Виттген Том

Осенний безвременник

1

Трижды повторился трезвон у входной двери, прежде чем директор Шиффель собрался с силами, выкарабкался из кресла и вышел в коридор. Укутанный в шерстяной плед, с перекинутым через плечо полотенцем и с согревающим компрессом лечебной грязи «Фанго» в руке.

— Хорошо, что вы всё же пришли, коллега Кройцман, — сказал он мокрому и запыхавшемуся от бега посетителю.

— Трамвай…

— Не стоит об этом говорить. Но вас не очень затруднит снять обувь перед дверью? Моя помощница по содержанию помещения в надлежащем виде, как теперь называют себя уборщицы, лишит меня своей помощи и доброго отношения, если я буду перегружать её работой.

Посетитель удивлённо уставился на свои ботинки. Действительно, они были угрозой для любого пола. Грязь комьями висела на них, словно он ходил по свежей пашне. Молча сбросив ботинки, мужчина вошёл в коридор. Его ступни утонули в мягкой ковровой дорожке.

— Её придётся убрать. Мне нужно просверлить в стене дырку, будет много грязи.

— Пожалуйста, уберите сами. Для меня порой каждое движение — целая катастрофа. Весь вечер ставлю компрессы на плечо, но состояние не улучшается.

Кройцман свернул дорожку и отнёс её в гостиную. Там пахло лекарствами. На ковре лежал ещё один пакет с компрессом «Фанго». Он опустил дорожку на пол, прошёл в ванную комнату, сел на край ванны и нервными движениями стал извлекать из сумки инструмент. «Возьми себя в руки, — приказал он сам себе. — Думай только о своей работе».

Тем временем хозяин дома удалился в спальню и переоделся. Вскоре Кройцман услышал обращённые к нему слова:

— Вы вообще-то уже поужинали?

Мысль о еде вызвала у него тошноту. С дрелью в одной руке, прижав другую руку к животу, он остановился в дверях и судорожно сглотнул.

— Спасибо. Мне ничего не лезет в глотку.

— Но вы всё же не откажетесь составить мне компанию?…

Дрель впилась в стену с отчаянным скрежетом, заглушившим все слова. Звонок у входной двери Кройцман услышал лишь тогда, когда на минуту прервал свою работу.

— Звонят! — крикнул он, высовываясь б коридор.

— Наконец-то! Это, должно быть, господин Люк.

Молодой человек снова схватил дрель, но не попал в отверстие и чертыхнулся. Директор Шиффель, неодобрительно взглянув на него, второй раз за этот вечер открыл дверь.

Вошедшей женщине, которая кокетливо и в то же время насмешливо улыбнулась ему, было за тридцать. Тщательно причёсанная, умеренно подкрашенная. Синий безукоризненно сшитый костюм из прекрасной шерсти скрадывал её полноту.

— Добрый вечер, Юстус, — сказала она, и её высокие каблучки зацокали в сторону гостиной. Шиффель помог ей снять жакет и положил на тумбочку её шляпку.

— Рад тебя видеть.

— У меня меньше оснований радоваться.

Директор поспешно провёл её в комнату и закрыл дверь.

— Ведь сегодня ты даёшь мне отставку, правда?

— Но Сабина! Разве человек может вырвать из своей груди сердце?

По её взгляду он понял, что она не намерена поддерживать взятый им тон.

— Сердце? — спросила она в свою очередь. — Следовало бы поговорить о совести.

— Иди сюда, садись и прости за беспорядок. Я опять разболелся. Если бы ты вышла за меня замуж, то превратилась бы вскорости в сиделку.

— Пожалуйста, не пытайся внушить мне, что я получаю отставку именно поэтому. — Она опустилась в кресло, которое жалобно заскрипело под её тяжестью. — Мне кажется, что сейчас, несмотря на твой артроз, жизнь у тебя идёт так, как ты хочешь.

— Я знаю, чем обязан тебе, но у меня нет ни малейшего желания заковывать себя в цепи.

— Юстус, мы же созданы друг для друга!

— Ты думаешь?

Не обращая внимания на иронию, заключённую в его вопросе, она серьёзно продолжала:

— Если бы ты только жил соответственно своему возрасту!…

— Возраст! Ужасное слово. Как нам жить, должно зависеть от нашего самочувствия. Я никогда не скрывал, что прихожу в восторг от молодости и красоты….

— Это не просто беззаботность. Это серьёзно. Ведь я тебя знаю, Юстус. У тебя никогда не будет детей, но тебе хочется постоянно утверждаться как мужчине. Поэтому ты лакомишься такими маленькими курочками.

Шиффель молчал. Прямота этой женщины уже не раз неприятно задевала его.

— А почему бы не назвать вещи своими именами? — Она правильно истолковала его молчание, — Артроз — это предвестник старости. Изнурённый болями человек в кресле с лечебным компрессом и шерстяным пледом на плечах. Но пока это не стало твоим обычный состоянием, ты пытаешься кое-что успеть. Тебя пугает старость, и тебе кажется, будто ты смакуешь вино из источника молодости, когда совращаешь девочек. Ладно, мне понятны и твой страх, и твоя жажда молодости.

Уголки губ Шиффеля вздрогнули:

— Ты так великодушна, что Тебя следовало бы причислить к лику святых.

Она хлопнула своими ухоженными пухлыми ручками по подлокотникам кресла.

— Ну, по меньшей мере придётся учесть, что от меня тебе не удастся отделаться так же легко, как от шестнадцати-семнадцатилетней девчонки. Мои требования к жизни не такие, как у тебя, но всё же они есть.

— Ты необыкновенная женщина. И пожалуйста, не обвиняй меня. А теперь давай перекусим.

Шиффель вышел из комнаты.

— В голове у него промелькнула мысль: «Как она умеет дать понять, чем человек ей обязан».

В коридоре столбом стояла пыль.

— Вам ещё долго работать с дрелью? — обратился он к Кройцману.

— Нет, с этим я уже закончил. И вообще, почти всё готово.

— Отлично. Во всяком случае, — директор посмотрел на часы, — вы более надёжный человек, чем ваш друг Олаф Люк. Он хотел сегодня вечером решить вопрос о продаже садового участка.

Зазвонил телефон.

— Ну наконец-то. Это он.

Когда директор скрылся в комнате, Кройцман вытер пот с лица.

2

В ответ на звук зуммера раздался скрипучий голос:

— Вахмистр Щульц. Вас слушают.

Девушка вынула носовой платок, шумно высморкалась и вытерла глаза тыльной стороной руки. На руке остался мокрый след.

— Алло!

Опять этот ужасный скрипучий голос. Она решительно, громко и чётко сказала в окошечко:

— Мне надо с кем-нибудь поговорить.

— О чём идёт речь?

— О моём друге Олафе Люке. Хочу поговорить с человеком, не с этой иерихонской трубой.

Через несколько секунд дверь приоткрылась и в щель высунулось юное толстощёкое лицо.

— Ну, в чём дело?

— Заявление о пропавшем без вести. Можно подать его здесь, в участке, или нужно сразу идти в криминальную полицию?

— Войдите.

Дверь за ней снова заперли. В коридоре участка, повернувшись к стене лицом, стояли пять подростков. Полицейский ощупывал их — искал оружие. Девушка прошла мимо, не замечая их. Парни захихикали. Вдруг один из них обернулся и крикнул: «Мануэла, деточка! Что же ты натворила?»

Девушка остановилась.

— Анди?

— Ты удивляешься; да? Вот говорят, будто я осквернил парк.

— Тихо! — рыкнул полицейский, обыскивавший его. — Здесь не разговаривают!

В установившейся тотчас тишине девушка спросила:

— Анди, может быть, ты знаешь, где Олаф?

Парень отрицательно замотал головой.

— Пошли! И здесь не разговаривайте, — вахмистр быстро повёл Мануэлу в комнату.

— Почему Анди стоит в коридоре? — спросила она смущённо.

— Потому что нет места. В соседней комнате мы разместили драчунов из пивнушки, ещё в одной у нас в гостях люди, которые по ночам гуляют в чужих садах. А вы садитесь на этот стул и расскажите мне по возможности кратко и точно, что случилось.

— Исчез мой друг.

Вахмистр сел за письменный стол и вздохнул:

— Девушка! Любовь приходит, любовь уходит. Любовники также. Давно вы его знаете?

— Мы живём вместе уже три года. С любовью у нас всё в порядке, и ссоры между нами не было никакой. Что-то случилось. Если вы мне не поможете, я пойду в полицай-президиум.

Взглянув в её заплаканные глаза, Шульц понял, что она провела бессонную ночь, что это несчастье сделало её такой агрессивной.

— Ну, рассказывайте всё спокойно. Но сначала мне хотелось бы посмотреть ваши документы.

— Я Мануэла Заниц. — Девушка достала из сумочки удостоверение личности. — Работаю на почте.

— Когда исчез ваш друг?

— Вчера вечером. Он собирался на свой садовый участок на берегу Эльбы. Ночью он не вернулся, и сегодня его нет весь день. Ещё одной ночи я не переживу! Боюсь за него. А вдруг ему нужна помощь? — Её глаза вновь наполнились слезами.

— Может быть, у него сегодня, в субботу, на предприятии спец-смена?

— Нет. В четверг он взял отпуск на десять дней. Ездил в Берлин, вчера в полдень возвратился, а вечером поехал за город. И с тех пор как в воду канул.

Записывая анкетные данные и внешние приметы пропавшего, Шульц думал, что её драгоценный либо захватил с собой на дачу какую-нибудь милашку, либо для разнообразия устроил себе ещё где-нибудь субботнее развлечение.

Разыскиваемому было тридцать два года, работал он парикмахером в мужском салоне «Фигаро». Подружка описала его как человека среднего роста, с серыми глазами, без особых примет. На фотографии, которую она принесла с собой, можно было увидеть бледное удлинённое лицо со светлыми глазами.

Вахмистр изумился, когда девушка рассказала, что из себя представляет принадлежащий Люку садовый участок. Участок на берегу Эльбы с гаражом и яхтой, с комфортабельной комнатой над гаражом. Да, парикмахеры, кажется, могут себе кое-что позволить!

— Как он приобрёл садовый участок? — спросил вахмистр, словно это имело значение для розысков.

— Олаф получил наследство.

— От родителей? От дедушки, бабушки? От тётки?

По опыту он знал, что в таких случаях часто именно тётка, становится «козлом отпущения».

— От жены.

На какое-то время в комнате воцарилось молчание. Из соседней комнаты и из коридора слышались приглушённые голоса.

— Значит, господин Люк вдовец уже в свои тридцать два года. Или ещё раньше?

— Несчастье произошло два года назад…

Поджав губы, посетительница испуганно смотрела на Шульца. «Хотя она и не красавица, но у неё милые, выразительные глаза», — подумал он.

— Не надо волноваться из-за того, что вы сказали. При розыске пропавшего без вести все эти подробности всё равно всплывут. Итак, жена Люка умерла два года назад, вы живёте с ним вместе уже три года.

— Да.

— Послушайте, фройлайн Заниц, вам не. кажется, что вы напрасно отнимаете у меня время? Женатый человек, обманывавший свою жену, во время отпуска одну ночь не провёл имеете с вами, и вы тут же бежите в полицию…

— Во-первых, он уже не женат. Во-вторых, сегодня днём у меня был Готенбах, лопающийся от злости на Олафа. И в-третьих, Олаф хотел проверить, всё ли в порядке на даче. Он собирается её продать. Нам не по силам содержать её. Когда я туда приехала в поисках Олафа, там всё выглядело как-то странно, и Нанни вела себя как сумасшедшая. Тут что-то не так. И когда вы…

— Кто такой Готенбах?

— Шурин Олафа. Он снова хотел обсудить с Люком вопросы, касающиеся наследства,

— А кто эта Нанни?

— Пудель Олафа. Я привязала собаку внизу перед входом на участок.

— Что вам показалось странным на даче?

— Между берегом и навесом для лодки Олаф оборудовал уголок отдыха. Сзади кусты, перед скамейкой цветы. И как раз клумба, где сейчас цветёт осенний безвременник, вся растоптана. На цветы кто-то набросал опавшей листвы. Я вам должна сказать, это похоже на Готенбаха.

— Откуда вы знаете Андреаса Билеке?

— Кого? — спросила девушка раздражённо.

— Он заговорил с вами в коридоре.

— А… Я его знаю только как Анди. Олаф два-три раза приводил его к нам домой. Они познакомились в трактире на углу. Больше я ничего о нём не знаю.

— Минуточку.

— Шульц пошёл в соседнюю, комнату, где подросткам, которых обыскивали в коридоре, возвращали их удостоверения, перебросился несколькими словами с Андреасом Билеке и постучался в следующую дверь. Затем пошептался со старшим вахмистром, высунувшим на стук голову.

— … Поэтому я предполагаю, что разорение на земельном участке Люка — Дело рук твоих «подопечных», — закончил он свои рассуждения, кивнув на двух молодых людей, которые сидели у письменного стола старшего вахмистра и насторожённо смотрели в сторону двери.

— Маловероятно, — прошептал в ответ старший вахмистр, — Они орудовали на противоположном берегу Эльбы. Впрочем, могли побывать и на том берегу, только мы об этом ещё ничего не знаем. Поезжайте туда и по-Смотрите на месте. Обследуйте также соседние участки.

По дороге к садовым участкам вахмистр Шульц констатировал, что Нанни чрезвычайно нервная собака. Она либо пугливо жалась к фройлайн Заниц, либо рвалась с цепи и жалобно скулила, когда её одёргивали.

Глядя на земельный участок Люка со стороны, Шульц не заметил ничего особенного. Лишь приблизившись к навесу для лодок, он увидел то, что поразило девушку. Осенний безвременник! Цветы валялись на земле поломанные и растоптанные. Почти треть клумбы была завалена опавшей листвой деревьев, а вокруг листву кто-то сгрёб.

— Это вы поработали здесь граблями? — спросил Шульц.

— Я не занимаюсь садовыми работами.

— Возможно, это дело рук вашего друга.

— Но он же не станет сгребать листву на цветы!

— Может быть, это случилось в темноте, по неосторожности, — Шульц обошёл вокруг клумбы, раздвинул кусты орешника. — И здесь всё перекопано.

— Может быть, тоже по неосторожности? — спросила девушка насмешливо. — Он хотел перекопать грядку после сбора моркови, а для уборки листвы наметил бы себе другое место и не стал бы сгребать её на осенний безвременник. Он собирался продать участок, уважаемый, а не уродовать его! Да успокойся же ты наконец, Нанни! — Девушка шлёпнула собаку по спине. — Ты сведёшь меня с ума!

— Спустите-ка её с поводка, — потребовал Шульц.

Девушка удивлённо взглянула на вахмистра, но выполнила его требование.

Собака бросилась к клумбе, обнюхала её, разгребла набросанную листву и начала скрести лапами землю. Её визг и завывания были похожи на громкий плач.

— Возьмите собаку на поводок.

Фройлайн Заниц с большим трудом оттащила Нанни от клумбы.

— Что это? — спросила она. — Вы можете сказать, что с ней случилось?

— Ну почему собаки вообще скребут лапами? — ответил вахмистр недовольно. Ему хотелось подумать, собраться с мыслями, чтобы не допустить ошибки, а болтливость девушки мешала.

— Сама я не имею никакого представления о собаках. Нанни принадлежала Олафу. А сейчас я взяла её с собой, чтобы она дома не наделала мне на ковёр. Думаете, она что-нибудь учуяла?

— Конечно.

— Может, кто-то закопал здесь дохлую кошку или кролика? Олаф засёк этого типа, они подрались и в драке потоптали цветы. Может быть, Олаф погнался за ним. Или… — Она села на скамейку. — Да, просто страшно подумать.

— Я пойду позвоню, — сказал вахмистр. — Оставайтесь здесь и держите собаку на поводке. А лучше всего подождите меня наверху, в комнате. Я скоро..

Тишина, окружившая его, как только он покинул участок Люка, приятно разлилась по всему телу. Наконец-то можно привести в порядок мысли. Факт, что участок Люка производит странное впечатление. Именно цветущие сейчас безвременники завалены опавшей листвой, а под ней, совершенно очевидно, что-то погребено. Но достаточно ли этого, чтобы беспокоить начальство или вызывать уголовную полицию? Сегодня,’в субботу? Не попадёт ли он в смешное положение, если они из-под листвы извлекут, например, дохлую кошку? Может быть, вернуться? А что сказать девушке? Пусть идёт домой и Ждёт своего приятеля? А он исчез именно со вчерашнего вечера, когда пришёл на этот участок, такой странный теперь. Конечно, парень мог застрять где-нибудь ещё… Запутанная история.

Вахмистр в нерешительности постоял перед телефонной будкой. Затем вошёл в неё и медленно набрал номер телефона из своей записной книжки.

— Добрый день, фрау Симош. Это вахмистр Шульц. Нельзя ли поговорить с Карлом? Алло! Карл! Это Райнхард. Мне надо с тобой посоветоваться…

Он кратко сообщил факты и высказал свои сомнения.

— Опавшая листва, — закончил Шульц, — лежит в самом неподходящем месте, её сгребли туда. Это выглядит бессмысленно и всё же может ничего не значит.

— Доложи несмотря ни на что, — посоветовал Карл. — вызови криминалиста и кого-нибудь из группы «Жизнь и здоровье»[1].

— А вдруг обнаружится, что там нет ничего, кроме дохлой кошки, а господин Люк развлекается с какой-нибудь другой подружкой?

— Тогда порадуемся, что Ничего плохого не случилось.

— Хорошо. Спасибо.

Шульц тут же позвонил в криминальную полицию. Положив трубку, он испытал облегчение от того, что покончил с этим несколько странным донесением.

… Девушка столкнулась с ним и не узнала его. Увидев ужас, в её глазах, он понял, что произошло, обхватил её за плечи и громко крикнул: «Мануэла!»

— Олаф, — пролепетала она. — Это Олаф. Олаф!

Вновь и вновь она повторяла одни и те же слова. Шульц отвёл её в ближайший дом и попросил:

— Позаботьтесь, пожалуйста, о фройлайн Заниц. Дайте ей успокоительную таблетку. У вас есть что-нибудь такое в доме?

Хозяин кивнул.

— Она в шоке. Положите её на кушетку. Укройте потеплее, пожалуйста. Я пришлю сюда врача.

Мануэла Заниц покорно вошла в дом, всё ещё тихо бормоча: «Это Олаф, Олаф».

Вахмистр Шульц вернулся к телефону и снова набрал номер Симоша.

— Это снова я, Карл, голос у него дрожал. — Теперь уже делаю официальное заявление…

Старший лейтенант Карл Симош: возглавлял комиссию по расследованию убийств.

3

Симош прислонился к садовой калитке, спиной к участку Люка. Он смотрел на дорогу, тонущую в темноте, хотя едва перевалило за 17 часов. Приблизительно двадцать часов назад этой дорогой прошёл убийца, если он, конечно, не проник на участок со стороны реки.

Прохладный сырой воздух окутал сады. Не шевелился ни один куст. То тут, то там падали на землю жёлтые листья. В свете прожекторов, установленных в саду, Симошу были видны полянка и внизу за ней берег реки, где склонялись до самой воды своими слабыми, тонкими ветвями плакучие ивы. В садах под старыми деревьями прятались навесы для лодок и бунгало. Местность в это время года казалась безлюдной. Пожалуй, трудно будет установить, кто, кроме Олафа Люка, побывал здесь вчера вечером.

Симош услышал шаги и обернулся. В луче фонаря он увидел приближавшегося к нему высокого мужчину атлетического телосложения. Старший лейтенант обернулся и посмотрел в сад. Под световыми рефлекторами у трупа Люка на коленях стоял судебный медик в белом халате. Криминалисты обследовали почву, что-то измеряли, записывали, фотографировали.

— Боже мой, что здесь произошло? — спросил приблизившийся тем временем человек.

Симош посмотрел на него и определил, что рост у мужчины почти два метра.

— Почему это вас интересует?

— Ну послушайте! Вы же здесь стоите и наблюдаете.

— Я обязан это делать. Комиссия по расследованию убийств. Старший лейтенант Симош.

На какое-то мгновение Симошу показалось, что мужчина готов бежать отсюда, и он преградил ему дорогу.

— Вы же хотели знать, что произошло. Кто вы?

Мужчина глубоко вздохнул.

— Я шурин господина Люка, владельца этого земельного участка,

— Ваше удостоверение, пожалуйста, господин Готенбах,

— Откуда вам известна моя фамилии?

Опять Симошу показалось, будто этот человек хочет сбежать, Он молча записал его данные. Возвращая документы, спросил;

— Вы живёте в Плауэне. Зачем приехали в Дрезден?

— Я переводчик и сопровождаю группу иностранцев. Пользуясь этой возможностью, хотел поговорить со своим шурином.

— Здесь, за городом, в конце октября, в тёмном сарае?

— У него уютная комнатка над гаражом. Его подружка сказала мне, что я найду его здесь.

«Это первая ложь, — подумал Симош. — Сколько их ещё последует, и всё ли мне удастся распознать, так же легко, как эту?»

— Ради всего святого, что за дела у моего шурина с комиссией по расследованию убийств?

— Ваш шурин мёртв. — Симош взглянул на Готенбаха. — Он убит и зарыт в землю, как собака.

С минуту лицо Готенбаха выражало замешательство, затем по нему будто бы разлилось глубокое спокойствие.

— Как собака, — повторил он рассеянно. — Да он и был собакой.

— Вы его ненавидели?

Готенбах не ответил. Он молча смотрел на труп, который врач разрешил

фотографировать.

— Господин Готенбах, почему вы его ненавидели?

— Это длинная история.

— Ночь тоже длинная. Где вы остановились?

— В отеле «Нева».

— Вы нам понадобитесь. Или я сам приду к вам, или пришлю повестку. Вы не хотели бы поговорить с приятельницей господина Люка?

— Видеть её не могу!

Старший лейтенант отошёл в сторону, пропуская Готенбаха, и тот быстро скрылся в темноте.

Пока Симош разговаривал, ему бросилось в глаза слабо светящееся окно в соседнем доме; Время от времени на фоне окна появлялась голова пожилой женщины. Симош определил, что сад Люка из этого окна просматривается хорошо. Он хотел было двинуться к соседнему дому, но тут его поманил рукой лейтенант Ольбрихт.

— Мы нашли хорошо сохранившийся след, ведущий мимо навеса для лодок на соседний участок. Отпечатки женской обуви тридцать девятого размера.

— Кому принадлежит соседний участок?

Худощавый тёмноволосый лейтенант Ольбрихт скорчил лукавую мину:

— Об этом я смогу рассказать вам наверняка уже завтра.

Симош кивнул на окно, на фоне которого опять появилась женская голова:

— В ближайшие полчаса меня можно будет найти там.

— Мне тоже не помешала бы чашечка кофе, — зябко поёжился Ольбрихт, скрестив на груди руки.

Старший лейтенант отвернулся, чтобы скрыть усмешку, и направился к соседнему дому. Прошло немало времени, прежде чем женщина открыла ему дверь. Её девая нога была забинтована, она передвигалась с помощью падки, Цвет лица здоровый, как у человека, много времени находящегося на свежем воздухе. На вид ей было лет шестьдесят.

— Ну, вот и вы. Вода для кофе уже вскипела. Мне трудно ходить по лестнице, иначе вам не пришлось бы самому идти сюда.

Женщина заварила кофе и принесла кофейник к столу, на котором уже стояли сахар и сливки. Однако вместо того, чтобы сесть за стол, она заковыляла к окну и посмотрела на участок Люка.

— Значит, она его угробила.

Симош подошёл к ней:

— Кто его угробил?

— Я не знаю её имени.

Внизу выключили свет, освещавший труп. Симош подумал: «Эта женщина, возможно, наблюдала, как мы выкапывали труп, однако она абсолютна спокойна. Её нервам можно только позавидовать».

— Фрау Бахман, вы ничего не заметили вчера вечером на участке Люка?

— Об этом я расскажу вам за столом, чтобы вы могли выпить свой кофе. — Она села напротив Симоша. — Во всей округе я единственная, кто живёт здесь, за городом, до глубокой осени. Меня выгоняют отсюда лишь крепкие зимние морозы. Вчера после обеда я уснула на кушетке. Когда проснулась, часы показывали пять минут восьмого. Мне не верилось, что я проспала так долго, поэтому я подошла к окну, — посмотреть, действительно ли уже так поздно. На улице было темно, но я всё же смогла разглядеть, что в саду господина Люка у навеса для лодок стоит женщина. Я крикнула в окно: «Добрый день, фрау Лкж!» Женщина испуганно обернулась и какое-то мгновение смотрела в мою сторону. Затем она побежала через сад по направлению к соседнему участку, перелезла через изгородь и исчезла. Только тогда я вспомнила, что ведь фрау доктор давно уже умерла.

— Она была похожа на жену Люка?

— Собственно говоря, нет. Только фигурой.

— Вы смогли бы её узнать?

— Да. Я уверена, что однажды уже видела её раньше. Года четыре тому назад она приходила к господину Рандольфу.

— Кто это?

— Человек, на участок которого она убежала. Я называю его белым негром, потому что у него толстые губы и светлые курчавые волосы.

— Вы его хорошо, знаете?

— Нет. Он редко появляется. Летом он с утра садится в свою лодку и до позднего вечера проводит время на воде. Я почти ничего о нём не знаю.

— А что за человек был господин Люк?

Она пожала плечами:

— По отношению ко мне он всегда был приветлив и предупредителен, помогал мне окапывать посадки, приносил наверх уголь для печки. В последнее время я избегала его, потому что я не высокого мнения о молодой особе, с которой он теперь живёт. Она такая примитивная по сравнению с фрау доктор. Фрау доктор я боготворила. В ней было что-то аристократическое, только не подумайте — высокомерное. Высокомерия в ней не было. Она умела каждому сказать доброе слово и каждого внимательно выслушать. Но потом она стала всё больше и больше уходить в себя, а затем случилось это несчастье.

Последние слова она произнесла с таким выражением, что Симош насторожился:

— Какое несчастье?

— Я толком и не знаю. Господин Люк не хотел об этом говорить. Он сказал лишь, что произошёл несчастный случай.

Фрау Бахман замолчала, но в глазах её стояло недоверие к словам Люка. Симош встал и подошёл к окну.

— Вчера вечером, когда вы заметили женщину, свет в гараже или в комнате над ним горел?

— Нет, было темно;

— А господина Люка вы не видели?

Фрау Бахман отрицательно покачала головой.

— Вчера я была в библиотеке незадолго до закрытия. Я, знаете ли, большая любительница почитать. И дома до полуночи просидела над книгой. Перед тем, как лечь спать, открыла окно. Обратила внимание на великолепное звёздное небо. К сожалению, ничего больше не бросилось мне в глаза.

— И всё же вы нам помогли, — сказал старший лейтенант! — И большое спасибо за хороший кофе.

Тем временем труп увезли, врач и криминалисты уехали. Вахмистр Шульц вёл фройлайн Заниц по Садовой улице. Она едва воспринимала ок-ружающе.

— Я отвезу вас домой, — сказал Шульц. Он посадил её в полицейскую машину, захлопнул дверцу и повернулся к Симошу: — Готов сам себе дать оплеуху.

— Я тоже готов дать тебе оплеуху. Ты не имел права оставлять её одну или должен был по крайней мере запретить ей что-либо предпринимать.

— Собака скребла лапами землю как бешеная, и её взяло любопытство: что там? Да, мне не следовало оставлять её одну.

— Есть ещё какие-нибудь новости?

Шульц кивнул:

— Было непросто добиться от неё чего-либо в таком состоянии. Человек, которому Люк собирался продать участок, — директор завода «Подземные. работы» Юстус Шиффель. Способствовал сделке некий Дирк Кройцман, электрик на том же предприятии и приятель Люка.

Старший лейтенант записал фамилии и улыбнулся вахмистру:

— Ничего, парень, мы ещё сделаем из тебя большого специалиста.

— У Ольбрихта тоже кое-что есть для вас, — добавил вахмистр, садясь в машину.

Лейтенант Ольбрихт сидел в маленькой комнатке над гаражом. Перед ним на столе стояла железная банка.

— Отгадайте-ка, что в ней?

— Если судись по выражению вашего лица, то тухлые яйца.

Ольбрихт осторожно приподнял крышку.

— Шеф, деньги не пахнут.

Из банки посыпались купюры. Сотни, полусотни, двадцатки. Симош насчитал семь тысяч марок.

— Каково? — ухмыльнулся Ольбрихт. — Вот так-то.

— Отпечатки пальцев? — спросил старший лейтенант.

— Только Люка.

Оба уставились на деньги. Почему Люк прятал здесь семь тысяч марок? Может, эти деньги приобретены нечестным путём? Нет ли у кого-нибудь морального права претендовать на них?

— Люк мог втайне от своей приятельницы занять значительную сумму, — предположил Ольбрихт.

— Или её принесла женщина, оставившая здесь следы.

Симош сообщил, что ему удалось узнать в соседнем доме, и подытожил:

— Итак, мы по крайней мере знаем, что владельце соседнего участка зовут Рандольф. Вам нужно расспросить его и найти ту женщину, которая, возможно, была его любовницей.

— Сначала я поговорю с фройлайн Заниц, — решительно возразил лейтенант. — Ведь здесь из неё невозможно было вытянуть ни слова.

— Фройлайн Заниц, — задумчиво повторил Симош. — Мануэла, не правда ли?

Ольбрихт кивнул.

— Это имя мне знакомо. — Симош полистал свою записную книжку. — Нашёл! — В порыве радости он схватил Ольбрихта за руку. — Ограбление почты! В начале сентября. Было совершено нападение на почтового служащего, и тот умер от нанесённых ему ран.

— Точно. Этим делом занимается капитан Ристер.

— В то время я присутствовал на допросах почтовых служащих. Среди них была Мануэла Заниц.

— Бумаг становится всё больше и больше, дело — всё запутаннее. Недавно новый след привёл к Олафу Люку. И вот являетесь вы и говорите, что его убили.

Капитан Ристер сидел, сложив руки на толстом скоросшивателе.

— Новый след? Вы сказали — новый след ведёт к Олафу Люку? — спросил Симош.

— Вот именно. В начале расследования многое говорило за то, что он и есть разыскиваемый нами человек. И подружка его работает на почте. Впрочем, вы сами допрашивали девушку…

— Да, — перебил Симош, — но при этом ничего важного узнать не удалось.

— В то время пришлось опросить и допросить уйму людей: почтовых служащих, членов их семей, клиентов почты, проживающих в доме, где расположена почта, и по соседству. Однако, как это часто бывает, ничего существенного установить не удалось. Мы проверяли одно показание за другим и снова остановились на приятельнице Люка.

Ристер полистал в скоросшивателе, нашёл то, что искал, и начал вслух зачитывать выдержки из протокола допроса:

— «Фройлайн Заниц. Мы очень хорошо ладим, Олаф и я. Отчитываться за то, что кто-то из нас поздно пришёл домой, — такого у нас не водится. Лишь когда я работаю сверхурочно, он бывает недоволен. И то ругает не меня, а почту.

Старший лейтенант С. Вы рассказываете ему о своей работе? Например, какая у вас отчётность, как производите расчёты, какой необходимостью вызваны сверхурочные?

Фройлайн Заниц. Никогда. Мы не отравляем себе вечера подобными разговорами. Олаф не имеет ни малейшего представления о работе почты. Это можно понять и из его глупых шуточек».

Капитан Ристер положил протокол обратно в скоросшиватель.

— Ничего существенного, как видите. Ни один допрос не дал никакой зацепочки. Мы обратили внимание на «глупые шуточки» и в результате утомительной кропотливой работы узнали следующее. Люк никогда не задавал своей подружке прямых вопросов о её работе, однако время от времени он ловко расспрашивал её незаметно. Правда, до неё это до сих пор не дошло. Он притворялся обеспокоенным, когда она, усталая, возвращалась с работы домой, подшучивал над «великомучениками почты», ругал сверхурочные. Каждый раз она попадалась на его удочку и рассказывала то одну подробность, то другую.

Симош кивнул. Наверно, так оно и было. Люк собирал сведения по частям, и в один прекрасный день они составили для него полную картину.

— А что же вас сбило с его следа? — спросил он.

— Алиби.

— Интересно.

Ристер кивнул, вновь полистал дело.

— Он был у своего приятеля Дирка Кройцмана.

— Ну, это уж слишком! — Симош нервно потёр себе запястья.

— Почему? — капитан Ристер поднял на него глаза.

— Значит, дело выглядит так. На почтового служащего нападают и ранят его. Подозрение падает на Люка, сожительница которого работает на почте. Однако приятель Кройцман подтверждает его алиби. Спустя несколько недель Люка убивают на его загородном участке и там же закапывают. На даче он спрятал семь тысяч марок. Его сожительница заявляет в полицию об исчезновении Люка, а потом находит его труп в саду. Между тем этот садовый участок Люк хотел продать, и посредником между ним и заинтересованным в покупке лицом опять выступает его друг Дирк Кройцман.

— Чёрт возьми! — воскликнул Ристер. — Три Человека задействованы в двух убийствах, происходящих почти одно за другим. И подозреваемый в первом деле становится жертвой во втором.

