кофе пил, и вдруг…

Марина резво перекатилась и оказалась сверху, закрыла рот Хохла ладонью и проговорила:

– Все, родной, хватит. Это прошло. Ты успел.

– Успел… когда это кончится, Маринка?

– Не знаю. Мне иногда кажется, что я до конца жизни буду обречена на какие-то вечные скачки, – со вздохом признала Коваль, разглаживая пальцами сошедшиеся к переносице брови мужа. – Ты вот, наверное, думаешь, что мне это нравится… Нет, Женька, давно перестало. Я повзрослела. Но ты ведь видишь, как все оборачивается… Есть люди, которым я просто не могу не помочь, – Машка, Ветка…

Хохол тяжело вздохнул, обнял Марину обеими руками, не давая соскользнуть на кровать, и вжался лицом в ее шею. Он хорошо знал ответ на свой вопрос, никогда не сомневался в том, что именно его и услышит, но всякий раз надеялся, что произойдет чудо. Разумеется, всякий раз он ошибался. Марина на самом деле не могла не помочь той же Машке – и Хохол не осуждал ее за это. В чем Коваль нельзя было отказать при всех ее недостатках, так это в умении посочувствовать близким и выручить их в трудной ситуации.

– Давай спать, – попросила она вдруг, почувствовав себя совершенно разбитой. – День какой-то был… дурацкий…

– Конечно, котенок, ты засыпай.

– А ты?

– А я рядом полежу, – улыбнулся он, укладывая Марину поудобнее и укрывая одеялом. – Ты спи, родная, я с тобой.

Она промурлыкала что-то невнятное, свернулась клубком, совсем как кошка, и через несколько минут уже сладко сопела. Хохол, стараясь не шуметь, осторожно выбрался из постели и ушел в кухню, распахнул там окно и закурил. Он чувствовал, что за сегодняшним приглашением к Ворону что-то кроется, но что именно, как выяснилось, не разобралась даже сама Марина. В ее рассказе он уловил нотки сомнения, и это Хохлу не понравилось. Он знал, что Коваль, когда не уверена в чем-то, ни за что не станет ввязываться, но знал также и то, что отказать Ворону она тоже не сможет – их слишком многое связывало, и именно на этом явно решил сыграть хитрый Мишка. Действовать же вслепую Марина вряд ли согласится, а значит, начнет добывать недостающую информацию, но как? Как ей сделать это сейчас, когда уже нет прежних связей, когда и ее самой уже нет? Она не сможет обратиться к кому-то из своих старых знакомых, да и сам Хохол тоже не сможет сделать этого. И как им быть? Вряд ли Ворон отстанет просто так, скорее – нет, потому что у него явно что-то случилось. Теперь бы еще понять, что именно и насколько это все серьезно. Нужно найти выход, хоть какую-то зацепку, лазейку. Но как, как? Эти мысли сводили с ума, Женька терпеть не мог быть ограниченным в возможностях, а сейчас как раз это и происходило. И выхода Хохол пока не видел.

Со вздохом потушив сигарету и закрыв окно, он вернулся в спальню, где в прохладном сумраке безмятежно спала Марина.

Утро ознаменовалось звонком Мишки. Коваль с ненавистью взглянула на вопящий мобильный и поморщилась. В кухне гремел кофемолкой Женька, за окном, чуть приоткрытым и зашторенным, начинался новый день – доносились автомобильные гудки и звон трамвая. Если бы не разрывающийся телефон, утро можно было бы считать добрым…

– Алло, – проговорила она и тут же услышала:

– Ты мне нужна.

– Ух ты, как все серьезно. Пожар?

– Нет. Разговор.

– Вчера не наговорился? – спросила Коваль, нашаривая на тумбочке пачку сигарет и зажигалку.

– Ты вчера так быстро свинтила, как будто жареным запахло, – съязвил Ворон.

– Я же тебе сказала – хочешь темнить – твое право. Но я так дел не делаю.

– Характер у тебя от пластики не пострадал, как я посмотрю.

– Короче, Мишаня.

– А если короче – я тебя жду через два часа в «Стеклянном шаре» – надеюсь, ты еще помнишь, где это, – и он бросил трубку.

Коваль отшвырнула мобильный и, закинув голову, вдруг заорала так, что на шее напряглись вены. На ее крик тут же прибежал Хохол:

– Что?!

Коваль сделала резкий выдох и почти совсем успокоилась, посмотрела на Женьку:

– Ничего, родной, все в порядке.

– В порядке?! Да ты орала, как будто тебя тут режут!

– А очень похоже, что так и есть. Ворон звонил, требует встречи в «Шаре» через два часа.

– Опять?!

– Ой, не кричи! – поморщившись, попросила Марина. – И так тошно – не продохнуть. Ты ведь понимаешь – выбора нет, надо ехать.

– А послать его недалеко ты не хочешь?

– Хочу. Но не могу. Он знает, кто я – и это, как ты понимаешь, дает ему кое-какие преимущества.

– Ты думаешь?.. – начал Хохол, и Марина кивнула:

– Да я почти уверена, что если я откажусь, то первое, что услышу, будет обещание обнародовать известные сведения там, где их всегда будут рады услышать.

Она перевернулась на живот и положила голову на скрещенные руки. Хохол сел рядом, погладил Марину по спине и пробормотал:

– Может, быстро закажем билеты и уедем?

– Ну, ты даешь! – устало отозвалась она. – Во-первых, это не решит проблемы, а во-вторых, я никогда не убегала, поджав хвост.

– О, началось! – вспылил Хохол, вскакивая. – Вспомнила бабка, как девкой была! Понты свои вспомнила! Кому они нужны, понты эти?

– Мне! – отрезала Коваль жестко. – Мне – и потому ты сюда не лезь! Твое место в этой истории сам знаешь какое!

Хохол шарахнул дверью спальни так, что она слетела с петель и, ударившись в стену коридора, упала на пол. Марина села на постели и задумалась. Ехать к Ворону придется – тут даже глупо что-то обсуждать. Надо просто прикинуть, что именно он может ей противопоставить, чтобы заставить помочь. Плохо вот, что снова поругалась с Хохлом, но тот уж слишком стал действовать на нервы. Сейчас еще откажется ехать с ней… Но это не особенно испугало – Марина привыкла рассчитывать на себя в первую очередь.

Когда она вышла из душа, на столе в кухне обнаружился завтрак и свежий кофе, а Хохол, одетый к выходу, курил в приоткрытое окно. Марина сделала вид, что ничего не произошло, но в душе оценила поступок мужа – даже будучи рассерженным, он не смог оставить ее один на один с проблемами.

В машину они сели молча, так же молча доехали до «Стеклянного шара», и только на парковке Женька проговорил, глядя в лобовое стекло:

– Если скажешь, я останусь здесь.

– Нет, не скажу. Ты пойдешь со мной, но обещай молчать и не вмешиваться.

Он пожал плечами и заглушил двигатель.

Ворон восседал в татами-рум, покуривая кальян, чем несказанно удивил Марину.

– Что это? – кивнула она в сторону богато украшенного прибора, и Ворон гостеприимно предложил ей второй мундштук:

– А вот угощайся – узнаешь.

– Я «дурью» не балуюсь, – сбрасывая сапоги, проинформировала Марина, и Мишка захохотал:

– Так и я не балуюсь, все по-взрослому. Да расслабься ты – это просто табак на молоке. Не будешь?

– Обойдусь.

Коваль уселась на низкую софу, опустила ноги в специальное углубление в полу под столом и вдруг почувствовала, что не может смотреть по сторонам. Слишком много было связано в ее прошлом с этим местом, слишком много болезненных воспоминаний просыпалось внутри. И она прекрасно понимала, почему Ворон, всегда сидевший в общем зале, сегодня вдруг пригласил ее именно в татами-рум. Это была своего рода психологическая атака, попытка подавить ее воспоминаниями. «Ну, это ты зря сделал, болезный, – вдруг подумала Марина зло. – Ты меня не убил этим, а сделал сильнее. Теперь-то уж точно я из тебя веревки вить буду – в том числе и за попытку сделать мне больно. Не твое это право – причинять мне боль».

Официантка в кимоно неслышно положила перед Мариной и Хохлом большие листы-меню, украшенные картинками. Коваль даже не поинтересовалась содержимым, воскрешая в памяти японские названия блюд и припоминая, что в прошлое посещение ей это никак не удавалось. Сегодня же, к удивлению, забытые слова всплывали сами собой, и это тоже было хорошим знаком.

– Каракатицу будешь? – с улыбкой поинтересовалась она у Хохла, и тот скривился:

– Опять издеваешься?

– Да ты вспомни – это же вкусно.

– Только выглядит так, что аппетит пропадает.

– Не скажи… – протянула Марина. – Но ты, конечно, мяса хочешь?

– Конечно.

– Тонкацу с черными бобами?

– Вот ее, родимую, и будем есть, – отложив в сторону меню, согласился Женька.

Ворон меж тем, прикладываясь к мундштуку, внимательно наблюдал за ними и не выдержал:

– Ишь, голуби! Прям медовый месяц! – ехидно прокомментировал он.

– Молча завидуй, – очаровательно улыбнулась Марина, соизволив обратить на него внимание.

– Чему завидовать-то? Бедный мужик вон седой наполовину.

– А это тоже не твоя забота, – все так же улыбаясь, отбрила она, поглаживая Женькину руку, лежавшую на софе рядом с ее бедром.

– Пообедаем сперва, потом о делах, – сдался Ворон, поняв, что ему никак не удается сбить Коваль с настроя.

Это предложение не вызвало нареканий.

Марина отметила, что Ворон не заказал спиртного, и расценила это как настрой на серьезный разговор, а не обычные понты с угрозами и пустой треп. Видимо, Мишка решился посвятить ее в свои неприятности – или успел за ночь накопать, откуда в его доме взялся посторонний человек с пистолетом. И то, и другое вполне устраивало Коваль, а потому она спокойно принялась за якитори из куриных сердечек и крошечных осьминогов. Хохол мрачно ковырял хаси в чашке с бобами, и от всей его фигуры исходила волна напряжения. Марина недовольно покосилась на мужа – его нервное состояние выводило ее из равновесия, потому что теперь она будет вынуждена контролировать еще и его, а это трудно, ведь важно и самой тоже быть все время начеку.

– Слушай, а про племяша своего что не спросишь-то? – вдруг изрек Ворон, обмакивая в соус суши с кусочком кальмара.

– А мне неинтересно, – пожала плечами Марина.

– Чего так? Родня ведь.

– С такой родней, ты знаешь, врагов не нужно – сами справятся. Ничего знать не хочу, даже если его вдруг президентом страны выберут.

Ворон согласно кивнул, хотя мысленно поразился самообладанию и совершенно не изменившемуся характеру Марины в каких-то вопросах. Однажды объявив человека мертвым для себя, она уже не отступала от своего решения, вот и с племянником обошлась круто – наказала деньгами, ловко опустошив счета, и теперь не интересовалась тем, как после всего живет ее родственник. А Мишка мог много интересного ей порассказать на эту тему, потому что Колька кинулся к нему сразу, как только обнаружил исчезновение денег. Ворон же развел руками – мол, чем я-то могу помочь? Колька, едва не валяясь в ногах, просил его разобраться и наказать «каких-то залетных уродов, кинувших его жену», но Мишка, с интересом выспросив все подробности, которые и так прекрасно знал, снова отказался:

«Ты, Николенька, пойми – такой «развод» штука хитрая, продуманная, взвешенная. Тот, кто провернул это, не один день схему-то вынашивал, подготовился. А баба твоя на собственной жадности погорела, так что здесь я ничем помочь не смогу. Не откусывай больше, чем в рот входит».

«Была бы тетка жива…» – проскрежетал зубами белый от гнева Николай, и тут Ворона едва не взорвало от возмущения.

Кипя гневом, он сумел удержаться и проговорил тихо и зло:

«А была бы жива твоя тетка, Николенька, она б тебя за причинное место к «Хаммеру» своему привязала и рванула бы по бездорожью кататься – за то, как ты ее перед ментами да перед всем миром выставил. Про нее в принципе слова худого зазря никто сказать не мог – знали, что она по-справедливому дела ведет, без нужды лишнего не кроит, а уж чтоб в бюджет командный она руку запускала – так об этом вообще никто помыслить не мог. Она своих денег в эту командеху гиблую столько ввалила, что не вышепчешь. И только ты, гнида, облил ее дерьмом – мертвую… Так что вали отсюда подобру, пока я не разозлился. А вот с тем, кто тебя на бабки обул, я б водки выпил, кабы знал, кто это».

От этой тирады Колька совсем ослабел и еле вышел из Мишкиного кабинета в «Матросской тишине». Ворон же тогда испытал острое желание залезть в душ и смыть с себя отвратительное ощущение помойной ямы, в которую он словно бы окунулся с головой. Он не осуждал Марину за то, что она перешагнула через кровь, потому что поступок Николая выглядел куда более мерзким по любым понятиям. И при таком раскладе Коваль имела полное право вообще стереть своего родственничка с лица земли, однако не стала – не захотела марать руки. Ворон знал, что отец Марины, родной дед Николая, отказался от внука после этого и больше ни разу не позвонил и не приехал.

Все это он мог бы сейчас рассказать Коваль, но та решительно дала понять, что не желает больше ничего знать – и, возможно, была права в этом своем нежелании.

Марина отложила хаси на подставку и внимательно посмотрела на Ворона. Тот невозмутимо доедал суши с подноса в форме листка лилии и, казалось, вообще забыл, зачем пригласил ее сюда. Хохол откинулся назад, на мягкую спинку дивана, и тоже наблюдал, но только за женой. Ее плотно сжатые губы и прищуренные глаза лучше слов говорили ему о том, она выжидает момент, чтобы начать разговор, потому что видит – собеседник не торопится с этим. Умение терпеливо выжидать не являлось сильной стороной Марины… Хохол не ошибся.

– Ну что, ты закончил трапезу? – спросила она, вытягивая сигарету из пачки.

Ворон, не торопясь, поднес к губам салфетку, потом долго просматривал что-то на дисплее телефона, словно проверял, какую фразу произнесет Наковальня следующей. Но она больше ничего не сказала, закурила и откинулась назад. Хохол недовольно скосил глаза в чуть разошедшийся вырез на блузке, который слишком, по его мнению, явно демонстрировал высокую грудь Марины. В другое время он был бы только рад подобному обстоятельству, но сейчас здесь был Ворон.

– Значит, хочешь о делах… – протянул Мишка задумчиво и снова умолк.

– Я? – удивленно переспросила Коваль, как будто ослышалась. – Поправь, если ошибаюсь, но это ты утром звонил и назначал встречу. Так кто из нас чего хочет?

Ворон резко подался вперед и проговорил:

– Не зарывайся, Маринка. Да, мне нужна твоя помощь, не буду скрывать! Но! Ты все-таки фильтруй базар и сильно не борзей, ага?

– А ты прекрати в кошки-мышки играть, мы не в песочнице! – отрезала Марина, даже не пошевелившись. – Хочешь помощи – так попроси, не обламывайся, не упадет корона в грязь.

– И попрошу, – кивнул он, – попрошу. Влип я крепко с этим банкиром, с этим банком. И не знаю, как разрулить, голову сломал уже. Узнал, кто стоит за ним. Думаю, ты тоже поняла, не дура ведь.

– Что тут непонятного? Объявился преемник Кадета, он тебя и прессует, – спокойно отозвалась Марина. – Суть давай, не юли. Я чем могу помочь? Ни связей старых, ничего. И восстановить нельзя, сам понимаешь.

– Ты просто вникни и посоветуй, а я уж сам разрулю. Выхода просто не вижу, а ты со стороны, глядишь, и разберешься, что к чему. Надеюсь, на этот раз не поимеешь меня, – вдруг произнес Ворон, глядя ей прямо в лицо.

– Я никогда не разводила компаньонов, кому, как не тебе, это знать, Мишаня. Мы сто лет знакомы, я хоть раз тебя кинула? – с легким смешком спросила Марина, маскируя неприятное удивление.

– В открытую – нет. Но был однажды момент, когда твои архаровцы разгромили мой авторынок, чтобы подтолкнуть на твою сторону.

«Ах ты, сволочь злопамятная, – подумала Марина, мило улыбаясь, – значит, вычислил, кто твою автобарахолку в занюханном году прошлого века выхлопнул… Ну, ладно…»

Хохол незаметно сжал под столом ее колено, но Коваль дернула ногой, и он убрал руку.

– Ой, Мишаня, я тебя умоляю, – проговорила она вслух, щелкая зажигалкой, – тогда ситуация была критическая, ты ведь и сам помнишь – если бы мы не объединились, этот молодой отморозок Ашот сожрал бы нас поодиночке. Я тебе просто намекнула, на чьей стороне сила и правда. И потом, мои парни аккуратно работали – ничего из дорогих тачек не тронули, поколотили только угол, где у тебя «темные» машины стояли – «утопленники», перевертыши и прочий хлам – ведь так? Вон хоть у Хохла спроси – он как раз «в теме» был.

Ворон вынужден был признать ее правоту – Марина действительно запретила своим бойцам наносить серьезный ущерб будущему компаньону и соратнику, а приказала громить только машины, чья цена заведомо не превышала разумных пределов. Собственно, когда кто-то из охранников обратил внимание на это обстоятельство, Ворон и заподозрил Наковальню, но доказательств у него, разумеется, не было – только интуитивное ощущение, что провернуть такое могла исключительно Коваль.

– Ладно, замяли, дело прошлое. Так что – поможешь?

Марина долго молчала, взвешивая «за» и «против». Хохол почти физически ощущал, как непросто дается ей решение. Ему очень хотелось, чтобы она отказалась, и мысленно он взывал ко всем известным ему богам, умоляя их заставить Марину отказаться. Но он прекрасно понимал, что, стоит ему сейчас вмешаться, и жена сделает назло. Оставалось только сидеть и выжидать, потому что от его слова ничего не зависело.

– Я не буду играть втемную, – спокойно объявила Марина, и Ворон дернулся. – Не буду – вот хоть режь. Я не хочу подставлять голову неизвестно за что.

– Денег хочешь? – скривился Мишка, и Коваль удивленно подняла бровь:

– Это ты сказал – не я. И раз уж сказал – будь любезен за базар свой ответить. Я же не то имела в виду. Если ты хочешь, чтобы я как-то поучаствовала, то не темни и выкладывай мне все, понимаешь – все, что ты сам нарыл на этого Зелю и его команду, на этого банкира и его прекрасный банк. И то, что ты сам там накосячил, кстати, тоже. И только в этом случае я попытаюсь что-то придумать. По-другому не будет.

– Ты своим гонором, Наковальня, загоняешь себя вечно в безвыходную ситуацию. Не думала, что я могу тебя как-то иначе прижать?

Снова незаметно опустив руку на колено рванувшегося было вперед Хохла, она проговорила почти без эмоций в голосе:

– Нет безвыходных ситуаций. Есть ситуации, любой выход из которых меня не устраивает. Но даже в этих условиях он есть, выход. И я его найду и использую, как бы сильно он меня не устраивал при этом. Понятно? А теперь давай без лишней пыли – согласен на мои условия? Да – будем дальше говорить, нет – спасибо за обед, я уезжаю.

Ворона подобный расклад явно не устраивал. Он не хотел посвящать Марину в некие махинации с золотом, которые проворачивал через банк, как и не хотел, чтобы гонористая баба сейчас встала и вышла отсюда, потому что знал – она запросто сделает это, улетит в свою Англию – чего ей тут? И будет он, Ворон, трепыхаться в одиночку, а это совершенно точно не выигрышная комбинация.

– Л-ладно, – тяжело вывернул он, приняв решение. – Расскажу, как есть, думай что хочешь.

– А это не твоя уже забота – мысли-то мои, Мишаня, – усмехнулась Коваль, выдернув очередную сигарету из пачки. – Ты давай – по существу вопроса излагай, без предисловий и домыслов. Дальше я сама как-нибудь.

Ворон посмотрел на нее почти умоляюще:

– Ты это, Наковальня… полегче дави, ага? А то не выдержу, взорвусь…

– А ты аккуратнее, не забрызгай помещение, – изрек молчавший все это время Хохол, которого угрозы Ворона уже порядком раздражали.

Марина усмехнулась:

– Вишь, как у меня серьезно? Чуть чего – порвать готов любого. Муж – он самый лучший охранник и защитник, Мишка.

– Когда б еще ты меня слушала, – буркнул Женька, – сидела бы дома сейчас, с сыном занималась, а не ныряла бы тут в чан с дерьмом, как приговоренный в Турции.

– Ладно, дорогой, оставь свои энциклопедические познания о системе наказаний в странах Востока. Мишаня, давай по делу уже, – попросила Марина, дотягиваясь до чайника с зеленым чаем.

Ворон понял, что времени колебаться у него больше нет, нужно рассказывать все как на духу и, может, тогда Наковальня даст дельный совет.

– Короче, замутил я темку одну… Честно скажу – схему рассказывать не стану, да и к делу это отношения не имеет, там даже сам банкир не в курсе. Но не могу я этот банк отдать, понимаешь? У меня на него слишком многое в остальных делах завязано, – Ворон вытащил платок и вытер вспотевший лоб. – Понимаешь, слух ходит, что Зеля этот хочет обратно сюда Беса из его Забугряндии солнечной вытащить, на прежнее место поставить. Но я ему мешаю, потому как есть у меня на Гришку кое-что. Кстати, а ты не в курсе, где родственничек твой окопался?

– Нет. И не интересуюсь – мне все равно.

– Жаль, жаль… Но не суть. В общем, нашелся человек, который мне информацию слил о том, что Зеля условие поставил – меня и всех, кто в курсе о имеющихся Бесовых бумагах, убрать.

– Хочешь, я тебе сейчас имя напишу на салфеточке? – ухмыльнулась Марина, моментально поняв, откуда надуло.

Ворон выкатил глаза – не ожидал такой прыти, но ручку из кармана пиджака вынул и салфетку придвинул. Коваль быстро черкнула строчку и передвинула салфетку назад, вызвав явное неудовольствие Хохла, не успевшего рассмотреть то, что там было написано. Мишка взял зеленый листок и, прочитав, медленно кивнул:

– Откуда знаешь?

– А это неважно. Важно, что все еще хуже, чем я думала. И теперь совершенно понятно, откуда пришел этот милый парнишка с пистолетом. И пришел он не за мной, а за тобой, просто тут я под руку попалась. Чуть было не прихлопнули по ошибке – вот досада была бы.

– Досада?! – рявкнул потерявший терпение Хохол, вскакивая. – Да тебе чуть сквозное отверстие в башке не провертели – и «досада»?!

– А ну-ка, сядь, откуда вспрыгнул, – негромко велела жена, – и не мелькай тут с истериками. Что мне теперь – в церковь рвануть грехи замаливать? Так не замолишь их, слишком уж много – не успею. И панику тут разводить совершенно незачем. Мы конкретно знаем, кто прислал этого младенца наркозависимого. И это, скорее всего, не Бес – это Зеля этот самый. И подцепить его теперь могу только я, потому что он знать не знает, кто я такая, даже если Бес с ним и поделился информацией. Но и он не мог ему фотокарточки послать, он понятия не имеет, как я теперь выгляжу.