— Как же вы вновь заподозрили Олафа Люка? — спросил Симош.

— Вначале мы вынуждены были признать его алиби, но не успокоились на этом и стали наводить справки о его прошлом, его образе жизни. Он один из самых популярных парикмахеров в мужском салоне «Фигаро», умелый, предупредительный, внимательный. Долгое время он оставался холостым, просаживал деньги на рестораны и девиц. Потом женился на враче и забыл о материальных затруднениях. Однако уже через год после женитьбы оставил жену и перебрался к фройлайн Заниц. Жена его покончила жизнь самоубийством.

Самоубийство. Симош вновь мысленно увидел брата этой женщины, стоявшего перед ним в свете уличного фонаря. Не опечаленного смертью шурина, только удивлённого ею. Ненависть к шурину он высказал открыто. Теперь надо выяснить, на что способен этот человек в своей ненависти.

— Вы меня ещё слушаете? — спросил капитан. — О чём же вы думаете?

— О третьем покойнике, жене Люка. Её брат, пожалуй, мог бы иметь отношение к убийству Люка, но уж никак не к истории с почтой.

— Мы учитывали и то, что со смертью фрау Люк существование её супруга перестало быть таким беззаботным, как прежде. Теперь приходилось самому вести хозяйство. Но он всё так же швырял деньги направо и налево. Наследству жены в один прекрасный день должен был прийти конец. Люк мог давным-давно запланировать ограбление почты, причём его подружка даже не имела бы об этом понятия. А господин Кройцман в соответствии с его планами дал бы ему ложное алиби. Мол, дружеская встреча.

— Может, они оба в тот вечер посетили почтамт? — предположил Симош.

— Мы тоже об этом подумали. Кроме того, теперь мне приходит в голову следующее: Олаф Люк подозревается в ограблении почты. Его подруга — служащая почты и, следовательно, ориентируется в делах своего учреждения. Друг Люка гарантирует ему алиби, очевидно, ложное. Затем Люка убивают. Насколько хорошо знакомы между собой фройлайн Заниц и господин Кройцман? И были ли они действительно друзьями Люка?

4

Перед входной дверью Симош показал своё удостоверение:

— Криминальная полиция. Старший лейтенант Симош. Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Кройцман распахнул дверь.

— Сожалею, что помешал вам, у вас ремонт. — Симош огляделся в пустой комнате.

— Всё равно я, уже кончил на сегодня.

— Перестраиваете старую квартиру. — Старший лейтенант сочувственно улыбнулся. — Я тоже так начинал, причём совсем не умея это делать. А вам, как электрику, все карты в руки.

Кройцман убрал со стула остатки обоев, вытер рукавом сиденье:

— Пожалуйста.

Приход Симоша, казалось, не очень взволновал его. Для себя он принёс из кухни табуретку. Когда они уселись напротив друг друга, старший лейтенант спросил:

— Вы знакомы с Олафом Люком?

— Да.

Симош посмотрел в усталое лицо. Слишком усталое для тридцатидвухлетнего мужчины.

— Давно?

— С детства. Мы в школе сидели за одной партой.

— Что он за человек?

Кройцман пожал плечами.

— Ну, послушайте, вы ведь можете хоть что-нибудь рассказать о своём друге?

— Я не очень-то разбираюсь в людях. Вот если бы вы спросили меня об электричестве…

«Парень похож на медведя, добродушный и недостаточно изворотливый, чтобы разыгрывать из себя наивного», — подумал Симош.

— Электричество? Я в нём почти ничего не смыслю. Знаю, что имеются полюса, плюс и минус, так? С людьми сложнее. Но, к ним тоже можно применить знаки «плюс» и «минус». Понимаете? Люк хороший человек или…? Симош сознательно недоговаривал.

Кройцман не торопился с ответом.

— Олаф парень что надо, — наконец сказал он, — не то что я. Он умеет находить с людьми общий язык. Я же умею только ремонтировать испорченную электропроводку. — Кройцман беспомощно и симпатично, как показалось Симошу, улыбнулся.

— Я слышал, он легко тратит деньги.

Кройцман пожал плечами.

— Вы одалживаете ему иногда?

Во взгляде хозяина квартиры промелькнула насторожённость.

— Это было лишь один раз, Олаф мне вернул, — быстро проговорил он.

— Теперь Люк собирается продать свой садовый участок?

Кройцман кивнул:

— Директору нашего предприятия Шиффелю. Я был посредником.

— И что же? Они договорились?

— Надеюсь.

— Когда должна была состояться сделка?

— Господин Шиффель уже собрал необходимые документы. Вчера вечером он ждал Олафа у себя дома, но тот не пришёл.

— Откуда вам это известно?

Казалось, вопрос как-то задел Кройцмана.

— А я вчера вечером делал проводку у него в ванной комнате, — проговорил он.

Симош не отставал.

— Ах, так? И когда же это было?

Кройцман неохотно назвал время.

— Вы договаривались с директором Шиффелем точно на этот час?

Именно в это время был убит Люк. Ни директор, ни электрик не могли одновременно находиться в квартире Шиффеля и на берегу Эльбы. Старший лейтенант с нетерпением ждал ответа, ведь от него зависели два алиби.

— Приблизительно.

— Приблизительно? Значит, вы опоздали?

— Когда я позвонил в дверь квартиры господина Шиффеля, то заметил, что мои часы идут неправильно. — Должно быть, заводя их, я нечаянно перевёл стрелки.

— Со мной такое тоже случалось.

Взгляд старшего лейтенанта, блуждая по комнате, застрял в углу, где стояли грязные коричневые ботинки. «Ясно, он не хочет, чтобы я узнал, где он был до прихода к Шиффелю. Не исключено, что посетил Люка. Что ему там было нужно? Не спрятанные ли семь тысяч марок, которые могли быть частью суммы, украденной на почте? Может быть, между ними возникла ссора…»

— Вы бываете на даче у своего друга?

— Иногда летом, чтобы покататься на лодке.

— А вчера вы там были?

— Разве вчера было лето? И что, собственно говоря, означают все эти расспросы?

— Сейчас кончу. Хотелось бы только знать, когда в последний раз вы видели Люка?

— Несколько дней тому назад. У него отпуск, и он хотел поехать в Берлин.

— К кому?

— Не знаю.

— Он собирался ехать один?

— Не знаю.

— Жаль.

Симош встал, прошёлся по комнате и взял в руки ботинки!

— Если вы коллекционируете старую обувь, сказал Кройцман, — то можете взять.

— Мне действительно очень хотелось бы взять их с собой в институт криминалистических экспертиз. Вы получите их обратно в ближайшие дни.

— И зачем всё это?

Старший Лейтенант подошёл к Кройцману вплотную и заглянул ему в глаза.

— Потому что ваш друг Олаф Люк убит. Потому что его закопали под клумбой осенних безвременников в его саду.

Кройцман промолчал, серьёзно глядя на Симоша.

— Мнё нужно как можно больше узнать о нём и обо всех тех, кто его знал. Я возьму также отпечатки ваших пальцев. И призываю вас говорить мне только правду.

Старший лейтенант медленно, обстоятельно упаковал ботинки Кройцмана.

— Были у Люка враги? Может, он испытывал какие-либо трудности? Может, в последние дни вы и посетили его с целью ему помочь?

— Я ничего не знаю! — Кройцман медленно поднялся с угрожающим видом. — Оставьте меня одного!

— У Люка была подружка, Мануэла Заниц. Вы хорошо её знаете?

— Я с ней редко виделся.

— А вообще у вас много друзей?

— У меня был только один. Только он!

— Да, конечно, — сказал Симош холодно, — поэтому дружеская вечеринка была только вдвоём.

У Кройцмана набухли жилы на лбу, в глазах стоял панический ужас.

— Вот полицейская повестка, — старший лейтенант положил листок на стол. — Завтра в полиции мы всё запротоколируем. — А это — расписка за ботинки.

Уходя, он печально посмотрел на Кройцмана:

— Вы ужасно мало знаете о своём друге.

5

Когда Симош открыл входную дверь, Кристина наливала в стакан горячий чай. Она выжала в стакан лимон и преградила мужу путь на кухню:

— Не входить. Твой лейтенант ждёт тебя у фройлайн Заниц.

— Мой лейтенант может и…

— У него такой неуверенный голос.

— Ольбрихта сбили с толку? Этого только не хватало! У тебя есть что-нибудь горячее?

Она протянула ему стакан. Симош выпил стоя.

— Ну, скоро вернусь. — Он прижал её голову к своей груди и погладил по волосам.

— Да, скоро, — улыбнулась она.

Оба знали, что «скоро» может означать и несколько минут, и несколько суток.

Лейтенант Ольбрихт вышел в коридор ему навстречу. Вид у него был растерянный.

— Я не могу у неё ничего выяснить, — шепнул он Симошу. Из комнаты доносились сдержанные всхлипывания. — Она сидит там и плачет. Боже мой! Лучше залезть в бассейн с голодным крокодилом, чем беседовать с плачущей женщиной.

— Каких признаний вы от неё ждёте?

— Во время обыска квартиры мы обнаружили десять тысяч марок наличными. Они спрятаны, как и на даче, в железной банке.

— Откуда взялись эти деньги?

— Она говорит, будто Люк унаследовал их от своей жены.

— Почему же он запихнул их в железную коробку?

— Банку, — уточнил Ольбрихт.

— Разве есть разница?

— Конечно, только я не разобрался ещё, какая. Итак, он прячет десять тысяч из своего наследства и — может быть, вы сядете? — снимает шестьдесят тысяч со своего пустого счёта. — Последние слова Ольбрихт произнёс особенно громко и членораздельно.

Симош озабоченно посмотрел на него:

— Моя жена тоже заметила, что вы говорите сегодня как-то странно.

Ольбрихт ухмыльнулся.

— Я попробую объяснить ещё раз, — сказал он вполголоса.

— В квартире спрятаны десять тысяч марок, которые Люк якобы унаследовал…

— С какой стати ему прятать деньги? — тихо прервал старший лейтенант.

— Вот именно! Но вместо того, чтобы положить их на свой счёт в сберкассу и получать проценты, он засовывает купюры в железную банку и снимает со своего пустого счёта шестьдесят тысяч марок.

— Махинация с чековой книжкой?

— Да, и притом со своим собственным счётом! С ума сойти можно! И вот я спрашиваю: есть ли связь между спрятанными деньгами и жульничеством с чеками? И что об этом знает сожительница Люка?

— Десять тысяч составляют, вероятно, часть суммы, которую Люк получил обманным путём?

— Нет. Чеки были оплачены банком, лишь два дня назад, а деньги лежат здесь уже давно.

— Так утверждает фройлайн Заниц?

— Нет, это подтверждает пыль на банке. Но где шестьдесят тысяч марок?

— Семь тысяч обнаружены на даче.

— До сих пор мы предполагали, что те деньги имеют отношение к ограблению почты, если Люк совершил его. Но даже если это деньги, добытые в ходе загадочного мошенничества с чеками, то обнаруженное: далеко не исчерпывает всей суммы. Не хватает по меньшей мере ещё пятидесяти трёх тысяч.

— Может, Люк рассовал их повсюду в банках и коробках?

— Большое спасибо. Я криминалист, а не кладоискатель.

— Быть криминалистом, между прочим, значит быть специалистом во многих областях. — Симош слегка толкнул лейтенанта в бок. — Не надо корчить такую кислую мину.

— Разве для нас мало, что через убийство Люка мы выходим на нераскрытое дело об ограблении почты? Так нет, повисает ещё и жульничество с чеками! Кто сможет во всём этом разобраться?

— Мы. Со временем. А теперь пошли.

Мануэла Заниц сидела сгорбившись и закрыв лицо руками.

— У вас тяжёлый день, — сказал Симош, слегка дотрагиваясь до её плеча.,

Тем временем Ольбрихт принёс банку с туго набитыми в ней купюрами.

— И это нужно понять! — Симош осторожно убрал руки девушки от заплаканного лица, — Фройлайн Заниц, а ведь мы с вами уже знакомы. Беседовали, когда было совершено нападение на служащего почты. Помните?

Девушка подняла голову и молча взглянула на Симоша.

— Перед нами несколько загадок, и вы должны нам помочь разгадать их. Скажите, не лучше ли было бы, например, поместить эти десять тысяч в сберкассу, где они, кроме всего прочего, приносили бы проценты?

Мануэла, с размазанной по щекам тушью для ресниц, печально посмотрела на старшего лейтенанта.

— Наверно, Олаф боялся, что до них может добраться его шурин Готенбах, который пытался оспаривать всё, что принадлежало Яне.

— Но ведь ваш друг был официальным наследником?

— Готенбах утверждал, будто Яна оставила завещание, по которому земельный участок: и деньги приходятся на его долю.

— Но ведь завещания не было?

— Откуда я знаю?

Симош подошёл к столу, на котором лейтенант разложил карту города. Рядом лежала чековая книжка.

— Итак, Берлин, — сказал он.

Почти во всех городских районах Берлина почтамты были подчёркнуты красным карандашом. Линии, проведённые вдоль улиц, соединяли их между собой.

— «Маршрут», — подумал Симош. Обернувшись к девушке, он спросил:

— План принадлежит вам?

Мануэла отрицательно покачала головой:

— Должно быть, Олаф принёс.

— Книжка номер два. — Ольбрихт положил на план чековую книжку с номером счёта 6897. — А вот книжка номер четыре, с пятого листа. — Он говорил шёпотом, так что слышно было только Симошу.

— А где отсутствующие листы, и книжки первая и третья? — спросил старший лейтенант тоже шёпотом.

— Оплачены. Но они не были обеспечены.

Лейтенант сообщил всё, что он установил за последние часы. Олаф Люк в почтовом отделении Дрездена открыл чековый текущий счёт номер 6897. Это произошло через несколько недель после ограбления почты — именно тогда Мануэлу Заниц расспрашивали вторично о её друге. Люк внёс 50 марок. За несколько дней до убийства он получил четыре чековые книжки. В Дрездене ни один чек реализован не был. Однако в Берлине, а именно во всех отмеченных на карте почтамтах, Олаф Люк получил наличными. В общей сложности ему оплатили 68 чеков на сумму 60 ООО марок. Кроме того, всплыли необеспеченные чеки безналичного расчёта на сумму приблизительно 3000 марок.

Симош вновь обратился к девушке, безучастно сидевшей в кресле.

— Фройлайн Заниц, вы знали, что у вашего друга имеется чековый текущий счёт в почтовом отделении?

— Подобные вещи меня не интересовали.

— Но если вас интересует, кто его убил, то вам следовало бы быть более откровенной с нами. Мы спрашиваем не из простого любопытства.

Она провела рукой по глазам и высморкалась.

— Я действительно не ломала себе голову над его финансовыми проблемами.

Симош присел около девушки.

— Но вы же вместе жили. В таких случаях неизбежны денежные расходы.

— Он никогда не жадничал. Если мне что-нибудь было нужно, я это получала.

— С кем он ездил в Берлин? — спросил Ольбрихт.

Мануэла откинула назад голову. Слёзы бежали по её большому носу, ручьями стекали к уголкам рта и капали на воротник блузки.

— Я так устала, — сказала она, — оставьте же меня в покое. Я не знаю, с кем он был в Берлине, не знаю, что он там делал. — Вдруг она встала, и голос её зазвучал увереннее: — Я не Яна, которая изводила его. Стоило ему Только направиться к двери, как начинался скандал. «Куда ты собрался? С кем? Когда вернёшься?» Она ему дышать не давала!

Симош вспомнил, как жену Люка описывала фрау Бахман. Ничего удивительного. Чем сложнее характер, тем разноречивее мнения о нём. В таких случаях для Симоша всегда было важно, какие существенные черты человека подчёркивались. Осмысливая их, он дополнял своё впечатление как о говорящем, так и о том, кому давалась характеристика,

— Кто был лучшим другом Олафа? — неожиданно спросил он.

— Дирк Кройцман.

— Он часто приходил сюда?

— Нет. Олаф сам ходил к нему. Кройцер меня недолюбливает.

— Почему?

— Потому что я погубила брак Олафа, как он утверждает. А там нечего было губить.

— Что же связывало вашего друга с Кройцманом? Наверное, всё же не только давняя привычка?

— Таких разных, как они, редко встретишь. Олаф… тот мог быстро что-то придумать, организовать, а Кройцера всегда приходилось тащить за собой, разве что на работу сам ходил. Если бы Олаф не подкинул Кройцеру пару идей, он и в сорок лет не имел бы своей квартиры и торчал у бабушки.

— У него нет подруги?

— Он встречается с девушками, но, как ни странно, на связь не идёт. У бабушки для него было, пожалуй, удобнее. Олаф обеспечивал ему частную клиентуру. Он первоклассный электрик и мог бы грести деньги лопатой, но прежде чем он по своей инициативе постучит в дверь…

— А чем он был дорог вашему приятелю?

— Олаф говорил: «На Кройцера можно положиться, всегда».

Симош рукой пбдал лейтенанту знак, чтобы тот сложил деньги, карту и чековую книжку и вышел из комнаты.

— Нам придётся всё это конфисковать, — пояснил он Мануэле. — Постарайтесь, пожалуйста, вспомнить- с кем ещё, кроме Кройцмана, Олаф встречался в последнее время? Может быть, кто-нибудь о нём плохо отзывался?

Она отрицательно покачала головой.

— Вообще-то вы знали, что Люк прятал на даче в железной банке семь тысяч марок?

— Нет, — сказала она равнодушно.

— Как вы полагаете, откуда у него эти деньги?

— Может быть, задаток от господина Шиффеля, который хотел купить земельный участок.

На улице Ольбрихт уже не сдерживал удивления.

— Вот это штука! Жульничество с чеками своего собственного счёта! Я вообще больше ничего не понимаю.

— Пошли на работу, — предложил Симош, — и обдумаем дело спокойно. Нам необходимо направить расследование в нужное русло.

— Сегодня вечером мне уже ничего не полезет в голову. — Ольбрихт зябко запахнул слишком широкое для него пальто. — Ничего, пока не поем, я и так тощаю изо дня в день.

— Зато воротник вашей рубашки становится всё туже и туже. Я весь день собирался вам об этом сказать. Пошли в гуляшную, я приглашаю.

Они уселись в Небольшой нише, где могли разговаривать спокойно, без помех. Старший лейтенант заказал два супа, два гуляша и пиво. Ольбрихт обрёл дар речи лишь после того; как проглотил суп.

— Это. мой завтрак, — пояснил он, — теперь поем обед, а затем выпью ужин. Ну и денёк сегодня!

— Если бы у нас не было ничего более важного, — сказал Симош, — то мы обстоятельно поговорили бы о вашем образе жизни. Лейтенант отмахнулся:

— Займёмся-ка лучше Люком. Не мог же он ездить через весь Берлин от почтамта к почтамту на общественном транспорте?

— Может быть, он взял машину напрокат или использовал без разрешения.

— Если он проворачивал это дельце один, то мог взять также такси. Так или иначе, ему нечего было скрывать, ведь он жульничал с чеками собственного счёта и предъявлял собственное удостоверение личности. Был ли он вообще в здравом уме?

— Это мы уже не узнаем. Во всяком случае он не мог не учитывать, что через два-три дня его арестуют.

Официант подал гуляш, ели его молча. Ольбрихт первым опустошил свою тарелку, после чего заявил:

— Если у него и был соучастник, то что-то между ними пошло вкривь и вкось и они повздорили.

Симош пожал плечами, продолжая жевать.

— Однако если он провернул это дельце в одиночку, — продолжал рассуждать Ольбрихт, — то он самый большой пройдоха, какого я когда-либо встречал.

— Он мёртв.

— Уже случалось, что мёртвый оказывался вовсе не тем, за кого его принимали…

— Сейчас мёртв Олаф Люк, — возразил старший лейтенант. — В одиночку он всё это проделал или нет, намерение у него могло быть только одно — уехать из республики. Здесь где бы он мог прятаться, даже с фальшивыми документами?

— Но ведь он хорошо устроился. Подружка, квартира, наследство.

— До мотивов, которые им двигали, мы ещё докопаемся.

— Кстати, о том, что он хотел смыться, свидетельствует также продажа садового участка.

— Всё проверим. Я свяжусь с компетентными людьми. Кроме того, выясним, была ли у Люка возможность поехать в Берлин и там ездить от почтамта к почтамту на машине.

— Мы? — спросил Ольбрихт с преувеличенным интересом.

— Вы, — отрезал старший лейтенант. — Соберите также сведения в салоне «Фигаро». Не буду возражать, если используете повод для приведения в порядок своих волос. Ольбрихт ухмыльнулся, но сразу же снова стал серьёзным.

— Может быть, Люк вовсе не знал, что на его счёте нет денег? Как вы думаете?

— Но ведь, кроме него, никто не снимал деньги со счёта.

— Это ни о чём не говорит. Может быть, кто-то не положил деньги на его счёт. Кто-то, на кого он надеялся и кто его надул.

— И убил, — добавил Симош. — Такой вариант возможен. Итак, рано утром вы едете в Берлин тем же путём, что и Люк, разговариваете с почтовыми служащими, показываете фотографии.

— Чьи?

— Каждого, кто, как мы установили, является знакомым Люка.

Шурин Вольфрам Готенбах, директор Шиффель, который хотел

купить садовый участок Люка, Дирк Кройцман, который посредничал в этой сделке, фройлайн Мануэла Заниц. И минуточку… — Симош встал, подошёл к официанту и спросил, где можно позвонить по телефону. Он набрал номер домашнего телефона вахмистра Шульца.

— Да, слушаю, — ответил заспанный голос.

— Извини, Райнхард, — сказал Симош. — Сон перед полуночью, как известно, самый здоровый, но мне срочно нужно кое-что узнать. Когда фройлайн Заниц пришла к тебе, в участке находилось несколько задержанных парней и один из них оказался знаком с нею. Кто это был?

— Понятия не имею. — Слышно было, как Шульц зевает.

— Ну подумай.

— А, вспомнил. Она знакома с Андреасом Билеке.

— Через Люка?

— Она сказала, что раза два Люк приводил его домой.

— Тебе что-нибудь о нём известно?

— Молодой человек, двадцать с небольшим. Задержан впервые. Очень любит разевать рот. Когда подростки устроили из парка туалет, его с ними не было, он появился позже, но стал разыгрывать перед нами такого смельчака и говорить такие глупости, что пришлось забрать его с собой. Работает он водителем грузовика. Где — не помню.

Вернувшись к Ольбрихту, Симош сказал:

— Соберите информацию о некоем Андреасе Билеке и возьмите с собой в Берлин также его фотографию. Кроме того, необходимо установить имя бывшей приятельницы Рандольфа. Попытайтесь побольше разузнать о ней и достаньте её фотографию тоже.

Они допили пиво. Симош расплатился.

— Завтра воскресенье, святой день, — вздохнул лейтенант.

— У вас ещё останется время постирать свои рубашки. А теперь простите меня. Мой план предусматривает ещё посещение одного директора и одного бара.

6

В ответ на слова «криминальная полиция» Юстус Шиффель, бросив на посетителя быстрый вопросительный взгляд, предложил ему войти. Старший лейтенант поблагодарил, снял пальто и шапку, с интересом рассмотрел свежепроделанную дырку в стене и последовал за хозяином квартиры в гостиную.

На полу лежал толстый мягкий ковёр. Изысканная, тщательно подобранная мебель должна была производить впечатление на любого посетителя. Особым предметом роскоши являлась печь из старинных изразцов, расписанных пейзажами.

— Ей около ста лет, — пояснил Шиффель. — Иногда я смотрю на неё и думаю, что, несмотря на свою старость, она не стала менее красива. А человек…

Хозяин дома жестом предложил посетителю сесть в кресло. Симош сел и стал молча, внимательно разглядывать директора. Высокий, широкий лоб, чётко выраженный затылок, тяжёлый подбородок. Тем временем Шиффель наводил порядок на секретере, заваленном заметками, чертежами, скоросшивателями.

— Вы работаете даже в субботу? — начал старший лейтенант. Он редко сразу сообщал причину своего визита — адаптировался к обстановке.

— Иногда я работаю до поздней ночи, — ответил директор и, подмигнув, добавил: — Я тщеславен. Раз достиг поста руководителя, хочу стать хорошим шефом. И хотя имею освобождение по болезни, не могу отложить работу. Только прошу вас, не выдавайте меня никому. — Он сложил бумаги в ящик секретера и достал два бокала. — От глотка красного вина вы наверняка не откажетесь?

— Почему я должен отказываться? — Симош улыбнулся. — Моя служба тоже рождает жажду.

Шиффель принёс бутылку малаги.

— Господин Шиффель, — начал старший лейтенант. — Вы, хотели приобрести земельный участок?

— Да. Я присмотрел себе участок на берегу реки с гаражом и даже с яхтой.

— Кто продавец?

— Олаф Люк.

— Продажа уже состоялась?

— Мы договорились. Однако господин Люк, кажется, не торопится.

— То есть?

— Он обещал вчера вечером быть у меня со всеми необходимыми документами. Я уже занял очередь к нотариусу, на один из дней будущей недели. К сожалению, господин Люк не сдержал слова, не пришёл.

Шиффель поднял бокал, призывая Симоша присоединиться, и они вместе выпили.

— Откуда вы знаете Люка?

— Мы познакомились через электрика нашего предприятия, Кройцмана. Он мне намекнул, что продаётся садовый участок, и я сразу ухватился за идею купить его. Господин Люк, кроме всего прочего, отличный парикмахер. Ловкий, обходительный, приятный. — С лёгкой гримасой Шиффель добавил: Непонятно, почему он до сих пор не даёт о себе знать.

— Люк вчера вечером был убит.

— Убит?!

— Его убили и закопали на том участке, который вы собирались купить.

Шиффель побледнел. Старший лейтенант ожидал, что он начнёт оправдываться, доказывать, что не заинтересован в смерти Люка, но директор молчал.

— Если вы знаете что-нибудь ещё о Люке и круге его знакомств, то должны мне рассказать.

Оцепенение, охватившее Шиффеля вначале, постепенно уступало место какой-то беспомощной расслабленности.

— Вряд ли я смогу вам чем-нибудь помочь, — сказал он. — Знаю лишь одно: если Люка убили до двадцати часов, у меня нет алиби.

— Где вы всё же были?

— Здесь, в этой комнате. С компрессом лечебной грязи «Фанго» на плечах, закутанный в шерстяной плед. Это рекомендованное мне врачом средство борьбы с артрозом. У меня был такой вид, в каком лучше не показываться ни друзьям, ни знакомым. В последние дни я чувствовал себя так плохо, что врач был вынужден дать мне освобождение от работы.

— К вам никто не приходил, кто мог бы засвидетельствовать, что вы находились дома?

— Визит ко мне несколько запоздал. У меня есть алиби лишь с двадцати часов пятнадцати минут.

— И кто же к вам приходил?

— Коллега Кройцман. Я попросил его провести освещение в перестроенную ванную комнату.

— Вам ничего не бросилось в глаза в поведении Кройцмана?

— Трудно сказать… — медлил Шиффель. — Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы сразу заметить разницу в его поведении. Но он показался мне возбуждённым. Он был похож на человека, который делает одно, а думает о другом. Это отметила также моя знакомая, фрау Лампрехт, которая заглянула ко мне позже. Она заведующая кадрами на нашем предприятии, поэтому также знает Кройцмана.

— Вы обещали ему вознаграждение за посредничество в сделке?

— Он друг господина Люка… — Директор умолк. — Был его другом. Господин Люк полагал, что это, мол, его дело, что он сам…

— Вы не знаете, не ездил ли Кройцман в последнее время в Берлин?

— Этого я не знаю. У меня своих дел по горло.

— А вы сами когда в последний раз были в Берлине?

— Мой артроз едва позволяет мне доковылять до кабинета врача, — ответил Шиффель с прискорбной улыбкой.

Симош поднялся и поблагодарил за сведения. Он стоял уже в дверях, когда директор спросил его с сомнением:

— Олаф Люк закопан на своём участке?

Симош второпях кивнул.

Дежурная у столика администратора отеля протянула ему конверт с запиской: «Вы найдёте меня в баре. В. Готенбах». Старший лейтенант разделся и направился в бар. Маленький человечек в чёрном костюме с большим ярко-жёлтым галстуком преградил ему дорогу:

— К сожалению, переполнено, мой господин.

Симошу редко приходилось слышать угрозу, выраженную в вежливой форме.

— Для меня всегда найдётся местечко, — он опустил руку в карман.

Коротышка неправильно понял этот жест, ожидая монету.

Симош покачал головой — от меня, мол, не получишь — и сунул коротышке под нос своё удостоверение.

Прочитав и поняв, в чём дело, тот залепетал:

— Ради бога! Давайте я незаметно выведу кого вам надо…

— Не делайте такое испуганное лицо, — предостерёг старший лейтенант, — что подумают ваши гости? Итак, улыбнитесь и посторонитесь.

Коротышка поправил свой жёлтый галстук, растянул рот в улыбке и, наклонив голову, пропустил Симоша в зал.

У двери Симош на минуту остановился и закрыл глаза. Лишь после этого он смог видеть в полумраке. Колонны обрамляли небольшую круглую танцплощадку. За ней весь зал был разделён на ниши. Как показалось Симошу, ниши эти можно было монтировать по-разному. Для многих посетителей они представляли собой острова уединения.

Готенбаха нигде не было видно. У стойки бара тоже. Заиграла музыка, и к танцплощадке двинулись первые пары. Симош фланировал от колонны к колонне, преследуемый жадными взорами трёх девиц, которые сидели на одном из «островов», напрасно надеясь выйти из уединения. Певец взял микрофон и душераздирающе завыл, превознося преимущества постели в пшеничной ниве. Тут старший лейтенант и обнаружил Вольфрама Готенбаха. Он сидел среди молодых дам, щебетавших по-английски. Взгляд его был туманным, улыбка, которой он одаривал дам, производила впечатление нарисованной. Симош положил руку ему на плечо и поклонился дамам:

— Мы хотели поговорить друг с другом…

— Точно, — Готенбах. залпом опустошил свой бокал.

— Вы пьяны.

— Чтобы застать меня пьяным, вы пришли слишком рано.

— Who is that[2]? — спросила одна из дам, пристально глядя на Симоша.

— Му friend[3], — ухмыльнулся переводчик.

— Пошли. Мы поговорим в вашем номере, — Симош. настойчиво потянул Готенбаха за рукав.

— How nice! Your friend is also my friend[4]. — Дама подмигнула Симошу.

Готенбах поднялся.

— Please, excuse me, ladies. My friend has got some problems[5]…

Теперь он сам положил руку Симошу на плечо и не убирал её, пока они не исчезли в дверях. Казалось, будто он выталкивает Симоша из бара. У смотревшего на них коротышки в ярко-жёлтом галстуке отвисла челюсть.

В фойе Готенбах снял руку с плеча Симоша и, кивнув дежурившим девушкам, крикнул:

— Если дядя Вольфрам завтра в восемь не выйдет к завтраку, спустите его вниз!

Девушки захихикали, только блондинка со светлыми холодными глазами серьёзно сказала:

— Просьба разбудить вас, господин Готенбах, записана.

— Вы всегда были и остаётесь жемчужиной этого отеля, — ответил переводчик с лёгким поклоном и последовал за Симошем в лифт, дверь которого распахнулась перед ними.

— Так, — сказал он, пока они поднимались наверх, — конец веселью. — Он глубоко вздохнул. Взгляд его неожиданно стал ясным и вызывающим.

«Он и вполовину не так пьян, как показалось мне вначале, — подумал Симош. — Надо быть начеку. Этот человек способен положить меня на обе лопатки.»

В номере Готенбах закурил сигарету, сделал несколько затяжек и сам начал разговор:

— Надеюсь, вы не думаете, что я имею какое-то касательство к убийству?

— Меня интересует, в каких отношениях вы были до своим шурином. Не осложняйте дело, господин Готенбах, и говорите правду. В конце концов я всё равно узнаю, что правда, что нет. Зачем вы приходили к нему на дачу? Не рассказывайте мне сказку, будто туда послала вас его приятельница. Она сама точно не знала, где он.

— Ну хорошо. Я договорился с Олафом встретиться на даче.

— Вечером, когда мы нашли его труп, или, может быть, накануне?

— Именно тем вечером и именно в то время, когда я там появился.

— Что вам было нужно от шурина?

— Решить вопрос о наследстве. — В ответ на выразительный взгляд Симоша Готенбах продолжал с ещё большим жаром: — Когда он познакомился с Яной, он был нулём. Я не знаю, почему вы о нём так печётесь…

— И всё же, — вставил Симош, — мне важно узнать о прошлом Люка как можно больше.

— Яна была очень одинока. С тех пор, как её оставил первый муж, для неё существовали только её пациенты.

— Кем был её муж?

— Учёный. У них был ребёнок, который умер в раннем детстве от опухоли головного мозга. После этого она больше не решалась иметь детей.

— Почему этот человек её покинул?

— Он был иностранцем и возвратился к себе на родину.

— Разве ваша сестра не могла этого предвидеть?

— Может быть, она переоценила себя. Вероятно, многое сложилось бы иначе, если бы ребёнок не умер. В общем, потерять и ребёнка, и мужа — это оказалось ей не по силам.

— Она сразу после тех событий обратила внимание на Люка?

Готенбах отрицательно затряс головой:

— Нет. Она жила как растение, о котором никто не заботится. То есть увядала. Да, иначе это никак не назовёшь, она увядала. Никакой жизнерадостности, свежести, никакой инициативы в личных делах. Только работа. Она замещала коллег, брала ночные дежурства. Она принадлежала клинике, как скальпель принадлежит операционной. Худела, бледнела, у рта её пролегла глубокая скорбная складка. И вот однажды с Люком произошёл несчастный случай…

Темнота породила страх. Олафу Люку казалось, что вокруг никого нет. Головная боль становилась невыносимой. Страх сжал сердце в болезненный комок. Он попытался нащупать кнопку звонка. И тут кто-то просунул руку ему под затылок и осторожно приподнял его голову. Что-то прохладное коснулось губ, на язык полилась жидкость. Он глотнул. Сквозь серую пелену увидел внимательные глаза. Голова его медленно опустилась на подушку. И тут ему опять стало страшно. Глаза снова приблизились к нему. Их взгляд излучал силу, снимал подавленность, успокаивал. Постепенно вокруг глаз обрисовалось лицо, энергичное и озабоченное. Материнское лицо. И он заснул.

С того часа это лицо поддерживало его, будило в нём то, что одни называют волей к жизни, другие — надеждой или верой в будущее…

Однажды женщина в белом халате, лицо которой показалось ему знакомым, сказала:

— Моя фамилия Готенбах. Вы ещё побудете у нас. Как долго — это зависит и от вас также.

Состояние Люка улучшалось медленно, но, как считали медики, в пределах нормы. Когда ему разрешили вставать, он попытался везде, где мог, быть полезным. Вскоре у него установились дружеские отношения и с медсёстрами, и с персоналом столовой. Он без конца слушал сплетни о больных и врачах, при этом отметил, что о фрау докторе Готенбах сплетен не существует. У неё умер ребёнок, она потеряла мужа, больше о ней ничего не знали.

Люк видел её в клинике чаще, чем других врачей. Тугой пучок на затылке делал её лицо строгим, нос острым. Замечательными были только глаза. Она никогда не улыбалась, хоть и была всегда дружелюбна и добра. Люк представлял себе, как она приходит домой поздно вечером или рано утром с ночного дежурства, в изнеможении падает на кровать, после короткого сна быстро что-нибудь съедает и снова спешит в больницу. Хотя её и нельзя назвать красавицей, Люку всё же казалось, что жизнь слишком бесцеремонно обошлась с этой женщиной. Останавливается она хоть иногда перед витриной магазина? Интересуется фильмами, музыкой? Как отреагирует, если с ней заговорит незнакомый мужчина?

Накануне дня, когда его должны были выписать, она пригласила его к себе для последней беседы. Прощаясь, он сказал:

— Чем я вам обязан, вы знаете лучше меня. Наверно, ни один человек не в состоянии сделать что-то такое, что было бы достойным вознаграждением его врачу. Но мне так хотелось бы доставить вам хоть небольшую радость!

— Вы давно уже нетрудоспособны, господин Люк, ответила она, — Поэтому в ближайшие недели вам надо соблюдать предписанный мною режим так же, как здесь, в больнице. И тогда вскоре я смогу с радостью констатировать, что вы полностью здоровы.

Вдруг он спросил:

— Вы любите слушать музыку?

— Да. Но время… — она улыбнулась, как бы извиняясь.

— На этой неделе я приду с билетом на концерт или в оперу. Вы примете моё приглашение, правда?

— Самоуверенный молодой человек. Главврач поставил бы вас на место.

Но я благодарю вас.

… В фойе было много народу. Люди стояли, разговаривая, группами, листали программки или украдкой смотрелись в стенное зеркало. Недалеко от кассы что-то искала в своей сумочке высокая стройная женщина. Она была в длинной тёмно-синей бархатной юбке, на которой полыхали розовые языки пламени, и в соответствующей по цвету блузе. Декольте слегка приоткрывало её маленькую упругую грудь. Тёмные волосы, заколотые на затылке, мягкими весёлыми кудряшками спадали на лоб и виски.

— Добрый вечер, господин Люк, — сказала она.

Он мысленно попытался натянуть на неё халат, стереть с лица нежную улыбку. Представил её себе бледной, с поджатыми губами, с туго закрученными в узел волосами. Нет, это была другая женщина! Но глаза!… Он узнал её по глазам.

Люк поблагодарил её за приход. Вначале он думал, что будет говорить с ней о её работе в клинике, заранее приготовил слова для женщины, которую боготворил и одновременно жалел. Теперь же он поднёс её руку к губам и поцеловал:

— Вы очаровательны!

— Как же это вам удалось организовать? Я должна была сегодня выйти на ночное дежурство вместо одной коллеги.

— Я задал вашему главному врачу только один вопрос.

— Какой же?

— Сколько ему ещё потребуется времени, чтобы закончить свой эксперимент.

— Какой эксперимент?

— Он тоже захотел это узнать, и я сказал: эксперимент по превращению человека в робота.

— Несчастный! Он сам, лично передал мне этот билет с приветом от вас. А завтра обещал пересмотреть план работы. Вы произвели в нашем отделении своеобразную революцию.

В концертном зале Люк незаметно рассматривал её и не переставал удивляться: как это может быть, чтобы под врачебным халатом скрывалось столько привлекательного!

После концерта она отклонила предложение выпить с ним рюмочку вина, но обещала отблагодарить его за приглашение и попросила дать ей номер телефона салона «Фигаро».

— Это был чудесный вечер! — сказала она, захлопывая перед его носом дверь своей квартиры.

В ближайшую пятницу она позвонила в салон «Фигаро» и пригласила его на чашку кофе в субботу вечером — если он, конечно, свободен.

Молодая привлекательная женщина, рядом с которой он сидел в концертном зале, вновь и вновь превращалась в его памяти в лишённую прелести медичку с измождённым лицом. «Не связывайся с ней, — говорил он себе. — Всю жизнь ты избегал сложностей и только выигрывал от этого». Он попытался возродить в себе чувство благодарности и преклонения прежде всего перед врачом, который помог ему в самые мучительные ночи. «Если идти к ней в субботу, то следует вести себя скромно и сдержанно. А может, не ходить? Но зачем причинять ей боль, оставив сидеть одну за накрытым столом? Если я и пойду к ней, то сделаю это исключительно из желания доставить ей маленькую радость». Так он рассуждал, но в глубине сердца знал, что это — лишь первая уступка большому искушению.

Яна встретила его в скромном домашнем платье. Как тонко оно подчёркивает её фигуру, он понял гораздо позже. Пирог она испекла сама, и он невольно подумал: значит, это она тоже умеет. Они непринуждённо болтали обо всём, что приходило в голову. Яна попросила его поставить пластинку на свой вкус, если такая найдётся. Его же больше пластинок заинтересовал стереопроигрыватель. Это была самая последняя модель.

Выйдя из-за стола, она предложила небольшую прогулку на берег Эльбы. Стоял май, день был необычно тёплым.

Пока она переодевалась, Олаф Люк спокойно осмотрел комнату. Мебель элегантная и очаровательная, как сама Яна. Какая это эпоха, его не интересовало. Угловой шкаф. Цветное стекло. Стенка, Аквариум. Как убого в сравнении со всем этим выглядела его комнатушка со случайно собранной мебелью. Ему всегда хватало денег только на текущие расходы, на приобретения ничего не оставалось. И кто пользуется всем этим комфортом? О рыбах заботится соседка. Стереопроигрыватель наверняка молчит неделями. Маленький и устаревший телевизор в углу казался здесь реликтом. Просто горе! Жаль, женщину, жаль её неиспользованные возможности.

Хозяйка дома появилась в дверях в белых джинсах, голубом, хорошо сидящем на ней свитере. Волосы завязаны конским хвостом, на лбу кудряшки, в меру наложена косметика.

Превращения одно за другим: дама, хозяйка дома, бесшабашная девушка, Демонстрация квартиры, дачи, яхты… Отдаёт ли она себе отчёт во всём этом? Может быть, её действия порождены бессознательным стремлением за несколько часов совместного пребывания пустить в ход всё, что месяцами не находило применения? Может, она и не подозревает о соблазне, который исходит от неё?

После того как они побывали на даче, Яна пригласила Люка на ужин, и он вновь оказался в её квартире. Потягивая вино из хрустального бокала, он думал о том, что договорился встретиться с Дирком Кройцманом в пивном баре «Шарфе Экке». Ему, парикмахеру Олафу Люку, следовало бы те-перь. встать, пролепетать слова благодарности и исчезнуть. Мир фрау доктор Готенбах был не его миром. Однако он продолжал сидеть: ведь можно открывать для себя и новые миры.

«Но в понедельник эта очаровательная женщина снова натянет белый халат, потом, озабоченная и усталая, либо вернётся в свою великолепную квартиру, либо останется на ночное дежурство. Врач и женщина всегда будут мешать друг другу. Не осложняй себе жизнь, Люк, встань, поблагодари и иди прочь!

А почему бы не помочь ей развеять одиночество? Не обязательно связывать с ней судьбу. Хотя это было бы неплохо. Разве они не могут подойти друг другу? А если помочь ей вернуться в ту жизнь, которая называется нормальной жизнью женщины? Нет! У тебя никогда не было обязывающих любовных связей. Иди-ка ты отсюда, пока не поздно!»

Он вспомнил, один фантастический фильм. В комнате собралась компания. Люди хотят покинуть комнату, но никому не удаётся пройти через дверь — удерживает какая-то невидимая магическая сила. Сначала это вызывает смех, удивление, затем — упрёки, истерические вспышки, взаимное духовное истязание.

Он поднялся почти одновременно с Яной, сделал шаг к двери, остановился и обнял её.

— Я люблю тебя, Яна.

Он не лгал. Это была правда момента, сиюминутная правда.

Через несколько недель по пути в Тюрингию Вольфрам Готенбах посетил свою сестру. Втроём они безмятежно провели выходные дни на садовом участке Яны и в понедельник вернулись в город.

Когда проходили мимо витрины магазина мужской одежды, Люк пошутил. обращаясь к Яне, которая повисла у него на руке:

— Сейчас я тебе покажу коллекцию образцов великолепных мужчин.

— Не вводи меня в искушение, — засмеялась она.

— Но именно этого я и хочу. — Он потянул её к витрине. — Посмотри-ка. Один шикарнее другого.

— Они выпучили глаза, как дохлые карпы.

— Зато какие у них костюмы, милая! А материал!… Особенно вон тот, голубой, посмотри повнимательней, у него же цвет моих глаз!

— Действительно, — радостно подтвердила Яна. — А почему бы тебе его не купить?

Он поцеловал её в кончик носа и шепнул на ухо:

— Истуканы не разрешат мне взять его.

— Надо рискнуть.

Яна попросила брата пойти вперёд и занять для них места во дворце культуры, а сама вошла с Люком в магазин.

Вечером Готенбах ещё раз заглянул к сестре. Люка не было.

— Скажи, а где же Олаф?

— Вышел.

— В костюме, купленном тобой, но без тебя?

— У меня ночное дежурство.

Готенбах взял в ладони её лицо, приподнял.

— Боже мой, а я думал, ты счастлива.

— Я счастлива, — ответила она твёрдо.

— Посидим ещё пять минут, потом я провожу тебя в клинику. Ого! — удивился он, — Ты купила себе кассетный магнитофон?

— Это идея Олафа.

— Олаф! Олаф! — повторил он раздражённо. — Твой телевизор тоже его не устраивал? Ему нужен цветной, да?

— Дело ведь не в вещах. Когда я вижу, что он счастлив со мной, жизнь для меня прекрасна.

— Он даёт тебе деньги?

— Зачем это? Я сама достаточно зарабатываю.

— Давай всё же поговорим. Первое опьянение, как я полагаю, уже улетучилось, по крайней мере у него. Он всё чаще и чаще будет уходить из дома без тебя.

— Неправда! — возразила она. — То, что в одно прекрасное время первое опьянение улетучивается, это нормально. Но у него осталась ко мне глубокая симпатия, это же чувствуется.

— Любовь слепа, — сказал Готенбах почти раздражённо… — Яна, вы совершенно разные люди! По духовному миру, да и по характеру.

— Но говорят также, что любовь может двигать горы. Постепенно я приобщу его к своему духовному миру.

Времени было вполне достаточно, и они пошли в клинику пешком. Готенбах взял сестру под руку, она прильнула к нему.

— Теперь у меня в жизни всё в порядке, — сказала Яна, — и любое изменение было бы для меня несказанным горем. Кроме того, меня совсем не прельщает такое занятие в свободные часы, как решение мировых проблем с глубоко интеллектуальным человеком. В эти часы мне хотелось, бы быть просто женщиной, женой Олафа.

Из Тюрингии Готенбах мог бы поехать прямо в Плауэн, но какое-то внутреннее беспокойство снова привело его к сестре. Вечером, около восьми, он позвонил в её дверь. На ней было длинное платье и узкий золотой браслет на руке.

— Ты уходишь?

— Нет. Я как раз накрыла стол к ужину. Сейчас придёт Олаф.

В гостиной на маленьком круглом столе стояли серебряные приборы. Жалюзи в комнате были опущены, горели свечи.

— Батюшки мои! — Готенбах был поражён. — У вас каждый день так? А я постоянно в разъездах, слоняюсь по гостиницам… Где Олаф?

— На пороге. — Яна услышала, как он вставляет ключ в дверной замок, и поспешила в коридор.

— Привет, моё сокровище! — Люк вручил ей букет роз, поднял её на руки и понёс в гостиную. — Добрый вечер, Вольфрам. — Бережно посадив Яну в кресло, он пожал Готенбаху руку. — Хорошо, что ты нас не забываешь.

Яна пригласила к столу, подала ужин. Олаф открыл бутылку вина. Они ели и болтали. Яна не спускала с Олафа глаз.

— Твоя сестра, — сказал он Готенбаху, — чудесная женщина. Она умеет создавать условия для жизни! — Его взгляд скользил по мебели в стиле рококо, по бронзовому подсвечнику, хрустальным бокалам, мягким коврам. Потом он посмотрел на Яну, которая непринуждённо и самодовольно разлеглась в кресле.

— Я воспринимаю всё это как красивое только в том случае, если могу делить это с кем-нибудь, — сказала Яна. — В мире так много эгоизма! У нас в клинике есть старушка, у которой в голове после несчастного случая путаница. Теперь никто не хочет забирать её домой. Просто не знаю, как с ней быть…

— Для этого имеются специальные дома. — Олаф пожал плечами. — Милая, врача следовало бы оставлять в больнице.

Она хотела возразить, но он быстро продолжал:

— Иногда я задумываюсь, что бы ты делала, если бы снова оказалась одна, как прежде. Наверное, ночи напролёт ломала бы себе голову над разными проблемами, и не только касающимися жизни той старушки! Настанет время, когда я научу тебя смотреть на вещи моими глазами. У меня вовсе нет желания стоять навытяжку перед благородством и скромностью. — Он включил магнитофон. Послышалась лёгкая музыка. — Сегодня, пьян и завтра пьян…

Сбитая с толку, Яна молча смотрела на него,

— Предложение! — Люк за руку поднял её с кресла. — Пошли куда-ни-будь танцевать. Вольфрам, пойдёшь с нами?

— Отличная идея.

— Не получится. Мне завтра в первую смену, — сказала Яна.

— Мне тоже, но мы успеем вернуться. — Люк поцеловал её в голову. — Пошли, ребята, мы, устроим себе весёленькую ночку!

— Нет, Олаф, не сегодня, — попросила Яна. — Завтра с утра у меня очень сложные обследования…

— Проклятый больничный тон! — Люк отпустил её руку. — Ну ладно, фрау доктор. — Он изобразил нечто похожее на поклон и засмеялся.

— Я уверен, что без меня тот вечер у них прошёл бы совсем иначе, — сказал Вольфрам Готенбах.

— Да-да, золотая клетка, — рассуждал Симош. — Люк чувствовал, что шаг за шагом вползает в неё, и всё же не мог устоять.

— Однако в конце концов он нашёл возможность не только ускользать из неё через прутья решётки, если использовать вашу образную терминологию, но и прихватывать с собой деньги.

— Несмотря ни на что, ваша сестра вышла за него замуж, — констатировал старший лейтенант.

— Она была слишком легковерной и не сумела раскусить его коварство. Это он хотел жениться на ней и стать совладельцем её имущества и добился своего. Каким образом? Заявил, что вынужден, мол, расстаться с ней, так как она даёт ему почувствовать, что он всего-навсего парикмахер и, следовательно, ей не ровня. И Яна, доказывая свою беспредельную любовь, вышла за него замуж. Каков же результат? Он стал вести себя ещё наглее.

— Расскажите подробнее, — попросил Симош, но Готенбах отрицательно затряс головой:

— Нет. Я хочу забыть. Яна умерла, да и он теперь тоже мёртв.

— Он убит. Кем? Как вы думаете?

— Мной! — Готенбах резко встал и забегал по комнате. Слишком громоздкий для стандартного номера отеля, он натыкался на мебель. — Я мог бы его убить! Но не сегодня или вчера, а в тот момент, когда мы нашли Яну в её комнате лежащей поперёк кровати, окоченевшую. — Вдруг он остановился перед Симошем. — Мне безразлично, кто его убил. Мне безразлично, найдёте вы убийцу или нет. Думайте обо мне что хотите, но я рад, что он сдох!

Симош молчал, ожидая, пока Готенбах успокоится и снова сядет, и только после этого снова начал задавать вопросы.

— Почему вы хотели поговорить со своим шурином на даче, а не в его городской квартире?

Готенбах зло посмотрел на старшего лейтенанта.

— Ну как же вы не понимаете? Из-за женщины, в квартире которой теперь живёт Люк, ушла из жизни моя сестра!

— Вы хотели решить вопрос о наследстве?

Я хотел попросить его уступить мне земельный участок Яны. Можете считать меня сентиментальным, но там она была счастлива, и мысль, что он возит туда другую, оказалась для меня просто невыносима. Я был готов возместить ему всю стоимость участка.

Возместить стоимость. Симош вспомнил предположение лейтенанта Ольбрихта о том, что Люка могли обмануть, сообщив, что деньги на его счёт переведены. А может, Люк хотел продать земельный участок дважды? Один раз — своему шурину, другой — директору Шиффелю? А потом с этими деньгами, а также с шестьюдесятью тысячами, добытыми путём жульничества с чековой книжкой, бежать на Запад? Пока, во всяком случае, ясно одно: Готенбах питал к Люку смертельную ненависть.

— В последнее время вы бывали В Берлине?

— У меня были дела в Генеральной дирекции бюро путешествий.

— В столицу вы ездили вместе со своим шурином или встретились с ним там?

— Ни то, ни другое.

— А где вы были вчера вечером?

— Здесь, в отеле. — Готенбах посмотрел на часы. — Хотя завтра воскресенье, у меня очень напряжённый день…

— У меня тоже. И если я установлю, что вчера вечером вас в отеле не было, то завтрашний день станет для вас ещё и очень неприятным.

Расставшись с переводчиком, Симош спустился вниз, подошёл к столику администратора и стал ждать, когда он сможет поговорить с серьёзной блондинкой, котор;ан столь официально записала просьбу Готенбаха разбудить его.

— Мне нужна справка, — начал он. — Когда конкретно господин Готенбах ушёл вчера вечером из гостиницы?

— Мы не следим за проживающими у нас. — Взгляд блондинки был неприветлив.

— Жаль. По крайней мере в данном случае. Он протянул ей своё удостоверение. Она мельком посмотрела.

— Я вечером не работала.

— Опять жаль. Никто не мог бы сообщить мне что-нибудь о времяпрепровождении Готенбаха в последние дни?

Следовало установить, был ли переводчик на садовом участке своего шурина вечером в день убийства или нет. Если был, то нужно его попросить описать последние недели и дни его сестры, её отчаяние, нужно, чтобы он заговорил о моральной вине Олафа Люка в её. смерти. Тогда какой-нибудь фразой, необдуманным словом он наверняка выдаст себя. Если, конечно, он убийца.

7

Сон — предатель. На лице спящего Симоша можно было прочесть то, в чём старший лейтенант никогда бы не сознался, — тяжесть усилий, затраченных в течение напряжённого рабочего дня, и отвратительные переживания. Он задремал в кресле. Жена провела рукой по его волосам, и он проснулся.

— Девочка моя! — Симош протёр глаза и зевнул. — Я сегодня чудесно провёл время. Был на берегу Эльбы, на садовом участке, где цветёт осенний безвременник, выпил кофе с одной пожилой дамой, затем побывал в баре и поднялся с господином в его гостиничный номер.

Кристина рассмеялась:

— Столько развлечений, как у тебя на твоей работе, у других людей не бывает даже вовремя отпуска.

С утра в понедельник Симош поручил одному из сотрудников проверить ещё раз алиби Готенбаха, его образ жизни и финансовое положение. Потом позвонил криминалисту. Нужно как можно быстрее исследовать ботинки Дирка Кройцмана. Однако криминалист оказался на совещании.

Симош разочарованно положил телефонную трубку на аппарат, и тут в кабинет вошёл лейтенант Ольбрихт.

— С добрым утром, шеф, — сказал лейтенант весело.

— О том, что оно доброе, не может быть и речи. Да и вообще утро уже кончается. Где это вы пропадали?

— У прекрасной Аннерозе, Я потратил полвоскресенья на её поиски. Это та самая дама, которая оставила на участке Люка безупречные отпечатки подошв обуви тридцать девятого размера. Она сейчас ждёт у двери, когда мы её допросим.

— Сначала доложите, что вы о ней узнали.

— Пять лет назад она была любовницей Рандольфа, соседа Люка по садовому участку. Замужем, работает в садоводческом управлении, имеет четырёхлетнего сына. Семья на вид крепкая, репутация хорошая, претензий по работе нет.

— Что значит — на вид крепкая?

— Это значит, что она замужем уже больше восьми лет, а любовницей Рандольфа была пять лет назад, — пояснил Ольбрихт и добавил: — Такое случается в этом грешном мире.

— Вы разговаривали с Рандольфом?

— Да. Он отрицает, что знаком с прекрасной Аннерозе. «Ты имеешь дело не с шутом гороховым», — сказал я себе и ему тоже. Вот так. Под конец он сознался, но утверждает, что уже пять лет ни разу не видел её. Тут он непоколебим, просто категоричен. Я уверен, лжёт.

— Как фамилия Аннерозе?

— Зайффарт.

— Она знает, о чём я собираюсь с ней говорить?

— Ну, если ей подсказала нечистая совесть…

— Хорошо. Давайте её сюда.

Зацепившись рукавом за ручку двери и тихо, но очень неприлично выругавшись, Ольбрихт пригласил фрау Зайффарт в кабинет и придвинул ей стул:

— Пожалуйста, садитесь.

Симош представился, а лейтенант подошёл к окну, облокотился о тёплые батареи центрального отопления и вытащил пачку сигарет.

— Не желаете?

Фрау Зайффарт покачала головой. Взгляд её был насторожённым. Выглядела она лет на тридцать с небольшим. Крупная, спортивного вида женщина с коротко постриженными тёмно-русыми волосами. Чувствовалась в ней какая-то сила.

— Мы пригласили вас сюда, — начал Симош, — потому что нам нужна одна справка. Вы знаете некоего господина Люка?

— Нет, я не знаю никакого Люка, — ответила она спокойно.

— Я имею в виду соседа господина Рандольфа по даче.

— Никакого господина Рандольфа я тоже не знаю.

Хорошее начало! Симош молчал, ожидая, пока тишина в комнате станет мучительной. Как свидетельствовал его опыт, такое немое сидение напротив сбивало посетителей с толку, они начинали Нервничать, исправляли свои показания, вызванные укоризненным молчанием. Но. только не фрау Зайффарт. Она сидела совершенно безучастно, не обнаруживая ни малейших признаков волнения. И тут вклинился лейтенант:

— Это очень разочарует господина Рандольфа. Он не только хорошо помнит вас, но и охотно вспоминает.

— Ах, вот о ком идёт речь, — ответила фрау Зайффарт равнодушно. — Это было так давно, я уже успела забыть об этом знакомстве.

— В те давние времена вы бывали у него на даче и теперь наверняка вспомните, что фамилия его соседа Люк, — сказал Симош…

— Мы с ним не общались.

— Что же вам нужно было недавно на его садовом участке? Вечером, в темноте?

— Тут, должно быть, какая-то путаница. — Женщина невозмутимо посмотрела Симошу в лицо.

— Было бы лучше, фрау Зайффарт, если бы вы использовали свой шанс.

— Не понимаю.

— Шанс оправдаться. Зачем вы ходили на садовый участок Люка в тот вечер, когда его убили?

Она собрала все силы:

— Я об этом ничего не знала.

— Что ж, теперь знаете, поэтому должны понимать, почему я настаиваю на том, чтобы вы объяснили свои действия.

— Я не видела господина Люка много лет.

— Вы не помните фрау Бахман? Она спутала вас с фрау Люк и окликнула. Кроме того, нам удалось зафиксировать следы ваших туфель. Размер тридцать девять.

— Ведь это ваш размер обуви, не правда ли? — спросил между тем Ольбрихт. Она спокойно повернулась к нему и кивнула.

— Все имеющиеся у вас туфли мы сравним с отпечатками следов, — сказал Симош.

— Я думаю, это ни к чему, — улыбнулся Ольбрихт, глядя на ноги фрау Зайффарт. — Ведь те самые туфли на вас, не так ли?

— Да.

Симош отметил, что она лгала не просто ожесточённо, а сознательно и ловко. Пока имелась возможность, она неуклонно придерживалась своей версии. Следы обуви, зафиксированные полицией, серьёзное вещественное доказательство, оно вынудило её признать то, что нельзя опровергнуть.

— Что вам было нужно от Олафа Люка? — быстро спросил Симош.

— Ничего. Я ошиблась участком. Я шла к господину Рандольфу. — Её голос звучал совершенно естественно.

Симош сидел ошеломлённый. Прежде чем он смог что-либо Ответить, лейтенант подошёл к женщине и положил руку ей на плечо.

— Ну, тогда всё понятно, — сказал он весёлым голосом. — Вы по ошибке попали на участок Люка, он этим воспользовался и стал к вам приставать. Защищаясь, вы слишком сильно ударили его камнем по голове.

Она набросилась на Ольбрихта:

— Никто не может меня обвинять! Я его не убивала!

— Если вы наймёте хорошего адвоката, то, может быть, отделаетесь статьёй о необходимой обороне.

— Не прикасайтесь ко мне.! Вы не имеете права так со мной обращаться, в чём-то меня обвинять и задерживать!

— Мы ни в чём вас не обвиняем, — пояснил Ольбрихт. — Мы вас подозреваем, и наверняка не без 'оснований. — Он вопросительно взглянул на Симоша: — Вы оформите всё необходимое? Я тем временем доставлю её в тюрьму.

Симош кивнул, не торопясь достал из ящика стола формуляр. К сожалению, подумал он, её задержание не принесёт никакой пользы, если она по-прежнему будет лгать или отмалчиваться.

— Из-за одного лишь подозрения вы не имеете права сажать меня в тюрьму!

— Имею, — отрезал Симош. — Обстоятельства дают для этого основания.

— Мой ребёнок один дома, муж на работе.

— Когда речь идёт об убийстве, с этим можно не считаться.

— Речь идёт вовсе не об убийстве. Я… я приносила деньги господину Люку.

— Сколько? — спросил Симош равнодушно. — И за что?

— Двести марок. Он одолжил их господину Рандольфу.

Тут вмешался Ольбрихт.

— Лучше всего, если вы ещё раз всё обдумаете, притом здесь, у нас, — сказал он со вздохом. — Мы предоставим вам достаточно времени: целый день и целую ночь. Может быть, завтра утром вы всё вспомните.

Было ясно, что эта женщина многим рискует. То, что она пытается скрыть, похоже, имеет для неё большое значение. Вероятно, они с Люком заключили какую-то сделку, о которой знали только он и она, и теперь, когда, Люк мёртв, она не хочет открывать тайну. Может, она имеет отношение к махинациям с чековой книжкой? Что если Люк, каким-то образом втянул её в это дело, или она была его сообщницей? Может, они в тот вечер поссорились из-за денег? Тогда, конечно, речь должна идти о сумме не в две сотни.

— В расчётах между Люком и вами фигурировали гораздо более значительные суммы, — сказал старший лейтенант. — Однако мы не будем сейчас об этом говорить, если вы не хотите. Я сообщу вашему мужу или соседке, чтобы ваш сын не остался без присмотра.

— Но вам следует прежде всего проверить мои показания!

— Двести! — воскликнул Ольбрихт. — Милая моя фрау Зайффарт, зачем вы так безмерно уменьшаете?

— Затем… затем что это не имеет для вас никакого значения. Это не связано с убийством.

— Судить об этом позвольте нам самим.

— Вы напрасно тратите своё время. И моё.

— Почему вы принесли Люку деньги? — резко спросил Симош.

— Он шантажировал меня.

— Чем?

— Это мои личные дела.

— Сколько он у вас вымогал? — спросил Ольбрихт.

— Две тысячи. Я должна была вечером принести их ему на дачу.

— И что же?

— Я принесла.

Симош думал. Пять лет назад Она была любовницей Рандольфа! Не связано ли вымогательство Люка именно с этим? Однако невероятно, чтобы по такой причине у этой женщины можно было выманить две тысячи марок. Может быть, это новая уловка?

— Ну, вы отдали Люку деньги. Что же было дальше?

— Он положил их в железную банку. Там уже лежали какие-то деньги. Видимо, он многих обобрал таким образом. Я обозвала его мерзким мошенником.

— Он это стерпел?

— Даже рассмеялся.

— Дальше?

— Он погасил свет, чтобы меня никто не видел, и я в темноте спустилась в сад. По соседству открылось окно, и женский голос окликнул меня, назвав фрау Люк. Я испугалась, потому что фрау Люк примерно два года как умерла, и буквально бросилась бежать.

— Куда?

— К участку господина Рандольфа.

— Почему не на улицу?

— Мне хотелось побыстрей убраться с глаз этой жуткой особы, которая назвала меня фрау Люк.

Неожиданно Симош сказал:

— Идите домой.

Она в замешательстве посмотрела на него, встала и взяла из рук Ольбрихта свой жакет. Движения её были непринуждёнными. Покидая кабинет, она не сказала «до свидания», лишь кивнула в ответ на слова полицейских.

— Неприятная женщина, — буркнул Ольбрихт, едва за ней закрылась дверь. — Преподносит одну ложь за другой с таким спокойствием и наконец признаётся в том, что нам уже известно.

— Но что за всем этим скрывается? Она беспокоит меня. Прикажу понаблюдать за ней некоторое время. Когда вы вернётесь из Берлина, выясните, что она от нас скрывает. Вы собрали свою коллекцию фотопортретов?

Ольбрихт снял с вешалки пальто, надел его и похлопал по верхнему карману:

— Она у меня, так сказать, на сердце. Через полчаса наш гонщик стартует в Берлин:

Он хотел было выйти, но старший лейтенант остановил его.

— Минуточку. В каком вы опять виде? Уберите-ка руку с того места, где должна быть пришита пуговица.

— Она вчера вечером…

— Значит, в вашем распоряжении была целая ночь, чтобы пришить её. Быстро в секретариат! Пусть выручают из бедственного положения.

Ольбрихт с удивлением посмотрел на своего начальника, который, как всегда, был в безупречном костюме, кремовой рубашке и при галстуке.

— Не можете, что ли, быть немного понеряшливей, чтобы понимать нашего брата? — пробурчал он, выходя из комнаты.

8

На дворцовом острове в Кёпенике[6] царила осень. На озере Вайсензе берлинцы кормили лебедей и уток. В Панковер-парке много людей сидело в пальто на скамейках, подставив лица бледному осеннему солнцу.

Лейтенант Ольбрихт с удовольствием посидел бы в парке или покормил уток. Он был бы не прочь и погулять по Шлоссинзель[7] или по Алексу[8], посмотреть на торопливо снующих берлинцев с пакетами для покупок в руках и туристов, обвешанных фотоаппаратами. Однако ему нужно было в очередной почтамт — почтамт на Ратхаусштрассе. И опять неудача. Никто не мог вспомнить Олафа Люка, несколько дней назад снявшего здесь со счёта шесть тысяч. Лейтенант понял: чем крупнее и оживлённее почтамты, тем у него меньше шансов на то, что Люка вспомнят.

Ольбрихт брёл по Ратхаусштрассе. Пусть водитель немного подождёт. Откуда ему знать, сколько времени требуется для розыска? Само слово «почтамт» уже наводило на Ольбрихта грусть. Берлин — город почтамтов. И за полдня ему предстоит посетить все те, которые Олаф и его сообщник— а в том, что таковой имелся, лейтенант был твёрдо уверен — обобрали в течение двух дней, заполучив шестьдесят тысяч марок. Правда, у Люка дело шло медленнее, ведь ему приходилось притворяться, получать деньги, считать их. Ольбрихт же смело шёл вперёд, предъявляя удостоверение. Затем — короткая беседа с заведующим почтамтом и его служащими, которые в те дни работали. Некоторые вспомнили Люка. Такой бледный, с длинным лицом. Да, это он на фотографии. Запомнился ещё и тем, что очень радовался, когда получал свои несколько тысяч. Наверно, очень хотел что-то приобрести или погулять на славу. Но ни один из почтовых служащих ничего не мог сказать о людях, изображённых на других фотографиях, — их никто не видел. Люк подходил к кассе всегда один.