– Ты… ты что?! – свистящим шепотом выдавил Хохол, нависая над ней. – Ты что придумала, женщина?! Ты собираешься…

– Угадал, – жестко отрезала Марина, – пять баллов за смекалку, родной. Потому что только я смогу к нему подобраться.

– Даже думать не смей!

– А ты попробуй запрети, – насмешливо проговорила она, уже загоревшись этой идеей. – Надо пользоваться моментом, пока вид у меня еще товарный и своих лет мне никто не дает.

– Ты это, Наковальня… – вмешался Ворон, до которого, кажется, только сейчас дошел смысл ее слов, – в самом деле, зря ты… Мы ж знать не знаем, чем этот Зеля дышит. Вдруг он отморозок, каких мало, а?

– Ты вспомни, Мишаня, Сеню Лодочника. Вот тот был – король отморозков, а я в те годы была совсем зеленая и ничего не умела. Ну, и где Сеня после нашей единственной встречи? А обложил он меня в то время – вспомни сам, аж земля под ногами горела, машины меняла с той же скоростью и периодичностью, что белье – горели факелами едва не каждый день вместе с охраной.

– Нашла, что вспомнить! Тогда время другое было.

– А оно и сейчас ничем не лучше, – отрезала Марина, – разве что палить внаглую на улицах перестали вроде, да и то, как я понимаю, не факт.

Ворон снова промокнул лоб платком и беспомощно перевел взгляд на Хохла, словно надеясь, что тот все же сможет повлиять на жену. Ему не особенно хотелось оказаться виновником гибели Наковальни – все-таки их связывало нечто в прошлом, да и в настоящем тоже. Но он понимал и то, что если она решила что-то, то уже вряд ли кто-то сможет на нее повлиять. И Хохлу это тоже не по силам.

– Да расслабьтесь вы, – словно уловив ход мыслей обоих, резко сказала Марина. – Сидите тут, как не мужики будто… Я не такое еще проворачивала в жизни, уж как-нибудь и с этим справлюсь.

– Я не хочу везти тебя отсюда по кускам, – тихо, но твердо произнес Хохол, сжав лежащие на столе руки в кулаки, – и я тебе запрещаю. Вот сейчас, сию минуту – если ты скажешь, что все равно будет по-твоему, так забудь, что я у тебя был.

Это оказалось настолько неожиданно и страшно, что Марина от ужаса потеряла дар речи. Женька, преданный, как пес, вдруг оскалил клыки на нее и поставил перед выбором. И было в его тоне что-то такое, что заставило Марину поверить – он так и поступит. Если она будет продолжать гнуть свою линию, то Хохол встанет и уйдет. Совсем. Это их последний разговор, последнее противостояние, и если она не примет правильное решение, то останется одна. Без него. Все, что угодно, могла себе представить Коваль, но не это жесткое лицо, не эти безжалостные в своей правоте глаза, не эти кулаки, обтянутые изуродованной ожогами кожей, что лежали сейчас на столе. Не это твердое требование подчиниться его воле…

Она вдруг как-то внутренне обмякла, потеряла уверенность в правильности собственных слов, и ей даже совершенно безразлично стало, что Хохол так опустил ее на глазах Ворона – какое значение имело мнение Мишки, когда решалась судьба? Марина подняла голову и, глядя в прищуренные серые глаза Женьки, медленно произнесла:

– Ты прав. Будет так, как скажешь ты.

Хохол, казалось, не поверил ушам, да и Ворон моргал как-то растерянно.

– Ты слышишь, Женя? Все будет так, как ты сказал.

– Я понял, – кивнул он, – а теперь давайте решать по-другому. Этого Зелю уберу я.

– Нет!

– Молчи, сейчас я говорю, – предостерег Хохол. – Я его уберу, но не сам – мне уже не справиться с оружием – с такими-то клешнями. Миша, мне нужен кто-то из твоей охраны – тот, кто не побоится, не продаст и мучиться не будет.

– Леон, – сразу вскинулся Ворон.

– Леон? – с сомнением протянул Хохол. – Этот кадр из киношки?

– Этот кадр из киношки, между прочим, в Чечне воевал. Снайпером.

– О-па… ну, и дальше?

– Потом завязал с военной карьерой, окончил школу телохранителей. Но просто каких-то «пиджаков» не захотел охранять, как ты видишь, – усмехнулся Ворон, закуривая. – Мне его сосватал один старый приятель, сидели вместе. Сказал – парень надежный, холостой – баба его вроде не дождалась, что ли, так он на них зол, как на чертей, прости, дорогая, – это относилось уже к Марине, напряженно слушавшей рассказ. – Я его ведь и в деле проверил, – признался он. – Был тут у меня один… деятель… сильно мешал. Вот его Леон и убрал.

У Марины в этот момент зародилось подозрение, что убрал по приказу Ворона его телохранитель не абы какого обывателя, а кого-то из милицейских чинов – уж очень Мишка все камуфлирует. «Надо вечерком в Интернете посидеть, в новостях порыться, в архивах. Глядишь, что и узнаю», – решила она.

– Так что Леон, если надо, подпишется.

– Ну и отлично. Тогда как-то нужно собрать информацию – где бывает, бывает ли вообще в городе, потому что, сдается мне, не здесь у него логово, – задумчиво проговорила Марина, постукивая ногтями по столешнице. – Во всяком случае, я бы на его месте издалека руководила, не светясь, а уж потом, когда все закончится, и въехала бы в город на белой лошадке – как победитель.

Ворон молча прокручивал в голове то, что услышал, и выходило, что Наковальня права. У него до сих пор тоже не было твердой уверенности в том, что Зеля где-то рядом. Киллера можно заслать и через каких-то людей, необязательно самому инструктажи проводить, да и киллер-то оказался одноразовый – наркоман, которого вообще не проблема потом убрать. Наверное, резон в словах Наковальни имелся – раз она сказала, что и сама бы действовала так же. Ворон отлично помнил эту ее манеру не ввязываться по возможности в разборки до последнего и только в случае критическом появляться в «театре боевых действий». Именно так она убрала пресловутого Сеню Лодочника, поняв, что решить вопрос иначе не сможет. Точно так же, как подозревал Мишка, исчез со сцены первый смотрящий Серега Строгач – хотя никто не смог доказать причастность Наковальни к той мясорубке, что произошла в его доме. Ворон мог перечислить навскидку еще несколько имен – но нигде, никогда, ни в одном случае никто не мог с уверенностью сказать, что это дело рук Наковальни.

– Сдается мне, что ты права, – выдавил он наконец, – если бы он здесь появился, я бы знал, а так – глухо. Знаешь, вот как предчувствие – вроде что-то есть, а ты этого не видишь.

Марина сделала глоток чая и усмехнулась:

– Миш, мы с тобой взрослые люди и понимаем, что вовсе не обязательно торговать лицом на всех углах, чтобы добиться желаемого. Поэтому я и говорю – нужно все проверить, узнать, высчитать. Совершенно ни к чему зря рисковать людьми, я уверена, что ты не горишь желанием расстаться с Леоном.

– Не горю, – кивнул он, – давно у меня не было такого охранника. Хорошо, я это понял, постараюсь. Если он кадетовский, то все становится проще – земляки. Там и попробую покопать аккуратно. Знать бы еще, где Бес…

– Это ни к чему. Бес в одиночку сюда соваться не станет – убери Зелю и спи спокойно. Гришка ни за что не вступит в открытое противостояние, не заручившись чьей-то поддержкой – ты вспомни, как он сюда явился Бурого сдвинуть.

Ворон хмыкнул – веселое было время. Гришка появился в городе с помпой и сразу начал душить всех, кто имел мало-мальское отношение к криминальной верхушке. Его же, Ворона, собственные охранники взлетели на воздух в сауне… А Наковальню Бес тогда оставил «на сладкое», решив, что с женщиной возни будет куда меньше. Но не рассчитал. Вернее, рассчитать-то рассчитал, но оказался не готов к тому, что эта непростая женщина окажется ему еще и чуть ли не родней – женой погибшего брата. Это в тот момент уберегло Наковальню от множества проблем, и она единственная из всех тогдашних бригадиров сумела вывернуться из ситуации без потерь. Другое дело, что впоследствии ей пришлось тяжелее других – никакие родственные чувства уже не держали Беса, и тот частенько наседал на непокорную Марину, то вымогая деньги, то шантажируя чем-то, чтобы добиться желаемого. Но даже тогда она умела найти управу на распоясавшегося родственничка. И Ворон ни секунды не сомневался в том, что в случае надобности она сделает это и теперь.

– Да… – протянул он. – Это ты верно говоришь. Гришка трусоват, ему всегда нужен кто-то за спиной…

– Да не за спиной, Мишаня, – коротко хохотнула Марина. – Он как кукла-перчатка – всегда в заднице чья-то рука торчит, ничего сам не может, чтоб без кукловода.

Ворон и Хохол заржали так оглушительно, что в татами-рум заглянул Леон – узнать, все ли в порядке. Ворон, промокая салфеткой заслезившиеся от смеха глаза, только рукой махнул – иди, мол, все в порядке, и Леон исчез. Отсмеявшись, Ворон проговорил:

– Ну, нынешнего кукловода мы знаем, главное теперь его найти.

– Вот и займись, – улыбнулась Марина, вставая.

Хохол застегнул ее сапоги, подал шубу и первым пошел к двери. Ворон, похоже, еще не собирался уходить, предложил Марине задержаться, но та отказалась:

– Нет, Мишаня, посидели – и хорош. Поеду домой, отосплюсь. Если что – звони, я всегда на связи.

Распрощавшись, она вышла вслед за Хохлом. Их машина была припаркована почти на самом выезде, дул ветер, и Марина накинула капюшон, перехватив его рукой у горла.

– Садись, простудишься, – Женька открыл дверку и помог забраться внутрь.

По темной улице они выехали от ресторана и направились в сторону дома. По дороге Хохол хлопнул себя по лбу:

– Вот я проморгал, сигарет-то нет совсем. И твои, смотрю, совсем на исходе.

– Ну, езжай в супермаркет, – вяло отмахнулась Коваль, заталкивая ладони поглубже в рукава шубы, – сходишь, а я посижу.

На парковке у супермаркета ей пришлось довольно долго сидеть в одиночестве в машине – видимо, народ с работы валил сразу за продуктами. Женька вернулся почти через полчаса, злой и раздраженный:

– Нет, ты подумай! За четыре пачки сигарет полжизни в очереди провел!

– Ой, не ори! – поморщилась Марина. – Ну, постоял, ничего. Ближе к народу.

– Видал бы я…

– Все, хватит! – обрезала она, и Женька, обидевшись на резкий тон, умолк.

Как назло, они попали в пробку и долго медленно тащились в сплошном потоке машин, не имея возможности ни обогнать, ни свернуть куда-то – Женька ехал во втором ряду, справа его поджимал автобус, а слева две молоденькие девицы в крошечной «Тойоте». Хохол злился, но сделать ничего не мог.

– Радио включил бы, – попросила Марина, устав от тишины в машине, и Хохол послушно повернул ручку.

«…и как только что стало известно от представителей компетентных органов, около получаса назад у ресторана «Стеклянный шар» было совершено нападение на предпринимателя Михаила Воронцова, – разорвал тишину салона мелодичный девичий голосок. – Неизвестные совершили несколько выстрелов в выходившего из ресторана предпринимателя. Две пули попали в телохранителя, еще несколько ранили самого предпринимателя в правое плечо, бок и голень. Источник сообщает, что Воронцов и его телохранитель живы, но находятся в критическом состоянии и направлены машинами «Скорой помощи» в городскую больницу. И о погоде…»

«О погоде» Коваль уже не интересовало. Она шарахнула затянутыми в перчатки руками по приборной доске и заорала:

– Вот же дебил!!! Он не все мне рассказал, Женька, не все!!!

– Да чихать я хотел на этого продырявленного идиота! – рявкнул в ответ муж. – Ты просто прикинь – задержись ты еще одну сигарету выкурить – и мы бы уже там тоже отдыхали!

– Вот потому, когда я говорю – встали и вышли вон, ты не спорь, а задницу в горсть – и выметайся! – отпарировала она, вырывая пачку сигарет из кармана. – Ты ведь знаешь – у меня чутье на такие вещи! Я на самом деле хотела еще задержаться, но потом чувствую – нет, вставай, дорогая, и выходи. Потом роллов поешь, в другое время. Ты смотри, как угадала…

Марина закурила, едва сумев справиться с зажигалкой – настолько тряслись руки.

Хохол неодобрительно глянул на нее – в таком нервном напряжении Марина могла натворить дел, и его задача сейчас – не позволить ей сделать этого. Нужно как-то отвлечь, вытеснить из головы все мысли, но как, чем? Чего доброго, она сейчас велит развернуть машину и ехать в больницу. Словно поймав его мысль на лету, Марина выбросила окурок в окно и жестко сказала:

– Разворачивайся.

– Э, нет, подруга, так не пойдет! – решительно заявил он, продолжая вести машину в направлении центра. – Даже не думай об этом. Сейчас там полно ментов и прочей братии, нам ни к чему светить лицами и левыми документами.

Она хотела было возразить, но вдруг подумала, что Женька-то прав и милиции сейчас в больнице больше, чем на улицах в Первомай. Как она объяснит свой интерес к раненому Ворону? Да, нельзя ехать, нельзя подставляться…

В сумке завибрировал мобильный, и Марина с удивлением обнаружила, что звонит не ее привычный телефон, а тот, что лежит за подкладкой. Это мог быть только Ворон. Она, отвернувшись от Хохла, который, к счастью, засмотрелся на дорожные знаки, вынула телефон и ответила:

– Да, слушаю.

– Валерия? – раздался в трубке голос, принадлежавший совсем не Ворону.

– Да. Кто это?

– Это Леон. Михаил Георгиевич отдал мне телефон и попросил вам позвонить.

– Я слушаю.

– Он просил передать, что в него стреляли не люди Зели.

– То есть?

– Он узнал одного из стрелков.

– С такого расстояния? Что – эти идиоты были без масок? – изумилась Коваль. – Чудны дела твои, господи…

– Нет. Он узнал его по походке – тот хромал. Это один из бывших наших охранников, биатлонист в прошлом – травма колена, хромота осталась на всю жизнь.

– Погоди… как ты-то уцелел, кто тогда ранен у вас? – перебила она, не понимая, почему Леон не в больнице.

– Впереди шел не я, а напарник, он и получил первые пули, а уж вдогонку, пока я хозяина на землю валил, и ему досталось. Мне ухо зацепило, перевязали, и я вышел на улицу, – отозвался Леон.

– Хорошо. Как можно будет найти этого стрелка?

– Это я сделаю, я знаю все адреса. Если только он не свинтил отсюда, конечно.

– Если не дурак – свинтил. Но ты все равно попробуй. Возле Мишки кто-то остался?

– Да, там трое наших и милиционер.

– Хорошо. Давай так. Ты выясняй все, что сможешь, а потом приезжай ко мне. Адрес помнишь?

– Дом помню.

– Подъедешь – звони, Джек встретит. Все, увидимся.

Она бросила телефон в сумку и повернулась к Хохлу:

– Все слышал?

– Слышал. Значит, это кто-то еще на Мишаню охотничий сезон открыл, – мрачно изрек муж, – и этот кто-то вхож в дом, и давно, раз знает даже бывших охранников, имеющих на Ворона зуб. Давай думать.

– Что думать тут? Нечего… мы с тобой сейчас как слепые щенки – запах есть, а мамки с молоком не видно… – раздраженно проговорила Марина.

Повисло молчание. Хохол припарковал машину во дворе, помог Марине выйти. К вечеру стало намного холоднее, и Коваль накинула капюшон.

– Погоди, давай на улице покурим, – попросила она, – все время в помещении.

– Да тут идеально бы все время в бункере – при таких-то делах, – буркнул он, но остановился у чудом уцелевшей беседки. – Давай тут посидим, все ветра меньше. – Они сели на лавку, закурили, и Женька, обведя взглядом двор, заметил: – Ты смотри – вроде дом неплохой, а двор такой, как будто бомба попала.

– Я отвыкла уже от здешних пейзажей, – сказала Марина, пряча свободную от сигареты руку в карман, – все кажется каким-то послевоенным, разруха, грязь…

– Ты стала говорить как настоящая англичанка, – фыркнул Женька.

– Много ты понимаешь! Просто вокруг оглянись и сравни. Разве в Бристоле возможно такое?

– Ну, ты не украшай, в Бристоле тоже хватает и грязи, и мусора, – кинулся на защиту исторической родины Хохол.

– Хватает, кто бы спорил. Но почему именно здесь все выглядит таким жалким, а? Вроде такая страна большая, и ведь деньги есть в бюджете, а все равно разруха…

– Это которая не в сортирах, а в головах?

Марина с удивлением взглянула на мужа:

– «Собачье сердце» цитируем? Да ты растешь в моих глазах.

– Ну, книгу я, положим, не осилил, а вот фильм люблю, – сознался он с улыбкой. – Ты когда в ресторан уезжаешь, я, по-твоему, что делаю? Верно – диск заряжу – и вперед, киношки советские смотреть.

– Жень, скажи… а ты не жалеешь? – вдруг спросила Марина, и Хохол мгновенно понял:

– Нет. И не потому, что мне Англия дом родной – сама ведь знаешь, я там вообще как сыч, ни поговорить, ни телик посмотреть. Но не жалею, потому что там вы с Грегом в безопасности. И вообще – надо отца туда перетягивать.

– Он не поедет.

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну». Я уже говорила с ним об этом – слышать не хочет. «Я, Мариша, никуда от могил не поеду!» – передразнила она Виктора Ивановича. – Вот скажи – за что цепляется? С Димкой никаких отношений не поддерживает, с Колькой – и подавно. Что ему мешает переехать к нам и оттуда спокойно работать? Ведь и легче было бы – все-таки мы ему не чужие.

Хохол помолчал, сделал пару затяжек:

– А привычка, Марин. Привычка. Тебя ведь тоже все время тянет сюда? Ты и вопрос мне этот задала не без умысла. Ну, так я сразу скажу – нет, даже не пытайся, сюда мы не вернемся никогда. И точка. Хочешь – поедем в Черногорию, там поживем, хочешь – на Кипр, но сюда – даже не заводи.

Она вздохнула. В этот момент ее внимание почему-то привлек невзрачный парень в серой куртке и темной шапочке, надвинутой на лоб. Он, воровато оглянувшись, подошел к их машине и начал откручивать крышку бензобака. Марина вцепилась в руку Хохла и увлекла того за собой прямо на грязный дощатый пол беседки.

– Ты чего? – рухнув на колени, изумленно спросил Женька, но она прижала палец к губам:

– Тихо! Там какой-то деятель нам машину реставрирует.

– В смысле? – громким шепотом взвился Хохол, но она снова шикнула:

– Нишкни, сказала! Как-как – в бензобак презерватив с сахаром крепит! Не мешай, я его вижу. Сейчас он крышку будет завинчивать, тут метров сто – сумеешь быстро его на землю положить?

– Не вопрос.

– Давай, пошел!

Хохол метнулся с низкого старта и в несколько прыжков настиг не ожидавшего подвоха парня, как раз закончившего завинчивать крышку. Женька сгреб его ручищами и свалил на дорожку. Парень начал биться под ним, но стряхнуть с себя огромную тушу Хохла, конечно, не смог. Марина, неспешно отряхнув с колен грязь, подошла к ним:

– Поднимайтесь, холодно.

Женька встал и, крепко ухватив парня за воротник куртки, поднял его на ноги, разворачивая к себе лицом. В глазах того застыло выражение ужаса.

– Ну что, милый? Сам расскажешь, или тебе в печень? – поинтересовался Хохол, сплевывая.

– Ч-что?

– Неверный ответ. – Кулак Хохла врезался парню в правый бок, заставив согнуться от боли. – Повторить вопрос?

– Попросили… – простонал парень.

– Ну, ясное дело – не сам решил проверить, что будет. Кто попросил и что пообещал? – поинтересовалась Марина.

– Ска…сказали, что тысячу гринов дадут… я ж ничего… только сахар… а остальное уже не я должен был…

– Ой-ой-ой, какой ты жадный… Только продешевил. Да, с сахаром возни немного, но я так понимаю, что есть еще кое-что. Вернее, кое-кто, кто за этой машиной следом бы двигался и в нужный момент просто бы пистолетик с глушителем вынул, да? Когда джип намертво встанет да желательно посреди лесополосы, да? Два трупа в машине потянут лет так на семь, если судья попадется добрый. А то и на всю десятку. А ты всего на штуку зеленых согласился, – насмешливо прокомментировала Коваль. – Так кто же тебя так кинуть хотел, малыш? Давай выкладывай.

– Женщина одна…

– Упс, – проговорила Марина, решив, что ослышалась. – Что за женщина?

– Н-не знаю… меня с ней Рудой свел…

– Кто это?

– Брата моего приятель, биатлонист бывший…

– Так, стоп, ну-ка, ну-ка, – заинтересовалась она, услышав это объяснение. – Хромой?

– Д-да, – перестав брыкаться, проговорил парень. – Они с моим братом вместе биатлоном занимались, до того, как Рудой травму получил. Ну, сейчас дружат по старой памяти.

– А где его найти, знаешь?

– Я только дом знаю… не был я у него, он меня с этой теткой в кафике познакомил.

– Где?

– Ну, в кафе. Я пришел – Рудой сидит с теткой, красивая такая, я ее видел где-то, а вспомнить не могу никак. Рудой говорит – поможешь женщине, она тебе тысячу долларов заплатит. Ну, а я что? Труд не большой – презик с сахаром в бензобак кинуть…

– Ну, еще бы! – согласно кивнула Марина, вынимая сигареты. – Работенка не пыльная, а денежки шальные, да? А тетка не сказала, почему именно эту машину, а?

– Ска…сказала… – снова зазаикался парень, – сказала, что на этой машине ездит любовница ее мужика…

Коваль захохотала – все встало на свои места, и теперь она точно могла сказать, по чьей наводке стреляли в Мишку. И было понятно, что убивать того никто не собирался, потому стрелки и не особо целились – иначе стреляли бы в голову, а не в голень, плечо и бок. Любовница Ворона Ксюша решила, что у него роман с Мариной, и захотела испугать Мишку, а ее просто убрать. «Кровожадная оказалась деточка, – подумала Коваль про себя. – А по молодости была такая девочка-ромашка, ни за что не подумаешь. Но, смотрю, научилась кой-чему за эти годы».

– Значит, поступим так, – решительно заговорила она, отбросив окурок, – сейчас мы тебя отпустим, а ты своему Рудому скажешь, что все сделал. Он тебе деньги сразу отдаст?

– Нет, тетка сказала, что сама рассчитается, я с ней через час встречаюсь…

– Ой, как все хорошо вышло-то! – радостно отозвалась Марина. – Вот мы дружно и поедем. Деньги я тебе сама отдам – просто для науки, а ты, идиот, в следующий раз, когда тебя под срок кто-то станет подводить, подумай о последствиях. Зона – не курорт, вон хоть у этого дяди спроси, – кивнула она на Женьку, и тот продемонстрировал парню свою сожженную жидким азотом руку, – это наколки дядя сводил зоновские, вишь, как некрасиво получилось? Ну, вот так… Я сейчас такси поймаю – и поедем кататься. Машину трогать нельзя, там теперь немного опасно. Вдруг действительно все так, как я думаю, а? Или ты хочешь на джипе прокатиться? – поинтересовалась она у парня, и тот в ужасе затряс головой. – Ну, я так и думала. Поэтому такси. Куда поедем?