Ольбрихт зашёл в продовольственный магазин и изумился. Целая витрина сыра! Мягкий, твёрдый, круглый, колбасный, с дырочками и без дырочек. Даже французский. Когда у него была возможность купить такой сыр в Дрездене? В первый момент ему захотелось воспользоваться своим удостоверением, но, подумав, он вздохнул и встал в конец очереди.

— Сегодня дело идёт быстро, — сказала стоящая перед ним женщина, — очередь хорошо движется.

И это называется быстро? Ползёшь, как улитка. Но уже через четверть часа счастливый лейтенант выходил из магазина, неся в пакете сыр, топлёное сало и шипучку в таблетках. Это сулило приятный отдых. Кровяная колбаса, которую он глотает каждый вечер, может и подождать в холодильнике.

Он пробежал по пассажу. Справа дамская обувь, слева одежда. Ольбрихт бросал робкие взгляды на витрины с мужскими манекенами, которые были так же тщательно одеты, как его старший лейтенант. В каждой витрине по четыре-пять аккуратных начальников, уставивших неподвижный взгляд на Ольбрихта, который со спутавшимися на ветру волосами, с Пакетом покупок в руке и жирным пятном на рукаве проносится мимо них.

— Ну, — спросил водитель и посмотрел на пакет, — какие успехи?

— На почтамте никаких.

Они поехали в ювелирный магазин на Унтер ден Линден. Известно было, что Люк расплатился там чеком за покупку стоимостью немногим более тысячи марок.

Продавщица узнала его на фотографии, Люк пытался флиртовать с ней. А купил он дамское кольцо.

Ольбрихт захотел узнать о попытке флирта подробнее. Женщина гордо произнесла:

— Я ни на что не поддалась.

— Очень жаль, — искренне сказал Ольбрихт. — Вы могли бы оказать уголовной полиции неоценимую услугу.

Не обращая внимания на её замешательство — она никак не могла понять, следует ли ей оставаться серьёзной и официальной или подхватить шутливый тон Ольбрихта, — лейтенант задавал ей Один вопрос за другим и требовал на каждый из них ответа.

— Если он покупал дамское кольцо, откуда он знал размер?

… Продавщица посмотрела на свои пальцы и почувствовала лёгкое пожатие, когда Люк нежно потянул её руку через прилавок. Он надел ей дешёвенькое колечко.

— Какая удача! Оно подходит. У вас такие же изящные нежные пальчики, как у неё.

Она хотела вырвать руку, но он держал крепко.

— Пожалуйста, не кладите кольца на прилавок, продемонстрируйте их на своей руке, чтобы они выглядели естественно.

— Тогда мне следовало бы больше знать о вкусе вашей жены, — сказала продавщица, стараясь оставаться официальной.

— Моя жена умерла.

Затаённая скорбь в его голосе пробудила в пей сочувствие. Непроизвольно она ответила на его рукопожатие.

— Это кольцо для приятельницы одного знакомого. Юная девушка. Её вкус к подобным вещам ещё не определился. Посоветуйте мне.

Она улыбнулась:

— Мне нужны обе руки, чтобы достать шкатулку.

— Простите. — Люк улыбнулся в ответ. — Она красивая. Может, мне самому её пригласить? Но что же будет тогда делать он? Да и пристанища у него пока нет. Наверняка он надеется, что я о нём позабочусь.

Молодая женщина игриво шевелила пальцами, унизанными кольцами.

— Вот рубин, видите, как он светится? Или этот сапфир?

Люк хотел получше рассмотреть сапфир и нечаянно наткнулся на локоть покупательницы, стоявшей рядом с ним.

— Пардон.

— Ничего, — ответил глубокий, немного сиплый голос.

Люк оглянулся. Женщина была крупной, стройной, грудастой. Он не сумел скрыть восхищения.

— Вы не могли бы мне посоветовать?… — спросил он.

— Если девушка молодая, то не надо брать ничего слишком дорогого. Возьмите узенькое колечко с маленьким светлым камнем.

Продавщица сняла кольца с пальцев и положила их на бархатную подставку. Очарование, исходившее от Люка, пропало. Осталась продувная бестия, умеющая кружить головы нескольким женщинам одновременно.

— Здесь столько всего красивого! — Люк поочерёдно рассматривал то кольца, то обеих женщин. Выбрав золотое кольцо с нежным зелёным камнем, он обратился сразу к обеим: — Я ваш должник. Пожалуйста, будьте сегодня вечером моими гостьями. Я предложил бы ресторан при отеле «Штадт Берлин». Как раз я не один…

Продавщица взяла чек, сравнила его с данными в удостоверении Люка и отрезала:

— Что касается меня, то об этом не может быть и речи.

— Но… я прошу вас!

Не удостоив Люка взглядом, она стала обслуживать следующего покупателя.

— Мужчина должен знать, чего он хочет, — пояснила она Ольбрихту.

«Жаль, очень жаль», — подумал лейтенант, а вслух сказал:

— Правильно, абсолютно правильно! А как отреагировала На приглашение покупательница?

— Из магазина они ушли вместе. Удалось ли им договориться, вам придётся установить самому.

Хорошо бы. Эта женщина могла бы указать путь к сообщнику Люка.

— А покупательница, зачем она к вам приходила?

— Она приносила часы в починку.

— Вы наверняка записали её фамилию и адрес?

Ольбрихт стал считать про себя. «В четверг часы сданы в починку, сегодня среда. За одну неделю обычно их не успевают починить. Надеюсь, здесь с этим дело обстоит так же, как и везде».

— Илона Гёрнер, — ответила продавщица. Она держала копию квитанции. Проживает: Симон-Дах-штрассе, тринадцать.

Вот это денёк! Сыр, топлёное сало, шипучка и след к сообщнику Люка! Лейтенант выглядел таким счастливчиком, что продавщица нерешительно добавила:

— Теперь я также вспомнила, как она сказала, что не торопится с починкой часов, так как уезжает в отпуск…

Ольбрихт пулей вылетел из магазина, нашёл водителя, который успел уже припарковаться, и, садясь в машину, крикнул:

— Симон-Дах-штрассе, тринадцать! Быстро, как на пожар!

Ольбрихт нажал на кнопку звонка, отпустил, снова нажал. Он звонил

по-разному: давал то три коротких, один длинный, то два длинных, один короткий, наконец дал очень длинный звонок. Из соседней квартиры послышалось крепкое ругательство. Дверь распахнулась, показался мужчина лет семидесяти. Он никак не мог застегнуть свои брюки.

— С часу до трёх, — разбушевался он, зло глядя на Ольбрихта, — здесь тихий час! Да будет вам это известно! И не вынуждайте своим трезвоном старых людей вставать с дивана.

— Может, она тоже спит? — спросил Ольбрихт, бросив безнадёжный взгляд на дверную табличку «ИЛОНА ГЁРНЕР».

— Ещё и грубите, да? Вон отсюда, или я вызову…

Ольбрихт сунул ему под нос своё удостоверение.

— Ах вот оно что, — сказал старик смущённо — и с любопытством в голосе. — Наверно, что-нибудь натворили?

— Кто здесь ещё живёт?

— Её мать.

— Где же они?

— В Сочи, если в последнее время не было авиакатастроф. Я бы ни за что…

— Когда они уехали?

— В субботу.

— Не знаете, на сколько?

— На две недели. У меня их канарейка. — И добавил с упрёком: — Даже птица соблюдает тишину с часу до трёх.

— Вы не помните, на прошлой неделе, в четверг, были у фройлайн Гёрнер гости? Мужчины?

— Иногда к ней приходит её жених. Он тоже уехал в Сочи. Но на прошлой неделе он не приходил.

— А кто-нибудь другой?

— Старуха вышвырнула бы его в два счёта. — Старик ухмыльнулся. — Причём так, что я наверняка бы услышал.

Лейтенант вышел на улицу. Моросило. А в Сочи светит солнце. И по берегу моря гуляет фройлайн Илона, которая определённо знает то, что хотелось бы знать ему.

— Давай отбарабаним оставшиеся почтамты, — сказал он водителю.

С ближайшего телефона Ольбрихт звонил Симошу и передал описание кольца, которое Олаф Люк купил на Унтер ден Линден.

9

— На ботинки, — сказал криминалист, — налипла почва с того самого садового участка. Кроме того, я обнаружил на них частицы лепестков осеннего безвременника. Письменное заключение вы получите позднее.

Симош поблагодарил его и, когда он вышел, обратился к Ольбрихту:

— В отношении Дирка Кройцмана я за это время установил следующее, Люка он знает с детства. Несколько недель назад, как тебе известно, Олаф Люк попал в поле зрения уголовной полиции в связи с делом об ограблении почты. В качестве алиби он сослался на встречу с Дирком Кройцманом.

Кройцман подтвердил. Но самые последние расследования снова ведут к Олафу Люку. Если нападение — дело его рук, то Кройцман, вероятно, знал об этом и защитил Люка с помощью ложного алиби. Почему? Только ли по дружбе? Или он имел от этого материальную выгоду? Далее. На прошлой неделе Дирк Кройцман провёл в Берлине всю вторую половину того дня, когда были реализованы необеспеченные чеки. Может быть, он работал вместе с Люком? Может, это он толкнул Люка по ещё не известной нам причине на махинации с чековой книжкой?

Кроме того, Кройцман отрицает, что в последнее время посещал садовый участок Люка. Однако ботинки, которые оказались на нём вечером в день убийства, доказывают, что он был на садовом участке. Зачем? Может быть, у них с Люком шёл разговор о шестидесяти тысячах, полученных путём мошенничества с чековой книжкой? Может, приятели поспорили? Деньги исчезли. Не Кройцман ли отобрал их у Люка?

— Надо его арестовать, — предложил Ольбрихт.

— Мы так и сделаем, и немедленно. Прокурору уже сообщили. Я ждал лишь результатов криминалистической экспертизы.

— Ограбление почты, — рассуждал лейтенант, — причём убит человек. Дальше методы совершенствуются. Вместо ограбления с нападением мошенничество с чековой книжкой. Притом использован свой собственный счёт! А обманщик убит.

— Может, обманщик сам оказался обманутым, а Дирк Кройцман — ложным другом? Это мы и постараемся узнать в ближайшее время. — Пошли, машина уже внизу.

— Вы ведь уже бывали у него в доме? — спросил Ольбрихт. — Там есть второй выход?

— Да. Но он ведёт в «мышеловку». Задний двор окружён гладкой высокой казённой стеной. Несмотря на это, побудьте там, пока я вас не позову.

Свернув на улицу, где жил Кройцман, они поехали медленнее.

— Он дома, — сказал Симош. — Третий этаж, третье окно слева; Кто-то только что задёрнул гардину.

— Это не обязательно хороший признак, — изрёк лейтенант.

Всю ночь его преследовали кошмары, и всё утро не оставляло беспокойство. Когда он варил кофе, кипяток брызнул ему на палец, потом из рук выпала маслёнка.

Ёсли они за ним приедут, он ускользнёт от них. Путь побега обдуман. Нужно только вовремя их заметить.

Нервничая, Кройцман вновь и вновь подбегал к окну. Увидев сворачивающую на его улицу полицейскую машину, он на какое-то мгновение остолбенел и тут же понял, что хотя и готовился к их появлению, но серьёзно не верил в него. Ну, теперь оставалось лишь осуществить задуманное.

Он задёрнул штору. Рюкзак стоял наготове. Схватил его и закинул за спину. Уходя, ещё раз взглянул на записку, которую оставлял на столе под чашкой. Беглец протиснулся в окно туалета, дотянулся до пожарной лестницы и по ней спустился вниз, на каменный забор. С него спрыгнул во двор соседнего дома и бросился к проезду, ведущему к флигелю. Здесь находились площадки для сушки белья, разделённые гнилыми деревянными загородками. Кройцман перепрыгнул через три загородки, приземлился на игровой площадке — и на улицу.

Лейтенант Ольбрихт огляделся в маленьком дворе. Каменный забор был гладок и высок, перелезть через него очень трудно. Может быть… Его взгляд упал на пожарную лестницу, которая на третьем этаже вплотную

подходила к окну туалета, Окно распахнуто. Он стремглав бросился в дом, вверх по лестнице и увидел настежь открытую дверь с табличкой «КРОЙЦМАН».

— Вы его взяли? — крикнул Ольбрихт.

— Только его визитную карточку, — Симош протянул лейтенанту записку,

— Значит, он убежал по пожарной лестнице, как только увидел нашу машину. — Ольбрихт взял записку и громко прочитал её вслух. — «Оставьте меня в покое. Это был не я». Ну вот, теперь мы всё знаем. — Ольбрихт нервно дёргал за нитку, которая торчала из рукава его свитера.

Симош уставился на жирное пятно на полу и буркнул:

— Какой баран!

Ольбрихт не понял, кто имеется в виду — он или Кройцман, но на всякий случай тихо сказал:

— Спокойно, господа, спокойно.

— Заниц считает — он заторможенный, — произнёс наконец Симош. — Однако стоило ему увидеть нас издали, как отреагировал тотчас же. Умчался сломя голову.

— Может, это действительно не он? Или он знает больше, чем ему нужно?

— Именно этого я и боюсь. — Симош нервно тёр себе кисти рук, и его полный отчаяния взгляд скользил по свежеоклеенным стенам комнаты.

10

Уже смеркалось, когда машина директора Шиффеля остановилась перед его домом. Как всегда, Шиффель сказал своему водителю: «Приятного вечера» — и вышел. Вдруг он насторожился. В его кухне был заметен слабый дрожащий луч света.

— Что-нибудь случилось, господин директор? — Водитель тоже посмотрел на кухонное окно Шиффеля.

— Ничего. Просто в оконном стекле отражается свет фонаря.

Водитель посмотрел на противоположную сторону улицы. Фонари стояли так, что их свет не мог отражаться в окнах Шиффеля.

— Господин директор, может быть, мне подняться с вами?

— Нет. Счастливого пути,

Юстус Шиффель захлопнул дверцу машины и вошёл в палисадник. Он был спокоен. Со всем, что случается, надо уметь справляться. Таков был его девиз, и до сих пор он успешно руководствовался им в любой ситуации. Шиффель не испытывал ни малейшего страха, только любопытство и немного удивления. Кто это осмелился проникнуть в его квартиру? Есть три варианта. Первый — Сабина. У неё мог без его ведома оказаться второй ключ. Возможно, она заявилась, чтобы снова попытаться взять его в оборот. Второй — его новая подружка, это юное очаровательное существо, в которое он влюбился с первого взгляда. Не исключено, что она шпионит за ним, из ревности. Шиффель улыбнулся. Вот это был бы номер! И третий вариант — вор. Однако на самом деле он не верил ни в один из этих вариантов.

Ему удалось почти бесшумно открыть входную дверь. Он толчком распахнул её и одновременно отпрыгнул в сторону. Ни звука. Войдя в коридор, Шиффель крикнул: «Кто здесь?» Его голос звучал спокойно, в нём не слышалось ни страха, ни угрозы.

В кухне кто-то тихо сказал:

— Закройте, пожалуйста, дверь. Мне надо с вами поговорить.

Шиффель захлопнул входную дверь. Когда он обернулся, перед ним стоял Кройцман.

— Что это значит?

— Господин директор, я думаю, вы единственный человек, который может мне помочь. Вы порядочный и честный, с вашим словом считаются.

— Вы не могли бы выступать менее драматично? — Шиффель открыл дверь в гостиную и кивком предложил гостю войти. — Итак, господин Кройцман, что я могу для вас сделать?

— Мне нужно спрятаться. Дня на три.

— Спрятаться? Подозрительно, отдаёт диким Западом. Ну, не таращьтесь так испуганно. Разберёмся. Кто вас преследует?

— Полиция.

— За что?

— Убит Олаф Люк. Он был моим другом.

— Об этом злодействе я уже слышал. Полиция у меня тоже была. Может быть, все мы, кто знал Люка, на подозрении. Но это же не должно нас волновать!

— Они знают, что в день убийства я был на его садовом участке.

— Ах, так. — Во взгляде Шиффеля мелькнуло недоверие.

— Я его не убивал, — продолжал Кройцман.

— Тогда зачем же вы сбежали?

— Кое-что свидетельствует против меня. Придётся доказывать, что это не я.

— Как вы себе всё это представляете? Будете нелегально жить у меня на кухне, пока не поседеет ваша борода?

— Думаю, мне понадобится не больше трёх дней.

— Что же вы искали в моей кухне со своим карманным фонариком?

— Проголодался, сижу здесь почти с утра.

Шиффель вышел, запер дверь коридора и положил ключ в карман.

— В целях осторожности, — пояснил он.

— Вы согласны?

— Не вижу в ваших действиях никакого смысла. Расскажите полиции всё, что знаете, и ждите, пока они не обнаружат убийцу. Скрываясь же, вы действительно навлекаете на себя подозрение.

— Сегодня днём они приезжали за мной. Если меня арестуют, у меня не будет никакой возможности что-либо доказать, даже объяснить, что я пережил в тот вечер…

— Что вы имеете в виду?

— Я видел человека, который убил Люка.

Оба замолчали, недоверчиво глядя друг на друга.

— Значит, вы его видели, — изрёк наконец Шиффель. — И что же? Хотите, что ли, поиграть с ним в кошки-мышки? Почему вы не описали его полиции?

— Не описал! — повторил Кройцман взволнованно. — Думаете, они от меня отступятся, если я расскажу им о каком-то незнакомце высокого роста? Я должен его найти и предъявить полиции.

— Может быть, вы мне его опишете?

— Такой здоровый, двухметровый верзила. Он бежал в сторону участка Люка и опередил меня.

Шиффель подошёл к столику с телефоном.

— Значит, двухметровый верзила. — Он поднял трубку.

— Нет! — Одним прыжком Кройцман оказался около него. — Пожалуйста, оставьте мне хоть один шанс! Даже вы не хотите меня слушать, полиция же не поверит ни одному моему слову! Но у меня есть план, как найти этого человека.

— Господин Кройцман, ну будьте же благоразумны. Вы не сможете один, противодействуя полиции, задержать убийцу. Я скажу полиции, что вам можно верить, что я знаю вас долгие годы…

— Нет, нет, пожалуйста, не звоните! Мне нужно только время. Я справлюсь!

Директор насупился.

— Вы, собственно говоря, понимаете, чего от меня хотите? По меньшей мере, я затрудняю расследование преступления. Я скрываю убийцу, если его убили вы. Я…

Тут Кройцман молниеносно врезал ему прямо в подбородок. Директор удивлённо посмотрел на него и осел на пол. Кройцман вытащил из его кармана ключ от коридора, притащил из кухни нож, перерезал телефонный шнур и ушёл, заперев дверь. Ключ он выбросил на улице в решётку для дождевых стоков.

Уже стемнело. Кройцман побежал к ближайшей остановке, вдали показался автобус. Кройцман вскочил в него и поехал к приятельнице Люка.

Он позвонил в дверь, а сам остался стоять на верхней ступеньке лестницы, готовый в случае чего сразу бежать.

В квартире залаяла собака. Мануэла приоткрыла дверь и осторожно высунула голову, лохматая, не подкрашенная.

— Что нужно? — спросила она и узнала Кройцмана. — Здравствуй, Кройцер.

— Ты одна?

Она кивнула.

— Небольшая постирушка. Можешь войти.

— Надень что-нибудь и спустись вниз.

— Ха, как это ты разговариваешь со мной!

— Я жду тебя напротив, у колонки для афиш. Речь идёт об Олафе.

Она шмыгнула носом.

— О нём уже не может быть речи.

— О том, кто его убил.

Она вышла на лестничную клетку.

— Что ты знаешь?

— Расскажу внизу. — И он побежал вниз по лестнице.

— Ну хорошо, всё равно нужно вывести собаку.

Кройцман стоял за афишной колонкой, дрожа от холода и переступая с ноги на ногу. Если они уже вышли на Шиффеля и тот рассказал им о высоком человеке, теперь они наверняка заявятся к Мануэле и спросят, не было ли среди знакомых Люка долговязого парня. Хорошо бы она поторопилась.

Когда она вышла из дома, он слонялся вдоль тротуара, внимательно наблюдая за редкими прохожими. Девушка подошла к нему и спустила собаку с поводка.

— Ну, говори.

— Ты знаешь сослуживцев Олафа?

— Более или менее. Полиция тоже спрашивала меня о них.

— Есть среди них кто-нибудь двухметрового роста?

Девушка задумалась.

— Может быть, ты имеешь в. виду его шурина?

— Откуда мне знать? Я ищу мужчину двухметрового роста,

— Зачем?

— Я видел его на даче. В тот вечер, когда был убит Олаф.

Она подозвала собаку.

— Пошли в полицию.

Кройцман схватил её за руку:

— Нет!

— Я не люблю, когда меня хватают.

Они стояли вплотную друг к другу, и она смотрела ему прямо в глаза. Он не отвёл взгляд, но руку её отпустил.

— А тебе-то что нужно было на даче? — спросила Мануэла.

— Олаф пригласил меня, хотел со мной что-то обсудить.

— Что он мог с тобой обсуждать? — В ней зародилось подозрение.

— Это мне неизвестно. Но Олафа я не застал. Только этот верзила шастал около дома. Кроме него во всей округе никого не было видно.

— А почему ты не хочешь рассказать об этом в полиции?

— Если они узнают, что я в тот день был у Олафа, то тут же сожрут меня и не станут больше никого искать.

Она взяла собаку на поводок.

— Олаф всегда считал тебя своим лучшим другом…

Это было не утверждение, а вопрос, таящий в себе надежду и скептицизм одновременно.

— Так оно и было: И я хочу найти парня, который приходил к нему в тот вечер. Ты говоришь, что шурин Олафа двухметрового роста?

— Да, и он не любил Олафа. Из-за Яны и из-за меня.

— Где же его искать?

— Попробуй в «Неве». Олаф как-то говорил, что он там иногда останавливается.

— Спасибо, Мануэла. Я найду его, можешь быть уверена. И не ходи в полицию.

— Не знаю… — сказала она нерешительно. — Я могла бы подтвердить, что ты был его лучшим другом. Но если ты не хочешь, я не пойду. Правда, если они придут, я не собираюсь ради тебя попадать впросак.

11

На письменном столе старшего лейтенанта Симоша лежал подробный протокол. Его сотрудники тщательно осмотрели всю местность вокруг участка Люка. Как выяснилось, убийца мог проникнуть на участок и со стороны реки. Однако старший лейтенант счёл невероятным, чтобы убийца приплыл на лодке, так как это могло скорее броситься в глаза, чем проникновение на участок под прикрытием кустов и деревьев.

Было также установлено, что на улице Незабудок в тот день стоял «трабант». Машины такой марки нет ни у кого из немногих владельцев садовых участков, которые в это время года ещё жили на даче. И к ним никто не приезжал. Однако машину заметили три человека. Правда, один говорил о «трабанте» белого цвета, другой утверждал, что цвет был жёлтый, а третий клялся, что машина была зелёной. На номер никто не обратил внимания.

Симош тотчас приказал проверить, кто из подозреваемых имеет «трабант» или в день совершения преступления брал машину напрокат.

В начале девятого зазвонил телефон. Симош снял трубку.

— Слушаю.

— Старший лейтенант Симош? — спросил молодой женский голос.

— У аппарата.

— На господина директора Шиффеля совершено нападение человеком по имени… — Послышался шорох бумаги, наверняка девушка читала по записке. — Кройцман.

— Где это случилось?

— В его квартире.

— Вы сейчас находитесь там?

— Нет. В квартире господина Шиффеля перерезан телефонный шнур, и я звоню из автомата у соседнего дома.

— Хорошо, — сказал Симош. — Возвращайтесь, пожалуйста, в квартиру господина Шиффеля и подождите меня там. Но прежде скажите ваше имя.

— Фрауке Хоштайн,

— Господин Шиффель не ранен?

— При падении он ударился о стол. У него рана на виске.

— Вы вызвали врача?

— Конечно.

За время с начала расследования дела об убийстве Олафа Люка он уже во второй раз ехал к директору Шиффелю. Теперь дверь была не заперта. Царапины и другие повреждения около замка и на дверной раме свидетельствовали о том, что дверь взломана, притом неумело.

Вышедшей ему навстречу девушке было лет девятнадцать. Красавица — глаз не оторвёшь. Круглое личико, чуть раскосый разрез глаз, каштановые волосы, длинные, со здоровым блеском. Она повела его в гостиную.

Шиффель возлежал на софе. На голове — повязка в виде тюрбана. Под рукой разложены письменные принадлежности и две книги. Рядом на столике стоял самовар, лежала коробка шоколадных конфет.

— Неужели врач прописал? — спросил Симош, указывая на коробку.

— Спецрацион, вознаграждение, так сказать, за причинённый ущерб, — ответил Шиффель, бросив взгляд на Фрауке Хоштайн.

Старший лейтенант придвинул стул поближе к софе, сел и стал разглядывать директора. Несмотря на свои сорок лет, забинтованную голову и подушки за спиной, он всё ещё был весьма привлекательным мужчиной.

Шиффель пожал девушке руку.

— Моя племянница, трогательное существо, — пояснил он Симошу. — Как луч света блеснула она на моём горизонте, когда вокруг меня в буквальном смысле слова царил мрак.

Девушка склонилась над ним, разгладила и без того гладкую подушку.

— Не надо много разговаривать, это утомляет тебя. — Она с упрёком посмотрела на Симоша.

— Позволь мне всё же рассказать. Звонок едва дошёл до моего сознания. Еле держась на ногах, я добрался до двери, но не смог её открыть. Ключа не было. Я снова потерял сознание. Тогда Фрауке попросила соседей взломать дверь.

На вопрос, что же Кройцман, собственно говоря, хотел от него, Шиффель ответил, отхлёбывая горячий чай:

— Он был такой растерянный, в такой панике. В день убийства он якобы встретил вечером около участка Люка мужчину двухметрового роста. Он хочет его найти и доставить в полицию. Я пытался отговорить его. Но он сбил меня с ног, как только я подошёл к телефону.

— Вам следует подать заявление по поводу нанесения вам телесных повреждений. — Симош поднялся. Он вдруг заторопился.

Человек двухметрового роста. Старший лейтенант мысленно увидел, как Вольфрам Готенбах взволнованно мечется по гостиничному номеру, как нагибается каждый раз, приближаясь к дверной нише.

Он пожелал Шиффелю побыстрее поправиться. Фройлайн Хоштайн проводила его до двери. На лестничной клетке он услышал, как она спросила:

«Юст, дать тебе коньяку?» и подсознательно взял на заметку, что она называет своего дядю Юстом.

Где же Кройцман собирается искать Вольфрама Готенбаха? Где он может о нём узнать, если действительно за ним охотится? Старший лейтенант вызвал по радио две патрульные машины к отелю «Нева», затем поехал к приятельнице Люка и спросил о Кройцмане. Она рассказала о его посещении.

— Собственно говоря, — добавила Мануэла, — мне безразлично, схватит ли Готенбаха Кройцер или вы его поймаете. Главное, чтобы он получил по заслугам.

У отеля «Нева» патрульные машины уже заняли свои места на Пражской и Ленинградской улицах. Ни Кройцман, ни мужчина двухметрового роста в поле зрения патрульных не появлялись. Симош дал поручение наблюдать только за улицами, в отель он хотел пойти сам. Размышлял он примерно так. Что может произойти, если Готенбах догадается о том, что Кройцману кое-что известно? Не совершит ли он второе убийство, полагая, что таким образом скроет первое? Но ещё вопрос, убийца ли Готенбах? Что он получал от убийства шурина? Садовый участок на берегу реки и яхту. Хотя, случалось, убивали и ради менее значительных приобретений. Однако для Готенбаха, думал Симош, жадность недостаточно убедительный мотив. Может быть, месть? Он считал, что Люк морально виновен в смерти Яны.

Машина затормозила перед отелем, и Симош прервал свои размышления. У стола администратора снова дежурила та серьёзная блондинка.

— Это опять я, — подошёл к ней старший лейтенант. — Кто-нибудь спрашивал Готенбаха?

— Да, только что. Молодой человек среднего роста, плотный, с тёмными волосами.

— Что вы ему сказали?

— Что не знаю, где находится господин Готенбах.

— Но мне-то вы выдадите эту тайну?

— Ушёл со своей группой в ночное варьете.

— А где этот молодой человек?

Она кивнула в сторону туалетов.

Симош наклонился к ней и заговорил так тихо, что она с трудом разбирала его слова:

— А теперь, девушка, покажите, на что вы способны. Сейчас вы дадите мне ключ от комнаты Готенбаха, а когда парень выйдет, скажете ему, что господин Готенбах только что пришёл, и назовёте номер комнаты.

— Я не знаю…

— Давайте, давайте! Быстро, девушка, быстро! — Он чуть ли не вырвал из её рук ключ, когда она сняла его с крючка, и вскочил в лифт.

В номере Готенбаха Симош не стал запирать дверь и включил свет. Взял чемодан, поставил его на стол, немного помедлил, потом открыл! Бельё, проспекты, план города. И фотография. Молодая стройная женщина с серьёзными выразительными глазами. На обороте надпись: «Моему брату. Яна». «Странно, — подумал Симош, — через два года после её смерти он возит с собой в командировки её фотографию, прикреплённую к внутренней стороне крышки чемодана».

Голоса у двери заставили его отойти в сторону. Раздались осторожные шаги. В мгновение ока Симош схватил руку Кройцмана и вывернул её за спину. Тот, вскрикнув, опустился на колени. Прежде чем Кройцман успел сообразить, что схватил его не Готенбах, руки его оказались в наручниках. Тут он узнал старшего лейтенанта и спокойно произнёс:

— Вы умеете хватать только невиновных.

— Садитесь! — Симош подтолкнул его к стулу. — Значит, мы хватаем невиновных. А вы преследуете именно того, кого надо. Что вам было нужно в этом номере?

— Хотел посетить господина Готенбаха.

— Он тоже ваш друг?

— Вы опередили меня. — Кройцман постепенно приходил в ярость. — Я хотел предотвратить как раз то, что сейчас произошло. — Он сунул Симошу под нос свои руки в наручниках. — Господин старший лейтенант, вы надели своё украшение не тому, кому надо.

— Вы повторяетесь. Можете, конечно, твердить о своей невиновности сколько угодно, но факты говорят за себя.

— Я представил бы вам другие факты, если бы вы не встали у меня на пути.

— Давайте сначала разберёмся с имеющимися. Например, с тем, что вы всё же были в последнее время на садовом участке Люка. Об этом свидетельствует ваша обувь. Что вам там было нужно? Только не рассказывайте, что собирали цветочки, например осенний безвременник.

— Мы условились встретиться с Люком. Просто так. Он хотел, чтобы я ещё раз побывал в его «поместье», прежде чем он его продаст.

— Почему вы не сказали об этом сразу?

— Олаф убит. Я не хотел быть втянутым в эту историю.

— Нет никакой надобности вас втягивать, — возразил Симош. — Вы и так увязли в ней по уши. Люк убит именно в тот вечер, когда вы были у него. Вы обманули полицию и сбежали, когда мы хотели поговорить с вами ещё раз. Вы избили директора Шиффеля. Теперь заявились в номер Готенбаха. Был ли он целью вашего преследования, или вы побежите, как одержимый, дальше?

— Когда я шёл к Олафу, мне встретился около его участка очень высокий человек.

— Ну и что?

— Садовая калитка была открыта, Олафа нигде не было, и я ушёл.

— Куда?

— К директору Шиффелю. Делать проводку.

— Значит, вы заранее рассчитали время, чтобы успеть повидаться с Люком и точно в восемь быть у господина Шиффеля? Не застав якобы своего друга, вы сразу же вернулись в город и всё же опоздали к Шиффелю. Как это всё сочетается?

Кройцман пожал плечами, стараясь казаться равнодушным:

— Трамвай…

— А, ну конечно, — сыронизировал Симош, — всё дело в трамвае. Кстати, в тот вечер у Шиффеля вы нервничали.

— Злился на то, что не застал Олафа.

— Почему же вы теперь преследуете его шурина?

— Фройлайн Заниц сказала, что в числе знакомых Люка был только один человек двухметрового роста — его шурин.

— Предположим, вы говорите правду, и предположим, что Люка убил Готенбах. Как вы думаете, что с вами произошло бы, окажись он сейчас в номере?

Руками в наручниках Кройцман отвёл со лба волосы.

— Не каждого так легко сбить с ног, как Шиффеля. Кстати, он намерен предъявить вам обвинение в нанесении телесных повреждений. Вы взрослый человек. Как же вы не понимаете: тот, кто знает что-либо об убийстве, не должен бегать по улицам и вламываться в чужие квартиры и

номера отелей. Впрочем, мы всё проверим: и ваши истории, и то, чем вы занимались вечером, когда был убит ваш друг, Пошли! А это я сниму. — Он дотронулся до наручников. — Не хочется делать из отеля рекламу для фильмов «Телефон полиции 110», Но не валяйте дурака. У подъезда стоят полицейские машины, и мы все регулярно тренируемся в стрельбе.

Они спустились в фойе. С приветливым поклоном старший лейтенант возвратил блондинке ключ от номера Готенбаха и оставил для него полицейскую повестку.

На улице Симош подвёл Дирка Кройцмана к машине и передал патрульным:

— Он пока арестован. Завтра утром я им займусь.

Симош смотрел вслед удалявшейся машине и думал: «Незаметный молодой человек без особых жизненных запросов. Плывёт по течению. Вдруг попадает в круговорот событий, которые даже не может правильно оценить. Крутит их и так и эдак, действует наобум…»

12

В полицейской повестке Готенбаху предлагалось явиться в 14 часов, но уже утром он вошёл в кабинет Симоша.

— Не могли бы мы поговорить сейчас? — спросил он, глядя на часы. — У меня всего полчаса времени, потом по программе поездка в Майсен. Возвращусь в девятнадцать часов.

— Нет.

Симошу не хотелось отпускать его. Большую роль сыграли сомнения, возникшие при задержании Кройцмана. С другой стороны, он не мог без достаточных оснований лишить группу иностранных туристов оплаченного переводчика или, ещё хуже, сорвать поездку. Симош не боялся, что Готенбах скроется, ведь он ещё не знает, что полиции известно, где он находился в тот роковой вечер. Кроме того, человек в его положении просто так не убежит. Самое лучшее для него — продолжать свою работу и не бросаться в глаза.

— Жду вас в этом кабинете в девятнадцать тридцать, — сказал старший лейтенант.

— Простите, но это, мягко говоря, невыполнимое требование. — Готенбах выпрямился во весь рост и врезался головой в висячую люстру, которая закачалась с жалобным звоном. — После таких поездок я вечером ни на что не способен, к тому же не успею даже поужинать.

Симош подписал пропуск.

— До свидания. Девятнадцать тридцать.

Выходя из кабинета, Готенбах возмущённо покачал головой.

По телефону старшему лейтенанту сообщили, кто из подозреваемых вечером в день убийства мог пользоваться «трабантом». У Готенбаха имеется светло-голубой. Номер зарегистрирован в Плауэне. Машину обычно водит, его жена.

У Шиффеля в то время личной машины не было. Он ждал получения «вартбурга», а свой «трабант» бежевого цвета продал. Сотрудник уголовного розыска посетил покупателей — пожилую супружескую пару, которая использует «трабант» для загородных прогулок.

— Мы договорились с господином Шиффелем, — сказал старик, — что он недели две, пока не получит новую машину, тоже будет пользоваться «трабантом». Но пользуется он редко.

— Где стоит машина?

— Через две улицы отсюда есть гаражи. С помощью господина Шиффеля мы получили там место. Временно у него есть второй ключ от гаража.

Сотрудник назвал дату убийства и спросил, пользовался ли Шиффель машиной в тот день, но супруги не знали. Они доверяют господину Шиффелю и не следят за ним. Следовательно, не исключена возможность, что бывший «трабант» директора в день убийства был припаркован вблизи участка Люка. Однако если верить Кройцману, то у садового участка болтался какой-то тип двухметрового роста.

Старший лейтенант велел доставить к себе Дирка Кройцмана.

— Теперь мы с вами прокатимся, — объявил он ему.

— Куда?

— На дачу.

— Зачем?

— Вы мне точно покажете, где видели высокого мужчину, то есть, как вы полагаете, шурина Люка. Мы пройдём тем же путём, которым вы шли в тот вечер, и зайдём на участок Люка.

— Я могу вам объяснить всё здесь, даже нарисовать, если хотите.

— Пошли. — Старший лейтенант защёлкнул один наручник с цепью на запястье Кройцмана. — Если не будете дурачиться, цепь не причинит вам боли. А в глаза не бросается.

Кройцман втянул голову в плечи и тяжёлыми шагами поплёлся за Симошем.

— Эй, вы все же не телок, которого ведут на убой!

— Именно это вы и делаете, — парировал Кройцман.

Стоял один из тех необычно тёплых, солнечных октябрьских дней, которые будят воспоминания о лете. Над Эльбой и над садами вдоль обоих берегов реки плыл лёгкий туман, сквозь который уже виднелось чистое голубое небо. «Надо бы куда-нибудь прокатиться с Кристиной, — подумал Симош. — Может быть, в воскресенье, если погода не испортится. Только не сюда, иначе перед глазами будут стоять Люк и все подозреваемые».

Машина свернула на дорогу, ведущую к садовому участку Люка, и остановилась. Симош с Кройцманом выбрались наружу.

— Вы шли по этой дороге?

— Да.

Вдоль берега Эльбы росли плакучие ивы. Кройцман смотрел на них так, будто никогда не видел этих деревьев.

— В какое время вы здесь шли?

— Я вышел из дома около восемнадцати тридцати. Чтобы сюда добраться, нужно примерно полчаса.

— Где вы заметили высокого мужчину?

— Около самого участка Люка. Я же всё время вам об этом твержу.

— Покажите место, абсолютно точно. Прекрасные виды Эльбы будете разглядывать потом.

Кройцман неохотно двигался за старшим лейтенантом, уточнял свои показания, заставлял водителя, исполнявшего роль Готенбаха, становиться то ближе к участку, то дальше от него.

— Куда шёл этот мужчина?

— В сторону калитки.

— А вы?

— Я здесь свернул. Подумал, что если у Люка гости, то лучше зайти к нему в другой раз. Да и времени у меня было мало.

— Это вас не оправдывает. Можно подумать, что вы имели какие-то планы, осуществлению которых мешали свидетели.

— Я вижу, мысль о моей виновности не покидает вас ни на минуту.

— Один — ноль в вашу пользу. Итак, вы решили посетить друга в следующий раз. И что же вы сделали?

— Вернулся в город.

— На ваших ботинках земля с участка Люка.

— Я имею в виду, — Кройцман помедлил, — вернулся после того, как, пройдя несколько шагов за высоким незнакомцем, убедился, что он действительно пошёл к Люку. В комнате свет не горел, но калитка на участок была открыта.

Пошли туда.

Кройцман с опущенной головой, медленно, с трудом дотащился до калитки и остановился. Симош подтолкнул его вперёд.

— Было открыто, и вы вошли. Что с вами? Да идите же!

— Я дошёл только до этого места и повернул обратно, так как было темно.

— Вы прошли за дом к клумбе. Об этом нам тоже поведали ваши ботинки. Но, вероятно, в темноте вы не заметили цветы осеннего безвременника.

Я не знаю даже, как они выглядят.

— Узнаете. Вперёд! — Старший лейтенант схватил Кройцмана, упрямо стоявшего на одном месте, за ворот и потащил за собой.

— Вот осенний безвременник. Правда, от его великолепия мало что осталось, потому что как раз здесь был убит и закопан Люк. Вот и разрытая земля, посмотрите, пожалуйста, откуда мы его вытащили.

Кройцмана затошнило.

— Мне чуть не стало плохо, когда я его увидел. Лицо в крови, перемешанной с землёй. Он лежал не очень глубоко. Вы, должно быть, торопились убить и поскорей закопать труп.

— Неправда! — С этим возгласом Кройцман прыгнул в сторону, чуть не вырвав из рук Симоша цепь. Затем уткнулся головой в стену гаража. — Не могу больше смотреть туда! — Он дрожал. — Я тогда чуть было не споткнулся об Олафа. Он был уже мёртв. Я только закопал его.

Симош дал ему время успокоиться. Если это правда, то придётся начинать всё сначала.

— Пошли к машине.

— Шатаясь, Кройцман поплёлся рядом с Симошем. Водитель распахнул перед ними дверцу машины. Старший лейтенант толкнул парня на заднее сиденье и сел рядом с ним.

— Обратно в управление, — скомандовал он водителю и повернулся к Дирку Кройцману: — Начнём с самого начала. В тот дождливый осенний вечер вы посетили своего друга на его забытом богом садовом участке у Эльбы. Почему Люк там находился, и почему вы к нему поехали?

— Он хотел проверить, всё ли там в порядке. В ближайшие дни участок переходил в руки покупателя. Мы прежде не раз прекрасно проводили там время, и у нас появилась идея встретиться на даче ещё раз.

— Возможно, но маловероятно. Ну, давайте дальше:

— Я ведь уже рассказывал!

— Не исключено, что вам придётся рассказывать ещё целый день и целую ночь напролёт.

Кройцман взял себя в руки.

— Как хотите. Слушайте, если вам не надоело. Итак, у калитки, я увидел высоченного мужчину и свернул в боковую улочку, чтобы не мешать Олафу, если у него гости.

— Сколько времени вы прогуливались по боковой улице?

— Я же говорил, несколько шагов всего сделал. Потом я подумал: может, этот человек идёт не к Люку, а от него?

— Значит, вы вернулись к участку?

— Да. И увидел в саду окровавленного Олафа.

— Вы его убили?

— Я не убивал! — произнёс Кройцман глухо и безнадёжно.

— Тогда вы знаете, кто это сделал. Вы что-то заметили.

— Двухметровая дубина был там до меня. Это мог сделать только он. Думаете, мне доставляет большую радость преследовать его?

— Я думаю, вы совершили величайшую глупость. Тот человек не мог убить Люка за то короткое время, которое вам понадобилось, чтобы сделать несколько шагов по соседней улице. Вы по меньшей мере что-нибудь услышали бы: голоса, удар или крик.

— Должно быть, он подкрался и убил его ударом сзади.

— Может быть, но всё же маловероятно.

В управлений старший лейтенант привёл Кройцмана в свой кабинет, чтобы продолжить допрос.

— Остановимся на вашей версии, Итак, вы приходите на участок и видите, что ваш друг мёртвый лежит на земле. Дальше.

— Я его закопал. — Кройцман опустил плечи, на лице у него застыла печальная улыбка.

— Зачем? — удивился Симош. — Зачем вы закопали мертвеца, вместо того чтобы сразу пойти в полицию?

Вдруг Кройцман резко выпрямился и стукнул себя кулаком по лбу:

— Зачем только я встретил его на своём пути?! Он приносил мне одни несчастья. Да, я хотел от него избавиться не раз, хотел его убить, но всегда одумывался. Нельзя убивать! Постоянно эти мысли мелькали у меня в голове. И в тот день знал, что серьёзно поговорю с ним. Без страха, потому что я не совершал ничего плохого, и нечего меня шантажировать! И вдруг он лежит передо мной. Такое ощущение; будто это я его убил. Понимаете, я думал об этом — и вот, свершилось. Но я не убивал! Когда я его увидел, то понял, что на такое не способен. И тут я испугался. Подумал: он должен исчезнуть, чтобы какое-то время его не могли найти. А приятельница его, может быть, решит, что он уехал, и не побежит сразу в полицию. Тем временем я разыщу высокого мужчину, который побывал у Люка до меня. Должно быть, это его рук дело. Но ничего не вышло. У меня никогда ничего не выходит!

— Почему вы хотели его убить? — : спокойно спросил Симош.

— Теперь это не играет никакой роли.

— Послушайте, господин Кройцман, положение ваше не из лёгких, и рассказанная история не улучшает его. Сначала вы говорите, что давно не были на садовом участке Люка, однако побывали там в тот вечер, когда его убили, вашего друга. До сих пор вы настаивали на слове «друг». Теперь утверждаете, что хотели его убить. И вот он лежит, якобы уже убитый, на цветочной клумбе, а вы, вместо того чтобы тотчас заявить в полицию, закапываете его. Да это же сущий вздор!

— Это правда.

— Никто не поверит, молодой человек, если вы не назовёте убедительные мотивы. Почему вы хотели убить Люка? Только не говорите, что это ваше личное дело.

Кройцман безнадёжно покачал головой:

— Это действительно касалось только нас двоих.

— Тем хуже, если у вас была причина убить его,

— Делайте со мной что хотите! Всё равно мне не выкрутиться!

— Это зависит от вас,

Кройцман снова безнадёжно покачал головой.

— Как в лабиринте. Идёшь одним путём, другим, но выйти не удаётся.

— Он вас шантажировал? — допытывался старший лейтенант.

Кройцман усмехнулся.

— Почему вы не отвечаете? Моё терпение может лопнуть.

— Шантаж! В этой истории я тоже выгляжу не лучшим образом.

— И всё же попробуйте рассказать.

Кройцман посмотрел старшему лейтенанту прямо в глаза.

— Из любого лабиринта есть выход, — уговаривал Симош.

— Ну что ж, может быть, вы и правы. В общем, так. Несколько недель назад был убит и ограблен почтовый служащий, Что бы вы подумали, если бы я сказал, что это дело рук Люка? А я подтвердил его алиби на тот вечер, не зная, в чём дело. Узнав истину, я хотел взять свои слова обратно и заставить его пойти в полицию с повинной. Но он стал угрожать: мол, заявит в полицию, будто я не только знал об этом преступлении, но и сам участвовал в нём и даже сам подговорил Люка совершить его.

— Это настолько возмутительно, что похоже на правду.

— Он держал меня в руках, поэтому я хотел, его убить. Наконец решил серьёзно поговорить с ним. Но когда, я пришёл, он был уже мёртв. Всё остальное вам известно.

Симош молчал, поглаживая запястье. От капитана Ристера он узнал, что у почтового служащего отобрали приблизительно пятнадцать тысяч марок. Десять тысяч были спрятаны в квартире Люка, семь тысяч — в металлической банке у него на даче. Из них, вероятно, пять тысяч составляли деньги, добытые при ограблении почты, две тысячи принесла фрау Зайффарт. С помощью шантажа Люк выманил у неё деньги, у друга алиби. Однако если расчёты правильны, то где же шестьдесят тысяч — те деньги, которые получены в течение одного дня в Берлине по чековой книжке?!

Молчание старшего лейтенанта огорчило Кройцмана.

— Вы мне не верите.

— Не делайте преждевременных выводов,

«А если речь шла не только об алиби, но и о денежных расчётах между ними? — продолжал размышлять Симош. — Иногда подозреваемые признаются только в некоторых эпизодах своего преступления, чтобы создать видимость правды, и скрывают главное».

— Где Люк прятал добытые деньги?

— Не имею понятия.

— Если он был таким пройдохой, как вы его изображаете, то, скорее всего, доверил бы хранение денег вам. И если бы полиция напала на его след, то он привёл бы её в вашу квартиру и тогда деньги свидетельствовали бы против вас.

— Это ясно даже мне. Но я не оставил бы монеты в доме ни на минуту.

— Может быть, вы должны были положить их на его банковский счёт, чтобы это выглядело так, будто вы отдали долг?

— Повторяю: деньги я ни разу не видел.

— Люк снял со своего счёта очень много денег — со счёта, на котором ничего не было. Кто-то его обманул и убил.

— Я тут ни при чём. — В глазах Кройцмана вновь вспыхнул страх, такой, какой обычно испытывают люди, попавшие во власть неведомой силы. — Он сказал, что донесёт на меня в полицию. На меня, хотя я ни в чём не виноват. Он осуществляет свою угрозу даже мёртвый. Нет выхода из лабиринта.

— Пока вы не признаетесь во всём до конца, будете в лучшем случае переходить из одного лабиринта в другой. Вы утверждаете, что не имеете никакого отношения к махинациям с чеками. Сегодня на садовом участке Люка вы размякли и сознались, что закопали труп. Может быть, в следующий раз вы признаетесь в убийстве. А теперь идите.

— Домой? — удивился Кройцман.

— Куда хотите. Если вы нам понадобитесь, мы вас найдём.

Парень встал и молча, с низко опущенной головой вышел из кабинета.

Он напоминал быка, проигравшего на арене первый раунд, но далеко ещё не побеждённого.

«Иди себе, — думал старший лейтенант, — всё равно дома не усидишь. Ты по уши увяз в этом деле. Возможно, обвиняют тебя отчасти справедливо, отчасти нет, и это тебя взвинчивает. Ты слишком взбудоражен, чтобы сидеть и ждать, пока мы раскроем преступление. Сейчас постараешься что-то предпринять, и как раз твои действия могут сыграть для нас решающую роль. Если мошенничество с чековой книжкой Люк совершил на пару с тобой, то теперь ты предупреждён и, может быть, попытаешься замести следы своего пребывания в Берлине. Например, поедешь к девушке, с которой провёл в Берлине время». Симош по телефону распорядился установить за Кройцманом скрытое наблюдение, затем попросил соединить с капитаном Ристером и рассказал ему о том, что он только что узнал.

В кабинет заглянул Ольбрихт и пригласил старшего лейтенанта в столовую пообедать.

— Возможно, — сказал ему Симош, — в ближайшие часы или дни вам придётся ещё раз поехать в Берлин. Если туда отправится Кройцман.

— Обожаю путешествовать. А здесь от меня всё равно никакого толку. Рандольф врёт без зазрения совести, фрау Зайффарт не отстаёт от него и бегает от меня, как только увидит, фройлайн Заниц не скрывает своего отвращения ко мне.

— Как далеко, вы продвинулись в деле Рандольф — Зайффарт?

— Пока рано об этом говорить. Сегодня вечером, самое позднее — завтра утром вы всё узнаете. Но и сейчас я пришёл не без интересного сообщения. У шурина Люка был мотив для его убийства.

— Выкладывайте!

— Он в долгу как в шёлку. В Плауэне ему предложили купить отдельный домик, и он не смог удержаться. Ему позарез нужны деньги, поэтому, вероятно, он и требовал у Люка наследство Яны.

— Это ещё не преступление, — возразил Симош,

— Но спор из-за наследства мог затянуться, а деньги ему нужны были срочно. Мне кажется, в этом деле до сих пор удалось установить лишь единственную правдоподобную взаимосвязь между мошенничеством с чеками и убийством Люка. Фройлайн Заниц утверждает, что Готенбаху во что бы то ни стало хотелось заиметь садовый участок, он якобы был готов даже заплатить за него. Где логика? Человек, имеющий долги, собирается ещё купить дорогой садовый участок. Предположим, Готенбах заверил своего шурина, что шестьдесят тысяч марок уже внесены на его счёт. Он не рассчитывал на то, что Люк сразу же захочет снять эти деньги и обман тем самым обнаружится…

— Раньше или позже, — прервал его Симош, — Люк обнаружил бы обман.

— Но если позже, то тогда, согласно переписанному на его имя документу, Готенбах уже владел бы садовым участком. А раньше… И вот, узнав, что Люк обнаружил обман, Готенбах убивает его на садовом участке и забирает деньги. Нам же остаются невероятная авантюре с чековой книжкой, труп и уважаемый господин Готенбах, доказать вину, которого невозможно, так как нет письменного документа о купле-продаже участка. Кроме того, эта версия объясняет, почему мы не нашли у Люка денег.

— Но Люк хотел продать участок Шиффелю, — возразил старший лейтенант.

— Этот вопрос был ещё не решён. Может быть, Люк хотел получить деньги за участок дважды. Предположим, что он действительно собирался удрать из Республики, как вы подозреваете, чтобы избежать наказания за ограбление почты. Тогда уже для него не играл бы большой роли тот факт, что к своему преступлению он добавил бы ещё и мошенничество.

— В этом что-то есть, — пробормотал Симош.

— Давайте попытаемся на полчасика забыть о деле, — предложил Ольбрихт. — Прошёл слух, что у нас сегодня отбивные котлеты и лечо.

Заперев дверь кабинета, старший лейтенант остановился перед Ольбрихтом, осмотрел его и задумчиво произнёс:

— Может быть, у вас есть ещё один свитер, который не похож на этот — будто взятый напрокат у борца тяжёлого веса?

— Все мои свитера сидят на мне безукоризненно, пока я не суну их в стиральную машину, — вздохнул Ольбрихт. — Но ведь вы настаиваете, чтобы я стирал свои вещи почаще.

13

Лейтенант узнал, что фрау Зайффарт отправилась в детский сад за сыном. Он выяснил, как туда пройти, и пошёл ей навстречу. Увидел её около зоомагазина. Она стояла, обняв за плечи мальчика, который прижался носом к стеклу витрины, и что-то рассказывала ему. Черты её лица были гораздо мягче, чем тогда, в кабинете Симоша.

Ольбрихт встал позади неё, и она увидела его отражение в стекле. Повернулась к нему, поздоровалась и сказала ребёнку:

— Ну хорошо, выбери себе что-нибудь.

И они исчезли в магазине. Немного поколебавшись, Ольбрихт вошёл следом. В магазине было довольно много народу, особенно перед аквариумами. В углу лейтенант увидел белую кудрявую головку. Мальчик со счастливой улыбкой рассматривал морских свинок… Матери его не было рядом.

— Какую же ты выбрал? — спросил Ольбрихт.

— Коричневую с белым носиком. — Мальчик посмотрел на него. — Ты тоже любишь свинок?

Ольбрихт вспомнил себя ребёнком. Вот он тянет руку через забор в соседний огород, чтобы сорвать первые сочные листики салата — деликатес для его морской свинки.

— Ещё как!

Вдруг около них появилась фрау Зайффарт.

— Томас, пошли.

Даже не удостоив лейтенанта взглядом, она взяла мальчика за руку и потянула его к выходу. Тот капризно скривил рот:

— Ты сказала, что я могу выбрать себе что-нибудь!

— Да, но купим потом, Пусть папа сначала сделает клетку.

Томас покорился. Ольбрихт последовал за ними. На улице ребёнок обернулся к нему.

— Ты тоже идёшь к нам? Мамочка, он тоже любит морских свинок.

— Посмотрим, — ответил Ольбрихт.

— Мы вон там живём, — мальчик показал на окно какой-то-квартиры в новостройке.

— Томас, я переведу тебя через дорогу, и ты пойдёшь на детскую площадку, а я тем временем зайду за продуктами.

— Привет! — крикнул Томас и убежал.

— Только побыстрей, — сказала лейтенанту женщина. — Мне действительно нужно ещё кое-что купить.

— Я могу вручить вам повестку и поговорить с вами завтра в полиции.

— Зачем столько хлопот? — возразила она спокойно… — Давайте выкладывайте всё, что у вас есть.

Какое-то время лейтенант колебался. В его намерении таился большой риск. Если сорвётся, то скорей всего он не добьётся от этой женщины ни слова. Но всё же решился.

— Удобно ли вам будет говорить об этом здесь, на улице?

— О чём?

— О Томасе, сыне Рандольфа.

Женщина вздрогнула, будто её ударили. Но тут же взяла себя в руки, лицо её приняло спокойное и непринуждённое выражение.

— Люк догадался об этом и стал вас шантажировать.

— Ну ладно. Теперь вы знаете.

Она хотела уйти, но Ольбрихт удержал её за руку.

— Подробности вы расскажете в полиции или у себе дома?

— Я вообще не намерена рассказывать вам подробности. А от моей квартиры держитесь, пожалуйста, подальше.

Не долго думая, лейтенант взял её под руку и повёл в соседнее маленькое кафе.

— Попробуем поговорить здесь.

Чтобы получить два места за отдельным столиком, пришлось предъявить удостоверение. Он заказал две чашечки, кофе.

— Когда Люк узнал об этом?

— Не имею понятия. Месяца три назад мы столкнулись с ним на улице, и он выложил это мне прямо в лицо. Потребовал две тысячи, или мой муж всё узнает.

— Разве вам самой не следовало поговорить с мужем, фрау Зайффарт?

Она посмотрела на лейтенанта недоверчиво.

— Что, полиция тоже хочет меня шантажировать?

— Я попрошу!…

— Зачем же тогда вы об этом говорите?

— Но разве можно вести такую супружескую жизнь?!

— Вы женаты?

Ольбрихт отрицательно покачал головой.

Лицо фрау Зайффарт осветилось понимающей улыбкой.

— Тогда попытаюсь вам объяснить. Мы женаты почти десять лет. Давно, правда? За эти годы кое-что изменилось. Наша любовь, тоже. Она стала более зрелой, а с тех пор как у нас появился мальчик, почти идеальной.

— Любовь, построенная на лжи? — перебил Ольбрихт.

Она сделала вид, что не слышала этих слов, и продолжала:

— Нам очень хотелось иметь ребёнка, и мы всё для этого делали. Наконец врач дал мне понять, что у меня всё в порядке. Своему мужу я сказала, что у нас всё в порядке…

Ольбрихт хотел что-то возразить, но она остановила его движением руки.

— У каждого своя гордость и свои слабые места. Мой муж мучительно хотел стать отцом.

— Можно ведь было усыновить ребёнка.

— Об этом я тоже думала. Он, наверно, согласился бы, ради меня. Но свой собственный ребёнок — это для него имело особое значение.

Ольбрихт молчал. Он пытался понять эту женщину и не мог. Так обманывать человека, который тебя любит и доверяет тебе!…

Фрау Зайффарт, казалось, угадала его мысли.

— Вы меня не понимаете. Жаль. Постарайтесь по крайней мере быть терпимым и храните мою тайну.

— Вы сказали, что Люк начал вас шантажировать ещё три месяца назад. Почему же вы принесли ему деньги лишь в последние дни?

— Раньше я не смогла их накопить. Люк согласился подождать. Мы договорились встретиться с ним в тот вечер на даче. Я отдала ему деньги и объяснила, что бессмысленно требовать от меня что-нибудь ещё. Полагаю, он понял и обещал оставить меня в покое.

Она допила свой кофе и поставила чашку.

— Можно мне теперь уйти?

Ольбрихт расплатился и поехал на работу. Старшего лейтенанта он застал в кабинете.

— Теперь она мне противна! — с порога выпалил он и начал рассказывать о своей встрече с фрау Зайффарт.

— Ах, вот оно что! — сказал Симош, внимательно выслушав лейтенанта. — Полагаю, теперь с ней всё ясно. Женщина, способная пойти на риск ради своей семьи, внушает мне уважение.

Сбитый с толку Ольбрихт уставился на своего начальника.

— Вы что, не понимаете? С той же наглостью, с какой она лгала здесь нам, она обманывает и своего мужа!

— Я считаю, она лишь умолчала кое о чём и тем самым помогла сбыться самым заветным его надеждам, которые он возлагал на супружество.

— Пожалуй, я лучше останусь холостяком.

Симош улыбнулся:

— Из списка подозреваемых её можно вычеркнуть.

— Я считаю это преждевременным. Кто осмеливается, как она, строить здание своего счастья на лжи, тот способен пойти на преступление ради спасения этого здания.

Негодуя, Ольбрихт покинул кабинет Симоша.

Старший лейтенант снова взял в руки подшивку с материалами о Готенбахе.

14

Ровно в девятнадцать тридцать в кабинет Симоша вошёл переводчик.

— Добрый вечер. Я в вашем распоряжении. — И устало опустился на предложенный ему стул.

— Вы мне лгали, — начал старший лейтенант. — Вечером, когда убили Люка, вы находились на его садовом участке.

На какое-то мгновение Готенбах закрыл глаза. Он казался таким изнурённым, что Симош опасался, не заснёт ли он и не свалится ли со стула. Однако Готенбах взял себя в руки.

— Когда мы с вами познакомились у калитки моего шурина, я сразу повёл себя неправильно! Я не преодолел ещё страх, вызванный убийством

Люка. Я заявил, что не был у него накануне вечером, необдуманно, чисто инстинктивно, чтобы избежать подозрений. А потом уже не мог ничего изменить и продолжал придерживаться этой первой версии. Но я его не убивал.

— Факты свидетельствуют против вас.

Готенбах поднял глаза на Симоша.

— Вам следовало бы видеть больше, чем одни факты, и глубже. Так сказать, исследовать почву, на которой они произросли.

— Именно это я и собираюсь сделать. Что вам было нужно на участке Люка к моменту совершения преступления?

— Объяснить ему, что он не имеет никакого морального права что-либо наследовать от Яны. Её смерть на его совести, и я до сих пор не могу с этим смириться!

— Вы говорите, смерть сестры на его совести. Разве вы не отговаривали её от замужества с Люком? Разве она послушала вас?

— Так, всё так! Он сумел хитростью приобрести её доверие и воспользовался им.

— Как они жили после свадьбы?

— Чтобы понять, мне понадобилось некоторое время, но теперь я имею об этом полное представление.

В салоне «Фигаро» подтрунивали: Олаф Люк— утешитель одиноких женщин; Олаф Люк — мальчик напрокат. Смотри, в один прекрасный, день она найдёт своего мужа и выставит тебя за дверь. И однажды он не выдержал.

— Яна, — сказал он, наш с тобой образ жизни сейчас не хорош ни для тебя, ни для меня. Мы должны полностью принадлежать друг другу.

— Ты прав, — ответила она.

Он был поражён: как быстро она согласилась! Ему стало стыдно, что он в последнее время часто проводил вечера без неё, что причинял ей боль только ради того, чтобы доказать: он, мол, может делать всё, что хочет. Однако это было уже не совсем так. Ему тоже она была нужна. Он с гордостью отмечал восхищённые взгляды, которые бросали на него и Яну окружающие. Разве он смог бы когда-нибудь снова жить в комнате, заставленной случайной мебелью? А как великолепен отдых на яхте! Он не хотел больше, как прежде, стоять на берегу с бутербродом в кармане и смотреть на проплывающие мимо него парусные и моторные лодки, проплывающие так близко и так недосягаемо для него. Но важнее всего то, что привязанность Яны щекотала его самолюбие, придавала смысл, его жизни.

И вот он избавился от позорного клейма мальчика напрокат. В благодарность за это он хотел стать Яне хорошим мужем. Однажды, когда Яна вернулась после работы и беготни по магазинам и без сил рухнула на кровать, он сказал:

— Нет, фрау доктор Люк, так дело не пойдёт, Всё, что тебе необходимо, будет доставлено на дом. Достаточно телефонного звонка,

— Чудесно! — ответила Яна. — У нас останется больше времени друг для друга.

Он давно уже не мог, как бывало раньше, выпить субботним вечером пива в «Шарфе Экке», поиграть там в скат, послушать анекдоты. Теперь он одевался так, что выглядел бы там как павлин среди воробьёв. Однако это не самое главное. Ему всё время приводилось спешить домой, чтобы прийти раньше Яны. Она очень уставала, нуждалась в отдыхе, а также в нём, в его близости. Вечера дома он называл своей второй рабочей сменой.

Вначале такая жизнь ему нравилась, прежде всего потому, что он был очарован Яной. Потом стала привычкой и наконец тяжкой повинностью.

Яна теперь никого больше не замещала и сразу же после работы приходила домой. Таким образом, из вечера в вечер он сидел с ней дома среди серебра, плюша и цветов. Она не принуждала его, просто иначе не могло быть. Недовольство тем сильнее мучило его, чем меньше он понимал, что, собственно говоря, ему не нравится. Разве у него нет «красивой жизни» и очаровательной жены? И всё же он всё чаще ловил себя на том, что вспоминает прежние времена: Кройцера, «Шарфе Экке», деньги в долг, пари, бега… Не очень изысканно, но интересно.

А теперь? Вот, например, воскресенье. Позднее утро, он ещё в постели. А что ему делать? Кружка пива натощак, как раньше? С этим покончено. Яна суетится на кухне, напевает, старается готовить лучше, чем в самом дорогом ресторане. Разве она не могла бы это делать, пока он пьёт в трактире своё пиво? Так нет, не может. Она считает, что муж должен быть рядом. Иначе слёзы. Тайные слёзы. Он понимал, что она страдает, и это его смущало. Но ещё больше смущало то, что она держала себя в руках, не хотела огорчать его своими слезами. Страдала скрытно, глубоко в себе.

С Мануэлой всё по-другому. Почему в голову лезет Мануэла? Он познакомился с ней в один из вечеров, проведённых без Яны. Эта ревёт изо всех сил, если её обидишь, ревёт так, что её приходится утешать. Но ведь ты не на ней женился, Олаф Люк, а на Яне. Придётся тебе привыкать к тому, что твоя жена делит с тобой только свои радости, но никогда — свою печаль. Но в самом-то деле, разве запрещено человеку иметь собственные маленькие удовольствия!

Итак, воскресенье.

— Яна? — Олафу в голову приходит идея.

— Минуточку, милый, — Она накрывает на стол.

— Яна, ты когда-нибудь бывала на скачках?

— Конных?

— Да. Давай я быстренько оденусь — и бежим.

— А завтрак?

— Потом. Там можно будет перекусить колбаской. Вот было бы замечательное воскресенье!

— Да, конечно… — Она пытается скрыть своё разочарование, но ясно, что она соглашается только ради него, А ему не надо никаких жертв!

— Ладно, забудем об этом, — Он надевает халат и идёт в ванную комнату.

— Но почему?

— Сегодня нет скачек, они были на прошлой неделе.

Она с облегчением вздыхает, подаёт завтрак. Он входит в комнату, угрюмый, недовольный, в халате. Недоволен он собой, тем, что подражает её манере, которая ему противна. «Сегодня нет скачек»! Лицемерие, ложь ради другого.

— Я приготовила тебе кремовую рубашку и коричневый костюм.

— Но ведь я сажусь за стол дома, а не в интеротеле.

— Делай как тебе хочется.