Парень сказал название кафе, и Марина пошла в сторону выхода из двора, к оживленной магистрали. Несмотря на вечер, машин по-прежнему было много, а из желающих быстро заработать лишнюю сотню-другую мгновенно выстроилась небольшая очередь. Договорившись о цене, Коваль махнула рукой, приглашая Хохла присоединиться, и тот, крепко держа парня за плечи и делая вид, что они дружески беседуют, пошел к машине.

– Не вздумай рот открыть, грохну, – широко улыбаясь, предупредил он, и парень согласно закивал, понимая, что этот огромный мужик с изуродованными руками шутить не настроен.

Они долго ехали какими-то переулками под аккомпанемент радио «Шансон» и бурную речь водителя, клявшего дороги и городскую администрацию, не желающую заниматься решением этого вопроса. Марина на переднем сиденье то и дело фыркала в кулак, слушая витиеватые речевые обороты.

Она старалась воскресить в памяти облик любовницы Ворона, но никак не могла. Помнила, что та высокая, с большой грудью, красивая – но ни цвета волос, ни выражения лица не могла восстановить. То, что Мишка до сих пор встречается с Ксенией, Марина знала – Ворон сам как-то обмолвился, добавив, что постоянство этой связи его самого удивляет. Коваль тогда поинтересовалась – мол, чего ж не женишься, а он только хохотнул – к чему, когда и так все хорошо? Скорее всего, именно вот этот неопределенный статус и толкнул Ксению на такие шаги, а может быть, и еще что-то имелось, например, какие-то более молодые конкурентки – а что, вполне. «Вот козлы старые, – думала Марина, припомнив разговор с Веткой. – Какого черта нужно? Седина в голову – бес в ребро? Ведь рядом красивые женщины, с которыми вместе многое пережито, а им все разнообразие подавай. Не понимаю». И вдруг осеклась в мыслях – а она-то чем лучше? Ведь у нее самой ситуация примерно такая же, разве что она любовников себе не по возрасту выбирает, а по какой-то внутренней тяге. Так и с Григорием было, и со Стивеном – просто почувствовала в какой-то момент интерес, любопытство возникло – а каково это? И пошло-поехало. И Хохол терпел… Молча страдал, иногда, конечно, взбрыкивая, но не настолько, чтобы послать к ней каких-нибудь «ворошиловцев», как Марина называла таких разовых стрелков-исполнителей.

– Приехали, слава богу, – констатировал водитель, останавливаясь у расположенного на первом этаже нового офисного здания кафе. – Вам сюда?

– Да, спасибо. – Коваль отдала обещанную сумму и вышла из машины.

Женька вместе с парнем тоже покинул салон и на ходу поинтересовался:

– Слышь, архаровец, а как тебя папа с мамой кличут?

– Кеша, Иннокентий, – ответил парень, нервно облизывая губы – предстоящая встреча явно пугала его. – Дяденька, а вы меня потом правда отпустите? – совсем по-детски спросил он, стараясь заглянуть Хохлу в лицо.

– Если дама сказала, что отпустит, то не сомневайся – она свое слово сдержит и даже деньги тебе отдаст, – ухмыльнулся Женька, – уж чего-чего, а проотвечаться она себе не позволит. Учись, щегол.

– Мне… мне не надо денег, – сбивчиво заговорил Иннокентий, останавливаясь метрах в пяти от крыльца, – я не хочу… вы меня только с собой туда не берите…

– А что такое? – прищурилась Марина, уже поднявшаяся по ступенькам. – Есть что-то, о чем ты умолчал? Ну, так вместе с нами и поляжешь, если вдруг.

– Я… я Рудого… боюсь, – пролепетал он, падая на колени. – Он должен был за вашей тачкой сам приглядывать, чтобы в нужный момент… ну того… короче… Пожалейте, а? Я ведь честно рассказал…

Коваль спустилась с крыльца, низко наклонилась, заглядывая в глаза рыдающего Иннокентия:

– Боишься? Рудого боишься? А два трупа навесить не боялся? Двух людей на тот свет отправлять? Нет? Пока грины в глазах мелькали, страха не было, да? Ну, так и сейчас мужиком будь – вставай, прекращай тут трагедию разыгрывать и иди с нами. Я все сказала, повторять не буду.

Легко разогнувшись, она пошла обратно к двери. Хохол поднял парня за шиворот и коротко приказал:

– Сопли вытри! Смотреть мерзотно, ей-богу. А ведь она права – когда на убийство за бабло подписывался, не страшно было? Ведь сахар в бензобаке – это ж даже не предскажешь, в какой момент тачка колом встанет! А тут и второй исполнитель подтянется, да? Ловко у вас получилось, еще и «хвост» приставили, выходит? Сложновато, но эффективно. А в глаза своей смерти страшно смотреть, да? Оно и правда – свою шкуру завсегда жальче. Топай давай, а то я нервничать начинаю, могу сломать чего ненароком.

В кафе абсолютно не оказалось народа, и это Марину удивило и насторожило. Ни официантов, ни бармена, ни музыкантов – хотя инструменты стоят на небольшой сцене расчехленные. «Странная картина, как будто кто-то вывел отсюда всех, как перед бомбежкой, – подумала она, осматриваясь. – Неприятное место… смертью пахнет».

Ксению она увидела сразу и оценила режиссерский талант – женщина сидела у окна, и в темноте зала на его фоне был виден только силуэт, а лицо как бы подсвечивалось снизу красным светом небольшого настольного светильника, что создавало крайне неприятное впечатление. Ксения курила, красиво отведя руку в сторону. Марина двинулась прямиком к ней, уверенная, что Женька успевает контролировать и Иннокентия, и то, что происходит в темном зале – звериный нюх Хохла всегда включался в таких критических ситуациях.

Она подошла к столу, ногой выдвинула стул и села, в упор уставившись на оторопевшую от такой наглости Ксению.

– Вы кто?

– Горгона в пальто, – отрезала Марина. – Не узнала? Или не надеялась в живых увидеть? Так надо было более простую схему придумать, без длинных химических реакций.

– Не понимаю… – Ксения явно испугалась и теперь никак не могла взять себя в руки.

– Ах, ты не понимаешь? А юношу узнаешь?

Хохол подтолкнул Иннокентия в спину, и тот едва не снес столик. Ксения дернулась, но Женька схватил ее за плечо:

– Сиди, красавица.

– Ну, узнаешь, спрашиваю? – Коваль спокойно закурила.

– Нет…

– Ну, ты смотри – такая молодая, а уже память подводит. Как ты диктором-то работаешь? Или там с бумажки?

Ксения была совсем деморализована, но Марина чувствовала, что она все еще надеется на какое-то нечто, что должно тут произойти. Коваль почти не сомневалась, что в кафе есть еще кто-то – тот, кто должен убрать Иннокентия, потому что она в подобной ситуации тоже избавилась бы от разового исполнителя. Не исключено, что здесь этот самый Рудой, только вот где? В затылке заломило, а сердце вдруг забилось чаще – прищурившись, Марина увидела, как зашевелилась занавеска на заднике сцены. Она молча указала Хохлу глазами направление, и тот, развернувшись, ринулся на сцену, сорвал занавеску и в тот же момент покатился на пол по ступеням в обнимку с кем-то. Ксения вскочила, но Коваль успела раньше, схватила ее за руку и, вывернув, заставила с визгом опуститься на пол:

– Что, красавица, не ожидала? Быстро колись, зачем на Мишку стрелков натравила, ну? – все сильнее выворачивая руку Ксении, прошипела она той в ухо.

– Я… я не насмерть… я напугать хотела… – заверещала женщина.

– Напугать? Хороши страшилки. А меня за что? Тоже напугать? Так я пуганая – дальше некуда и некому.

– Я… я испугалась… что он меня бро-о-сит, – зарыдала Ксения. – Увидела тебя и решила – все, конец мне…

– Ревность замучила? Так сильно, что ты решила двоих на тот свет, а Мишку – на больничную койку? А если охранник его раненый концы отдаст – угадай, где ты окажешься, а?! И доказательства имеются, – Марина кивнула на забившегося почему-то под стол Иннокентия. – И вот этот твой горе-стрелок тоже все расскажет – ему мазы нет на зону за чужое…

Как раз в это время Женька, отфыркиваясь и кашляя, уже волок к столику скрученного брючным ремнем худощавого рыжего мужика в спортивной кофте и сползающих черных джинсах – именно оттуда ремень Хохол и позаимствовал. Рыжий был без сознания – Женька довольно сильно ударил его головой о ступеньку, лоб был рассечен и кровоточил.

– Ты не перестарался ли? – недовольно спросила Марина, чуть ослабляя давление на руку Ксении.

– Дышит вроде, – сплюнул Женька. – Пылищи нажрался – тут что, сто лет никто ничего не убирает?

– Погоди, не до чистоты мне, – перебила Марина и снова обратилась к плачущей Ксении: – Ну, так чего делать будем? Кому тебя сдать – ментам или Мишке? Пока есть выбор, предлагаю не ломаться. Я понимаю, что тебе не нравится ни первое, ни второе, но так уж фишка легла. Мишка, не исключено, тебя просто отметелит зверски, красоту попортит и здоровье. А менты, сама понимаешь, наварят по самое не балуйся – тут тебе и покушение на убийство двух и более лиц, и организация преступного сообщества… Получишь столько, что представить страшно. Потому выбирай скоренько, пока я еще даю тебе эту возможность. Иначе решу сама.

– Вы не докажете, – вдруг окрысилась Ксения. – Я все буду отрицать.

– Ты – да, будешь, – согласно кивнула Марина, – а вот они – вряд ли, – она кивнула в сторону лежавшего без движения рыжего и скулившего под столом от ужаса Иннокентия. – Они – вряд ли, им выгоднее тебя «паровозом» пустить, а самим – прицепом пойти, по минималке. А мальчик еще и потерпевшим может заделаться – ты ж, как я понимаю, и его убрать хотела, не зря этот рыжий дебилоид за шторкой сидел.

Иннокентий, услышав о возможном исходе, которого счастливо избежал, завыл в голос. Марина насмешливо наклонилась ниже, так, чтобы не выпустить руку Ксении и увидеть лицо рыдающего Кеши:

– А ты, милый, на что рассчитывал? Ты для нее был таким же одноразовым, как тот презерватив, что ты мне в бензобак сунул. Так что скажи спасибо, что зрение меня пока не подводит и я тебя мгновенно углядела. Не то лежать бы тебе через часок-другой где-нибудь на пустыре в совершенно мертвом виде.

– Давай цирк этот заканчивать, – попросил Хохол, – поехали к Ворону в усадьбу, пусть пока Леон распорядится с этими. Нам с тачкой решить надо.

– А что ты с ней решишь? Сливать бензин и чем-то бак промывать – я только так это вижу. Но ты прав, хватит здесь засиживаться.

Марина выпустила руку Ксении, и женщина снова охнула от боли в затекшей конечности. Хохол крепко взял ее за шею сзади и тихо проговорил в самое ухо:

– Ты сюда на чем долетела, красивая?

– «Опель» серебристый припаркован во дворе, за зданием… ключ в сумке… – пробормотала Ксения обреченно, поняв, что вся речь о выборе была не чем иным, как просто желанием ее запугать. Эта странная блондинка с красивым холодным лицом не собиралась сдавать ее в милицию, и на это у нее, видимо, имелись какие-то свои резоны. О том, что сделает с ней Мишка, выйдя из больницы, Ксения даже думать боялась, она хорошо знала любовника. Ее план рухнул… А ведь она собиралась с завтрашнего дня играть при Вороне роль примерной сиделки, ухаживать за ним и сделать все, чтобы тот ощутил ее нужность и, возможно, решился на предложение руки. Просчиталась… От обиды ей хотелось плакать, но Ксения собрала в кулак все самообладание и не стала делать этого. Да, эта блондинка выиграла. Но Ксения не покажет ей свою слабость, не доставит удовольствия видеть унижение соперницы. О том, что Коваль никакая не любовница Ворона, она даже не догадалась, не могла помыслить.

Хохол тем временем деловито обыскал сумку Ксении, нашел ключи и, ухватив за воротник спортивной кофты так и не пришедшего в себя рыжего, поволок к выходу.

– Здесь пока побудьте, я этого сгружу и подгоню машину к крыльцу, – велел он Марине, и та кивнула. – Чтоб без глупостей! – с угрозой обратился он к Иннокентию, но тот вообще ничего не соображал, а потому опасности не представлял. В том же, что Марина сумеет справиться с Ксенией, Женька имел возможность убедиться несколько минут назад.

Коваль села прямо на стол, закинула ногу на ногу, закурила и обратилась к Ксении, которая бессильно рухнула на стул, едва Женька отпустил ее:

– Слышь, подруга, а почему в кафе пусто? Знакомый хозяин предоставил апартаменты?

– Брат, – проговорила она, растирая шею, саднившую от пальцев Хохла.

– И когда обещал заглянуть? Или не обещал?

– У меня есть ключи, я сама все должна закрыть и включить сигнализацию.

Марине что-то не понравилось в ее словах… Она не могла понять, что именно, но в тоне Ксении проскользнула какая-то фальшивая нотка, и это насторожило чуткую на вранье Коваль. Она спрыгнула со стола и вплотную подошла к Ксении, наступила сапогом на носок ее ботинка и проговорила:

– Если ты решила мне соврать, то пожалеешь.

– Я не вру! – слишком уж поспешно заявила Ксения.

– Ну-ну…

Коваль повела носом, как ищейка, взявшая след, и вдруг отчетливо уловила запах газа.

– Твой брат не в ладах с газовой службой? – поинтересовалась она у Ксении, которая при слове «газовой» заметно побледнела.

– Н-не знаю…

– А мне вот сдается…

И вдруг Ксения вскочила, оттолкнув от себя Марину, и кинулась вон из зала. Коваль, отлетев метра на три, больно ударилась о стол, охнула, потирая ушибленное бедро, и велела Иннокентию:

– Так, дружбан, валим отсюда! Сдается мне, здесь нынче будет дымно.

Повторять дважды не пришлось, и парень рванул вперед Марины к выходу, но с лета ударился в наглухо запертую дверь. Не понимая, что происходит, он обернулся к догонявшей его Коваль:

– Закрыто… – Лицо его при этом выражало такое искреннее и детское недоумение, что Марине на секунду стало его жалко.

– Ну, теперь молись, чтобы нигде искра проводку не пробила… – пробормотала она, доставая телефон и набирая номер Хохла: – Джек, Джек, эта овца нас здесь закрыла, а в помещении пахнет газом! – заговорила в трубку, едва Хохол ответил.

– Не вздумай курить, слышишь?! – сразу заорал он. – Не вздумай – рванет! Я сейчас!

Он отключился, и Марина вздохнула свободнее – сейчас Женька ее вытащит отсюда. И в этот момент ее оглушило взрывом…

Хохол доволок бездыханное тело рыжего до припаркованного с другой стороны здания «Опеля», открыл багажник и загрузил его туда. Сев за руль, перегнал машину ближе ко входу в кафе и вышел. В этот момент ему показалось, что он увидел, как с крыльца метнулась влево женщина, но решил, что это просто какая-то прохожая испугалась света фар. Когда он вышел из машины, раздался телефонный звонок – это была Марина. От услышанного у него волосы зашевелились – значит, любовница Ворона сумела их провести и в помещении был кто-то еще…

Он рванулся к дверям, но в ту же секунду раздался грохот, и Женька увидел, как внутри, за стеклом, мощно полыхнуло. Он заорал и стал рвать на себя запертую дверь, но та не поддавалась, а внутри все горело, и там была его Марина. Это придало сил, и Хохлу удалось справиться с препятствием. Его обдало жаром, но он, накинув куртку на голову, ринулся внутрь, запнувшись сразу же о чье-то тело. Не глядя, кто это, Хохол поволок тело на улицу – это оказался Иннокентий, пришедший в себя на свежем воздухе. Женька бросил его, велев ползти к машине, и кинулся внутрь. Марину он нашел почти сразу – ее отбросило к гардеробу, там она и лежала без сознания, но хотя бы находилась вне горевшего зала. Он подхватил жену на руки и бегом бросился на улицу, мечтая уехать отсюда до приезда милиции. Иннокентий забился на заднее сиденье и тихо скулил, натянув зачем-то шапку на глаза. Женька рявкнул: «Пересядь вперед, я ее положу!» – и парень послушно кинулся исполнять указание.

Когда они благополучно отъехали на пару кварталов, Хохол припарковался, вынул сигарету и закурил, тревожно глядя на заднее сиденье. Но Марина начала приходить в себя, и это его немного успокоило. Он повернулся к затихшему Иннокентию и проговорил устало:

– Ну что, шкет? Понял, какой гонорар тебя ждал?

– По-понял…

– Теперь остаток жизни молись за эту женщину – она тебя спасла. Говори, куда тебя подбросить, мне в другое место надо.

Парень назвал адрес, Хохол напряг память, но вспомнил, где расположена улица, это оказалось совсем недалеко от места, где они сейчас стояли.

Высадив испуганного, трясущегося Иннокентия и пожелав тому «думать головой, а не только жрачку в нее складывать», Хохол вынул мобильный из Марининой сумки, которую зачем-то прихватил с собой сразу, когда поволок в машину рыжего. Телефон оказался ему незнаком – он отлично знал предпочтения жены в выборе трубок, но зацикливаться на находке сейчас было некогда. Он нажал на последний номер в списке принятых, и через пару секунд услышал голос Леона:

– Слушаю.

– Это Джек. Ты сейчас где?

– Я еду в поселок.

– Отлично. Готовь место, я везу стрелка. Скажи – ты знаешь, где живет любовница твоего хозяина?

– Знаю, – отозвался Леон.

– Отправь туда пацанов, только быстро! Пусть берут ее и волокут в поселок. Я потом объясню, у меня жена немного пострадала. Врача бы.

– Приезжай, все будет. Пацанов отправляю, со мной еще машина.

Хохол вздохнул свободнее, высунулся между сидений:

– Котенок, ну, как ты?

– Хреново, – кашляя, выдавила она и схватилась за голову: – Черт… приложилась прилично, тошнит меня.

– Ничего, потерпи, милая, мы к Ворону в дом поедем, там Леон доктора обещал. – Женька завел машину. – Ты если что – говори, я остановлюсь.

– Езжай, я потерплю, – сквозь зубы процедила она, борясь с тошнотой.

Потерпеть, однако, не удалось, и через пару минут быстрой езды Марина застучала в спинку водительского сиденья:

– Останови, не могу…

Женька моментально свернул с дороги, остановил машину, и Марина едва успела открыть дверку. Ее долго выворачивало, из глаз текли слезы, а все тело казалось чужим и непослушным. Хохол меж тем успел открыть багажник и проверить состояние тамошнего пассажира. Рыжий тоже пришел в себя и теперь дергал скрученными за спиной руками, пытаясь освободиться от стягивавшего их ремня. Хохол, не церемонясь, сунул ему в рот какую-то найденную здесь же тряпку, поднес кулак к самому лицу и прошипел:

– Только вякни, падла!

Рыжий таращил глаза на незнакомца и согласно кивал, давая понять, что будет молчать. Женька снова закрыл багажник, прихватив оттуда пятилитровку с водой – Ксения оказалась запасливой автолюбительницей, и в машине нашлось много полезных вещей. Сперва понюхав содержимое бутыли, а потом сделав глоток, Хохол поднес воду Марине:

– На, попей, полегчает.

Та, бессильно сидя на подогнутых под себя ногах прямо на земле у колеса, подняла голову:

– Сдохну…

– Ничего, котенок, это просто сотрясение. Попей водички, и поедем, нас там ждут. Да и клиент в багажнике, сама понимаешь – не дай бог менты тормознут…

Резон был. Марина кое-как при помощи мужа поднялась на ноги, умылась, сделала пару глотков воды и легла на заднее сиденье, подтянув колени к подбородку. Хохол проворно забрался за руль и направил машину в сторону «Парадиза».

Леон ждал их у ворот, прохаживался по двору туда-сюда, а за ним, чуть ли не утыкаясь носом в ногу, бродил огромный кобель-южак, любимец Ворона. Шерсть собаки была такой ослепительно белой, словно он прогуливался по набережной Круазетт и понятия не имел об имевшихся во дворе грязных подмерзших лужах. Этого кобеля мыли ежедневно, причесывали и всячески баловали, но при этом он подпускал к себе, кроме Ворона, только Леона. Остальные охранники опасались приближаться к нему – имея нрав задиристый и агрессивный, Маркидон мог запросто вцепиться в ногу.

Когда Хохол посигналил за воротами, Леон жестом велел Маркидону убираться, и тот послушно пошел к своей будке.

Хохол выпрыгнул из «Опеля» и открыл заднюю дверь, помогая выйти Марине. Леон тут же оказался рядом и подставил второе плечо:

– Опирайтесь, я помогу. Доктор приехал, ждет в гостиной.

– Как Мишка? – хриплым голосом спросила Коваль.

– Да он нормально, там мягкие ткани только задеты, больно, но ничего страшного.

Марина скептически оглядела пропитанную кровью заклейку на правом ухе телохранителя:

– А ты теперь Леон – драное ухо?

Он улыбнулся:

– Ничего, заживет. Вот Димке круче досталось, прооперировали, но гарантий не дают.

– Ладно, будем надеяться, что все образуется. Давай веди меня к вашему эскулапу, а то я вот-вот лягу посреди двора – голова раскалывается, и тошнит ужасно, – пожаловалась она. – Джек, а ты бы багажник-то разгрузил…

– Без тебя разберусь. Лежал всю дорогу, и еще полчаса полежит, – отрезал Хохол, подхватывая ее на руки.

Марина обняла мужа за шею и вдруг почувствовала себя в совершеннейшей безопасности. Когда Хохол был рядом, она забывала обо всем.

Он внес ее в дом, следуя за Леоном, вошел в гостиную, где прохаживался высокий молодой мужчина в серых джинсах и тонком голубом свитере. Обернувшись к вошедшим, он сразу представился:

– Добрый вечер. Меня зовут Алексей, я врач. Леон в двух словах описал проблему…

– Доктор, проблему я понимаю и сама, – откликнулась Марина, стукнув Хохла по плечу. Тот опустил ее на пол, и Коваль, шатнувшись, снова крепко ухватилась за его руку. – Думаю, вам ясно?

– Ясно. Давайте на диванчик приляжем, я посмотрю, в процессе и поговорим.

Марина легла на диван и, устроив подушку под головой, заговорила:

– Взрыв бытового газа, меня волной отшвырнуло и здорово ударило не то о стену, не то об пол – не могу сказать. Теряла сознание плюс, конечно, надышалась – не без этого. Тошнит ужасно…

– И рвало ее по дороге, – вклинился Хохол.

Доктор кивнул и принялся за осмотр. Женька напряженно замер в изножье дивана, наблюдая за тем, как Алексей проверяет рефлексы, измеряет давление и качает головой.