Яна усаживается рядом. На ней шёлковое платье с большим вырезом. Самолюбие в нём сменяется стыдом. Вёл себя, как невежественный мальчишка. Ну что ему стоило доставить ей удовольствие и сесть за стол прилично одетым? Она так старалась. Он встаёт: «Прости», — выходит в другую комнату и возвращается в бежевой рубашке и коричневых брюках.

Она улыбается непринуждённо, весело. Действительно, не так уж много кадр, чтобы осчастливить её.

— Мне, — говорит Яна, — ничего не нужно, я стараюсь для тебя.

Да, Олаф Люк, в последнее время ты стал что-то слишком часто задумываться. Вообще-то здесь не о чём спорить. Подумаешь — обед, скачки! Посмотри лучше на свою жену, как она очаровательна!

— Если бы ты только знала, чего мне хочется…

— Всё в своё время.

— Сейчас самое время. — Он отодвигает стул, подходит к ней, целует. — Сейчас, Яна, сейчас!

— Как хочешь…

Она покорно расстёгивает платье. Страсть отступает.

— Ладно, мы ляжем в постель вечером, как всегда, около десяти, — говорит он язвительно. — Если у тебя не будет вечернего дежурства.

Она в растерянности.

— Но, Олаф! Моя профессия требует, чтобы у меня был определённый распорядок жизни…

Она водила его на помочах. Каким-то особым, готенбаховским способом!

— Прояви капельку терпения, — продолжает Яна, — Хотя, наверно, ты прав и в личной жизни нельзя строго следовать программе. Просто я так привыкла…

— Ладно, всё будет хорошо.

— Ты меня не совсем правильно понял, когда я сказала, что стараюсь только для тебя… Я лишь имела в виду, что, когда я одна, материальные блага почти не имеют для меня значения.

Слова, слова ради восстановления гармонии. Олафа Люка постоянно мучило понимание того, что Яна не выдержит одиночества. Если он её покинет или обманет, второй раз она не выстоит. Поэтому прежнему Олафу Люку придётся исчезнуть, чтобы возродиться Яниным мужем. Он не хотел делать её несчастной, но хотел иметь право оставаться самим собой.

Однажды вечером, когда Яна была на дежурстве, он посетил Мануэлу. Та перед его носом захлопнула дверь. Пришлось звонить целых пять минут. Мануэла вышла и дала ему пощёчину. Он засмеялся, прижал её к себе, и больше она не сопротивлялась. Когда они проголодались, она сварила суп из полуфабриката в пакетике. Стояла у плиты в нижней рубашке и в фартуке. Олаф пил пиво прямо из бутылки и рассказывал анекдоты, услышанные недавно в парикмахерской. После еды они танцевали под радио.

— У меня сохранилась ещё пластиночка, сказал Люк, — сплошь с милыми сальными шуточками. Хочешь, подарю?

— Мой проигрыватель ни к чёрту не годится, — ответила Мануэла, — а премию дадут только в конце года.

Олаф окинул взглядом просто обставленную комнатушку. Чисто, аккуратно, но никакого комфорта. Вот бы объединить Янин достаток и Мануэлино отношение к жизни!

Позднее, в постели, девушка спросила:

— Почему ты сегодня не остался с ней?

— Я не могу с ней от души смеяться.

Он приходил вновь и вновь. Сначала раз в неделю, потом чаще.

— Разведись, — просила Мануэла. — Хочу жить по-настоящему, вместе.

— Это невозможно. Она без меня пропадёт.

Однажды он пошёл к Мануэле сразу после работы, не заходя домой. Когда на следующее утро заявился к Яне, застал её в кровати. Заплаканная, бледная от бессонной ночи, она не задала ему ни одного вопроса. Только сказала: «О господи! Я думала — ты попал в аварию». — и пошла в ванную. Он ничего не- стал объяснять, а вечером опять её обнимал.

— Яна, мужчина есть мужчина, Ты же знаешь, понимаешь…,

— Давай не будем об этом.

— Хорошо. Но ты должна твёрдо знать: я тебя никогда не оставлю.

Сначала ещё в ней теплилась надежда: это пройдёт, всё будет по-прежнему. Люк стал внимательнее к ней, когда приходил домой. Они вместе ходили на концерты, в театры. А потом он снова исчезал. Мануэла же всегда понимала, что жизнь состоит из компромиссов.

Он стал пропадать по несколько дней и ночей. Когда возвращался, Яна по-прежнему ничего не говорила, но в её глазах он читал: «Предатель! Всё, что мне было дорого, ты предал!»

По ночам она отдавалась ему с каким-то отчаянием, словно единение тел могло склеить то, что уже было разбито. Люк понимал, что всё рушится. Он боялся развязки, но ничего не менял в своей жизни.

Яна снова стала пропадать на работе. Она похудела, кожа приняла болезненный оттенок. Однажды вечером, когда он появился с букетом цветов и с обаятельной улыбкой на губах, она потеряла самообладание.

— Хоть бы ты по крайней мере не пожалел для меня лжи! Придумал бы какую-нибудь сказочку, которую мужчины всегда держат наготове для своих обманутых жён. Даже такой малостью ты не утруждаешь себя ради меня!

— Яна, — он смутился, — мы ведь решили об этом не говорить. Просто забывай обо мне, когда меня нет. А когда мы вместе, пусть всё будет прекрасно, как было в лучшие времена.

— Нет! Нет! — Она била его кулаками в грудь. — Я твоя жена! Я пропадаю! Вернись! Она моложе меня, да? А в остальном ничем не лучше, правда? Ну скажи, пожалуйста, скажи это! Она ничего не может тебе дать, чего не могла бы дать я! — Вдруг замолчала, потом устало махнула рукой. — Мы говорим на разных языках, с самого начала. Так оно и останется. Я для тебя вещь, которой тешат своё тщеславие и при случае хвастаются перед приятелями, Мы соблазнили друг друга на жизнь, которая не для нас. Ты найдёшь путь назад…

Он пытался что-то возразить, но смотрел на неё и не мог собраться с мыслями. Наконец изрёк:

— Яна, это была любовь, ты ведь знаешь. Но всё полетело в тартарары. Надо что-то сделать.

— Да, — сказала она, — сделаем, каждый по-своему.

— Мы нашли её мёртвой в день первой годовщины свадьбы, — закончил Готенбах. — Я пришёл их поздравить. Никто не открывал, но сосед утверждал, что Яна дома. Мы взломали дверь…

— А Люк? — спросил старший лейтенант.

— Его я обнаружил лишь на следующий день в салоне «Фигаро».

— И теперь, через два года, вы хотели разъяснить ему его моральную вину?

— И через десять лет я пытался бы это сделать. Он изображал из себя человека, который её понимает, может защитить.

— Итак, вы утверждаете, что не застали его на даче?

— Когда я в первый раз подошёл к дому, свет нигде не горел, Я подумал, что Люк ещё не приехал, и пошёл дальше по дорожке, где мы часто гуляли с Яной.

Готенбах говорил спокойно и убедительно.

— Сколько Примерно времени вы ходили по дорожке?

— Минут тридцать — сорок. Пожалуй, всё же сорок.

— А потом?

— Вернулся к участку. Свет по-прежнему нигде не горел, но калитка была открыта. Я прошёл немного по садовой дорожке и окликнул Люка. Никто не ответил, и я снова ушёл.

В это время Дирк Кройцман уже закопал труп, если он не лжёт.

— В саду вам ничего не показалось странным?

— Было слишком темно. Виднелись лишь очертания ореховых кустов и скамейки. Вдруг меня обуяла необъяснимая ярость ко всему, что будило воспоминания. Я готов был выдрать все эти кусты, вдребезги разбить скамейку, на которой моя сестра так любила сидеть. На следующий вечер я снова пытался встретиться с Люком, но встретил вас.

— Вы предлагали вашему шурину за участок деньги. Вы что-нибудь внесли на его счёт или обещали внести?

Готенбах отрицательно покачал головой.

— Не понимаю, о чём вы. Я не думал ни о каком счёте.

— Он снял со своего счёта шестьдесят тысяч марок, хотя имел всего лишь пятьдесят марок. И деньги исчезли.

— Мошенничество с чековой книжкой? — Готенбах был поражён.

— Да. К тому же с собственным счётом. Между тем вашего шурина можно обвинить в легкомыслии, но никак не в слабоумии. Значит, кто-то его ловко обманул и убил, чтобы завладеть деньгами.

— Я тут ни при чём, — отрезал Готенбах.

— Однако вам срочно нужны деньги…

— Не больше, чем любому другому.

— Гора долгов после покупки дома угрожающе выросла.

На лице Готенбаха отразилось смятение, но он спокойно произнёс:

— После моего рассказа вам должно быть ясно, что между мной и Люком не было доверительных отношений. Если бы я обещал ему положить на его счёт деньги, то у него хватило бы недоверия ко мне, чтобы тщательно проверить состояние счёта.

«В этом что-то есть, — подумал Симош. — Либо шантажист Олаф Люк сам подвергся шантажу, либо попался на удочку человеку, которого считал абсолютно надёжным».

15

Симош снова засиделся на работе допоздна, но усталости не чувствовал. Придя домой, он подремал немного в качалке, поужинал вместе с женой, однако был довольно неразговорчив. Его мысли витали вокруг Люка и всех, кто в последнее время имел с Люком дело. Несмотря на это, он чувствовал, что. Кристина хочет что-то сказать ему, но воздерживается, так как он вроде бы отсутствует. Его стала грызть совесть за то, что он плохой муж, по крайней мере не такой, какого заслуживает женщина, подобная Кристине. Но в то же время ему не хотелось забивать себе голову проблемами, не касающимися дела об убийстве Люка. В общем, он раздваивался и поэтому стал ещё молчаливее. «Может быть, Ольбрихт прав, что не хочет жениться, пока работает криминалистом», — промелькнула мысль. Кристина положила руку ему на плечо,

— Не обязательно говорить об этом сегодня вечером. Не так уж это и важно.

В этом были вся она. Чуткой до ясновидения. Она была такой уже в пору их знакомства. Тогда она работала секретаршей главного бухгалтера универмага и некоторое время подозревалась в совершении убийства, Она показалась Симошу честной и независимой, по временам немного таинственной. Кристина догадывалась, когда криминалисты хотели остаться наедине, когда им нужны были документы или крепкий кофе. К убийству она не имела отношения. Но Симош не мог её забыть.

Он встал и поцеловал жену. При этом уронил пивную кружку, правда, пустую.

— Ольбрихт осёл, — сообщил он.

— И всё же приглашай его время от времени на ужин, иначе ты вскоре лишишься способного лейтенанта.

Она подняла кружку и налила ему ещё пива. Симош с новыми силами принялся за ужин.

Когда Кристина убрала со стола, он достал бумагу и ручку. В середине первого листа написал инициалы Люка. В разные стороны от них провёл линии, на конце каждой написал имя и фамилию.

ДИРК КРОЙЦМАН, давний друг убитого. Предполагаемый мотив: был обманут, подвергся шантажу и был вынужден подтвердить ложное алиби. Во время мошенничества с чековой книжкой находился в Берлине, а вечером в день убийства — на месте преступления.

ВОЛЬФРАМ ГОТЕНБАХ, шурин убитого. Предполагаемый мотив: ненависть к человеку, виновному в смерти сестры. Нуждается в деньгах для покрытия долга. Также был в Берлине и на месте преступления в момент совершения убийства,

АННЕРОЗЕ ЗАЙФФАРТ, случайная знакомая потерпевшего. Предполагаемый мотив: Люк выманил у неё путём шантажа 2000 марок, и она понимала, что он на этом не остановится. В день убийства также находилась на садовом участке Люка.

МАНУЭЛА ЗАНИЦ, сожительница потерпевшего. Между ними были доверительные отношения. Предполагаемый мотив: нажива. Люк мог доверить ей деньги и попросить её постепенно класть их на его счёт. Во время осуществление мошенничества с чековой книжкой в Берлине не была и отрицает своё пребывание на даче в день убийства Люка.

ЮСТУС ШИФФЕЛЬ, директор завода «Подземные работы». Познакомился с потерпевшим через Кройцмана. Хотел купить садовый участок Люка. Предполагаемый мотив: обогащение. Страдает артрозом. Был ли в Берлине, неизвестно. Вечером в день убийства находился якобы дома с компрессом на плечах: Мог использовать свой старый «трабант» для поездки на садовый участок Люка.

Все эти имена Симош записал с вопросительными знаками.

АНДРЕАС БИЛЕКЕ. Поверхностное знакомство с потерпевшим. Водитель грузовика. Мог отвезти Люка в Берлин. Мотив: обогащение. О нём почти ничего неизвестно. Последние слова Симош перечеркнул и поставил рядом с именем жирный вопросительный знак.

Насколько знали друг друга эти шесть человек, так или иначе соприкасавшихся с Люком? Кройцман, электрик завода, после работы делал проводку у директора Шиффеля. Познакомил директора с Люком, Он знал Мануэлу Заниц. Надо уточнить, знал ли он Андреаса Билеке.

Готенбах знал только приятельницу своего шурина.

Фройлайн Заниц через Люка познакомилась также с Кройцманом и Билеке. Последний видел приятельницу Люка два раза. Фрау Зайффарт ни с кем из них знакома не была.

Старший лейтенант взял второй лист бумаги и написал: «Схема времени».

18.30 — фрау Бахман открывает окно и видит фрау Зайффарт. Света на даче не было. Был ли Люк ещё жив?

18.30 — Дирк Кройцман выходит из дома.

19.00 — Дирк Кройцман прибывает на участок Люка, замечает Готенбаха и исчезает на соседней улице.

19.05 — Готенбах покидает садовый участок Люка.

19.10 — Кройцман входит на садовый участок Люка, находит его труп в саду, ищет лопату и грабли, роет яму, бросает в неё убитого, закапывает и сгребает на клумбу опавшие листья.

19.45 — Кройцман покидает участок Люка.

19.50 — Готенбах вторично входит на садовый участок Люка, не застаёт его на даче и снова уходит.

20.15 — Кройцман, опоздав на 15 минут, появляется у Шиффеля.

Итак, убийца должен был находиться у Люка в период между уходом фрау Зайффарт и приходом Кройцмана, то есть между 18.30 и 19.00, если, конечно, его убила не сама фрау Зайффарт.

У кого из троих якобы не находившихся на садовом участке Люка в это время нет алиби? У Шиффеля, Билеке, фройлайн Заниц.

Действительно ли Шиффель страдает артрозом?

Действительно ли приятельница Люка сидела дома и ждала его?

Где был Билеке?

Симош ещё раз пробежал глазами оба листка. Кто с кем связан? Кто себя выгораживает, кто подставляет? Кого можно исключить и почему?

На следующий день незадолго до обеда в кабинет вошёл Ольбрихт и сообщил, что Олаф Люк несколько дней назад ездил в Берлин на поезде. Там у него была заранее заказана машина, которую он взял в 10 часов утра и вернул на следующий день в 12 часов. Все его документы, включая водительские права, были в порядке, и на прокатный пункт он приходил один.

— Только я очень сомневаюсь, — заметил Ольбрихт, — что он сам вёл машину по Берлину. У него не было почти никакой практики вождения. Никто не знает, когда он в последний раз сидел за рулём.

— Вероятно, при сдаче экзамена на водительские права. А сдавал он их в надежде в один прекрасный день сесть за руль «вартбурга», который собиралась купить его жена.

После обеда Симош поехал к фрау Лампрехт.

Управление и отдел кадров завода размещались в отдельном здании с паровым отоплением, с ковровыми дорожками вдоль всех коридоров. Так как Симош заранее позвонил по телефону, его уже ждали. В кабинете пахло свежесваренным кофе.

Фрау Лампрехт в белоснежной блузке и безупречно сидящем на ней сарафане, который делал её полную фигуру более стройной, поднялась Симошу навстречу и протянула ему пухлую холёную руку, унизанную кольцами. Симош внимательно посмотрел на украшения. На среднем пальце золотое кольцо с жемчужиной, на безымянном золото обрамляло камень тёмно-красного цвета — такого же, как сарафан. Может быть, к зелёному платью она надела бы кольцо с зелёным камнем? Прежде его никогда не интересовали украшения. Однако с тех пор, как Ольбрихт описал ему кольцо, купленное Люком в Берлине, он буквально не спускал глаз с женских рук.

По телефону Симош сказал начальнице отдела кадров, что хотел бы получить некоторые сведения о директоре Шиффеле и водителе грузовика Андреасе Билеке, но сейчас на её столе лежала лишь одна тонкая папка. Она раскрыла её.

— Андреас Билеке. Читая его личное дело, я вспомнила день, когда мы принимали его на работу. Приблизительно два года назад. В то время мы искали водителей легкового и грузового автомобилей. Билеке предложил свои услуги. У него образование автослесаря, но он не хотел работать по этой специальности. Я его спросила: «Господин Билеке, у вас не профессия, а мечта. Многие молодые люди стремятся к ней. Почему вы отказываетесь от неё?» Он ответил, что у него права на вождение всех классов машин и он хочет сесть за руль и что если, мол, кто-то не испытывает зуда в заднице при виде шоссе и автомашины, тот этого не поймёт.

Мы посоветовались с руководством и в конце концов решили поручить ему вождение персональной машины. Для грузовой он слишком молод и неопытен. Если бы вы видели, что было! Можно подумать, что он претендовал на заглавную роль в «Лоэнгрине», а ему вместо этого предложили стоять за кулисами и тащить за верёвочку лебедя через сцену. Между прочим, этот Билеке любит петь. Не Вагнера, конечно, но всё же.

Фрау Лампрехт встала, налила кофе и подала Симошу. Он поблагодарил.

— Всё же вам пришлось доверить ему грузовик. Раскаиваетесь?

— В известной мере он оказал на нас моральное давление, — призналась она с улыбкой, — предпочтение молодым, ответственность и тому подобное. У этого Андреаса довольно хорошо подвешен язык. Ни минуты, молчания. Если не говорит, то поёт. Часто несёт чушь. — Она полистала в папке и продолжала: — Однако водитель он первоклассный, надёжный, безотказный и благодаря своим знаниям сам может устранять неполадки в машине. Уже много раз он получал премии, а его бригаде присвоено звание бригады социалистического труда.

— Вам случайно не известно, с кем он общается?

Она отхлебнула из чашечки кофе, вытерла губы лежащей наготове салфеткой и отрицательно покачала головой.

— Об этом следовало бы спросить его, начальника или коллег.

Старший лейтенант перевёл разговор на директора Шиффеля. Тут зазвонил телефон. Фрау Лампрехт несколько раз сказала в трубку: «Чудесно, просто великолепно!» — и заверила, что ради этого события возьмёт причитающийся ей свободный день. Её взгляд выражал тайный, триумф.

— Гарнитур мебели «Чиппендейл»[9], — сказала она Симошу, положив трубку. — Простите моё волнение, но наконец-то я его достала! Не очень много шансов приобрести «Чиппендейл» по объявлению в газете, но на этот раз мне повезло.

— Рад за вас.

Старший лейтенант попытался прикинуть, сколько времени ей пришлось копить Деньги, чтобы позволить себе такой гарнитур. Она разгадала ход его мыслей.

— Я не курю, не пью и, к сожалению, не имею детей. Но не могу отказаться от трёх вещей: стильной мебели, хорошей одежды и вкусной еды.

Симош представил себе фрау Лампрехт после работы, несомненно хорошо выполненной работы, в идеально пошитой одежде за богато накрытым столом. Она сидит одна в окружении предметов мебели стиля «Чиппендейл». Это мечта её жизни?

— Вы хотели что-то узнать о директоре Шиффеле, — напомнила женщина.

Симош кивнул.

— В его личное дело я могу не смотреть, так как знаю его с детства. Мы оба дети послевоенного времени. Некоторое время, правда, мы не виделись. В четырнадцать лет Юстус заболел туберкулёзом лёгких. Почти два года он провёл в больницах и санаториях, но совершенно выздоровел. Об этом времени с ним лучше не говорить. Потом он самоучкой нагнал всё пропущенное, сдал на аттестат зрелости и поступил в институт. Тут наши пути снова пересеклись, сразу же возобновились прежние дружеские отношения. Через некоторое время Юстус женился на привлекательной сентиментальной женщине. Они не имели детей, живут давно уже врозь, а недавно его жена подала на развод. Вообще-то это я порекомендовала его на место директора завода в нашем комбинате, так как у него есть высокая квалификация, трудолюбие и организаторские способности. Лишь его поведение в личной жизни мне не совсем понятно. Не вижу никакой логики. Вероятно, он следует сиюминутным желаниям.

Симошу вспомнилась картина: Шиффель, словно паша, возлежит на диване, с очевидным удовольствием позволяя обслуживать себя очаровательной Фрауке.

— Господин Шиффель болен? — спросил он.

— Да. Правда, ничего опасного для жизни. Артроз. Но его скрутило так, что он едва двигался, ему делали уколы, и целый месяц он был вынужден каждый вечер сидеть в кресле закутанным в плед с компрессом «Фанго» на плечах. Естественно, время от времени я навещала своего друга детства…

Каждое движение вызывало острую боль в плечах. Войдя в трамвай, Юстус Шиффель потянулся к ручке и тут же прикусил губу, чтобы не закричать от боли. Перед ним сидела юная девушка, рыженькая, хрупкая. Она читала. Шиффель определил, что ей лет семнадцать. Кожа нежная, гладкая. Сама невинность. Возможно, у неё на уме одни книги, думал Шиффель, и в жизненных вопросах она не имеет опыта. Но первый возлюбленный бывает у любой женщины, к его образу она потом примеряет всех других мужчин.

Девушка захлопнула книгу и поднялась. Её лицо осветилось лёгким румянцем, когда она произнесла, указав на освободившееся место: «Пожалуйста, садитесь».

Он окаменел от боли, но уже от другой боли, сродни разочарованию. От сознания того, что молодая девушка видит в нём лишь стареющего больного человека. Он опустился на сиденье и пробормотал «спасибо». В нём росло чувство страха. Неужели всё уже позади? Неужели он стоит на пороге старости? Уже сейчас, в годы, которые называют лучшими годами для мужчины? Он постарался подавить в себе этот страх. Нет, так легко он не сдастся. Стоять в стороне — это не для него. Может быть, придётся завоёвывать симпатию женщин другими способами…

Шиффель оглянулся на девушку. Она читала стоя, одной рукой держась за спинку его сиденья. Шиффель слегка дотронулся до её руки.

— Простите, у меня к вам просьба. На следующей остановке мне выходить. Я живу недалеко от остановки, но в данный момент чувствую себя не очень хорошо. Вы не могли бы проводить меня домой?

— Ну конечно. — Девушка сунула книгу в Сумку и помогла ему встать. Она поддержала его при выходе и взяла под руку. Ой медленно повёл её к своему дому.

— Теперь нам не помешало бы выпить по чашечке кофе, правда? Или я отнимаю у вас слишком много времени?

— Что вы, библиотека открыта до вечера. Сидите, сидите, кофе я сварю, скажите только, где его найти.

Шиффель любовался ею. Какая естественная грация в каждом движении!

— Вы собираетесь в библиотеку? — спросил он, когда они пили кофе. — Увлекательное чтение в скучные часы?

Он подмигнул ей, и она рассмеялась.

— Нет. В настоящее время я читаю только специальную литературу.

— Вы студентка? — Он задал этот вопрос с наигранным благоговением.

— Изучаю медицину. Первый курс.

— Восхитительно! Но скажите, разве не проще купить книги и иметь их под рукой дома?

— Может быть, и проще, но не всегда можно купить то, что нужно. А то, что можно купить, так дорого, что студенту не по карману. Библиотека специальной литературы будет моей первой покупкой, когда я начну работать.

— Первое, что вы сделаете, — сказал Шиффель с приятельской иронией, — это выйдете замуж, забудете свою профессию и станете ругать мужа, если вечерами он будет читать специальную литературу.

В её глазах вспыхнул огонёк.

— Нет, у меня есть цель в жизни!

Она обещала заглянуть к нему, когда в следующий раз пойдёт в библиотеку, и сдержала слово. Шиффель тем временем приобрёл самые нужные ей книги и вручил со словами:

— Я уважаю молодёжь, которая добивается своей цели в жизни.

— Вы тоже идейный человек, — сказала девушка с благодарностью, — иначе бы не сделали мне такой подарок.

В тот день артроз, уже не мучил его так сильно. Шиффель почувствовал, что девушка была поражена не только его великодушием, но и изменившейся, ставшей привлекательной внешностью.

Они ходили на доклады, в музеи, в конце недели предпринимали загородные прогулки, посещали букинистические лавки, унося с собой обычно пакет с книгами. Шиффель излучал обаяние и великодушие. Он наслаждался её молодостью, её наивностью. Он кое-что ещё может в жизни!…

Через три месяца он познакомился с девятнадцатилетней Фрауке Хоштайн. Она была стоящим объектом его искусства обольщать.

— Господин Шиффель выдаёт Фрауке Хоштайн за свою племянницу, — заметил Симош.

Снисходительная улыбка заиграла в уголках рта фрау Лампрехт.

— Я тоже чуть было не попалась на эту удочку, но потом поняла, что такой человек, как он, вынужден соблюдать приличия.

— Он всё ещё страдает от артроза?

Она кивнула.

— Эта болезнь не поддаётся лечению. Больной всегда чувствует перемену погоды и не может выполнять физическую работу. На прошлой неделе коллега Шиффель снова получил освобождение по болезни.

— Вы были у него?

— В субботу вечером.

— Во сколько?

— Точно не помню.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить. Это очень важно как для меня, так и для господина Шиффеля.

— Значит, алиби? Боюсь, что я не смогу ничем помочь. Когда я пришла, коллега Кройцман делал электропроводку в ванной комнате. Следовательно, Юстус какое-то время уже был дома. Кроме того, болезнь его тогда прихватила здорово.

— Как вы думаете, мог ли господин Шиффель в тот день совершить прогулку или поездку? Например, на берег Эльбы?

— Когда у него обострение артроза, он не может даже выпрямиться. На всякий случай спросите нашего ортопеда, который его лечит.

— Вы не знаете, был он дома в предыдущие дни или куда-нибудь ездил?

— Наверняка только к врачу.

Моя машину, молодой человек пел. Когда ему не хватало английских слов, он заменял их звуками «та-ри-та-та». Старший лейтенант поздоровался с ним и представился.

— Вы господин Билеке?

— Можно умереть со смеху! — ответил молодой человек, выключил воду и, облокотившись о грузовик, подпёр голову рукой. — Смешно не то, что я Билеке, а то, что вы меня вообще ищете. И других ребят уже таскали в полицию. Я вовсе не знаком с теми парнями, которые мочились у памятника Тельману, но если бы мне приспичило, я тоже спрятался бы за постамент, вместо того чтобы искать эту вонючую клоаку под названием «общественный туалет». Уверяю вас, ребята не имели никаких задних мыслей. По крайней мере политических. Но событие раздули, и дело дошло даже до криминальной полиции. Конечно, если бы это не. был памятник Тельману… В пяти метрах стоит Цилле. Может, если бы они подошли к нему… О люди! Содрать бы с них положенный штраф и дело с концом. Вычесть по десять марок из стипендии — уверяю вас, это было бы им хорошим уроком.

— Большое спасибо за руководящие указания, — прервал его излияния Симош. — При случае мы ими воспользуемся. Я же веду расследование по делу Олафа Люка. Комиссия по расследованию убийств.

— Ну, это уж ни в какие ворота не лезет! — Билеке сел на подножку машины, подвинулся и предложил Симошу: — Пожалуйста, садитесь, если хотите.

Старший лейтенант поставил ногу на подножку и молча посмотрел на парня. Сравнительно невысокий и пытается компенсировать это своей болтливостью. Волосы длинные, взгляд прямой, немного нахальный.

— Вы хотите что-нибудь узнать об Олафе Люке? О мёртвых плохо не говорят, но для меня Люк был пустым местом.

— Это почему же?

— Каждый может когда-нибудь хватить через край, ну, скажем, обмануть девчонку или ещё что-нибудь в этом роде. Но жениться, обобрать и проматывать добытое с другой! Это, на мой взгляд, не мужчина, а абсолютный нуль.

— Однако вы дружили с ним, даже бывали у него дома.

— Ну и что же? Вот человек! Да я переписал у него несколько шлягеров на свою кассету.

— Где вы познакомились с Олафом Люком?

— В «Шарфе Экке». Там всегда болтается кто-нибудь из наших.

— Вы знаете Дирка Кройцмана?

— Это имя мне ни о чём не говорит.

— Друг Люка. Вашего возраста. Тёмноволосый плотный парень, работает электриком у вас на предприятии. Вы зовёте его Кройцером.

— Не знаю, кого вы имеете в виду.

— Вы знакомы с шурином Люка, неким Готенбахом?

— Нет. Я ведь не был закадычным другом Олафа! Я всего лишь раза два приходил к нему с магнитофоном.

— А директора Шиффеля вы знаете?

— Этого, с пятого завода? Когда я у них работал, он ещё не был директором, но я его знаю.

— На прошлой неделе вы не встречали его здесь или где-нибудь ещё?

— Он не попадался мне на глаза уже много месяцев.

— Где вы были в четверг и в пятницу на прошлой неделе?

— Минуточку. — Парень вытащил из заднего кармана записную книжку. — В четверг был в Берлине.

— С Люком?

— С Люком? — переспросил он. — Вот смех! С ним, — он хлопнул ладонью по капоту грузовика.

— Олаф Люк тоже собирался в Берлин. Он к вам не обращался?

— Я бы его не повёз. В свободное время — пожалуйста, а на работе.,

— Где вы переночевали в Берлине?

— В отеле «Беролина» мне был заказан номер, но я не остался. Ребятам нужен был материал в пятницу утром, поэтому я вернулся той же ночью. В пятницу проспал до одиннадцати, а после обеда у меня была поездка в Пирну.

— А вечером что вы делали?

— Пошёл в «Шарфе Эккё» выпить кружку пива, а в начале одиннадцатого завалился спать.

— С какого часа вы были в пивном баре?

— Ну, человек! Вам что, нужно моё алиби? Я пришёл туда в восемь.

— А где были между шестью и восемью вечера?

— Ну вот, извольте радоваться! В родном доме, конечно, но мать была на* работе. Приехал их американский коллега. Так что нет алиби.

Симош молчал.

— В газете написано, что убийство произошло на садовом участке Люка, а я понятия не имею, где он, этот участок. На вашем месте я постучался бы в дверь его подружки. Я был у них дважды, и оба раза они лаялись. В последний раз он даже влепил ей пощёчину.

— Ну и что? — сказала фройлайн Заниц. — Если он когда и дал мне по шее, значит, я заслужила. Так мы привыкли разрешать наши разногласия.

— Какие же у вас были разногласия? — поинтересовался Симош.

Мануэла отвернулась.

— Теперь это уже не имеет никакого значения.

— А для нас имеет. Так какие же?

— Ничего серьёзного. — Она вытерла ладонью глаза. — Всерьёз мы никогда с ним не ругались. Случалось, я не так чисто убирала в доме, как он привык у Яны. А когда он обзывал меня неряхой, я приходила в бешенство. Вот и получала порой оплеуху.

— Люк спал и с вами, и со своей женой. Вы никогда его не ревновали?

— Конечно, ревновала, но не показывала виду. Меня он любил, а Яну жалел. Она здорово держала его на привязи.

— Во всяком случае она была его женой, — поставил Симош её на место, — а вы, пользуясь своей молодостью, жестоко вторглись в их семью.

— Значит, с возрастом жестокость преображается, — парировала Мануэла. — Она не имела права соблазнять Олафа своим богатством и ставить его в зависимость от себя!

— Когда ваш друг вернулся из Берлина, вы опять поссорились? Почему? Он был в хорошем настроении и сразу поехал на дачу посмотреть, всё ли там в порядке.

— А вы?

— А я осталась здесь. Это была жуткая ночь. Ожидание, неизвестность — нет ничего хуже.

— Вы могли поехать вслед за ним.

Она недоверчиво посмотрела на старшего лейтенанта.

— Зачем? Я никогда его не контролировала, не говоря уж о том, чтобы шпионить за ним. Когда он не вернулся, я сначала разозлилась, а потом стала беспокоиться.

— Может быть, вы его не контролировали, когда знали, что речь идёт о другой женщине, но в ту ночь речь шла о деньгах, об очень больших деньгах.

— Ну, вы опять начинаете свою сказку о том, будто Олаф напал на почтового служащего и взял деньги, — сказала она раздражительно, — Ради бога, рассказывайте хоть целый день, я всё равно в это не поверю.

— Я говорю о большей сумме, чем та, что получена в результате ограбления почты. Я имею в виду шестьдесят тысяч. Он привёз их из Берлина, и в тот вечер, когда его убили, вероятно, имел их при себе.

— Шестьдесят тысяч?! — Она так возмутилась, словно Симош рассказал ей неприличный анекдот. — Откуда же он мог взять столько денег?

Вместо ответа старший лейтенант сам задал вопрос:

— Что Люку нужно было в Берлине?

Мануэла устало поднялась и Направилась к двери.

— Сварю-ка я кофе.

— Останьтесь здесь! — Тон Симоша не допускал никаких возражений. — Не нужен мне ваш кофе, мне нужен правдивый ответ на мой вопрос.

— Каждый раз, когда кто-нибудь из вас со. мной разговаривает, я слышу вопрос: «Что Олафу, нужно было в Берлине?» — и каждый раз отвечаю: я этого не знаю. И это правда,

— Правда заключается в том, — объяснил Симош, — что Олаф Люк ездил в Берлине с одного почтамта на другой и снимал со счёта деньги. Всего он снял шестьдесят тысяч марок,

— С какого счёта? — она не скрывала иронии.

— Со своего собственного, на котором числилось всего пятьдесят марок.

— Это самая невероятная история, которую мне когда-либо доводилось слышать! — Мануэла недоверчиво посмотрела на Симоша. — Если с помощью этой глупой выдумки вы хотите выудить мои тайны, то знайте — у меня нет тайн. — Она подошла к шкафу, — Теперь мне нужно выпить. Хотите?

Симош покачал головой. Она залпом выпила свою рюмку и продолжала:

— Он сказал, что в Берлине у него есть виды на стоящее дельце.

— Подумайте ещё. Может быть, вы поняли, какое дельце он имел в виду?

Она крутила в руке пустую рюмку и думала. Наконец, поставив рюмку на стол и посмотрев Симошу прямо в глаза, спросила:

— Шестьдесят тысяч? Вы точно знаете?

Старший лейтенант кивнул.

— Я не получила от него даже обещанных пяти тысяч.

— Которые он собирался заработать в Берлине?

— Да. Перед отъездом он сказал мне: «Я хочу сделать одолжение одному человеку, при этом мне перепадёт пять тысяч».

— Дальше!

— А дальше ничего. Я рассмеялась ему в лицо и ответила: «Только не надорвись». Он тоже засмеялся.

— Но у него было шестьдесят тысяч, когда он вернулся из Берлина, — продолжал Симош. — Вы могли об этом знать и поехать вслед за ним на дачу.

Фройлайн Заниц снова схватила бутылку коньяка, но поставила её обратно.

— Вы хоть понимаете, что я любила Олафа? Не так, как Яна, но любила. Без упрёков, без жалости к себе самой, без задних мыслей о наживе, если мы когда-нибудь расстанемся. Если бы я знала, что он хочет ограбить почту, я отговорила бы его от этого, И если бы я знала, что одолжение, которое он собирался кому-то оказать, — дело тёмное, я тоже отговорила бы его. У меня не было причины убивать его ни из-за другой женщины, ни из-за шестидесяти тысяч марок. Мне хотелось ещё хоть сколько-нибудь пожить с ним! — Она уронила голову на согнутые руки и заплакала. — Проклятые деньги!… Проклятая жизнь!…

16

Способ скрыться, по всей вероятности, был заранее продуман. К участку убийца добрался по реке, но не с противоположного берега, а вдоль этого. Прячась за ивами, свисавшими над водой, он мог незаметно подобраться к садовому участку Люка, привязать лодку к сходням и выйти на берег. Заметил ли его Люк или нет?

Оставив убитого на клумбе с осенним безвременником, преступник снова сел в лодку и проплыл вдоль берега метров пятьсот. Там он вылез из лодки и потопил её. Сотрудники полиции подняли лодку. Осталось уточнить, от этого ли места преступник добежал до улицы Незабудок и сел там в «трабант», который видели несколько местных жителей. Если эта версия правильна, то убийцами не могут быть Кройцман, Готенбах и фрау Зайффарт. Кройцман пришёл на участок с улицы, иначе он не увидел бы Готенбаха. Фрау Зайффарт скрылась через участок Рандольфа. Маловероятно, что она потом вернулась, прошла к сходням и поплыла вверх по реке. В числе подозреваемых остаются сожительница Люка, Андреас Билеке и Юстус Шиффель.

Старший лейтенант в третий раз поехал к директору Шиффелю. Нужно было либо исключить его из числа подозреваемых, либо найти веское доказательство его причастности к преступлению и сосредоточить расследование на нём.

Ещё на лестнице Симош услышал громкие рыдания девушки. Он позвонил. Дверь ему открыл Шиффель, в сером костюме — видно, собрался куда-то идти. Он пригласил старшего лейтенанта в гостиную и предложил ему рюмочку коньяка. Подмигнув Симошу, Шиффель сказал:

— Простите, я на минуточку. С моей племянницей не всё в порядке, — и вышел в соседнюю комнату.

Симош услышал, как он уговаривает девушку. Рыдания почти уже стихли, но вдруг она громко крикнула: «Нет, у телефона была девушка! А я так верила тебе!» Шиффель снова стал уговаривать её.

Старший лейтенант осмотрел комнату. Рядом с открытым секретером стояла наполовину уложенная дорожная сумка, поспешно накрытая полотенцем. Значит, Шиффелю помешали упаковывать вещи. На крышке секретера лежал проездной билет. Симош встал, тихо приблизился к секретеру и рассмотрел билет. Конечным пунктом следования был Мосдорф. Название местности ни о чём не говорило.

В соседней комнате установилась тишина. Потом хлопнула дверь и раздались шаги в коридоре. Когда Шиффель вернулся в гостиную, старший лейтенант уже сидел на своём месте, держа в руке рюмку с коньяком.

Шиффель подсел к гостю и, прежде чем поднять в его честь рюмку, поинтересовался:

— Чем могу служить?

Вместо ответа Симош заметил:

— Ваша племянница очень к вам привязана, не правда ли?

Директор с облегчением рассмеялся.

— Вы давно уже поняли, что к чему. Она чрезвычайно горда и благоволила ко мне лишь потому, что видела во мне идеал. Ну, а теперь наткнулась на маленькую человеческую слабость.

— Собираетесь жениться?

Шиффель пакачал головой:

— По крайней мере я верил, что она для меня единственная в мире. Но я не хочу ещё раз заводить семью.

— Вы ещё неплохо смотрелись бы рядом с этой длинноногой красавицей.

— Лестно слышать. Но я слишком опытен, чтобы обманывать себя. Дело не в возрастной разнице, дело в моём нежелании иметь привязанность к кому-либо, стеснять себя. Я хочу жить так, как хочется. Подавлять свои чувства и сердечные порывы — это не для меня. Кроме того, не хочу изо дня в день терпеть недостатки своей дражайшей половины, да и свои слабости демонстрировать тоже не хочу.

— Это звучит довольно пессимистично.

— Так всё и было бы, если бы я не делал выводы из своего жизненного опыта. Но я делал их и поэтому построил жизнь по своему усмотрению.

— Не трудно так жить? — спросил Симош. — Нужны деньги, время, нервы.

Директор вновь наполнил рюмки. Симош почувствовал, что Шиффелю хочется поговорить. Возможно, этот разговор служит для него своеобразным оправданием своего поступка по отношению к девушке, которую он только что так бесцеремонно выставил за дверь. Возможно также, что к разговору его побуждает желание изложить свои взгляды малознакомому, равнодушному к ним человеку. Ведь не станешь же о них распространяться перед молодыми девушками или перед коллегами по работе. А фрау Лампрехт, которая охотно разделила бы с ним своё одиночество, знает его как облупленного.

— Совсем не трудно! — ответил Шиффель. — Наоборот, фантастически интересно! Ничто так не убивает, как однообразие. И в работе, и в личной жизни. На работе я преодолеваю это зло, импровизируя, выдвигая новые идей, принимая ответственные решения, а также имея дело с таким небезопасным фактором, каким является человек. А что нового может быть в супружестве? Заранее знаешь каждый жест, каждое проявление эмоции своей половины, знаешь, как можно воздействовать на неё. Всё движется по наезженной колее. Супруги чаще всего любят друг друга автоматически, И здесь нет места ни фантазии, ни романтике. А тут вдруг знакомишься с юным существом, которое само для себя ещё загадка. Поверьте, очень интересно помочь такой девушке познать свой собственный характер и — насладиться жизнью. А что касается потери времени, то вы рассуждали бы об этом иначе, если бы вам пришлось когда-нибудь терять время из-за болезни. Много времени, и это в лучшие годы! Если бы вы месяцами были прикованы к постели или креслу. Нет, я хотел бы использовать оставшееся мне время на то, чтобы вновь и вновь решать загадку по имени Женщина.

Он поднял рюмку, и Симош выпил за его здоровье.

— Говорите, нервы… Конечно, если ты не садист, то женские слёзы разрывают тебе сердце. И всё же эти слёзы пустяк по сравнению с ревностью супруги! Ну, довольно об этом. Наверняка вы пришли не ради того, чтобы выслушивать моё жизненное кредо.

«Собственно говоря, Да, — подумал Симош, — но вам об этом незачем знать. Только жаль, что не на все вопросы сразу получаешь ответ».

17

Старший лейтенант оказался прав. Кройцман не находил себе покоя. Внутреннее напряжение, мучившее его с момента смерти Люка, всё ещё не ослабевало. Ни о чём другом он не мог думать. Вот и теперь вместо того, чтобы пойти в «Шарфе Эккё» И выпить пива, он сидел дома и размышлял. О себе, о своей жизни, в которой не происходило ничего особенного вплоть до того вечера, когда Люк путём шантажа добился от него алиби для себя. Причём шантажировал, не имея для этого никаких оснований.

Короткими твёрдыми шагами Кройцман ходил из угла в угол, судорожно сжав за спиной руки и опустив голову, словно намеревался проломить стену. Ну что он за человек? На работе есть неплохие парни, так нет, дружил с каким-то Олафом Люком. Долгие годы. Знал ведь, что Люк живёт на средства Яны, видел, что и после её смерти он тратил гораздо больше, чем зарабатывал. Однако не спрашивал ни о чём, даже ничему не удивлялся. «Я не способен отличить овцу от волка в овечьей шкуре, — думал он. — Как же я найду того, кто ещё хитрее и хладнокровнее, чем Люк? Криминалисты наверняка умнее меня и то до сих пор не знают, кто убийца. Ищут на ощупь в темноте». Он подсунул им Готенбаха, а они сказали, что тот не мог убить Люка за те несколько минут, на которые Кройцман потерял его из виду. Нужно вырваться из их рук.

Шесть часов утра. Город ещё погружён в сумерки. Фары проезжающих мимо машин шарят по асфальту. К вокзалу с грохотом подкатывают городские электрички, дикторы оповещают о прибытии поездов дальнего следования. На вокзале обычное оживление.

Кройцман вышел из здания вокзала, понаблюдал некоторое время за подъезжающими и отъезжающими такси, а потом пешком пошёл в Сторону Александерплац. Утро было прохладное, моросил мелкий дождь. Кройцман поднял воротник пальто и сунул руки в карманы. Следовало бы доехать до Алекса на электричке, а там пересесть на метро, но у него ещё много времени. Человек, к которому он собрался, не уходит, как все, по утрам на работу.

Дождь усилился. На Алексе Кройцман спустился в метро и проехал две остановки в сторону Панкова[10]. Дальше пошёл пешком, свернул на улицу Средцкичштрассе. Пройдя несколько домов, остановился, оглянулся. Улица была почти безлюдна. Из соседнего дома вышли две женщины, выразили недовольство погодой и раскрыли зонтики. По противоположной стороне улицы мимо него плёлся долговязый неуклюжий парень, втянув непокрытую голову в плечи.

Кройцман нажал на ручку двери и вошёл в дом. Выше по лестнице захлопнулась дверь какой-то квартиры. Кто-то спускался вниз. Кройцман прошмыгнул через чёрный ход во двор и притаился между мусорными контейнерами. Когда всё стихло, он поднялся на четвёртый этаж, включил свет и увидел, что табличка с нужной ему фамилией по-прежнему висит на своём месте. С площадки пятого этажа он понаблюдал некоторое время за дверью с этой табличкой, всё было тихо.

В восемь часов Кройцман позвонил в квартиру Внутри хлопнула дверь, но никто не открывал. Он опять нажал на кнопку звонка. Мужской голос крикнул: «Да, да! Минуточку!» Затем послышалось, как в туалете спустили воду. Наконец кто-то подошёл к двери.

Стоявшему перед ним мужчине можно было дать лет шестьдесят. Седые волосы, морщинистое лицо, глубокие складки в уголках рта. Заспанный вялый старик, которому не дали досмотреть утренний сон.

— Что вам надо?

Он прикрыл рот ладонью, сдерживая зевоту. Взгляд его был недовольным, но в то же время всезнающим и хитрым. Он словно изобличал во лжи. Этот взгляд подействовал на Кройцмана как сигнал тревоги. С таким человеком нужно быть начеку.

— Я хотел бы видеть господина Даля, — сказал он.

— Так рано? — Вопрос прозвучал без упрёка, в голосе слышалось только удивление.

— Но уже восемь.

Старик запахнул халат на груди, будто ему холодно.

— Не говорите, уже. восемь!

Он пропустил Кройцмана в квартиру. В полутьме прихожей Кройцман сжал кулаки.

— Вы господин Даль?

— Вы сами ещё не представились, — сказал старик вместо ответа.

— Я Олаф Люк.

— Мужчина кивнул и показал, куда идти.

— Можете подождать здесь. Господин Даль вот-вот придёт. Обычно он приходит в восемь.

— А вы кто?

— Хозяин квартиры, Леман. Моё имя указано на табличке.

— Я зайду ещё раз, попозже. — Кройцман повернулся к выходу.

— Тогда вы можете его опять не застать. Он всегда приходит в восемь, но сейчас мне что-то не верится, что уже так поздно.

Кройцман взялся за ручку двери.

— Что вы так волнуетесь, молодой человек? Мы сейчас всё выясним, я позвоню в справочную времени.

Старик скрылся в одной из комнат, оставив Дверь приоткрытой. Кройцман услышал жужжание телефонного диска. Он рванул входную дверь и понёсся вниз по лестнице. Перед домом столкнулся с тем самым прохожим — долговязым неуклюжим парнем, втянувшим голову в плечи. Тот был мокрый насквозь, на его слишком широком пальто не хватало одной пуговицы.

— Проклятое чучело огородное!

Кройцман хотел оттолкнуть парня в сторону, но резкая боль в плечах заставила его остановиться как вкопанного. Руки его оказались за спиной.

— Доброе утро, господин Кройцман, — сказал долговязый. — Я лейтенант Ольбрихт из криминальной полиции. Теперь мы поедем к старшему лейтенанту Симошу. И без фокусов, пожалуйста.

— Этот, наверху, тоже работает на вас?

— По дороге в Дрезден мы можем беседовать о погоде или о футболе. Если, конечно, вы не будете Слишком рьяно нападать на дрезденское «Динамо».

18

Кройцман жадно пил воду из стакана, предложенного ему Симошем. Он не привык к долгим разговорам, и у него пересохло в горле. Но он хотел говорить. Слишком тяжела была ноша, которую он взвалил на свои плечи, скрывая правду.

— Меня интересовали только деньги, — сказал Люк. — Я не хотел причинять вреда человеку. Сначала всё шло по плану…

— Олаф, — прервал его Кройцман, — не рассказывай мне об этом. Такое признание, оно ведь нелегко даётся. Не надо.

— Ты думаешь?…

— Человек-то умер, хотел ты этого или нет.

— Эта смерть была так бессмысленна, — продолжал Люк. — Я не хочу, чтобы и моя жизнь потеряла смысл. Откровенно говоря, я сижу по горло в дерьме, но выберусь непременно, можешь мне поверить. Надо исчезнуть.

— Они тебя найдут.

— Не найдут, если ты мне поможешь. Ведь ты знаешь один адресок.

— Это не выход.

— Выход, единственный выход!

— Я сам не знаком с этим типом из Берлина. Так, понаслышке. Это слишком опасно.

— Опасно оставаться здесь.

— Это даже не его адрес. Сам он живёт на Западе, а сюда приезжает в гости.

— И, возвращаясь, кого-нибудь прихватывает с собой.

— Вероятно, он пошёл на это только один раз, и то ради близкого ему человека. Но рисковать ради незнакомого…

— Кто этим занимается, тот насобачился.

— Забудь об этом.

— Тогда мы оба будем отвечать за ограбление почты, а ты ещё и за убийство человека. Скажу, что я был только свидетелем. Допускаю даже, что украденные деньги полиция найдёт у тебя…

— Значит, путём шантажа он выманил у вас не только алиби, но и адрес, — констатировал Симош.

— Он сказал, что либо даёт мне пять тысяч за адрес и имя, либо заявит на меня в полицию как на убийцу.

— В тот вечер Люк ждал вас на своём садовом участке, чтобы вручить деньги?

Кройцман кивнул.

Следовательно, из семи тысяч, обнаруженных на даче, пять предназначались Кройцману.

— Вы собирались дать ему адрес?

— Собирался ли я его убить? Собирался ли дать ему адрес? Да ни то, ни другое. Я хотел с ним серьёзно поговорить. То, что он натворил, было просто непостижимо для меня, как и то, что он собирался сделать.

— Почему вчера вы поехали в Берлин?

— Вы сказали, что он снял со своего собственного счёта шестьдесят тысяч, почти ничего на этом счёте не имея. Зачем? Я подумал, что деньги понадобились ему для посредника, а тот, видимо, оказался ещё хладнокровнее Олафа и убил его. Я хотел удостовериться, правильно ли моё предположение.

— Вы слишком во многом хотели удостовериться без нас, господин Кройцман. Я уже пытался доказать вам это в отеле, в номере Готенбаха. Почему вы тогда рассказали мне лишь полуправду о попытках Люка шантажировать вас?

— Не очень-то хорошо знать подобные адреса:

— Не очень хорошо вредить полиции при расследовании дела об убийстве. Откуда же Люк узнал имя и адрес посредника, если вы ему не сказали?

— В тот день, когда Люк потребовал; «Давай адрес, или убийцей будешь считаться ты», я сломя голову понёсся в Берлин; чтобы посмотреть, существует ли вообще этот адрес. А также чтобы выяснить, можно ли с этим человеком договориться. От вас я узнал, что Олаф приблизительно в то же время находился в Берлине. Олаф большой прохиндей, как я теперь понял. И я подумал, что он мог следить за мной и узнать адрес.

В определённой степени признание Кройцмана показалось приемлемым и совпадало с полученными по делу данными. Люк хочет покинуть ГДР, чтобы избежать наказания за ограбление почты. Он путём мошенничества снимает со своего собственного банковского счёта шестьдесят тысяч марок, чтобы иметь возможность расплатиться за организацию побега. И всё же что-то тут не так. Посредник Даль из Берлина был арестован незадолго до убийства Люка. За его квартирой ещё велось наблюдение. Поэтому в качестве убийцы Даль исключался. Но если Люк не знал посредника, для чего он добывал шестьдесят тысяч марок? Или он узнал об аресте Даля слишком поздно? И где же деньги? Может быть, они у того, второго, который был с ним в Берлине? Кто этот второй?

— Разве не безумная идея — положить на свой счёт пятьдесят марок, а снять шестьдесят тысяч? — сказал Симош. — . Способен Люк на такие идеи? Или эту мысль подал ему кто-то другой?

— Я думаю об этом всё время, — ответил Кройцман. — Один парень действительно шутил по этому поводу. Однако просто так. Знаете, как говорят: мне не мешало бы выиграть в лотерею или получить наследство. Но тот парень, мне кажется, не имел никакого отношения к Люку.

— Как его зовут?

— Не знаю. Знаком с ним поверхностно. В тот раз он сидел в «Шарфе Экке». Он часто там бывает.

— Значит, вы его узнаете, — твёрдо сказал Симош.

— Ясное дело.

— Люк бывал в «Шарфе Экке»?

— Да. До женитьбы, да и позднее тоже.

— Сегодня вечером мы пойдём туда вместе. И будем сидеть до тех пор, пока вы не увидите этого парня.

Кройцман ухмыльнулся:

_Через два дня только мы и останемся там посетителями.

— Почему?

— У этих людей нюх на полицию. Да и нюха не понадобится, если вы появитесь там одетый с иголочки.

— Можно одеться иначе.

— Сегодня у меня ночная смена. А этот парень появляется там в самое разное время.

— Спасибо за помощь. Когда пивная открывается?

— В одиннадцать.

«Туда пойдёт Ольбрихт, — решил старший лейтенант. — У него будет повод возгордиться своей неряшливостью, которая вдруг приобрела такое значение». Симош приказал увести Кройцмана и связался с лейтенантом по телефону.

Через несколько минут Ольбрихт вошёл в кабинет. Светло-голубая рубашка, галстук в красно-серую полоску, серый пиджак, чёрные брюки со складкой как только что отточенный нож, начищенные до блеска ботинки.

В общем, респектабельный человек с головы до ног. И улыбался он скромнее, чем обычно. Симош застонал:

— Я вызывал лейтенанта Ольбрихта!

— В вашем распоряжении.

— Мне нужен тот, в мятых брюках и в свитере, который выглядит так, будто его взяли напрокат у борца тяжёлой весовой категории.

— Того больше нет.

— Свитера?

— Ольбрихта.

— Что это на вас нашло? — вскричал Симош.

— Сейчас объясню, — ответил лейтенант с несвойственной ему серьёзностью. — Вы часто меня увещевали, чтобы я не ходил таким расхристанным, а я не слушался. Я говорил себе: кому это нужно — наряжаться? И потом, мне некогда, я целиком поглощён своей работой. Но сегодня, когда я задержал Кройцмана, он бросил на меня презрительный взгляд и обозвал огородным чучелом.

— Это оскорбление при исполнении…

— Это правда, — прервал своего начальника лейтенант. — Нельзя доводить дело до того, чтобы кто-то мог назвать криминалиста огородным чучелом, притом вполне справедливо. — Он поправил галстук. — Если змея чувствует себя в своей новой коже так, как я, значит, ей не очень-то приятно, — признался он. — Но чему быть, того не миновать.

— В данный момент вам не миновать снова натянуть на себя свой старый свитер. Наденьте его поверх рубашки, а галстук снимите. Этого достаточно-

Пока Ольбрихт ходил за свитером, старший лейтенант размышлял о различной силе воздействия добрых пожеланий и презрительно брошенных оскорблений.

… На третий день Симош сам сидел с электриком в «Шарфе Экке». После второй кружки пива он пошутил:

— Вам не кажется, что вы ведёте весёлую жизнь на наши деньги?

— Это вы называете весёлой жизнью? Я собирался остаток отпуска провести в Тюрингском лесу, а не в пивнушке.

Вошли два посетителя. Старший лейтенант узнал в одном из них Андреаса Билеке. Тот тоже узнал Симоша, подошёл к столу и протянул ему руку.

— Вот это да! Вы? — парень был удивлён.

— Тс-с, — Симош приложил палец к губам.

— Мне интересно, — зашептал Билеке, — кого вы выслеживаете в этих святых местах? Убийц или осквернителей парков?

— Подчас сам не знаешь, — ответил старший лейтенант.

Билеке направился к соседнему столику.

— Я, кажется, большой дурак, — со злобой проворчал Кройцман.

— Что случилось?

— Не понимаю. Третий день вы таскаете меня сюда, чтобы я показал вам человека, которого вы знаете лучше меня.

— Это он? — Симош едва сдерживал волнение.

— В тот вечер я не сел в зале, а подошёл к стойке, потому что хотел опрокинуть только одну кружку пива. Рядом за столом сидел с приятелями этот парень. Он любит поговорить. Кто-то выиграл по лотерейному билету две марки восемьдесят пфеннигов, и они здорово над ним потешались. И тут этот тип выложил свою идею: надо, мол, открыть счёт в банке, положить на него двадцать марок и, как только выдадут чековые книжки, снимать с них деньги, большими суммами и проворно. Один из них выразил сомнение: «Когда ты вернёшься домой с полными карманами денег, там тебя уже будет ждать криминальная полиция». А этот чудак ответил: «Не так скоро. По меньшей мере, я буду богачом целую ночь, а может быть, и весь следующий день, потому что почта работает не очень уж быстро». Его слова никто не принял всерьёз. Да и сам он тоже.

— А где в тот вечер сидел Люк? — поинтересовался старший лейтенант.

— Его не было. Это точно.

— Идите домой. Но если ещё раз попытаетесь сунуть свой нос в мои дела, то я отправлю вас в надёжное место.

— Я уже вышел из игры?

— Никто ещё не вышел из игры. Если у вас чистые руки, вам нечего бояться.

— Ну ладно. Желаю приятно провести вечер. — Кройцман направился к выходу.

Старший лейтенант подозвал официанта, заказал два пива и подсел к Андреасу Билеке.

19

— Мне представляется дело так, — рассуждал Симош. — Первый вариант. Олаф Люк сознательно снял со своего пятидесятимарочного счёта шестьдесят тысяч, так как собирался бежать на Запад. Второй вариант. Люк снял шестьдесят тысяч, потому что полагал, что имеет их. В этом случае его обманули. Но кто и почему? Ведь каждому известно, что превышение счёта вскоре обнаруживается.

— Поэтому его и убили, — заметил Ольбрихт.

— Итак, преднамеренное убийство. Мотив — корысть.

— Только за что конкретно этот кто-то должен был выплатить ему шестьдесят тысяч марок? — удивился лейтенант.

— Люк мог кого-то шантажировать.

— Но требовать такую сумму?… — произнёс Ольбрихт скептически.

— Всё возможно. После смерти жены Люк оказался в втеснённом материальном положении и вынужден был либо довольствоваться малым, либо добывать деньги нечестным путём. Он ограбил почту, убил почтового служащего и грозил всё свалить на своего лучшего друга, если тот не поможет ему бежать за границу. Ведь ом и к Яне-то прилип, так как чувствовал, что пропадёт, если не откажется от своей лёгкой «красивой жизни».

Лейтенант посмотрел на часы.

— Через полчаса я еду в Берлин к фройлайн Гёрнер. Сегодня она возвращается из Сочи. Надеюсь, она вспомнит гот день, когда познакомилась с Люком в ювелирном магазине.

— Будем надеяться, что она захочет вспомнить. После того, как провела две недели в Сочи со своим женихом.

— Ну, что-нибудь да придумаем. — Лейтенант поднялся, застегнул пуговицу на пиджаке и снял с брюк ниточку. — Я совсем уже привык к аккуратности, — усмехнулся он.

Симош по-прежнему держал в поле зрения всех подозреваемых.

Фройлайн Заниц продолжала работать на почте, никого к себе не приглашала и выходила из дома только за продуктами или погулять с собакой. Она похудела и побледнела, в уголках губ пролегли скорбные бороздки.

Директор Шиффель в последний день освобождения от работы по болезни съездил за город и теперь снова энергично и деловито руководил своим заводом.

Кройцман вёл размеренный образ жизни.

Фрау Зайффарт как будто успокоилась с тех пор, как полиция стала наблюдать за ней лишь издали. Её муж, по всей вероятности, никогда не узнает, как стал отцом. И это хорошо, считал старший лейтенант.

Андреас Билеке колесил на своём грузовике, напевая и болтая. Между поездками он сидел в «Шарфе Экке» и со всеми делился своими идеями.

Переводчик, распрощавшись с группой английских туристов, провёл полдня в Берлине. Здесь он получил группу туристов из Голландии и два дня был с ними в Дрездене. Затем Готенбах намеревался поехать в Плау-эн, чтобы провести вечер в кругу семьи и снова упаковать чемодан.

Обычные будни. Ни один из тех, кто мог оказаться убийцей Люка, не был отмечен каиновой печатью. И всё же кто-то носил на лбу эту невидимую печать.

— Когда зазвонил телефон, старший лейтенант с надеждой подумал, что звонит Ольбрихт из Берлина. Но ошибся.

— К вам пришли, — доложил дежурный. — Молодой человек по имени Андреас Билеке.

— Пропустите.

С шапкой в руке Билеке протиснулся в дверь и подошёл к столу Симоша.

— Добрый день, — протянул ему руку старший лейтенант. — Садитесь.

— У меня мало времени. Я уже в рейсе, просто сделал десятиминутный перерыв, потому что вы очень уж интересуетесь, с кем я поделился своей грандиозной идеей обогащения. Подробно об этом я трепался только в пивнушке. Но теперь вспомнил, когда эта идея пришла мне в голову. Меня тогда только приняли на работу, и две недели я развозил господ начальников, прежде чем мне доверили грузовик. Однажды мы ехали с коллегой Шиффелем, который теперь работает директором и о котором вы недавно спрашивали. Тут меня и осенило, как можно быстро разбогатеть, и я тотчас высказал ему свою идею, не удержался…

— И как же отреагировал ваш пассажир?

Билеке непринуждённо рассмеялся:

— Как любой разумный человек. Принял за шутку.

Снова раздался телефонный звонок.

— Вот и всё. Приветик. — Вилекя направился к двери.

Прикрыв рукой трубку, Симош крикнул ему вслед:

— Прошу вас, никому не сообщайте о нашем разговоре.

— Всё будет в порядке, — заверил Билеке.

Женский голос в трубке произнёс:

— Отель «Нева».

Симош представил себе лицо блондинки с правильными чертами и холодными глазами.

— Он собирался сегодня уезжать.

— Правильно, — ответил старший лейтенант.

— Он остаётся. Приехала его жена.

— Неожиданно?

— Конечно. Пахнет скандалом.

— Они в номере?

— Он уехал на машине.

— На какой машине? — раздражённо спросил Симош.

— А его жена приехала на голубом «трабанте».

— Ах, вот как. Большое спасибо. — Симош положил трубку и отправился в отель «Нева». Блондинка у столика администратора едва заметно кивнула ему, и он вошёл в лифт.

— Что там ещё? — раздражённо спросил женский голос, когда он постучал в номер Готенбаха.

Симош вошёл. Женщина сидела в кресле, положив ноги на кушетку. Её подбородок упирался в грудь. Она предложила Симошу сесть и, слегка приподняв голову, произнесла:

— Я чертовски устала!

Казалось, приход Симоша её нисколько не удивил. Так как старший лейтенант ничего не ответил, она стала разглядывать его сонными глазами.

— В связи с Люком, да? Муж только что рассказал мне об этой истории.

— В каких отношениях вы были с Люком и его женой?

— Я была не очень-то высокого мнения о них обоих.

— Почему?

— Они были мне совершенно чужие люди.

— Ваша золовка мечтала о тихой семейной жизни,

— Почему же она никогда к нам не приезжала? Мой муж был очень к ней привязан. Мы могли бы собираться все вместе. В Дрездене или в Плауэне. Вот у неё и была бы семья, не пришлось бы просаживать деньги на этого ветрогона.

«Надо было отдать их вам для покупки дома», — мысленно добавил Симош.

— Вы не могли бы рассказать что-нибудь о Люке? Может, у вас были какие-то подозрения? Может быть, вы знали о чьём-либо враждебном к нему отношении или слышали чью-то угрозу в его адрес?

Она покачала головой.

— Я знаю только то, что всё время он жил на средства Яны и в конце концов довёл её до такого отчаяния, что она предпочла уйти из жизни.

— У вашего мужа были серьёзные разногласия с Люком по поводу наследства?

— Мой муж всё вам рассказал. Мне осталось только добавить, что именно я пыталась одурачить Люка. Мы предложили ему больше денег, чем другие покупатели, но думали не переводить их на его счёт, когда он оформит садовый участок на нас. С моральной точки зрения это, может быть, и не очень безупречно, но если подумать, как ом обошёлся с Яной, то…

— Почему вы так себя разоблачаете?

— Потому что я знаю, что дважды два — четыре. В отличие от Вольфрама. События последних дней совсем сбили его с толку. Вы ищете убийцу Люка и думаете, что это тот человек, который пообещал ему много денег и не выплатил их. Но Люк не принял наше предложение, можете проверить все документы. Наших имён вы нигде не обнаружите.

Может быть, всё так и есть, как она говорит, а может, это сознательное желание выглядеть откровенной. Однако есть неоспоримые факты. Во-первых, долги Готенбаха и то, что ему срочно нужны были деньги, большая сумма. Во-вторых, ненависть Готенбаха к своему шурину,

— Где сейчас ваш муж? — спросил Симош.

Она сняла ноги с кушетка и стала шарить ими по полу в поисках шлёпанцев.

— У директора Шиффеля. — Она бросила беглый взгляд на старшего лейтенанта.

— Они знакомы?

— Мы узнали от Олафа, что он хотел купить садовый участок вместе с яхтой.

Шаги за дверью заставили её замолчать. В комнату ввалился Вольфрам Готенбах. При виде старшего лейтенанта он не смог скрыть недовольство.

— Вы?

— Мы договорились, что, прежде чем возвратиться в Плауэн, вы придёте ко мне.

— Я собирался вам сейчас звонить.

Готенбах снял пальто.

— Ваша жена сказала, что вы побывали у господина Шиффеля.

— Это она послала меня к нему. — Он рухнул на кушетку, которая заскрипела под его тяжестью. — Моя жена всегда думает о сегодняшнем дне, у неё практический ум, — констатировал он без тени упрёка.

— Как это понимать? Разве поездка к Шиффелю имеет отношение к сегодняшнему дню?

— Мы, хотели удостовериться, интересуется ли он по-прежнему садовым участком после смерти Люка.

— Что? Вы же хотели непременно сохранить участок для себя. Вам дорога память.

Готенбах беспокойным жестом провёл рукой по волосам. Он явно избегал взгляда, Симоша.