– Знаете, девушка, вам бы полежать. Ну, и терапию небольшую – чтобы снять боли, да и остаточные явления от отравления газом тоже убрать.

– Лежать мне, доктор, некогда… – начала она, но тут же вмешался Женька:

– Если надо, значит, будешь лежать. Все, что нужно, я куплю, будем лечиться. И не спорь.

Коваль недовольно посмотрела на мужа, но спорить не стала. Определенно Хохол все сильнее входил в роль «хозяина в доме», и ему это, безусловно, нравилось. «Ничего, покомандуй, пока я не в форме. Встану – будет по-прежнему», – решила она про себя и скроила покорную мину – мол, все поняла, не спорю.

– Я в вену колоть умею, – сообщил между тем Леон, – если что – могу помочь.

– Нужды нет, – отозвался доктор, – я буду сам приезжать. Вы ведь здесь останетесь, насколько я понимаю? – Это относилось уже к Марине, и та, подумав пару секунд, ответила утвердительно. Этот вариант казался ей сейчас самым подходящим и безопасным. – Отлично. Тогда желательно, чтобы завтра к обеду вот это было в наличии, – он протянул Хохлу листок, испещренный названиями препаратов, – если сложности, то я могу все сам привезти.

– Привезите, – опередил Хохла Леон, – так будет вернее и проще.

– Да, я тоже так думаю.

Доктор поднялся, убрал в портфель тонометр и молоточек и попрощался.

– Я провожу и вернусь, – сказал Леон, выходя из комнаты вслед за ним.

Марина и Хохол остались одни. Женька сел на край дивана, взял руку жены и поднес к лицу:

– Котенок, ты правильно решила. Здесь тебя сложнее достать. Я ночью прогуляюсь до квартиры, вещи заберу.

– Не езди один, – слабым голосом попросила она – снова подкатила тошнота, да и головная боль усилилась.

– Нет, не волнуйся. Пойду пока вытащу из багажника этого рыжего афериста, а то в самом деле еще кони двинет.

Хохол ушел. Марина закрыла глаза и незаметно для себя задремала.

Женька выскочил из дома и сразу напоролся на возвращавшегося от ворот Леона.

– Куда разлетелся?

– Пошли, поможешь. Прихватил я этого вашего стрелка прямо в кафе.

– То-то мои пацаны его найти не смогли… Как удалось-то?

Они направились к «Опелю», и Леон на ходу спросил:

– И где это ты тачкой любовницы хозяина разжился?

– Там, где она ее припарковала, – парировал Женька. – Ее-то саму нашли?

– Нашли. Я наверху запер, над баней – там комнатка есть маленькая. Пацана посадил под дверь, а на окне решетка, так что не выпрыгнет.

– Клевую бабу Мишка нашел – его же и заказала, – хмыкнул Женька, открывая багажник машины. – Вот, получай подарок. Извини, праздничных ленточек не оказалось.

– Мы его и без ленточек… – Леон буквально выволок рыжего на землю, пнул ногой: – Что, урод, доигрался? Не ту мишень выбрал, не закрылся кружочек-то.

Рыжий поднял голову и замычал что-то. Леон выдернул тряпку, заменявшую кляп:

– Ну, колись по-быстрому, Рудой, с какого перепуга против хозяина попер?

Тот долго отплевывался, кашлял и старался принять какое-то более удобное положение, но скрученные руки, почти вывернутые из суставов, не давали ему такой возможности.

– Хорош вертеться, не флюгер. – Леон ткнул его носком ботинка и посмотрел на Хохла, который, казалось, совершенно утратил интерес к происходящему, покуривал, облокотившись на капот «Опеля», и даже не смотрел в их сторону.

– Леон… гадом буду… черт попутал… – захрипел Рудой.

– Бабло, родимый? Все не нажрешься никак?

– Бабло, будь оно неладно… Ксюха хорошие деньги предложила… мы ж не наглухо, только напугать… а она бы потом около него сидела…

– Вот вы деятели, – сплюнул Леон с досадой, – не наглухо, говоришь? А Димас сейчас в тяжелом состоянии в реанимации отдыхает, и гарантий врачи не дают, а у него жена беременная. Как я в глаза потом смотреть буду?

– Я… я помогу… все бабки отдам ей…

– Да сдались ей бабки твои, выродок. Без тебя не справимся, ага. Вот если Димас на тот свет откинется – тогда что делать? И что с тобой будет, когда Михаил Георгиевич домой вернется? Ты ж понимаешь, что я тебя отсюда не выпущу теперь. Хотел уйти – тебя отпустили, а ты через полгода – такие финты? Сволочь неблагодарная.

– Леон… ну, Леон, помоги, а? – задыхаясь, попросил Рудой, и в голосе его явственно послышались слезы. – Я ж все рассказал…

– Да что с твоих рассказов-то? И без них уже все знаю давно. И про пацана, которого ты на гостью нашу натравил, и про то, как вы его убрать хотели, – Леон вынул сигарету и закурил. – Ты чем думал, когда под три трупа подписывался, а?

– Ка…каких три? – выпучил глаза Рудой. – Только баба в «Харриере» и пацан…

– А то, что с женщиной еще мужчина ездит, ты не узнал? Ну, зря. А он – вон стоит. И я сделаю проще – пусть он теперь и решает, что с тобой делать, потому что женщина эта – его жена, и никакая хозяину нашему не любовница. Так что два косяка ты упорол, болезный. И за них должен рассчитаться.

Рудой перевел взгляд в ту сторону, куда указал Леон, и вздрогнул. Внушительная фигура Хохла в этот момент показалась ему особенно устрашающей, а уж силу кулаков он успел проверить на собственной шкуре – до сих пор перед глазами летели мухи, а рассеченный лоб саднил. Хохол же смотрел на него безразлично, так, как смотрят на то, чему больше нет ни места, ни названия. Уже давно Женька не устранял никого своими руками, но, не задумываясь, сделал бы это, когда опасность грозила Марине. Этого же хромого рыжего недотепу ему было почему-то даже жаль – погорел, как дурак, на перспективе быстро заработать при помощи своего спортивного прошлого. Это хорошо, что внимательная Коваль рассмотрела шкета Иннокентия, а потом и учуяла этого Рудого в кафе… Было жаль Ворона, заплатившего очень дорогую цену за свою привязанность к Ксении и нежелание провести и разделить с ней остаток жизни.

– Слышь, отморозок, – заговорил Женька, подойдя ближе и присаживаясь на корточки, – а вот скажи, что ты на моем месте бы сделал, а? Вот если бы не я, а ты сейчас сидел здесь и смотрел на связанного урода, который твою любимую женщину, мать девятилетнего пацана, кстати, чуть на тот свет не отправил?

Рудой в ужасе закрыл глаза. Ответ напрашивался сам собой и был настолько очевиден, что необходимость в словах отпадала сама собой. Он бы – убил. И этот огромный мужик с выбеленными волосами и обожженными кистями рук сделает то же самое. Как глупо было ничего не проверить, повестись на обещания Ксении, вообще попробовать замахнуться на Ворона и эту бабу, которую он видел-то мельком один раз, лежа в кустах у этого самого дома с биноклем. Ксения-то выкрутится, это понятно, а вот он, Рудой, вряд ли… Умирать в тридцать девять лет совершенно не хотелось.

– Му…мужики… может, того… по-хорошему разойдемся, а? – жалобно заговорил он, переводя взгляд с Хохла на Леона и обратно. – Я уеду, так залягу, что никто никогда знать не будет, где я, а, мужики?

– Я фигею с первых пионеров, – прокомментировал Хохол. – И что же – мы тебя вот так за здорово живешь отпустим? А Ворону что мычать будем? Мол – убили и съели, потому и трупа нет? Красиво придумал. И потом – у меня, знаешь ли, принцип… я никогда не оставляю свидетелей, потому до сих пор жив и не на киче, ясно? Так с какого праздника для тебя должно быть исключение?

– Я… я заплачу…

– Это ж сколько ты с Ксюхи содрал, болезный, коль так легко расшвыриваешься? – вмешался Леон с улыбкой. – Нам бабла, Димкиной жене – бабла, сам в бега – тоже, поди, не с пустым карманом. Щедрая Ксюха оказалась, как я погляжу

– У меня свои есть… немного, но есть… все отдам…

Хохол скучающе смотрел на извивающегося на земле Рудого. Такие песни он частенько слышал в прошлом, даже с теми же словами, и никогда это его не жалобило и не заставляло передумать. Деньги что – бумажки, мусор, а вот жизнь… Если бы он отпускал всех, кто его просил об этом, то, возможно, сам уже давно бы был либо мертв, либо действительно на зоне. Но сейчас так не хотелось марать руки… В душе все переворачивалось и протестовало – нет, только не это снова, не весь этот ужас, кровь и запах смерти. После устроенной резни в ночном клубе «Тропиканка» Хохол долго приходил в себя – это оказалось куда тяжелее, чем раньше. И хотя он не испытывал угрызений совести, потому что считал себя правым в той ситуации, однако собственное ощущение от себя же долго оставалось мерзким. Еще его угнетала мысль о том, что когда-то об этом узнает Марина… Она, правда, узнала, но сказала только одно – я все понимаю и сделала бы то же самое – за тебя. Но все равно противное чувство еще долго не проходило.

– Знаешь, что я думаю? – проговорил он, приняв решение. – Я тебя трогать не буду – по сути ничего не произошло, так ведь? Сделаем проще. Дождемся момента, когда Ворон из больнички вернется. В конце концов, это его баба все заварила – вот пусть сам и разбирается. А ты не обессудь – пока посидишь там, где у вас это принято, думаю, что Леон место найдет.

– Найду, – кивнул тот. – Отойдем на секунду, Джек.

Хохол поднялся и отошел вслед за Леоном к забору:

– Ну?

– Да тут такая фишка вышла… наркуша-то этот дуба врезал, сердце не выдержало, видно, ломался крепко, пока сообразили, что к чему, он все, холодный стал, – вполголоса сообщил Леон.

– Плохо… ничего не вынули из него?

– Вынуть-то вынули… но не складывается. Понимаешь, прозвучала фраза, что валить он должен был Ворона – и какую-то бабу, которая к Ворону должна подъехать.

У Хохла внутри все похолодело. Получалось, что Марину держал на мушке человек, знавший о том, что она приедет. И тут явно не обошлось без вмешательства Беса, хоть тот и не знал, как она сейчас выглядит. Но откуда, от кого он получил информацию о том, что Коваль собиралась сюда, в N? Даже сам Хохол выяснил это только при помощи Митрича. «Ветка? – лихорадочно соображал Хохол, чувствуя, как шумит в голове. – Нет, не должна бы… Она тоже не знала…хотя… Ведь приперлась зачем-то? Как раз накануне и приперлась, точно! Надо Маринку аккуратно поспрашивать – вдруг чего скажет?» На последнее, правда, Женька особо не рассчитывал.

– Что думаешь? – спросил Леон, видя, что собеседник явно прокручивает в голове какие-то мысли. – Не поделишься?

– Поделюсь. Знакома тебе такая кличка – Гриша Бес?

– Ну, ты о чем говоришь? Мэр это бывший, кто его не знает.

– Ну так вот этот самый Бес имеет огромный зуб на мою жену. Не буду говорить, что и как, просто поверь. И примерно такой же зуб у него на твоего хозяина. И Зеля этот ловко подвернулся ему… Не могу только понять, как они вычислили, что она сюда поедет, – Хохол почесал затылок. – Я сам узнал случайно!

– Ну, значит, как-то выяснили… Хорошо, что вы тут останетесь, так спокойнее будет.

– Мне бы за вещами на квартиру сгонять…

– Сам не езди, дай мне ключи, я ребят пошлю, – решительно заявил Леон, – не надо там светиться тебе.

– У меня еще тачка прокатная стоит во дворе с заряженным сахаром бензобаком.

– М-да, проблема… завтра отправлю пацанов, пусть бензобак снимут, все промоют-прочистят и обратно в прокат ее оттаранят. И тебе легче – не возиться. А машин у нас хватает, куда надо – свозят тебя.

– Ну, хорошо, с этим утрясли, – подытожил Женька, выбивая из пачки последнюю сигарету. – Теперь что с кадром этим делать? – Он кивнул в сторону безнадежно затихшего на земле Рудого.

– А что обычно – в подвал запрем, хозяин вернется – сам решит. Да и с Ксенией заодно.

– Не хватятся ее на работе-то? – с сомнением спросил Женька, и Леон усмехнулся:

– Ну, ты даешь! Да разве получила бы она эту работу, если бы хозяин ее туда не протолкнул? Там никто и не пикнет – решат, что они время вместе в больничке проводят, только и всего. Замену ей поставят – всего делов.

– Ну, хорошо. Мне бы с ней переговорить.

– А иди. Там Иван сидит, скажешь, что я разрешил.

Хохол кивнул, докурил и, швырнув окурок, пошел в сторону бани. На втором этаже в старом кресле, придвинутом к запертой двери, сидел молодой плечистый парень и читал книжку. Завидев Хохла, он вскочил, но Женька только махнул рукой:

– Да сиди. Леон мне разрешил с барышней переговорить.

– Да, заходите. – Иван отодвинул кресло к стене, вынул ключ и открыл дверь.

Хохол вошел в маленькую тесную комнатушку с зарешеченным окном. На продавленном диване, свернувшись в клубок под собственной шубой, лежала Ксения. Хохол хорошо помнил ее по «прошлой жизни», когда Мишка только-только начал обхаживать молодую красивую девушку, участвовавшую в конкурсе красоты, и помог ей занять первое место, за что, разумеется, получил желаемое вознаграждение. Сейчас Ксения уже не была столь юной, лицо ее тоже слегка изменилось с возрастом, но все еще было красивым. Правда, насчет красоты у Хохла имелось другое мнение и другой эталон, но в сложившихся обстоятельствах это было неважно. Закрыв дверь, он присел на подлокотник, и женщина вскочила – оказалось, спала и не слышала, как Женька вошел.

– Вы кто?! – спросила она, дрожа от страха, но спустя минуту узнала того самого человека, что приходил в кафе вместе с предполагаемой любовницей Ворона. – Что вам нужно?

– Поговорить хочу. Да ты садись, не бойся – я баб не бью, – вздохнул Хохол.

Ксения опасливо присела на подлокотник, обхватила себя руками.

– Ну, рассказывай, девка, кто еще в теме был.

– В какой… теме?

– Кто тебе помог и газ открыл в кафе? Кто спичку кинул, а?

Ксения испуганно таращила глаза и молчала. Назвать имя своего двоюродного брата она боялась – понимала, что Ворон не оставит его в покое, и ей не хотелось, чтобы у Лени были неприятности. Но этот огромный человек на другом конце дивана явно не был настроен уйти отсюда без той информации, за которой пришел, а в то, что он не бьет женщин, Ксения почему-то не очень поверила.

– Я скажу… только пообещайте, что вы не сделаете ему плохого, – по-детски всхлипнула она, и Хохол фыркнул:

– Ну, ты запросила цену, красавица! Я по твоей вине чуть жены не лишился – и что же, торговаться теперь стану? Не пойдет. Но вот перед Вороном, если придется, замолвлю словечко, если сейчас что ценное скажешь. Так кто тебе помог?

– Брат двоюродный, – с обреченным вздохом выдавила Ксения. – Ему кафе это принадлежит… принадлежало, – поправилась она, вспомнив о пожаре.

– Добрый братец у тебя – такое кострище в собственном кафе замутил, чтобы тебя отмазать.

– Вы не понимаете… – она облизала губы и продолжила: – Ему тоже было на руку… чтобы пожар… он тогда страховку получит, у него долги большие… а так он смог бы все выплатить…

– Взаимовыгодно, значит, – понимающе кивнул Женька, – умно придумали – ему страховку, а тебе – быстрое избавление от трупа бестолкового парня Кешки, который по твоей просьбе в бензобак сахарку сыпанул, а дальше уже вообще не твоя забота, верно? Умно, не подкопаешься. Ну смотри, девка, если соврала, не завидую.

– Я не вру, – прошептала она, вытирая слезы.

– Ладно, не рыдай, – поморщился Женька, вставая. – Тебе, может, надо чего?

– Нет, спасибо…

– Ну, бывай тогда.

Женька вышел из комнатушки, и Иван мгновенно запер дверь на ключ.

Картина того, что должно было произойти в кафе, была Хохлу абсолютно очевидна. Брат Ксении, видимо, ориентировался на машину, припаркованную за зданием. Как только «Опель» исчез, он вошел в кафе с черного входа, открыл газовый баллон и, уходя, кинул спичку. Скорее всего, Ксения не велела ему входить в зал и проверять, что там творится. Зато все проблемы решались просто и красиво – сгорело кафе, а вместе с ним – и труп одноразового исполнителя Кешки. Брату – страховка, Ксении – заметенные следы.

Обуреваемый мыслями, Женька пошел в дом, где на диване по-прежнему мирно спала измученная головной болью Марина. Он сел прямо на пол у дивана и засмотрелся на ее лицо. Огромные тени залегли под глазами, и это расстроило Хохла еще больше – он прекрасно помнил, какие мучения доставляли жене мигрени, во время приступов которых Марина не могла ни говорить, ни сидеть – только лежать в зашторенной комнате, и чтобы никто рядом не производил никаких звуков. В такие моменты Хохол вместе с Грегом перебирался на первый этаж дома, по лестнице поднимался на цыпочках, старался не включать телевизор и не причинять любимой женщине дополнительных страданий. Нынешнее сотрясение мозга только добавит проблем, Женька это чувствовал. «Ей бы лежать… Но ведь как удержишь? Завтра же сорвется и полетит разборки устраивать. Надо бы нам с Леоном опередить, самим все как-то решить, чтоб без нее», – удрученно думал он, грызя костяшку большого пальца. В комнату вломился Маркидон, замер метрах в пяти и зарычал угрожающе. Женька тихо присвистнул, подзывая кобеля, но тот рычал и не приближался.

– Иди тогда отсюда! – угрожающе зашипел Хохол. – Воняешь тут псиной, чудище!

Кобель не двигался, и тогда Хохол уставился ему в глаза. Он помнил это еще по зоне – стоило вот так упереться глаза в глаза любой конвойной овчарке, и та через какое-то время прекращала рычать. Вот и Маркидон вдруг стих, мотнул головой и с достоинством удалился. Внизу раздался недовольный голос Леона:

– Ты какого черта в дом с грязными лапами, а? Ну-ка, пошел на место!

Хлопнула дверь – видимо, Леон, выгнав кобеля на улицу, закрыл ее, чтобы пресечь дальнейшие попытки Маркидона провести ночь в доме. Когда Ворона не было, псу запрещалось заходить сюда, так как тот имел пагубное пристрастие к хозяйской спальне и кровати со светлым покрывалом, которое потом нужно было сразу везти в чистку.

Леон вошел в гостиную и, заметив, что Марина спит, шепотом спросил:

– Ну что – не будем трогать, может? Или перенесем в спальню наверху? Там Лена приготовила постель.

– Не надо, пусть тут спит. Я посижу, – шепотом отозвался Хохол.

– Да как ты на полу-то всю ночь?

– Я привычный. Ты иди, Леон, не беспокойся.

– Лады. Если что – я в доме охраны, вторая дверь от входной. Ребята приехали, вещи привезли, утром разберешь. Лене скажу, чтоб сюда покрывало принесла.

– Спасибо, – шепотом поблагодарил Хохол, и Леон ушел к себе.

Женька скинул куртку, ботинки и, вытянув ноги, устроился на ковре почти с комфортом. Ему не впервой было вот так коротать ночи на полу рядом с Мариной. Никакие собственные неудобства не смущали его – лишь бы чувствовать ее дыхание и видеть, что она спокойно спит.

Неслышно вошла домработница Лена, положила в кресло мягкий пушистый плед, подушку и шепотом сказала, что через минуту принесет еще воду и стакан. Хохол кивнул – это было кстати. Он укрыл Марину пледом, дождался, пока вернется Лена с обещанной водой, выпил залпом два стакана и снова улегся на пол.

Он даже задремал, пристроив куртку под голову, но где-то около пяти Марина вдруг заворочалась на диване и села, сразу охнув и схватившись за голову. Хохол сорвался с пола и кинулся к ней:

– Что, котенок? Плохо тебе?

– Голова… что мы тут делаем?

– Здесь пока побудем, ты сама вчера так решила. Может, попить тебе дать, тут нам воды оставили, чтоб не бегать вниз?

– Не хочу…

Она перевела взгляд на скатанную в валик Женькину куртку, лежавшую на полу:

– А ты чего тут… так?

– Да мне нормально, – отмахнулся Хохол, – ты вот рядом, и хорошо.

– Жень… а новости есть какие-то?

Этого вопроса он ждал и боялся, понимая, что, стоит Марине узнать какие-то подробности, и она уже не станет лежать и выполнять врачебные указания.

– Мариш, давай утром, а? – попросил он.

– Куда утрее-то? – бросив взгляд на свои часы, проговорила она. – Давай уже, выкладывай.

Хохол вздохнул – ничего не попишешь, придется разговаривать. Он сел на диван, обнял жену, крепко прижав к себе, и вполголоса выложил все, что узнал от Леона, Рудого и Ксении.

– Так-с, значит, все-таки не без божьей помощи, – проговорила Марина после паузы. – Все-таки Ветка была права, и Бес вписался…

– Ну-ка, отсюда пояснее и подоходчивее, – потребовал Женька, едва заслышав имя ведьмы.

Теперь вздохнула Марина, поняв, что проговорилась.

– Ну, что тут неясного-то? Ветка прилетела, чтобы меня предупредить. Бес в сговоре с этим Зелей, хочет вернуться обратно, но для этого должен убрать Ворона и меня.

– И ты, зная это, поперлась сюда?! – взревел Хохол, вскакивая на ноги, и Марина поморщилась:

– Не ори – пять утра, люди спят! Выбора не было – я не могу Мишку кинуть один на один с этим дерьмом.

– Да положил я на твоего Мишку с перебором! – еще сильнее взвинтился Женька. – Как ты не поймешь, что обложили вас – и его, и тебя?! Ну, он мне поровну, но ты-то?! Куда лезешь опять?!

– А что мне делать, скажи, раз умный такой? – спокойно спросила она, глядя в упор. – Предать человека, который мне помог, и не раз? Ты смог бы? Молчишь? Ну, так и я не могу. Поэтому мы будем здесь до тех пор, пока все не разровняется.

– То есть – пока вам головы не отстрелят? – уточнил Хохол едко.

– Ну, я все-таки надеюсь, что сумею этого избежать.

– Интересно, Бес одобрит твое желание? Оправдает надежды? Или как всегда?

– Женя, ну, хоть ты не нагнетай, а? – взмолилась Марина, массируя пальцами виски. – От твоего ора мало что меняется, разве что вот голова совсем…

Он со вздохом вернулся на диван, уложил Марину головой к себе на колени и сам начал осторожно массировать ей виски – так, как уже привычно делал это при мигренях. Коваль закрыла глаза, чувствуя только движения Женькиных пальцев и от этого успокаиваясь. Внутри все равно остался неприятный холодок – она действительно была на волосок от смерти, причем уже дважды за пару дней, что находилась в родном городе. «Н-да, традиционное гостеприимство, чего уж…»

– Валить надо Зелю этого и самим валить – отсюда, – мрачно изрек муж, не прекращая массажа. – И тебя я больше не стану спрашивать, сам решу, как с Кадетом решил. Леона подпишу – и айда.

– Я тебе запрещаю, – спокойно отозвалась она, не открывая глаз. – Это тебе не с «калашом» поперек дороги выходить, партизан ты хренов. Тут другие дела, надо сперва все обдумать, так хвосты зачистить, чтобы никто не подкопался. Ты ведь понимаешь – одно неловкое движение – и все, нас с тобой уже никто не спасет, потому что будет некому. У нас вся надежда на Мишку, только он пока имеет здесь реальный вес. Но если менты втянутся в дело – все, и Мишка не отмажет больше.

– Ты меня совсем за идиота держишь, – с обидой вздохнул Женька, – я что – пацан зеленый, не понимаю? Но Беса надо проучить тоже, вот хоть режь меня – я всю Европу перерою, но его найду.

– А он не в Европе, – сказала Марина ровным тоном.

– То есть? – Хохол даже дышать перестал от изумления. – Все же знают…

– Все знают только то, что он позволяет знать. А он не в Европе. Он в Эмиратах где-то.

– В Эмиратах?!

– Да. Ветка, когда выпьет, в какой-то момент перестает базар свой контролировать. А я даже пьяная умею слушать и слышать то, что хочу. – Марина снова села, подтянула колени к подбородку и задумчиво продолжила: – Рассыпалась мне, как Алешка сильно загорел за последнюю неделю и даже плавать научился, а где это у нас зимой в Европе такое офигенное солнце, а? И пахло от нее, Женька, какими-то восточными ароматами – знаешь, вот когда ванны с благовониями, когда каждый день солнце, песок, пляжи… Это не европейские запахи. И то, что она сама белая как смерть, вообще ни о чем не говорит – она никогда на солнце сильно не валяется, ей же нельзя, у нее пластика, она боится, что шрамы станут видны. Да и бирка у нее на чемодане осталась, просто приклеена оказалась не на видном месте. Она все содрала еще в порту, потому и задержалась где-то, я не смогла понять, каким рейсом прилетела. А эту бирку просто не нашла. И надпись там – арабская и по-английски – аэропорт Дубай. Вот тебе и весь расклад.

Хохол восхищенно смотрел на жену и даже не сразу нашелся, что сказать. Умение сделать выводы из мало кому заметных мелочей всегда делало Марину более изворотливой и информированной, чем остальные.

– Ну, ты даешь, котенок… – протянул Женька, беря ее руку в свои. – Прямо Шерлок Холмс…

– Я просто неплохой аналитик, Женя, и мне это всегда помогало. Только вот это знание в данной ситуации ничего мне не даст, к сожалению.

– Слушай, а где, кстати, Гришкин родной-то сын? – вдруг вспомнил Хохол, и Марина встрепенулась.

– Женька! А ты гений! Гений, черт тебя дери! – громким шепотом закричала она. – Мне завтра надо к Ворону – кровь из носу, он может это знать. И этот-то неудачник-биатлонист нам и поможет, а я за это подарю ему папашкино завещание!

– Слушай, что-то многовато стало биатлонистов в нашем бизнесе, – фыркнул Хохол. – Гришкин, понимаешь, выродок, тот, что в подвале сейчас чахнет, киллер-неумеха, тоже…

– Ой, нашел о чем задуматься, – отмахнулась она, – люди умеют из винтаря в прицел рассмотреть нужную голову – вот и пользуются моментом. Это неважно. Важно зацепить этого парня и перетянуть к нам – и тогда ручки у нас у всех будут чистые, а Зеля отдохнет там, где ему Кадет рад будет. Чувствуешь, к чему я клоню?

Хохол кивнул. План Марины был прозрачен и прост. Она найдет внебрачного сына Беса, который, собственно, и совершил неудачное покушение на своего бессовестного папашку, после которого хитрый Бес ударился в бега. Найдя, так вопьется ему в ухо разными рассказами, что у парня головенку оторвет от перспективы – уж что-что, а это Коваль умела – и будет он делать ровно то, что она ему велит. А уж что она велит – дело ясное. И это существенно облегчало жизнь всем – и Ворону, и самой Марине, и, разумеется, ему, Хохлу. Всегда приятно, когда за тебя сделает работу кто-то другой.

– Да ты страшная женщина! – ухмыльнулся Хохол, очень довольный тем, что никому из них не придется самостоятельно приложить руку к устранению Зели.

– А то! – вздохнула Марина, чувствуя, как навалилась страшная усталость. – Давай поспим еще чуток, а? Что-то я перенервничала… А завтра к Ворону поедем и там пообщаемся.

– Уговорила.

Марина вытянулась на диване, давая место и Хохлу тоже. Он крепко обнял ее, развернув к себе спиной и уткнувшись носом в мягко пахнущие духами волосы.

Утром неожиданно явился доктор, обещавший приехать после обеда. Марина недовольно поморщилась, но промолчала, послушно подставила руку под иглу капельницы. Хохол все время находился рядом, отказался даже завтракать, хотя Лена приходила три раза, приглашая его к столу и обещая заменить возле Марины.

– Я позже, – отмахивался Женька, неотрывно глядя на то, как по прозрачной трубке в вену жены капает раствор.

– Иди, в самом деле, поешь! – раздраженно попросила Коваль. – Я одна полежу, подумаю.

– Нет.

Она вздохнула, поняв, что переспорить упрямого Женьку ей не удастся. Как назло, капельница капала медленно, раздражая этим Марину еще сильнее, и она, дотянувшись до колесика-регулятора, добавила скорости.

– Куда? – зашипел Хохол, но Коваль велела:

– Сядь и молчи, без тебя разберусь. Так можно полжизни пролежать, а мне некогда.

Дело пошло куда веселее, и уже через полчаса Марина вытащила иглу из вены, зажала локоть и села:

– Ну вот. А то придумал – капля в минуту! Пойдем, съедим что-нибудь, и айда в больницу.

Хохол только головой недовольно покачал.

В кухне обнаружился Леон. Он пил кофе, курил и о чем-то думал. Черные очки, с которыми он обычно не расставался, лежали на столе рядом с пепельницей. При виде Марины он вскочил, отодвинул для нее стул:

– Ну, как здоровье? Получше вроде сегодня выглядите.

– Спасибо. Ну что – новости есть? – усаживаясь за стол, поинтересовалась она. – Да ты расслабься, садись, кури.

Леон вернулся на свое место, взял брошенную в пепельницу сигарету:

– Новости есть. Михаилу Георгиевичу лучше, через пару дней можно домой забирать, с перевязками и наш лекарь управится. Вот Димка все еще не пойми на каком свете, врач сказал – завтра критические сутки. Жалко парня, молодой…

– Раз молодой – выкарабкается, – уверенно произнесла Марина, принимая от Лены чашку кофе. – Я хочу сейчас в больницу проехаться, разговор есть.

– Я с вами.

– Ну, куда мы без тебя?

Завтракать расхотелось, и Марина только выпила кофе, игнорируя возмущенные взгляды Хохла. Уже перед выходом он предпринял последнюю – и, разумеется, безрезультатную – попытку уговорить ее остаться дома, но был вознагражден таким уничтожающим взором из-под челки, что осекся и умолк.

Дорога к больнице заняла много времени, и Коваль удивилась, поняв, что они въезжают в город с другой стороны.

– А что петляем-то, как зайцы?

– Береженого бог бережет, – хмыкнул Леон, повернувшись с переднего сиденья. – Какое-то утро сегодня заполошное, да и на душе смута.

– Смута – это плохо, – рассеянно протянула Марина, глядя в окно, – смута – это не к добру, Леон.

– Ну, вот потому и петляем.

У здания больницы Хохол вдруг взбрыкнул и запретил Марине выходить до тех пор, пока Леон не проверит, что творится внутри.

– Да ты спятил! – бушевала она, стараясь открыть дверку, но мощная Женькина рука надежно блокировала ручку:

– Я сказал – не пойдешь, пока Леон не вернется! – отрезал он.

Марина едва удержалась от желания врезать ему по лицу, но вовремя вспомнила, что при чужих людях делать этого точно не стоит, и утихла, про себя ругая мужа последними словами. Она закурила, чуть приоткрыв окно, и уставилась на больничное крыльцо, где должен был появиться Леон, если все в порядке. Но его не было. Время шло, а телохранитель Ворона все не выходил, и Марина занервничала, искоса поглядывая на Хохла. Неужели Женька интуитивно почувствовал что-то?

– Где-то Леон залип, – пробормотал он, тоже глядя на больничные двери.

Водитель, оставшийся в машине вместе с ними, обернулся:

– Говорил я – давай всех возьмем, мало ли… Но Леон самоуверенный – дальше некуда.

«И эта самоуверенность явно имеет под собой почву, – подумала Марина. – Не удалось мне в Интернете порыться… Кого же все-таки убрал Леон по просьбе Ворона? Как бы выяснить? Ведь не зря же Мишка так ему доверяет, видимо, дело парень провернул не шуточное».

Прошло около часа, а Леон так и не появился, и Марина совсем разнервничалась. Отправлять внутрь Хохла было опасно, ее саму Женька не выпустит из машины ни за что, а водитель категорически сказал, что его дело – быть всегда за рулем и ни в коем случае не отлучаться, мало ли что и как.

«Черт подери, как тяжело быть зависимой от кого-то! – с остервенением впиваясь ногтями в ладони, думала Марина. – Если бы я тут решала, что и как, уже давно бы была внутри, а сейчас вынуждена сидеть, как клуша на яйцах, и ждать! А хуже нет – ждать и догонять!»

В горле саднило от выкуренных сигарет, руки дрожали от напряжения. Хохол рядом тоже заметно нервничал. Но вот на крыльце показался Леон, и Марина, рванув на себя ручку, выскочила из машины быстрее, чем Хохол успел сообразить. Пока он выбирался из салона, Коваль уже стояла на крыльце рядом с Леоном и крепко держала того за отвороты пиджака под накинутым сверху белым халатом:

– Ну?! Что произошло?!

– Да погодите вы, – отбивался Леон, пытаясь освободить пиджак, но тщетно.

– Что с Вороном?!

– Да все с ним в порядке, сейчас выведут пацаны, и домой поедем.

Марина почувствовала, как слабеют ноги – она тут дергается, нервничает, а они там выписку оформляют!

– А позвонить ты не мог?!

– Не мог – сам с бумагами возился, с докторами. Извините.

– Врезать бы тебе, – сквозь зубы процедил Женька, когда Марина, выпустив пиджак Леона, пошла к машине, – она тут извелась вся, а ты – «бумаги, врачи»!

Леон только руками развел:

– Ну, я что мог? Мне велели – я делал.

– Деятели, – сплюнул Хохол мрачно и направился вслед за женой.

Она уже закурила очередную сигарету, опершись на капот «Мерседеса», и смотрела невидящими глазами куда-то в сторону большого и запущенного больничного парка. Женька встал рядом, обнял ее за плечи, развернул так, чтобы закрыть своим телом от поднявшегося пронизывающего ветра:

– Ну, что ты, котенок? Зато теперь дома спокойно все обсудишь, без суеты этой больничной. Да и ушей лишних меньше.

– Хорошо бы еще до дома доехать, – процедила она, – спешка годится только в одном деле, а сейчас она вовсе ни к чему вроде. С какого перепуга Ворона выпихали из стационара? Что – три огнестрела нынче лечат дома? Я как-то отстала от жизни.

– Ты что думаешь?.. – проговорил Хохол, разворачивая ее к себе лицом.

– Сдается мне, докторам кто-то лишнего заплатил. На месте Леона я бы сейчас сюда всех подтягивала, а до тех пор Мишку из больницы не выводила бы.

Женька понял, чего хотела Марина. Она хотела, чтобы он озвучил ее мысль Леону, повлиял, заставил – потому что к ее словам телохранитель Ворона относился весьма скептически, да оно и понятно. Он не был в курсе того, какие комбинации проворачивала эта женщина в городе раньше.

– Сейчас сделаю, – кивнул Хохол. – Но ты в машину сядь, я тебя очень прошу. В «мерине» бронированные стекла.

– Очень помогут, если вдруг, – насмешливо ответила Марина, но в машину все-таки села.

Хохол пошел к Леону и начал что-то говорить ему, для убедительности жестикулируя. Леон слушал внимательно, кивал, что-то отвечал – видимо, спорил, потому что Марина видела, каким напряженным стало лицо Женьки. «Чего Леон межуется? Уже давно должен был трубочку вынуть и кнопочки давить, чтоб сюда народу побольше ехало», – думала она, наблюдая за диалогом.

Вот Женька выматерился, судя по энергичному движению губ, и теперь шел обратно к машине. Сев рядом с женой, он ударил кулаком по подголовнику переднего сиденья:

– Ну, до чего тугой народ пошел! Еле уговорил – уперся, как баран на выпасе! «Хозяин не одобрит!» – передразнил Леона. – Я ему говорю – да твоему хозяину сейчас поровну, как ехать, лишь бы в дороге чего не случилось! По уму бы вообще на какой-то левой машине его отсюда вывезти.

– Левой нет, повезем, как есть.

Леон, закончив звонить, подошел к машине и забрался на переднее сиденье.

– Включи печку, – обратился к водителю, – что-то я погорячился с пиджаком-то, холод собачий.

– Вызвонил? – спросил Женька.

– Да. Сейчас подъедут с микриком, туда загрузим.

– В микрик не сажай даже охрану. Ворона – сюда, фургон пойдет пустым, – сказала Марина, глядя в окно, но сказала таким тоном, что Леон почему-то понял – надо прислушаться, хотя не совсем понимал, в чем дело.

Хохол, почуяв слабину, надавил авторитетом:

– Леон, ты это… в самом деле, пусть водила в микроавтобусе отсюда один катит. Мишку положим здесь, я могу к пацанам в джип подсесть, а жену тут оставлю. – Марина с усмешкой отметила про себя, что Женька, не зная или не помня ее имени, все чаще называет ее просто женой.

– Думаешь, где-то встретят? – с сомнением в голосе спросил Леон.

– А что думать тут? Выпихали из больницы с тремя огнестрельными – а к чему бы? Вот башку ставлю – по дороге что-то будет, – негромко проговорил Хохол. – Я знаю, как бывает…

Марина мягким движением положила руку на его сжатый на колене кулак. Она понимала, о чем он говорит – вспомнил, как их несколько раз обстреливали на дороге, ведущей к кладбищу. Тоже ничего не предвещало, а вылетевшие откуда-то мотоциклисты с седоками-автоматчиками враз вывели из строя водителя и ранили саму Марину в плечо. Просто повезло. Коваль отлично понимала, что пережил тогда Женька, и не особенно хотела, чтобы подобное снова повторилось – с ней или с Вороном – неважно.

Буквально через десять минут во дворе больницы появился корейский микроавтобус с глухим, без окон, кузовом, а за ним – два джипа. Леон вышел навстречу, замахал руками, показывая, кому где парковаться.

– Регулировщик, блин, – процедил Женька, наблюдая за его действиями.

– Остынь, – негромко велела Марина, – пусть делают пока, что могут, если что – поправим.

– Да отстрелят башку тебе – запоправляешься потом! Вот печенью чую – не уйдем дальше леса, как в войну прямо!

– Перестань. Может, я ошиблась.

– Ты-то? А чего ж тогда я вот этим местом прицел чую, а? – Женька похлопал себя по шее сзади.

– Ой, хватит! Сейчас погрузимся, тихонько отъедем отсюда – и ничего не случится, – проговорила Марина, наблюдая, как четверо охранников несут на носилках Ворона к микроавтобусу. Тут она уже не выдержала и выскочила из машины, Женька даже не успел ухватить ее за руку.

Марина бросилась наперерез охранникам и заслонила дверки микроавтобуса:

– Леон! Ты какого хрена?! Куда было сказано?!

Ворон приподнялся на носилках и, увидев Марину, сразу понял, что происходящее ту как-то не устраивает:

– Ты чего?

– Ну-ка, скажи своему мультяшному, чтобы в «мерин» тебя несли! – грозно велела Коваль, и Ворон мгновенно смекнул – что-то знает, потому нужно делать так, как говорит.

– Леон, делайте, что она велела, – хрипло проговорил он и снова опустился на носилки.

Ворона кое-как погрузили на заднее сиденье «Мерседеса», туда же села и Марина, пристроив Мишкину голову себе на колени. Хохол пересел в джип охраны, а Леону Марина посоветовала самому прокатиться в микроавтобусе.

– Ты же не веришь, что есть опасность? Ну, так и бояться нечего, – ехидно сказала она, когда Леон отказался от предложения и сел на первое сиденье.

Ворон хмыкнул и закашлялся:

– Ты бы, Леон, иной раз слушал, что люди говорят. А вот этой дамочке вообще доверяй слепо, как себе – она не ошибается.

– Вот сейчас я бы сильно хотела ошибиться, – фыркнула Коваль. – Давайте ехать уже, а? Быстрее начнется – быстрее кончится.

Леон ткнул водителя, и машина тронулась, но Марина подсказала:

– Выпусти сперва джип с охраной, потом микрик, потом сами, а уж за нами – второй джип.

По недовольному взгляду, брошенному Леоном в зеркало, она поняла, что тот обозлился, но решил сделать, как говорят. Пристроившись в хвост к микроавтобусу, водитель старался держать дистанцию хотя бы метров в десять, и это Марине понравилось – в случае чего успеет свернуть и не врежется.

В машине висела неприятная, режущая слух тишина, нарушаемая только изредка водителем, почему-то то и дело вздыхавшим. Они уже выехали на лесную дорогу и на приличной скорости продвигались вперед, когда микроавтобус вдруг запетлял, словно объезжая невидимые кочки.

– Сворачивай! – заорал Леон, хватаясь за руль.

Марина убрала голову, почти накрыв собой Ворона, и тот тяжело дышал ей куда-то в грудь:

– Что там?!

– Да лежи ты! – Она ткнула его, не глядя, кулаком, и Мишка умолк.

Машину сильно развернуло, и Марина уперлась боком в дверку, успев подумать, что предусмотрительный водитель заблокировал двери, и это хорошо и плохо одновременно. Хорошо, что не вывалятся, но плохо, если в машину начнут стрелять – не будет шанса выпасть на дорогу и спастись от пуль, попадающих в салон. «Мерседес» остановился, и дверки его с двух сторон стали рвать снаружи – это подскочили Хохол и кто-то из охранников, ехавших во втором джипе. Водитель, немного отошедший от шока, разблокировал замки, и Хохол рванул Марину к себе, ощупывая:

– Целы?!

– Мы-то целы… пусти, больно.

Он поставил ее, одернул куртку и натянул на голову капюшон:

– Продует. А водила в микрике – всмятку, – сообщил Женька, сплевывая под ноги. – И сам микрик – как решето. Ну че, Леон, надо было Мишаню туда сгрузить, ага? – злобно уставился он на подошедшего Леона, и тот опустил голову:

– Да, чуть не прокосячили.

Хохол осматривался по сторонам, словно что-то искал:

– Откуда стреляли, как думаешь?

– Ну, судя по правому боку – оттуда, – Леон махнул в сторону леса.

– Ну, голова! – с издевкой протянул Женька, закуривая. – И зачем ты бегунков туда послал? Думаешь – стрелок пешком пошел? С «калашом» наперевес?

– Пусть поищут, вдруг…

– А не будет «вдруг», – сообщила Марина, которая во время этого диалога успела дойти до микроавтобуса и осмотреть его. – Это вам не Ксюша с ее лохами. Снайпер водителя убрал, а добивали уже автоматчики.

Ворон, который все слышал через открытую дверь, длинно и громко выругался:

– Ну, мать твою, женщина! Да ты как опять все прочуяла-то?!

– А я говорила – меня держись и цел останешься, – отрезала Марина, – и на охрану твою надежды мало, как видишь. Ехал бы сейчас в автобусе – ну, и лежал бы, как говаривал покойничек Ашот, «савсэм мертвым тэлом», – она повернулась к Леону: – Еще будешь спорить или хватит?

Тот виновато поднял руки, признавая неправоту и полное поражение.

– Так, бросаем здесь все, как есть, и валим, – решительно сказал Хохол. – Если вдруг менты – скажешь, что микроавтобус отстал, а мы вперед уехали. Тут, как я понимаю, камер не натыкано, как в Англии?

– Вот чего нет, того нет, – хмуро отозвался Леон, понимая, что сегодня дискредитировал себя по всем статьям.

– Ну, отлично. Тогда вообще нет вопросов. Поехали.

– Леон, пересядь в джип, – велел Ворон, – и водилу туда же возьми.

– Но…

– Я сказал – на хрен оба в джип идите! – рявкнул Мишка. – А ты за руль! – это относилось к Хохлу. – Не разучился еще, поди, с левым-то рулем ездить?

Женька пожал плечами:

– Ну, езжу ведь как-то на арендованных. Поди, и с «мерином» справлюсь.

Марина села на переднее сиденье, Женька взгромоздился за руль и завел двигатель.

– Выпусти вперед джип, – сказала Марина, но в этом не было нужды – Хохол и сам прекрасно знал, что и как сделать, тем более что первая машина с охраной почему-то не вернулась, видимо, не заметили, что микроавтобус и остальные машины отстали.

– Бардак в охране, Мишка, всегда приводит к таким вот казусам, – проговорила Коваль, глядя вперед. – Вот где была все это время первая машина? Может, нас тут уже в фарш порубили, а они катаются себе.

Ворон отчаянно кашлял сзади, но при этом пытался еще что-то сказать, и Марина повернулась к нему:

– Умерь ораторский пыл! Доедем – и поговорим.

Мишкин кашель и бормотание мешали ей думать, а в голове вертелась какая-то мысль, которая никак не могла оформиться в связную версию. Что-то не нравилось Марине в этой истории, и было что-то, чего она подспудно ждала – ведь почему-то же ей пришло в голову затолкать Ворона в «Мерседес». Чутье чутьем, но должно ведь быть и объяснение всему. «Снайпер, снайпер… снайпер на дереве… как все знакомо… не тот ли это снайпер, что мне нужен? Было бы очень кстати. И как бы это узнать?»

– Мишка, а вот скажи – если в городе объявляется стрелок-разрядник, то теоретически можно аккуратно вызнать, кто он и где? – спросила она, закинув ноющую правую ногу на панель и массируя колено прямо через джинсы.

– И практически тоже можно. К вечеру все получишь.

– Было бы неплохо. Теперь давай думать, как нам в твоем доме не оказаться ужами на сковороде.

– От снайпера не уйдешь, – буркнул Ворон.

Хохол тоже неодобрительно глянул на Марину – нашла, мол, время такие разговоры вести, но она не отреагировала.

– Вот ты как хочешь, а я попытаюсь. Смотри. Если вечером сойдется все, что я думаю, с тем, что мне твои люди скажут, то вполне возможно, что выйдем мы из этой истории живыми и здоровыми, – заключила она, постукивая ногтями по колену.

– А если нет?

– Давай сперва посмотрим и мой вариант отработаем, а дальше будет видно.

В доме остаток дня стояла страшная суета – приезжали врачи, метался Леон, отдавая распоряжения, бегала туда-сюда Лена, устраивая раненого хозяина с максимальным комфортом. Марина, устав от этой бесконечной и громкой карусели, предложила Хохлу уйти вдвоем в баню:

– Может, хоть там толкотни не создадут…

Женька посмеялся и ушел топить баню, которая у Ворона была устроена по старинке, без модных финских саун – нормальная деревенская баня с парной и предбанником, обшитая изнутри гладко ошкуренными березовыми плашками, светлая и просторная. Растапливая печь, Хохол поймал себя на том, что в такой бане не был уже давно, и теперь в нем проснулись воспоминания о деревенском доме его бабки Насти, где он как-то прятал Марину от горевшего праведным гневом Гришки Беса – за ее связь с начальником местной милиции. Ох, сколько же пришлось ему пережить в тот год… Оставшаяся без Малыша Коваль совсем потеряла голову и закрутила бурный роман с подполковником Ромашиным, ускользала из-под носа у любой охраны, даже у самого Хохла. Женька страдал так, как будто ему вырвали сердце, и не столько даже из-за измены, а как раз потому, что боялся последствий. Когда Бес узнал, с кем крутит Наковальня, то пришел просто в бешенство, отхлестав Марину по щекам при Хохле и Вороне. Сколько усилий тогда стоило Женьке не сорваться и не врезать смотрящему в ответ… И сколько пришлось вытерпеть потом от Марины, которую он запер в деревенском доме далеко от города… Быстрая на решения Наковальня, разгневанная подобной выходкой любовника, его же собственной финкой порезала себе грудь прямо на его глазах, и обезумевший от ужаса Хохол привез ветеринара – никого больше в маленькой деревне не нашлось, который зашил рану и сделал переливание крови – Женькиной. Очнувшись через несколько дней, Марина тогда вдруг потянулась к нему, словно объединившая их кровь толкала ее на такие шаги. Это была идиллия, которую никто не смел нарушать. Они были вдвоем, Марина принадлежала ему, он с удовольствием занимался запущенным бабкиным хозяйством – словом, жил так, как всегда втайне мечтал. И в баню они ходили вдвоем, проводя там упоительные долгие часы. Это было, пожалуй, самое счастливое и спокойное время в их жизни.

Когда баня достаточно прогрелась, Женька, преодолевая сопротивление, подхватил жену на одну руку, сгреб полотенца и понес Марину через двор на глазах изумленной вороновской охраны. Те только рты раскрыли, глядя, с какой легкостью он держит ее на согнутом локте, как будто девочку.

– Здоровый бычара, – протянул кто-то, – руки вроде калечные, а сильный.

– Так то ж просто ожоги, – возразили ему в ответ, – говорят, «синьки» сводил в какой-то клинике, всю кожу азотом жидким пожгли.

– Так он что – сидевший? – спросил молодой парень, работавший у Ворона всего пару месяцев.

– Не просто сидевший. Ты утром глянь ради любопытства, какие у него на груди и руках наколки – такие не каждому полагаются.

– Что мне – в душ к нему ломиться?

– Да он бегает по утрам, как скаженный, – заржали охранники. – Такую бабу иметь – надо постоянно в форме быть!

– Что языки распустили?! – рявкнул с крыльца вышедший на громкие разговоры Леон. – Делать нечего? Или кто-то хочет попробовать, как у Джека искалеченные кулаки работают? Так нормально, это я вам говорю. Лучше бы во дворе прибрались, балаболки.

Стихийный митинг был мгновенно превращен в субботник…

– …жарко…

Марина лежала на самой высокой ступеньке, почти под потолком парной, и тяжело дышала. Хохол отбросил веник, которым только что молотил ее по спине и ногам, и взял ковш с холодной водой:

– Потерпишь?

– Давай, а то умру, аж сердце заходится…

Холодная вода привела в чувство, и стало совсем легко и хорошо. Марина сползла вниз, на ступеньку у пола – здесь дышалось в разы легче:

– Ты парься сам, я тут полежу.

– Может, в предбанник пойдешь? Я сейчас еще парку поддам, совсем как в аду станет, – предупредил Женька, снова берясь за ковш.

– Ой, мы и так в аду все время, – отмахнулась она, закрывая глаза, – мне просто жалко от тебя уходить почему-то.

Женька отставил ковш, сел рядом с Мариной и вдруг, поддавшись какому-то нахлынувшему чувству, сгреб ее за волосы и подтянул к себе:

– Поцелуй меня.

Она приникла к его губам долгим поцелуем, чувствуя, что сейчас Хохлу не удастся попариться. Женька поднял ее, усадил себе на бедра и понес в предбанник, на ходу покрывая поцелуями шею и грудь.

– …когда ты устанешь от меня? – поинтересовалась Марина, поглаживая уткнувшегося ей в живот лицом Хохла. Он все еще тяжело дышал, и от его горячего дыхания по коже Марины бежали мурашки.

– Не говори ерунды. Я никогда не устану, это невозможно.

– Я на это очень рассчитываю, – сказала она серьезно.

– А ты? – вдруг спросил он, переворачиваясь на бок и подпирая голову кулаком. – Ты когда опять устанешь от меня настолько, что снова сбежишь к какому-нибудь мажору, а, Маринка?

Она задумчиво погладила его по щеке, улыбнулась загадочно:

– Все-то ты хочешь знать… а может быть, я сама этого не знаю, а? И потом – я не от тебя бегаю, неужели ты за столько лет еще не понял? Я от тебя не уйду и не ухожу, меня просто изнутри что-то толкает. Наверное, мне хочется видеть, что я интересна пока еще кому-то…

– Тебе никогда не будет достаточно меня одного?

– Вот как раз тебя мне иной раз даже многовато, – рассмеялась она, демонстрируя свежий синяк на груди.

– Ну, перестарался, как всегда, – хмыкнул Женька, дотрагиваясь до него пальцами, – правда, ты не особенно возражала. Могла бы остановить, если больно.

Марина обняла его и поцеловала в мокрую макушку:

– Ты сошел с ума. Как мне может быть больно, когда это твои руки, твои губы, а? Ты самый лучший, Женька. Я тебя очень люблю.

– Тогда – в ноги! – негромко приказал Хохол, и Марина вздрогнула – она так любила его таким, жестким, волевым и подчиняющим ее. Ей и в голову не приходило воспротивиться или отказаться, напротив – в такие моменты она готова была на все, только чтобы ему было хорошо.

Когда Хохол не смог сдержать рвущегося из груди крика и двумя руками вцепился ей в волосы, Коваль вдруг подумала, что на самом деле абсолютно счастлива с ним. Так, как мало кто бывает счастлив, наверное. И самое ужасное будет потерять это чувство, это ощущение.

– Ты удивительная, Маринка, – подняв ее с колен и усадив к себе, пробормотал Хохол, – я никогда не видел женщины лучше.

– Ты вообще мало что видел, родной. Но, может, оно и к лучшему, а? Сравнить не с чем, – улыбнулась она, прижимаясь к его широкой груди и замирая от какого-то острого чувства внутри себя. Ей казалось, что в этот момент они с Женькой стали еще ближе, если такое вообще возможно. Ей было невыразимо хорошо рядом с ним, спокойно и надежно. Эти изуродованные кисти умели не только ласкать, они могли защитить ее от любой опасности.

С утра Марина решила, что пора заниматься делами. После бани вчера она мгновенно уснула, и Хохол категорически запретил ее будить, когда приехал человек, добывший нужную ей информацию. Ворон, лежа в своей спальне, попробовал было возразить, но Женька уперся:

– Ты, Мишка, только о себе печешься. А она, между прочим, тоже головой хорошо приложилась, когда твоя курица взрыв в кафе организовала. Доктор вообще велел лежать, а она вон – катается, проблемы твои решает. Имей совесть, до утра ничего не прокиснет.

И Ворон, поворчав, согласился. Он понимал, что если Наковальня сляжет сейчас, а с ее прошлыми ранениями это запросто, то ему будет очень затруднительно вот так, лежа в постели, в одиночку разгребать проблемы.

Выспавшись и чувствуя себя совершенно отдохнувшей, Марина поднялась в спальню к Ворону и постучала.

– Входи, не заперто, – раздался Мишкин голос.

Он уже успел позавтракать, о чем свидетельствовал поднос на тумбочке и чашка кофе в здоровой руке.

– Ну что, как оно? – садясь в кресло, поинтересовалась Марина.

– Да как… зудит все, сил нет, – пожаловался Мишка, отставляя чашку. – Сама-то как?

– Ой, я тебя умоляю! – засмеялась она, перекидывая ногу на ногу. – Как старик со старухой – ну чего, где ломит, как давление? Противно.

– Ты не темни, – посуровел Ворон, – Хохол сказал – ты головой вложилась, сотрясение.

– Что – первое или последнее? Переживу как-нибудь, – отмахнулась Марина, – ты лучше скажи, чего твой гонец вчера принес? Есть что дельное?

– Есть. Обшарили они весь город, чуть не в канализацию лазили, но нашли что-то похожее. Пацан молодой, с каким-то футляром, остановился в гостинице «Уют» – знаешь, где это?

– Откуда? Тут все так поменялось, что я уже улиц не узнаю, а ты хочешь, чтобы отели по названиям помнила.

– Ну, не суть – Леон в курсе, покажет. Думаю, что это тот, кто нам нужен. Живет там уже дней пять, все время один, и пару раз выходил из гостиницы с этим футляром. Мы там горничную прикормили, она обещала помочь.

– Быстро ты обернулся, молодец. Тогда я сегодня туда и наведаюсь, пожалуй.

– Одна не вздумай – Леона возьми и еще кого из пацанов, пусть он решит.

– Да разберемся, – фыркнула Марина, доставая сигареты, – я ж не маленькая – в одну калитку переться туда, где снайпер засел.

– Ну да, ну да, – согласно кивнул Мишка, – да и Хохол присмотрит. Слушай, ну он у тебя кремень. Вчера говорю – буди, приехал человек, а он ни в какую – мол, до завтра не прокиснет то, что человек твой привез. Бережет.

– Я у него одна, – с усмешкой бросила Коваль, – если меня не беречь – вообще никого не останется. Да и привык он за столько лет, что меня с моим характером иной раз притормаживать нужно.

– И чего – получается?

– Ну, как видишь.

– Стареешь ты, Наковальня. Раньше-то хрен тебе по деревне, что Хохол сказал, а теперь…

– А теперь и ты моложе не сделался. Даже вон телка твоя и то на тебя же поперла, – ехидно заметила Марина, и Мишка пригорюнился:

– И не говори! И чего ей, стерве, не хватало? Блямбы в паспорте? Дура! Что это меняет?

– Да в принципе ничего. Но ей, видно, статуса хотелось – в такие годы и все любовница, а замуж не берут.

– Ну, теперь и этого не увидит.

– Не боишься?

– Чего? Я таких еще пучок надергаю, а то и лучше. А ей уже и билет купили – в один конец.

Марина с интересом уставилась на Ворона. Она не сомневалась, что он накажет Ксению, но вот как? Вряд ли станет марать руки ее кровью, но что-то мерзкое однозначно выкинет, она его неплохо знала. В ответ на застывший в ее глазах вопрос Мишка хмуро улыбнулся:

– Ты не думай, я ее мочить не стану – на фиг? Рожу вот попортили ей пацаны, это да. И поедет в Воркуту жить, я ей там квартиру куплю. Пока будет поездом трястись, там уж все приготовят – живи и радуйся, что вообще живешь.

– Злой ты, Мишаня, – вздохнула Марина.

– Ну, ты у нас ангел с крылышками! – отрезал он. – Не будет такого, чтобы мной баба командовала! И этой урок на всю жизнь.

– Учитель нашелся…

– Ладно, заканчивай, – жестко велел Мишка, которому этот разговор явно перестал нравиться, – не твое это дело. Я ж тебе советов не даю.

– Так и я вроде как не советую, – улыбнулась она примирительно и встала. – Все, Мишаня, поехали мы, пока утро. Раньше сядешь… и все такое.

– Ты смотри там, аккуратнее, – буркнул он.

– Ради тебя постараюсь. – Марина от двери послала Ворону воздушный поцелуй, вышла в коридор и заорала: – Джек, Леон, собирайтесь, мы уезжаем!

Хохол, сидевший в кресле в просторном холле второго этажа, поморщился:

– Ну, что ты кричишь? Одевайся иди, Леон уже с раннего утра тачку под парами держит, Ворон так и сказал, что ты сразу метнешься. Готовы мы, тебя только и ждем.

Она подошла к мужу вплотную, наклонилась и поцеловала:

– Ты самый лучший, знаешь?

– Куда уж лучше-то…

– Вот именно – некуда. Все, пять минут – и я в машине.

Леон решил никого больше с собой не брать, рассудив, что вдвоем с Женькой они вполне справятся сами.

– Там вроде не Геракл, так – пацаненок, поди-ка, не поломает нас по одному.

– Ты смотри, чтобы он не успел за винтовку схватиться или еще за что, а то вот тогда-то и попрыгаем все, – насмешливо предостерегла Марина с заднего сиденья, – такие, знаешь, непредсказуемые бывают. Не забывай, что он на родного отца попер в свое время, а это тоже…

– Да ну – при чем тут отец его.

– Как смотреть. Нужно очень сильно ненавидеть человека, чтобы решиться оружие на него поднять, зная, что он тебе по крови свой.

– Твоему племяшу это не помешало, – буркнул Хохол и осекся, поняв, что сморозил лишнее, но, к счастью, Леон увлекся обгоном и не услышал. Марина сделала большие глаза, и Женька виновато кивнул, глядя в зеркало заднего вида.

В маленькой гостинице было как-то пусто и очень серо. Старые ковровые дорожки на полу, темные стены, выкрашенные до половины снизу темно-зеленой краской, обшарпанный потолок.

– Это ж почем тут апартаменты? – негромко спросил Хохол, брезгливо осматриваясь.

– Рублей двести в сутки, – ответил Леон. – Это вообще не гостиница, а что-то типа кемпинга для дальнобойщиков, потому и стоит на выезде. На заднем дворе у них автосервис, там фуры паркуют обычно.

– Жесть вообще, – пробормотал Женька, и Марина фыркнула:

– Избаловался ты в забугряндиях, забыл, как люди-то на родине мыкаются.

– Да лучше б мне этого и не вспоминать, – с намеком ответил Хохол, давая понять, что это по ее инициативе они снова в России.

– Вот номер, – шепотом сказал Леон, остановившись перед дверью в самом конце коридора.

Хохол на цыпочках подошел к соседней двери и приложился ухом.

– Тут тихо, – сказал одними губами.

– Так нет никого, – тоже еле слышно отозвался Леон, – утро же, старые постояльцы разъехались, а новых нет еще.

– Отлично, мальчики. Заходим, – велела Коваль, и Женька присел около двери, ковыряя в замке невесть где добытой финкой.

Замок не особенно сопротивлялся, и дверь открылась почти сразу. Леон прыжком опередил Марину и оказался в комнате первым, за ним вошел Хохол, а уж следом – Марина. На кровати лежал, укрывшись одеялом, худосочный парнишка с такими же карими, как у Беса, глазами и точно таким же носом. Даже родинка имелась… Парень таращил глаза на вошедших и был совершенно деморализован и испуган. Хохол без лишних предисловий выдернул его из постели и усадил на подвернувшийся стул:

– Ну, здорово, боец. Как сам?

– Но…нормально… – выдавил парень, напряженно наблюдая за тем, как закрывший дверь Леон методично обшаривает комнату. Когда тот подошел к рассохшемуся шкафу и потянул дверки, парень совсем напрягся и даже как-то сгруппировался, словно собирался прыгнуть, но Женька опередил его движение:

– Нормально, говоришь? Было нормально, но если дернешься, станет ой-ой-ой как хреново, понял? – Он поднес к лицу парня свой изуродованный кулак внушительного размера, и все сопротивление мгновенно иссякло.

– Не пугай его, а то с заиками тяжело общаться, – велела Марина. – Леон, нашел?

– Нашел, вот она, – Леон вынул из шкафа упакованную в узкий длинный футляр разобранную снайперскую винтовку.

Парень снова напрягся:

– Не трогайте… я спортсмен…

– Угу, разрядник по стрельбе в чужую черепушку, – хмыкнул Хохол, – сиди сейчас тихо и не вякай, сказал – искалечу.

Леон вынул винтовку из футляра, осмотрел и убрал обратно:

– Это мы с собой заберем, тебе уже не пригодится.

Марина поморщилась – парень уже и так был запуган, и продолжать давить на него смысла не имело. Испуг хорош, но опасен – в какой-то момент человек теряет голову и перестает бояться, и вот тогда от него можно ждать всего, чего угодно, а ей этого не хотелось. Ситуацию нужно контролировать.

– Так, вышли оба, – решительно сказала она, мотнув головой в сторону двери.

Хохол воспротивился:

– А ты?

– А я останусь.

– Нет! – решительно заявил муж, но Марина выразительно посмотрела на него и повторила:

– На выход оба. Повторять не стану.

Леон прихватил футляр с винтовкой и вышел, а Хохол, встряхнув парня за шиворот и усадив его на стул, нагнулся к его лицу и прошипел:

– Не дай тебе бог что-то лишнее сделать! Я тебе сломаю каждую кость в твоем хилом организме, понял?

Парень затрясся и закивал, и Женька, удовлетворенный зрелищем, вышел вслед за Леоном.

Марина прошлась по комнате, сгребла со второго стула вещи парня и кинула ему:

– Одевайся, смотреть тошно.

Пока тот, путаясь в рукавах водолазки и штанинах джинсов, натягивал на себя вещи, она присела на подоконник и закурила.

– Тебя как зовут-то, разрядник?

– Глеб…

– Глеб Григорьевич… ты смотри – пара букв, и был бы почти Жеглов. Но именно этих букв тебе до характера-то и не хватило, – усмехнулась Марина. – Садись, продолжим.

Парень присел на стул, сложил на коленях руки и уставился на них, словно изучая.

– Ты мне вот что скажи, Глеб Григорьевич, – начала Коваль, покачивая ногой в высоком сапоге, – кто ж тебя надоумил-то заняться такой прекрасной и опасной деятельностью, а?

– Я не понимаю… я на самом деле спортсмен…

– Слушай, это мы уже выяснили, а я не люблю повторяться. Я прекрасно знаю, кто ты и что ты, поэтому не пытайся сейчас играть в Красную Шапочку и про пирожки для любимой бабушки мне тут втирать. Винтарь в шкафу твой? Твой. Пуля в черепе водителя твоя? Сто процентов – твоя, и я это теперь докажу даже в милиции.

– В милиции?

– А ты что же думаешь? Мы сами руки марать не станем, это я тебе обещаю, – твердо сказала Марина, беря новую сигарету, – а у ментов на тебя явно есть еще кое-что, и ты даже знаешь, что именно. Правда? – Она внимательно посмотрела на парня, и тот, ссутулив и без того неширокие плечи, кивнул. – Ну, вот видишь. А ведь я тебя сейчас просто на понт взяла, малыш. Откуда мне знать про какие-то пули и мертвых водителей? А ты подтвердил, потому что это именно ты его завалил перед тем, как автоматчики микроавтобус расстреляли. И не исключено, что знаешь даже, кто я такая, потому что и меня тебе «заказали».

Глеб вдруг сорвался со стула и кинулся к ней, но Коваль всегда была готова к подобным выходкам. Она сильно ударила парня ногой в пах, и когда он согнулся от боли, локтем добавила по шее, заставив свалиться на пол:

– Тебя же просили – не надо резких движений делать! Это я тебя еще не ударила почти, все-таки женщина, руки не те. А прикинь, что с тобой сделают те два амбала в коридоре? Рассказать?

Глеб, скорчившись, лежал на полу у ее ног и мотал головой:

– Н-не надо… я не буду больше…

– Да попробуй только, – вздохнула Марина, – и поднимайся, не люблю разговаривать, когда рожу не вижу.

Глеб вернулся на стул. Его потряхивало, губы то и дело кривились в страдальческой гримасе, а в глазах стояли слезы.

Марина смотрела на сжавшегося перед ней парня и думала, что нет в нем ни бесовской стати, ни силы характера, ни хватки. Есть только неуемная ненависть и жажда отомстить. Но культивировать в парне эти чувства ей совершенно не хотелось. Ненависть и месть еще никому не приносили счастья. На этого и без того обиженного жизнью пацана у Марины почему-то не было никакой злости, хотя она прекрасно знала, что это именно он убил Егора, он покушался на жизнь Беса, Ворона и мог в принципе направить оружие и против нее тоже. Но ему так задурили мозги сладкими обещаниями и какими-то несбыточными сказками, что своих мыслей у него и нет, скорее всего. И спроси она сейчас – а что ты имеешь против меня, против того же Ворона – и Глеб не ответит.

– Слушай, пацан… – начала она, положив руку ему на плечо и глядя прямо в глаза так, что парень съежился еще сильнее. – Я много чего о тебе знаю. Хватит, чтобы и на кичу укатать, и просто так авторитетным людям отдать, они сами определят, какой срок жизни тебе оставить. Но я не сделаю этого. Знаешь, почему не сделаю? Только потому, что твой отец и мой первый муж – братья. Только потому, что Егор бы мне не простил. Хотя, ясное дело, тебе таких подробностей обо мне никто не рассказывал.

– Я… я… не понимаю…

– А тебе не надо понимать. Тут много непонятного, я сама порой путаюсь. Ты просто подумай – тебе надо ли с таких лет по лагерным баракам ошиваться? А то и хуже – ямка два метра да ящик деревянный. Мать твоя разве такой тебе жизни хотела?

Интуитивно она ударила в самое больное место. Глеб до сих пор не мог себе простить тех слов, что сказала мать, умирая. Каждую ночь ему снился один и тот же сон – умирающая в больнице мама со скорбно сжатыми губами, ее прожигающий насквозь взгляд и ее последние слова: «Подавишься ведь чужим добром-то, Глебка… отца… отца родного… своей рукой… грех…» И это слово «грех», произносимое тихим, угасающим голосом, до сих пор резало его хуже ножа. Действительно, грех.

Глеб поднял глаза на красивую блондинку, державшую его за плечо, и прошептал:

– Мама… мама меня… она… – и неожиданно для себя разрыдался.

Это было одновременно стыдно и очень легко – плакать вот так, наедине с этой женщиной, потому что он чувствовал – она поймет его слезы и не осудит, не засмеется.

«Я не могу заставить его убить Зелю, просто не могу, – тоскливо думала Коваль, глядя на то, как рыдает этот горе-киллер, растирая по лицу слезы. – Он же совсем больной, сломанный внутри. Так нельзя… Он еще совсем ребенок – двадцать с небольшим. Я просто не могу повесить на него такое дело».

– Слушай, Глеб, – решилась она, взвесив все, – хватит тут… Ты ж не ребенок. У меня сын девятилетний, и то не рыдает. Успокаивайся, разговор деловой есть.

Глеб рукавами куртки вытирал мокрое от слез лицо, долго еще всхлипывал, хватая ртом воздух. Марина терпеливо ждала, хотя и понимала, что за дверью Хохол и Леон наверняка уже вне себя от злости и беспокойства. Наконец парень успокоился почти окончательно, и она продолжила, дернув к себе стул и усаживаясь на него:

– В общем, предлагаю я тебе следующее. У меня есть завещание твоего отца – такое, что он не сможет его оспорить. Я тебе его отдам, и ты волен поступать с ним как захочешь. Можешь папашку своего поискать – я дам наводку, где он может скрываться. Но при этом выдвину тебе два обязательных условия. Во-первых, ты никогда – слышишь, никогда – не станешь вредить жене и сыну твоего папеньки, понял? Никогда, ни при каких условиях – иначе я тебя найду, и будет не смешно. И второе… ты поможешь мне подобраться к твоему любимому хозяину.

Глеб вытаращил глаза и мгновенно сделался похож на Гришку – тот тоже делал такое лицо, когда объем информации превышал тот, что он мог освоить разово.

– То есть как это – помогу подобраться? – переспросил он, и Коваль удовлетворенно отметила про себя, что первую часть ее речи парень воспринял как должное.

– А вот не знаю. Он ведь не местный, так? И не появляется здесь, верно? – Глеб кивнул. – Значит, выход один – мы дружно поедем… куда, кстати, поедем?

– На Север, за Полярный круг, – вздохнул Глеб.

– Черт вас всех дери, – констатировала Марина огорченно. – Ну, почему, почему бы всем не жить на юге, а? Я заколебалась мерзнуть, отвыкла за столько лет-то! Но фиг с ним, на Север так на Север. А там ты, Глебушка, подробненько покажешь моим ребятам, по какой дорожке любит ездить твой хозяин, в каких местах часто бывает, каких телок предпочитает, в каких ресторанах кушает. Понятно? А все остальное – уже наша заботы, а ты вроде и не при делах окажешься. Сделаем дело, вернемся – и через сутки ты счастливый обладатель оригинала папашкиного завещания. Хочешь – на ночь читай, хочешь – на стенку повесь, а хочешь – в камин брось. Как тебе мое предложение?

Глеб молчал. В его душе боролись противоречивые чувства. Он уже не хотел отцовских денег – того, что тот ему оставил в банке на счету, вполне хватило бы на безбедную и необременительную жизнь. Но он понимал и то, что блондинка не шутит. Таким тоном разговаривал только один человек в его жизни – Зеля. Это тон, которому веришь беспрекословно, безоговорочно, от него по спине бегут противные мурашки, а в кончиках пальцев откуда-то вдруг возникают сотни игл и колют так, что хочется визжать. В нем столько уверенности и непоколебимости, что становится ясно – нужно согласиться и не спорить. Так будет лучше.

Но было и другое. Глеб страшно боялся мести со стороны Зели. Хозяин был крут нравом, и человеческая жизнь не представляла для него никакой ценности. В небольшом заполярном городке он держал в своих руках абсолютно все, а трупы неугодных даже не старался спрятать – ночью его охранники просто вывозили их в тундру и там бросали. Волки исправно делали свое дело, подчищая территорию…

И сейчас Глеб стоял перед жутким и мучительным выбором – кого стоит бояться сильнее, Зелю, который далеко, или эту красивую женщину с пронзительным взглядом и какой-то жесткой, хоть и привлекательной, улыбкой. И женщине гораздо проще дотянуться до него, чем Зеле…

– Ну, что же ты молчишь? – тихо спросила Марина, не сводя с парня глаз.

– Мне бы… время… время подумать… – выдавил Глеб, облизывая губы, но Марина прервала его:

– А нет его, времени этого. Понимаешь? Так уж сложилось – или я, или меня, но второе, как ты догадываешься, меня никак не устраивает. В конце концов, ты можешь отказаться, и я доберусь до твоего хозяина сама – да, чуть больше времени потрачу, но доберусь. Но вот ты уже никогда не узнаешь конца этой истории, парень, потому что в этом случае я буду вынуждена поступиться принципами. Улавливаешь ход мысли?

Глеб почувствовал, что по спине течет холодная струйка пота – от ужаса. Уже давно ему не было настолько страшно, и он понимал, что женщина не шутит – два амбала за дверью запросто превратят его в пыль. Нужно было срочно что-то говорить, и вариантов уже не оставалось, что именно.

– Я… согласен… – выдавил он. – Но вы мне должны гарантировать…

Марина встала и крепко ухватила Глеба пальцами за подбородок:

– Малыш, а я не Госстрах, чтобы гарантировать. Я дала тебе слово – этого достаточно. Моему слову верят безоговорочно, потому что я его никогда не нарушаю. Понял? Тогда пошли, нас ребята заждались, нервничают, наверное.

Глеб покорно встал и пошел за ней к двери. В коридоре действительно нервничали Хохол и Леон, мгновенно и как-то синхронно отделившиеся от стены напротив, на которую опирались.

– Ну? – не выдержал Женька.

Марина улыбнулась и, не стесняясь никого, встала на цыпочки и поцеловала мужа в губы:

– Все в порядке, дорогой.

Хохол в очередной раз поразился выдержке и характеру Марины – провести явно непростой разговор один на один со стрелком, уговорить – или запугать – того так, что он согласился сдать собственного хозяина, а потом выйти с легкой улыбкой, как после приятного киносеанса… Так могла только Коваль.

– Я люблю тебя, – пробормотал он ей на ухо, заметив, что Леон отвел Глеба в сторону лестницы.

– Я это чувствую, – серьезно сказала Марина, – и мне это очень важно, Женя…

– Узнала что?

– Узнала. Но легче не сделалось, скорее – сложнее, – со вздохом призналась Марина. – Зелю можно зацепить только на его исторической родине, а это такие, прости, пердя, что даже думать не хочется.

– Мы сами! – решительно произнес Хохол. – Сами – я и Леон, вдвоем. Ты останешься здесь. И не спорь! Я не позволю больше, я, в конце концов, мужик!

– О-о, как тебя проняло-то, – насмешливо проговорила она, беря его под руку и направляясь к выходу. – Не надорвешься?

– Прекрати, Марина, я серьезно.

Женька уперся и не двигался с места, заставив и Марину остановиться.

– Ну, серьезно – так серьезно, я ж вроде и не спорю, – вздохнула она, поняв, что и не выйдет у нее спорить сейчас.

– И ты сделаешь так, как я скажу?

– А у меня что – выбор вдруг появился после твоего категорического заявления?

– Нет.

– Тогда не занимайся словоблудием. Я останусь, если ты так хочешь.

Хохол смотрел подозрительно, и она понимала – не верит, но не обижалась. Слишком часто она врала ему, слишком часто делала по-своему, чтобы вот так, враз, он взял и поверил ее словам. Но Марина уже решила – хватит, она устала везти все на себе. И если Женька предложил ей остаться, она останется. В конце концов, это не ее личные проблемы.

– Ты обещаешь мне, что будешь осторожен? – спросила она, заглядывая ему в глаза, и Хохол понял, что выиграл, и сегодня все пойдет так, как он решил.

– Буду, котенок. Я уже мало на что гожусь – руки-то, сама знаешь. Но пока ты там разговоры разговаривала, Леон намекнул, что мы и сами справимся, без этого сопливого разрядника, даже если он согласится.

– Женя, я его пожалела, – призналась Марина. – Пожалела, как пожалела бы сына. Ему и так всю жизнь изломали этой ненавистью, он же совершенно душевно больной, у него все черное внутри. Гришка все-таки сволочь, в который раз убеждаюсь.

– Шлепнуть бы родственника твоего, да ты ж запретила, – скрипнул зубами Хохол, представляя, с каким удовольствием собственноручно отвернул бы Бесу голову.

– Не надо, Женя… ты ведь знаешь… я сто раз имела шанс его убрать, но всегда помнила, кто он. Я не хочу такой вины перед Малышом.

– Малыш твой за такое сам бы на свои мажорские понятия плюнул, уж я-то это помню. Он за тебя вообще берега терял.

– Он мужчина.

– А ты? Ты сама за него сколько народа уложила, не помнишь?

– Помню. Но поверь – и за тебя я сделала бы точно то же самое. Но Бес… Женя, я не могу. Наверное, впервые в жизни чего-то не могу, понимаешь?

Она уткнулась лбом ему в грудь и часто задышала, давя в себе непрошеные слезы. Имея тысячи возможностей навсегда избавиться от ставшего невыносимым Беса, она так и не решилась сделать это, не смогла переступить через то, что не являлось препятствием для него самого, – через его родство с Егором Малышевым. Злилась на себя, ненавидела за слабость – но не могла. Марине всегда казалось, что Егор даже мертвый не простит ей подобного. И сколько бы Женька ни уверял ее в обратном, ни приводил сотни примеров, ни убеждал, что сам Малыш не посмотрел бы на родство в таких обстоятельствах, это не казалось ей правильным.

– Ну, все-все, котенок, ты не плачь только, – почти испуганно попросил Хохол, крепко прижимая Марину к себе, – не хочешь – не будет, ты ведь знаешь. Я все понимаю, у тебя свои понятия, свой кодекс. Но Бес, сука, мне ответит когда-нибудь. Идем, родная, там, поди, Леон на нервах.

– Да-да, конечно, идем, – пробормотала она, пряча глаза под темными очками.

– Жить пока тут будешь, – Ворон полусидел в постели и внимательно разглядывал стоявшего перед ним Глеба в окружении Леона и Хохла, – комнату тебе приготовят, но уж извини – свободного перемещения не гарантирую. С тобой всегда кто-то будет до тех пор, пока не уедете. Ты ж понимаешь, у меня нет никаких гарантий и нет возможностей доверять тебе полностью.

– Я… я понимаю, – пробормотал Глеб. – Я бы тоже… на вашем месте…

– Да ты на своем-то усиди сперва, – вздохнул Ворон, – потому как, если что пойдет не по плану, эти два молодца от тебя даже зубов не оставят – порвут, как обезьяны газету.

– Я все сделаю так, как обещал, – вдруг вскинул голову Глеб, и Ворон с любопытством протянул:

– Ты гляди… гонор попер, прям как у бати твоего. Ну, посмотрим. Если что – я тебя вроде как предупредил, ты уж не обижайся. Леон, уведи его, пусть Лена ему пожрать чего в комнату принесет, и у двери посади кого-нибудь. Имей в виду, пацан – окно в решетках, пробовать на прочность не советую, – это было последнее, что он сказал, мгновенно теряя интерес к Глебу.

Леон взял того за плечо и вывел из комнаты. Хохол тоже развернулся, чтобы уйти, но Ворон вдруг окликнул его:

– Жека, задержись.

– Ну, чего? – Он остановился в дверях, сложив на груди руки.

– Как Наковальня? Чего не пришла-то?

– Голова у нее разболелась, я ее в комнате запер. Нервничать ей нельзя совсем, а тут еще и сотрясение. Если у тебя все, то я пойду – ее одну нельзя в таком состоянии оставлять.

– Может, все-таки доктору позвонить?

– Не надо, я сам, – и Хохол вышел, проигнорировав кривую ухмылку Ворона.

Марине на самом деле стало нехорошо по дороге обратно, она корчилась на переднем сиденье, потому что Женька с Глебом сидел сзади, и от Хохла, разумеется, не укрылось ни ее побледневшее лицо, ни страдальческая гримаса, застывшая на нем, ни прикушенная почти до крови губа. Когда машина остановилась во дворе Мишкиного дома, Женька, враз забыв про Глеба и Леона, выскочил на улицу и рванул дверку с Марининой стороны:

– Котенок, что? Голова? – Она кивнула еле заметно, не разжимая зубов, и Хохол, подхватив ее на руки, понес в комнату. – Сейчас шторы задерну, будет потемнее, – бормотал он, укладывая ее на постель и стягивая сапоги. – Вот так… давай раздену тебя, и под одеяло. Может, уснешь пока?

Марина не ответила, даже не пошевелилась – настолько разрывала виски нестерпимая боль. Когда вошел Леон с сообщением, что Ворон зовет на разговор, Женька чуть не в тычки выпихал его обратно в коридор и вышел следом:

– Не трогай ее, только задремала. Пошли вдвоем.

– Но…

– А вот без «но»! – чуть повысил голос Хохол. – Ей там все равно нечего делать – мы с тобой вдвоем и поедем, а она тут останется. Мне так будет проще. А ей – безопаснее. Все, идем, а то Мишка орать будет.

Леон только плечами пожал. Он уже перестал делать попытки понять, кем доводятся друг другу эти двое. Вроде как муж и жена, но в какие-то моменты он чувствовал, что не все так просто. Порой Джек вел себя как обычный охранник, да не такой, как принято, а из «тех», из «синих», о чем, собственно, свидетельствовали и его татуировки. И исходило от него что-то такое… звериное, что ли, когда речь заходила о его жене. Удивляло еще и то, с каким вниманием Ворон прислушивался к словам женщины – вот это как раз Леона очень сильно занимало. Но вдаваться в подробности означало наживать себе врагов, а это совершенно ни к чему.

Женька вернулся как раз в тот момент, когда Марина, уже проснувшись, села в кровати и схватилась пальцами за виски. Хохол с порога бросился к ней:

– Ну, зачем ты села? Ложись, я тебе массажик сделаю.

Она послушно легла головой ему на колени и закрыла глаза. Женькины пальцы всегда успокаивали ее, как будто от них шли мягкие приятные токи, заставлявшие головную боль куда-то уходить.

– Я не хочу, чтобы ты ехал, – вдруг сказала она.

– Что? – не сразу понял Женька, занятый своими мыслями, и она повторила чуть громче:

– Не хочу, чтобы ты ехал.

– Перестань, котенок, это глупости какие-то. Что сложного – на пару-то дней? Тихо уберем, кого надо, вернемся – и айда домой, – целуя ее закрытые глаза, проговорил он.

– Ты не слышишь меня, что ли? Я сказала – не хочу, чтобы ты ехал.

– Слушай, Марина, хватит веревки из меня вить! – вдруг взбрыкнул Хохол. – Хочешь власть надо мной продемонстрировать, мстишь за то, что тебе запретил?

– Дурак ты, – не открывая глаз, констатировала Коваль, – кому демонстрировать-то? Тебе? Так ты и без демонстраций все знаешь. Я просто не хочу, чтобы ты туда ехал – и все.

– Но запретить не можешь, – огрызнулся он.

– Хочешь – вены порежу? – поинтересовалась она, и Женька отшатнулся – прекрасно знал, что она не шутит и запросто полоснет по венам бритвой в качестве последнего аргумента.

– Сдурела совсем?!

– Что мне сделать, чтобы ты остался?

Он замолчал, осторожно переместил ее голову со своих колен на кровать и отошел к окну. Он понимал, что неспроста Марина затеяла этот разговор, когда все уже было решено, что-то такое у нее имелось.

– Я задала тебе вопрос, – раздалось за спиной, и Хохол вынужден был повернуться:

– Я пока не придумал ответа.

– Думай быстрее, – процедила она, – иначе я сама отвечу, и тебе, скорее всего, не понравится.

Он вернулся к кровати, опустился на колени и взял Маринину руку в свои:

– Котенок, родная моя… ну, зачем ты говоришь это? Просто скажи – останься, и все… Но ты ведь понимаешь, что я должен. Я должен убедиться, что все в порядке, понимаешь? Потому что это на Ворона мне положить, но угрожают ведь и тебе! Ты же понимаешь, что даже записи разговоров, что велись камерой в картине, сливались коммерсом не в ментуру – а этому Зеле. И там явно есть и телефонные звонки тебе. Да сто раз уже он вычислил, кто ты такая, как же ты не хочешь понять? Бес же первый тебя и продал!

– Я в этом не сомневаюсь.

– Ну, а раз не сомневаешься, так не мешай мне сделать все так, чтоб хвостов не торчало! – взмолился он, целуя ее пальцы. – Я же не за себя – мне тебя нужно оградить!

Марина молчала, по-прежнему не открывая глаз. Хохол был прав, но что-то заставляло ее вновь и вновь повторять эту фразу – «я не хочу, чтобы ты ехал». И вертелась в голове Веткина фраза: «Но будет горе», смысла которой Марина пока так и не могла разгадать. Она чувствовала – нельзя отпускать его, надо сделать все, чтобы он остался. Но в упрямстве Хохла она видела столько решимости, что боялась даже думать об этом. Он все равно не послушает и поедет – это Марина вдруг четко уяснила. Даже если сейчас она подожжет дом, это не убедит Женьку отказаться от поездки. Он наконец чувствовал себя хозяином, принимающим решения, и теперь ни за что не отступится. Ни за что.

– Женя… я прошу тебя, – все же предприняла она последнюю попытку, не особенно надеясь на результат, – пожалуйста…

– Ты бы лучше не истерила мне на дорогу, а? – попросил он, игнорируя просьбу, и Коваль поняла – все. Дальше продолжать нет никакого смысла.

Она закусила губу, чтобы не плакать. Впервые за все годы ей не удалось настоять на своем и заставить Хохла подчиниться. Это бесило, но глубоко внутри Марина чувствовала, что сейчас произошло именно то, чего она, наверное, всегда хотела – муж взял на себя то, что должен был.

Ночь выдалась бессонная. Марина то и дело вскидывалась на постели, еле успевая сдержать рвущийся из груди крик. Таких кошмаров, как сегодня, ей давно не снилось. Чего там только не было и кого не было… Ей казалось, что вся прошлая жизнь промелькнула перед глазами, со всеми ее самыми жуткими эпизодами. Женька тоже не спал, мгновенно реагируя на каждое Маринино движение. К утру она совсем измучилась и заплакала. Хохол молча встал, поднял ее на руки и начал ходить по комнате, укачивая как маленькую.

– Ну, что ты, моя котенка? Все же хорошо, – шептал он ей на ухо, – все хорошо, я с тобой, я рядом… Засыпай, родная…

Но сон никак не шел, и Марина со вздохом попросила:

– Давай просто полежим, я все равно не усну. И тебя замучила совсем…

– Да мне-то что? – возразил он, укладывая Марину на кровать и ложась рядом под одеяло. – А вот твои нервы меня напрягают.

– Расслабься, все будет в порядке.

– Да не в порядке все, котенок, – вздохнул он, поглаживая ее по спине, – дергаешься ты попусту, я же чувствую. Боишься за меня? Так не бойся, я ж не пацанчик зеленый. Ты просто пойми – если я сам, сам лично, понимаешь, не увижу, что все в порядке, то спать не смогу спокойно.

– Женя… невозможно все предусмотреть, как ты этого понять не хочешь? Я доверяю Леону…

– Да и доверяй на здоровье, – перебил Хохол, злясь на то, что снова дал втянуть себя в разговоры на эту тему, – а я по-своему сделаю. Хватит об этом, ну, невозможно же постоянно!

– Да, ты прав. Хватит. Поступай, как знаешь.

Марина отвернулась от него и закуталась одеялом с головой. Хохол снова тяжело вздохнул. Попытка настоять на своем давалась ему с огромным трудом…

Они с Леоном и Глебом уехали назавтра к вечеру. Марина демонстративно провела почти все время в кровати, не вставая даже к столу. Разговаривала по телефону с сыном, тот рассказывал новости, хвалился успехами в тренировках и сообщал о здоровье деда.

– Мам, а вы скоро вернетесь? – совсем по-детски прорвался Грег в конце разговора, и Марина в ответ только вздохнула:

– Пока не знаю, Грег. Надеюсь, что скоро.

Она не пошла провожать Хохла, просто молча поцеловала его в комнате и снова легла в постель. Он понял…

Вечером Ворон пытался вытянуть ее на совместный ужин, но Марина отказалась категорически, вызвав этим вспышку гнева:

– Похоронила, что ли, кого?! Чего сидишь там, как монашка в келье?

– Не твое дело! – процедила она, чувствуя, как внутри все переворачивается и болит от непонятной тревоги.

Так прошла неделя – никаких новостей не было. Марина понимала: Хохол не может позвонить ей, это нормально – к чему подвергать себя риску? Ведь по сути они доверились Глебу, не имея на то особых оснований. Да, страх – но и только. И нет гарантий, что, оказавшись на своей территории, парень не воспрянет духом и не извернется как-нибудь, подставив своих провожатых под удар. «Я идиотка, – думала Марина, с тоской глядя в окно, за которым шел дождь, скорее похожий на мелкий снег. – Как я могла отпустить его? Зачем вообще все это нужно? Я могу уехать – и пусть Ворон хлебает тут. Или – не могу? Наверное, нет… Черт, как все перепуталось».

Ворон начал понемногу ходить, потому скрыться от него стало практически невозможно, и Марина заставляла себя иной раз посидеть с ним у камина. Правда, Мишка в душу особенно не лез, как будто видел, что ей тяжело и без его разговоров.

– Ты не кисни, – сказал он ей однажды вечером, – вернется твой бычара, куда им деться. Они мужики тертые, не может быть, чтобы пацан их вокруг пальца обвел, не верю я.

– Я об этом не думаю.

– Неправда, думаешь. Так думаешь, что по ночам разговариваешь, – огорошил Ворон. – Ленка сказала. Она же рано встает, потихоньку начинает шуршать, вот и слышала у тебя за дверью.

– Ну и что? – равнодушно отозвалась Марина, глядя на пламя в камине. – Почему меня должно парить, что думает твоя домработница? Или что думаешь ты? Он муж мне, понимаешь? Я, может, впервые в жизни поняла, насколько мне важно, чтобы он был рядом. Можешь ухмыляться, для меня это вообще никакой роли не играет – вот эти твои ухмылочки-ужимочки.

– Ты чего агрессивная такая? – с удивлением спросил Ворон. – Я разве сказал что?

– Да, Мишка, прости, перегнула. – Марина встала и ушла к себе, и только там, упав в подушку лицом, позволила себе расплакаться. Ей было очень страшно, и с каждым днем этот страх отвоевывал себе еще немного места в душе. Она стала все чаще думать о том, что как-то слишком мало давала Хохлу любви и нежности, слишком часто заставляла страдать и мучиться. «Мы стали мало говорить, – думала она, страдая ночью от бессонницы. – Не только я – вообще мы все. Ведь слова так много значат иной раз. Можно сказать – «я по тебе скучаю», а можно – «мне хочется прикасаться к твоей щеке, хочется видеть твои глаза, почувствовать вкус губ, запах кожи». И это тоже будет «скучаю», но более эмоциональное, с картинкой… Так жалко, что я стихов не пишу – могла бы хоть там выражать… Почему мне всегда казалось, что говорить о чувствах – недостойно? Недостойно произносить словами то, что ощущаешь? Глупость какая-то. Сколько вообще в жизни глупого».

Эти мысли сводили с ума, Марина вставала, брала очередную сигарету из пачки, закуривала, сидя на подоконнике и глядя в темное ночное небо. Самое ужасное во всем было то, что не имелось возможности получить хоть какую-то информацию, просто узнать, что происходит.

Все чаще перед глазами возникал образ мужа, и это тоже сводило с ума. Марина видела Женьку молодым и полным сил, со звериным блеском в серых глазах, с волчьей ухмылкой. Она вспоминала, как безотчетно, бессознательно тянулась к нему, дразнила и испытывала на прочность, как ей хотелось посмотреть, на что способен такой человек, если вдруг обезумеет от желания. «Господи, как он не убил меня тогда, в Египте? Я никогда не видела такого темперамента, такой мощи и силы. И как я все-таки подчинила его, обуздала, выложила ковриком у своих ног. А зачем? Ведь он уже тогда меня любил. Какая я сволочь…»

Среди ночи ей вдруг почудилось, что во дворе происходит что-то. «А, опять небось Мишка решил охрану самолично проверить на вшивость», – вяло подумала Марина в полудреме и, перевернувшись на живот, снова уснула. Однако спустя какое-то время в дверь постучали, и она, щелкнув кнопкой настенного светильника, села и потянулась за халатом:

– Ну, кому не спится опять?

– Это я, Наковальня, открой, – раздался голос Ворона, и Марина, сунув ноги в тапочки, побрела к двери.

Выражение лица стоявшего на пороге с костылем Ворона ей совсем не понравилось. Сон сняло как рукой.

– Что-то случилось? – Внутри гулко ухнуло что-то, и сердце заколотилось, и к горлу подкатил противный комок.

– Ты это… не дергайся… но…

– Бля, да говори! – взревела она, хватая Мишку за полу халата. – Что?!

– Привезли их, Маринка, – тусклым голосом проговорил Ворон, пряча глаза.

– Привезли… и?.. – чувствуя, как останавливается дыхание, прошептала она, прижимаясь спиной к дверному косяку.

– Иди вниз, короче… там они… оба…

Марина поняла, что идти не может – в тоне Мишки было что-то такое, от чего вдруг отнялись ноги.

– Скажи… скажи мне…

– Да не могу я! – взвыл Ворон, здоровой рукой вцепляясь в волосы и едва не роняя зажатый под мышкой костыль. – Иди сама…

С трудом заставив себя собраться, Коваль, шатаясь, пошла к лестнице. Ухватившись за резные перила, постояла на площадке, словно решала, надо ли ей идти вниз. Надо… что-то случилось, что-то такое, что даже Ворон не смог выразить словами…

Шаг… второй… третий… еще ступенька, еще. «Господи, какая длинная лестница, сколько же в ней ступеней? Почему в голову лезет такая чушь?»

В дверях просторной гостиной на первом этаже толпились охранники, где-то совсем рядом причитала Лена, и это еще сильнее испугало Марину. Но она справилась со страхом и, решительно толкнув в спину загораживающего ей проход парня, пошла вперед. Человек восемь охраны расступались перед ней, образуя коридор, по которому Марина и вошла в комнату. На полу, прямо на любимых Мишкиных персидских коврах ручной работы, лежали Леон и Хохол. Первое, что бросилось Марине в глаза, было лицо Мишкиного телохранителя. На месте правого глаза была совершенно бурая от крови повязка, переходившая на голову и правую половину лица. Руки, одна из которых была вытянута вдоль туловища, а вторая небрежно положена на грудь, представляли собой обгорелые останки со скрюченными пальцами. Грудь тоже была забинтована, но бинты уже настолько пропитались сукровицей, что напоминали коричнево-бурый панцирь. Вздрогнув от картины, Марина даже боялась взглянуть в ту сторону, где лежал ее муж. Голова отказывалась повиноваться, шея словно налилась чугуном и перестала поворачиваться. Но тут раздался хриплый стон:

– Пииить… – и она словно очнулась, рванулась туда, на звук родного голоса.

Хохол, весь в таких же коричнево-бурых бинтах через всю грудь, с наполовину сгоревшими волосами, с ожогом на лбу, открыл глаза, с которых пламя снесло ресницы, и снова хрипло попросил:

– Воды… дайте…

Марину словно окатили из шланга ледяной водой. Уперев руки в бока, она развернулась к молчаливо стоявшим охранникам и заорала так, что те дружно присели:

– Суки, какого хрена?! Где врачи?! Где, на хрен, хоть какой-то мудак в белом халате, а?! Они же живые!!!

Метнувшись к Леону, она приложила пальцы к шее – пульс был.

– Вашу мать!!! Вы чего ждете?! Вызывайте реанимацию, его в ожоговое надо! Они же оба живые, что ж вы делаете, уроды?!

«Уроды» заметались, понимая, что появился человек, способный отдавать более четкие приказы, чем совершенно растерявшийся при виде Хохла и Леона Ворон. Кто-то вынул мобильный и начал звонить в «неотложку», кто-то побежал за водой… Мгновенно дом ожил, как в детской игре «замри – отомри». Марина опустилась на пол возле Хохла, взяла его руку в свои и поднесла к лицу:

– Женя… я с тобой, Женечка… я здесь… Ты меня слышишь, родной?

Хохол сомкнул веки, давая понять, что слышит, и ей стало легче.

– Сейчас, мой хороший, приедут врачи, все сделаем…

– Что ты собралась «Скорой» брехать, дура?! – зашипел спустившийся со второго этажа Мишка.

Марина накрыла его крепким матом, не смущаясь тем, что вокруг люди:

– Ты, сука, совсем поплыл?! Ты что же хотел – умирать их тут на ковре бросить, быдло неблагодарное?! Свали отсюда, потеряйся, пока я тебя твоим же костылем не отфигачила! – Она сжала кулаки.

Ворон захлопал глазами, и тут все услышали хриплое бульканье – это смеялся Хохол, захлебываясь кашлем:

– Ну ты… даешь, котенок… некрасиво… женщина же…

– Молчи! – совершенно другим тоном попросила Марина, прикасаясь кончиками пальцев к его запекшимся в коросту губам. – Молчи, не разговаривай, я тебя умоляю… Сейчас все будет хорошо. Так, всем слушать меня! – встав на ноги и развернувшись к совершенно ошалевшим от ее тона Ворону и охранникам, заявила она. – Леон с Хохлом в сарае что-то делали, там стоял баллон с газом, они не видели. Рвануло, ясно?

– Так сарай-то… – нерешительно выдавил кто-то из охраны, и глаза Коваль блеснули опасным светом.

– Ну, так не стойте – подожгите изнутри! Быстрее, ну?!

Ворон только рукой махнул, признавая ее право распоряжаться:

– Делайте, что велено, только быстро!

– Врачи определят срок давности по повязкам, – проговорил кто-то у Марины за спиной, и она, повернувшись, бросила:

– Молодец, соображаешь. Все бинты, какие есть в доме, несите сюда. Перекись мне и что там еще есть – фурацилин, физраствор? У меня в комнате на подоконнике три флакона стоят, все сюда!

Ворон не смог вынести того, что делала эта женщина, опустившись на колени сперва около Леона, а потом и около Хохла. К своему счастью, Леон был без сознания, а потому боли не чувствовал, зато Хохол испытал все в полной мере, когда Марина, поливая сверху на присохшие повязки раствором, почти рывками отдирала от ран бинты.

– Терпи, Женя, я тебя прошу… – цедила она сквозь зубы, – я не могу аккуратнее, милый, хотя очень стараюсь. Нужно быстро все убрать, очень быстро…

Ей вызвался помочь молоденький парень, оказавшийся фельдшером по образованию. Вдвоем они справились с импровизированными перевязками достаточно быстро, и Марина, велев собрать и сжечь все окровавленные бинты, почувствовала, что все теперь пойдет по ее плану. «Подсвежив» таким образом раны, она немного успокоилась. Хохол тоже впал в забытье, и это было даже к лучшему. Закурив прямо здесь, Марина тихо сказала вернувшемуся в комнату после «экзекуции» Ворону:

– Теперь все нормально. Отправим в больницу. Леону здорово досталось – ухо начисто снесло, прикинь? И глаза нет…

Ворон, наблюдая за тем, как во дворе горит сарай, а охрана делает вид, что истово борется с огнем, пробормотал:

– Жалко парня, классный был.

– Погоди списывать. Лишь бы выкарабкался, там видно будет. Он молодой, сильный, а глаз – ерунда. Что это было, Мишка? Я так понимаю – все-таки что-то бахнуло?

– Хохол, пока не отрубился, сказал, что это бесовский выползок на гранате подорвался. Зеля наглухо, а Леон собой Хохла закрыл, да увернуться не успел. Как стояли кружком, так и полегли – мелкий по стрелкам компаса разлетелся, Зеле полбашки унесло, а наши – вон как… Реакция у Леона хорошая оказалась, а то бы…

– Черт… как они добрались – в таком виде?

– Да я вчера уже знал, – сознался Ворон, – тебе не стал говорить, ты и так дура дурой была. Самолет гонял за ними, одолжил тут у одного красавца.

– Ну ты и сука, Мишка, – проговорила Марина, пораженная его словами. – Как ты мог?! Он ведь муж мне…

– И чего? – огрызнулся Ворон. – Ну, вчера узнала бы – что изменилось-то? Еще одна бессонная ночь в копилку? Нервы-сопли? На фиг мне такой головняк? Теперь вон сиди и облизывай своего отморозка – или отжарка теперь, не знаю даже.

– Да заткнись ты! – взмолилась Марина, хватаясь за виски. – Как ты можешь?! Они ведь чуть не погибли! Как живыми-то довезли, почему врачей никаких не брали?! Ну, ведь можно же было!

– Некогда мне было тут в санавиацию играть! Вывозить их нужно было! Пролежали на каком-то пустыре чуть не сутки, насилу их нашли – Хохол, видно, тоже отрубался, по очереди на телефон отзывались. Ты смотри, как ты прошляпила малолетку-то этого, а, Наковальня? Обвел он тебя все-таки.

Марина почувствовала, что свирепеет и вот-вот вцепится Ворону в горло.

– Слышишь ты… захлопни-ка хохотальник! – тихо и зло проговорила она, сжав руки на подлокотниках кресла, чтобы действительно не сжать их на Мишкиной шее. – Я прошляпила?! А ты где был в это время?! Ты – крутой весь из себя, которого собственная баба едва на тот свет не спровадила?! Где ты был, когда мой муж своей головой рисковал – за твое поганое добро, а?! Где ты был все это время?!

– Ты это… на голос-то не бери меня, – угрожающе проговорил Ворон. – Что орешь, как ошпаренная? Ты в этом не меньше моего была заинтересована – чтобы Зелю убрать! И не из-за меня твой Хохол на разборки полетел, я ему кто? Тебя, красавицу, из-под прицела выводил!

– Да если б не ты…

– А если б не я, сгнили б они на хрен в этом Мухосранске северном! Прогибался тут перед коммерсом, самолет выпрашивал!

Неизвестно, чем бы закончился этот бурный и экспрессивный диалог, но тут, к счастью, приехали две машины «неотложки», и Марина встала, запахнув халат.

– Попомни, Мишаня… – с угрозой в голосе произнесла она и, натянув на лицо страдальческую гримасу, пробормотала чуть слышно: – Сейчас молчи и не вмешивайся, понял? Урою, если что не так пойдет.

Она вышла навстречу врачам, наскоро выдала заготовленную в уме речь, но доктора и без нее уже увидели пожар, который так и не потушили еще Мишкины охранники. Едва взглянув на распростертые на полу тела, старший из врачей мгновенно принял решение забирать и везти в ожоговое отделение.

– Что ж за мода пошла – баллоны в сарае хранить? Собирай потом этих героев, – бурчал он, наблюдая за тем, как охрана помогает фельдшерам грузить Леона и Хохла на носилки. – Документы имеются?

– На баллоны? – не сразу поняла Марина, и доктор взглянул на нее едва ли не с жалостью:

– Ага, первое дело мне сейчас – дату выпуска и газовый состав посмотреть! Ну, что вы, девушка, несете? У пострадавших, спрашиваю, документы имеются?

– А-а, простите, я переволновалась, – смущенно пробормотала Марина, поняв, что ляпнула глупость. – Сейчас…

– У Леона паспорт в комнате должен быть, – подал голос Ворон, и кто-то из охраны побежал за документом, а Марина поднялась к себе и нашла в спортивной Женькиной сумке его паспорт, по которому он въехал в страну. Паспорт оказался российским, совершенно настоящим, да и вряд ли в больнице станут проверять документы на «липу».

– Прописки нет? – полистав паспорт, спросил врач, и Марина опустила ему в карман сто евро:

– Доктор, мы тут в гостях… кто бы мог подумать, что такое получится…

Врач пожал плечами:

– Ну, дело житейское, как говорится. Ничего, разберемся. Муж ваш, я так понимаю?

– Да.

– Вы не волнуйтесь, у него ожоги легкие, меня больше рваная рана на груди беспокоит – нагноения не случилось бы. Но там вроде не вглубь, поверхностно. Так что через недельку сможете забирать.

– Спасибо.

– Пока не за что.

Он попрощался и вышел, а Марина пошла к лестнице, на ходу бросив Ворону:

– Скажи, чтобы меня в больницу отвезли.

– Не поедешь! – решительно заявил он. – В ожоговое все равно не пустят, а в коридоре ошиваться нечего тебе! Завтра с утра и двинешь.

– Да уже шесть утра!

– Ну и что? Не поедешь, сказал, и точка. Попробуй только из дома нос высунуть.

И она вдруг согласилась, внезапно поняв, насколько сильно устала и какое ужасное нервное потрясение пережила. Силы покинули ее мгновенно, и Марина опустилась на пол, жалобно посмотрев на Мишку снизу вверх:

– Мишаня, пусть меня кто-то из парней наверх отведет, а? Ног не чувствую совсем…

– Сейчас.

Она даже не поняла, как и каким образом очутилась в постели, кто отнес ее туда, уложил и заботливо укрыл одеялом, просто сразу же уснула, едва коснувшись подушки головой. Снова снился Женька – молодой, сильный, почему-то в деревне, по пояс голый и с вилами в руках. Проснувшись, Марина вспомнила этот момент – Хохол копал картошку, а она, сидя на перевернутом баке из-под воды, хрустела только что выдернутой из грядки и ополоснутой под струей из колонки морковкой. Именно тогда Женька сказал, что готов провести остаток жизни вот так, в деревне, без понтов, машин и разборок, лишь бы Марина всегда была рядом. «Наверное, зря я тогда не согласилась, – подумала она, потягиваясь. – Жили бы сейчас как люди, не скрывались бы, не шугались от каждого куста, как зайцы». Но потом поняла – нет, не смогли бы. Она бы в первую очередь и не смогла, слишком уж городская, слишком избалованная, хоть и выросла рядом с пьющей матерью.

«В этот раз меня совершенно не тянет на кладбище, – вдруг поняла Марина, спускаясь после душа к завтраку. – Даже странно – я столько времени здесь, а на кладбище ни разу не заехала. И не тянет, как бывало. А надо бы».

Но думалось об этом уже как-то отстраненно, чуждо, не как раньше – с болью, с тоской и постоянной раной в сердце. Сейчас даже это уже не было первостепенным – только Хохол, его здоровье.

Ворон за завтраком был хмур и зол, молча ковырял вилкой омлет и не проявлял желания беседовать. Но Марине это было только на руку – она тоже не испытывала потребности в диалоге после сегодняшней ночи. То, с каким равнодушием Мишка списывал еще живых людей на тот свет, неприятно поразило ее, и разговаривать с ним она вообще не хотела – как не хотела видеть. Ей придется терпеть какое-то время, пока Женьку нельзя будет забрать и уехать. Хотя есть вариант переехать отсюда в гостиницу.

– Думать не смей, – буркнул Мишка, и она поняла, что последнюю фразу произнесла вслух. – Здесь народу полно, а в гостинице одна будешь – мало ли что.

– Кому я нужна…

– Опять рамсишь? – Он метнул в нее довольно выразительный взгляд, и Марина махнула рукой, смирившись.

К Хохлу она помчалась, едва закончив завтракать, и тут Ворон уже не возражал, дал машину и трех охранников, которых лично проинструктировал, как себя вести, и особенно – как не вести.

– Дама с характером, коленом меж ног засадит – всю жизнь фальцетом петь будете, – предупредил он, и Марина фыркнула:

– Ну, что ты гонишь, когда я так делала?

– Да вот когда бы ни делала, лишь бы не сегодня, – отбрил Мишка. – Все, валите уже – шуму от вас, как от восточного базара!

Женька чувствовал себя значительно лучше, чем вчера, сидел в постели, укрытый до пояса, и листал какую-то газету. На второй кровати у окна спал Леон, тоже видимо находившийся вне опасности. Марина остановилась в дверях, прижавшись плечом к косяку, и Хохол даже не сразу понял, что происходит:

– Ты как здесь? В ожоговое вроде как не пускают.

– Попробуй меня не пустить, – улыбнулась она, подходя к кровати и целуя его в щеку. – Ну, как ты тут?

– Жив, как видишь. Рожу вот всю опалило, будь оно неладно, – пожаловался Женька, пальцем трогая заклейку во весь лоб.

– Ничего, родной, все будет хорошо, это заживет – мелочи такие. Главное, что сам живой, все цело, а это – ерунда. Ты лучше скажи – как все… случилось? – запнувшись, попросила она, перейдя на шепот.

Хохол тяжело вздохнул, схватившись за правый бок:

– Ребро, черт… вроде сказали, что перелома нет, но, видно, трещина – как резкое движение сделаю, болит, зараза. Как случилось, как случилось… Мы его три дня пасли по всем заведениям, куда только не ездили. В конце концов поняли, что не подобраться, решили в наглую – стрелку забили. Ну, он приехал – с охраной. Пока базарили, Леон тихонько машину отреставрировал. А этот прочуханый такой, знаешь, как в кино раньше – братва в машине, стволы из окон выпялили и сидят, а он – царь такой в белой дубленке, стоит среди пустыря, уверенный, что при таком раскладе ничего не случится, я ж вроде один, и чувачок этот при мне, я его за руку держал. Ну, вроде слово за слово, я пургу какую-то гоню, аж сам удивляюсь – откуда что берется, – Женька облизнул губы, и Марина подала стакан:

– Ты попей и постарайся спокойнее немного разговаривать.

Он выпил воду, помолчал, как будто вспоминая что-то, снова вздохнул:

– А потом Леон подтянулся, вроде как только подъехал. А через пару минут кнопочку в кармане нажал – тачка на воздух, кругом вонь. Ну, я Зелю этого подмял под себя, чтоб в бега не кинулся. Прикинь, у него даже ствола при себе не было – такой уверенный был. Тут он, конечно, помягче стал – понял, что помощи ждать неоткуда, заговорил. Планов у него – громадье. Хотел и Беса подтянуть, и бабло у его сынка вымутить, а потом и Гриню, и Глеба этого – айда на тот свет. Ну, и с тобой у него счет имеется – сука Бес все-таки ему шепнул, кто ты такая, а он Кадета хорошо помнит. Чтит, так сказать, память наставника, – хмыкнул Женька, покашливая. – Короче, я вызверился слегка, уж прости – вмакарил ему чуть-чуть. Видно, вот тут и проглядели мы, что подопечный наш из кармана гранату какую-то самопальную вынул… Леон первый засек, ко мне кинулся, да рвануло прямо сразу. В морду как веник горящий сунули, а Леон вообще лицом оказался, на него основная часть пришлась. Мы чуть дальше стояли, Глеб два шага к Зеле сделал, ну вот так и вышло… Очнулся – темно, у лесочка тачка догорает уже, рядом куски человечины валяются и Зеля – полбашки нету… Я давай Леона тормошить, а он в отключке, уха нет, глаза нет, руки обгорели – он их вперед, видно, вытянул, думал лицо закрыть, да не успел. Как еще сумел так развернуться, что меня спиной закрыл, я ж и ростом повыше, да и так пошире вроде, – Хохол сокрушенно покачал головой, переведя взгляд на кровать, где лежал Леон. – Ты посмотри тихонько, котенок, он спит?

Марина подошла к кровати и заглянула Леону в лицо, почти наполовину скрытое повязкой. Левый глаз был закрыт, но веко подрагивало.

– Леон… Леон, ты меня слышишь?

– Да, – хриплым голосом отозвался он, – здравствуйте, Марина Викторовна.

Коваль вздрогнула, а Леон продолжил:

– Если бы мне сразу знать, кто вы… я ведь много о вас слышал.

– Забудь все, что ты слышал, как забудь и то, что видел, – произнесла она четко. – Нет никакой Марины Викторовны, уже много лет нет. Все. И спасибо тебе… за Женьку.

– Перестаньте. Вы вчера спасли мне жизнь… я ведь слышал сперва, что вы хозяину кричали, но потом снова как-то отключился. Если бы вас не было, он бы никаких врачей не вызвал, я это знаю. Кто я – так, телохранитель. А теперь и на это не гожусь – без рук, без глаза.

– Перестань. Женька руки сжег азотом, говорили, что вообще гнуться не будут, сухожилия повреждены, подвижность пропала. Но он разработал же. И ты разработаешь. А работу можно другую найти – ты ж не без ног. Преподавать пойдешь в какую-нибудь охранную школу – у вас, смотрю, их как грибов после дождя. Знания-то не исчезли. У меня охранник был – Генка, тому вообще кисть топором снесли, правую. И ничего – он у меня еще несколько лет работал, потом у племянника моего, а потом вообще у Беса. Так что не переживай, поправляйся – образуется все.

Она чувствовала, что Леон не верит ей, но ничего другого предложить ему, к сожалению, не могла. Марина тоже хорошо знала Ворона – заподозрить того в альтруизме было довольно сложно, и в том, что уже сегодня он ищет замену Леону, она не сомневалась. Женька делал ей знаки рукой, давая понять, что хватит бередить свежую рану у парня, и она отошла назад, села возле мужа и шепотом спросила:

– Ну, и как жить? Как жить, когда кругом не люди, а дерьмо неблагодарное? Леон решил все проблемы Ворона – и теперь все? Я не понимаю!

Хохол взял ее руку в свои и поцеловал запястье:

– Ты не можешь этого изменить. Не все такие, как ты…

Марина заплакала, и Женька испугался:

– Ну, что ты, милая? Зачем? Не надо… все закончилось, поверь – закончилось. Хочешь, я прямо сейчас отсюда уйду? Я на самом деле себя хорошо чувствую, лежать все равно не могу… Мы уедем домой – прямо завтра утром, хочешь?

– Хочу, – всхлипнула она, размазывая по лицу слезы. – Только…

– Со мной все в порядке, я тебе клянусь. Иди к врачу, пусть напишет, чем лобешник мазать, ты же врач у меня, сама все сделаешь. А мне в сто раз приятнее, когда ты руками касаешься, чем кто-то еще. Все, иди.

Марина так и не высказала Ворону всего, что хотела, к чему, когда человек все равно не поймет, не оценит, не изменится? Только воздух сотрясать. Но она сделала другое. В одном из банков открыла счет на имя Леона, стянув его паспорт из тумбочки перед уходом из больницы, и положила туда ощутимую сумму, а документ и банковскую карту отправила с курьером прямо в больницу. Женька, узнав об этом, одобрительно кивнул, но промолчал – знал, что Коваль терпеть не может, когда кто-то замечает за ней такие вот порывы, как будто стыдится того, что сделала. По дороге в аэропорт она все-таки попросила водителя заехать на кладбище и одна, заставив Хохла остаться в машине, пошла к могилам. Внутри все молчало, как будто не было до этого таких мучительных моментов у могилы первого мужа, как будто ее сердце не сжималось при взгляде на собственную фотографию на черном памятнике рядом, как будто все это было не с ней. Оставив на могиле Егора традиционные белые розы, Коваль вышла из ворот кладбища и, не оборачиваясь больше, пошла к машине. Все дела в этой стране у нее были закончены…

Примечания

1

Здравствуйте (японск.).

2

Стихи Марины Горячкиной.

Content

Марина Крамер
Визит с того света, или Деньги решают не все

Примечания