— Со смертью Люка садовый участок перестал быть объектом споров. Моя жена права; считая, что надо его продать.

— Потому что вам нужны деньги, — закончил его мысль Симош, — и довольно большие деньги. Мы уже касались однажды этой темы. Идея купить дом принадлежит вам или вашей жене?

Готенбах сидел, опустив голову, как наказанный школьник. Его жена встала и положила руку ему на плечо. Казалось, она хочет защитить его.

— Это была его идея. О деньгах он в данном случае не думал. И я по глупости согласилась. Теперь у нас миленький домик, о котором он так мечтал, и мы пытаемся сохранить эту мечту. Он настолько сентиментален, что готов был купить также Янин садовый участок. Ему совершенно чужд деловой подход. Поэтому мне приходится несколько уравновешивать его в этом смысле.

— На чём вы остановились с директором? — обратился старший лейтенант к Готенбаху.

— Он хочет купить участок, как только полиция закончит расследование и снимет с участка запрет.

— Фрау Готенбах, когда вы приехали в Дрезден?

— Приблизительно два часа назад.

— Вы приехали прямо из Плауэна?

— Нет. Я была в очень утомительной командировке. Заезжала по дороге туда, хотела повидать мужа, но его не было в отеле. Пришлось поехать дальше.

— Когда это было?

Она назвала дату. Вечер того дня, когда убили Люка.

— Вы знаете, где находился ваш муж?

Она пожала плечами:

— На садовом участке шурина. В то самое время, когда тот был убит.

Каким-то усталым движением она коснулась руки мужа:

— Ты уважаемый всеми переводчик. Почему ты во всём остальном такой неудачник?

Симош покинул гостиницу. На письменном столе в его кабинете лежала записка: «Телефонограмма от лейтенанта О. Интересующее вас лицо прибывает лишь вечером. О. позвонит ещё раз завтра утром».

Ещё целая ночь в неизвестности. Шиффель или Готенбах — один из двух выдаёт себя не за того, кем является на самом деле.

20

Около шести часов утра зазвонил телефон, спугнув путаные сны Симоша.

— Доброе утро. Сожалею, что пришлось побеспокоить вас так рано, — раздался голос лейтенанта.

— Главное, удалось ли что-нибудь узнать? — Симош подавил зевок.

— Неудача по всем статьям, — объявил Ольбрихт. — Здесь бушуют ураганы.

— О погоде я узнаю по радио. Кто был с Люком?

Ольбрихт откашлялся.

— Как вам, вероятно, известно из сообщений по радио, вчера в Берлине не мог приземлиться ни один самолёт. Тот, на котором должна была прилететь фройлайн Гёрнер, сделал посадку в Праге. Оттуда она добиралась на поезде, который прибыл лишь поздно вечером. Я всё же её опросил. Выяснилось, что она в тот день с Олафом Люком не встретилась. Сначала она была не против встретиться, но потом засомневалась, стоит ли. К тому же из деревни к ней приехали гости. И на это свидание вместо неё пошла её шестнадцатилетняя кузина.

— Как, одна? Деревенская простушка в Берлине? И фройлайн Гёрнер допустила такое?

— Ну-ну! Когда и где мы живём? — закричал Ольбрихт. — В общем-то, я тоже не сразу поверил, но фройлайн Гёрнер сказала, что эту девушку интересуют мужчины только с характерной внешностью, она собирается стать художницей, портретисткой. У неё талант. Молодого человека, о котором ей рассказала фройлайн Гёрнер, она сама захотела увидеть,

— Как зовут девушку?

— Анжелика Кельм. Теперь передо мной стоит вопрос: стоит ли мне предпринимать вояж в деревню, в результате которого, может быть, мы не узнаем ничего существенного и только фройлайн Кельм запечатлеет своей кистью мою характерную внешность? Если она встретилась только с Люком, а второго в глаза не видела, то это нам ничего не даст,

— Всё же надо её найти. Может, она заметила что-нибудь, что имеет для нас значение. Где она живёт?

— Гнёздышко называется Мосдорф, расположено на полпути от Берлина к Дрездену. Следовательно…

— Минуточку! — воскликнул Симош. Название деревни взволновало старшего лейтенанта. Где же он встречал его?

— Что ещё? — спросил Ольбрихт.

— Ах, чёрт возьми! Второпях никак не могу вспомнить. Мосдорф.

И вдруг он вспомнил. Пункт с таким названием значился на проездном билете, который он видел в квартире Шиффеля. В соседней комнате тогда всхлипывала Фрауке Хоштайн.

— Алло, алло, вы ещё слушаете?

— Весь внимание, — ответил Ольбрихт.

— Тотчас же поезжайте в Мосдорф и привезите Анжелику Кельм к нам. Вы можете предъявить ей только одну фотографию — Шиффеля. И не забудьте спросить её о колечке, которое Люк купил для приятельницы своего друга.

Прежде чем лейтенант успел что-либо возразить, Симош положил трубку. Усталости как не бывало. Он принял душ, рделся, позавтракал. Делал всё автоматически, не задумываясь. Ел что попадало под руку. Жена молча наблюдала за ним.

Мысли Симоша вертелись вокруг Шиффеля и Люка. Убийца и жертва? Может, убийство было заранее запланировано? Может, в лице Шиффеля Люк встретил человека, который превзошёл его в искусстве жить на средства другого? С самого первого знакомства он испытывал к Шиффелю определённую симпатию, несмотря на довольно легкомысленный образ его жизни. И сейчас испытывал внутреннее замешательство. Неужели этот интеллигентный самоуверенный человек оказался в таком стеснённом материальном положении, что видел выход из него только в убийстве? Может быть, его пожирало болезненное тщеславие, которое он, Симош, принял за деловитость и жизнелюбие? Почему Симоша так поразило, что именно Шиффель оказывается убийцей? Поразило бы меньше, если бы убийцей оказался кто-нибудь другой? Как же глубоко можно заблуждаться!

Симош отправился к прокурору за разрешением на арест Шиффеля и на обыск в его квартире.

К полудню появился Ольбрихт.

— Она его узнала! — сообщил он, ликуя, и положил фотографию директора на письменный стол. — Но его зовут не Юстус Шиффель, и работает он не на заводе.

— А кто же он?

— Назвал себя Рихардом Вальдхаймом, свободным фотографом.

— Что это за девушка?

— Мадонна!

— Которая попалась на удочку распутника.

— В том-то и вся трагедия, — подхватил Ольбрихт, — что шестнадцатилетняя девчонка с лицом мадонны оказалась просто дурочкой.

— Держите себя в рамках, — предостерёг Симош.

— Вот увидите! Привести её?

— Минуточку. Кольцо у неё?

— Было. Шиффель-Вальдхайм приезжал к ней несколько дней назад и взял его обратно — якобы там нужно кое-что переделать.

— Хитрая лиса. Ну ладно, пригласите её!

Ольбрихт выглянул за дверь и позвал девушку. Она молча вошла в кабинет. Среднего роста, очень стройная, чёрные блестящие волосы мягкой ванной ниспадают на плечи, белоснежная кожа лица выглядит естественной и здоровой,

Симош представился и предложил ей сесть. Продолжая стоять, она спросила:

— Что с господином Вальдхаймом?

Её голос был серьёзен и спокоен. Симошу. не понравился её наивный, почти фанатичный взгляд.

— Мы поговорим о нём, — сказал он, — когда вы сядете.

Она села на стул, положив ногу на ногу. Стройные ноги красивой формы.

— Когда и где вы познакомились с этим человеком? — Симош вышел из-за стола и протянул ей фотографию Шиффеля.

Девушка внимательно посмотрела на неё с лёгкой улыбкой. Действительно, просто мадонна. Симош представил себе её в объятиях Шиффеля. Дурочка, как сказал Ольбрихт.

— Я уже рассказала обо всём вашему другу.

Ольбрихт, который стоял у окна, прислонившись к батареям отопления, покашлял.

— Несмотря на это, вам придётся рассказать ещё раз. Я здесь, как говорится, начальник.

Она подняла свои длинные чёрные ресницы.

— Тогда я была в гостях у своей кузины в Берлине. Я люблю писать портреты. Надеюсь, это со временем станет моей профессией. В Мосдорфе я нарисовала уже всех, кто того стоит, и очень обрадовалась возможности запечатлеть горожан — жизнерадостных, усталых или одиноких. Поэтому я пошла на свидание с молодым человеком, с которым познакомилась моя кузина.

— Где вы с ним встретились?

— В отеле «Штадт Берлин», в фойе. Вдруг и этот человек, — она посмотрела на фотографию, — подошёл к нам.

— Дальше, — настаивал Симош.

Шиффель смешался с группой туристов, чемоданы которых вносили в вестибюль. Он ещё не решил, провести ли ему вечер в одиночестве или в компании той незнакомой девушки, которую пригласил для него Олаф Люк. А пока взвешивал все «за» и «против». Девушка остановилась в маленьком отеле. Если ему удастся проскользнуть в её номер, то на ближайшее время исчезнут все заботы. Сам он нигде не остановился, чтобы потом никто не мог доказать его пребывание в Берлине. А девушку вряд ли найдут. Она возвратится в свою богом забытую деревню. Кроме того, если он будет слоняться по городу или прятаться в каком-нибудь парке, то может нарваться на полицию. Даже в полутьме ночного бара его могут заметить. Решение пришло сразу, как только он увидел девушку. Подошёл к ней, кивнул Люку, взял её тонкую белую руку и медленно поднёс к своим губам.

— Рихард Вальдхайм. Я встаю в ряды ваших восторженных поклонников.

Он не отпускал её руку и смотрел ей в глаза. Девушка не привыкла к комплиментам. Он действительно мог таким образом произвести на неё большое впечатление, Продолжая восторгаться, Шиффель сделал видимость попытки уйти, Он надеялся, Люк смекнёт что к чему.

— Вам можно позавидовать, Олаф. Увидимся за завтраком?

— Но, Рихард, — Люк удивился, — почему вы уходите?

— Было бы очень соблазнительно остаться, но…

— Никаких «но»! Давайте пойдём в гриль-бар, съедим что-нибудь вкусненькое, выпьем по бокалу шампанского.

— Спасибо. — Шиффель слегка поклонился. Они заранее договорились с Люком, что им не стоит подолгу оставаться вместе. — Я уже поужинал.

Девушка смотрела оценивающим взглядом то на одного, то на другого. Когда же Шиффель собрался с сожалением попрощаться с ней, она быстро сказала:

— Я тоже уже поужинала.

— Может быть, вы согласитесь прогуляться со мной? — спросил он.

— Я не знаю Берлина.

— Тогда я буду вашим проводником. Пошли, Олаф?

Люк замахал обеими руками с наигранным возмущением.

— Вы хотите, чтобы я умер с голоду? — спросил он и повернулся к девушке: — Теперь я спокоен. Вы в хороших руках.

— Счастливо, — сказала она. — Вы не сердитесь на меня?

Люк засмеялся, отрицательно покачал головой и ушёл. А Шиффель с девушкой вышли на улицу. Она засунула руки в карманы пальто и старалась держаться на некотором расстоянии от него. Должно быть, теперь она испугалась за свой поступок. У витрины Дома электропромышленности он стал рассказывать ей о выставленных в витрине оптических приборах, кинокамерах, телекамерах.

— Я немного разбираюсь в этих вещах, — пояснил он. — По специальности.

— Вы фотограф?

— Свободный фотограф.

— Это интересно.

— Я приехал в Берлин, чтобы получить крупный заказ и приобрести фотоматериалы.

Он немного поговорил на узкоспециальную тему— ровно столько, чтобы она почувствовала: работа для него превыше всего. Постепенно она перестала стесняться.

— У меня похожее хобби. Я рисую портреты. Хочу со временем стать художницей.

О, у вас грандиозные планы!

— Думаете, не справлюсь?

— Ну почему же? Ваша профессия, как и моя, требует самоотречения. Это не то что в восемь часов вошёл в бюро и стал зарабатывать деньги. Нужно изучать людей, чтобы выражать в портретах их суть, то подсознательное, что в них скрыто. Это трудная работа.

Под одним из уличных фонарей она подошла к нему вплотную и сказала:

— Мне очень хотелось бы вас нарисовать.

Он отступил на шаг в тень.

— У меня свой взгляд на эти вопросы. Надеюсь, вы меня правильно поймёте, но я не позволяю писать свои портреты никому, с чьими работами ещё не знаком.

— Да, — она оживилась, — я тоже отказываюсь, если незнакомый человек хочет меня сфотографировать. А хотите посмотреть несколько моих эскизов?

— К сожалению, завтра рано утром я уезжаю.

— Они в отеле.

— Тогда поспешим! Или вы устали?

— Ничуть. А вы?

— Два художника, два полуночника!

Они оба рассмеялись.

Скрываясь от портье, он пробрался в её номер.

Её эскизы свидетельствовали о наличии таланта. Правда, все лица на портретах были наивны, так же как её собственное.

— Просто удивительно, чего вы уже достигли! — похвалил Шиффель. — Только, мне кажется, вы приписываете что-то лицу, вместо того чтобы выявлять то, что скрывается за обычным выражением. А почему? Потому что вы боитесь изображать чувства. Чувства, которые подавляете в себе самой…

Утром он подарил ей кольцо, хотя оно и предназначалось Фрауке.

— На память, — сказал он, — Однако мы не расстаёмся. Как только будет время, я приеду к тебе, а если обстоятельства позволят, заберу тебя в Дрезден.

— На прошлой неделе, — продолжал старший лейтенант, — он был у вас. Однако забрал с собой не вас, а кольцо. Почему?

— Он хотел отдать его уменьшить.

— Вы его об этом попросили?

— В таких вещах господин Вальдхайм сам хорошо разбирается.

— Но кольцо было вам впору, правда?

Она смущённо молчала.

— Мне жаль, — сказал Симош, — мне чертовски жаль, но я вынужден вас разочаровать, фройлайн Кельм. Вам придётся забыть этого человека.

— Почему?

— Он вовсе не Рихард Вальдхайм и не фотограф.

Симош сунул ей в руку фотографию Люка.

— Кто это?

— Господин Люк, который познакомил меня с госп<вдином Вальдхаймом.

— Господин Люк мёртв. Возможно, вам придётся выступить перед судом и засвидетельствовать, что вы видели его в обществе так называемого господина Вальдхайма в отеле «Штадт Берлин» и разговаривали с ними. А как только мы найдём кольцо, вы засвидетельствуете, что именно, это кольцо было подарено вам господином Шиффелем.

Она ничего не могла понять.

— Шиффель — это тот господин, который представился вам как Рихард Вальдхайм, — объяснил Симош.

— Господин Люк мёртв? — спросила она упавшим голосом.

— Его убили. — Симош помедлил, но всё же добавил; — Всё говорит о том, что убил господин Шиффель.

На лице девушки отразился ужкас, стёр с её черт доверчивость, сжал рот.

«Да закричи же ты, — думал Симош. — Кричи, плачь, возмущайся!» Вдруг она соскользнула со стула. Ольбрихт успел подхватить её прежде, чем она оказалась на полу. Симош позвал вахмистра, попросил принести воды и вызвать врача. Они сдвинули стулья и уложили на них потерявшую сознание девушку.

— Бедняжка, — сказал Ольбрихт. — Уже за одно это такого бандита следовало бы посадить за решётку.

— Что вы сказали её родителям?

— Что она нужна нам как свидетельница по одному важному делу.

— Побудьте с ней. Я оформлю арест Шиффеля. Если он будет отрицать своё пребывание 6 Берлине вместе с Люком, девушка понадобится для очной ставки. Будем надеяться, она справится.

На работе Шиффеля не было — директор участвовал в важном заседании. Симош немного помедлил. Что лучше — арестовать его прямо на заседании или поговорить сначала с заведующей по кадрам? Если она сама попросит директора выйти из зала, будет спокойнее.

— Вам повезло, что вы меня застали, — сказала фрау Лампрехт, когда Симош вошёл в её кабинет. — Мне пришлось задержаться, иначе я тоже давно уже была бы на заседании.

На ней был фиолетовый костюм. На левой руке — кольцо с тёмно-красным камнем:

— Сварю кофе, да? С ним легче говорится.

— На это сегодня нет времени, фрау Лампрехт. — Старший лейтенант продолжал стоять у двери. — У меня к вам две просьбы. Вызовите, по возможности незаметно, директора Шиффеля с заседания и поедемте с нами на его квартиру. Я хотел бы, чтобы вы были понятой при обыске.

Она оперлась пухлой рукой о край стола.

— Я что-то не понимаю…

В нескольких словах Симош объяснил ей ситуацию. Ей понадобилось некоторое время, чтобы осознать это сообщение.

— Юстус хотя и легкомысленныйу но не убийца же. Кроме того, он был слишком болен, чтобы ездить в Берлин.

— В те дни он симулировал болезнь. Он настолько хорошо себя чувствовал, что помог шестнадцатилетней школьнице открыть талант в живописи. Ночью, в её гостиничном номере.

— Опять сожрал, цыплёночка! — воскликнула она возмущённо. Она всё ещё не верила в происшедшее и считала Шиффеля всего лишь Дон-Жуаном.

Фрау Лампрехт сняла с вешалки пальто. Симош помог ей одеться.

— Как я надеялась, что в один прекрасный день он одумается и станет жить так, как подобает в его возрасте и положении!

— Поймите же, фрау Лампрехт, речь идёт не о его любовных похождениях. Ведь он убил человека!

Её взгляд всё ещё хранил недоверие.

Симош продолжал убеждать:

— Ему нужны были деньги, и тем больше, чем старше он становился. Он не мог уже производить впечатление исключительно как личность, не мог очаровывать и соблазнять своей внешностью, теперь ему нужны были деньги для подарков. Шиффель убил Олафа Люка и ограбил его на шестьдесят тысяч марок.

Она рухнула на стул. Пальто, которое она не успела застегнуть, оказалось на полу.

— Оставьте меня. Я не могу вам помочь.

Однако когда Симош собрался уйти, она его задержала.

— Всё это уже доказано?

— То, что нам ещё нужно для доказательства, мы найдём в его квартире.

Фрау Лампрехт с трудом поднялась со стула.

— Хорошо, я иду с вами. Что я должна делать?

Старший лейтенант попросил её по возможности осторожно вызвать директора из зала заседаний.

Когда Шиффель вышел, он приказал двум полицейским вернуть его. Директор удивлённо посмотрел на Симоша. Ничто в нём не выдавало сознания вины.

— Старший лейтенант, что всё это значит?

Симош сообщил, в чём он подозревается.

— Это абсурд!

— Не говоря больше ни слова, Шиффель позволил себя увести. В пути он обернулся назад и долго смотрел на следовавшую за ними машину, в которой сидела Сабина Лампрехт.

— Почему фрау Лампрехт едет с нами?

— Как понятая при обыске вашей квартиры. Второго понятого мы найдём среди соседей.

— Надо бы избавить её от этого, — сказал Шиффель равнодушно.

Симош впустил директора в квартиру только для того, чтобы он собрал самые необходимые вещи. Один из соседей согласился быть вторым понятым, и начался обыск. Старший лейтенант хотел уже уехать с Шиффелем, как вдруг услышал возмущённый голос полицейского. Оставив директора на попечении второго полицейского, он рванул дверь в гостиную.

— Что случилось?

— Она пыталась кое-что спрятать. Её нельзя оставлять здесь в качестве понятой. — Полицейский указывал на побледневшую фрау Лампрехт, стоявшую около секретера. От стыда она не могла поднять глаз, не знала, что делать с болтающимися как плети руками.

— Вот это она пыталась спрятать за моей спиной. Полицейский протянул Симошу сложенный листок бумаги. Квитанция на несколько тысяч марок, внесённых за гарнитур мебели «Чиппендейл», на имя Юстуса Шиффеля.

— Позовите ещё кого-нибудь из соседей, — распорядился Симош и кивнул фрау Лампрехт: — Пойдёмте.

Она нехотя, опустив глаза, поплелась вслед за ним в коридор, где стоял второй полицейский с Шиффелем. Старший лейтенант протянул Шиффелю квитанцию.

— Вы купили гарнитур «Чиппендейл»?

— Но это не запрещается.

— Юстус, — спросила фрау. Лампрехт, не поднимая глаз, — откуда у тебя деньги?

— Раньше, Сабина, ты об этом никогда не спрашивала. — В его голосе не слышалось никакого упрёка, лишь немного иронии. — Ты же хотела иметь гарнитур «Чиппендейл». Это дань, которую я обязан был заплатить тебе. Я знал, что таким престижным подарком польщу твоему самолюбию и, следовательно, облегчу себе совесть, а тебе скрашу неудачу с попыткой заарканить меня.

Теперь она посмотрела ему в глаза.

— Юстус, ты его убил?

— Ах, Сабина! Не позволяй себя дурачить. Всё выяснится.

Она резко отвернулась от него и убежала.

— Да подождите же! — крикнул ей вдогонку Симош. — Мы отвезём вас обратно на машине.

— Нет, спасибо, не надо. — И она побежала ещё быстрей.

— Поехали, — приказал Симош, и полицейские повели Шиффеля к машине.

Юстус Шиффель всё отрицал. Говорил он спокойно, непринуждённо. Какие бы доказательства ему ни предъявляли, его ничто не трогало. В Берлине он не был, о деньгах, снятых господином Люком с книжки, не имеет никакого понятия, он никого не убивал.

Старший лейтенант велел привести Анжелику Кельм. Девушка решительно подошла к Шиффелю.

— Этого человека я видела вместе с господином Люком в вестибюле отеля «Штадт Берлин».

Увидев её, Шиффель потерял самообладание.

— Почему ты сюда приехала?…

Она молча выдержала его взгляд. Старший лейтенант с облегчением вздохнул. Он опасался, что Шиффель будет отрицать знакомство с ней. А так как, кроме Люка, никто не видел их вместе, было бы трудно доказать это знакомство. Проездного билета до Мосдорфа — единственной улики, конечно, уже не существовало.

— Не будем больше задерживать девушку, — сказал Симош, и вахмистр вывел её из кабинета.

— Вы подарили ей кольцо, которое Олаф Люк оплатил необеспеченным чеком, — продолжал он допрос Шиффеля.

— Ну ладно, я ездил в Берлин и там познакомился с ней. У меня не было причины посвящать вас в свои личные дела. А господина Люка я не видел и ничего не знаю ни о кольце, ни о чеках.

— Чем, собственно говоря, вы собираетесь расплачиваться за садовый участок?

— Из своего наследства.

— Никакого наследства у вас нет.

— Нет только документов. Мы урегулировали этот вопрос без формальностей.

На любой вопрос старшего лейтенанта Шиффель имел наготове более или менее правдоподобный ответ, который нечем было опровергнуть. После двухчасового допроса Симош приказал увести его. И только старший лейтенант остался один, как зазвонил телефон. Это был Ольбрихт, производивший обыск в квартире Шиффеля.

— Нашли. Ровно пятьдесят тысяч. Десять тысяч он, видимо, уже прогулял. Кольцо тоже нашли.

— Где он всё это прятал?

— В стене. Буквально замуровал. Аккуратненько заклеил обоями и повесил на это место картину.

— Спасибо. Конфискуйте то, что положено, опечатайте квартиру и приезжайте сюда.

Успех не радовал Симоша. Теперь, когда все трудности были позади и напряжение предыдущих дней спало, он почувствовал себя выжатым лимоном. Сейчас дело вызывало в нём отвращение. Пришёл Ольбрихт, выложил на письменный стол конфискованные деньги и кольцо. Симош приказал снова привести Юстуса Шиффеля. Директор заметно изменился в лице. Казалось, прошли годы, так он вдруг постарел за считанные минуты. Он нерешительно, по-стариковски, сзади стал нащупывать стул, который пододвинул ему Ольбрихт.

— Что люди прячут, — изрёк Симош, — могут люди же и найти.

Шиффель медленно опустился на стул.

— С тех пор, как меня молодым человеком выписали из санатория, я боялся что-то упустить в жизни, — начал он свою исповедь. — Меня буквально пожирал голод жизни. И чем больше я заглатывал, тем больше этот голод становился. Как вам удалось уговорить Люка снять столько денег с его пустого счёта?

— Он был очень жаден до денег. А идею, которую мне давно уже подал один водитель — впрочем, просто ток, без, выгоды для себя, — оказалось довольно легко осуществить. Нас свёл случай. Мой парикмахер болел, и мне порекомендовали Люка, Ловкий молодой человек, но недостаточно хитрый, чтобы нельзя было видеть его насквозь. Не вдаваясь в подробности его жизни, я понял, что он переживает трудности, что ему нужно много денег. Возможно, подумал я, это как раз тот человек, который мне нужен. За его спиной я навёл о нём справки, узнал, что его жена, которая содержала его, два года тому назад покончила жизнь самоубийством, что он живёт у почтовой служащей — ничем не выдающейся личности с такими же невыдающимися доходами. Неудивительно, что он испытывал денежные затруднения. В следующее посещение парикмахерской я дал ему понять, что у меня тоже имеются свои проблемы…

Шиффель сидел в парикмахерской в кресле Люка. Весельчак. Общительный. Люк даже не знал, что о нём и думать. Деньги вроде бы для него не проблема, а он, несмотря на это, скромно намекает на какие-то трудности. Может, обычная болтовня — мол, у каждого свои заботы?

Люк решил побольше узнать об этом человеке. Порой удаётся извлечь выгоду из трудностей своих ближних. Он стал собирать сведения…

Шиффель пригласил Олафа Люка к себе. Хозяин дома чувствовал себя неважно, артроз снова обострился. Но он держался и был внимателен к гостю.

— Всё же нет ничего лучше уютной, со вкусом обставленной квартиры, — сказал Люк.

Он с грустью вспоминал о квартире Яны. Прекрасная мебель превращена в деньги, деньги же в два счёта уплыли из рук.

— Вот мы и подошли к делу, — объявил Шиффель. — Моя жена — мы с ней живём порознь — грозит отсудить у меня при разводе половину имущества. Хорошо ещё, что она не знает точно размеров этого имущества. При помощи опытного адвоката ей, конечно, удастся всё разузнать…

— От адвоката тоже можно кое-что скрыть, — заметил Люк.

— Разумеется, но для этого нужна помощь постороннего человека. К сожалению.

— Нет, — возразил Люк, будто он не понял смысла сказанных слов, — нельзя позволять посторонним вмешиваться в свои дела! Нужно обратиться к другу, к человеку надёжному, которому при случае можно будет отплатить соответствующей услугой.

— И всё же подобная зависимость, от кого бы то ни было, неприятна. С другой стороны, я считаю несправедливым делить с нелюбимой женщиной имущество, нажитое мною тяжким трудом…

— Это я понимаю. Поверьте, я знаю, что говорю, заверяя вас в своём понимании. Однако, мне кажется, у каждой проблемы есть решение.

— Надеюсь, вы не слишком оптимистичны. Больше пяти тысяч за решение этого вопроса я не могу заплатить.

— Финансовые проблемы зачастую весьма обременительны, однако порой не только они решают дело. Например, у меня есть садовый участок на берегу Эльбы с яхтой, дачей и гаражом. Признаться, я хотел бы всё это выгодно продать. Но для меня имеет большое значение также уверенность в том, что участок попадёт в хорошие руки. Новый владелец должен любить его и ухаживать за ним так, как мы с женой любили и ухаживали.

— Садовый участок на берегу реки! Дорогой господин Люк, это же сокровище! Такое не продают!

— В будущем я не смогу им больше пользоваться.

Шиффель навострил уши.

— Вы хотите отсюда уехать? От нашей хвалёной Эльбы?

— В Германии есть и другие реки.

— Ну, оставьте участок года на два неиспользованным. Главное, чтобы вы могли в любое время туда возвратиться.

— Нет, — возразил Люк, — я решил окончательно. Надо расстаться с ним навсегда.

Шиффель старался не показывать свой растущий интерес к этому разговору.

— Вы уже давали объявление в поисках покупателя?

— Я не считаю уместным оглашать подобные дела.

Немного помолчав, директор осторожно спросил:

— Я помог бы вам, если бы купил у вас участок?

— Это было бы просто счастьем!

— Однако, чтобы купить, мне надо владеть всем моим состоянием.

— Покупатель и продавец всегда найдут способ договориться, если они оба заинтересованы в сделке.

Шиффель стал излагать гостю план действий.

— Как я уже сказал, жена не знает размеров моего состояния. Я ищу человека, на счёт которого кладу деньги, а тот позже снимает их для меня.

— Действительно, такое дело должно быть построено на доверии.

— И так же должно остаться между нами, как и покупка садового участка. Представьте себе: моя жена узнает перед разводом, что я хочу купить садовый участок на, берегу реки. Я и без того уже подозреваю, что она установила за мной наблюдение. Поэтому нам не следует показываться вместе.

— Не беспокойтесь. Вы даже не мой клиент. Я стриг вас, замещая своего коллегу. Было бы смешно» если бы нам не удалось решить проблему за пять тысяч марок.

«Если он пойдёт на это, — думал Люк, — то в мгновение ока я заработаю деньги, которые обещал Кройцману за адрес». Шиффель же теперь знал: Люку срочно Нужны деньги, и как только он их получит, он исчезнет.

— Я сдержу своё слово, — сказал директор без особого энтузиазма. — Предлагаю, чтобы нас познакомил ваш друг, мой электрик Кройцман. Я намекну ему, что ищу для своих знакомых садовый участок.

— Есть ещё одна маленькая трудность. — Олаф Люк замялся. — У меня вообще нет счёта в банке.

— Так вы его откройте. Притом счёт с почтовыми чеками. Сразу же закажите чековые книжки, это важно. — Он вынул из портмоне сто марок. — Положите на свой счёт половину этой суммы и сообщите мне номер счёта. Я тотчас переведу на него шестьдесят тысяч.

— Побыстрей, так как мне хотелось бы после этого сразу покончить и со своими делами.

— Вы связаны определённой датой?

— Нет, но вы же знаете, иногда ждёшь, ждёшь, а иногда вдруг всё решается в один миг.

— Почему вы поехали вместе с ним в Берлин? — спросил Симош.

— Хотел покончить со всем в один день. Для этого нужна была машина. Люк едва умел водить машину, поэтому мне самому пришлось сесть за руль. Кроме того, шестьдесят тысяч — это большой соблазн. Он мог сбежать с ними на Запад, как намеревался. Во всяком случае я опасался чего-нибудь подобного и не спускал с него глаз.

— Почему вы его убили?

— Я не хотел. Поверьте мне, я действительно этого не хотел! Он много раз повторял мне, что исчезнет, как только получит деньги. Но он не установил даже связи с соответствующими лицами! И я узнал об этом лишь на обратном пути из Берлина в Дрезден. Он не подозревал, что ни один из выписанных им чеков не был обеспечен и поэтому его в ближайшие дни арестуют. Я был в панике. С того момента он стал опасен для меня. Для моего существования!

— Он был опасен с самого начала. Вы должны были понимать, на что идёте.

— Если бы он сбежал, всё прошло бы безупречно!

— Господин Щиффель, — холодно сказал старший лейтенант. — Легкомысленным был Олаф Люк, а не вы. Вы с самого начала всё рассчитали. Боясь слишком мало получить от жизни, вы жили за счёт интересов других людей, но вы всегда умели взвесить все «за» и «против». Даже если бы Люку кто-то помог с побегом, такой человек, как вы, не мог не учитывать возможность провала, ведь эти люди время от времени попадаются. Вы, конечно, понимали, что Люк мог быть схвачен ещё на границе. У вас. была единственная возможность избежать риска — это убить его:

Шиффель закрыл лицо руками.

— Есть мысли, которые нельзя додумать, до конца…

— Ну, уж вы-то всё додумываете до конца.

На следующем допросе старший лейтенант потребовал рассказать подробно о деталях убийства. Шиффель подтвердил собранные в ходе следствия материалы.

Люк сказал ему, что поедет вечером на свой участок посмотреть, всё ли там в порядке. На своём старом «трабанте» Шиффель доехал до реки, там на лодке добрался до садового участка Люка и спрятался в кустах, Когда Люк приблизился к кустам, он ударил его металлической трубой по голове и убил. На той же лодке он вернулся обратно, утопил её и на машине поехал домой. По дороге выбросил в мусорный ящик орудие убийства. Дома закутался в плед, сел в кресло и впервые стал симулировать приступ артроза. Когда Симош рассказал ему об убийстве Люка, он по-настоящему испугался, но не потому, что Люк убит, а потому, что его нашли закопанным в клумбе.

На все вопросы старшего лейтенанта Шиффель отвечал спокойно и собранно. Только глаза его выдавали отчаяние игрока, который пошёл ва-банк и проиграл.

Примечания

1

Санитарная служба.

2

Кто это? (англ.).

3

Мой друг.

4

Какой милый! Ваш друг — это и мой друг.

5

Пожалуйста, извините меня, леди. У моего друга есть некоторые проблемы…

6

Кёпеник — район Берлина.

7

Шлоссинзель — остров на реке Шпрее, где расположен дворец.

8

Александерплац, или Алекс, — одна из центральных площадей Берлина.

9

Стиль английской мебели XVII века.

10

Панков — район Берлина.

Content

Виттген Том Осенний безвременник

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания