Сергей Арсеньев

Студентка, комсомолка, спортсменка

20-летию Катастрофы посвящается

Автор выражает благодарность своему любимому писателю Полу Андерсону. Его рассказ «Delenda est» из цикла «Патруль времени» дал толчок к написанию этой книги. Идею того, как можно изменить Будущее, я позаимствовал из этого рассказа. Признаю.

Автор выражает благодарность человеку, подписавшемуся как Надоумов Николай. Его работа по сбору и обработке обнаруженных читателями ошибок и опечаток серьезно помогла при написании второго варианта книги.

Автор выражает благодарность всем читателям, не поленившимся указать мне в своих комментариях на ошибки и неточности в тексте.

Студентка, комсомолка, спортсменка

Пролог

Холодно-то как сегодня. Брр. И это несмотря на зимнее пальто и поддетую под свитер шерстяную жилетку. Хотя всего-то ноябрь месяц. По Сетке вчера обещали минус два на сегодня. Наверное, так оно и есть. Но мне все равно холодно. И руки зябнут. Пальцы в зимней перчатке с трудом удерживают костыль.

А без костыля я давно уже не выхожу на улицу. С ним-то еле-еле ноги таскаю. Совсем старый стал. Но нельзя же все время сидеть у себя в комнате! Что я буду есть? Дважды в неделю приходится мотаться к пункту раздачи гуманитарной помощи и часа два стоять там в очереди унылых стариков и усталых, невыспавшихся женщин. И все это для того, чтобы получить невзрачную пластиковую упаковку армейского сухпая с просроченным сроком годности, также просроченную банку собачьего корма и буханку черствого серого хлеба.

Я и этому рад. Выбирать не приходится. Не из чего выбирать. После оплаты жилья и коммуналки от моей пенсии остается сорок два евро с мелочью. Сорок два евро на месяц. Меньше полутора евро на день. А литр самого дешевого молока стоит 84 цента. А булка самого дешевого хлеба – 72 цента. Про настоящее мясо я вообще молчу. Давно забыл его вкус. Хорошо хоть собачий корм дают, пусть и просроченный.

И ведь пенсия вроде бы приличная. Почти 300 евро. Но уж больно за жилье дерут много. Одному совсем невмоготу платить. Мы с Семеном Николаевичем снимаем одну двухкомнатную квартирку на двоих. Вернее, на троих. С Семеном еще и жена его живет, Елена Васильевна. И лишь тремя пенсиями, в складчину, ухитряемся платить.

Не платить же никак нельзя. Приставы придут, последнюю мебель вынесут. А если мебели на погашение долга не хватит, запросто и самого на улицу вышвырнут. Не платишь – живи где хочешь. Хоть на помойке. У нас тут с год назад такой случай был. Сергей Кузьмич, со второго этажа, пошел в аптеку. Жена у него захворала тяжело.

И надо же было ему пойти в дешевую аптеку, что возле салона модной одежды стоит. Пожадничал он в центральную аптеку пройти. А может, не мог там купить. И в дешевой-то аптеке он в тот раз на лекарства потратил почти все деньги, что еще оставались на двух карточках – своей и жены. В дорогой бы и вовсе купить не смог. Лекарства-то нынче ой-ой-ой как недешевы!

Вот только в дешевой аптеке охраны нет, как в центральной. Едва Сергей Кузьмич вышел на улицу с пакетом лекарств, подскочил к нему урод какой-то, кулаком в живот сунул, выхватил пакет да бежать. Сергей Кузьмич, конечно, за ним бросился – деньги-то последние были, да какой там! Ему же 76 лет было, да еще и ноги больные, разве ж угонится за молодым! Метров двадцать пробежал, за сердце схватился да и свалился замертво.

Я почему так говорю, запись я видел. Там же камер понатыкано – куча. Следствие по этому факту завели. Никого не поймали, правда. Но следователь, назначенный нам по Сетке, запись скинул. Видно, надоели мы ему постоянными запросами. Видел я запись. И урода того, из-за которого Сергей Кузьмич помер, тоже видел. Он уже несколько раз мне встречался на улице. Чаще всего как раз возле той аптеки. Думаю, постоянно он такими вещами промышляет.

Странно, правда, что я его найти смог, а следователь не нашел. И ведь не скрывается он нисколько. В открытую ходит по улице и курит. Писали мы про это и в полицию, и в прокуратуру. Ничего. Лишь отписки приходят. Проверим, расследуем, задержим и так далее. Но ничего не происходит. Урод по-прежнему периодически мне встречается.

Была у Сергея Кузьмича и еще одна карточка. Там у него, по словам его жены, деньги на похороны отложены были. Только вот заблокировали карточку ту после его смерти. Наследство же оформить – дело небыстрое. А жена его болела, не до того ей. Она и так-то хворала, а тут еще муж помер. Совсем плохо ей было. Пришлось нам всем домом скидываться, Сергея Кузьмича хоронить.

Ох, что-то опять сердце прихватило! Таблетку, что ли, достать из кармана? Нет, пока не надо, вроде не сильно болит. Жалко таблетку, дорогие они, сволочи. Лучше я на лавочке посижу – авось само пройдет. Вон во дворе как раз и лавочка стоит. И даже почти целая – всего половины досок на ней не хватает. Только грязная. Нынче молодежь любит на спинке сидеть, ноги на сиденье поставив. А я не могу так. Не залезть мне нынче на спинку лавочки.

Так вот, отвлекся я. Три месяца после смерти Сергея Кузьмича его жена, Надежда Петровна, за квартиру не платила. Болела она. Денег на лекарства-то с трудом хватало. Да и меньше денег стало. Раньше-то у них две пенсии было на двоих – кое-как выкручивались. А с одной пенсии платить за квартиру, хоть и однокомнатную, покупать лекарства и еду ну совсем невозможно.

Вот и пришли через три месяца к Надежде Петровне приставы. Платите! За три месяца. И пеню еще, полпроцента суммы за каждый день задержки, считая процент на проценты. И вызов самих приставов тоже оплатите! Нет денег? Забираем имущество. Все забираем. А вас просим освободить помещение. Как злостный неплательщик вы отсюда выселяетесь!

И выставили больную 70-летнюю женщину из квартиры в чем она была одета – в домашнем халате, в носках да в тапочках. А на улице-то декабрь! И иди куда хочешь. Хорошо хоть документы с собой взять позволили.

Я тогда ее у себя приютил. У нее ведь совсем ничего не было. Халат, тапочки да долг полторы тысячи евро. Три месяца мы с ней в одной комнате прожили, прежде чем однажды она тихо умерла во сне. Хорошая была женщина, добрая, умная. Всю жизнь в школе проработала учителем литературы. Детей любила очень. И своих двое было у нее. Два мальчика, близнецы. Только я никогда их не видел.

Погибли они еще лет двадцать назад. Из института домой шли да по дороге под машину попали. Прямо на пешеходном переходе какая-то тварь на черном членовозе с мигалкой сбила их и даже не остановилась. Хотя ребята на зеленый свет шли. Свидетелей куча была, и номер машины известен был. Однако, как водится у нас, не нашли никого.

Глупая смерть, нелепая. Эх, зря я о смерти вспомнил! Сердце сильнее защемило. Видно, придется все же таблетку глотать. Не могу спокойно думать об этом. Внучка, солнышко, звездочка моя. Ниночка, надежда моя последняя! Как же так-то? Семь лет уж прошло, а я, как вспомню тебя, так каждый раз плачу.

Утром, как обычно, ушла в школу, в свой 10 «А», да так и не вернулась. Бегал я, искал ее. В полицию заявил, да там толку ноль. Голографию, говорят, оставьте. Будем искать. Ага, искать они будут, жди. Они там без взятки задницу от стула не оторвут. А что я дам? У меня и на еду-то с трудом хватало. Конечно, отдал бы и это, да только смешно такую сумму предлагать. Полицаи лишь посмеялись бы надо мной.

Соседи, кто в силах был, искать Ниночку помогали. Только так и не нашли. И лишь весной, когда стаял снег, позвонили мне из полиции и сказали, что нашли Ниночку мою. Вернее, то, что от нее осталось. Что ей перед смертью пережить довелось, страшно и представить. Изуродовали ее ужасно. Ниночка. А ведь такая лапочка была. Красавица. И почти отличница. На маму свою похожа.

Мама-то ее, Лена, тоже красавица была. С мужем только не повезло ей. А ведь я говорил, говорил тогда, не ходи, мол, Ленка, за него. Не ходи! Не послушалась. Лучше она знает. Любит, видите ли. И что? Двух лет не прошло, как этот кобель бросил ее. Без денег, без работы, но зато с животом. Как только узнал, что Лена Ниночку ждет, так и свалил. Больше мы и не слыхали о нем ничего.

Хорошо, тогда еще Вовка наш жив был. Помогал. Им, правда, тоже в части не так уж чтобы много платили, да и задерживали часто. Но он все равно помогал. Сильно он нас тогда выручил. Жена-то моя, Татьяна, к тому времени уже работать не могла, дома больше лежала, сердце у нее с детства больное было. А моей зарплаты инженера не хватало обеспечить больную жену и дочь с грудным ребенком.

Эх, хороший парень у нас Вовка был, жаль, что так и не женился! И погиб как мужчина. В бою. В 32-м президент-ушлепок нашего осколка Руси, именуемого «Демократическая Республика Московия» (сокращенно – ДеРМо), обратился к НАТО с просьбой ввести на нашу территорию свои войска. Мол, для «сохранения законности и правопорядка». А еще ради «поддержания неизменного курса демократических реформ». А у нас уже полсотни лет одни сплошные реформы.

И когда через границу пошли эшелоны с войсками, а на подмосковные аэродромы стали садиться чужие транспортники, куцые и беззубые обломки нашей армии не выдержали. Было восстание. Сын мой, Вовка, поднял свой полк, приказал вскрыть НЗ и раздать бойцам оружие и боевые патроны. Еще несколько подмосковных частей поддержали его. Не везде еще офицеры окончательно спились.

Мятеж продолжался почти три недели. Три недели ребят и примкнувших к ним гражданских расстреливали артиллерией и бомбили с воздуха. И все равно не смогли раздавить. Только использовав четыре тактических ядерных заряда, удалось остановить разгоравшееся восстание. Где-то там, в огне ядерного взрыва, сгорел и наш Вовка. И я горжусь им!

Лена моя тоже при ядерном взрыве погибла. Но не при восстании, позже. В самом начале 43-го накопили мы с ней денег на путевку, и поехала она на два дня в Питер на экскурсию. Выправила себе визу в Балтийскую Республику и поехала. Хорошо еще, Ниночку с собой не взяла, на две путевки денег у нас не было. А может, лучше бы взяла. Больно уж страшную смерть Ниночка несколько лет спустя приняла. Лучше бы она так же, как полтора миллиона человек, сгорела в атомном взрыве при питерском теракте. Наверное, это было бы не так больно…

Ладно, хватит сидеть. Холодно же. Простужусь. А из лекарств мне теперь разве что чай с молоком остался доступным по цене. В аптеку заходить страшно. Ценников меньше, чем на половину моей пенсии, почитай, что и не бывает. Про врача же я и вовсе молчу. В бесплатную поликлинику запись за два месяца. А в платной моих денег хватит разве что на оплату бахил при входе. Парни какие-то появились. Вид совсем бандитский. Пойду-ка я отсюда от греха. Встали!

Ох, сердце-то как ноет! Сейчас домой приду, в кровать лягу. Мне далеко, три квартала еще. Хорошо бы на автобусе подъехать, но там проезд целый евро стоит. Нет у меня таких денег, на автобусах разъезжать. Пешочком приходится ковылять.

Сумка какая тяжелая. Всего-то там упаковка сухпая, собачий корм да черствая булка. А все одно, тяжело мне. Старый я совсем стал. До весны доживу ли, нет? Пожалуй, нужно глотать таблетку, а то не доживу. Худо мне. Где она тут у меня?

Ах!! Тяжелый удар в грудь, и моя сумка вываливается из разжавшихся пальцев, а я, неловко держась за костыль, медленно оседаю на заваленный мусором, заплеванный тротуар. Но сил сидеть уже нет, и я ложусь на старый мокрый асфальт. Неужели все?

В глазах у меня темнеет, и я чувствую, что больше не могу дышать. Последним отключился слух. Я еще успел услышать, как мимо меня, оглашая окрестности громкой музыкой, пролетел по лужам автомобиль…

Глава 1

Сознание вернулось ко мне резко, будто кто-то нажал какую-то кнопку или дернул рубильник. Вот только что я лежал на мокром грязном асфальте, а теперь уже нахожусь в каком-то просторном светлом помещении. Мне тепло и уютно. Только я отчего-то совсем не могу шевелиться. Меня очень туго связали. А во рту у меня какая-то здоровая теплая и мягкая штука.

Выплюнув изо рта то, что там было, я попытался извернуться и осмотреться. Почему так хорошо все видно? Ведь на мне нет очков. Но извернуться не получилось. Мое тело слушается меня очень плохо. И к тому же меня держит на руках какой-то исполин. Держит нежно, совсем не больно, но при этом крепко. Не вырваться. Кто это?

Исполин ласково шепчет мне: «На, на» – и вновь сует в мой рот что-то теплое и мягкое. Неожиданно для самого себя я пытаюсь сосать эту штуку, и… из нее начинает вытекать теплая сладковатая жидкость.

И тут я внезапно понял, что это такое у меня во рту. Да ведь это женская грудь! И течет из нее молоко. А исполин… да никакой это не исполин. Это обычная женщина. Она лишь кажется мне исполином. Потому что это я – кроха.

Вовсе меня не связали. Меня запеленали. Женщина в свободном халате сидит на кровати и держит меня на руках. Это что, выходит, что я теперь – младенец? А кто я? Взглянув на лицо кормящей меня женщины, я убедился в том, что она мне совершенно незнакома. Это не моя мать. Либо если это мать, то, значит, я – это не я.

Вот так вот. Я умер? Возрождение души в новом теле? Читал я про такое, читал. Но отчего сохранилась память? Я помню всю свою прошлую жизнь. А может быть, все младенцы помнят свою прошлую жизнь, и лишь потом память постепенно стирается? Ведь младенец не может никому рассказать о своих знаниях. Либо так, либо… кто-то что-то напутал в Небесной Канцелярии.

И все-таки это я или не я? Меня отбросило в свое собственное тело младенца или это тело не мое? Путешествие во времени невозможно? Ну, я думаю, для Него, для Того, кто управляет процедурой перерождения, и путешествие во времени может считаться вполне осуществимым.

Правда, эта женщина – не моя мать. Свою маму я бы узнал. Я ее помню. Хотя тут тоже возможны варианты. Я помню, у нее были какие-то проблемы с молоком. Она рассказывала мне. Быть может, меня временно передали какой-то другой женщине, чтобы накормить?

Обдумывая все это, я машинально продолжал сосать грудь. Молоко довольно вкусное, мне нравится. И это хорошо, что нравится. Другой пищи я не получу еще очень долго. О мясе, по крайней мере ближайшую пару лет, можно и не мечтать.

Я наелся. Больше не хочу есть. Зато сильно хочу спать. Лежать на маминых руках, уткнувшись носом в ее грудь, оказалось очень приятно. Мне тепло и уютно. Ой! А теперь еще и мокро. Как-то неожиданно из меня потекло, я даже и среагировать не успел. Впрочем, что я мог бы сделать? Все равно пришлось бы пудить в памперс.

Или не в памперс? Вроде бы он впитывать влагу в себя должен. А мне мокро. Мне не надели памперс? Женщина слишком бедна и не может их себе позволить? Возможно. А возможно, их тут и нет. Если это тело – мое собственное, то отсутствие памперса объяснимо. Во времена моего младенчества их еще не придумали. В СССР, по крайней мере, памперсов точно не было.

Я отвалился от груди и немного похныкал. Женщина поняла меня верно. Она ощупала мою пеленку, улыбнулась, встала и потащила меня к столу – переодевать. Довольная. Чему так радуется-то? Впрочем, я догадался. В моем возрасте тот факт, что я напустил под себя, никого не огорчает. Наоборот, это свидетельствует о том, что ребенок здоров и что у него нормальное пищеварение.

С меня сняли мокрые тряпки, помыли меня теплой водой и вновь туго запеленали в сухое, примотав мне руки к туловищу. Последнее мне не слишком понравилось, но возразить я, понятно, не мог.

Пока меня переодевали, женщина тихо разговаривала со мной. По-русски разговаривала. Я у нее был и зайкой, и пупсиком, и рыбкой, и котенком. Если эта женщина так чисто говорит по-русски, может, это все же мое тело? Но где тогда мама?

В комнате, кроме накормившей меня женщины и собственно меня, есть еще двое. Спящий в детской кроватке сверток и светловолосая женщина на взрослой кровати рядом. Но эта женщина тоже не моя мать.

Пока мы копошились с моим мытьем и переодеванием, эта женщина проснулась, потянулась и села на своей кровати. Посмотрела, как меня обматывают пеленками, и сказала:

– Ну как, покормила?

– Угу.

– Нормально все?

– Да, хорошо покушали, покакали, а сейчас пойдем баиньки? Да, зайка? Сейчас оденемся и будем спать. И мама поспит.

– А мой все дрыхнет. Весь в отца, такой же соня.

– Ничего, проголодается – сам проснется.

– Лен, ты как назвать думаешь? Я своего Мишкой назову.

– Не знаю еще. С мужем надо посоветоваться, чего он скажет. Мы имя не обсуждали еще.

– А сама-то как хотела бы назвать?

– Ну… Надо подумать. А вообще, мне имя «Наташа» нравится. Наверное, так и назовем.

Упс. Вот теперь уже точно понятно, что это не мое тело. Оказывается, я теперь девчонка…

Глава 2

Жизнь младенца невероятно скучна и однообразна. Я ем и сплю. Сплю и ем. Если я не ем – значит, я сплю. Если я проснулся – значит, мне пора есть. К счастью, хоть бессонницей я теперь совершенно не страдаю. Спать хочется почти постоянно. И никакой внешний шум не отвлекает. Теперь я могу спать даже рядом с работающим экскаватором (проверено). Разбудить меня может только чувство голода.

Из всех развлечений у меня есть лишь две висящие над моей кроваткой яркие разноцветные птички, на которых можно смотреть, и также разноцветные деревянные шарики на моей коляске. В отличие от птичек, на шарики можно не только смотреть, но и трогать их руками. Впрочем, ни птички, ни шарики мне совершенно неинтересны. Ведь младенец я лишь внешне.

По допотопному виду своей коляски и полному отсутствию памперсов я сразу понял, что оказался в прошлом. По-видимому, меня отбросило по моей собственной исторической линии. Во всяком случае, никаких расхождений с известной мне историей я не замечал.

Я внимательно слушал разговоры взрослых и выяснил, что здесь тоже была Великая Отечественная война, на которой, оказывается, погибли оба моих деда. Сейчас у власти находится Хрущев, и недавно была проведена денежная реформа. Настолько недавно, что люди часто называли деньги «новыми». Это позволило мне точно установить год моей «заброски». Сейчас тут 1961-й.

Моя мама торжественно отмечала каждый прошедший после моего рождения месяц. Сравнив ее слова с висящим на стене отрывным календарем, я узнал и точную дату своего рождения. Я родился 31 декабря 1960 года и совершенно неожиданно оказался прославлен на весь Союз.

Дело в том, что, по официальным данным, я стал самым последним в СССР ребенком, рожденным в первые шестьдесят лет века. А возможно, и последним в мире. Ведь родился я в 23 часа и 59 минут. Конкурировать в этом вопросе со мной могли очень немногие.

Разумеется, в более западных областях дети рождались 31 декабря и после меня. Но, считая по местному времени, я был последним. Об этом даже газета «Правда» написала. Пусть и на последней странице, но так ведь это «Правда»! Отец однажды ворвался в нашу комнату чуть не бегом. Маму испугал. Трясет газетой в руке, а сам кричит: «Ленка, про нашу Наташку в газете написали!»

Вообще-то заметку написали там про первого человека, родившегося в СССР в седьмом десятилетии века, но и меня тоже вскользь упомянули. А первым оказался какой-то мальчишка из Куйбышева. Кстати, еще в той статье написали, что Куйбышевский горсовет принял решение вне очереди выделить новую квартиру родителям этого мальчишки.

А на мое полугодие я получил неожиданный подарок. Отец и мать работали у меня на одном заводе. На каком именно – не знаю. Они его называли просто «завод». Отец был токарем, а мать трудилась в заводской столовой. Так вот. Вернувшись с работы в пятницу 30 июня, они огорошили бабушку известием о том, что завком принял решение выделить им новую двухкомнатную квартиру в строящемся доме. Потому что они – молодая семья и у них такой знаменитый ребенок, о котором даже «Правда» писала.

Днем я все время был с бабушкой, матерью моего отца. Она кормила, мыла и прогуливала меня. Особенно часто гулять мы стали после того, как закончилась весна и наступило жаркое лето. Теперь, если не было дождя, днем мы возвращались домой только для того, чтобы поесть. Кормила она меня специальной смесью, которую мы с ней ездили получать на молочную кухню. Кстати, редкостная гадость. Мамино молоко гораздо вкуснее.

Мы все четверо жили в одной комнате большой коммунальной квартиры в доме, наверное, еще дореволюционной постройки. Бабушка спала за шкафом, а моя кроватка стояла рядом с кроватью родителей, со стороны мамы. Маме удобно было поднимать меня к себе. А вот мне было не очень удобно. Потому что ночами (а иногда и днем по выходным, если бабушки не было дома) они в своей кровати начинали… ну, вы поняли. И, естественно, совершенно не стеснялись полугодовалого малыша. Мне смотреть на это было очень неприятно, и я по возможности отворачивался или жмурился. Но звуки-то оставались! Мама так стонала…

На мое полугодие родители подарили мне розовую резиновую уточку для купания и новые ползунки. И вечером у нас в комнате был праздник. Папа купил торт и водку, пригласили соседей, и все сели пить чай. Ну, и кое-что еще, кроме чая, понятно. Я лежал в своей кроватке и сквозь решетку наблюдал за этим. Раз такое дело, давай, думаю, и я им кое-что подарю. Когда меня оставляли в комнате одного, я давно уже тренировался и к настоящему моменту достаточно хорошо умел это делать. Только родные еще не знали об этом. Тем большим было их удивление, когда я спокойно и уверенно сел. Ведь, по их мнению, сел я впервые в жизни.

Был вечер. Магазины уже закрыты. Однако, к общей радости, у Степаныча в комнате была на крайний случай припрятана одна бутылка. Ради такого случая он сбегал за ней, а мама нарезала еще сала. Праздник продолжался…

Глава 3

– Здравствуй, красавица! – Моя мама нагибается к стоящей напротив меня девчонке примерно моего возраста. – А как тебя зовут?

Девчонка молчит и весьма подозрительно смотрит на меня, как будто опасается того, что я сейчас прямо тут, на детской площадке, начну ее домогаться. Вместо нее отвечает стоящая рядом женщина:

– Нас зовут Зиночка. А вас как?

– Доченька, скажи Зиночке, как тебя зовут, – обращается мама уже ко мне.

– Натафа, – уверенно отвечаю я. Понимать-то я все понимаю, но говорю пока что еще не очень внятно. Язык и горло слушаются плохо, да и зубов во рту всего восемь.

– Ой, уже говорит! – восклицает незнакомая женщина. – Сколько вам?

– Год и четыре, – отвечает моя мама.

– А нам год и шесть, и мы пока только «мама-папа» говорим. Ваша сколько слов знает?

– Не знаю, много. Мы уж со счета сбились.

– Вот видишь, Зиночка! Что же ты отстаешь? Учись скорее!

– Наташенька, иди, поиграй с Зиночкой в песочнице, а мы пока с тетей поговорим, хорошо?

Нда. Хорошо. Мама вытащила из сумки новенькое жестяное ведерко, металлический совочек с деревянной ручкой, вручила их мне и подтолкнула меня в сторону песочницы, в которой уже бушевали малоразговорчивая Зиночка и еще пара карапузов постарше. С гораздо большим удовольствием я бы, конечно, присоединился к пенсионерам, «забивавшим козла» чуть в сторонке. Но увы. Пришлось идти в песочницу. Сидеть и слушать взрослый разговор, так же как «забивать козла», мне по возрасту не полагается.

Так. Песочек. Замечательно. И как в него играть? Честно говоря, пачкать руки совершенно не хочется. Малышня внутри песочницы увлеченно копает, насыпает песок в ведерки, лепит на бортах песочницы куличики. Зиночка зачерпнула совочком немного песка и аккуратно высыпала его за шиворот мальчишке лет четырех, который в это время копал рукой какую-то глубокую нору. А я неуверенно переминаюсь с ноги на ногу рядом с песочницей. Лезть внутрь не хочу. Песок в сандалии набьется. А оно мне надо?

Ой! Неожиданно я взлетаю в воздух, перелетаю через борт песочницы и приземляюсь внутри нее. Это подошедшая сзади мама решила мне помочь. Мама садится на корточки рядом со мной и показывает, как нужно копать совочком. Ну вот, так я и знал. Полные сандалии песка.

Да зачем мне это грязное ведерко? Не хочу я его держать. И совочек не хочу. На колени? Вот в эту грязь встать на колени? Мам, ты не заболела? Платье же испачкается! Зиночка!! Зараза. Сейчас как дам! Еще раз насыплешь мне песок в карман – получишь по носу. На качели? На качели можно. Пошли, мам. Там хоть не так грязно…

…Нет, мам, подожди. Я еще не докакала. Подожди, говорю. Ничего не долго сижу. Да погоди ты, дай дочитать! Куда ты меня тянешь? Ладно, вытирай, только быстрее. Папа, нет!! Моя! Моя газета! Отдай!! Иииыыыыы…

Ну вот, всего десять минут рева, и папа сдался. Отдал мне газету. Знает, что по-другому меня не успокоить. Я его выдрессировал. Усевшись в кресло, я взял в руки газету и углубился в чтение. У нас тут сейчас как раз Карибский кризис. Очень интересно читать, что про это пишут в «Правде».

Я уже давно приучил своих родителей к тому, что моя любимая игрушка – это газета. Есть у меня и детские книжки, но их я не люблю. Что интересного можно там вычитать? Взрослые книги мне не дают, да у нас их и нет почти. Родители у меня чтением не увлекаются. А вот газеты брать мне разрешают. Думают, что я так играю в чтение.

Правда, держу газету я обычно вверх ногами. Так я маскируюсь и делаю вид, будто бы читать не умею. Первое время читать перевернутый текст было неудобно, но за пару недель я привык, и теперь это у меня получается достаточно хорошо.

Мама зовет меня ужинать. Сложив газету, иду с ней на кухню. Что у нас на ужин? У меня манная каша, у родителей макароны по-флотски. Тоже хочу макароны. Надоели все эти каши до смерти. Мне, однако, макароны пока не полагаются. Двух лет еще нет. Обидно. Пахнет-то как вкусно! Гораздо лучше, чем моя размазня.

Расстелив газету на столе, я сажусь кушать. Родители давно привыкли к тому, что я повсюду таскаюсь с газетой. Считают ее моей любимой игрушкой. И если отобрать ее у меня, я поднимаю рев. А когда газета прочитана, я ее рву. А то мне свежую не дадут, попытаются подсунуть прочитанную. Мне же вчерашняя газета малоинтересна. Ну вот, мама поставила чашку с молоком прямо на статью о военном флоте СССР, которую я читал. Ладно, потом дочитаю. Сейчас вот про колхозников читать буду. Что тут у нас?

«…Претворяя в жизнь решения партии и правительства, механизаторы колхоза Светлый Путь… (пятно каши)…всех доярок своего колхоза. Наш корреспондент сообщает, что проведенная этой осенью проверка выявила резкое увеличение количества… (макаронина)…рогат… (пятно каши)…в колхозе…»

Да, похоже, весело там живут колхозники. Странно, что-то ничего нет про кукурузу. Я раньше считал, что Хрущев и кукуруза – понятия неразделимые. В некоторых прочитанных мной книгах его даже кукурузником называли. А тут ничего. Совсем ничего в газетах нет об этом. Или он позже начнет кукурузу выращивать? Успеет ли? Насколько я помню, осталось ему немного. В 64-м должен прийти Брежнев. Месяц только не помню, когда он спихнет Хрущева.

Может, мне попробовать дойти до Брежнева? Если задаться такой целью, то, наверное, рано или поздно удастся встретиться. Или письмо можно написать. Только зачем? Что я скажу или напишу ему?

«Дорогой Леонид Ильич! Пишет Вам ученица 2 «А» класса Наташа Мальцева. Предлагаю Вам как можно быстрее расстрелять М.С. Горбачева, потому, что он плохой. Надеюсь на сотрудничество с Вами».

Такое письмо отправить можно. Ради шутки его, вероятно, покажут заслуженному орденоносцу. Примет он мое предложение? Что-то я очень сильно сомневаюсь. А что делать? Что делать мне, двухлетней девчонке, которая еще даже в детский сад не ходит? Спокойно сидеть и смотреть на то, как страна неуклонно сползает в пропасть? Ну уж нет! Я видел, чем все закончилось в моем варианте истории. И повторения этого не хочу. Я должен хотя бы попытаться. Попытаться как-то столкнуть Русь с неверного пути. Но что делать, я не знаю. Буду думать. В конце концов, время еще есть. Пока еще время терпит…

Глава 4

Вообще, моим родителям невероятно повезло. Они сами не догадываются, как им повезло со мной. Я у них первый ребенок, и они просто не знают, что это такое – растить детей. Я сам вырастил двоих. И еще внучку, Ниночку. Я ей был и папой, и дедом сразу. Ох, Ниночка… Опять слезы. Мой новый детский организм очень легко начинает плакать. Практически по любому поводу, если что не так, хочется разреветься. Но я держусь. И сейчас не буду плакать. Не буду. А за страшную смерть Ниночки кое-кто заплатит. И я даже знаю кто.

Я отвлекся. Так вот, возвращаюсь к вопросу о том, как сильно повезло со мной моим родителям. Судите сами. Я был идеальным ребенком. Ведь я на собственном опыте знал, как это неприятно, когда малыш ведет себя плохо с точки зрения взрослых. И я знал, что именно взрослые понимают под словами «ведет себя плохо».

Я перестал пудить в штаны в возрасте семи месяцев, когда впервые сумел проснуться ночью от ощущения переполненного мочевого пузыря. Операции под названием «приучать к горшку» моя мама не проводила вовсе. Ведь я прекрасно и без нее знал, что такое горшок и для чего он нужен. И когда моя мама беседовала с другими молодыми мамами, она искренне удивлялась их трудностям. Она на полном серьезе считала, что ребенок на уровне инстинкта знает, как нужно пользоваться ночным горшком.

С моей кормежкой у родителей тоже не было ни малейших проблем. Я всегда ел то, что мне давали. Каким бы мерзким на вкус мне это ни казалось. Я же знал, что откровенной отравы мне не подсунут. И еще я знал, что в подавляющем большинстве случаев родители все равно заставят ребенка съесть то, что они ему сварили. Только есть все это придется с ревом и остывшее. Так что лучше съесть теплым, вкус хоть немного не такой мерзкий будет.

И есть самостоятельно я начал в возрасте десяти месяцев. С тех пор, как смог уверенно держать в руке ложку. Мама опять-таки сильно удивлялась другим детям. Как это: ребенку у вас почти два года, а его приходится кормить? Почему вы не даете ему есть самому? Она считала, что стоит перед ребенком поставить тарелку с не слишком гадкой едой и дать относительно чистую ложку, как ребенок тут же примется кушать. Ну, так ведь весь ее личный опыт об этом и говорил.

Вещи я тоже не портил. Никогда ничего не рвал (кроме газет) и не ломал. Разве что случайно. И никогда ничего не просил. Со мной вполне спокойно можно было зайти в игрушечный магазин. На полки с игрушками я взирал совершенно безразлично. Впрочем, в игрушечные магазины меня перестали водить очень быстро. Родители поняли, что игрушки меня не интересуют.

Правда, мое полное безразличие к игрушкам родителей несколько удивляло. Они еще помнили свое собственное детство и знали, что игрушки для ребенка – предмет первой необходимости. Их детство пришлось на войну, игрушек у них было мало, и они ими сильно дорожили. И то, что любые игрушки мне до лампочки, моих родителей несколько обескураживало.

Как бы то ни было, но родители смирились с тем, что ни куклы, ни солдатики, ни формочки мне не нужны. И уже на мой второй день рождения и по совместительству Новый год они не подарили мне ни одной игрушки. Только полезные вещи. Одежду и карандаши.

А вот карандашам я обрадовался. Все-таки пальцы пока слушаются плохо, их нужно развивать. Нужно учиться писать. Понятно, что сразу начать писать буквы я не мог, это выглядело бы странно. Но вот рисовать я стал очень много. Время у меня было – ведь я не тратил его на возню с куклами или машинками. И я сидел в своей комнате и рисовал.

Да, у меня же есть теперь своя комната! Совсем забыл рассказать об этом. Нам дали новую квартиру на третьем этаже свежепостроенной хрущевки. Я думал, родители сделают спальню и гостиную, и я буду спать в гостиной. Оказалось, наоборот. Они сделали детскую и гостиную. И сами стали спать в гостиной. И это явилось для меня большим облегчением. Теперь меня больше не напрягает их ночная борьба в постели. Нет, все-таки не только родителям повезло со мной. Мне тоже повезло с новыми родителями. И я их люблю…

– И все-таки я считаю, что не следует оставлять ребенка сразу на целый день.

– Да говорю же я вам, Наташенька – девочка очень спокойная и послушная. Сама кушает то, что дадут. Никогда не капризничает. Сама умеет одеваться. Сама ходит в туалет. Она только платье на спине сама застегнуть не может.

– Дети всегда переживают, когда их впервые оставляют в садике. Обязательно нужно дать время на адаптацию. А вы хотите вот так вот сразу, в первый же день, оставить ребенка с утра до самого вечера.

– Я уверена, что Наташе времени на адаптацию не понадобится. Только прошу вас ни в коем случае не отбирать у нее ее газеты.

– Она что, читать умеет?! И читает газеты?

– Ну что вы! Не умеет она читать. Играет она так.

– Очень странная игра. Никогда не видела, чтобы дети играли в газету.

– А Наташа играет. Ну все, я побежала, а то на завод опоздаю. Наташенька, доченька, пока в садике с тетей побудешь, как мы с тобой договорились вчера, хорошо? В окошко маме помашешь?

– Да.

– Вот и молодец! Все, до вечера! Не шали и слушайся тетю!

Мама поцеловала меня и выскочила за дверь. Чтобы не огорчать ее, я подошел к окну и дисциплинированно помахал ей рукой. Вот и все. Я теперь самый настоящий детсадовец. Можно сказать, я сделал первый шаг в своей карьере. Первый шаг по моему Плану.

Да, теперь у меня есть План. Не просто план, а План. План на всю мою жизнь. Я знаю, что будет тяжело. Но я единственный человек в мире, который знает о приближающейся Катастрофе. И я обязан хотя бы попытаться что-нибудь предпринять.

Сзади подошла воспитательница, приглашает меня пойти посмотреть рыбок в аквариуме. На рыбок мне, конечно, глубоко плевать, но я все равно иду смотреть их. Зачем обижать женщину? Опять же, если я не пойду смотреть рыбок, она может придумать что-нибудь еще. Например, отправит меня играть в куклы. По мне, так лучше уж рыбки…

Глава 5

День шел за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Закончилось лето, потянулась унылая осень. Я стою у окна в нашей группе и грустно смотрю сквозь оконное стекло на моросящий за окном ноябрьский дождик. Скучно. Опять мы сегодня не пойдем гулять. Газету я всю уже прочитал, и делать мне совершенно нечего. Мама придет за мной только часа через два.

Другие дети играют, но я к ним не иду. Что я там буду делать? Катать машинки и кормить из игрушечной посуды кукол мне совсем не интересно. Меня тут вообще вроде как чуть ли не за психа держат. Очень уж сильно я отличаюсь от других детей.

Но воспитатели в целом моим поведением вполне довольны. Меня не приходится кормить, я всегда сам съедаю все до конца. Причем, как правило, делаю это первым из группы. Когда пора ложиться спать, я сам раздеваюсь, а когда пора вставать – сам одеваюсь. Никогда ни с кем не дерусь и всегда сразу слушаюсь старших. В общем, чудо, а не ребенок. Мечта воспитательницы. Правда, с некоторыми странностями.

Я никогда и ни с кем ни во что не играю. Пока мы в помещении, я читаю свежую газету. Когда мы выходим на прогулку, то я начинаю бегать. Угу, бегать. Просто бегать. Кругами. Моему детскому телу это необходимо. Ему нужно развиваться. Это я понимаю. Бегать скучно, но нужно. А потому я заставляю себя.

Бегаю я по периметру площадки для прогулки нашей группы. Я никогда не выбегаю за ее границу и не пытаюсь спрятаться от воспитательницы. Понимаю, что женщина на работе и должна следить за нами. Зачем усложнять ей жизнь? Когда я устаю бегать, то начинаю заниматься другими физическими упражнениями. Пытаюсь подтянуться на перекладине лесенки или отжимаюсь от земли. Подтянуться пока не получается ни разу, но отжаться я могу уже трижды.

Дети смотрят на меня как на ненормального. Не играю, не копаюсь в песке, не катаю куклу в коляске, а бегаю. Пусть. Не важно. Сейчас мне можно так себя вести. По Плану налаживать контакт со сверстниками я должен буду только в школе. В детском саду можно выглядеть ненормальным. Тут спишется. Сейчас для меня главное – физическое развитие тела. В этом я должен обогнать ровесников уже сейчас. Ниночка… Второй раз я этого не допущу…

– Здравствуйте.

– Здравствуй, девочка. Тебе чего?

– Я хочу подстричься.

– Подстричься? А где твоя мама? Или папа.

– Мама пошла в магазин за хлебом. Она скоро придет.

– Как же она тебя одну отпустила?

– Я уже большая.

– А сколько тебе лет, «большая»?

– Мне четыре года.

– Четыре года? Действительно, большая.

– Не смейтесь надо мной. Вам тоже когда-то было четыре года. Я вырасту.

– Что ты, я и не думала смеяться. Так ты хочешь подстричься?

– Да.

– Тогда ты ошиблась. Это мужской зал. Тут мы стрижем мальчиков. А тебе нужно по коридору направо. Ты знаешь, где право?

– Я знаю, где право. И я не ошиблась. Мне нужно сюда. Подстригите меня, как мальчика. Коротко. Мне надоели эти лохмы.

– Что ты, девочка! У тебя ведь прекрасные косички. Они тебе очень идут.

– Нет, я не хочу. Отрежьте их. Мне нужны короткие волосы.

– А что на это скажет мама?

– Если волос уже не будет, то ей придется согласиться.

– Нет, девочка. Так нельзя. Вот твоя мама придет, пусть она сама скажет, как тебя подстричь.

Так. Не удалось. Очень хочется избавиться от длинных волос. Они мне мешают. За ними нужно следить, ухаживать, расчесывать. Они постоянно за что-то цепляются. А мама меня не понимает. Ей кажется, что у девочки волосы обязательно должны быть длинными. По-моему, в идеале она хочет, чтобы у меня была коса до колен. А вот я так не хочу.

Кстати, я поразился тому, с какой легкостью мама отправила меня стричься в одиночку, а сама пошла за хлебом. Всего лишь спросила, не боюсь ли я. Невероятно! Она настолько уверена в том, что днем в центре Москвы с четырехлетним ребенком не случится ничего плохого, что запросто бросила меня и ушла. А я Ниночку в школу провожал и забирал до пятого класса. Потому что осел. Нужно было до одиннадцатого. Эх!

Пришла мама. Да уж, как писал классик, «вам не видать таких сражений». Впервые в жизни я закатил маме самую натуральную истерику. Я орал на всю парикмахерскую, а слез было столько, что мой платок очень быстро промок и приходилось вытирать их подолом платья. На бедную маму жалко было смотреть. Она впервые столкнулась с таким и не знала, что ей делать. Ее тихая и спокойная Наташенька никак не хотела успокаиваться. Но сдаваться я не собирался. Длинные волосы действительно надоели. Особенно раздражало меня то, как много времени ежедневно уходило на плетение косичек. Надоело!

В конце концов, мы с мамой согласились на компромисс. Стрижку мне сделали все-таки женскую, в женском зале, но очень короткую. Когда я дома внимательно рассмотрел себя в зеркало, то в целом остался доволен достигнутым результатом. С моей точки зрения, волосы все равно были слишком длинными, но теперь они хотя бы не свисали у меня ниже плеч…

Глава 6

«ДЕ-ДУШ-КА МО-РОЗ!!! ДЕ-ДУШ-КА МО-РОЗ!!! ДЕ-ДУШ-КА МО-РОЗ!!!» – скандируют малыши в зале. Я стою недалеко от наряженной елки в общей толпе ребятишек, периодически зеваю и делаю вид, будто мне все это безумно интересно. Мама привела меня на новогоднюю елку в Дом культуры железнодорожников. У нас тут начался новый, 1965 год, а три дня назад мне исполнилось четыре года.

Совсем недавно, пару месяцев назад, Брежнев-таки отправил Хрущева на пенсию. Пока расхождений с моим вариантом незаметно. Так все и должно быть. Единственное, Брежнев сейчас на генсек, а 1-й секретарь ЦК. Но таких тонкостей я не помню. Возможно, в моем мире тоже так было.

А вообще, судя по фотографии в «Правде», Леонид Ильич еще бодрячок. Телевизора у нас нет, стоим на него в очереди, но по радио я выступление Брежнева слушал. Говорит вполне внятно. Никаких «сисек-масисек» или «сосисок сраных» пока не наблюдается. Но по мне, лучше уж «сиськи-масиськи», чем «процесс пошел» или тем более «дорогие россияне».

Мальчишка рядом со мной хватает меня за руку и куда-то тянет. Что ему нужно? А, понятно. Дед Мороз вышел к народу и сейчас вместе с упитанной Снегурочкой пытается организовать хоровод. Снегурочка сует мне в свободную руку чью-то потную ладошку, и мы, нестройно и фальшиво выкрикивая первый куплет песни «В лесу родилась елочка», начинаем двигаться по залу. Родители стеной окружили хоровод и с умилением глядят на нас. Да, я когда-то тоже так стоял. Помню, как водил на елку Вовку. Тут все, как было тогда, с той лишь разницей, что никто не снимает нас ни на камеры, ни на мобильники. Нет их еще. Только изредка щелкают немногочисленные фотоаппараты.

Дед Мороз объявляет конкурс. Нужно прочитать вслух стихотворение. Народ, однако, воспринимает это без энтузиазма. Наплыва желающих не наблюдается. А толстая тетка в костюме Снегурочки неожиданно подходит ко мне и, улыбаясь, просит прочитать какой-нибудь новогодний стих. Так и знал, что тут будет что-то подобное! Поэтому вчера вечером я подготовился и специально выучил пару небольших стишков из детской книжки.

Одернув свое платье и чуть поправив дурацкий белый бантик на голове, я смело подхожу к Деду Морозу и четко рассказываю ему стихотворение про звездочку. Довольный Дед Мороз лезет в свой мешок, достает оттуда слегка потрепанную небольшую шоколадку и протягивает ее мне. Я вежливо пищу ему «Спасибо», выхватываю шоколадку из прокуренных пальцев и растворяюсь в толпе.

А Снегурочка тем временем взяла в плен еще одного неудачника и тянет его в сторону своего товарища по работе. Мальчишка лет пяти с совершенно несчастным видом плетется следом за ней. Пока он, запинаясь на каждом слове, пытался воспроизвести великолепно подходящее для Нового года стихотворение «Травка зеленеет, солнышко блестит», я сумел незаметно подсунуть выданную мне шоколадку в кармашек на фартучке одной из стоявших рядом со мной девчонок.

Сладкое я почти не ем. Очень-очень мало, только когда организм настойчиво требует. И никаких карамелек! Только настоящий шоколад. И обязательно после употребления тщательно полощу рот. Я помню, какие садисты работают в это время в СССР зубными врачами. И совершенно не желаю вновь попасть на зубоврачебное кресло, где они подвергают своих жертв бесчеловечным пыткам. И пусть зубы у меня пока еще молочные. Все равно я тщательно слежу за ними и обязательно трижды в день чищу их щеткой.

Ну вот, предварительная часть праздника окончена. Нас всех приглашают в зал, где сейчас будут показывать сказочное представление. Мама хватает меня за руку, мы сливаемся с людским потоком и проходим в широко распахнутые двери…

– Здравствуй, Наташенька, – обнимает меня в дверях нашей квартиры папа. – Тебе понравилось на празднике?

– Очень понравилось, папочка, – отвечаю я. – Все было просто замечательно!

– Там была Баба-яга?

– Э-э-э… Была. Конечно, была.

– А ты ее не испугалась?

– Нет. Не испугалась. Мама же рядом сидела.

– Петь, да она ее и не видела, Бабу-ягу-то, – встревает мама, расстегивая свое пальто. – По-моему, Наташа еще маленькая, ей было неинтересно.

– Нет, не маленькая! Я большая!

– А почему ты тогда проспала все представление? Как свет потушили в зале, так привалилась ко мне и сразу заснула.

– Я не спала.

– А что же ты тогда там делала?

– Я просто очень медленно моргала.

– Ага. Так, что даже начала с кресла сползать. Я тебя два раза подхватывала, чтобы ты на пол не свалилась.

– Ладно, ладно. Не ссорьтесь! Наташа, на горшок и мыть руки. Я уже борщ разогреваться поставил. Мама такой вкусный борщ сварила сегодня с утра…

Борщ – это хорошо. Борщ я люблю. А мама у меня действительно прекрасно умеет готовить. Не зря она в столовой работает. Отлично готовит. Мясо, правда, тут у нас не очень. В основном кости. Да и за таким-то очереди. Хорошее мясо – дефицит. Зато имеющееся в продаже очень дешевое. Двух зарплат моих родителей хватает на то, чтобы нам всем троим есть мясо каждый день.

Когда мы уже уселись за столом и мама разлила нам аппетитно пахнущий борщ по тарелкам, папа спросил меня: «Наташенька, а какой сказочный персонаж понравился тебе сегодня больше всего?» Что ж, моим родителям тоже ведь нужно посмеяться. Не стану их разочаровывать. С серьезным лицом я ответил ему:

– Продавщица мороженого в буфете…

Глава 7

«Товарищи! До отправления поезда номер 481 Москва – Новороссийск осталось пять минут. Просим пассажиров занять свои места, а провожающих – выйти из вагонов».

Я с родителями сижу на нижней полке плацкартного вагона и жду отправления поезда. Баба Рита машет нам рукой с платформы. Вот поезд тронулся с места и начал постепенно набирать ход. Поехали! Я вообще первый раз в жизни еду на поезде. До этого как-то не доводилось. Живем-то мы в Москве, до сегодняшнего дня покидать город мне было не нужно.

Родителям на заводе профсоюз выделил две путевки в дом отдыха на Черном море, недалеко от Новороссийска. И вот мы едем на курорт. На целых двенадцать дней, не считая дороги.

Мама достала из сумочки огурец, выдала его мне, а сама принялась суетиться, наводя уют. Поправила занавески на окне, расстелила на столике чистую тряпочку, развесила вещи по вешалкам. На боковых полках рядом с нами едут две каких-то толстых тетки, а вот одна из верхних полок свободна. Никто ее не занял, так что мы пока едем тут втроем.

Радостное возбуждение начала пути. Родители переоделись в дорожную одежду, переодели меня, и мы сразу сели ужинать. В дорогу мама сварила целую курицу и полтора десятка яиц. Еще есть огурцы. И хлеб. Яблок-бананов нет. Для яблок еще не сезон – всего начало июля, а бананы в СССР сейчас жуткий дефицит. У нас тут на дворе лето 1966 года, и мне, соответственно, идет шестой год.

Проходил проводник, собрал билеты, выдал постельное белье. Темнеет, после ужина ляжем спать. Мама довольная – в кои-то веки едет на юг. С ее слов понял, что это у них с папой всего второй раз. Один раз они ездили, когда мне было полтора года, но я тогда еще слишком мелким был.

А вот папа, похоже, не слишком доволен. Хмурится. Кажется, я догадываюсь, в чем дело. Нет нужной компании. Поллитру-то он с собой взял, я видел, только в одиночку он пить не станет, а пригласить некого. Толстые тетки в качестве компании его не заинтересовали, а мама у меня не любительница. Вот он и хмурится. Одна надежда на пустую верхнюю полку. Может быть, кто по дороге подсядет.

Наконец мы поужинали и стали укладываться. Перед сном я еще умыться в туалет сходил. Ну, и не только умыться, понятно. Кстати, с неожиданной проблемой столкнулся.

Когда я во времена своего прошлого детства ездил в поездах дальнего следования, то был мальчишкой. Соответственно справить там нужду проблемой для меня не было. А вот сейчас это проблема. Стоя я не могу. Вернее, могу, но все оболью. Садиться на ужасно грязное сиденье голым задом не стану ни за что. В позе орла я падаю. Там есть ручка, за которую можно держаться, но рассчитана она на взрослых. Я до нее не достаю. Позвать на помощь маму? Ну уж нет! Я большая девочка, сама справлюсь.

Немного подумав, способ я нашел. Сняв с себя юбку и трусы, я повесил их на вешалку рядом с полотенцем, а сам залез на унитаз ногами. В таком виде я уже могу писать стоя. Вот так! Не хуже, чем у мальчишки получилось! Гордый своей победой, я оделся, умылся, почистил зубы и вернулся к родителям. Спать пора…

Пару раз за ночь я просыпался на каких-то остановках, но в целом спал хорошо. Я и в прошлой жизни всегда хорошо в поездах спал. Равномерный стук колес меня успокаивает. Проснулся я утром, когда родители уже встали и оделись. Папа сходил за чаем, после чего мы уселись завтракать. Нужно доесть остатки курицы, пока она не испортилась.

Вскоре после завтрака поезд въехал в Воронеж. Тут долгая стоянка, минут сорок. Все втроем мы выбрались из вагона проветриться. Несколько человек с чемоданами ждут на платформе. Это новые пассажиры нашего поезда.

Я немного погулял вокруг, после чего мама загнала меня обратно в вагон. Она опасается, как бы я случайно не отстал от поезда. Все-таки я же, по ее мнению, пассажир неопытный. Впервые так далеко еду. Ну, я девочка послушная. По пустякам никогда не спорю. Так что я шустро забрался внутрь и пошел к нашему месту. А мама осталась, обещала купить мне и себе мороженое. Папа же побежал в станционный киоск за свежей газетой.

Когда я вернулся к своей полке, то обнаружил, что на ней сидит какой-то молоденький лейтенант с небольшими усиками и новыми погонами. Пассажир верхней полки?

– Здравствуйте, – вежливо здороваюсь я с ним.

– Здравствуй, девочка. Это твое место?

– Да. Я с родителями еду на юг.

– Я тоже на юг, в отпуск. Понимаешь, неделю назад летное училище окончил! Погоны дали. Теперь вот в отпуск еду. Отдохну – и на службу! У меня билет на верхнюю полку.

– Понятно. Мы до Новороссийска едем. А вы?

– Я тоже. Не возражаешь, если я пока тут на твоей полке посижу?

– Сидите, конечно.

– А родители твои где?

– Погулять вышли. Мама мороженое обещала купить.

– О, мороженое! Тоже хочу! Эх, не успею! Поздно. Ладно, может, потом где еще по дороге будет.

– Конечно будет, не расстраивайтесь. А вот и мои мама с папой идут.

В купе входят мои родители и с любопытством смотрят на лейтенанта. Отец явно доволен, теперь ему есть с кем сесть вечером поговорить. Лейтенант встает и поправляет свой парадный китель. А мой папа, улыбаясь, протягивает ему руку и говорит:

– Приветствую нового попутчика. Мальцев, Петр Сергеевич. Токарь завода «Серп и Молот». А это моя жена Елена и дочка Наташа. Впрочем, с Наташей вы уже познакомились.

– Так точно. Очень приятно, Петр Сергеевич. Разрешите представиться, лейтенант Дудаев, Джохар Мусаевич…

Глава 8

Ну как же так? Как же так получилось, что мы вдруг стали врагами? Почему? Что за безумие поразило нашу страну?

Ведь нормальный же человек! Улыбается, смеется, шутит. Рассказывает забавные истории из будней своего летного училища. Подарил мне красно-синий карандаш и какой-то офицерский блокнот. А кем он станет четверть века спустя? Что привело его к этому?

Я сижу с ногами на своей полке, делаю вид, что читаю газету, а сам потихонечку смотрю на будущего президента Ичкерии. Нормальный человек. Вовсе не монстр.

Наконец мне надоело смотреть на лейтенанта, и я вернулся к прерванному чтению. Я недавно признался родителям, что умею читать, и теперь папа покупает газеты на двоих – себе и мне. Зато я больше не рву газеты после прочтения. Родители, конечно, жутко удивились тому, что я вдруг научился читать. Я объяснил им это тем, что четыре года очень часто и подолгу «играл в газету» и постепенно, сам того не заметив, научился читать. Сам. Никто меня этому не учил.

Глупое, конечно, объяснение. Но родители вроде бы поверили. Они же у меня доверчивые. Простые рабочие. У мамы даже среднего образования нет. Еще более удивительным для моих родителей было то, что именно я хотел читать.

Я читал газеты, журналы и… «Материалы XXIII съезда КПСС». Эту книгу я случайно увидел в книжном магазине, куда мама завела меня, чтобы выбрать вместе со мной детские книжки. Раз уж я читать научился. В итоге никаких детских книг мы не купили, зато купили «Материалы XXIII съезда КПСС». Хотя мама долго сопротивлялась и не верила в то, что я стану эту книгу читать. А я действительно ее читаю, причем внимательно. Жутко скучно, челюсть чуть свихнул, зевая. Но нужно читать. И я должен не просто прочитать, а понять, что там написано. Чуть ли не выучить наизусть. Ведь мне скоро в школу…

…На страницу открытой книги, которую я держу в руках, падает чья-то тень, и незнакомый мне детский голос говорит:

– Привет.

– Привет, – поднимаю я на него глаза. Мальчишка. Примерно моих лет. Стоит на песке рядом со мной и смотрит на меня. Я же сижу на расстеленном на пляже диванном покрывале и читаю.

– Девочка, как тебя зовут?

– Наташа.

– А меня Дима. Давай дружить.

– Хм… Ну, давай попытаемся. – В конце концов, мне нужна тренировка. Действительно, мне скоро в школу. Я ведь уже порядком подзабыл, как нужно общаться с другими детьми. Мое прошлое детство окончилось давным-давно.

– Мы с мамой приехали из Ленинграда. А ты откуда?

– Я с родителями из Москвы. А твой папа где?

– Папа не смог поехать. Он в плавании. Мой папа – помощник капитана!

– Ого! А мой – токарь на заводе.

– А где твои родители?

– Купаться пошли. А меня не взяли, говорят, что сегодня вода слишком холодная.

– Меня мама тоже сегодня в воду не пускает, – грустно вздыхает Дима и садится на покрывало рядом со мной.

– Где твоя мама?

– Вон она сидит, – показывает пальцем. – Говорит, иди с девочкой познакомься, будете вместе играть. Ты во что любишь играть?

– Э-э-э… В куклы, – пускаюсь я на хитрость, надеясь, что у Димы кукол нет.

– Это понятно. Девчонки все в куклы играют. А мне в куклы неинтересно. Я в войну люблю играть. И чтобы наши фашистов победили!

– А я не люблю в войну. Я ведь девочка.

– Жалко. А что ты читаешь? Сказки? Ты сама читать умеешь?

– Да, я умею сама читать. И это не сказки.

– Здорово. А я еще не научился. Я пока только некоторые буквы знаю.

– Хочешь, я тебя научу читать? Это просто.

– Конечно, хочу. А правда научишь? А когда? Ух, здорово! Приду в садик, ребята удивятся. У нас в группе еще никто не умеет читать!

– Ну, завтра можно начать учиться. Нужно подготовиться, карточки с буквами сделать. По книжке неудобно. Ты приходи завтра сюда, я карточки принесу, и станем учиться, хорошо?

– Хорошо. А пока почитай мне вслух то, что сама читаешь.

– Мм… Дима, думаю, это тебе будет неинтересно.

– Интересно. Тебе же интересно. Значит, и мне будет интересно.

– Хочешь, чтобы я почитала тебе вслух?

– Да. Ну, пожалуйста, Наташ, почитай!

– Ладно. Садись поудобнее. Сейчас буду читать вслух.

Дима уселся, а я принялся за чтение. Специально для него начал читать сначала, чтобы было понятнее. Заодно и сам лучше запомню. Впрочем, Диме моя забота не помогла. При звуках моей речи Димин рот постепенно открывался все шире и шире, а глаза начали закатываться. Некоторое время спустя я заметил, что глаза у Димы полностью закатились, а из уголка широко открытого рта стекает слюна.

Спустя еще пять минут Дима окончательно спекся. Он неловко лег на покрывало рядом со мной и мирно заснул. Подошла его мама. Кое-как растолкала Диму и спросила, что тут происходит. Дима говорит, что Наташа, то есть я, читала ему вслух. Мамин вопрос о том, что именно ему читали, поставил Диму в тупик. Он не мог подобрать названия. Тогда его мама обратилась с этим же вопросом ко мне. На что я честно ответил ей чистую правду:

– Доклад товарища Косыгина на XXIII съезде КПСС.

После таких моих слов Димина мама тотчас резко села своим широким задом прямо в песок. Да, сильные вещи сочинял товарищ Косыгин…

Глава 9

– Мам, ну не нужно! Зачем они мне? С ними неудобно!

– Наташенька, не спорь со мной. В первый день обязательно нужно прийти с бантиками. Все девочки придут с белыми бантиками в волосах, вот увидишь!

– Но у меня же короткие волосы!

– Ты сама виновата. Зачем ты подстриглась позавчера? Я ведь тебя за кефиром послала, а не в парикмахерскую.

– Мам, кефира не было. А когда я шла мимо парикмахерской, увидела в окошко, что там нет очереди. Вот и зашла подстричься.

– Тебя слишком коротко подстригли. Бантики привязывать неудобно.

– И не надо! Не нужны они мне!

– Не спорь. Фух, один вроде бы привязала! Повернись, сейчас второй сделаю.

– А если развяжутся на уроках? Что я буду делать?

– Не развяжутся. Я хорошо их привязала. И, Наташа, пожалуйста, не испачкай фартучек. Белые вещи очень маркие, а стирать мне сейчас и без того много приходится.

– Я помню, мам. Я буду аккуратно.

– Знаю. Ох, ты ж моя умница! Иди, посмотри в зеркало, как красиво получилось.

– Да, мам, красиво. Спасибо тебе.

– Все, пойдем, а то опоздаем. И баба Рита с ребятами ждут. Бери свой портфель, а я цветы понесу. Ключ взяла?

– Взяла.

– Смотри, вернешься из школы – сама не звони. Ребята могут спать. Ключом открывай.

– Мама, я помню. Ну, пошли?

– Пошли, ученица!..

Папы с нами сегодня не было. У них на заводе какой-то очень срочный заказ, и он никак не мог отпроситься даже на пару часов, чтобы проводить меня.

На улице нас уже ждала баба Рита с моей старой коляской. А в коляске лежали… два моих брата. Близнецы. Им еще и двух месяцев нет, совсем крохи. Конечно, в одноместной коляске ребятам очень тесно, но достать двухместную коляску тяжело. Папа бегал, записывался в какие-то очереди, но пока коляски не было. Ребятам приходилось гулять в моей бывшей коляске. Позже, когда они подрастут, придется, наверное, им гулять по очереди. Если папа не сможет все же достать двухместную.

Назвали мальчишек Вовкой и Степкой. Причем имя «Вовка» придумал я. В честь моего погибшего Вовки. Родители не возражали. Хорошее имя. Тем более что одного из моих дедушек, сгоревшего на Курской дуге танкиста, мужа бабы Зины и маминого отца, тоже звали Владимиром. Так что и с ее стороны я получил поддержку.

Сегодня пятница, первое сентября 1967 года. И я иду первый раз в первый класс. Буду самой младшей ученицей в нашем 1 «Б» классе, а в первый год обучения – и во всей школе. А возможно, даже и во всем СССР. Помните, когда я родился? Меня вообще не хотели записывать, говорили, что я слишком маленькая. Но я уговорил родителей сходить вместе со мной к директору школы.

Сходили. Директор школы, Николай Кузьмич, оказался пожилым, но крепким еще одноруким мужчиной, инвалидом войны и орденоносцем. Поначалу он пытался задавать мне нелепые вопросы о том, сколько букв я уже знаю и до скольких умею считать.

Я вежливо попросил разрешения и, получив его, взял с полки шкафа в его кабинете книгу для внеклассного чтения шестого класса, раскрыл ее наугад посередине и начал бегло читать. С выражением. Глаза у Николая Кузьмича округлились. Не давая ему опомниться, я, прочитав с полстраницы, захлопнул книгу и взял зачем-то валявшийся на столе директора учебник математики для третьего класса.

Дальше мы с ним играли в интересную игру. Он называл номер задачи или примера из учебника, а я через десять-двадцать секунд выдавал ему ответ. Причем решал я все в уме и даже, как мне кажется, быстрее самого Николая Кузьмича, который тоже пытался считать в уме. Но он был учителем географии, а не математики, поэтому форму немного растерял.

Мой сидящий на стуле в кабинете отец весь надулся от гордости за меня. Еще бы, какую дочку он воспитал! Мы с ним вдвоем к директору пришли. Мамы с нами не было, она в то время как раз в роддоме была с близнецами.

Окончательно же я добил директора школы парой заученных мной цитат из речи товарища. Брежнева на XXIII съезде КПСС. Такого он уж никак от меня не ожидал. В общем, директор согласился с тем, что еще целый год ходить в детский сад мне совершенно незачем. По-моему, он уже даже сомневался, стоит ли мне и в первый класс-то ходить. Чему можно научить меня в первом классе?

Но я решил не торопить события. Ни к чему это. Буду учиться вместе с ровесниками. Конечно, можно поторопиться и поступить в двенадцать лет в университет. Я смогу. Но это мне совсем не нужно. Делать научную карьеру я все равно не собирался. У меня ведь есть План!..

Глава 10

Мою первую учительницу звали Тамарой Федоровной. Это была совсем-совсем молодая девушка с длинной русой косой. Только что из училища. Так же, как для всего класса, это у нее был самый первый урок в жизни. Она тоже пришла первый раз в первый класс. Было видно, что она ужасно волнуется. Ребята в классе также волновались, но она, как мне кажется, волновалась сильнее всех.

Мне стало жаль несчастную девчонку, которая стояла перед нами и не знала, что ей делать со своими руками. Чем-то она напомнила мне мою Ниночку. Да и была-то она всего на пару лет старше ее. Я решил, что по возможности стану ей помогать.

Тамарочка кое-как успокоила галдящую малышню и объяснила нам основные правила поведения. Как здороваться с учителем, как поднимать руку, как сидеть за партой и то, что не нужно ходить по классу во время урока. В общем, обыкновенный «курс молодого первоклассника».

Потом мы стали знакомиться. Тамарочка зачитывала фамилии по журналу, и названный ею ребенок вставал и давал возможность всем посмотреть на себя. Всего в моем классе оказалось тридцать два человека – восемнадцать девочек и четырнадцать мальчиков.

К тому времени, как в коридоре прозвенел школьный звонок, мы успели завершить перекличку. Тамарочка тоже слегка оттаяла и уже не так сильно боялась детей. Мне это было особенно хорошо заметно, так как я еще в самом начале урока, когда рассаживались по партам, подсуетился и успел захватить себе место на первой парте среднего ряда.

На втором уроке у нас была математика, и Тамарочка довольно умело рисовала на доске груши и яблоки, заставляя нас считать их. Третьим уроком шло чтение, на котором мы изучали первую страницу наших букварей. Со скуки я начал листать букварь и читать небольшие рассказики, напечатанные ближе к его концу. И получил замечание от Тамарочки, которая заметила такое безобразие. Пришлось мне вновь вернуться к началу букваря.

После третьего урока Тамарочка организованно вывела нас из школы и распустила по домам. Что удивительно, почти ни за кем из детей родственники не пришли. Я заметил всего пару бабушек. Дети стали отправляться домой самостоятельно. Кстати, охранников в школе тоже не было. Террористов или похитителей детей тут пока еще не опасались.

Как нам объяснила наша Тамарочка, первые десять дней у нас будет по три урока, а потом уже добавится еще один, четвертый. По дороге домой я зашел в булочную за хлебом для всех и бубликом для себя, а затем в гастроном, за молоком и яйцами. На улице в киоске купил еще себе свежий номер журнала «Техника – молодежи».

Деньги у меня были. Этим летом, после того как родились близнецы, я как-то незаметно, постепенно превратился в главного поставщика продуктов нашей семьи. Папа днем на работе, а когда у него заканчивается рабочий день, продукты в магазинах тоже частенько заканчиваются, зато появляются очереди. Во всяком случае, вечером выбор продуктов намного беднее, чем в первой половине дня, а очереди – длиннее. Баба Рита часто болела, а маме и с близнецами забот хватало. Вот она и стала все чаще и чаще посылать в магазин меня. Деньги я не терял, продукты выбирал вполне качественные, а считать умел даже получше родителей. Так что теперь у меня был свой собственный кошелек, который я и наполнял деньгами из серванта по мере необходимости. Первое время мама еще следила за моими тратами, но со временем перестала и стала полностью доверять мне в этом.

Когда я, вернувшись из школы домой, открыл дверь своим ключом, близнецы уже действительно спали. А на кухне меня ждала улыбающаяся мама. В вазочке на столе стоял небольшой букетик свежих цветов, а из духовки доносился запах моего любимого яблочного пирога, который мама испекла в этот день специально для меня. Я теперь школьница!..

– Дети! Кто скажет, что мы с вами проходили на прошлом уроке чтения? – спрашивает класс Тамарочка. Видно, что она волнуется. Вчера, к концу занятий, она вроде бы успокоилась, но сегодня снова нервничает. Она еще не привыкла быть учительницей – всего лишь второй день это у нее. Ответа на свой вопрос Тамарочка не получает, и ее это, кажется, сильно огорчает. Я решаю помочь ей и поднимаю вверх правую руку.

– Да, э-э-э… девочка, – радостно вскрикивает Тамарочка. – Ты хочешь ответить?

Я встаю рядом с партой и отвечаю:

– Наташа Мальцева. На прошлом уроке чтения мы проходили букву «А».

– Очень хорошо, Наташа. Садись. Давайте повторим, дети. Какие слова на букву «А» вы знаете?

Из класса слышны робкие реплики: «Арбуз», «Автобус» и почему-то «Машина».

– Нет, дети. Кто хочет ответить, поднимает руку. Всем вместе отвечать не нужно.

Я вновь поднимаю руку. Разумеется, блеснуть знаниями я не хочу. Моя цель – научить детей тому, как нужно правильно отвечать учителю.

– Мальцева! – говорит Тамарочка. В классе, как я видел, кроме меня, подняли руки еще пара девчонок и один мальчишка. Но Тамарочка вызвала меня. Мне кажется, она просто не помнит, как зовут других желающих ответить и не хочет попасть впросак.

– Абрикос, ананас, амбар, автомобиль, аксиома, аншлюс, аллюр, астероид, аннексия, акробат, алмаз, атрибут, арка…

– Достаточно! – прерывает фонтан моей эрудиции Тамарочка. – Садись, Мальцева. Очень хорошо. А сегодня, дети, мы с вами будем проходить новую букву. Букву «У». Кто знает слова на букву «У»?..

…Наконец прозвенел звонок. Я думал, мне будет скучно сидеть на уроках вместе с первоклассниками. Оказалось, нет. Совсем не скучно. Наблюдать вблизи, как эти маленькие человечки заучивают свои первые буквы, весьма увлекательно. Разумеется, значительная часть класса знала многие буквы. Но добрая треть присутствующих совершенно точно была абсолютно неграмотной, и они действительно осваивали новые для них знания.

За урок мы успели выучить букву «У», вспомнили множество начинавшихся с нее слов и даже потренировались читать слоги «Ау» и «Уа». Тамарочка довольна. Дети вели себя вполне прилично, и к концу урока она уже почти не боялась нас.

Когда прозвенел звонок, Тамарочка объявила об окончании урока и вышла из класса. Дети в большинстве своем встали со своих мест и начали бродить по классу, иногда выходя в коридор. Знакомились друг с другом. Хотя некоторые, было видно, уже знали друг друга и до школы. Такие держались группками по два-три человека.

А я залез в свой портфель и выудил оттуда не дочитанный вчера журнал «Техника – молодежи». Очень меня там одна статья увлекла, но дочитать ее вечером я не успел. Углубившись в чтение, я не заметил, как в класс вернулась наша Тамарочка.

– Мальцева! – удивленный вскрик. – Что это?

– Где? – оглядываюсь по сторонам я.

– Перед тобой. На столе.

– Ах, это! Журнал. «Техника – молодежи» называется. Вы не интересуетесь, Тамара Федоровна?

– Ты… ты умеешь читать?

– Конечно. А что в этом удивительного? Думаю, через пару месяцев у нас весь класс научится. Это же просто.

– Возможно. А что ты читаешь?

– Статью про запуск первого в СССР ядерного реактора. Крайне интересный материал. Рекомендую.

С глухим стуком классный журнал падает на пол из разжавшихся пальцев моей первой учительницы…

Глава 11

Во исполнение решений XXIII съезда КПСС о дальнейшем повышении материального благосостояния советского народа Центральный Комитет КПСС и Совет Министров Союза ССР постановляют:

1. Осуществить с 1 января 1968 г. следующие мероприятия по повышению благосостояния советского народа:

а) увеличить минимальный размер заработной платы рабочих и служащих всех отраслей народного хозяйства до 60 рублей в месяц.

…

Повысить в первом полугодии 1968 г. в среднем на 15 процентов тарифные ставки рабочим-станочникам машиностроительных и металлообрабатывающих предприятий и цехов во всех отраслях народного хозяйства;

…

г) увеличить до 15 рабочих дней продолжительность отпуска тем рабочим и служащим, которые имеют в настоящее время отпуск общей продолжительностью 12 рабочих дней;

д) продолжить дальнейшее снижение и отмену налогов с заработной платы рабочих и служащих. В этих целях снизить в среднем на 25 процентов ставки налогов с заработной платы от 61 до 80 рублей в месяц;

…

снизить на 5 лет, то есть с 65 до 60 лет мужчинам и с 60 лет до 55 лет женщинам, возраст, дающий право на пенсию по старости, членам колхозов…

…

Вот это да! Невероятно! Так не бывает! Я читаю в газете «Правда» постановление от 26 сентября 1967 года № 888 и не верю своим глазам. Как это? Повышение зарплат, снижение налогов. Причем цены в магазинах не растут, я хорошо это вижу, ведь именно я теперь заведую закупками продуктов. По старой привычке я вновь и вновь перечитываю это постановление, выискивая подвох. Мой опыт говорит, что любое правительственное постановление в лучшем случае не затронет большинство граждан. В худшем – будет какая-нибудь гадость. Или налоги поднимут, или пенсии урежут, или цены взлетят. Но тут этого нет!

Еще и пенсионный возраст снизили сразу на пять лет! А я на пенсию в 70 лет вышел. Правда, работал все равно до 78, мне нужно было Ниночку поднимать. Только уж когда ее не стало, плюнул на все и бросил работать. Ни сил, ни желания не осталось.

Кстати, насколько я понимаю, этот указ напрямую касается моей новой семьи. Отец-то мой токарь, то есть как раз рабочий-станочник металлообрабатывающего цеха. Вот так-то! Значит, с будущего года его и без того достаточно приличная зарплата станет еще больше. А мы вообще-то и так не бедствуем. Во всяком случае, по воскресеньям мы с мамой часто ездим на рынок за свежим мясом. Там оно гораздо качественнее, чем в магазине, правда, и цена соответствующая. Но нам денег хватает. В потрепанном конверте в серванте все время лежит несколько розовых десяток, они в нем никогда не заканчиваются. И при этом папа еще регулярно откладывает излишки на сберкнижку. Только лишь после рождения близнецов по вполне понятным причинам перестал это делать.

Впрочем, я догадываюсь, почему вышел этот указ. Вспомните, какой сейчас год! 1967-й! Приближается 50-летие Октября! Вся Москва лихорадочно готовится к празднику. На центральных улицах обновляют краску на фасадах домов, во дворах красят заборы и лавочки. В нашем дворе, на радость малышне, построили новую детскую площадку. И это лишь то, что бросается в глаза. Ведь каждое предприятие и учреждение к такой дате тоже старается если не достичь, то хотя бы сделать вид, будто бы оно достигло рекордных результатов.

Да что далеко ходить? Вот хотя бы взять моего отца. Последние пару месяцев он чуть ли не приползает домой – так устает на работе. Их цех, оказывается, взял на себя обязательство выполнить к 7 ноября годовой план. Придет домой, поест кое-как и сразу валится в кровать. А по субботам и воскресеньям спит почти до обеда, его даже вечно орущие близнецы разбудить не могут. Хорошо еще, что с весны этого года субботу выходным днем сделали – раньше-то шестидневная рабочая неделя была. Впрочем, отец часто и по субботам на работу выходит. Выполнить годовой план почти на два месяца раньше срока – это не шутка.

У нас в школе тоже вовсю идет подготовка к празднику. Первоклашек она почти не касается, а старшие, я вижу, готовятся. До юбилея еще больше месяца, а все какие-то репетиции, тренировки. В холле на первом этаже висит специальная доска, там часто разные объявления вывешивают. А комсомольцы школы взяли на себя обязательство окончить первую четверть без троек. Глядя на них, и пионерская дружина сделала то же самое. Тоже обещают без троек первую четверть окончить. Честно говоря, мне кажется, что пионеры несколько погорячились. Комсомольцы-то, может, и вытянут на без троек. Там народ достаточно ответственный – абы кого в комсомол не берут. В пионеры же только откровенных отморозков не принимают, всяких же обалдуев среди них хватает. Не верю я, что пионеры смогут учиться без троек. Им бы без двоек первую четверть окончить – уже большое достижение было бы…

– О нет. Опять?! Мама!!

– Не кричи так, разбудишь. Наташа, это в последний раз. Пожалуйста.

– Мама, нет! Я ненавижу эти бантики! Они мне мешают!

– Наташа, так надо. Сегодня у тебя такой знаменательный день!

– Да что в нем особенного? Подумаешь, в октябрята принимают. Не в партию же.

– Не кричи. Наташа, как ты не поймешь – с белыми бантиками на голове ты такая красивая. Как цветочек.

– Ага! Просто одуванчик! А может, я не хочу быть красивой?

– Глупости. Все девочки хотят быть красивыми.

– А я не хочу.

– Просто ты пока еще маленькая. Подрастешь – поймешь. Не вертись.

– В магазин зайти после школы?

– Да, у нас гречка заканчивается, купи килограмм. И молока пару пакетов.

– Еще что-нибудь?

– Хватит, а то нести тяжело будет.

– Мам, мне еще в книжный зайти нужно, а то у меня чернила кончаются.

– Чернила заканчиваются? У тебя же почти полный флакон был. Ты их пьешь, что ли?

– Я этот флакон опрокинула случайно. Там все вылилось. Немного только на дне осталось.

– А, теперь понятно, чем у нас красная тряпка вымазана. А я-то еще гадала, что это за дрянь такая. Чернила вытирала ею, да?

– Ну, чем-то мне нужно было их вытереть. Не могу ведь я оставить чернильную лужу на столе. Хорошо еще, что на одежду не попало.

– Могла бы меня спросить. Я бы тебе дала ненужную тряпку. Красная же почти новая была.

– Извини, мам. Я не подумала.

– Ладно, не страшно. Все, беги в школу.

– Пока, мам!

– Стой!

– Что еще?

– А поцеловать маму?

– Ой! Забыла…

…Вот и закончилась моя первая учебная четверть в школе. Помахивая авоськой с продуктами, я неторопливо бреду в сторону дома. На груди у меня, под курткой, приколот новенький октябрятский значок, а в висящем на спине ранце лежит дневник с одними пятерками. Я теперь октябренок и круглая отличница.

Удивляться тут, впрочем, особо нечему. На этом этапе никаких сложностей я и не ждал. Трудно не стать в первом классе отличником человеку с моими знаниями. Единственное, что меня немного беспокоило, так это физкультура. Однако, как выяснилось, мои занятия по физическому саморазвитию в детском саду даром не пропали. Нормы для первоклассников я выполнял легко.

Блин! Про чернила я и забыл! Книжный совсем в другой стороне. Вернуться? Не, лень. Далеко идти. И кушать хочу. Ладно, потом как-нибудь схожу. Немного чернил у меня ведь еще осталось. К тому же сейчас у меня каникулы. Зачем на каникулах чернила? Если что писать надо, так у меня и шариковые ручки есть. Это только в школе нам почему-то запрещают писать шариковыми ручками. Какой в этом скрыт глубинный смысл – я не понимаю…

Глава 12

– Сидоров! А это что такое?

– Где?

– Вот это! И не говори, что тут так и было. Когда я тебе давала эту книгу, страница была целой.

– Я не виноват! Это все Сашка, брат младший. Он без спроса взял и порвал.

– Это не оправдание. Книгу дали тебе – ты и обязан был следить за ней. Нужно было положить ее так, чтобы брат не достал.

– Да он куда хочешь залезет. От него прячь, не прячь – все бесполезно.

– Значит, нужно было объяснить ему, что книга не твоя и брать ее нельзя.

– Ага, объяснишь ему.

– После уроков останешься и заклеишь порванную страницу.

– Я не умею.

– Я покажу тебе, это просто.

– Мы с ребятами на горку кататься договорились идти после уроков.

– Тогда больше не приходи, книг не получишь.

– Ну, Мальцева…

– А ты как думал? Ты будешь рвать, а я за тебя клеить? Нет уж! Сам сломал – сам и чини.

– Я не ломал.

– Сидоров! Книгу дали тебе. Ты за нее отвечаешь. Как другие после тебя будут читать порванную, ты подумал, а?

– Я больше не буду.

– Это не обсуждается. Можешь идти кататься на свою горку. Но ко мне тогда больше не подходи. Книг для тебя не будет. Сам думай, что тебе важнее…

Мелкий пакостник Сидоров так и не пришел. Усвистел кататься на санках. Собственно, я был почти уверен в том, что он не придет. Сам в его возрасте так бы и поступил. Помню, я тоже любил в детстве кататься на санках. И хоть сейчас у меня вроде бы второе детство, но кататься как-то не тянет. Не хочется.

Я сижу в нашем классе около шкафа с книгами и ремонтирую порванную братом Сидорова сказку про Золушку. Кроме меня в классе еще находится наша Тамарочка. Она сидит за учительским столом и проверяет тетради. Мы сегодня контрольную по арифметике писали, вот она их и проверяет. У меня, как всегда, «пятерка». Тамарочка об этом сказала еще во время контрольной, пока весь остальной класс сосредоточенно пыхтел над заданием. Я-то минут за десять с ним справился. Если бы можно было писать шариковой ручкой – мог бы и быстрее. А перьевой получается медленно, тем более что еще нужно следить за тем, как бы не поставить кляксу.

Мы часто так с Тамарочкой сидим вдвоем. У нее какие-то проблемы с жильем. Она не то в общежитии каком-то живет, не то комнату вместе с кем-то снимает, я точно не понял. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что она не замужем. И ухажера у нее вроде бы нет. По крайней мере, я ни разу не видел, чтобы в школу к ней кто-нибудь заходил.

А я задерживаюсь в классе после уроков потому, что я теперь классный библиотекарь. После того как мы стали октябрятами, Тамарочка сказала, что самые ответственные и сознательные могут взять на себя какую-нибудь общественную работу. Ну, и я тут же вылез. Я чего-то подобного ждал. Это как раз по моему Плану проходит. Мне нужна общественная работа, и выполнить мне ее важно максимально качественно.

Тамарочка выделила под классную библиотеку один из шкафов, после чего я развил бурную деятельность. Всех ребят обязал притащить из дома по две-три книжки. Можно больше. Кто ничего не принесет – не будет иметь доступа к библиотеке. Кто принесет много книг или что-то особо интересное – получит приоритет перед другими читателями.

Пикантность ситуации заключалась в том, что сам я ничего принести не мог – у меня просто не было детских книг. Впрочем, выход я нашел. Заглянул после уроков в книжный магазин и купил парочку не самых убогих.

Вообще, идея классной библиотеки у народа подъема энтузиазма не вызвала. Как-то не вдохновился народ этой идеей. Дело продвигалось очень медленно и со скрипом. Две недели я ездил по ушам всем и каждому в классе, выклянчивая у них книги. В конце концов, я так всех достал своей библиотекой, что мне, чтобы от меня отвязаться, начали нести из дома старые книжки.

Да уж. Книги. Какую только фигню не тащили! Хороших книг, можно сказать, почти не было. Приносили что-то либо для совсем уж маленьких, либо всякую муть, неинтересную ни детям, ни взрослым. Единственная хорошая книга, которую принесли – сборник сказок Андерсена, – была в отвратительном состоянии.

В целом за пару недель мне удалось собрать полтора десятка книг, достойных занять место в шкафу. На библиотеку, даже классную, похоже это было весьма слабо. И я вплотную приблизился к тому, чтобы с треском провалить свое первое в жизни задание. Чего мне очень-очень не хотелось.

С отчаяния я отправился в детскую районную библиотеку, куда сам был записан вот уже два года. А там смело напросился на прием к заведующей и обрисовал ей сложившуюся ситуацию.

Мне повезло. Причем повезло дважды. Первый раз повезло в том, что заведующая библиотекой была доброй женщиной, которая любила и книги и детей. Она не отмахнулась от меня, а решила помочь маленькой девочке-отличнице (я и дневник ей свой показал), которая пытается донести Свет Знаний до своих бестолковых одноклассников. Очень доверчивая женщина. Я своим телячьим взглядом и робкой улыбкой (дома тренировался перед зеркалом) мог вить из нее веревки.

А второй раз мне повезло в том, что в библиотеке был некомплект реставраторов. По штату полагалось иметь двоих, а в наличии был лишь один, да и тот молодой и неопытный. Этот реставратор зашивался и не успевал ремонтировать ветхие книги. К тому же реставрировал он в первую очередь более ценные книги для старшеклассников, а сильно потрепанные книжки для младших классов просто складировались в библиотечном подвале.

В том же самом подвале лежали и списанные книги, которые уже реставрации не подлежали. Вообще, такие книги полагалось либо сдавать в макулатуру, либо вывозить на свалку. Но это в библиотеке делали обычно весной, перед майскими праздниками. А была еще только первая половина декабря, и с прошлого вывоза в подвале уже успело скопиться довольно много литературы. Вот и отвела меня заведующая в тот подвал, позволив вволю там порыться. Еще она сказала, что если я найду что-то интересное среди книг, ожидающих очереди на реставрацию, то она может подумать над тем, как их можно быстренько списать. Все равно такие книги, скорее всего, своей очереди не дождутся и будут списаны. Длительное нахождение в сыром подвале здоровья им не добавляло.

Я три часа провел в подвале, отбирая среди теоретически поддающихся восстановлению книг те, что могли быть интересны первоклассникам. Заведующая несколько раз приходила узнавать, как тут у меня дела и не замерз ли я. Один раз даже стакан горячего чая мне принесла. Действительно, добрая женщина. За три часа я успел отобрать три книжные стопки, каждая из которых была мне выше пояса. И это я еще не искал в несписанной груде!

Разумеется, унести все это я был не в состоянии. Но тут решение я уже знал. Санки у меня есть, приду за отобранными книгами с санками. А чтобы не надрываться в одиночку, мобилизую на погрузочно-разгрузочные работы свою звездочку. Я ведь еще и командиром октябрятской звездочки заодно был. Не фига им бездельничать, пусть тоже поучаствуют. В конце концов, это ведь и в их интересах тоже. Если мой План удастся, то именно они будут пользоваться его плодами. Мне-то самому едва ли доведется…

– Ай!!

– Сашка, осторожнее! Чуть не уронили.

– Я не нарочно. Тут скользко.

– Сейчас везде скользко. Зато санки легче едут.

– Фух! Я устал. Мальцева, давай передохнем, а?

– Борька, ну что ты за мужик такой хилый? Мы же только что отдыхали!

– Тебе легко говорить. Ты сзади только поддерживаешь. Знаешь, как тяжело за веревку тянуть? Иди вот, сама тяни, раз такая умная.

– Я девочка, я слабее. Смотри, Мальцева не жалуется, тянет вместе с вами.

– Не знаю, как это у нее получается. А я так не могу, я устал.

– Слабак.

– Ребята, не ссорьтесь. Давайте сюда, в сторонку, чтобы не мешать. Я тоже устала, передохнем.

– Фух! Тяжело. Снег еще этот валит.

– Хорошо, что я клеенку взяла, а то все книги бы намочили.

– А чего они такие рваные? Ты не могла взять не рваных?

– Не могла. Новые книги нам никто не даст. Только списанные.

– Но их же читать невозможно. Они прямо в руках расползаются.

– Их еще можно починить, я смотрела. Совсем плохие я не брала.

– А кто чинить будет?

– Я.

– А ты умеешь? Еще хуже не станут?

– Умею. Починю, не беспокойся. Нужно только купить кое-что.

– Чего купить?

– Ну, клей там, бумагу специальную, картон, нитки. Еще кое-что.

– А деньги на все это у тебя есть?

– Хм… Хороший вопрос. Я как-то еще не думала над этим. Нужно будет завтра с Тамарочкой посоветоваться.

– Мальцева, давно хотела тебя спросить, а чего ты ее так называешь, Тамарочкой?

– Так ведь она же еще совсем молодая. Почти девчонка.

– Она взрослая.

– Взрослая. Но все равно девчонка.

– Как это?

– Так это. Подрастешь – поймешь. Ребята, давайте завтра в школе Соломину по ушам настучим, а? Мы тут вчетвером корячимся, а он, гад, с горки небось катается. Нехорошо.

– Правильно, Мальцева. Это ты здорово придумала.

– Мальчишки, вы тогда его держать будете, а я ему тресну. Это чтобы он ябедничать не побежал. Небось постесняется рассказывать, что его девчонка поколотила. Да еще и самая маленькая в классе.

– Я бы точно постеснялся.

– Ну, отдохнули? Тогда хватаемся. Недалеко осталось. Все как раньше – я посередине, Борька справа, Леха слева. Сашка, ты сзади поддерживаешь. Ухватились? И… взяли!..

Глава 13

Вопрос с деньгами я решил с помощью Тамарочки. Она посмотрела, что именно я добыл в библиотеке, и согласилась, что в таком виде читать это нельзя. Тогда по моей просьбе она обратилась к классу и попросила всех сдать по десять копеек на закупку переплетных материалов.

Дальше я четыре дня выклянчивал у всех эти несчастные десять копеек. Конечно, можно было использовать и свои деньги. У меня в кошельке редко когда меньше десяти рублей было. Но я принципиально хотел использовать только собранные деньги. Я ведь тоже учусь. Учусь собирать деньги, использовать их, а затем отчитываться о тратах. В своей прошлой жизни я такого никогда не делал.

В общем, за четыре дня мне удалось собрать ровно три рубля. Один охламон так ничего и не принес, а еще одна девчонка болела и в школу не ходила. Итак, у меня есть горсть мелочи. Как будем тратить?

Для начала я снова сходил в библиотеку и попросил заведующую познакомить меня с их реставратором книг. Возможно, он поможет мне советом. Та не возражала и провела меня в мастерскую, расположенную в полуподвальном помещении.

Реставратором оказался молодой взъерошенный парень лет двадцати пяти, от которого пахло клеем, старой бумагой и табачным дымом. Я немножко побеседовал с ним, похлопал ему ресницами и поулыбался. После чего парень растаял и охотно поделился со мной некоторыми секретами своей профессии. Спустя полчаса разговора он даже расщедрился и вытащил из какого-то угла старый и ржавый пресс для переплетных работ. Пресс был сломан и давно списан, но парень говорил, что его еще можно починить и что он мне его дарит.

Пока он не передумал, я быстренько сбегал домой за санками, так как этот пресс был довольно тяжелым. Возвращаясь с санками к библиотеке, я кое-что придумал и рассказал об этом реставратору. Он помялся, почесался, после чего мою идею в принципе одобрил, но сказал, что пятьдесят копеек – это маловато. А вот рубль будет в самый раз. На что я ему ответил, что за рубль могу и в магазине купить. Парень смеется: «Иди, – говорит, – купи». В общем, я отсчитал ему восемьдесят копеек, он помог мне вынести и погрузить на санки пресс, и мы с ним попрощались. Потом я помахал ручкой доброй заведующей, которая наблюдала в окошко своего кабинета сцену моего прощания с реставратором, ухватился за веревку и потащил санки домой.

Обогнув здание библиотеки, я подтащил саночки к окошку реставрационной мастерской. Как только я остановился, форточка окна тотчас открылась, и из нее высунулся кончик обмотанного газетами рулона темно-зеленого переплетного коленкора, который я быстро вытянул наружу и уложил в санки рядом с прессом. Мастер меня не обманул, все сделал так, как мы с ним и договаривались. Честный малый. Хотя и чуть вороватый…

…Все-таки в три рубля я не уложился. Как я ни старался, пришлось добавить свои. Мне сорок шесть копеек не хватило. Слишком многое нужно было купить. Очень помогло то, что цены на все товары были фиксированы. Если кисточка в одном магазине стоит шесть копеек, то можно быть уверенным, что и в любом другом магазине такая же кисточка тоже будет стоить шесть копеек. Собственно, цена на самой кисточке написана, дешевле можно и не искать.

Папа починил мне старый пресс, отчистил его от грязи, а в субботу даже помог донести до школы. В моем книжном шкафу помимо старых разодранных книг к тому времени уже были сложены принадлежности для ремонта – инструменты, бумага, клей и прочая фигня. Реставрировать книги я умел еще по прошлой жизни, занимался этим когда-то, пусть и на любительском уровне. Да еще и паренек из библиотеки мне кое-что рассказал, освежил знания. Так что в своей способности починить не совсем изорванную книгу я был вполне уверен.

Еще я составил подробный отчет о том, на что именно потратил собранные три рубля. В конце отчета скромненько так красовался подведенный баланс – минус сорок шесть копеек. Чтобы, значит, не думали, будто я деньги на плюшки извел. Листочек с отчетом я повесил у нас в классе на специальную доску для объявлений.

Когда все наконец-то было собрано, я приступил к ремонту книг. До Нового года оставалось немногим больше недели, когда я начал свои реставрационные работы. Для начала, чтобы вспомнить навыки и набить руку, конечно, починил наиболее сохранившиеся книги.

Работал я в нашем классе, после уроков. Домашнее задание я, как правило, успевал сделать еще во время урока либо на перемене. Когда оканчивался четвертый урок, я дожидался в классе начала пятого и шел в школьный буфет обедать. Пятого урока я ждал для того, чтобы не толкаться в буфете в очереди, а спокойно и не торопясь поесть, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Затем я возвращался в класс, доставал очередную побитую жизнью книгу и принимался спасать ее.

Так время плавно текло к Новому году и моему седьмому дню рождения. Наконец окончилась вторая четверть, и у нас начались зимние каникулы. В субботу, 30 декабря, Тамарочка раздала нам дневники с оценками за четверть и распустила нас уже в начале третьего урока. Я решил не оставаться в школе, а сразу идти домой.

Ярко светило декабрьское солнце. Мороз щипал меня за щеки и пытался пробраться к моим коленкам сквозь толстые чулки. Я шел домой, щурился на солнце и представлял себе, как сейчас покажу своим родителям дневник с отличными оценками за вторую четверть.

Но, подойдя к дому, я почувствовал неладное. У дверей нашего подъезда стояла карета «Скорой помощи». Кто-то заболел в нашем подъезде? Кто бы это мог быть? А, вот как раз санитары проносят в дверь человека на носилках. Я подхожу ближе. И кто же это?

– Мама!..

Глава 14

– Почему, ну почему ты не вызвал «Скорую» вечером? Как ты мог?!

– Наташа, кто же знал? Ведь я не врач. Мама говорила, что чем-то отравилась в столовой. Хотела утром сходить на почту и позвонить на завод дежурному, узнать, не было ли еще случаев отравления. Но к утру у нее температура поднялась, и я ее не пустил.

– А ночью? На телеграфе есть телефон, ты бы мог сбегать позвонить! Почему ты спал?!

– Мама не хотела меня будить. Да и боль вроде как стала стихать. Она говорила, что порою даже засыпала.

– Как глупо. На пустом месте. Какая нелепость!

– Наташа, я…

– Ты не виноват. Прости меня, пап.

– Нет, я виноват. Эх, если бы я не послушал ее… Я же видел, что ей плохо. Но позволил убедить себя в том, что это лишь отравление. Я…

– Иди, умойся. Умойся и ложись спать. Ты спал ночью?

– Нет. Когда мне сказали, что ее больше нет, я… Доченька, я так любил ее. Что мне делать теперь? Как жить дальше без нее?

– Прекрати истерику! У тебя трое детей. Сколько ты выпил?

– Выпил? Откуда ты…

– От тебя пахнет. Так сколько?

– Пол-литра. Мне…

– Я все понимаю. И не ругаю тебя. Иди умойся и ложись. Потом будем думать.

– Наташа, а как же ребята? Как ты с ними одна?

– Я справлюсь. Иди, отдохни.

– Да. Ты у меня сильная. Ты сильная, дочь. Мы с тобой справимся. Мы сможем!..

Маму похоронили 2 января. На похоронах было мало народу. Мы с папой, баба Рита, пара соседей да три человека с маминой работы. Женщины плакали, у папы тоже глаза были на мокром месте, а я заплакать не мог. Я злился. Глупо. Нелепо. Конец двадцатого века – и смерть от перитонита. Вовремя не вызвали врача, не распознали банальный аппендицит и… все.

Она умерла поздним вечером 31 декабря. Совпадение? Наверное. Но я теперь никогда не стану отмечать свой день рождения. И Новый год тоже не стану отмечать.

Папа вернулся домой лишь утром 1 января. Усталый, голодный, слегка пьяный и со следами слез на щеках. Я хотел покормить его, но есть он не мог – так устал. Он не спал двое суток в больнице. Кое-как он умылся, с трудом добрел до кровати и уснул там поверх покрывала прямо в одежде. А я пошел в свою комнату, к близнецам.

Тяжело мальчишкам будет без мамы. Я-то хоть семь лет прожил с ней. А им достались лишь жалкие полгода. Такие малыши – и уже сироты. Я не смогу полностью заменить им мать, но буду стараться.

Эти двое суток, что мы провели в квартире втроем, без взрослых, тяжело дались мне. Днем еще приходила помогать соседка, Анна Васильевна. Но на ночь мы оставались совсем одни. Спали мы все в моей комнате. Анна Васильевна помогла перетащить туда кровати близнецов из зала.

Сложнее всего мне было доставать мальчишек из их глубоких детских кроваток. Каждый из них весил уже более семи килограммов, а во мне и девятнадцати не было. Я с огромным трудом поднимал их. И ведь поднимать еще нужно было осторожно, чтобы ничего им не повредить. Это же не мешки с картошкой, а маленькие люди. Один раз мы со Степкой чуть не упали на пол с кресла – чтобы доставать малышей, мне пришлось пододвигать к их кроватям кресло, потому что с пола я не доставал.

После этого случая я перестал класть братиков в их кровати. Обоих близнецов я уложил на свою собственную кровать, они там спокойно поместились. С торца кровати была достаточно высокая решетка, а к боку, чтобы они не свалились, я приставлял пару кресел, спинками к кровати. Только вот мне самому места в собственной кровати уже не оставалось. И спать мне приходилось в кресле, положив вытянутые ноги на пододвинутый вплотную стул.

3 и 4 января папа не ходил на работу. Ему дали трехдневный отпуск. Вместо работы он метался, оформляя на близнецов и на меня пенсию в связи с потерей кормильца.

Еще мы с папой сходили в детскую поликлинику, водили мальчишек на плановый медосмотр. Им как раз по полгода недавно исполнилось. Мама собиралась сама сделать это вскоре после Нового года, но не успела.

Без папы я идти не мог – у меня просто не хватило бы физических сил тащить по коридорам и лестницам сразу двух братьев. И папа без меня идти не мог. Он не очень хорошо умел обращаться с ними. Когда ребята начинали плакать или капризничать, успокоить их мог только я. Папины попытки сделать это, как правило, приводили к обратному результату – начиналась натуральная истерика. Раньше еще мама могла успокоить их, но теперь…

Последние полдня своего невеселого отпуска папа использовал для того, чтобы переделать кроватки близнецов. Он у меня руками работать умеет. Папа сделал одну из боковых стенок каждой из кроватей откидывающейся, как борт у грузовика. Теперь, когда мне нужно было достать кого-то из малышей, я не лез в кресло и не тянул брата вверх, рискуя упасть или уронить, а откидывал борт и относительно легко спускал на пол или переваливал на кресло…

5 января папа снова пошел на работу, а у меня все еще продолжались зимние каникулы. Я покормил близнецов, одел их потеплее, и мы, впервые в новом году, пошли с ними гулять. Анна Васильевна помогла мне спустить их вниз и вывезти из подъезда нашу тачанку.

Тачанкой весь подъезд называл чудо-коляску близнецов, которая постоянно стояла на первом этаже, под лестницей, ибо затаскивать ее каждый раз на третий этаж без лифта было весьма проблематично. Это было грандиозное сооружение, которое соорудил наш папа при содействии пары своих знакомых.

Настоящую, фабричную двухместную коляску купить так и не удалось. Не было их. Пришлось купить две одинаковые одноместные коляски и объединить их в одну конструкцию. В результате получился тяжелый и неповоротливый восьмиколесный монстр. Зато в нем можно было выгуливать обоих ребят одновременно.

Вот только управлять таким чудищем мне было очень тяжело. Совокупная масса тачанки, двух близнецов и их зимней одежды превышала мой собственный вес более чем в два раза. А тут еще и снег навалил. Я с огромным трудом дотащил тачанку до угла нашего дома, взмок и решил, что дальше мы не поедем. Придется теперь по будням гулять с братишками исключительно около нашего подъезда.

Но тут, на счастье, мимо проходила, таща за собой на веревке санки, Сашка. Она увидела меня и подошла поболтать. Когда Сашка узнала, что у нас произошло, то разревелась и зачем-то полезла ко мне обниматься. Не понял. Это кто кого тут утешать должен?

Проревевшись, она спросила, чем может помочь. Ну, я ей и объяснил проблему с нашей монструозной коляской. И Сашка, добрая душа, сразу пришла на помощь. Она сбегала к себе домой, оставила там санки и вернулась к нам. А затем мы с ней целый час катали моих братьев по улице. Вдвоем с Сашкой это было уже не так уж и трудно. Опять же, и поболтать есть с кем…

Глава 15

Как мама тащила на себе этот воз, я не представляю. Ужас! Стирка, готовка, уборка, близнецы – все это в одночасье рухнуло на меня. В прошлой жизни я, конечно, вел самостоятельно хозяйство, но тогда мне было намного проще.

Сначала большую часть забот по дому несла на себе жена. Когда она слегла, дочка уже заканчивала институт, она стала помогать. После гибели дочери мы остались вдвоем с Ниночкой, но та была к тому времени достаточно взрослой, сопли ей подтирать не требовалось. Опять же, бытовая техника здорово помогала. Особенно стиральная машина. Да и силы взрослого, пусть и пожилого, мужчины несопоставимы с силами семилетней девчонки.

Стирать – руками в тазике, хозяйственным мылом, полоскать с добавлением синьки. Сушить белье приходилось большей частью на улице, в квартире места мало. Братьев-то двое. Над ванной я мог развесить разве что их ползунки и чепчики. Ну, наволочки еще. А остальное не лезло. Плюс мои собственные вещи. И папины. Ужас! А на улице-то минус пятнадцать и снег, а до натянутых веревок-то я достаю только с табуретки.

На кухне из инструментов лишь нож, да топор, да скалка. Ну, мясорубка еще есть. Механическая. Попробуйте-ка покрутить ее руками семилетней девчонки! Никаких овощерезок или миксеров, не говоря уж о микроволновке. Папа, конечно, помогал, насколько мог. Я на него свалил вынос мусора, мытье посуды, а также развешивание во дворе белья и последующий его сбор. Но все остальное навалилось на меня.

Особенно много времени отнимали близнецы. Вовка не любил спать мокрым, а Степке было все равно. Обычно Вовка будил меня ревом часа в два ночи. Я сползал со своей кровати, откидывал борт Вовкиной и перетаскивал его на кресло. Если была необходимость, я тащил его в ванну купаться. Если же он всего лишь описался, мы просто переодевались в сухое на кресле, я перестилал его кровать и засовывал Вовку на место. Как же не хватало памперсов! Два этих маленьких поросенка на пару портили до десятка штанов в сутки и почти столько же пеленок.

Я потихоньку пытался научить ребят тому, что такое горшок и для чего он нужен, но пока результаты были весьма скромные. Они и сидели-то еще не слишком уверенно, а что нужно делать на горшке, решительно не понимали.

Утром просыпался я обычно в половине восьмого, как в школу. Папы уже дома не было, у него рабочий день с семи утра. Тихонько выбравшись из своей кровати, я шел на кухню, где и переодевался из пижамы в домашний халат. На кухне переодевался, чтобы мальчишек не разбудить. Потом я умывался и заваривал кашу, обычно пшенную – я ее больше других люблю. Пока каша дозревала на плите, я будил близнецов. Естественно, оба мокрые. И хорошо еще, если всего лишь мокрые.

Умыв и переодев мальчишек, я быстро разогревал их молочную смесь и выдавал каждому по бутылочке. Мама баловала моих братьев, часто помогала эти бутылочки держать. Но я-то не мама. У меня опыта воспитания детей много больше, да и был я в прошлой жизни папой. Так что у меня братья за три дня научились самостоятельно держать и не ронять на пол свои бутылочки.

Пока ребята сосали молочную смесь, я накладывал кашу себе. Мальчишки уже достигли того возраста, когда им положено давать прикорм. Так что я делился с ними своей кашей – каждому по две ложки. Дальше они сидели в кресле, допивали смесь, а я пристраивался рядом с креслом на пол и доедал остатки каши.

Потом я умывал по очереди две чумазые мордочки, снимал фартучки и перетаскивал мальчишек в специально огороженный для них загончик, где они ползали по расстеленным на полу одеялам, боролись друг с другом и обсасывали игрушки. А я тащился в ванную стирать все то, что поросята успели изгадить за прошедшие сутки.

Где-то часам к девяти появлялась Сашка. После той памятной прогулки с коляской она стала приходить ко мне каждый день. Когда она пришла в первый раз, я попросил ее помыть посуду. Но она делать этого не умела – разбила чашку и порезалась ножом. Стирать я ей не доверял, а подпускать к утюгу боялся: в лучшем случае – обожжется, в худшем – прожжет вещи, а то и пожар устроит. А вот играть с близнецами она могла и любила. Тут я не возражал – пусть играет. Какой-никакой, а присмотр. В крайнем случае меня позовет, на это ее хватит.

Пока они там все втроем играли, я оканчивал стирку, звал Сашку, и мы с ней вдвоем отжимали пеленки. У меня одного не хватало сил выжать их как следует. Затем Сашка возвращалась к ребятам, а я шел гладить все, что стирал вчера. У нас как заведено было? Я постирал, да так в тазу все и оставил. Папа придет вечером домой и сходит развесит на улице. А утром папа, прежде чем идти на работу, ходил и снимал то, что повесил вечером, за ночь как раз все почти высыхало. Я же днем гладил.

После стирки я варил обед для меня и Сашки, а потом мы все вчетвером шли гулять. Вдвоем с Сашкой было гораздо проще, здорово она меня выручала. После прогулки я мыл и переодевал близнецов (опять обделались), а затем выдавал им по бутылочке. Сашка следила за тем, как малыши пьют, а я отжимал через марлю четверть стакана морковного сока на двоих.

Дальше дневной сон. Мама раньше частенько сидела около кроваток, качала их и пела колыбельные песни. Но мне этим заниматься некогда. Так же, как с бутылочками, я в несколько дней смог разъяснить близнецам, что сестра и мама – это совсем не одно и то же. Удивительно, но они меня поняли. Никаких капризов и слез, как с мамой. Я укладывал их по кроватям, выходил из комнаты и закрывал за собой дверь. И они засыпали! Самостоятельно.

Два часа свободного от братьев времени. За это время мы с Сашкой успевали пообедать, после чего я начинал готовиться к ужину. Ну, там начистить картошку, или пропустить мясо через мясорубку, или тесто поставить, или еще чего.

Рев Вовки. Проснулись. Из обеих кроватей характерный запах. Мыться, переодеваться и полдничать. На полдник – творог с молоком и яблочное пюре (Сашка тоже яблочное пюре любила, и мне приходилось делать на троих). Потом они снова играли на полу, а я мыл полы и продолжал готовить ужин.

Часам к пяти возвращался домой папа и сразу, не раздеваясь, шел на улицу вешать белье. Сашка дожидалась, пока он вернется, умоется и сменит ее. А затем прощалась и уходила к себе домой. Я заканчивал приготовление ужина и подменял отца около вольера с близнецами. Тот быстро ужинал и возвращался, позволяя и мне тоже поесть.

После ужина я продолжал свои попытки приучить братьев к горшку. Иногда мне даже удавалось уговорить одного из них справить малую нужду не в штаны, как близнецы привыкли, а в эмалированный горшок. А иногда не удавалось. Хорошо еще, что ползунков у нас было достаточно. Им на двоих накупили целую кучу, да плюс мои старые еще оставались. Правда, следствием этого было то, что то одному, то другому моему брату приходилось щеголять в ползунках с вышитым на лямке словом «Наташа», но тут уж ничего не поделаешь, так им повезло.

В восемь вечера ужин и купание. Я наполнял водой корыто и нес одного из братьев купаться, а папа оставался сторожить оставшегося. После купания я усаживал ребят в кресло и вместе с ними рассматривал картинки в какой-нибудь детской книге, а папа же брел на кухню и мыл огромную гору посуды, которая успела скопиться там за целый день.

И, наконец, часов в девять вечера отбой. Я снимал с близнецов кружевные чепчики, пошитые когда-то для меня бабой Ритой, с переменным успехом «писал братьями в горшки» и раскладывал их (братьев, конечно, а не горшки) по кроватям.

Переодевшись на кухне в пижаму, я умывался и желал отцу спокойной ночи. Оставив его на кухне пить чай и читать газету, я проскальзывал в нашу с братьями комнату и валился на свою кровать. Спать!!

А в два часа меня будил Вовка. Это наказание опять описалось…

Глава 16

Наконец зимние каникулы у меня закончились, и я смог вздохнуть с облегчением. Близнецы вновь стали посещать свои ясли, а я – школу. Откровенно говоря, папа еще неделю назад предлагал мне отправить ребят в ясли. Но я, подумав, забраковал эту идею. Все-таки мальчишки больше общались с мамой, а не со мной. Пока у меня еще были каникулы, я хотел дать им привыкнуть ко мне.

Теперь распорядок дня у меня стал таким: ясли открывались в восемь утра, а папа работал с семи (и какой идиот придумал такой график работы яслей?). Поэтому задача отвести близнецов утром в ясли тоже свалилась на меня. И вновь меня выручала Сашка. Она приходила ко мне в половине восьмого. К тому времени мальчишки были уже разбужены, умыты и одеты. Мы спускали их вниз, устраивали в тачанке и тащились по темноте в сторону яслей.

К цели путешествия прибывали примерно к восьми утра. Сашка помогала мне поднять ребят на второй этаж, после чего сразу же убегала в школу. А я оставался – нужно было переодеть мальчишек и, возможно, немного пообщаться с нянечками.

На первый урок я, как правило, опаздывал минут на пятнадцать. Но Тамарочка была в курсе, где именно я задерживаюсь, и никогда не проявляла недовольства, когда в середине урока я тихонько приоткрывал дверь и молча просачивался на свое место.

Дальше все шло примерно так же, как было в конце прошлого года. В начале пятого урока я ходил в столовую обедать, после чего возвращался в наш класс и продолжал ремонтировать книги. Тамарочка мягко намекала, что в связи с последними событиями меня, вероятно, следует заменить на посту библиотекаря и вообще освободить от любой общественной работы, но я с этим категорически не согласился. Как это так – освободить? После всего, что я уже успел сделать? Ну, уж нет! Это моя работа!

Кстати, ремонтировать книги мне тоже помогала Сашка. За каникулы мы крепко сдружились с ней и образовали, если можно так выразиться, устойчивую пару. Я даже упросил Тамарочку пересадить Сашку за мою парту вместо Борьки Соколова. Правда, Сашка не могла делать домашнее задание с такой же скоростью, как я. И после обеда она еще часа два писала упражнения и решала примеры. Потом я проверял, чего она там нарешала, и, если все было правильно, Сашка с кисточкой и ножницами присоединялась ко мне.

Примерно в четыре часа мы с Сашкой уходили из школы. Она отправлялась к себе домой, а я шел в ясли, куда к половине пятого подтягивался отец. Мы с ним забирали братьев и неспешно направлялись к дому. По дороге я часто забегал в гастроном, прикупить что-нибудь из еды.

Вернувшись домой, я готовил ужин, близнецы барахтались в своем вольере, а папа стирал. Это мне удалось переложить на него. А вот гладили мы с ним белье по очереди, через день. Он ведь тоже устает на своей работе. Так у нас и повелось – один из нас гладит, а второй развлекает мальчишек.

После ужина обычное вечернее купание, чтение, горшок и отбой. Все, как раньше. Постепенно я втянулся в такой ритм жизни. День шел за днем, неделя за неделей. Близнецы росли, папа вечерами стал реже вздыхать на мамину фотографию, а воздух на улице уже явственно пах приближающейся весной…

…Реставрацию библиотеки я окончил к середине февраля. Всего мне удалось восстановить чуть более двухсот книг. В основном это были сказки и рассказы о войне и о природе. А моим триумфом и жемчужиной библиотеки стала возрожденная к жизни книга «Незнайка в Солнечном городе». Я собирал ее почти целую неделю из трех невероятно потрепанных экземпляров. Она была единственной из трилогии, других книг о Незнайке в подвале библиотеки я не нашел.

Еще неделю после этого я заполнял картотеку. Поскольку ранее мне подобными вещами заниматься не приходилось, перед началом работы я вновь посетил знакомую заведующую районной библиотекой и попросил ее совета, как лучше всего организовать систему учета книг в небольшой классной библиотеке.

Опять же, с картотекой мне помогала Сашка. Естественно, у нас с ней не было не то что принтера, но даже пишущей машинки, все карточки приходилось заполнять вручную. Хорошо еще, что тут уже не действовал запрет на использование шариковых ручек, и мы с Сашкой могли не париться с дурацкими перьями и непроливайками, а писать нормально, как люди.

Итак, картотеку мы кое-как заполнили, все книги пронумеровали и расставили на полках согласно указанным в карточках координатам. И вот настал знаменательный день. В понедельник, 4 марта, перед началом третьего урока я попросил у Тамарочки слово и обратился к классу с небольшой речью. Типа вот, мы строили, строили и, наконец, построили. И теперь в нашем классе есть своя собственная библиотека. Желающие могут ненадолго задержаться после уроков и выбрать себе какую-нибудь книгу почитать.

Когда прозвенел звонок, знаменующий собой окончание четвертого урока, я с важным видом прошествовал к шкафу с книгами, открыл его и приготовился к наплыву толпы юных читателей…

Глава 17

– Не идут, Тамара Федоровна. Никак не идут.

– Совсем никто не пришел?

– Почти. За три дня всего два читателя. И один из них – это Сашка.

– А второй ты?

– Нет. Второй – Ленка Бакланова.

– А ты сама почему не читаешь?

– Все, что мне из этих книг было интересно, я уже прочитала.

– Все-все-все?

– Все. А ребята не идут. Не понимают, как этого интересно – читать. Мне их жалко.

– Наташа, тут я тебе ничем помочь не могу. Библиотека – дело добровольное.

– Можете помочь, Тамара Федоровна. Можете. Собственно, я за этим к вам и пришла.

– Да? И какую же ты от меня ждешь помощь?

– У нас ведь завтра четвертым уроком чтение, верно?

– Верно. Ну и что?

– Давайте сделаем так…

…Читать в нашем классе худо-бедно научились уже все. А вот скорость чтения у многих ребят еще хромала. У некоторых – так и вовсе на обе ноги. Лучше всех, понятно, читал я. Настолько лучше, что Тамарочка давным-давно перестала вызывать меня на уроках чтения и спокойно относилась к тому, что на этих уроках я выполнял домашнее задание по русскому или арифметике.

Поэтому мои одноклассники с неподдельным удивлением восприняли то, что минут за десять до конца последнего урока наша учительница попросила почитать вслух меня. И читать она мне предложила не учебник чтения, а что-нибудь из классной библиотеки. Собственно, так мы с ней вчера и договорились.

Что именно читать, я выбрал заранее. Это был рассказ Драгунского «Похититель собак». Коварство заключалось в том, что в тот момент, когда прозвенел звонок, я был примерно на середине рассказа.

Звонок. Остановив чтение, вопросительно смотрю на Тамарочку. Та говорит, что достаточно, оценка «пять». Уроки на сегодня окончены, все свободны. Затем Тамарочка собирает свои вещи и выходит из класса. Ребята как-то неуверенно тоже начинают собираться.

И тут влезает Сашка (она тоже в курсе спектакля). Не очень громко, но так, чтобы окружающие ее слышали, Сашка спрашивает меня, что там было дальше и как собака Чапка выбиралась на улицу. Ну, я ей и говорю, что если хочешь, возьми и дочитай. А она просит почитать меня. Говорит, у меня получается лучше, и ей интереснее, когда читаю я, а не она сама.

Ладно, говорю, садись. Сейчас народ разойдется, и я тебе дочитаю. И вот тут случилось то, ради чего я все это и затевал. Ленка Бакланова неуверенно так спрашивает меня, можно ли ей тоже остаться и послушать. Очень рассказ ей понравился.

Конечно, я не рассчитывал на то, что задержится весь класс или хотя бы большинство. Так оно и вышло. Остались слушать окончание рассказа, кроме Сашки, всего шесть человек. Но ведь остались же! Не ушли.

Ну, дочитал я им рассказ до конца. Дружно поржали над похитителем собак, а Сашка, как мы с ней и договаривались, просит еще что-нибудь интересное почитать. Следующим рассказом был знаменитый «Где это видано, где это слыхано?».

В самый разгар дикого ржача в класс вернулся Леха Самойлов, он свою непроливайку на столе забыл. Вернулся и… не смог уйти. Так и остался с нами в валенках и расстегнутом пальто. Только шапку с головы стянул, чтобы не так жарко было.

Я прочитал еще тройку рассказов и заявил, что устал. Давайте, мол, расходиться по домам. Но, если хотите, можно завтра снова задержаться после уроков, и я еще что-нибудь интересное почитаю. Так я начал работать Шахерезадой…

За три недели наш «кружок чтения» разросся до двадцати человек. Причем из нашего класса было всего четырнадцать. Еще шестеро приходили послушать меня из 1 «А», а еще две девчонки – из 2 «А». Я не возражал. Хотят – пусть слушают. И книги из шкафа я раздавал не только одноклассникам, но и всем желающим. Требовал только, чтобы обращались с ними аккуратно.

Вообще-то изначально я планировал лишь небольшую рекламную кампанию. Думал, почитаю недельку-другую, народу понравится, они и сами захотят почитать. Чтобы, значит, не зависеть от моего желания. Я угадал только наполовину.

Действительно, чтением заинтересовались многие из тех, кто до этого читал лишь учебники на уроках. Книги из библиотеки стали брать. Да и с чего бы не заинтересоваться? Развлечений для детей младшего школьного возраста тут маловато. Компьютеров нет, по телевизору детских программ не так уж и много, да и далеко не у всех дома есть телевизор. Можно в кино сходить, но ведь каждый день-то туда ходить не станешь. Остается только играть дома или на улице. Либо в куклы, либо в войну, в зависимости от пола. Ну, зимой еще на санках покататься можно. Вот и все развлечения. А я открыл им целый новый мир.

И еще в самом себе я внезапно открыл талант актера. Вот уж чего я не ожидал совершенно. Как выяснилось, я могу очень здорово читать вслух. Тут дело даже не в том, что я читаю быстро и четко. Тамарочка тоже может быстро читать вслух, но так, как получается у меня, у нее не выходит. Она однажды попробовала подменить меня, когда мне срочно понадобилось выйти. Когда я вернулся, то… словом, мне пришлось перечитывать заново тот кусок, что успела прочитать Тамарочка. Она сама меня попросила. Поняла, что у нее не получается.

Когда я читал вслух, книги оживали. Широко известная сказка «Три поросенка». Все ее знали, все слышали. Но меня все равно слушали очень внимательно. Волк у меня разговаривал с сильным грузинским акцентом, самый хитрозадый из поросят не выговаривал букву «Р», а тот поросенок, что построил дом из соломы, был простужен и говорил сиплым голосом.

Но это еще не все! Я читал быстрее, чем мог говорить, а потому у меня было немного времени, чтобы подумать, прежде нежели произнести слова вслух. Я как бы набирал текст в буфер вывода, обрабатывал его там и выдавал пользователям уже отредактированную мной версию. Следствием такой предварительной обработки текста стали не только различные голоса героев. Помимо этого, я иногда вставлял отсутствующие в книге слова или возгласы, добавлял незначительные, но сочные штрихи. Собственно, я так в прошлой жизни уже делал, когда читал книжки маленькой Ниночке, а здесь лишь развил это умение.

Вот простой пример. Всем известная сказка про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. Не та, что с козликом, а та, где Баба-яга украла братца. Когда я читал фрагмент с преследованием Бабой-ягой убежавших ребят, мои слушатели стонали и рыдали от смеха. А я там всего-то добавил несколько штрихов, которых не было в оригинале.

К примеру, Иванушка на бегу споткнулся о собственную рогатку, которая вывалилась из его кармана, не зашитого с вечера ленивой Аленушкой. Братец рухнул носом прямо в наполненный водой отпечаток козьего копытца и чуть было не превратился в козла. А когда ребята залезли прятаться внутрь доброй печки, Аленушка больно треснулась там о кирпич головой, испачкала в саже свои трусики, а потом тихо ругала нехорошими словами Бабу-ягу, которая в это время летала на метле вокруг печки.

Впрочем, менял я оригинальный текст книги далеко не всегда. Как правило, моей цензуре подвергались народные сказки. Авторские произведения я дополнял своими вставками только в том случае, если они изначально самим автором создавались как несерьезные, юмористические. Так, рассказы Носова и Драгунского я корректировал очень часто. Но вот «Сказку о Военной тайне» я прочел почти строго по тексту. Слегка подправил только эпизоды с участием Плохиша (который в моей интерпретации тоже не выговаривал букву «Р») и буржуинов. Почти никто из ребят ранее этой сказки не слышал, и, надо сказать, она на них произвела сильное впечатление. К концу сказки многие девчонки уже откровенно ревели, да и некоторые мальчишки начали как-то подозрительно внимательно рассматривать потолок в нашем классе. И даже сидящая на задней парте Тамарочка тихонько вытащила из кармана платок.

Да, Тамарочка теперь проверяла тетради, сидя на задней парте. Из-за учительского стола я ее выжил. Мне ведь было неудобно читать спиной к классу. Впрочем, часто я вставал со стула и читал стоя, а иногда даже и ходил по классу во время чтения, если мне так хотелось…

Глава 18

Степан Петрович, ну что же вы так, а? Я стирала, гладила, а вы не успели выйти, как сразу упали. Ну что же вы, не могли хотя бы мимо лужи упасть? Посмотрите, на что теперь у вас штанишки похожи! И маечка тоже. Ай-ай-ай! Ну, не реви, не реви ты, горе мое. Не реви. Ну, давай я тебя пожалею, иди сюда. Хороший Степа, хороший. Давай слезки вытрем. И сопли. Ну, успокоился? Пошли дальше, держись за ручку. А где у нас Вовик? Ой! Вовка, фу!! Не трогай ее, не трогай собачку, она грязная! Вовка! Сашка, а ты куда смотришь? Оттащи его от собаки! Степан, куда ты валишься? Стой ровно! Пошли. Держись крепче, не падай!

Это мы погулять во двор вышли. Я, Сашка и мои братья. Без коляски, пешком. Близнецы уже пытаются ходить. Получается пока плохо, но они стараются. Очень помогает учить ребят ходить то, что я и сам сейчас еще ребенок. Взрослому человеку нужно нагибаться, чтобы держать такого малыша за руку. А мне не нужно – братья, когда встают на ноги, ростом мне уже почти по плечо. Правда, если их нужно куда-то поднимать, то тут уже мне приходится попыхтеть. Они к настоящему моменту почти по девять килограммов каждый весят, и к осени, судя по всему, своей суммарной массой обгонят меня.

Ребятам скоро год. Вот ходить учимся. По квартире уже по стеночке ковыляют. И говорить пытаются. Вдвоем даже мое имя произнести могут. Вовка называет меня «Нат», а Степка – «Аша». Так вот каждый по половине моего имени выучил.

Сейчас лето, жара, тополя цветут. У нас с Сашкой каникулы, которые мы проводим, занимаясь с мальчишками. Для Сашки мои братья – невероятно забавная игрушка. Другие девчонки в ее возрасте играют в куклы, а у нее есть два самых настоящих, живых ребенка, о которых нужно заботиться. Сашка вроде как сестрой мне с братьями стала. С утра до вечера с нами. Мальчишки тоже привыкли к ней. Они ее «Саса» называют.

Здорово Сашка помогает мне. Без нее было бы намного сложнее. Она чуть ли не живет с нами. Приходит с самого утра, еще до завтрака, а уходит часто уже после того, как братья укладываются спать, благо идти ей недалеко. Она в нашем же доме живет, через два подъезда. А иногда Сашка и на ночь не уходит домой, остается ночевать у меня. Мы с ней тогда вдвоем в моей кровати спим. Мы же пока еще маленькие, помещаемся там без труда.

Сашка настолько много времени проводит у нас дома, что ее мама однажды даже приходила и пыталась всучить нашему папе деньги за то, что мы ее кормим. Ей стыдно, что ее девочка объедает сирот. Разумеется, папа не взял. Во-первых, не так уж много Сашка и съедает. А во-вторых, деньги у нас есть, мы не бедствуем. Не слишком много, но на еду точно хватает. Папа около 200 рублей зарабатывает да плюс еще моя с братьями пенсия – на троих мы получаем 75 рублей в месяц. У нас даже откладывать по чуть-чуть получается. На сберкнижке больше трех тысяч уже. Мы на автомобиль копим. Папа в очереди стоит третий год и, похоже, еще столько же там будет стоять.

Только один раз Сашка подвела нас. Незадолго до весенних каникул она не пришла утром ко мне. Ух, как я тогда намучился с братьями! Ходить сами они еще не могли, а тащить их тяжело. Спустил одного, привязал к коляске, чтобы не вывалился, и бегом по лестнице за вторым. А потом еще и пер тачанку в ясли по весенней грязи и полурастаявшей снежной каше. В школу я в тот день только к середине второго урока добрался. Хорошо, что это была пятница, и на следующий день в ясли близнецов вести не требовалось.

А Сашка, как выяснилось, заболела. Ветрянкой. Ну, я как про ветрянку узнал, так сразу все и понял. Она же все время вокруг близнецов терлась. Мои братья, как самые настоящие вредители, заболели в первый день весенних каникул. Поросята. И все каникулы я провел с ними и Сашкой дома, обмазывая братьев зеленкой в самых неожиданных местах. Я-то сам не заразился ветрянкой – переболел еще в два года…

…Свою первую общественную работу в школе – создание классной библиотеки – я, на мой взгляд, вполне успешно выполнил. К концу учебного года общее количество зарегистрированных в библиотеке книг перевалило за шесть сотен. Тамарочка даже выпросила у директора школы еще один шкаф для меня, поскольку в имевшийся в моем распоряжении все книги уже не влезали. Спасало лишь то, что существенная часть книг была на руках. Число читателей в моей библиотеке к лету вплотную приблизилось к сотне.

Такая популярность библиотеки объяснялась во многом моими публичными чтениями. Только теперь я разбил слушателей на два потока. По понедельникам и средам я читал после четвертого урока для первых и вторых классов. А по вторникам и четвергам начинал читать лишь после пятого урока для третьих и четвертых классов книжки посерьезнее. Например, «Незнайку в Солнечном городе» им прочитал. А еще своими словами пересказал и «Незнайку на Луне». Саму книгу я достать пока не смог.

Кстати, когда я читал для своей «старшей группы», десяток-полтора наиболее упертых моих «фанатов» из «младшей группы» тоже присоединялись к нам. Им не жаль было подождать целый урок, чтобы послушать. Пару раз на чтение заходил директор школы. Молча сидел на задней парте и слушал. Да и другие учителя, у кого было свободное время, нередко забредали.

Тамарочка была очень довольна. Еще бы, ей премию выписали за отличную работу. Из нашего класса лишь три человека, считая меня, не записались в библиотеку. А так я всех подсадил на чтение. Ведь я же знал, что именно интересно читать, а что лучше и не пробовать. И всегда конкретному человеку мог посоветовать и помочь с выбором. Закономерным итогом того, что в нашем 1 «Б» начался такой «книжный бум», стало то, что больше половины класса в качестве годовой оценки по чтению получили «пять». А троек по чтению у нас к концу учебного года осталось всего лишь две. Вот Тамарочку и отметили премией за такое дело. А мне выдали почетную грамоту. Как круглой отличнице.

С наступлением летних каникул свою библиотеку я не закрыл. Только теперь она работала лишь три дня в неделю – вторник, четверг и субботу. По вторникам и четвергам я забегал по утрам на полчасика обменять желающим книги, пока Сашка с братьями ждала меня на улице возле школы. А по субботам я оставлял братьев на отца, а сам шел в школу на полдня, до обеда. По субботам я читал вслух.

Тамарочка была в отпуске, и мне, в виде исключения, особым указом директора разрешалось самостоятельно брать в учительской ключ от нашего класса. Единственное условие – убираться в классе после сеансов чтения. Впрочем, с этим никаких сложностей не было. Все, кто приходил смотреть бесплатный театр в виде меня, делали это совершенно добровольно, это же не уроки. Поэтому и с уборкой никаких проблем. Добровольцы помыть пол в классе всегда находились.

Еще я заметил, что, несмотря на каникулы, число моих слушателей особо не уменьшилось. Правда, сейчас я читал лишь один день в неделю, но ведь и народу должно было остаться меньше. Многие покидали Москву на лето. Однако в классе, когда я читал, не то что не было свободных мест, приходилось за парты по трое садиться, иначе всем места не хватало. Ума не приложу, что делать, когда начнется новый учебный год. Где мне их всех рассаживать-то?..

Глава 19

«Я, Мальцева Наталья, вступая в ряды Всесоюзной Пионерской Организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Родину. Жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия. Всегда выполнять Законы пионеров Советского Союза».

Сегодня у нас среда, 6 ноября 1968 года. И меня принимают в пионеры. Прямо на праздничной общешкольной пионерской линейке, посвященной очередной годовщине Октября. Случай, надо сказать, экстраординарный. Второклассница, неполные восемь лет – и в пионеры.

Это инициатива Людочки, старшей пионервожатой нашей школы. Она несколько раз приходила слушать мои выступления и загорелась идеей срочно затащить меня в пионеры. Не дело, мол, что такой ценный кадр до сих пор не пионер. Вот она и пробила в райкоме комсомола разрешение принять в пионеры исключительно одаренную и ответственную второклассницу.

Просто так ей, правда, такого разрешения не дали. Специальная комиссия из трех человек приезжала, на меня смотреть. Комиссия, хе-хе! Три девчонки лет по двадцать. Приперлись на очередное чтение и сидели в зале, слушали.

Я не оговорился – в зале. В начале нового учебного года я сходил к директору и выпросил у него право читать в школьном актовом зале, если там никаких иных мероприятий не проходит и он пустует. А то совсем тесно в классе стало, уже и по трое человек за каждой партой сидит, а все равно места на всех не хватает.

За лето благодаря безвозмездным пожертвованиям читателями личных книг я еще увеличил свою библиотеку и к сентябрю вплотную приблизился к тысяче томов, которые занимали уже три шкафа. По ассортименту художественной литературы моя библиотека сильно превосходила штатную школьную. Правда, у меня были книги лишь для младших школьников.

А в сентябре еще и новые первоклашки в школе появились! К слову, некоторые из них по возрасту были старше меня. Сначала они, понятно, осваивались. Но уже в начале октября на чтение робко заглянул рыжий первоклассник в смешных круглых очках и спросил, можно ли ему тоже послушать. Я тогда, помню, как раз сказку о молодильных яблоках читал. А поскольку в класс набилось заметно больше сорока человек, то, чтобы не было душно, мы читали с открытыми окнами и открытой дверью. Вот на звук моего голоса новый читатель и заглянул.

Так вот, возвращаясь к комиссии из райкома. Послушали меня. Вроде понравилось. Я специально для них «Сказку о Военной тайне» прочитал. Типа я весь такой насквозь передовой – почти пионер. После чтения еще сводил их посмотреть на мою библиотеку. Три шкафа с книгами, коробка карточек и журнал учета. Причем добрая треть книг была мной собственноручно восстановлена из списанного хлама. А пионервожатая Людочка притащила наш классный журнал – показать оценки ребят по чтению. Троек там не было, к этому времени я уже и последних двух обалдуев зацепил. Теперь из нашего класса в библиотеку не был записан лишь один человек – я сам.

В общем, комиссия единодушно пришла к выводу о том, что с порученной мне общественной работой я справился превыше всяких похвал. Опять же, круглая отличница, примерное поведение и, до кучи, сирота пролетарского происхождения. Отец – токарь и член партии, малолетние братья-близнецы, о которых я забочусь. Что называется, абсолютный идеал. Хоть сейчас на плакат. Так Людочка получила разрешение райкома принять меня в пионеры, несмотря на мой юный возраст.

И вот я в парадном белом фартуке и с мерзкими белыми бантами на голове стою возле знамени пионерской дружины, а Людочка под не слишком умелый барабанный бой собственноручно повязывает мне на шею пионерский галстук, а затем цепляет к моему фартуку значок. Вот и все, очередной этап пройден, теперь я пионер. Ниночка, я ничего не забыл. Я все помню и не допущу. Я приближаюсь!..

– Ай!! Сашка, больно же! Аккуратнее нельзя?

– Извини. Волосы зацепились. Я слишком туго завязала.

– Зараза! Ненавижу банты. Они мне мешают.

– Зато красиво. Во, один развязала. Повернись, сейчас второй сниму.

– Уй! Больно. Саш, ну осторожнее.

– Сейчас. Сама бы завязывала. У тебя волосы слишком короткие, неудобно.

– Я сама не умею.

– Хочешь, научу?

– Не хочу. Я не собираюсь бантики носить. Это был последний раз в жизни.

– А зря. Тебе идет. Наташ, а давай тебе косу отрастим, а? Такую же, как моя. Будет очень красиво.

– Нет уж, спасибо. Я как-нибудь без косы перетопчусь. Мне еще не хватало по утрам косу заплетать. Делать мне, что ли, нечего?

– Ну, как хочешь, я просто предложила. Все, развязала. Держи свою ленту.

– Спасибо. Сашка, знаешь, что Вовка сегодня ночью учудил?

– Чего?

– На горшок попросился. Сам! Проснулся часа в два и кричит: «Ната, Ната!» Ну, ты же знаешь, как он умеет.

– Угу. И дальше что?

– Я его спрашиваю: «Чего тебе, Вов?» А он мне отвечает: «Писать». Представляешь, сам проснулся и попросился! Здорово?

– Здорово. Молодец, Вовка. Нужно ему подарить что-нибудь.

– Я тоже так думаю. Ну, оделась? Пошли домой. В гастроном только зайдем, мне купить кое-что нужно. Я завтра пирог печь буду, праздник все-таки.

– А какой? С клубничным вареньем?

– Точно.

– Мой любимый.

– Я знаю. Потому и пеку. Я ведь не очень пироги люблю, ты знаешь. Папа тоже, ему все равно какой. А мальчишкам нельзя много. Так что будешь помогать есть.

– Это я могу. А газировка будет?

– А ничего не склеится?

– Не склеится. Так будет? Я пирог с газировкой люблю.

– Тогда сама от гастронома ее нести будешь. А то мне тяжело. Понесешь?

– Спрашиваешь. Конечно, понесу.

– Эх ты, сластена. Чего встала в дверях, проходи!

– Наташ, тут дождик.

– Боишься растаять? Сахарная ты моя…

Глава 20

Я опять прославился на весь Союз. Снова попал в газету и опять-таки в «Правду». Правда, теперь не в обычную, а в пионерскую. Зато на этот раз меня там не упоминали вскользь, а вся статья была про меня. И напечатана она была на первой странице. Вернее, там она начиналась, а продолжалась на второй. А еще на первой странице газеты была напечатана фотография моей улыбающейся тушки в пионерском галстуке. Помню, меня минут тридцать мурыжил фотограф из «Пионерки», когда делал этот снимок. Он штук десять различных вариантов меня красивого снял. А после фотосессии было еще и интервью. Дотошная въедливая тетка два часа мучила меня вопросами о том, как я дошел до такой жизни.

Насколько я понял из обрывков фраз этой тетки, у одной из тех трех девиц, что приходили из райкома смотреть на меня, в редакции «Пионерки» работал ухажер. И он где-то там, не то в курилке, не то в столовой, ляпнул про меня. Типа есть вот такая удивительная девчонка, что стала пионеркой в семь лет. А потом эта информация дошла до редактора. Тот быстро раскрутил ухажера на подробности и через его подружку из райкома вышел на меня. Так и появилась эта статья.

Статья, конечно, вышла, мягко говоря, не вполне правдивая. Но я от журналистов ничего иного и не ждал. По-моему, это у них профессиональное. Вечно наврут с три короба для объема, а читатель потом разбирайся и выискивай зерна правды в куче лжи. Вот скажите: для чего нужно было врать, будто бы я очень хочу завести собаку, но папа не разрешает, а? Да она меня про собаку даже и не спрашивала ни разу! Сама все придумала. И не нужна мне никакая собака. Мне и братьев хватает выше крыши. Еще и собаку себе на шею вешать. И с чего она решила, что папа бы мне не разрешил завести собаку, если бы я этого захотел? Разрешил бы вполне. Наверняка сказал бы что-то вроде: «Покупай, но кормить ее и гулять с ней будешь сама». Так бы все и произошло, я его знаю.

Как бы то ни было, но статья обо мне в газете появилась. Пионервожатая Людочка, как прочитала ее, чуть ли не подпрыгивала от счастья. Я так понимаю, ей там по комсомольской линии после такой статьи какие-то плюшки светили. С подачи Людочки про меня и в школьной стенгазете написали, вклеив туда мою вырезанную из газеты фотографию и часть статьи.

Меня стали узнавать старшеклассники в коридорах школы и здороваться со мной. Младшие-то классы меня и раньше знали, благодаря моим сеансам чтения. Впрочем, я и без статьи выделялся из толпы. Как-никак, я был самым молодым из ныне живущих пионеров СССР…

А вот в школьной пионерской дружине возникли сложности с тем, куда меня пристроить. Все дело в том, что дружина, как водится, была разбита на отряды. Один отряд – один класс. Перевод пионера из одного отряда в другой происходил весьма редко, лишь в случаях, когда этот пионер менял класс, где он учился. Но я менять свой класс не собирался. Конечно, со временем, года через полтора, и в моем классе появится пионерский отряд. Но пока-то его ведь не было! Создавать новый отряд, состоящий всего из одного человека, казалось неправильным. Можно бы временно зачислить меня в отряд другого класса, например 4 «А». Только это было не слишком удобно. В итоге ни новый отряд не создали, ни в существующий меня не зачислили. И стал я вроде как членом совета пионерской дружины.

В результате такого моего непонятного положения я получил формальное право присутствовать на заседаниях совета дружины. Людочка, правда, не думала, что я этим правом воспользуюсь. Нечего мне на совете делать. Но когда однажды я приперся на очередное заседание, она согласилась с тем, что мне можно присутствовать. В конце концов, ведь Людочка сама в шутку сказала мне как-то, что раз я не вхожу ни в один из отрядов, то я, значит, почти член совета дружины. Действительно, как же еще я могу участвовать в жизни дружины, если не вхожу ни в один из ее отрядов? Откуда буду получать руководящие указания? Только напрямую от совета дружины, больше никак.

На самом деле приперся я на заседание совета из чистого любопытства. Интересно мне было, чем занимается совет дружины на своих заседаниях. В прошлой своей жизни я ни разу не был на подобных заседаниях.

Как выяснилось, ничего особенного они там не делали. Восемь человек сидели за длинным столом и слушали, что вещает со своего председательского места Людочка. Иногда поднимали руки. Заходил вызванный на совет пионер Галкин, который бесился на перемене и случайно разбил шваброй стекло в кабинете географии. Галкину прочли нотацию. Тот сказал, что больше не будет так делать, и его отпустили.

А вот следующий вопрос меня заинтересовал. Людочка рассказала, что московский городской совет пионерской организации при поддержке московского горкома комсомола объявил среди всех пионерских дружин города соревнование по сбору макулатуры. Пионеры каждой дружины собирают макулатуру, а потом меряются количеством собранного. И наша дружина тоже будет участвовать. Совету нужно избрать ответственного за это мероприятие, а также решить, будем ли мы проводить внутришкольное соревнование по отрядам или нет.

Смотрю, совет как-то весь загрустил. Я так понимаю, никто из ребят не хочет быть ответственным за сбор макулатуры. Это совсем неинтересно. Но кому-то из них сейчас придется все же им стать.

Тут я из своего угла (я скромно сидел на стуле в углу, за стол меня не пустили) вякаю. Обязательно ли, говорю, ответственным должен быть член совета дружины или нет? Необязательно, отвечает Людочка. Подойдет любой авторитетный пионер. И ехидно так интересуется: «Не хочешь ли ты, Мальцева, стать таким ответственным?» А ребята за столом смотрят на меня и улыбаются. Смешно им. А вот и хочу! Назначьте, говорю, меня.

Посмеялись, конечно. От горшка два вершка, а лезет куда-то. Вот только я настаиваю. Говорю, что не шутил я. Хочу попробовать. Ну, меня и… назначили. Никто, понятно, не верил, что я справлюсь. Людочка, было видно, хотела ткнуть меня носом в грязь и показать мне мое место. А ребята из совета просто не желали брать это дело на себя. Каждый из них опасался, что жребий может пасть на него. Тут же такая удача – бестолковый доброволец, который по молодости и глупости не понимает, с чем он связывается. В итоге совет дружины единогласно проголосовал за мою кандидатуру…

Глава 21

Где взять макулатуру? Можно собрать по дому лишние бумажки. Но много ли их там наберется? Мы с папой выписывали «Правду», «Пионерскую правду» и «Труд». И все равно лишних газет в доме было немного. Они все время куда-то тратились. То окна заткнуть, то в помойное ведро на дно положить, то кастрюлю обернуть. В общем, не было у нас дома богатых запасов бумаги. Имелись, правда, еще старые журналы «Техника – молодежи», но их уже я сам не отдал бы. Они мне нужны. И я уверен, что подобная ситуация со старой бумагой в большинстве других современных семей. А то как бы еще и не похуже, мы-то хоть три газеты выписываем, а некоторые так и вовсе ни одной.

Попросить ребят пройтись по квартирам в поисках ненужной бумаги? Много ли там дадут? Еще нужно учитывать то, что школа наша не единственная в районе. Соревнование-то по сбору макулатуры общегородское. Придется конкурировать с другими школами, которые, понятно, тоже побегут выпрашивать бумагу по квартирам.

И что делать? Ясен пень – снова бежать за помощью к моей знакомой заведующей библиотекой. Сейчас начало декабря, после последнего вывоза списанных книг прошло больше полугода, и в подвале уже должны к настоящему времени скопиться приличных размеров залежи.

Я отменил сегодняшнее чтение и потащился в библиотеку. Мило побеседовал там с заведующей. Она угостила меня сладким чаем, а я похвастался своим пионерским галстуком и рассказал ей о первом в жизни пионерском задании. Впрочем, заведующая о галстуке уже знала. «Пионерскую правду» библиотека тоже выписывала, это ведь детская библиотека! И статью обо мне в газете заведующая читала.

Все оказалось даже лучше, чем я мог себе предположить. Да, списанные книги в подвале были. Заведующая, чтобы помочь мне, решила срочно списать еще партию ветхих книг. Но это еще не все! Оказывается, у нее было несколько хороших знакомых среди заведующих другими библиотеками. Они вместе в каких-то совещаниях периодически участвуют. И моя знакомая заведующая прямо при мне позвонила по телефону и попросила помочь списанными книгами самому юному пионеру страны. Тем более что библиотекам и делать-то ничего не нужно. Не нужно париться с наймом грузчиков и заказом транспорта для вывоза обветшавших книг. Пионеры сами придут в библиотеку и все заберут. Бесплатно. Им нужно лишь показать, что именно можно уносить, а что пока еще рано.

Не откладывая дела в долгий ящик, я в тот же день посетил три библиотеки из числа тех, с заведующими которых была достигнута договоренность. Познакомился с тамошними начальниками и примерно оценил фронт работ. Особенно меня порадовала последняя библиотека. Недавно в жилой квартире над ними прорвало водопровод с горячей водой, и библиотеку частично залило. Погибло довольно много книг, а также в негодность пришло несколько десятков годовых подшивок газет. Есть что вывозить!

Вот так, просто и изящно. И никаких хождений по чужим квартирам. Теперь осталось лишь увезти мои трофеи. О том, чтобы сделать это в одиночку, не могло быть и речи. Значит, буду запрягать других пионеров. Зря, что ли, меня совет дружины назначил? Вот завтра и начну…

…Н-да. Дисциплина у нас хромает. Самыми никчемными работниками оказались седьмые классы. Из двух классов на вывоз макулатуры пришло двадцать два человека, то есть примерно 40 процентов списочного состава. Причем из этих двадцати двух человек восемнадцать были девчонками. У остальных нашлись более важные дела.

А лучше всех показали себя четвертые классы. Мало того, что пришли они почти полным составом, так еще и во время работы почти не бесились и не пытались постоянно подшутить надо мной, как семиклассники.

За четыре дня пионеры под моим руководством выпотрошили восемь библиотек. Первый день был самым сложным. Это происходило так. Для начала на большой перемене я с Людочкой приперся в учительскую, где она попросила за меня учителей. На пятом уроке я посетил четвертые и седьмые классы и рассказал про сбор макулатуры, в котором все пионеры, как будущие строители коммунизма, просто обязаны принять самое активное участие. Поскольку рассказывал я за счет учебного времени и в присутствии учителя, меня слушали достаточно внимательно. Четвертым классам я назначил сбор завтра возле школы в четырнадцать часов, а седьмым – там же, но в пятнадцать. Всем приходить с санками и веревками, в рабочей одежде. На следующий день я на всякий случай еще забегал ненадолго в классы и напоминал, что сегодня идем собирать макулатуру.

Четвертые классы, как я и говорил, пришли почти полным составом, то есть более полусотни человек. Собрались, построились рыхлой колонной и пошли. Встречные прохожие провожали нашу процессию удивленными взглядами. Еще бы! Полсотни ребятишек с санками куда-то целеустремленно маршируют, а возглавляет это движение самая мелкая девчонка, причем единственная, у кого не было санок.

Привел я ребят в библиотеку, оставил ждать на улице, а сам зашел к заведующей. Та открыла нам подвал со списанными книгами и осталась следить за ребятней и показывать, что можно забирать. А я вернулся в школу, где должны были собраться седьмые классы.

Дальше все повторилось. Собрал ребят и повел в библиотеку. Правда, не в ту, куда увел четвероклассников, а в другую. Да и ребят было вдвое меньше, причем почти одни девчонки. Что ж, раз у них в классах парни такие ленивые, придется отдуваться девчонкам. Ну, я думаю, завтра они расскажут своим мальчишкам все, что они о них думают.

Пока девчонки из седьмых классов увязывали и выносили на улицу старые книги и газеты, я вернулся к группе четвероклассников. У тех уже все было готово, они ждали лишь меня и в ожидании играли в снежки, используя в качестве укрытий собственные санки с привязанными к ним стопками книг.

Бац!! Больно же! Получив в глаз снежком, я от боли и неожиданности даже упал на колени. Мальчишка, который лепил этот снежок, видимо, очень долго мял его в руках. Судя по ощущениям, снежок у него получился почти каменной прочности, у меня даже слезы из глаз потекли.

Ребята окружили меня, подняли на ноги, утешили, высморкали и даже извинились. С одних из санок быстро сняли весь груз и распределили его по другим, а меня, как раненого, везли до школы в санках. Складывали мы свою добычу в школьном спортзале, в котором по причине подходящей погоды занятия временно не проводились. На уроках физкультуры школьники катались на лыжах…

…Фух, наконец-то я дома! Привет, пап. Как мальчишки, все нормально? Сашка, ты чего так смотришь? В зеркало? Не, еще не смотрела. Ну-ка… Ой!! Вот это фингал! Здорово меня. Нет, я не дралась. Это несчастный случай. А вот так! Снежком мне в глаз засвистели, вот как!

Пап, Сашка, я устала. С седьмыми классами вообще два раза ходила, за один раз не увезли все, мало их было. Не могу сегодня готовить. Вы макароны отварите себе, ладно? В холодильнике еще котлеты должны оставаться, я вчера десяток сделала. Пожарьте их себе. Мальчишкам гречку с молоком. А я в душ и спать, устала очень. Мне пару котлет пожарьте и оставьте на сковороде, я утром съем перед школой. Не, не могу я. Падаю. Мне нужно лечь. Завтра все это еще раз придется повторить, но уже с пятыми и шестыми классами. Спать!..

Глава 22

Вручать нашей пионерской дружине почетную грамоту от московского горкома комсомола приезжал какой-то парень лет двадцати пяти. Представился просто членом горкома, как зовут его, не сказал. От городского совета пионеров с ним еще какая-то девчонка лет двадцати была. Та вовсе никак не представилась, молчала все время.

Ради вручения грамоты отменили шестые уроки, у кого они были, и построили дружину на третьем этаже. Людочка довольная, рот до ушей. Мы почти двенадцать тонн собрали, первое место по Москве. И это уже без веса книжных обложек. Мы книги-то притащили с обложками, а их, оказывается, нужно обдирать перед сдачей в макулатуру. Так еще два дня потом в спортзале обдирали эти обложки. И для своей библиотеки я с полсотни книжек из кучи умыкнул. Вот после всего этого у нас почти двенадцать тонн бумаги оставалось.

Для того чтобы вывезти нашу добычу, паре «ЗИЛов» пришлось сделать по два рейса. Погрузку же осуществляли в основном силами мальчишек из обоих седьмых классов, они здоровые лбы. Это не я, это их так девчонки-семиклассницы наказали. Очень они на своих мальчишек обиделись за то, что те в первый день бросили их и заставили самих таскать тяжести, да еще и два раза. За один рейс мы всю списанную кучу увезти не смогли.

Как бы то ни было, мы победили, причем с большим отрывом. Занявшая второе место школа собрала около семи с половиной тонн, хотя школа больше нашей и численность дружины у них чуть ли не вдвое превышает нашу. Помню, у Людочки, когда увидела столько книг в спортзале, на радостях истерика случилась. Все лезла ко мне целоваться, еле отбился от нее.

В общем, пионерская дружина получила почетную грамоту от горкома комсомола, а лично мне за успешное руководство операцией Людочка сама выписала грамоту от школьной дружины. Еще на церемонию раздачи слонов, в смысле вручения грамот, приехала уже знакомая мне тетка-корреспондент из «Пионерской правды». Наверное, послали ее потому, что она совсем недавно была в нашей школе, когда писала статью про меня. Понятно, что такое событие, как награждение занявшей первое место в Москве школы, не могло остаться без внимания официального печатного органа пионерской организации.

А после линейки тетка из «Пионерки» напала на нас с Людочкой и трясла на предмет подробностей, как мы все это собирали. В основном меня, конечно, трясла. У Людочки поинтересовалась только, почему это задание поручили именно мне. Интересно, что она наврет в своей статье на этот раз? Быть может, напишет, что я тайком от строгого отца подкармливаю в своем подъезде бездомных котят?..

…Во время эпопеи со сбором макулатуры я перезнакомился со многими учениками четвертых – седьмых классов. Ничего, нормальные ребята. Смирнов, который мне фингал снежком поставил, на следующий день даже подходил ко мне извиняться. Шоколадку принес. Спасибо, конечно.

Так вот. Ребята хорошие, но видно, что читать книги особо не любят. На мой вопрос: «Какую книгу ты сейчас читаешь?» – большинство опрошенных либо затруднялось ответить, либо называло ту книгу, что они проходили в настоящее время на уроках литературы. Это не дело. Школьную малышню я на книги подсадил, так не попытаться ли мне сделать нечто подобное и с более старшими, а? Кроме того, у меня одна мысль появилась любопытная, но я хотел кое-что проверить, прежде чем браться за ее реализацию.

Зашел я со своей идеей к Людочке. Так, мол, и так, давай я им почитаю вслух что-нибудь интересное, чего в школьной программе нет. Тут ведь важно не только то, что именно читать, но и то, как читать. Людочка подумала, подумала и выдала, что это дело можно провести как выступление школьной самодеятельности. И она тогда сможет с чистой совестью включить это в какой-то там свой отчет. Оказывается, с самодеятельностью у нас в школе туго, а графа такая в отчетах существует. И мы с ней вместе пошли к директору.

Николай Кузьмич в принципе не возражал, спросил только, что за книгу я хочу читать. Это я, конечно, уже решил. «Конек-горбунок» Ершова. Достаточно длинная, в меру короткая, интересная и читается легко. В общем, одобрение и разрешение на три вечера занять актовый зал были получены.

Дальше по указанию Людочки редколлегия пионерской дружины нарисовала нечто вроде афиши, которую вывесили на первом этаже в холле. По случаю наступающего Нового года будет выступление школьной самодеятельности. Приглашаются все желающие (можно с родителями) на вечера художественного чтения. Читает Н. Мальцева. Всего будет три вечера, 27, 28 и 29 декабря, начало в 17 часов.

Ну что сказать, я ожидал большего. В пятницу, 27-го, пришли человек пятьдесят ребят и с полдюжины взрослых. Но разве это повод унывать? Да и книжка хорошая, мне и самому ее почитать интересно. И я с удовольствием ходил по сцене и читал. Орал и плевался царем, пьяно заикался братьями Ивана, шипел коварным спальником. В общем, развлекался по полной программе. Достаточно быстро я вообще забыл про зрителей и читал уже для себя. Остановился лишь тогда, когда окончилась первая часть.

Хм… Хлопают. Понравилось, что ли? Раньше мне не аплодировали. Объяснил народу, что на сегодня все, а желающие услышать продолжение могут приходить завтра.

И они пришли. Только на вторую часть пришло народу чуть ли не втрое больше, чем приходило на первую. И было много взрослых. Быть может, потому, что была суббота, и у многих этот день был выходным?..

…В понедельник, 30 декабря, я вернулся из школы в подавленном настроении. И хотя в ранце у меня лежал мой дневник с одними пятерками, радости мне это не добавляло. Я помнил, что случилось в этот злосчастный день ровно год назад, когда я тоже принес домой дневник с пятерками.

Я открыл своим ключом дверь, и мы с Сашкой ввалились в квартиру. Слышу, на кухне какие-то звуки, кто-то возится там. Это еще что такое? Тут оттуда выходит отец (почему не на работе?), держит за спиной правую руку, загадочно улыбается и говорит:

– Привет, девчата! Я сегодня пораньше пришел, меня отпустили. За мальчишками попозже в ясли схожу.

– Привет, пап.

– Здравствуйте.

– Наташка, у меня для тебя сюрприз.

– Сюрприз?

– Да. Подарок. На Новый год и на день рождения.

– Пап, подарки заранее не дарят. Завтра.

– Да я знаю. Но это такой подарок, который не может ждать до завтра.

– Ты меня заинтриговал. И что же это такое?

– Наташ, ты вообще-то могла бы и раньше у меня спросить. И с чего ты взяла, что я не разрешу? Раз ты так хочешь, то я не против. Только при одном условии.

На этом месте у меня зародились нехорошие предчувствия. Неужели это…

– Папа. Что за подарок и какое условие?

– Подарок – вот! – С видом фокусника, достающего из шляпы кролика, папа вытягивает перед собой правую руку. А на руке у него, как несложно догадаться, лежит и неуверенно шевелит лапами еще слепой комок шерсти. Мечта Малыша и объект ревности Карлсона. Зашибись. Мне подарили собаку.

– А что за условие? – уныло спрашиваю я.

– Условие простое, Наташ. Кормить ее и гулять с ней ты будешь сама. Мне этим заниматься некогда.

Нда. Кто бы сомневался. Остается надеяться лишь на то, что собака не вырастет слишком большой. Квартирка-то у нас маленькая.

– Папа, скажи, а что это за порода?

– Очень хорошая порода. Мне один товарищ на работе подарил. У него недавно собака ощенилась. Так-то он щенков продает, но для тебя подарил бесплатно. Он тоже ту статью о тебе в «Пионерке» читал.

– Так кто же это? Болонка? Такса?

– Нет, не болонка и не такса.

– А кто?

– Немецкая овчарка!

– Упс…

Глава 23

Хрюша оказалась веселой и шаловливой собакой. Очень любила играть в догонялки со мной и Сашкой, а бегать за брошенной палочкой или мячиком могла часами. Еще она почему-то любила кошек. Странно, правда? Нет, она их не кушать любила, а играть с ними. А еще лучше – облизывать. Когда Хрюше удавалось загнать кошку в какой-нибудь угол, она сразу начинала вылизывать ей спину, хотя несчастным кошкам это активно не нравилось, и они при первой же возможности спасались бегством.

Глаза у Хрюши раскрылись утром 1 января. Такой вот подарок на Новый год. Я с утра встал, вытащил ее из коробки с тряпками, где она спала ночью, и понес на кухню кормить. Сижу на табуретке, зеваю, сую щенку в рот старую соску близнецов. Глядь, а она глаза открыла. На меня смотрит. Так что я в ночной рубашке и с бутылкой молока в руке был первым, кого Хрюша увидела в своей жизни.

Моим братьям новая живая игрушка очень понравилась. Когда Хрюша научилась уверенно ходить, она стала по нескольку часов в день играть на полу с близнецами. Часто к ним и Сашка присоединялась, и тогда они вчетвером начинали беситься. Я на кухне готовлю обед или ужин, а из комнаты до меня доносятся визг и смех, сопровождаемые неумелым щенячьим тявканьем.

Во второй половине января страна была взбудоражена неудачным покушением на наших космонавтов. Стоя в очередях в магазинах, я не раз слышал осторожные перешептывания взрослых на тему того, что в действительности стреляли не в космонавтов, а в… Самого. Только тсс… никому ни слова! А я только молча улыбался. Да, я помнил этот момент. Вернее, не так. Я про него совсем забыл и вспомнил лишь тогда, когда об этом написали в газетах. Все верно. Я лишь фамилию стрелявшего забыл. Не то Иволгин, не то Иночкин. Хотя нет, Иночкин – это из кино. В общем, что-то на букву «И». И я помнил, что настоящей его целью действительно был Брежнев. Но тогда он то ли не попал, то ли Брежнева вовсе в машине не было. В общем, за судьбу Ильича я не волновался. В прошлый раз промазал – и теперь промажет. Мое вмешательство в Историю пока было микроскопическое.

В школе дела шли по накатанной колее. Я по-прежнему занимался своей библиотекой и читал вслух книги. Сказки и рассказы младшим я читал обычно в нашем классе, а вот более серьезные вещи – уже в актовом зале. Рассказ О. Генри «Вождь краснокожих» пользовался бешеной популярностью, по требованию слушателей я перечитывал его четыре раза в течение двух недель. Когда же я достал (через свою знакомую заведующую библиотекой) книгу «Трое в лодке, не считая собаки» и стал читать ее со сцены, то… Привлеченный взрывами дикого хохота, директор школы заглянул в актовый зал и застал там такую картину. С книгой в руках и серьезным лицом я стою у края сцены, а зал передо мной сотрясается от смеха. Кто-то сполз на пол, кто-то согнулся пополам и держится за живот, кто-то уткнулся носом в плечо соседа. Те, кто уже не может больше смеяться, продолжают стонать и булькать. И почти у всех на глазах слезы. В общем, повеселились.

Вожатая Людочка с довольным видом рисовала галочки в своих отчетах. У нас в школе теперь есть художественная самодеятельность. А с марта месяца по рекомендации Людочки я начал выступать в нашем районном Дворце пионеров. Раз в неделю, по четвергам, я приходил и читал со сцены.

Поначалу народу было совсем мало. В основном приходили ребята из нашей же школы, которые меня знали. Но по мере расползания слухов обо мне количество слушателей все увеличивалось, и к началу лета зал стал заполняться больше чем наполовину. Я читал Пушкина и Ершова, Марка Твена и Джека Лондона, Носова и Драгунского, Гайдара и Агнию Барто. Да много чего читал. Слушателями чаще всего были школьники средних классов, но приходили и старшеклассники, а иногда и взрослые.

Дома же я по вечерам писал книгу. Вернее, не писал, а воровал. Я по памяти своровал у Филатова его сказку про Федота-стрельца. Насколько я помнил, эта сказка была написана где-то в середине восьмидесятых, а сейчас шел всего лишь 1969 год. Ничего, Филатов человек талантливый, другую сказку напишет. Тем более что у меня имелись наполеоновские планы на первую половину 80-х. И если мне будет сопутствовать успех, то в те годы историческая реальность резко свернет в сторону от памятной мне по моей прежней жизни ситуации. И совсем не факт, что в этой новой реальности Филатов сможет создать свой шедевр. Так что можно было считать, что это я не ворую книгу, а спасаю от гибели великую рукопись…

…Филатовскую сказку про Федота-стрельца я закончил в середине мая. В прошлой жизни я перечитывал ее не один десяток раз и помнил наизусть больше половины. Где не смог точно вспомнить оригинальный текст, сочинил сам. На мой взгляд, получилось достаточно близко к авторской версии.

Конечно, просто так выйти на сцену и начать читать совершенно новый текст было немыслимо. Я, кстати, свои выступления во Дворце пионеров всегда согласовывал. Была там одна тетечка от райкома комсомола, и я ей перед чтением докладывал, что именно собираюсь сегодня читать. А то мало ли, вдруг на меня внезапное помешательство накатило, и я с горя начну со сцены бредни Солженицына озвучивать.

Так вот, принес я этой тетечке свою рукопись со свежеворованной сказкой. Почитала, посмеялась, откуда такое, спрашивает. Я говорю, сама сочинила. Теперь прочитать хочу народу. На всякий случай сходили еще и к директору Дворца пионеров, ему тоже показали. Тот почитал, но также ничего антисоветского не обнаружил. Попросил только эпизод с голым негром убрать. Все-таки слушатели будут большей частью несовершеннолетними. Ни к чему им это.

По случаю окончания очередного учебного года во Дворце пионеров в конце мая – начале июня планировалась целая серия выступлений детской самодеятельности. И меня заодно включили в эту серию. С чтением сказки в стихах собственного сочинения я смотрелся ничуть не хуже выступления хора или секции народных танцев.

Мое представление поставили на вечер 1 июня. Художник Дворца пионеров нарисовал афишу, а мы с Сашкой дома изготовили из плотной бумаги несколько обручей с крупными надписями «Царь», «Федот», «Нянька», «Генерал» и так далее. Я во время выступления собирался по необходимости надевать эти обручи себе на голову, чтобы зрителям понятно было, какой именно персонаж сейчас говорит.

На удивление зал почти заполнился. И не менее трети мест занимали взрослые зрители. Я заметил в зале сидящих на соседних креслах Тамарочку с Людочкой, а через ряд от них – директора нашей школы. Мои одноклассники пришли почти всем классом. Сашка, естественно, тоже присутствовала. Вообще, было много знакомых лиц. Но много было и новых, совершенно мне неизвестных. Столь большое количество взрослых, вероятно, объяснялось тем, что сегодня воскресенье. К тому же афишу художник нарисовал достаточно качественно.

Про само мое выступление говорить особенно нечего. Я в парадной школьной форме и с красным галстуком на шее ходил по сцене, менял на голове обручи с именами персонажей и читал сказку, почти не подглядывая в текст. Наизусть выучил, пока записывал. Страха перед зрителями я вовсе не ощущал. Чего их бояться, что они мне сделают? Я ведь не девчонка восьмилетняя, хотя внешне именно так выгляжу. Да и далеко не первое это у меня выступление, я ведь читал уже раньше со сцены не один десяток раз.

Пока я читал, то думал, что новая сказка людям, похоже, понравилась. Слушали внимательно, ржали почти непрерывно. Оказалось, я ошибался. Не понравилась. Не понравилась, а привела в восторг. Я сразу догадался об этом, когда после окончания чтения мне начали аплодировать. Стоя. Впрочем, тут это обычная практика. Достаточно посмотреть записи заседаний любого съезда КПСС. Аплодисменты стоя – широко распространенное явление в текущий исторический момент. Хотя, справедливости ради следует признать, что восьмилетним девчонкам даже и тут стоя обычно не аплодируют.

А еще мне подарили цветы. Два букета. Какие-то мальчишки. Одного я немного знаю, он из нашей школы. Кажется, 6 «А». А второго и вовсе не знаю кто, хотя лицо немного знакомо. Вроде бы он уже раньше приходил меня слушать. Это что, у меня уже поклонники появляются?

Самое же интересное в этот день произошло уже после моего выступления. Сашка в раздевалке помогала мне собирать вещи, и тут раздался стук в дверь, и к нам вошел директор Дворца пионеров. А с ним еще какой-то мужик средних лет. Первый раз вижу его. Хотя нет, сейчас припоминаю, он был в зале во время моего выступления. На втором ряду сидел и иногда что-то в блокнот записывал. Так вот, это незнакомый мне мужик поздоровался, улыбнулся и сказал:

– Наташа, я хочу сделать тебе одно неожиданное предложение.

– Надеюсь, не руки и сердца? – отвечаю я.

– Что? О, нет-нет! Я уже женат. Наташа, не хотела бы ты сниматься в кино?..

Глава 24

А ведь я в прошлой жизни этот фильм видел не один раз. Он мне не очень нравился, но и плохим я его назвать не мог. На мой взгляд, вполне достойный фильм. Называется «Приключения желтого чемоданчика». Только теперь, в данном варианте истории, роль девочки-плаксы досталась мне.

Согласие на съемку в кино я дал сразу, как только узнал, что это будет за фильм. Очень удачно мне этот дядечка подвернулся. Попадание на большой экран по моему Плану не проходило, но вполне вписывалось в него. У меня как раз сейчас намечался перерыв в несколько лет, и я мог посвятить его съемкам в кино.

Сложнее всего было пристроить близнецов. Папа-то работал, и отпуск на лето у него не планировался. Опять меня выручила Сашка (что бы я делал без нее?). На все время моего отсутствия она полностью переселялась к нам и пыталась меня заменить. Сашка и раньше неоднократно у меня ночевала и была уже почти сестрой. Ухаживать за мальчишками Сашка умела, да они теперь были и не такими уж беспомощными – полтора года им скоро. Во всяком случае, проситься на горшок ребята уже научились. Вот только Степка по ночам сам не просыпался, а так и дул в штаны.

Большая часть фильма должна была сниматься в Таллине (я так и не понял, почему там, а не в Москве). Как бы то ни было, но спустя пару недель после первого моего чтения сказки про Федота я с другими актерами и съемочной группой отбыл на поезде в столицу советской Эстонии. Вместе со мной в купе ехал и Андрюшка Громов, исполнитель роли труса. А также еще двое мальчишек чуть постарше, которые в фильме будут хулиганами.

Ничего, нормальные ребята. На остановках бегали в буфет за мороженым для меня. А я читал им свою сказку. Кстати, взрослым тоже сказка понравилась. В наше купе во время чтения набивалось человек по шесть-семь, и в коридоре еще примерно столько же стояли. А наш режиссер, Илья Абрамович Фрэз, выпросил у меня рукопись, прочел ее и загорелся идеей снять по филатовской сказке фильм. И еще он сказал, что эту вещь следует непременно издать на бумаге. У него есть связи, и если я не против, то он может поспособствовать.

Для меня съемки фильма проходили по большей части в первой половине дня. Да и не так уж и много эпизодов было с моим участием, так что я особенно не перетруждался. Жили мы все в одной гостинице. Конкретно я жил в двухместном номере с девушкой Надей, ассистентом оператора.

Папе и Сашке я через день писал письма, рассказывал, как тут у меня дела. А они писали мне. Вернее, писала Сашка, просто она иногда вставляла в письма что-то и от папы. Да, в школе Сашка тоже меня замещала. Библиотека моя на каникулы не закрывалась, только сеансы чтения полностью прекратились. Вернее, они не прекратились, а перенеслись в Таллин. Я так привык читать вслух, что продолжал делать это и здесь.

Читал я по вечерам в нашей гостинице. Там на каждом этаже имелось по небольшому загончику, где стояло несколько кожаных диванов и росли фикусы в горшках. Вот в таком загончике на втором этаже, где был наш с Надей номер, я и читал. Несколько раз послушать меня забредал и режиссер Фрэз. Он пророчил мне большое будущее на сцене и говорил, что я – прирожденный актер. Не стал с ним спорить. Возможно, он и прав. Вот только актером-то я становиться вовсе не планировал. Это пока у меня есть время. А так у меня совсем иные планы на собственную жизнь…

– Наташа, мы тут!

– Сашка!! Привет! Привет, пап! Ой, Хрюша, осторожнее. Какая ты стала большая! Осторожнее! Ай! Ой! Да прекрати ты лизать меня!! Фу, все лицо мне обслюнявила. А платье? Ты зачем меня истоптала ногами, а? Смотри, на кого я теперь стала похожа!

– Она просто очень рада. Представляешь, Наташ, как ты уехала, первые два дня есть отказывалась. Насилу уговорили ее. И еще она к себе на коврик твои тапочки утащила и все время спала, уткнувшись в тапочки носом.

– Она их хоть не сжевала?

– Нет, не сжевала. Только слюней внутрь напускала.

– Нда? Ну, спасибо тебе, Хрюша.

– Не ругайся на нее. Она скучала.

– Я тоже скучала. Ну, пошли?

– Пошли. Давай свой чемоданчик, я понесу.

– Ох! Чемоданчик. Не напоминай. Мне чемоданчики теперь сниться будут.

– Почему?

– Да все кино это. Про чемоданчики.

– А, понятно. Ты как, еще сниматься будешь?

– Через три дня следующая съемка. Да уже немного осталось. Цирк, автобус и аэропорт. Остальное все сняли. К сентябрю я должна освободиться.

– Понравилось сниматься?

– Не особенно. Сначала интересно, а потом уже не очень. Работа как работа. Не лучше других. Нужно просто вести себя естественно, вот и все.

– Понятно. Девчата, а давайте на такси домой поедем?!

– А с собакой в такси пустят?

– Э-э-э… Не знаю. Попробуем…

Глава 25

С началом нового учебного года Людочка ввела меня в совет дружины школы. Я, правда, и раньше там вроде как числился, но без права голоса. А теперь стал вполне полноправным членом, не хуже других. У нас одна девчонка из совета дружины весной вступила в комсомол, вот место в совете и освободилось. А в моем 3 «А» классе по-прежнему не было ни одного пионера, кроме меня.

На очередном заседании совета пионерской дружины школы Людочка повесила на меня задание с весьма расплывчатой формулировкой: «Способствовать дальнейшему повышению успеваемости в школе». Я так понимаю, она просто не знала, чем меня нагрузить, вот и дала такое задание, которое можно вовсе не выполнять. За повышение успеваемости все и так боролись, кто как мог. И если я еще стану где-то там рядом «способствовать», то хуже не будет. Лучше, впрочем, тоже.

Действительно, как еще можно повышать успеваемость? Я подозревал, что, возможно, введение порки розгами на уроках наиболее нерадивых учеников может несколько улучшить ситуацию. Но это не наш метод, такое мое предложение наверняка не пройдет. А что еще можно сделать? Всякие там соревнования по успеваемости с награждением лучших переходящими флажками и так регулярно проводились. Графики успеваемости рисовали и развешивали. Что еще можно тут придумать?

Думал я над этим день, думал другой, а на третий придумал! Игра! Соревнование! Дети же любят играть! В футбол вон после уроков гоняют до темноты, хотя никаких материальных наград победители не получают. Только моральное удовлетворение от победы над противником. А как можно играть в учебу? Мериться оценками? Это не то, это и без меня пытались сделать, результат был близок к нулю. А что тогда?

Вспомнил покраску забора Томом Сойером. Получается, учеба в школе – это работа, то есть то, что человек делать обязан. Соответственно, нужно перевести эту обязанность в игру, то есть в то, что человек делать не обязан. Футбол после уроков, например, это игра. Играть в нее никто не обязан, но недостатка желающих не наблюдается. А какую игру тут можно придумать?

И я придумал. Опять же, из моей прошлой жизни. Одно время была такая популярная телевизионная игра «Что? Где? Когда?». Это потом уже, в 90-е годы, когда там стали играть на деньги, она выродилась в черт знает что. А поначалу была достаточно приятной и интересной. Я сам смотрел с удовольствием. Когда эта игра впервые появилась на телевидении, я не помнил, но сейчас, в сентябре 1969 года, ее еще точно не было.

Вот эту самую игру я и решил внедрить в нашей школе. Причем ее спортивный вариант, когда есть несколько соревнующихся друг с другом команд. За неделю мне удалось вспомнить или сочинить правила игры, а также составить пару десятков пробных вопросов. С вопросами было сложнее всего. Впоследствии я предполагал переложить дело их составления на самих участников игры, но пока это было нереально. Никто, кроме меня, не знал, какого типа должны быть эти вопросы. Ни в коем случае не из школьной программы и не основанные на каких-то специальных знаниях. Вопрос должен быть таким, чтобы ответ на него можно было получить логическим рассуждением. Часто в формулировке самого вопроса присутствовала подсказка. Следовало всего лишь заметить ее. Хотя, конечно, эрудиция сильно упрощала поиски ответа. На это, собственно, и был весь расчет. Кроме того, когда участники игры захотят самостоятельно придумывать новые вопросы, они волей-неволей полезут в учебники и энциклопедии. Что нам и требовалось…

– …Внесите черный ящик! – выдаю я. Да, мне недостает силы и мощи голоса Ворошилова. Увы. Но я хотя бы могу воспроизвести по памяти его интонации. У других, кто пробовал, получается вести игру еще хуже.

Под барабанную дробь в актовый зал, где проходит игра, входит, неся покрашенный в черный цвет фанерный ящик, мой ассистент-восьмиклассник. Стоящая за нарисованной мелом на полу чертой толпа зрителей расступается перед ним, он подходит ко мне и ставит ящик на стол передо мной.

– Вещь, которая находится в этом ящике, сделана в Москве. Эта вещь в конце восемнадцатого века стала объектом ненависти лондонских кебменов и даже разорила некоторых из них. А изобретена эта вещь впервые была в Китае. А теперь внимание, вопрос: «Что лежит в этом ящике?» Время!

Звук настоящей корабельной рынды служит сигналом к началу обсуждения. Эту рынду добыл из какой-то своей заначки наш школьный завхоз. Не знаю уж, каким образом она у него оказалась, но нам она вполне подходит. Мы ее почистили, и теперь Васька Старинов из 6 «Б» с ее помощью подает звуковые сигналы. А секундомер Людочка выпросила у физкультурника.

Началось обсуждение. Нда. Собственно, от второй шестерки 7 «А» я примерно такого и ждал. Балбесы. Обсуждение у них началось с выяснения вопроса, когда был XVIII век. Слава богу, хотя бы это они выяснить смогли. А вот кто такие кебмены, они вспомнить не сумели. Знаменитый сериал про Холмса с Василием Ливановым еще не был снят, а книги о великом сыщике они либо не читали, либо забыли, как назывались лондонские извозчики.

Идет декабрь месяц 69-го. Мне скоро девять лет. Идет декабрь, а у нас в школе проходят отборочные игры общешкольного турнира. Игра народу, надо сказать, понравилась. Конечно, не все сразу пошло. Были и обломы, и обидные неудачи на первых порах. Но постепенно все устаканилось. Я постарался сделать правила и оформление как можно более близкими к тому, что я помнил по прошлой жизни. Труднее всего оказалось найти круглый стол, но и с этим мы в конце концов справились. Зато в качестве механизма вращения стрелки-жребия у нас была юла самого канонического вида, с прыгающей через препятствия лошадкой. Я сам, лично, купил ее в магазине.

Из числа учеников средних и старших классов школы на новую игру подсело, пожалуй, больше половины состава. В каждом классе от шестого до десятого образовалось по две шестерки. А в 9 «Б» так и вовсе три. Я их разбил на две группы – младшая с 6-го по 8-й класс и старшая – с 9-го по 10-й. У младшей группы вопросы были попроще. Кроме тех, кто непосредственно играл за столами, куча народа пыталась придумывать новые вопросы. Соревновались между собой и эти «придумыватели». Учет отгаданных и неотгаданных вопросов шел отдельно для каждого человека. Я только свои собственные вопросы не учитывал. Это было бы нечестно. Ведь мной была придумана добрая треть всех вопросов.

После же выявления лучшей команды в обеих группах я планировал устроить еще и финальный матч между ними. Старшие против младших за право называться лучшей командой школы 1969 года. Одновременно за двумя столами. Разумеется, старшие победят, но с каким счетом?

В целом уже сейчас можно сказать, что затея вполне удалась. Игра прижилась и продолжала набирать популярность. Тем более что после того, как выпал снег, играть в футбол на улице все равно стало невозможно.

Звук рынды бьет мне по ушам. Время! Ну, что там у них? Кто отвечает? Понятно. Никто. У них так и не родилось никакой вменяемой версии. Впрочем, эта шестерка и так была среди аутсайдеров. А вот после них будет играть первая шестерка 6 «А». Там состав намного сильнее. Посмотрим, на что способны они.

Ну, раз ответа нет, то я открываю черный ящик, молча достаю оттуда детский зонтик и раскрываю его над собой. Вот так. Ответ: зонт! Жалко, что ящик у нас такой маленький. Складных зонтов еще нет, а нормальный зонт в наш ящик не лезет. Пришлось мне раскулачить Сашку и выпросить у нее ее старый детский зонтик. Хотя вид у меня с раскрытым над головой маленьким зонтиком веселой розовой расцветки, вероятно, крайне нелепый. Иначе почему весь зал, глядя на меня, так подозрительно улыбается, а?..

Глава 26

В среду, 22 апреля 1970 года, я наконец-то перестал быть белой вороной в своем классе. В этот день исполнялось ровно сто лет со дня рождения вождя мирового пролетариата. Размах празднеств по стране был грандиозным, вполне сравнимым с недавним празднованием 50-летия Октября. Во всех школах шел массовый прием молодняка в пионеры. Ну, и в нашей школе тоже, конечно же. На особо торжественной линейке третьеклассникам были повязаны новые пионерские галстуки и вручены значки. Моей Сашке на правах члена совета дружины галстук я повязал сам.

А после церемонии Тамарочка повела наше стадо юных пионеров в кино. Билеты, конечно, купили еще три дня назад. Как раз на экраны страны вышел новый детский фильм. Да-да, тот самый. Со мной в одной из главных ролей.

Я сам еще этот фильм не видел, мне тоже было жутко интересно посмотреть и сравнить с тем вариантом, который сохранила моя память. Посмотрел, сравнил. В целом те сцены, где я не присутствовал, выглядели совершенно точно так же, как я их себе и представлял. Никаких изменений. Изменились лишь сцены с участием девочки Томы. Насколько я помню, в прошлом варианте у нее были длинные волосы ниже плеч. А я носил короткие, поскольку мне лень было ухаживать за длинными волосами. Ну, и лицо, конечно, у меня другое. Общее впечатление – неплохо. Во всяком случае, ненамного хуже, чем в прошлый раз. Фильм я не испортил.

А вот после фильма меня ждал сюрприз. Когда на экране уже шли титры, на сцену неожиданно вылез толстячок в костюме с галстуком и попросил уважаемых зрителей не расходиться. Толстячок представился директором кинотеатра и сказал, что сейчас в зале присутствует исполнитель одной из главных ролей в фильме. Давайте, мол, его поприветствуем и попросим сказать несколько слов.

Вот ведь свин! И откуда он пронюхал? Не иначе Тамарочка настучала. Я заметил, она куда-то отходила ненадолго в середине сеанса. Делать нечего, под аплодисменты я встал, протиснулся к проходу и поднялся на сцену. Здравствуйте, дорогие зрители!

К счастью, долго меня мурыжить не стали – через полчаса в этом же зале должен был начаться следующий киносеанс. Мне немножко похлопали, задали несколько вопросов, я же толкнул небольшую речь и еще раз поздравил всех со столетним юбилеем. Зрители снова похлопали, после чего наконец-то стали расходиться.

Вот только рано я радовался. Потому что на улице мою тушку отловили какие-то неадекватные дети (в основном женского пола) в количестве пары десятков штук, окружили и стали допекать меня вопросами о том, «как это было». Тамарочка с трудом протолкалась ко мне и отважно вывела из окружения. А затем меня окружили кольцом уже мальчишки из нашего класса, и такой вот «черепахой» мы и спасались бегством от моих поклонников. Хочу надеяться, что это ненадолго, что меня скоро забудут. А то как-то не хочется постоянно отбиваться от озабоченных киноманов. Как я с близнецами теперь гулять буду?..

…Фу, как жарко! Формально у нас еще весна, май месяц, но жара стоит уже вполне летняя. В кои-то веки порадовался я тому факту, что у меня теперь женское тело. Мне не только можно, я просто обязан ходить в юбке. Представляю, как сейчас жарко на улице мальчишкам в их плотных школьных штанах! Мне и с голыми коленками жарко, а они наверняка заживо варятся. Ну, ничего, сегодня был последний учебный день, с завтрашнего дня уже каникулы. Как-нибудь доковыляют мальчишки до дома и переоденутся в шорты.

Идущей рядом со мной Сашке тоже жарко, даже еще больше, чем мне. У нее волосы длинные – коса почти до пояса. Вот ведь и не лень ей с этой косой возиться! Каждый день заплетать-расплетать. То ли дело у меня – прическа почти мальчишечья. Правда, стригусь я в женском зале, но стричь себя каждый раз прошу как можно короче.

Сегодня я своеобразный рекорд поставил. Получил аж целых пять почетных грамот! В ранце лежат. На последнем в этом учебном году сборе нашего пионерского отряда, совмещенном с классным часом, грамоты вручали. На этот сбор меня награждать приперлись пионервожатая Людочка, директор школы и представитель районного совета пионерской дружины.

Первую грамоту вручала мне Тамарочка. За отличную учебу. Потом еще одну грамоту снова вручила Тамарочка – за активное участие в общественной жизни класса. А проще говоря – за мою библиотеку. Кстати, библиотека эта сегодня прекратила свое существование. Мы перешли в четвертый класс и переросли классную библиотеку. Все книги, все четыре шкафа вместе с картотекой, я оставил в наследство будущим первоклассникам, которые в сентябре придут учиться в наш старый класс. Надеюсь, разворуют эту библиотеку не сразу, и кто-нибудь еще успеет воспользоваться ее сокровищами.

После Тамарочки грамоту мне вручал директор школы. За активную помощь в деле повышения общей успеваемости в школе. То есть за идею и реализацию игры «Что? Где? Когда?». Директор толкнул небольшую речь, из которой следовало, что за второе полугодие этого учебного года успеваемость в школе выросла на 12 процентов по сравнению со вторым полугодием прошлого года. Особенно заметно выросла успеваемость по истории, географии и биологии. И в этом директор видел прямую связь с новой игрой.

Четвертую грамоту мне дарила Людочка. Причем за то же самое, за что была и третья – за игру. Только третья грамота была от педсовета, а четвертая – от пионерской дружины школы.

А пятую грамоту привез представитель районного совета дружины. Там меня награждали за мои еженедельные вечера чтения во Дворце пионеров. После того как я активно занялся игрой, читать в школе я совсем перестал – некогда. Но вот во Дворце пионеров продолжал делать это каждый четверг.

Так и собрал я пять почетных грамот за один день. Честное слово, когда вручали последнюю, пятую, чувствовал себя Леонидом Ильичом, которому вручают пятую звезду героя. Это было так. Награждается Наташа Мальцева за бла-бла-бла. Похлопали. Короткая речь. Похлопали. Я встаю со своего места и подхожу к грамотодарителю. Поздравляем. Спасибо. Салют. Сажусь на место. И снова: награждается Наташа Мальцева за бла-бла-бла… И так по кругу. Пять раз. Никто, однако, не смеялся. Хотя, на мой взгляд, больше всего во время этого процесса я походил на клоуна…

Глава 27

– Наташа! – крик Сашки из толпы. Я ставлю свой чемоданчик на асфальт и оглядываюсь по сторонам. Где она?

– Наташа, я тут! – Ага, вижу. Проталкивается ко мне сквозь толпу возбужденных детей.

– Привет, Наташка! – Сашка вешается мне на шею и дважды целует в щеки.

– Привет, – целую ее я. – Ты как тут? Загорела, я смотрю.

– Ага. Знаешь, тут так здорово! Мне нравится. По тебе только соскучилась. Жалко, что ты всего на одну смену.

– Саш, ну ты же знаешь – на мне близнецы. Я не могу дольше.

– Да я помню. Но все равно жалко. Как там они, кстати?

– Нормально все. В садик ходят. Воспитательница хвалит их. Еще трех лет нет, а оба уже сами кушать могут, кормить их не нужно. Дома буквы учим с ними по вечерам.

– А я плавать научилась.

– Да ты что? А не врешь?

– Ну… почти научилась. Но ведь еще две смены у меня, научусь. А ты умеешь?

– Умею.

– Честно? Где ж ты научилась?

– Не важно. О, смотри, нас зовут.

– Пошли, сейчас по отрядам будут распределять. Я тебе уже в нашей спальне место заняла, рядом с собой.

– Спасибо, Саш. А когда тут обед? Я кушать хочу…

Как несложно догадаться, это я в пионерский лагерь приехал отдыхать. Впервые в жизни. В смысле, впервые в этой жизни, раньше-то был, конечно. Сашка тоже в этом году впервые в пионерлагерь приехала, зато сразу на все лето, на все три смены. А я на три смены не могу, только на одну, вторую. Папа взял отпуск и может посидеть с близнецами, я же на месяц свободен и могу съездить в пионерский лагерь. Тем более что путевка для меня, как для сироты, бесплатная – все оплачивает профсоюз. А вот Сашкины родители 20 процентов стоимости оплачивают. Не бог весть какие деньги, конечно, но все равно – за три смены почти шестьдесят рублей они отдали.

Хороший лагерь, мне сразу понравился. Деревянные одноэтажные корпуса, сосновый лес вокруг. В паре сотен метров от забора протекает Ока. Ближайший город – Пущино, до него километров пять.

Распределили меня в восьмой отряд, к Сашке. Хотя и тут не обошлось без приключений. Сначала меня в девятый отряд сунуть хотели, к младшим. Сашке-то десять лет еще в мае исполнилось, а мне только через полгода будет, в декабре. Пришлось к старшей пионервожатой обращаться. Так, мол, и так, мы подруги, в одном классе учимся, за одной партой сидим. Нельзя нас в разные отряды. Ничего, разрулили все, переиграли и перевели меня в восьмой отряд, к Сашке.

Кроме нас с Сашкой, в палате жили еще шесть девчонок. Сашкина кровать стояла сразу около окна, а моя, соответственно, рядом. Помимо восьми кроватей в палате еще четыре небольшие тумбочки и восемь табуреток. А больше ничего. Обычная казарма, разве что кровати не двухъярусные. И удобства во дворе. Причем горячая вода есть только в душе, в умывальниках лишь холодная. Ну и что? Лето же, и так жарко. Все равно лагерь мне понравился. Я, конечно, люблю своих братьев, но все-таки отдохнуть от них иногда тоже хочется. Пусть теперь папаня четыре недели встает по ночам к близнецам, стирает белье и выгуливает Хрюшу. А я от них всех отдохну. Бедный папик…

…Первые пару дней я осваивался на новом месте и привыкал к распорядку. Сашка здорово помогала. Она за прошлый месяц весь лагерь уже облазила и теперь мне все показывала и разъясняла. Было здорово! Делать вовсе ничего не нужно – ни посуду мыть, ни стирать, ни убираться, ни готовить. Целый день только и делай, что ничего не делай.

Тут, правда, разные кружки были, но я решил никуда не лезть. На фиг. Устал я, хочу просто побездельничать. После завтрака и перед ужином ходил с Сашкой гулять по лагерю. Часть окружавшего наш лагерь соснового леса была огорожена и оказалась на территории лагеря. Этот кусочек леса облагородили, проложили там дорожки, поставили скамейки, и получилось подобие парка, где можно прогуливаться. Чем мы с Сашкой и занимались.

А после ужина нам кино показывали в летнем кинотеатре, каждый вечер – новое. По закону подлости уже на второй день моего тут пребывания привезли фильм про желтый чемоданчик. Зараза! Зря я надеялся, что его или вовсе не покажут, или хоть сделают это ближе к концу смены. Ни фига! Привезли. Разумеется, девчонки из нашей палаты меня мгновенно узнали. Да и другие ребята нашего отряда быстро вспомнили, где эту физиономию видели. Мы ведь трижды в день ели в одной столовой, за одним длинным столом.

После фильма пришлось мне лезть на сцену, уйти было совершенно невозможно. А поскольку следующий киносеанс тут должен был состояться лишь вечером следующего дня, то на сцене я проторчал, отвечая на разные вопросы и рассказывая истории о съемках, часа полтора. И это ведь я всего в одном фильме снялся. Как же, интересно, профессиональные актеры из положения выходят? Не все же могут позволить себе личный автомобиль с охраной. Ведь им, наверное, приходится гримироваться каждый раз, когда нужно сходить в булочную за хлебом…

– Наташка, не дури! Надевай!

– Зачем?

– Надевай!

– Санечка, ну сама подумай, зачем он мне? Посмотри на меня, я ведь плоская, как доска.

– Надевай! Там мальчишки будут.

– Ну и что?

– Они станут на тебя смотреть.

– Пусть смотрят, мне наплевать. Что мне скрывать-то?

– Надевай.

– Не буду.

– Валентина сказала, что девочки идут на пляж только в купальниках с верхом. Обязательно.

– Выше пояса я выгляжу как мальчишка. Мне хватит и плавок.

– Нет. Наташ, надевай по-хорошему. Все равно Валентина тебя прогонит с пляжа переодеваться. В первую смену так уже было: нашлись две умницы, что без верха притащились. Она их обеих прогнала, купаться не пустила.

– Так сурово?

– Угу. Надевай.

– Саш, да я не умею. Никогда не надевала такую штуку.

– Это не беда. Давай я покажу тебе, как правильно.

Моя идея притащиться на пляж топлес провалилась. Сашка не пустила, заставила надеть лифчик. Впрочем, судя по ее словам, вожатая все равно прогнала бы меня в таком виде с пляжа. А мне ведь действительно лифчик пока что и не нужен – нечего мне в него класть. Никаких намеков на растущую грудь у меня нет. В отличие от той же Сашки. У нее, кстати, грудь уже вполне заметна. Разумеется, на девушку она пока еще не тянет, видно, что это всего лишь девочка, но и с мальчиком, как меня, ее уже не перепутаешь.

В нашей палате только Лиза Самохина такая же плоская, как я. И мне кажется, несчастная девочка сильно переживает по этому поводу. Стесняется и даже бросает на меня сочувствующие взгляды. А мне как-то все равно. Я же знаю, что грудь точно вырастет, никуда от этого не деться. К сожалению. Года через два я начну превращаться в девушку. Интересно, как это будет происходить в моем случае? Сейчас-то я еще ребенок, мальчики меня не интересуют, а вот года через три, наверное, начнут интересовать. Или не начнут?..

Глава 28

Бездельничать в лагере я смог дней десять. Потом мне это банально надоело. Подъем, зарядка, линейка, завтрак, пляж (или прогулка по нашему парку с Сашкой, если прохладно), обед, сон, полдник, прогулка, ужин, кино, сон. Все однообразно. Как Сашка тут три месяца терпеть собирается? Я и двух недель не выдержал, захандрил. Правда, Сашка в первую смену в кружок кройки и шитья записывалась. Говорит, ей нравилось. Это она во вторую смену не стала туда ходить из-за меня. Мне-то шитье совсем неинтересно.

Заметив, что мне стало скучно в лагере, Сашка, как могла, пыталась меня развлекать. Даже агитировала пойти записаться вместе с ней в кружок рукоделия. Но это меня не заинтересовало. Из всех кружков в лагере некоторый интерес вызвал у меня лишь шахматный. В шахматы я играл довольно-таки неплохо, где-то на уровне первого разряда. Но в шахматный кружок не хотела записываться Сашка, она играть вовсе не умела да и не хотела учиться. Заглянул я в библиотеку. Убого. Стоящих книг или вовсе нет, или они все на руках. Поэтому мы с Сашкой вдвоем и бродили часами по лагерю, убивая время разговорами ни о чем.

А потом Сашка, чтобы не скучать, подкинула мне идею. Приближался родительский день. День, когда ожидается массовый заезд в наш лагерь всяких там мам-пап-бабушек-дедушек. Разумеется, будут различные выступления местной самодеятельности. Вот Сашка и предложила мне тоже поучаствовать с моей сказкой про Федота. Правда, она длинная, ее часа два читать нужно, а то и поболее. Ну, раз делать все равно нечего, со скуки я согласился.

Пошли мы, значит, с Сашкой к директору, который координировал вопросы подготовки к родительскому дню, рассказали ему о моих талантах выдающихся. Фрагмент сказки я ему прочел. Узнав о том, что эту сказку я уже читал со сцены районного Дворца пионеров, директор обещал подумать над моим предложением и к вечеру решить, можно ли мне выступать. И ненавязчиво так поинтересовался, в каком именно Дворце пионеров я эту сказку читал. Ну, с этим все понятно. Директор опасается за свою кормовую часть и, прежде чем выпускать меня на сцену, хочет по своим каналам узнать, безопасна ли сказка в политическом плане и не настучат ли ему по голове за ее публичное чтение.

К вечеру, правда, директор так ничего и не решил. А вот на следующий день, незадолго до обеда, наша вожатая Вероника нашла меня с Сашкой в парке и сказала, что нас двоих срочно хочет видеть директор. Ага, значит, он принял какое-то решение.

Как я и предполагал, про сказку директор лагеря получил информацию, что она вполне нейтральна, можно выступать. А на мое замечание о том, что сказка длинная, читать ее долго, мне было сказано, что так даже лучше. Дело в том, что летний кинотеатр, где планировались выступления самодеятельности, в нашем лагере не слишком большой. Всех прибывающих родителей наверняка не вместит, и директор каждую смену выдумывал, куда девать лишних родственников и чем их развлекать. В лагере же, помимо летнего кинотеатра, была еще одна сцена – в Доме творчества. Зрительских мест там было даже меньше, чем в кинотеатре, поэтому сцена обычно простаивала. Набрать участников самодеятельности для выступления на двух сценах одновременно директор не мог. А тут я. Вот меня он и решил выставить в Доме творчества с моей сказкой, чтобы, значит, я оттянул на себя тех, кому в кинотеатре мест не достанется. По крайней мере тех, у кого дети сами выступать не будут. Понятно ведь, что родители участвующих в самодеятельности ребят все равно пойдут смотреть на своих детей, пусть даже им и придется стоять во время выступления в проходе. Большинство же остальных, предположительно, должны прийти ко мне…

– Ох, теть Нин, честное слово, больше не могу! Не лезет, – тяжело откидываюсь я на спинку скамейки в парке.

– Наташенька, а с клубничным вареньем пирожок хочешь? – сует мне в руки пирожок размером с четверть батона Сашкина мама. – Свежий, я вчера их пекла.

– Теть Нин, у меня сейчас еда из ушей полезет.

– Ну, хоть чуть-чуть. Попробуй, пожалуйста.

– Не могу. Лопну.

– Нин, оставь ребенка в покое, – вступается за меня Сашкин папа. – Неужели не видишь, ты ее перекормила. Ей может стать плохо.

– Сереж, но она такая худенькая. Сашка наша всю зиму к ним обедать-ужинать ходила. Домой только спать возвращалась, да и то не всегда. Вот я и хочу угостить Наташеньку. Когда-то еще доведется.

– Угостила. Ребенок сам знает, сколько ему есть. Раз организм больше не принимает – нечего пихать силком.

– Ох, спасибо вам, дядь Сереж. Теть Нин, не обижайтесь, я правда наелась. Мягко говоря. И это мы еще на полдник не пошли.

– О-хо-хо! Ну, наелась так наелась. Саш, может, ты пирожок с клубникой будешь?

– Не, мам. Мы же не голодные тут. Нас хорошо кормят. Куда ты целую корзину еды привезла? Зачем столько?

– С собой возьмете. Кормят – это хорошо. Но с домашней стряпней казенная не сравнится. Вы целый день на воздухе носитесь. Набегаетесь, кушать захотите.

– Мам, нас четыре раза в день кормят. Мы не голодные.

– Все равно, возьмите с собой. Подружек угостите.

– Теть Нин, – улыбаюсь я, – к подружкам ведь тоже родители приехали. Они сами нас угощать наверняка будут.

– Девочки, не спорьте со мной! – строго говорит Сашкина мама, откусывая здоровенный кусок пирожка, от которого только что отказались мы с Сашкой. – Что не доели – возьмете с собой. Не везти же мне все это обратно в Москву!

Как я и предполагал, после выступления самодеятельности родительский день в нашем лагере плавно перетек в грандиозный жор. Родители отчего-то в массе своей считают, что их детей недокармливают и привозят еду чуть ли не мешками. Сашкина мама, например, привезла нам с Сашкой на двоих здоровенную корзину, полную различных вкусняшек. Мой-то папа, понятно, приехать не мог, куда ему, вот Сашкины родители после моего выступления и захватили меня в плен, а затем принялись пытать пирогами, бутербродами, котлетами и вареной курицей.

Кроме еды Сашкины родители привезли мне еще письмо от папы, где он коротко сообщал, что дома все нормально, все здоровы, а Хрюша сильно описала ковер в гостиной, так как папа однажды проспал утром и не вывел ее гулять. Лужу папа вытер, но все равно в гостиной у нас теперь очень странно пахнет.

Еще в конверте с письмом от папы были два листочка от братьев. Они нарисовали там для меня цветными карандашами какие-то каракули. Надо же, как время-то летит! Уже рисуют. А кажется, совсем недавно мы с Сашкой учили их садиться. Да, время. Лето 70-го на дворе. Осталось не так уж и много…

Ох, ну наконец-то я дома! Степа, не трогай мой чемодан. Мальчики, вы с улицы пришли, что сразу сделать нужно? Правильно, Вовик. Степка, ты тоже на горшок. Без разговоров! Меня месяц всего не было, а вы уже распуститься успели? И не реви. Это папа вас тут разбаловал, а сейчас я вернулась, и вы у меня снова быстро научитесь в три шеренги строиться и строем ходить.

Пап, а что у нас на обед? Как пельмени? Ты ничего не сварил? Горе ты мое! Молоко хоть есть? А хлеб? Так, бери сумку и шагом марш в магазин. Купишь хлеб, молоко, кефир. И яиц пару десятков. А я пока картошки начищу. Давай, давай, шевелись. Кушать хочется. Мог бы и сам картошку почистить. Я не ругаю, все – иди.

Ты куда лезешь, чудовище волосатое? Тебе мало того, что ты уже натворила? Смотри, что ты наделала! Юбка же на выброс, этого уже не зашить. Зачем, вот зачем ты меня уронила, да еще и по земле поваляла, а? Ногами еще по мне ходила. Знаю, что рада, но все равно не нужно было на меня с разбега прыгать, ты же больше меня весишь. А ошейник? Ты ведь, меня увидев, карабин с мясом из него выдрала, бегемотиха. Как теперь гулять будем ходить? И не подлизывайся ко мне, мокрый нос.

Все, Степ? Ну, вставай тогда. Сам наденешь штаны или помочь? Ладно, давай сам. Вовка, ты что, заснул там на горшке? Давай быстрее. Степка, за мной в ванную руки мыть. Вовик, как закончишь, тоже приходи. Так, стоп! А чем это у нас тут так пахнет? Хрюша!! Хрюша, куда ты?! А ну, стой! Вылезай из-под кровати немедленно! Вылезай, я кому говорю! Сейчас я тебе все ухи твои волосатые поотрываю. Кто лужу на ковре сделал, а? Кто лужу сделал? У, поросенок зубастый…

Глава 29

Ага, вот она, комната номер восемь. Я открываю дверь и вхожу внутрь вместе со своим бывалым чемоданчиком. Внутри комнаты четыре кровати, возле каждой из них тумбочка. У окна стоит стол и пара стульев. В углу обшарпанный шкаф. На одной из кроватей поверх одеяла лежит одетая в тренировочный костюм темноволосая девчонка примерно моих лет и читает книгу. При моем появлении девчонка опустила свою книгу и вопросительно посмотрела на меня.

– Привет, – говорю я ей.

– Привет. Ты новенькая?

– Ага. Меня сюда направили. Это ведь восьмая комната?

– Да. – Девчонка садится на кровати, но встать не пытается. Замечаю, что правая лодыжка у нее забинтована.

– Меня Наташа зовут.

– Я Ира. Проходи, что встала? Вон та кровать у нас свободна.

– Спасибо. А там кто спит?

– Верка и Леона. Только они сейчас на занятиях. Хотя нет, занятия уже закончились. У них сейчас кросс.

– Леона? Странное имя.

– Она в Испании родилась, в городе Леон. Вот так и назвали. А что? Вроде красивое имя.

– Иностранка, что ли?

– Нет, наша. Там родители ее жили тогда.

– Понятно. А что у тебя с ногой?

– Вчера на кроссе потянула. Теперь вот неделю ковылять буду. Ты в каком классе?

– В пятом.

– В пятом? Вот здорово! Я тоже в пятом. Теперь нас двое будет. Да поставь ты свой чемодан, не украдут его здесь.

– Ага, спасибо. В каком смысле двое?

– Две девочки. У нас в классе двадцать три человека, а девочек – одна я. Только мальчишки, представляешь? Знаешь, как тяжело было?

– Ужас. Как ты там с ними одна?

– И не говори. Теперь проще должно стать, нас двое будет.

– А как же эти, которые Верка и Леона?

– Они старше. Шестиклассницы. У них тоже в классе только две девочки.

– А чего так мало девчонок?

– Так ведь школа-то какая? Сама могла бы догадаться. Пошла бы в музыкальную – все было бы наоборот. Там как раз мальчишки редкость.

– Понятно. Можно я чемодан на стул поставлю, вещи хочу разобрать. Он не очень грязный.

– Ставь, конечно. В шкафу вешалки еще есть свободные.

– Да мне особенно и вешать-то нечего. У меня только два платья – то, что на мне сейчас, и школьная форма.

– Это нормально. Тут почти у всех так. У меня тоже всего две юбки, зато тренировочных костюмов аж шесть.

– Зачем так много?

– Ну ты даешь, Наташ! Они же пачкаются. Пару дней побегала – и стирать. А то сильно начинают вонять потом.

– Вонять?

– Конечно. Вот посмотришь, какими Верка с Леоной вернутся с кросса. Костюм сразу менять, весь мокрый будет. А сами в душ. После тренировки душ обязательно, привыкай. Иначе мы тут вчетвером задохнемся. Комната-то у нас маленькая.

– А где душ?

– Наш по коридору направо, найдешь. Если хочешь в душ, иди сейчас, пока девчонки не вернулись, а то придется ждать в очереди.

– Чего, такой душ маленький?

– Ага. Там две кабинки всего. Это вообще не душ, там какая-то кладовка была раньше, ее просто под душ переделали. Тренер рассказывал.

– Зачем?

– Раньше на каждом этаже по два душа было, каждый на двадцать человек. Только у нас девчонок столько во всем корпусе не наберется. А мальчишкам не хватало, их же много. Вот и переделали под женскую душевую кладовки. А освободившуюся душевую отдали мальчишкам. Понятно?

– Понятно. Чего ж тут непонятного-то?..

…Этим летом я опять снимался в кино, только теперь уже не в главной роли. Зато сразу в двух фильмах за лето успел сняться – «Мушкетеры 4 «А» и «Учитель пения». Я с этими съемками даже к началу учебного года опоздал, из Ленинграда только 8 сентября вернулся домой. Вернулся и сразу занялся вопросом перевода себя, любимого, в другую школу.

Тут вот в чем дело. Во время съемок «Мушкетеров» один из снимавшихся вместе со мной мальчишек, Андрюшка, похоже, слишком сильно вжился в роль и решил кое-что перенести из фильма в реальную жизнь. По сценарию мы там с ним довольно много общались, и он захотел продолжить общение со мной. Короче, по всему было видно, что понравился я ему. Как девочка. Вот он и полез. Конечно, целоваться-обниматься он и не пытался начинать, ему же самому едва двенадцать стукнуло, пацан совсем зеленый. Но я-то жизнь долгую прожил, мне-то все сразу понятно стало, хотя Андрюшка ограничивался всего лишь неуверенными предложениями вроде «пойти погулять на реку вдвоем».

Андрюшку я, конечно, отшил, но сам факт такого ко мне внимания меня вовсе не порадовал. Не то чтобы это было совсем уж так неожиданно, я все понимаю. Но при этом желания идти гулять с мальчиком, для которого я – объект вожделения, у меня не возникало совершенно.

В гостинице я внимательно осмотрел себя в зеркало. Нет, я в зеркало смотрюсь и так каждый день, но вот именно вследствие этого глаз у меня, что называется, несколько замылился. А такой вот внимательный осмотр на предмет привлекательности выявил картину удручающую. Я себе понравился. Красивая девчонка. Начинает превращаться в девушку, под легким летним платьем заметна пока небольшая, но явно женская грудь.

Да уж, и мне с этим жить. Скорее всего, рано или поздно мне придется переспать с мужчиной, а то и не с одним. Путь, которым я хочу вскарабкаться до необходимой высоты, почти наверняка это предполагает. Мне вообще кажется, что для не обладающей никакими выдающимися способностями симпатичной девчонки в мирное время путь наверх в обязательном порядке лежит через постель. Если, конечно, нет высокопоставленного папы, который поможет.

Собственно, я и раньше понимал это. Просто пока меня никто не рассматривал в качестве объекта для ухаживания, я закрывал на это глаза, считая, что авось со временем все как-нибудь само собой решится. Например, у меня была надежда на то, что я, повзрослев, стану настоящей девчонкой и секс с мужчиной не стану воспринимать как нечто мерзостное и отвратительное. Однако настоящей девчонкой я так и не стал. И теперь уже, наверное, не стану. Прежнюю жизнь и воспитание забыть нельзя, опыт и знания пожилого мужчины доминируют.

Я не ханжа, особой нравственностью я никогда не страдал. Лозунг «Цель оправдывает средства» верен далеко не всегда, но в моем случае я с ним согласен. Цель у меня воистину эпическая. Рядом с такой целью смешно даже рассматривать глупые комплексы девчонки с мужской памятью. Так что если понадобится, то я, конечно, без колебаний лягу и под первого секретаря, и под второго, даже под их водителя, возникни такая необходимость. Но, черт возьми, как же мне не хочется это делать! По-моему, скушать неделю назад сдохшую на помойке крысу не в пример приятнее, нежели пытаться заняться сексом с мужчиной. Фу, мерзость какая! Аж передернуло. А ведь придется.

Сделав такое печальное открытие, я пару дней ходил с кислой рожей и с трудом удержался от того, чтобы не послать куда подальше вновь начавшего приставать ко мне Андрюшку. Хотя парень вообще-то ни в чем не виноват. Он-то ведет себя вполне адекватно, это я такой весь из себя необычный. А потом, неожиданно, решение проблемы нашлось. Не иначе подсознание сработало.

С чего я вообще взял, что мне для исполнения моего Плана нужен достаточно высокий пост в комсомоле? А если идти не через комсомол? А как еще можно? Через науку не получится. Не выйдет из меня крупного ученого, да и времени для такого пути уже не осталось. Стать знаменитой актрисой? Благо в кино уже трижды снимался, задел есть. Тоже, пожалуй, не успею. Да и не хочется мне лезть в этот гадюшник, я понаблюдал жизнь актеров с изнанки. Что еще тут придумаешь? Ответ – спорт!

Конечно, спорт. Ведь скоро будет московская Олимпиада, я как раз подхожу по возрасту. И для получения олимпийских медалей вовсе не нужно спать с тренером. Тем более что и тренер у женской команды с высокой вероятностью будет женского пола, а вариант переспать с женщиной никакого отвращения у меня не вызывал. Ну, если, конечно, эта женщина не представляет из себя «шкаф жабообразный».

И вот, вернувшись домой со съемок, я в первый же свой учебный день зашел после уроков к нашему школьному физкультурнику и попросил его порекомендовать мне какую-либо спортивную школу. Мол, у меня тут резко тяга к спорту пробудилась, хочу стать спортсменом. Физкультурник удивился. До этого момента особых спортивных талантов за мной не замечалось. Нет, во все положенные мне по возрасту нормативы я укладывался, даже с запасом. По физкультуре у меня всегда была твердая «пятерка». Но одно дело – сдавать нормативы в обычной школе, и совсем другое – учиться в специализированной школе со спортивным уклоном.

Как бы то ни было, но хорошую школу физкультурник мне предложил. Ту, в которой он сам учился. Правда, это была школа-интернат, там нужно постоянно жить. Домой – только на каникулах. Но это меня не смутило ни капли. Интернат так интернат. Братьям уже идет пятый год, я им теперь особо сильно не нужен. Они даже одеваться научились самостоятельно. Пальто только сами застегивать не умеют. Папа, опять же, весной стал начальником цеха. После этого у него график работы изменился: он теперь с девяти работает и вполне может сам водить ребят в детский сад. Остается еще Хрюша, но тут папа сам виноват. Не нужно ему было дарить мне собаку. Теперь вот пусть сам ее и выгуливает.

Целый месяц после этого я собирал справки и доказывал всем подряд нерушимость своего решения перевестись в спортивную школу-интернат. Папа недоумевал, зачем мне это нужно, я же не мальчик. Он вообще думал, что я стану актрисой. Сашка не хотела расставаться со мной. Директор нашей школы не хотел терять круглую отличницу и активную общественницу, изо всех сил уговаривал меня остаться. Но сильнее всего упирался директор школы-интерната, куда я хотел попасть. Никак не хотел брать меня к себе.

Я трижды ездил в подмосковный городок Тучково, где находилась школа, уговаривать директора. Первый раз вместе с папой, второй раз один, а в третий раз уболтал поехать со мной школьного физкультурника, которого директор интерната еще помнил. На третий заход я взял с собой все свои почетные грамоты, полученные мной с первого класса. Их больше двадцати штук уже накопилось, целая папка.

И все равно директор упирался, а я никак не мог понять, что ему не нравится во мне. Забегая вперед, скажу, что впоследствии мои соседки по комнате поделились со мной секретом. Оказывается, директор интерната крайне неохотно принимал девочек. Он считал, что совместное обучение в спортивной школе неуместно. Для девочек нужно открывать отдельную школу. А при совместном обучении создаются только лишние бытовые трудности. Тем более в интернате, где дети живут постоянно.

И все же отстоял я свое решение учиться в спортивной школе. Законные отговорки у директора закончились, состояние здоровья у меня, близкое к идеальному, да и папка моих почетных грамот заметно пошатнула предвзятость директора к девочкам. И вот в середине октября 1971 года я официально перевелся из обычной общеобразовательной школы в детско-юношескую спортивную школу-интернат…

Глава 30

А директор интерната, похоже, был прав. Действительно, в спортивной школе совместное обучение не совсем уместно. Теперь я понимаю, почему он так противится зачислению в его школу девочек. Да и Ирка не просто так обрадовалась мне в первый день. Быть единственной девчонкой в классе тяжело. Особенно трудно было мне самую первую неделю, когда Ирка сидела дома со своей ногой.

На занятиях по физическому развитию, например, некоторые упражнения выполняются в паре с партнером. Шел октябрь месяц, на улице было уже довольно прохладно, да и дождь часто начинался. Поэтому занимались мы в помещении. А когда мы занимались в помещении, то форма одежды была – спортивные трусы и футболка, так меньше потеешь. Упражнение же – посадить себе на плечи партнера и в таком виде приседать. И что-то мальчишки уж больно подозрительно охотно катали меня на своих плечах. Как правило, тот, на ком я сидел, добровольно делал несколько дополнительных приседаний сверх норматива. Типа он не устал. Ага, ну, да, ну, да. Или вот еще такое упражнение: когда ты ложишься на пол, партнер садится тебе на ноги, а ты, закинув руки себе за голову, принимаешься садиться и снова ложиться. Очень неприятно. Вот так я и мучился, пока Ирка свою ногу не вылечила.

С раздевалками, опять же, проблема. При каждом спортзале у нас было по две раздевалки – мужская и женская. А из девчонок только я. А мальчишкам очень тесно в одной раздевалке, те не слишком просторные. И такая же ситуация была в интернате во всех классах, что и неудивительно, учитывая то, с каким скрипом и воплями директор принимал новых учениц. Поэтому в каждой женской раздевалке отгородили переносной ширмой уголок для переодевания девчонок, а все остальное пространство отдали мальчишкам. Переодевание в спортивную форму происходило так. Меня запускали в раздевалку, и я скрывался за ширмой, где и начинал переодеваться. С другой стороны ширмы в это время переодевались мальчишки. Когда я заканчивал свое переодевание, то выйти сразу не мог. Мне приходилось садиться на стульчик и терпеливо ждать, пока этим обалдуям надоест беситься и они наконец-то соизволят одеться. Так что действительно быть единственной девчонкой в чисто мужском коллективе не очень-то весело.

Тот факт, что школа со спортивным уклоном, обычной учебной программы никак не отменял. То есть физкультура у нас была не вместо каких-то других предметов, а просто в дополнительные часы. Зато по всем предметам, кроме физкультуры, негласно допускались некоторые послабления по сравнению с обычной школой. Так что преподавали нам все по самому минимуму. Ни о каких факультативах или внеклассных чтениях и речи не шло. И оценки, на мой взгляд, ставили несколько завышенные. На многие ошибки учителя просто закрывали глаза. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и в этой школе я тоже быстро стал отличником. Причем «отлично» у меня было даже по физкультуре, хотя тут требования заметно превышали то, к чему я привык в своей старой школе. Впрочем, квашней-размазней я не был. И раньше я всегда честно выполнял все упражнения на уроках физкультуры. Хрюша, опять же. Она бегать любила, и мы с ней по утрам всегда бегали до моей школы и обратно. Даже зимой бегали. Поэтому и в интернате я довольно легко включился в ритм спортивной жизни и во время обязательного ежедневного кросса от ребят не отставал.

Так я и жил. Постепенно втянулся. Нормальная школа. Ребята в классе тоже вполне адекватные. Явных ушлепков нет. Впрочем, тут с этим строго. Будешь безобразничать – очень даже запросто могут отчислить. И прощай мечта о спорте. На выходные я домой ездил. Проведать отца, братьев и Хрюшу и сварить им чего-нибудь вкусненького. А то у папы с готовкой не очень ладилось. Блюда сложнее яичницы у него получались плохо.

Когда в декабре ударили морозы, у нас залили катки. В школе целых три катка – две хоккейные площадки и просто каток, куда в любое время можно просто так прийти покататься. На хоккейных площадках тоже можно было кататься, но только тогда, когда там никто не играл. То есть либо глубокой ночью, либо во время уроков. В остальное время там обязательно шла очередная игра. Хоккей в школе был очень популярен. Настолько популярен, что я сильно удивился, когда узнал, что школа на всесоюзные турниры «Золотая шайба» не выставляет свою команду.

На каток я обычно ходил вместе с Иркой, которая в интернате частично заменила мне мою Сашку. И хотя Ирка в будущем хотела заниматься спортивной гимнастикой, а вовсе не фигурным катанием, кататься она умела очень даже здорово, куда лучше меня. Впрочем, я тоже коровой на льду не выглядел, на коньках мог стоять достаточно уверенно. В прошлой жизни, пока здоровье позволяло, я каждую зиму ходил на каток. Сначала с женой, а потом и с детьми. И в этой тоже катался уже начиная с шести лет. У нас прямо во дворе мальчишки с помощью дворника Григорьича заливали каток, на радость мне и Сашке.

А однажды, в середине декабря, я пошел на каток один, поскольку у Ирки после уроков срочно загорелось съездить к себе домой – она забыла привезти с собой какую-то очень важную кофточку. Так вот, иду я, значит, на каток, под мышкой коньки свои тащу. Ветра почти нет, но и солнца тоже. Идет слабый снег. И тут со стороны второй хоккейной площадки меня неожиданно окликают.

– Мальцева! – слышу я голос своего одноклассника Мишки Воробьева. Оборачиваюсь. Тот в хоккейном шлеме и с клюшкой в руке стоит возле площадки и смотрит на меня. Позади него сгрудилась кучка ребят, все из моего класса.

– Чего тебе? – ору я в ответ.

– Иди сюда!

– Ну, чего? – уже тише спрашиваю я, подойдя к нему поближе.

– Ты куда идешь?

– На каток, не видишь, что ли? – показываю я Мишке свои коньки.

– Вижу. А ты как, на коньках нормально стоишь, не падаешь?

– До Ирки мне далеко, а так нормально. Падать не падаю. А что?

– Наташка, выручай!

– В чем дело-то?

– Да Санек только что упал неудачно. За шайбой тянулся и завалился, тюфяк.

– И что?

– Руку он сильно ушиб. Боимся, как бы не перелом. Он в медпункт побрел.

– А я при чем?

– Выручай, Наташ. Больше нет никого, остальные все на лыжах в лес укатили.

– Да что от меня надо-то?

– Ты правила хоккейные знаешь?

– Допустим, знаю. И что?

– В воротах постой, а. Доспехи есть, Санек свои оставил.

– Издеваешься?

– Нет. Наташ, помоги. Некого нам в ворота поставить, понимаешь?

– Да ты офигел совсем, Мишенька. В спортивной школе и игрока найти не можешь?

– Не могу. Обязательно из нашего класса нужен. Мы с 5 «А» играем, все игроки из одного класса быть должны. Правила этого турнира такие.

– Я же девчонка.

– А вот про это в правилах не написано. Ты из нашего класса, это факт. А девчонка ты там или нет – не важно. Нет такого в правилах, чтобы девчонкам не играть, я специально смотрел.

– Так вас же вон, целая куча. Ну, поставьте в ворота одного.

– У нас тройки сыгранные. Да и не умеет никто из нас в воротах стоять. У нас Санек всегда стоял.

– Так я тоже не умею.

– Ты и ничего другого не умеешь. А так у нас хоть полевые игроки нормальные будут.

– Бред какой-то.

– Наташ, соглашайся. Всего два периода осталось. Да все равно мы три-один проигрываем. Никто не станет ругаться, если из-за тебя проиграем. Мы ведь понимаем, что ты не вратарь. Просто действительно больше некого поставить.

– А-а-а… э-э-э…

– Ну, решайся! Чего ты ломаешься?

– Тьфу ты. Что, вы и вправду хотите поставить меня в ворота?

– Да. Правда. Точно. Конкретно. Ну?

– Ладно, давайте свои доспехи. Только чур надо мной не смеяться!..

Глава 31

Проиграли мы, конечно. Но не так уж и разгромно. Четыре-пять счет был финальный. То есть в мои ворота всего две шайбы смогли забить, причем обе – во втором периоде, пока я привыкал к своей новой роли. А третий период мы аж три-ноль выиграли. Было бы побольше времени, может, и отыгрались бы. На мой взгляд, для человека, впервые в жизни ставшего в ворота, с задачей я справился достаточно успешно. И ведь опыта у меня вратарского вовсе никакого не было. В прошлой жизни в хоккей я почти не играл, только по телевизору смотрел.

А еще мне совершенно неожиданно понравилось играть. Честно, понравилось. Особенно в третьем периоде, когда я разыгрался. Разумеется, то, что в последнем периоде мне не смогли забить ни разу, объясняется вовсе не тем, что я такой вот выдающийся вратарь, а в гораздо большей степени качеством игроков команды противника. Против нас же не сборная Канады играла, а обычные мальчишки, пусть даже и обучающиеся в спортивной школе. Многие из этих мальчишек и на коньках-то держались не слишком уверенно, во всяком случае, похуже меня.

К концу матча с забинтованной рукой вернулся и бывший вратарь Санек. Посмотрел, как мы проиграли, и извинился перед ребятами. Сказал, что проиграли из-за него. Все-таки это он успел пропустить три шайбы, а я – только две. Бывает. Наверное, у него просто день сегодня был неудачный. Руку еще ушиб, хорошо хоть не перелом.

Ну а когда мы всей толпой, обсуждая прошедший матч, двигались к нашему корпусу, Санек неожиданно спросил, кто встанет в ворота завтра. Он точно не сможет играть еще как минимум неделю, а то и все десять дней. И тут все, не сговариваясь, посмотрели на меня. А я что? Я как бы и не возражаю. Мне даже понравилось…

К апрелю месяцу, когда начал сходить снег, а катки стали непригодными к дальнейшему использованию, я уже прочно занял место основного вратаря нашего класса. Собственно, я еще в конце января им стал. Санек оказался отличным парнем, он все понимал и совсем не ревновал меня. Ведь то, что всего через месяц регулярных, почти ежедневных, игр я сначала догнал, а затем и явно перегнал его во вратарском искусстве, было заметно невооруженным глазом. Санек редко какой период мог простоять, не пропустив хотя бы одной шайбы. А в мои ворота в феврале дважды, а в марте уже и трижды за весь матч не смогли забить ни разу. Понятно, что не только во мне дело. Наш класс играл в одном большом турнире, в котором участвовали лишь пятые и шестые классы. То есть всего было шесть команд, по числу классов школы. У старших был свой турнир, мы в нем играть не могли.

А еще у нас была сборная команда как раз этих вот шести классов – трех пятых и трех шестых. И в конце января мне тоже предложили вступить в нее, правда, не основным, а всего лишь вторым запасным вратарем. Потому что первый запасной вратарь простудился и лежал в изоляторе с температурой, а к нам как раз должна была приехать на товарищеский матч сборная команда спортшколы из Электростали. Основной наш вратарь, Степан Пушкин, был, конечно, неплох. Во всяком случае, получше меня, но выходить на игру совсем без запасного вратаря было страшновато.

Правда, в тот раз я не понадобился, Пушкин прекрасно справился и сам, и мы выиграли со счетом семь-четыре. А через три дня уже мы поехали к ним в Электросталь в гости. И опять выиграли. Но Пушкин, добрый человек, при счете шесть-один и за пять минут до конца матча сам ушел с площадки, позволив мне тоже немножко постоять в воротах, а то мне было скучно. Впрочем, противник был к тому времени уже полностью деморализован и на сопротивление не способен. По моим воротам за эти пять минут всего дважды и попали, да и то как-то неуверенно. А так мы со счетом восемь-один в итоге выиграли.

В общем, понравилось мне в хоккей играть. В качестве полевого игрока я, понятно, не подходил. Физической силой с мальчишками состязаться я ну никак не мог. А вот стоять в воротах мог вполне успешно. Реакция у меня отличная, зрение тоже. А какая у меня была растяжка! Пушкин прямо давился от зависти, когда видел, с какой легкостью я на тренировках сажусь на шпагат. Он так не мог. К тому же, я думаю, что и опыт прошлой жизни как-то пригодился. Я, правда, в той жизни в хоккей не играл. Но по телевизору смотрел. Общую логику игры я понимал великолепно…

…Во второй половине мая у нас в школе все желающие могли попробовать сдать нормы ГТО. Учитывая специфику школы, не было ничего удивительного в том, что желающими оказались все поголовно, за исключением больных. Ну, и я тоже, конечно, сдавал. И сдал. В общем-то, у нас почти все сдали. Случаев, когда кто-то не укладывался в норматив на серебряный значок, почти не было. А я сдал на золотой женский и, попутно, на серебряный мужской. Впрочем, мне все равно только один значок дали – золотой.

В качестве одного из упражнений по выбору я выбрал поход. Ничего так сходили с ребятами, нормально. Мне даже понравилось. Нас тринадцать человек ходило плюс один тренер. Из девчонок, опять-таки, кроме меня, никого не было, но я уж привык. Мы когда зимой на хоккейные матчи в гости куда ездили, так я уже и переодевался с ребятами в одной раздевалке. Никто особо на меня и не пялился там. По крайней мере в открытую. Да и потом, мы же там не догола раздевались.

В походе у нас одна ночевка в лесу была. Я с Мишкой Арбузовым спал в одной палатке. У нас было три четырехместные и одна двухместная – специально для меня. И ночью в нашей палатке не происходило совсем ничего необычного. Мы там спали. Просто спали рядом. Хотя утром некоторые и пытались шутить на эту тему, но без особого энтузиазма.

А на следующий день после того, как мы вернулись из похода обратно в школу, Ирка повела меня смотреть висевшее на доске около плаца объявление. На лето школа закрывалась, но всем желающим на выбор предлагалось поехать в один из детских спортивных лагерей. И Ирка агитировала меня поехать вместе с ней.

Ну, я в принципе не против. Можно съездить на одну смену. Да и с Иркой я в хороших отношениях, она мне нравится. Как человек, я имею в виду, а не как девушка. Хотя в последние полгода я часто ловил себя на мысли о том, что и как девушка тоже нравится. Но с подобными мыслями загреметь можно было весьма серьезно. Во всяком случае, из школы точно попрут, если вскроется что-то такое. Поэтому гнал я от себя такие противоестественные желания поганой метлой. Пока вроде бы получалось.

Мы с Иркой выбрали для себя лагерь на Черном море, недалеко от Анапы, с уклоном в легкую атлетику. Туда больше свободных мест было. Нам на школу в шесть разных лагерей выделили определенную квоту путевок. Труднее всего было в футбольный лагерь попасть – туда конкурс был почти три человека на место. А вот в легкоатлетический лагерь даже свободные места были. Может, мне попробовать протащить с собой туда мою Сашку? А то я что-то малость соскучился по ней…

Глава 32

Да уж. Школа общеобразовательная и школа спортивная – это, как говорится, две большие разницы. В лагере я это сразу почувствовал. На фоне нас с Иркой Сашка смотрелась откровенно убого. Когда мы по утрам бегали после зарядки обычный двухкилометровый кросс, Сашка начинала задыхаться уже к концу первого круга. А к середине второго круга она, как правило, отставала от лидирующей группы и к финишу приползала минут через пять после того, как там оказывались мы с Иркой.

Впрочем, Сашка не одна такая была. Там у нас больше половины группы таких опаздунов было. И это ведь мы всего два километра бежали! А мальчишки кросс три километра бегали каждый день.

Кстати, насчет мальчишек. С удивлением и удовольствием я узнал, что девчонок в лагере даже чуть больше, чем мальчишек. Я-то в школе к совсем другому за последний год привык. И добрая треть всех девчонок тоже была из различных спортивных школ страны. И с кем бы из них я ни общался, все в один голос утверждали, что в их школах хоть и есть некоторый перекос в составе учащихся в сторону мужского пола, но он не столь чудовищный, как в нашей школе. Положительно, наш директор – ненормальный. Если уж он не смог сделать свою школу полностью мужской, так и нечего было тогда так противиться зачислению девчонок. Потому что те девчонки, что в его школу все же как-то просочились, бытовых проблем себе огребли кучу.

Еще Сашка ухитрилась уже на второй день обгореть на солнце. Бестолковая. А ведь я предупреждал, что ей нужно быть осторожнее с ее бледной кожей. Не послушалась, а потом целый день провалялась в палате с влажным полотенцем на спине. Мы даже в изолятор хотели ее отправить – так сильно она обгорела. Но обошлось. Кефиром и полотенцем вылечили. Правда, мне с ней пришлось весь этот день сидеть. Утешать, развлекать и периодически мочить полотенце.

Развлекал я ее тем, что читал вслух свою честно сворованную у Филатова сказку. Ее, кстати, издали на бумаге тиражом аж двести тысяч. Впрочем, для Союза это нормально. Так же как то, что по всяким проверкам и согласованиям рукопись чуть ли не полтора года ходила. Но связи режиссера Фрэза все же помогли. А сам бы я ни за что не смог продавить издание. Да я бы даже и пытаться не стал. Тем более что оно мне особо и не нужно. Книгу вот только жалко. Ведь действительно гениальная вещь. Обидно было бы, если бы пропала – неизвестно, смог бы Филатов повторить ее в этой реальности. Все-таки это не мой мир, история тут уже идет немножко иначе. По-видимому, пресловутый «эффект бабочки» все же существует.

Как я это определил? Очень просто. В середине июня я съездил посмотреть на себя. В смысле, на свое прежнее тело. Ведь свою дату рождения и место жительства в прошлой жизни я знал превосходно, а ехать особо далеко не потребовалось – в детстве я с родителями жил в ближнем Подмосковье. Так что я выбрал субботу, оставил на папу близнецов и Хрюшу, а сам сел в электричку и поехал к себе-первому домой.

Заходить в квартиру я не хотел, не смог правдоподобного повода придумать. Поэтому просто выбрал лавочку, откуда хорошо был виден наш подъезд, сел на нее и приготовился ждать. Долго, впрочем, ждать не пришлось. Уже минут через двадцать моя первая мама выкатила из подъезда коляску и двинулась с ней в сторону парка. Молодая какая. Совсем девчонка. Я и не помню ее такой. Но все равно узнал сразу.

Я быстро нагнал маму с коляской и сделал вид, что меня сильно заинтересовал младенец. Что вообще-то было чистой правдой. Моя мама ничего против такого интереса с моей стороны не имела. Мы с ней разговорились, я рассказал, что у меня тоже есть два человечка, которым я вместо мамы, а мама меня пожалела. А затем сказала такое, что я чуть не упал. Ребенка в ее коляске звали… Наташа! Вот уж этого я никак не ожидал. Потом я выведал у мамы, когда эта Наташа родилась. Все точно. И дата, и время рождения совпали с известными мне с точностью до минуты! Это я. Но в этом мире я родился девочкой! Так что это либо тот самый «эффект бабочки», либо ОН обладает воистину преизрядным чувством юмора…

Снова возвращаюсь к спортивному пионерлагерю. За те три недели, что мы в нем провели, нам с Иркой удалось подтянуть Сашку если и не до своего уровня, то хотя бы до твердой «пятерки» по физкультуре в обычной школе. А то у нее вечно «четверка» была. К концу смены она уже и кросс в два километра могла пробежать, отстав от лидера всего на половину круга. И в высоту на метр уверенно прыгала. И еще вполне прилично научилась плавать. Хотя плавать она и раньше умела, а тут лишь закрепила это умение. В общем, удачно она съездила. Даже огорчалась, что смена так быстро закончилась. А ведь в первый день плакала ночью себе в подушку, домой хотела. Так ее за этот день заездили.

А по дороге из лагеря домой, в поезде, со мной случилось одно знаменательное событие. Я стал девушкой. В смысле, у меня впервые в жизни случились месячные. В поезде, блин. Да еще по дороге домой, то есть чистых вещей почти не осталось. Все грязное, помыться толком негде, да еще и живот болеть начал. Поездка удалась, что и говорить.

Хорошо еще, у девчонок такое уже бывало не раз. Из нашей тройки я последним превратился в девушку. Так что Ирка с Сашкой все мне объяснили и показали, что нужно делать. На дворе 72-й… Никаких женских прокладок нет и в помине. Тряпочки, марлечки. Причем своих у меня с собой не было, как-то не готовился я к такому повороту событий и вынужден был раскулачить Сашку. А мы еще в плацкарте едем, даже дверь закрыть нельзя, за отсутствием таковой. Потому Сашка со мной в туалете запиралась и там всему учила.

Но все на свете когда-нибудь заканчивается. Закончилась и эта моя поездка. Правда, в самом ее конце случилась еще одна неприятность. Когда мы с Сашкой с чемоданами в руках уже шли от автобусной остановки к нашему дому, то наткнулись на гулявших с папой во дворе моих братьев. И Хрюша, конечно, тоже была тут. Причем она была не на поводке, а свободно бегала по двору. И первая заметила нас с Сашкой. И тут же, высунув язык, понеслась здороваться с нами.

Мы поздоровались с Хрюшей. Подошел папа, спихнул с меня эту бегемотиху, поднял нас, помог вытряхнуть из ушей, волос и карманов песок и поздоровался сам. Подбежали братья и полезли целоваться. И Хрюша тоже вместе с ними опять полезла целоваться. Для разнообразия, на этот раз юбка у меня не порвалась. Я вообще обошелся почти без потерь, если не считать белого платья, истоптанного собачьими лапами и здорово испачканного песком. А вот Сашке так не повезло. Хрюша так ей обрадовалась, что случайно оторвала правый рукав. Впрочем, Сашка сама мне говорила, что фиолетовое платье ей не нравится. Она надела его лишь потому, что оно у нее последнее, которое к концу поездки еще оставалось чистым.

И тут папа сообщил нам неожиданную новость. Оказывается, за время нашего отсутствия произошло одно важное событие. Папа улыбнулся мне и сказал:

– Девочки, у нас тут кое-что случилось, пока вас не было.

– И что же?

– Хрюша скоро станет мамой. У нее будут щеночки…

Глава 33

И вот я уже шестиклассница. Мне скоро двенадцать лет. Двенадцать лет новой, подаренной жизни. Двенадцать лет я снова живу в СССР. И сейчас эта страна, пожалуй, находится на самом пике своего могущества. И пока еще совершенно незаметно то, что мы движемся к пропасти и что буквально через полтора десятка лет все окончится грандиозной Катастрофой.

Но пока ничего этого еще нет. Позиции партии непоколебимы. Дети, в среде которых я постоянно вращаюсь, на самом деле чистосердечно верят в самое светлое будущее. А многие на полном серьезе считают, что коммунизм построят еще при их жизни. Да и люди тут совсем другие, непохожие на тех, которые будут жить в той же Москве через семь десятков лет.

Вот представьте себе такую картину. Мама вышла из дома, ведя за руку дочку лет пяти, а в другой руке неся чемодан. И вот, отойдя от дома метров на сто, мама вдруг вспомнила, что забыла какую-то мелочь. Не задумываясь, она спокойно ставит свой чемодан на траву около тротуара, сажает на него дочку, говорит той, чтобы никуда не ходила, и возвращается домой. На целых десять минут! А место-то совсем не безлюдное. Прохожие туда-сюда ходят. Дорога автомобильная, опять же, рядом. Можно ли представить себе такое в Москве будущего? Категорически нет! Через десять минут чемодана мама не найдет на прежнем месте точно, а вот с дочкой, как повезет. Думаю, есть примерно 20 процентов за то, что дочку она все же найдет. Возможно, ее даже и ушибут не сильно. Тут все от удачи зависит. А здесь, в Москве-72, это реальность! Я сам наблюдал такую картину! Причем эта мама считала такое свое поведение вполне нормальным. Да и никто из прохожих не удивился!

Или вот еще такой эпизод из жизни. Ехали мы как-то с Сашкой в автобусе. И вдруг она толкает меня локтем в бок и кивает на окно. А там, в сопровождении милицейской машины, навстречу нам едет правительственная «Чайка». Не знаю, кто там был внутри, но два маленьких красных флажка на капоте торчали. А движение, надо сказать, достаточно оживленное. Как-никак центр города в разгар рабочего дня. Конечно, до московских пробок начала двадцатых годов (XXI века, конечно) далеко, но все же двигаться без помех трудновато. И вот эта «Чайка» с флажками вместе с милицейской машиной покорно плетутся в общем потоке, даже не пытаясь выехать на встречную полосу, хотя по нашей полосе движение заметно слабее. Причем и сирену не включили, так тихонько и едут. Совершенно невообразимая картина для Москвы будущего. Там бы и сиреной выли, и в матюгальник орали, и на встречку сразу выскочили. А если внутри сидит кто-то важнее третьего заместителя шестого помощника Самого, то и вовсе бы движение перекрыли. А в Москве-72 движение могут перекрыть только для проезда иностранных делегаций, причем лишь для первых лиц. Я сам всего один раз такое и видел, когда к нам Фидель Кастро приезжал.

Вообще люди в массе выглядят какими-то… не знаю, как это сформулировать… цветными, что ли. Не по цвету кожи, а в целом. Яркими, радостными. Нет, конечно, попадаются и хмурые лица, и даже злые. Но их относительно мало, если сравнивать с Москвой 2040-х. Там все какое-то серое, слякотное. И еще – безнадежное. Там все понимают, что уже все, проиграли. Бороться дальше невозможно. Никто не верит в победу. Серые люди уныло доживают серую жизнь, уже ни на что не надеясь.

В Москве-72 все не так. Даже в обычные, будние, дни на улицах полно улыбающихся лиц, что уж вспоминать о праздниках! А первомайские демонстрации? Весна, солнце, молодая зелень, красные флаги, и десятки, сотни тысяч счастливых людей на улицах. Особенно если смотреть не в центре, а в жилых районах. На главных улицах все же слишком много официальности.

И самое главное – люди верят в будущее. В будущее для себя и своих детей. Относительно недавно выиграли войну, восстановили разрушенное. Кто теперь остановит советский народ и помешает ему построить счастье? Но я знаю, что кучка омерзительных уродов, ради собственного кармана готовых на любое предательство, уже начинает потихоньку, пока еще осторожно, мутить воду и раскачивать лодку. Я знаю о грядущем Предательстве. А еще я знаю, что у этого самого Предательства имеются совершенно конкретные имена, отчества и фамилии…

– Наташ, я все равно не верю. Ну не может такого быть! Это ведь не наш местный турнир и даже не товарищеский матч с другой школой.

– И тем не менее. Заявку приняли.

– И никто не удивился?

– Удивились, конечно. Возможно, на будущий год в регламент соревнований внесут уточнение, и я больше не смогу пролезть. Но менять регламент на этот сезон уже поздно. А там нет такого ограничения!

– А вы внимательно смотрели? Может, просто не заметили?

– Очень внимательно, Ирочка. Сначала мы с Пушкиным, потом наш тренер, а потом и в оргкомитете. Там вообще чуть не по буквам регламент и правила разобрали. И не нашли! Нет такого ни в правилах игры, ни в регламенте турнира, что девчонкам нельзя играть! Нету!

– Наверное, раньше просто ни одной такой сумасшедшей не попадалось. Ты первая.

– Может быть. Но теперь уже все. Я официально в списке команды!

– Не боишься? Зашибут ведь. Хоккей – очень грубая игра.

– А то я не знаю? Не волнуйся, для вратаря не так опасно.

– Угу, неопасно. Вот влепят тебе шайбой по зубам, будешь знать.

– Я в маске буду, ничего страшного. И потом, мы же с детьми будем играть. Они там еще не могут бить сильно. Не взрослые ведь.

– Ну-ну. Посмотрим…

В этом 1972-м изменились правила проведения популярного хоккейного турнира «Золотая шайба». Теперь турнир проводился в двух группах – младшей и старшей. И наша школа решила выставить сразу две команды. По одной в каждую возрастную группу. И я буду играть в старшей команде, мне уже почти двенадцать лет. Раз уж никто не удосужился внести в правила игры уточнение, что играть могут только мальчики. Это как бы само собой подразумевалось, вот и позабыли отразить подобную тонкость в официальных правилах. А отфутболить меня под тем предлогом, что мне еще нет двенадцати лет, тоже не получилось. В регламенте не указан возраст, а прописано просто, что к участию в соревнованиях допускаются дети 1960 и 1961 года рождения.

Вообще-то, насколько я помню по прошлой своей жизни, учащиеся специализированных спортивных школ к участию в турнире «Золотая шайба» не допускались. Но нашей школе никто участвовать не запрещал. Значит, либо я что-то путаю, либо такое правило появилось позднее. Потому что мои воспоминания об этом относятся к последним десятилетиям существования турнира, то есть к 10-м или 20-м годам.

Ирка, когда узнала, что я записался в команду, весь вечер недовольно бухтела. Леона даже немного поругалась с ней, потому что Ирка своим ворчанием мешала ей делать уроки. Леона всегда становилась чуть раздражительной, когда делала алгебру – она у нее туго шла.

Почему-то Ирка считает, что мне на этом хоккее обязательно повыбивают все зубы и переломают ребра. Странно, в прошлом учебном году я ведь уже играл в хоккей, и она, кажется, воспринимала это достаточно спокойно. А я, в отличие от нее, за собственное здоровье сильно не переживаю. Во-первых, играть мы будем с такими же ребятами 12–13 лет, как мы. Во-вторых, на мне будут доспехи. В-третьих, я буду вратарем, а нападение на вратаря – это нарушение правил. Ну и, наконец, главное. Стоять в воротах в основном будет Пушкин. У меня самая безопасная роль в команде – запасной вратарь…

Глава 34

Прямо в форме и доспехах я лежу на столе в медпункте и изо всех сил стараюсь не пищать от боли. А то сердобольная врачиха решит сделать мне обезболивание, а на это совсем нет времени. Ирка все-таки оказалась права. Я получил-таки травму. Причем на самой первой игре, в которой в ворота я встал с первой минуты первого периода. Мне рассекли клюшкой бровь, и довольно сильно. А сейчас врачиха накладывает мне шов. Без наркоза. Впрочем, давайте я все расскажу по порядку.

Сейчас у нас идет апрель 73-го и я нахожусь в медпункте Малой спортивной арены «Лужники». Мне тут бровь зашивают. Больно, однако. Наша команда, к моему несказанному удивлению, выступала весьма успешно. Несмотря на то, что участвовала в турнире впервые и вопреки своему несерьезному названию.

Названием, кстати, команда обязана мне. Когда его придумывали, ребята чуть не передрались. Вариантов было ровно столько, сколько в команде игроков. И после трех часов ругани приняли компромиссное решение. Как единственной даме и самому молодому игроку, честь дать имя новой команде передали мне. Ну а мне трудно разве? Я взял – и придумал. И теперь старшая хоккейная команда нашей школы носит гордое название «Зоопарк».

Возможно, благодаря столь легкомысленному названию мы выиграли все без исключения отборочные игры районного уровня. Соперники могли чуть расслабиться, узнав, что играть им придется против зоопарка. Несерьезно это. Но на областном уровне такое уже не проходило. Там и команды серьезнее, и про нас стало кое-что известно. И таких пародий на хоккей, как в тот раз, когда мы играли с деревенской командой «Волк», уже не случалось. У «Волка» мы выиграли со счетом 36:0, а потом еще долго шутили на тему того, что один волк вышел против всего зоопарка. И его, конечно, слоны да носороги затоптали. Я тогда впервые в ворота встал. Пушкин мне уже после первого периода уступил место, когда мы выигрывали 8:0. Кстати, я с тем же успехом мог бы и не выходить на лед. За два последних периода волки по моим воротам так и не попали ни разу. Мне было скучно и холодно – мы в тот раз играли на открытой площадке и дул резкий ветер.

Но, повторюсь, начиная с областного уровня халява закончилась. А когда мы впервые встретились с фаворитом турнира и действующим обладателем звания чемпиона – командой «Факел», то те буквально порвали нас. Мы стали слишком самоуверенными, не проиграв ни разу с начала турнира. Но «Факел» играл на голову выше всех тех, кто до сих пор нам встречался. Так что не было ничего удивительного в том, что игру мы слили с позорным счетом 1:8.

И все-таки мы играли заметно выше среднего по стране уровня. За все время отборочных игр мы проиграли лишь три раза, причем один из них – нынешнему чемпиону. И вышли в финальную часть турнира, в числе 16 лучших детских хоккейных команд СССР.

И тут уже все было совсем по-взрослому. Игры проводились по олимпийской системе, в Москве, на отличных хоккейных площадках, где обычно проходили и взрослые соревнования, в том числе и международные. Более того. Все девять игр финальной части (считая игру за третье место) должны были транслироваться по центральному телевидению СССР. Ничего в этом удивительного нет. Хоккей в стране весьма популярен, а что-то же нужно по телевизору показывать. Сериалов дурацких и ток-шоу для имбецилов нет. Рекламы на телевидении нет. Многие хорошие отечественные фильмы еще не сняты, а зарубежным попасть на советский экран совсем не просто. И что остается? Новости, концерты и спорт. Почему бы тогда и детский хоккей не показать? Дети ведь тоже зрители, а турнир-то всесоюзный.

Сегодня у нас полуфинал. И вновь против нас играет знаменитый «Факел», уже разбивший нас однажды. Причем для «Факела» это почти финал. Во второй паре у него нет достойного соперника. Впрочем, мы тоже не соперники «Факелу», который фактически выиграл турнир, когда в четвертьфинале вынес в дополнительное время своего основного конкурента – «Шайбу». Все соглашались с тем, что для «Факела» последние две игры – почти формальность.

Тем временем меня заштопали, приклеили пластырем тампон и разрешили вставать. Мне пора идти. Сидеть некогда, время! Я должен вернуться. Вернуться в свои ворота. Сегодня я вратарь. И основной, и запасной сразу. Заменить меня некем…

Как получилось, что на таком ответственном матче я оказался в воротах? Все просто. Я – наш единственный вратарь. Пушкин сегодня играть не может. И не только он один. Два дня назад, возвращаясь к себе в гостиницу после победы в четвертьфинале, мы в аварию попали. Серьезную.

Жили-то мы в гостинице. Причем я тоже там жил, хотя конкретно у меня в Москве была квартира, и я теоретически мог ездить домой. Но не ездил. И не только я не ездил. Кроме меня, и еще москвичи у нас были. Все равно все жили в гостинице. Так тренер настоял. А то, говорит, распустишь всех по домам, а потом начинается: этот проспал, этот забыл, у этого кошка рожает. Вот он и запретил нам разбредаться. Фактически мы на казарменное положение до конца турнира перешли. Мне только единственное послабление сделали. Мальчишки по четыре человека в номере жили, а конкретно для меня школа расщедрилась и сняла одноместный номер. Оказывается, быть единственной девчонкой – это не всегда дополнительные бытовые трудности. Иногда это и дополнительные удобства.

Так вот. Позавчера вечером возвращались мы на своем автобусе с матча и лоб в лоб столкнулись с груженным песком «ЗИЛом». Не знаю, чего там произошло на дороге и кто виноват. Сам момент аварии я пропустил, ибо мирно спал себе на заднем сиденье автобуса и проснулся от вызванного резкой остановкой падения на пол.

К счастью, обошлось без жертв. Все же и скорости были относительно небольшие, и автобус прочностью не уступал «ЗИЛу». С другой стороны, автобус – это все же не танк. Сильнее всего наш водитель пострадал, его на «Скорой» увезли. И наших двенадцать человек увезли, считая тренера. Впрочем, всех наших, кроме Сидорова с сотрясением мозга, уже к вечеру отпустили.

Как мы добирались в тот раз до гостиницы – отдельная эпопея. Автобус разбит. Раненых увезли на «Скорых», но куда податься здоровым? Нас тринадцать человек осталось на месте аварии. Прибывшие милиционеры ничем нам помочь не могли, на чем бы они нас повезли? Разумеется, если бы авария где-то за городом произошла, что-нибудь они бы придумали. В конце концов, тормознули бы что-то достаточно вместительное на дороге и попросили подвезти нас. Но авария в Москве случилась, тут как раз и метро «Рижская» недалеко. Вот мы и потащились туда.

С вещами потащились, нагруженные, как верблюды. Вся эта хоккейная амуниция довольно порядочно весит. А нам ведь еще пришлось нести не только свое, но и вещи раненых. Когда мы все же доковыляли до входа в метро, то выяснилось, что денег с собой ни у кого нет. Мы ведь на игру ездили, зачем нам там деньги? И чего делать? К счастью, нас пожалел контролер у турникетов. Добрая женщина пропустила нас бесплатно, когда мы ей про аварию рассказали.

Только на этом приключения не закончились. На переходе станции «Проспект Мира» от нашей группы отстал Мишка Смирнов. Он у нас не москвич. Конечно, не совсем дикий, не «только что с высоких гор спустился», но в метро он всего третий раз в жизни попал. И потерялся там.

Сами мы фиг бы нашли его. Тем более так навьюченные своим барахлом. Пошли к дежурному по станции за помощью. Тот вошел в наше положение и с дежурным по метрополитену связался. Так, мол, и так, мальчик потерялся. И уже дежурный по метрополитену разослал по всем станциям распоряжение – объявить через громкоговорители предложение Мишке сдаться любому сотруднику или милиционеру. Милиционеры, кстати, тоже по своим каналам получили указание высматривать среди пассажиров мальчишку с двумя клюшками и двумя большими сумками.

Нашелся Мишка только часа через два, почему-то на станции «ВДНХ». Как он туда попал, он и сам объяснить не мог. Его там милиционер случайно нашел, грустно сидящим на лавочке. В общем, день выдался насыщенным событиями сверх всякой меры. В гостиницу мы уже в темноте вернулись, усталые и злые, как собаки.

А там уже и некоторые из наших раненых появились. Пока мы развлекались в метро, их из больницы успели выпустить, и они вместе с тренером вернулись раньше нас. Никто у нас не пострадал серьезно. Так, ушибы в основном. У Сидорова только сотрясение мозга. А у Пушкина перелом указательного пальца на левой руке. Я как этот его загипсованный палец увидел, так сразу и понял, что на полуфинале в воротах придется стоять мне. Пушкин совершенно точно не сможет…

Глава 35

Чуть не опоздал к началу третьего периода. Ходить на коньках по полу очень неудобно. Да еще и вратарский доспех на мне тяжеленный. Как только на площадку выскочил, первым делом – взгляд на табло. Что у нас со счетом?

Елки-палки! 1:2. Меня всего две минуты не было, а эти обормоты успели пропустить две шайбы. Кого они в ворота-то ставили? Дыркина, что ли? И это ведь они еще в большинстве играли, у «Факела» один удален. Из-за меня удален. Мне кажется, у мальчишки просто нервы не выдержали.

Надо сказать, что играли мы исключительно в обороне. «Факел» и так-то объективно сильнее, вдобавок у нас чуть ли не половина команды травмирована. До матча врач только тринадцать человек допустил. Все остальные сегодня – лишь зрители. Еще на двух человек было бы меньше, игру бы и вовсе отменили. По регламенту минимальная численность команды – двенадцать человек.

Так вот. Сидели мы в глухой обороне. Тем более лучшие из наших нападающих как раз не играли, в то время как большинство защитников в аварии почти не пострадали. И «Факел», пользуясь этим, атаковал непрерывно. А уж когда мы им забили, так вовсе как с цепи сорвались. Это как раз тот самый Мишка Смирнов отличился, которого мы в метро потеряли.

На самом деле факельцы сами виноваты. Не фига было так атакой увлекаться, один нападающий у нас все же был. А они набились все в нашу зону и прозевали Мишку, который у самой красной линии отскочившую шайбу перехватил. А дальше классический выход один на один – и счет открыт! Тут вскоре и первый период окончился. Во втором же начался какой-то кошмар.

Видно, тренер факельцев своих бойцов в перерыве крепко накачал. Они и в первом периоде-то постоянно атаковали, во втором же натурально раздавили нас. Мало того, что они играли заметно лучше, так еще и больше их было, чуть ли не вдвое. Уже к середине периода мои мальчишки совсем устали и расклеились.

Вот даже не знаю, что на меня сегодня нашло. Вдохновение какое-то. До этого дня я был просто неплохим вратарем, одним из многих. И тот же Пушкин в воротах выглядел заметно лучше меня. Но не сегодня. Я видел, вернее, чувствовал шайбу, даже если ее от меня закрывали. Я знал, куда она полетит за миг до того, как по ней били клюшкой. Мне из чистого упрямства не хотелось пропускать от этих факельцев, которые поначалу настроились на легкую победу. А вот фиг вам! Попробуйте-ка мне забить!

И они пробовали. Много раз. Верхом и низом, в упор и издалека, из-за ворот и прямо по центру. Но сегодня положительно был мой день. Забить мне они не могли. Да и защитники у меня были, факельцы ведь не на пустой площадке мои ворота расстреливали. И совсем неплохие защитники, только усталые, так как мало их было.

А ближе к концу второго периода у восьмого номера факельцев совсем крышу сорвало. Он и так какой-то бешеный был, все время на своих орал. И когда я в очередной раз отбил куда-то на трибуну брошенную им шайбу, он не выдержал. Подъехал ко мне да как треснет меня клюшкой по маске! Та аж погнулась. Причем все это еще и после свистка было.

Меня с рассеченной бровью увели в медпункт, а агрессивного восьмого удалили на пять минут и до конца матча. Подозреваю, что после матча ему еще дополнительно фитиль вставят. Только вот нашим не легче от этого. Даже играя в большинстве, они за неполные две минуты поймали своими воротами две шайбы. Черти.

Ну, теперь уже ничего не исправишь. Я вздохнул и покатился по льду к своему месту в воротах.

…Когда я проснулся, часы на стене показывали без четверти двенадцать. Я лежал в кровати в своем гостиничном номере, и у меня болело буквально все тело. Вставать и даже шевелиться совершенно не хотелось. Но надо. Хотя бы для того, чтобы посетить туалет.

Откинув одеяло, я спустил ноги на пол. Странно. Почему-то я спал не в пижаме, а просто в трусах и майке. Что же происходило вчера вечером? Матч был полуфинальный. Это помню, хотя самое окончание матча вспоминается уже смутно. Меня там клюшкой по голове ударили. Потрогал заклеенный пластырем шов. Больно. А потом что было?

Вспомнил душ после матча и наших мальчишек там. Почему-то вчера я заперся в душ вместе со всеми. Впрочем, вчера все так вымотались, что всем было совершенно наплевать, кто там рядом моется.

Потом автобус помню. Еще помню, что до автобуса меня Пушкин тащил чуть ли не на руках, у меня ноги ходить отказывались. В автобусе по дороге обратно я заснул. Там кто-то сидел рядом со мной на соседнем сиденье, и я спал, положив ему голову на плечо. Не знаю, кто это был, не смотрел. Возможно, Пушкин.

А после этого уже ничего не помню. Только сейчас вот проснулся в своей постели. Моя одежда аккуратно сложена на стуле. Слишком аккуратно, никогда я ее так не складываю. Встал, просунул ноги в шлепки и подошел к двери. Так и есть, дверь в номер прикрыта, но на замок не закрыта. Судя по всем приметам, меня кто-то привел сюда вечером, раздел и уложил спать. И кто это был? Не помню ничего совершенно. Вот так наигрался в хоккей!

Хочется есть. Слегка умывшись и причесавшись, я оделся и пошел в номер к тренеру, узнать, как там у нас насчет обеда, ибо завтрак я позорно проспал. Впрочем, оказалось, что завтрак проспал не только я, но и все, кто вчера играл. Ну, про обед он мне ничего нового не сообщил. Как всегда, по распорядку, в тринадцать часов. А вот после обеда… а после обеда мы пойдем смотреть наш вчерашний матч. Ну, это тоже как всегда. Все игры финальной стадии «Золотой шайбы» по телевидению в записи передавали, на следующий день. И мы всей командой их всегда смотрели по телевизору в номере тренера. Только у него телевизор в номере стоял, пусть и черно-белый. В других номерах вообще никаких не было.

И вот после обеда в столовой на первом этаже я с ребятами вернулся в номер тренера, мы расположились перед включенным телеприемником и приготовились смотреть на свою игру…

Глава 36

– Добрый вечер, дорогие товарищи телезрители! Говорит и показывает Москва. С вами спортивный комментатор Николай Озеров. Мы с вами находимся на Малой спортивной арене «Лужники», где через несколько минут начнется полуфинальный матч всесоюзного детско-юношеского турнира по хоккею «Золотая шайба» между командами «Факел» и «Зоопарк».

* * *

Ого! Сам Озеров комментирует. Надо же. Это нам повезло. Мне нравится его стиль. Да и не только мне. Ребята, я вижу, тоже довольны. Хотя поначалу я удивился, услышав его голос. С чего бы, думаю, Озерова поставили детский матч комментировать? Не мелковат ли для него уровень? А с другой стороны, почему бы и нет? В конце концов, турнир-то Всесоюзный, и матч по центральному телевидению транслируют…

* * *

– Пока игроки приветствуют друг друга, скажу несколько слов о сегодняшних соперниках. С командой «Факел» многие из вас, товарищи телезрители, конечно, знакомы. Вы помните, в каком тяжелейшем поединке в прошлом году «Факел» обыграл в финальном матче команду «Шайба», когда победителя турнира выявила лишь вторая серия штрафных бросков. В этом году с «Шайбой» «Факел» встретился уже в четвертьфинале. И вновь матч получился на редкость упорным. Теперь же, одержав трудную победу над своим основным конкурентом, юные хоккеисты команды «Факел» имеют все основания надеяться повторить свой прошлогодний успех и снова завоевать первое место в турнире.

Тем временем вратари заняли свои места в воротах, а лишние игроки покинули площадку. Вбрасывание в центре поля. «Факел» выигрывает вбрасывание и сразу же устремляется в атаку! Симонов входит в зону соперника… пас Никонову… бросок и… шайба в ловушке у вратаря. Нет, такой простой и бесхитростный вариант не прошел. Вбрасывание в зоне команды «Зоопарк».

Несколько слов о дебютанте турнира, команде «Зоопарк» из подмосковного города Тучково. Прежде всего эта команда отличается от других команд своим уникальным вратарем. Ворота команды «Зоопарк» защищает… девочка! Наташа Мальцева. Это первый и, по-видимому, последний такой случай в истории турнира «Золотая шайба». Как вы знаете, дорогие товарищи, в этом году был изменен регламент проведения турнира. В частности, турнир разделили на две подгруппы – старшую и младшую. И когда создавался новый регламент, совершенно случайно забыли упомянуть в нем, что к участию в турнире допускаются лишь мальчики. Просто написали «дети». И в правилах хоккея также ничего не сказано о том, что все игроки одной команды должны быть одного пола. И вот «Зоопарк» зацепился за эту оплошность авторов регламента турнира и зарегистрировал…

Никонов мощно бьет по воротам прямо от синей линии и… шайба пролетает рядом со штангой. Ее тут же подхватывает Сергеев. Бросок!.. Еще бросок!.. Нет, Мальцева прижимает шайбу ко льду. И вновь вбрасывание у ворот «Зоопарка»…

* * *

Первые минут пять факельцы активно пытались по-быстрому напихать мне голов, чтобы затем спокойно и неторопливо потянуть время до конца матча. Они ведь уже были в курсе того, что у нас половина состава сегодня не играет. Я помню, в первые минуты матча думал, что нужно продержаться только несколько минут, дальше напор ослабеет. Ага, как же! Наоборот, только хуже стало. Они настолько обнаглели, что все впятером в нашу зону набились, как будто мы в меньшинстве играем. И в конце концов мы их за это и наказали…

* * *

– До конца первого периода остается чуть более двух минут. Команда «Факел» обладает неоспоримым преимуществом и постоянно атакует ворота команды «Зоопарк». Но, несмотря на это, счет в матче пока не открыт. 0:0. И вновь очередное вбрасывание у ворот Мальцевой.

Ермолаев выигрывает вбрасывание… пас Симонову… бросок!.. Мальцева ловит шайбу и тут же отдает ее Шарафутдинову, который сразу выбрасывает ее из своей зоны.

Ай-ай-ай! Команда «Факел» слишком увлеклась атакой и совсем позабыла о дежурившем у красной линии Смирнове. Смирнов подхватывает шайбу и устремляется с ней к воротам Мышкина. Выход один на один! Смирнов делает обманное движение… еще одно… обводит вратаря… бросок!.. Го-о-о-о-о-ол!! Шайба в воротах команды «Факел». За минуту и двенадцать секунд до конца первого периода команда «Зоопарк» открывает счет в этом матче. 1:0. Кто бы мог подумать? Какая неожиданная концовка первого периода!..

* * *

Да, я тоже не ожидал. Честно говоря, все получилось случайно. Это Вовка Шарафутдинов по шайбе удачно попал. Мне бедных факельцев даже жалко стало после такой плюхи. Атаковали, атаковали – и на тебе. Они до самого перерыва так в себя и не пришли. Как-то погрустнели и даже атаковать перестали. Поэтому мы тихонечко потянули время около своих ворот. Отдыхали. А с начала второго периода началось…

Факельцы ломились к моим воротам, как бешеные лемминги на склад кедровых орехов. Лезут и лезут, лезут и лезут. А забить не могут. Ну, не пропихивается у них шайба в ворота, хоть ты плачь. Чувствую, звереть они потихоньку начали. Как-то уже совсем не по-доброму на меня смотрят. А потом один и вовсе сорвался…

* * *

– Очередное вбрасывание в зоне команды «Зоопарк». Пас Чиманихину… бросок!.. Мальцева отбивает шайбу, и та рикошетом улетает на зрительские трибуны. И новое вбрасывание в… Ох! Игрок команды «Факел» сильно бьет клюшкой вратаря «Зоопарка» по его маске. Мальцева хватается за лицо и падает на колени, а к ней на помощь сразу устремляются защитники «Зоопарка». Небольшая потасовка перед воротами, но судья быстро разнимает драчунов. Тем временем Мальцева освободилась от маски и держится рукой за лицо. Мне отсюда плохо видно, но, похоже, у нее по руке течет кровь.

Да, так и есть. Кровь. Нападение на вратаря! После свистка арбитра! Да еще и на девочку! Феноменальная грубость! И я полностью согласен с арбитром, который удаляет Чиманихина с площадки на пять минут и до конца матча. Совершенно справедливое наказание. Такой хоккей нам не нужен!

Между тем команда «Зоопарк» осталась без вратаря. Мальцеву уводят с площадки, а перед наставником «Зоопарка» встает трудная задача. Кого поставить в ворота? До конца второго периода остается еще минута и сорок девять секунд…

* * *

Ага. Вовка Шарафутдинов в ворота впихнулся вместо меня. Ох, какую он раскоряку из себя изображает! Кто же так стоит-то, горе? Ну вот, пропустил. Ничего удивительного. Вторая шайба вообще обидной получилась. Мы ведь в большинстве играли. И попытались атаковать. Уж сидели бы лучше в своей зоне. Нет, поперлись в атаку. А Вовка расслабился, зрителей на трибунах рассматривает. Может, знакомого увидел? Зато как ему шайба прилетела – не увидел.

Во ухи-то как покраснели! Мне хорошо видно, он сейчас прямо передо мной на полу сидит, телевизор смотрит. Конечно, обидно. Факельцы просто шайбу выбросили из зоны, это вовсе не удар по воротам был. Но Вовка и такую шайбу не поймал. Это чудо ее вообще заметило только тогда, когда судья приехал доставать ее из его ворот. И на перерыв парни поплелись уже при счете 2:1. Хорошо, что меня довольно-таки быстро смогли заштопать…

* * *

– Итак, дорогие товарищи, начался третий период полуфинала турнира «Золотая шайба». Команда «Факел» выигрывает со счетом 2:1, и, если ничего не случится, еще три минуты будет играть в меньшинстве. Восьмой номер «Факела» Чиманихин был удален в конце второго периода на пять минут за нападение на вратаря «Зоопарка».

К счастью, травма, полученная Мальцевой, была, по-видимому, не слишком серьезной. Она вновь заняла свое место в воротах. Но пока она отсутствовала на площадке, ее товарищи не смогли удержать счет, и теперь «Зоопарку» нужно отыгрываться. Посмотрим, как ребята будут действовать в атаке…

* * *

Да, хреново мы в атаке действовали, откровенно говоря. Пока в большинстве играли, было еще на что-то похоже. Но игра в равных составах у нас категорически не получалась. Опять нас к моим воротам прижали. Правда, такого бешеного напора, как во втором периоде, уже не было. Факельцы тоже устали, а счет их, в общем-то, устраивал. Но они все равно атаковали, стремясь увеличить разрыв. А то мало ли что.

В целом довольно спокойно играли. Только ближе к концу периода как-то нервничать опять начали. Понятно, последние минуты идут. Факельцы атаковать почти перестали, рисковать не хотят и, видно, разочаровались в возможности забить мне. А наши начали какое-то подобие атак изображать. И в конце концов таки спровоцировали нарушение правил. Две минуты одиннадцать секунд до конца. И чего, меня менять будут?..

* * *

– Команда «Зоопарк» берет тридцатисекундный тайм-аут. Несомненно, наступил кульминационный момент матча. Удаление Никонова поставило «Факел» в крайне сложное положение. До конца третьего периода остается сорок секунд, а «Факелу» придется защищать свои ворота втроем против полной команды «Зоопарка».

Сейчас, вероятно, «Зоопарк» поменяет своего вратаря на шестого полевого игрока и получит двойное численное превосходство на площадке. Четвертый полевой игрок у «Факела» выйдет со штрафной скамейки через двадцать девять секунд.

Наставник «Зоопарка» жестами подзывает к себе арбитра. У него какие-то вопросы?..

* * *

Да наш тренер просто спрашивал, можно ли мне заменить мою вратарскую клюшку на обычную, а также надеть перчатки полевого игрока вместо специальных вратарских. Судья, подумав, согласился с тем, что правила это допускают. Я буду вместо шестого игрока.

Правда, играть полевым игроком я не умею. Тут все просто. Психическая атака. Тренер решил напугать факельцев мной. Типа я такой крутой игрок, что сейчас всех уделаю и в атаке. Они меня явно стали бояться к концу матча. И раз меня не сменили, то могут подумать, что и в атаке я что-то из себя представляю. А на самом деле вместо меня вполне можно было выпустить на лед кухонную табуретку. Уверен, в атаке она бы сыграла ничуть не хуже…

* * *

– Ага, все ясно. Мальцева меняет свою клюшку и перчатки. Да, товарищи телезрители, такого я еще не видел. Тренер команды «Зоопарк» принимает весьма неординарное решение. Вратарь покидает свои ворота, но не покидает площадку. Вратарь идет в атаку!

Не знаю, чем вызван столь неожиданный ход. Неужели Мальцева и в атаке играет столь же великолепно, как в обороне?..

* * *

Ну, вышел я на площадку и покатился в зону к факельцам. А там обосновался у синей линии, примерно по центру. Стою, изображаю из себя Великого и Ужасного. По телевизору не видно, но вчера, вблизи, я обратил внимание на лица мальчишек из «Факела». Усталые, злые, испуганные и решительные одновременно. Такие никогда не сдадутся, обязательно до конца будут драться. А еще я заметил, что мое появление в их зоне было для них совершенно неожиданным. Они немного пошептались друг с другом, а затем один из них решительно подъехал ко мне и демонстративно встал рядом. Типа, мешать мне будет. Дурачок. Стоит, на мою маску любуется.

Я маску вратарскую так и не снял, в ней вышел. Тренер, правда, предлагал и шлем мне заменить, но я отказался. Все дело в том, что у меня, похоже, шов разошелся. Чувствую, как по лицу кровь течет и правый глаз мне заливает. Боюсь, что, если я маску сниму, меня тогда с матча снять могут. А под маской кровь не видно…

* * *

– Бросок!.. Еще бросок!.. Симонов бросается под шайбу, но ее вновь забирает кто-то из «Зоопарка». Шарафутдинов бьет от синей линии!.. Но Мышкин парирует удар своей клюшкой. Смирнов бьет по воротам… и шайба проходит рядом со штангой. Шайба не вышла из зоны, атака продолжается! Идут последние секунды! Азин готовится покинуть скамейку штрафников, а «Зоопарк» еще усиливает напор.

Какая-то толчея у ворот «Факела», там столпились почти все игроки. Азин выходит на лед и спешит на помощь своей команде. Где шайба? Не вижу в этой свалке… И тут звучит финальный… го-о-о-о-о-ол!! За воротами команды «Факел» загорается красный свет! За две секунды до конца третьего периода «Зоопарк» сравнивает счет! 2:2! Какая напряженнейшая игра!

И теперь командам предстоит дополнительный, четвертый период. А учитывая то, кто сегодня защищает ворота «Зоопарка», «Факелу» крайне желательно забить именно в игровое время. Доводить дело до штрафных бросков для них слишком рискованно…

* * *

Вторую шайбу на Шарафутдинова записали. Хотя кто там на самом деле забил, совершенно непонятно. Они у ворот какой-то клубок из тел и клюшек образовали.

Думаю, хитрость нашего тренера все же удалась. Мы играли не вшестером против троих, а впятером против двоих.

Факельцы ожидали от меня какой-то гадости и выделили мне персонального опекуна. Вот только в этом-то гадость и заключалась. Нам именно это и было нужно! В той свалке возле ворот только два человека не участвовали – я и мой опекун…

* * *

– И вот звучит финальный свисток арбитра. Четвертый, дополнительный, период матча команд «Факел» и «Зоопарк» окончился.

В дополнительное время ни одна из команд не смогла поразить ворота противника. Счет в матче ничейный, 2:2, и в соответствии с регламентом турнира финалист будет определяться с помощью серий штрафных бросков.

Да, ребятам из «Факела» не позавидуешь. Имея абсолютное превосходство на протяжении всей игры, они так и не смогли одержать победу в игровое время. И в этом, безусловно, решающую роль сыграла великолепная игра вратаря «Зоопарка» – Наташи Мальцевой. Несмотря на непрерывные атаки «Факела», она сохранила свои ворота в неприкосновенности. Обе шайбы, забитые сегодня «Зоопарку», оказались в сетке ворот в конце второго периода, когда Мальцева ненадолго покидала площадку из-за травмы.

Пока же в ворота становится вратарь «Факела» Леонид Мышкин. Жребий начинать серию штрафных бросков выпал команде «Зоопарк». Михаил Смирнов занимает позицию в центральном круге, и арбитр дает свисток…

* * *

Черт побери! Как же не вовремя-то! Совсем чуть-чуть ведь оставалось продержаться. Всего-то пары минут не хватило. Уже четыре штрафных я отбил, последний оставался, пятый. И тут оно пропало. Наваждение мое пропало загадочное. Все. Не чувствую я больше шайбу. Глазами вижу, но не чувствую, как чувствовал сегодня весь матч. Чем бы там это мое состояние ни было, но оно закончилось. Я теперь снова самая обычная девчонка. Кровь, зараза, течет. Правый глаз весь залит.

Мальчишки еще мои все, кроме Смирнова, косорукими оказались. Балбесы. Ну что бы забил кто из них? Нет, Мишка только самую первую шайбу забросил, а остальные все как один промазали. Вот и ведем мы в серии 1:0 после пяти штрафных. А у «Факела»-то один буллит в запасе. А я-то вдруг сдулся неожиданно. Ну как пропущу сейчас? Обидно будет просто до соплей…

* * *

– Вот он, момент истины. Последний удар. Последний шанс для «Факела» на выход в финал турнира. Трибуны напряженно замерли. Сможет ли Мальцева в пятый раз подряд отразить штрафной удар? Арбитр дает свисток, и Миша Никонов начинает движение в сторону ворот.

Мальцева выкатывается ему навстречу… Бросок!.. Нет, это ложный удар! Но Мальцева верит в него и падает на лед! Никонов объезжает лежащего на льду вратаря, бросок!.. И…

Ай-ай-ай! Как же так? Никонов промахивается по пустым воротам! Впервые в этом матче кто-то смог обыграть Мальцеву. Она тоже не железная, она тоже может ошибаться. Но сегодня спортивное счастье было на стороне ребят из «Зоопарка». Миша Никонов обыграл Мальцеву и промахнулся.

А что делается на трибунах! Товарищи, я с трудом различаю собственный голос. Трибуны бушуют, зрители стоя приветствуют победителей сегодняшнего матча. Их было мало, лучшие игроки команды травмированы, но они смогли. Смогли выстоять и победить! Команда «Зоопарк» одерживает победу в напряженнейшем полуфинальном матче у команды «Факел» и заслуженно выходит в финал турнира «Золотая шайба».

Вот они, сегодняшние герои. Вся команда высыпала на лед и радуется победе. Ребята даже не пытаются скрывать льющиеся из глаз слезы. Они действительно вымучили, выстрадали эту победу.

Игроки «Зоопарка» окружили главного виновника своего сегодняшнего триумфа, своего вратаря Мальцеву, и поздравляют ее. Да, Мальцева показала себя сегодня великолепным вратарем. Вратарем, которому за весь матч знаменитый «Факел» так и не смог забить ни одной шайбы. Усталым движением Мальцева стягивает с головы вратарский шлем с маской и… Ой!.. Ребята, ну помогите же ей кто-нибудь…

* * *

Вот уж повезло так повезло мне! Промазал Никонов. Мне показалось, что когда он смог меня обыграть, то и сам не поверил в это. Слишком неожиданно для него это случилось. Вот он и поторопился, бросил шайбу метров с трех. Хотя спокойно мог бы просто завезти ее в ворота. Я-то на льду валялся в позе морской звезды и уже ничем помешать ему не мог.

Когда он все же промазал и я понял, что все, это победа, на меня вдруг такая усталость сразу навалилась. Я еле-еле на ноги встал. И тут смотрю, ребята мои всей толпой валят ко мне. И почти у всех на щеках слезы. Окружили меня, по плечам хлопают, обнимают. Обычно я не позволяю мальчишкам такого, но сегодня ничего против не имел. Быть может, потому, что они и друг с другом обнимались и даже целовались. Прямо на льду, на глазах у всех.

А потом я тоже заплакал, как мои мальчишки. На меня тоже общее настроение подействовало. Или, может, откат пошел, когда напряжение резко спало. Чувствую, слезы по щекам текут. Надо бы вытереть. И кровь тоже надо вытереть. Теперь уже можно снимать маску, теперь меня с матча снять не смогут. Вот я и снял ее.

Да уж, недаром Озеров так удивился моему виду. Я тоже удивился сейчас. Вчера-то я сам свое лицо не видел, а потом меня умыли, и стало уже не так колоритно. Оператор еще очень удачно поймал меня крупным планом, я как раз вверх голову приподнял. И хотя телевизор у нас черно-белый, все равно зрелище было незабываемое.

Слипшиеся от пота волосы, съехавший куда-то вбок пластырь, кровавая дорожка проходит через все лицо – от брови до подбородка. В засохшей крови видны свежие следы слез, а на губах кривая улыбка. Глаза же при этом, кажется, просто светятся от счастья. Победа!..

Глава 37

– …Ну, не то чтобы нельзя. Просто это несколько… необычно.

– А я вообще очень необычная девочка.

– Да, с этим трудно спорить.

– И потом, в хоккей мне путь закрыт, сами знаете.

– Да, к сожалению. Хотя после того незабываемого матча всерьез рассматривался вопрос о том, что девочкам тоже можно разрешить играть. Твоя игра впечатлила очень многих.

– Но так и не разрешили ведь.

– Увы. Быть может, через несколько лет и пересмотрят такое решение.

– Для меня будет слишком поздно.

– Тут ты права. Значит, твердо решила?

– Да, Николай Иванович. Я решила.

– Может, все же в лыжники? У тебя великолепные данные.

– Нет.

– Ну, хотя бы биатлон.

– Нет, не хочу.

– Ох, ну что с тобой делать? Ладно, давай сюда свое заявление.

– Пожалуйста.

– Последний раз спрашиваю: «Не передумала?» Потом поздно будет.

– Не передумала. Подписывайте.

– Ну, смотри, Мальцева, я тебя предупредил. На, держи.

– Спасибо, Николай Иванович. Я пойду?

– Иди уж. Ворошиловский стрелок.

…В этом году я в седьмой класс пошел. И наконец-то выбрал себе спортивную специализацию. Меня вообще-то давно девчонки спрашивали: что ты, мол, Мальцева, никак не определишься? Сколько можно думать? Ну, я, собственно, давно определился, просто говорить заранее не хотел. Дело в том, что для всех видов спорта существуют возрастные ограничения. Так, спортивной гимнастикой можно начинать заниматься с пяти лет. Ирка как раз с пяти лет ею и занимается. А вот пулевой стрельбой девочкам разрешают заниматься только с двенадцати лет. Хотя мальчишкам почему-то с одиннадцати. Опять несправедливость. Причем начинать заниматься нужно обязательно с первых дней учебного года. Потому я в прошлом году и не совался в секцию стрельбы, мне же двенадцать только в декабре исполнилось.

Но теперь вот наш директор школы подписал мое заявление о зачислении меня в стрелковую секцию. А что? Ведь стрельба – тоже олимпийский вид спорта. К тому же среди женщин малопопулярный. Во всяком случае, я надеюсь на это. То есть конкуренция на московской Олимпиаде будет не слишком острой. Наверное. А я через семь лет всерьез намерен побороться за олимпийское золото. Хотя пока что я не только не умею стрелять, а вообще еще ни разу в этой жизни винтовку в руках не держал. Разве что в тире прошлым летом пострелял немного, когда мы с отцом и братьями ходили гулять в Парк Горького. Так ведь в тире – воздушка.

Помню, тогда там еще неуклюжий Вовка сидел на лавочке и уронил себе на колени мороженое. Вернее, он его уронил, и вместо того, чтобы ноги растопырить и позволить упасть на землю, этот обормот сжал коленки. И поймал. Как раз между коленей брикет мороженого и раздавил. А потом полез отмываться в фонтан. И упал в него. С головой окунулся, хорошо еще, что тепло было на улице. Наверное, десантником будет.

Мы с папой и со Степкой долго ржали над этим мокрым чудом. Когда же я помогал Вовке выбраться из фонтана, тот как-то ухитрился стянуть у меня с головы мою нелепую косынку. К счастью, народу было не очень много, и я успел надеть ее обратно прежде, чем меня опознали. А то на этом наша прогулка тут же и закончилась бы.

Ненавижу эту косынку. Однако в Москве приходилось все время носить ее на улице. С непокрытой головой из дома я не выходил. Почему? Да потому, что меня прохожие узнавали. Задолбали со своими вопросами, поздравлениями, советами и пожеланиями. И чего лезут? Идет человек себе по улице, никого не трогает. Дело у него какое, значит, есть. Может, в булочную идет или в кино. Так нет же, нужно остановить, радостно улыбнуться и громко спросить: «Девочка, а ты не Наташа Мальцева?» И тут уже и другие прохожие начинают останавливаться и присматриваться ко мне. А потом – вопросы и вопросики… и про хоккей, и про кино, и про Федота. Тьфу ты!

После того памятного полуфинального матча на меня неожиданно упала и чуть было не раздавила в лепешку всесоюзная известность. Хотя нет, не сразу упала. Сначала мы турнир выиграли. Финал оказался намного проще, чем полуфинал. Мы в финале с «Крылышками» играли, а им, скажу я вам, до уровня «Факела» расти и расти. Неудивительно, отчего «Факел» считал себя почти победителем, когда в четвертьфинале «Шайбу» прошел. «Крылышки» «Факелу» на один зуб были. Они даже слабее нас играли, если сравнивать с временами до аварии, когда у нас полный состав был.

Впрочем, в финале нас уже не тринадцать играло, а шестнадцать. Хотя в воротах все равно я стоял. Пушкин со своим пальцем на трибуне сидел. Да и все равно тренер не поставил бы его в ворота. Ведь «Крылышки» тоже нашу эпическую битву с «Факелом» смотрели и трезво оценивали вероятность забить мне, коль скоро этого даже могучий «Факел» не смог сделать.

И очень зря они меня так боялись. Потому что на этот раз я в свою обычную силу играл, без озарения. Вполне они могли забить, нужно было просто чаще ворота атаковать. А они вместо бросков по воротам плели какие-то кружева. Совершенно головоломные, безумно сложные комбинации проводили, пытаясь просто въехать в ворота с шайбой.

Правда, все равно они больше времени проводили в нашей зоне, чем мы в их, но это чисто из-за того, что нас было меньше. Наши ребята менялись реже и больше уставали. А в конце второго периода мы им забили. Опять Смирнов отличился. И всем стало видно, что «Крылышки» – это не «Факел». Расклеились они как-то и, похоже, смирились со вторым местом.

Нет, они играли, даже атаковать пытались, только как-то без огонька. Вратаря они своего за полторы минуты до конца третьего периода все-таки сняли. Все равно хуже не будет. Но у нас-то полный состав был. А вшестером против пяти – это совсем не то, что впятером против двоих, как мы «Факел» давили.

Матч в основное время закончился со счетом 2:0. Мы им в пустые ворота забили. Вернее, я забил. Клюшкой по шайбе захреначил со всей дури и отправил шайбу на фиг из зоны, время потянуть. А она возьми да и влети сдуру в их ворота. Попал случайно. Это была моя первая и последняя шайба в жизни. Раньше я никогда еще не забивал, а в будущем в хоккей играть уже не собирался. Последний раз в жизни я в тот день на площадку вышел. И эта же шайба стала последней, забитой на турнире.

Ну, потом было награждение, поздравления. Всю нашу команду в полном составе наградили путевками в знаменитый «Артек». А через пару недель на меня обрушилась слава.

Однажды, когда я спал с открытыми глазами на уроке географии, дверь в класс открылась, и внутрь вошел пионервожатый нашей школы Васек. Он извинился и попросил Мальцеву, то есть меня, срочно пройти с ним в учительскую. Меня, мол, там ждет один человек. Полный самых нехороших предчувствий, я собрал свой портфель и потащился за Васьком в учительскую. А тот еще по дороге всячески торопил меня. Нехорошо, мол, заставлять ждать.

Неизвестным посетителем оказался парень лет двадцати пяти, который сказал, что он является представителем ЦК ВЛКСМ. Ого! Вот это я взлетел! Ко мне аж целый представитель ЦК приехал! И чего ему надо? А надо ему было, в сущности, немногое. Надо ему было повесить на меня Ответственное Задание. Причем моим согласием он и не подумал поинтересоваться. Все уже и без меня решили. А мне осталось лишь вскинуть руку в салюте и бодро ответить: «Всегда готова!»

Приближается 1 Мая, и мне поручили на демонстрации поздравить Самого. Да-да, его. Бровеносца. Была такая традиция, что Вождю в начале праздничной демонстрации девчонки дарят цветы. Правда, собственно, дарить цветы буду не я, а другая девчонка, дочка какой-то шишки из московского горкома партии. По-моему, второго секретаря, но я не уверен, могу и ошибаться. Ее Лизкой звали. Нормальная девчонка. Мы с ней довольно много общались потом. Она будет цветы дарить, а я и еще одна девчонка, Света Козлова, будем изображать из себя ее подружек. Традиция.

Потом нас троих целую неделю учили и тренировали. Как правильно радостно бежать к Вождю (не дай бог упасть), как правильно улыбаться, где встать, в какую сторону смотреть. Ошибиться нельзя. Прямая трансляция на весь мир. Все должно быть на высшем уровне. Однажды ночью нас троих даже отвезли на Красную площадь и два часа тренировали подниматься на трибуну Мавзолея. А то заблудимся еще там с непривычки. Мы же ни в коем случае не должны выглядеть глупо.

Одежду нам тоже новую выдали. С виду вроде обычная школьная форма, но это если не приглядываться. На самом деле платья были пошиты специально для нас, точно по фигуре. Гольфы, галстуки, туфли – новые, идеального качества. Даже пионерские значки – и те нам новые дали. Непосредственно перед процедурой нас еще и гримировали. Да я когда в кино снимался, меня там гримировали гораздо меньше, чем сейчас. Какая-то тетечка полчаса над моим лицом измывалась, что-то там подкрашивала, подмазывала. У меня еще бровь не зажила после того случая на хоккее, так она ее так закрасила, что стало совершенно незаметно. Папа потом говорил, что по телевизору раны совсем не видно было.

Самое обидное, что никто ведь не оценит моих мучений. Со стороны кажется, что это все очень просто. По телевизору это как выглядит? Откуда-то из-за края экрана выбегают три пионерки в парадной школьной форме. У одной в руках огромный букет белых роз (где взяла, спрашивается), две другие с пустыми руками. И они все втроем с радостными улыбками бегут к Мавзолею. Причем охрана в них не только не стреляет, вообще не замечает, пропускает, даже не пытаясь остановить. Девчонки уверенно, как будто не раз это делали (на самом деле так оно и есть), поднимаются на трибуну и вручают букет дорогому Леониду Ильичу. Тот ничуть этому не удивляется (чего, первый раз, что ли?), спокойно берет букет, передает его кому-то из свиты, а затем наклоняется и целует дарительницу в щеку.

Зная любовь Леонида Ильича к поцелуям, я немного опасался, что он и ко мне полезет целоваться. К счастью, не полез, одной Лизкой ограничился. Причем и ее поцеловал лишь в щеку, а не в десны, как Эриха Хонеккера. Ну а потом телекамера поворачивается в сторону праздничных колонн трудящихся, а наша троица тихонечко линяет с трибуны и шустро сваливает. Когда камера в следующий раз покажет Вождя, нас рядом уже не будет. Фух, отмучились! И все это бесплатно, ничего нам за такой подвиг не полагалось. Как поручение комсомола прошло. Правда, нам в качестве утешения и некоторой компенсации оставили наши новые платья. Во всяком случае, никто не попытался отобрать их после демонстрации. И мы тоже напоминать не стали. Чего мы, дурочки, что ли? Платья-то хорошие…

Глава 38

А вот после майских праздников началось. В советской прессе прошла целая волна публикаций обо мне. Причем если статья изначально писалась о турнире «Золотая шайба», то ближе к ее середине автор все равно почему-то сползал на обсуждение меня и моей игры. Обо мне писали «Пионерская правда», «Советский спорт», «Юность», «Смена», «Советская Россия». Может, и еще кто, но я не читал. Кадр же с полуфинального матча, в котором я с окровавленным лицом и слезами на щеках радостно улыбаюсь, попал на обложку журнала «Пионер». Забегая вперед скажу, что этот кадр стал впоследствии одним из символов турнира «Золотая шайба». Его часто размещали на рекламных плакатах.

Конечно, писали не только обо мне. Ребят моих тоже хвалили. Одни названия статей чего стоят: «Выстояли и победили», «Их было тринадцать», «Победители», «В хоккей играют настоящие… мужчины?», «Чертова дюжина». Это то, что про игру и про турнир. А потом пошли публикации уже чисто про меня. Вспомнили все три фильма, в которых я снимался. «Пионерка» напечатала развернутую статью, куда вставила кадры со мной из фильмов и из игры. Несколько раз меня ловили и мучили журналисты. Когда же вспомнили про то, что я мало того, что артист и хоккеист, я еще и писатель… о-о-о, тут пошла третья волна публикаций, а на мою ворованную сказку про Федота в библиотеках начали записываться в очередь.

Летом я в «Артек» съездил. Что тут говорить? «Артек» – это «Артек». Парадная витрина страны. Понравилось, разумеется. Ребята из команды все тоже там были. Иностранцы были (даже негры). А еще я в «Артеке» Мишку Никонова из «Факела» встретил. Это который мне чуть не забил в самом конце. Он, оказывается, тоже отличник, общественник, председатель совета дружины школы. И в «Артек» он уже в третий раз приехал, его третий год подряд путевкой награждают. Поначалу я немного удивлялся этому, так как знал, насколько непросто сейчас попасть в «Артек». А потом я случайно узнал, что у Мишки папа – кандидат в члены Политбюро ЦК, только фамилия у него другая. И сразу же удивляться перестал. Все понятно.

Хотя, может быть, папа и ни при чем. Может, он действительно сам всего добился? Мишка ни разу про папу не упоминал. Я про это узнал от других девчонок. И откуда пронюхали-то? А парочка девчонок из нашего отряда, как про папу узнала, вовсе стала к Мишке активно клеиться и набиваться в друзья. Причем из ночного перешептывания в спальне я понял, что если бы Мишка проявил хоть чуть-чуть настойчивости, девочки пошли бы с ним и дальше дружбы. Намного дальше. Их даже риск вылететь из «Артека» за разврат не останавливал. Сияние папы с олимпа было слишком соблазнительно. Они уже начали охоту за перспективными женихами.

Впрочем, шансов у этих вертихвосток не было, Мишка их просто игнорировал. Он ведь тоже не дурачок, все понимает. А возможно, и папа среди него разъяснительную работу провел. Насчет того, как себя вести с вешающимися ему на шею самочками. И какие впоследствии из них вырастут стервы. Хотя, вообще-то, стервами они уже были. А при виде меня чуть ядом кипящим не плевались, все время мне какие-то гадости подстраивали. То пасту зубную мне ночью в тапочки выдавят, то суп в столовой пересолят, пока я за хлебом хожу, то на пляже, пока я купаюсь, полные карманы песка в платье мое насуют. Вредины, одним словом. Завидовали они мне.

Чему завидовали? Хе, так Мишеньку, билетик их счастливый, угораздило влюбиться. В меня. Тьфу ты, зараза! Как я определил? Так лет-то мне сколько! Заметно это. Все время Мишка норовил поближе ко мне оказаться. А потом случилось нечто ужасное. Той же болезнью, что и Мишка Никонов, заболел еще и Степан Пушкин, вратарь наш. А может, он и раньше болел, только скрывал очень уж умело. Тоже, блин, в меня втрескался. Самое обидное, что ребята-то оба хорошие. Нравятся они мне. Но нравятся именно как товарищи, но ни в коем случае не как парни. Представить себе, как я целуюсь с кем-нибудь из них, я не мог. Вернее, представить мог, но мне это совсем не нравилось. Хорошо еще, что мальчишки, опасаясь конкурента, все время приходили вдвоем. Отказать им пойти с ними погулять я не мог, но так как их было двое, такие прогулки были для меня достаточно безопасными…

– Тук-тук! Можно к вам?

– Мальцева, это к тебе. Ты долго валяться еще будешь?

– Привет, Наташ! А чего ты в кровати? Ты идешь? Мы с Михой готовы уже.

– Ребята, я не пойду сегодня.

– Как это? Почему?

– Заболела я, не могу.

– Заболела? Что с тобой?

– Живот болит. Сегодня не пойду никуда.

– Живот? Так тебе к врачу тогда надо.

– Не надо меня к врачу. Само рассосется.

– Наташ, ты что? С этим не шутят. Вдруг это аппендицит?

– Нет, не аппендицит. Просто отравилась чем-то. Может, руки помыла плохо в столовой.

– Тем более к врачу надо. Раз ты даже встать не можешь, значит, дело серьезное.

– Тьфу! Миша, не надо к врачу. Я себя знаю, у меня так уже было.

– Наташ, да ты не бойся. Лежи, я сам сейчас сбегаю.

– Миха, я с тобой. Наташ, мы мигом.

– Стойте! Стойте!! Да остановитесь вы, ненормальные. Куда подорвались?

– За врачом.

– Не нужно врача.

– Нужно, не спорь.

– Тьфу! Не нужно. Прошло уже все. Само прошло.

– Точно прошло?

– Точно. Уже не болит.

– Тогда пошли. А то мы опоздаем.

– Может, не нужно сегодня?

– Наташ, мы ведь уезжаем послезавтра, смена заканчивается.

– Ну, на будущий год можем сходить. Или еще когда-нибудь.

– Нет, Наташ, не упрямься. Пошли.

– А может, я не хочу?

– Не хочешь? Глупости. Хочешь, конечно. Чтобы девчонка и не хотела идти на танцы – такого быть не может. Или за врачом сходить?

– Тьфу на вас! Вот ведь, докопались. Ладно, отвернитесь, я встаю. Пошли уже на ваши танцы, мучители…

Не удалось мне от танцев откосить в тот раз. Пришлось идти, чтобы не обижать ребят. И ведь не объяснишь им никак, что ни у одного из них нет шансов. Каждый надеется, что я в конце концов выберу его. Весь вечер я по очереди с обоими своими ухажерами танцевал. Им особенно медленные танцы нравились. Причем Никонову они нравились настолько сильно, что он несколько раз случайно (а может, и не случайно) задевал меня во время танца за бедро своими оттопыренными штанами. Отвратительно.

Ненавижу танцы. Вокруг столько красивых девчонок, а мне приходится танцевать с парнем. Обидно, однако. Я тоже хочу с девочкой танцевать…

Глава 39

– Привет, Наташ. Ты чего, опоздала?

– Не опоздала. У меня братья заболели, а папа в субботу должен был на работу обязательно выйти. Заказ срочный. Он только с понедельника больничный взял.

– Заболели? Что с ними?

– Да ничего серьезного. Просто простуда.

– У обоих сразу?

– Конечно. Они ведь близнецы, всегда все вместе делают, одинаково.

– Понятно. А я боялась, что ты заболела, и я опять одна в классе останусь. Предупредила бы хоть.

– Ирка, как? Письмо тебе написать? Я директору по телефону вчера из Москвы звонила, он мне разрешил 1 сентября не выходить на занятия. Тем более это суббота.

– Еще бы не разрешил. Ты теперь мировая знаменитость. Самому Брежневу цветы даришь.

– Ты-то хоть не подкалывай. Вот у меня где эта знаменитость! Достало все. Из дома на улицу проблема выйти. Меня даже в метро узнают.

– Сочувствую. Да чего мы на лестнице-то? Пошли в нашу спальню.

– Пошли. Письма еще дурацкие пишут.

– Да ну? И много пишут? Сколько в неделю писем приходит?

– В неделю? Издеваешься? Да дня не проходит, чтобы пары десятков новых не пришло. Сейчас вроде меньше стало их, а в начале лета бывало, что и больше сотни в день приносили. Почтальонша замучилась. Они еще и в ящик почтовый не лезли, ей приходилось прямо в квартиру мне заносить.

– Что пишут-то?

– Да глупости всякие. Давай дружить, пришли фотографию, давай переписываться. Ну, и так далее. Даже в гости приглашали меня.

– Куда?

– В разные места. И на Кавказ, и в Прибалтику. Даже в ГДР одна девчонка пригласила.

– В ГДР? Немка?

– Да, а что? Немка. Она, оказывается, этим летом тоже в «Артеке» была и видела меня там. Только почему-то подойти не решилась. Как будто я бы покусала ее за это. Но потом она вернулась домой и отважилась написать мне. В гости приглашает.

– А как же ты читала? Ты немецкий знаешь?

– Она по-русски написала. Коряво и с ошибками, но понять вполне можно. Эльза ее зовут.

– Интересно. В ГДР я бы съездила.

– Мне некогда. Ир, открой дверь, а то у меня чемодан.

– Запросто. Заходи. Добро пожаловать домой, Наташенька.

– Ой!.. Нет, только не это. Опять? Ирка, что ты ржешь, зараза! Сама вот все это и будешь читать!..

Они были везде. На столе, на шкафу, на подоконнике, на полу и даже на моей кровати. Письма. Тысячи, тысячи писем… Я думал, что это мне домой много шлют писем. Оказалось, домой слали лишь малую часть. Ведь мой домашний адрес в газетах не печатали, а вот номер школы там был. Конечно, при некоторой настойчивости разузнать мой адрес – не проблема. Но большинство предпочитало идти по более легкому пути и писать мне на адрес моей школы.

Я и дома-то едва успевал читать письма. О том, чтобы ответить хотя бы на каждое десятое, не могло быть и речи. А тут писем было раз в пять больше того, что прислали мне домой за все лето. Потому пришлось призвать на помощь всех троих живущих со мной девчонок. Теперь мы все вчетвером по вечерам сидели и читали эти письма. На самые интересные даже отвечали. Причем не только я отвечал, девчонки тоже отвечали. Представлялись моими подругами и соседками по комнате и писали ответы. За сентябрь месяц мы одних конвертов на ответы извели две пачки.

Девочке Эльзе из ГДР я тоже решил ответить. Она еще одно письмо прислала мне, на этот раз в школу. Написала, что ответа на первое свое письмо не получила и беспокоится, что оно могло потеряться. Фотографию еще мне свою прислала, этим летом в «Артеке» на фоне моря снятую. Вроде бы я узнал ее. Кажется, видел несколько раз в столовой.

Эльзе я написал, что с удовольствием бы съездил к ней, но у меня нет денег на билеты, а кроме того, я опасаюсь бюрократических трудностей, связанных с поездкой за границу. Тем более что ехать мне пришлось бы без взрослых, братьев одних оставлять нельзя. В принципе все это решаемо. Да и деньги у нас с папой были. Не так чтобы много, но поездку в ГДР я вполне мог себе позволить. На самом деле мне было просто лень куда-то ехать. И занятия пропускать я не хотел. Особенно в стрелковой секции. Правда, стрелять мне там еще не дают. Пока что я всего лишь учусь стоять с незаряженной винтовкой, а потом разбираю и чищу ее. Но Эльзе об этом знать совсем не нужно. Зачем обижать девочку?

Еще я написал письмо в редакцию «Пионерской правды», в котором рассказал, что физически не успеваю читать все приходящие мне письма, и попросил напечатать небольшое сообщение читателям от меня. Сообщение, в котором я извинился перед всеми, кому ответить не смог. В конце концов, ведь это именно «Пионерка» больше всех писала обо мне летом. Это их вина, что меня письмами завалили. Вот и пусть помогут мне этот поток остановить. Я к этому своему письму приложил еще и фотографию нашей комнаты, на которой хорошо видны лежащие повсюду горы писем.

После осенних каникул в стране вновь стартовал турнир «Золотая шайба». Но теперь уже без меня. В регламенте было четко прописано: «Мальчики». Так что мне оставалось лишь утереться. В феминистки, что ли, записаться? Обидно, я тоже в хоккей играть хочу. Хорошо хоть стрелять женщинам не запрещают.

Мне с ноября месяца тоже разрешили. Пока только из винтовки, но весной тренер обещал и к пистолету допустить. Ну, что тут сказать? Прямо сейчас к Олимпиаде я явно не готов. Хреновый из меня снайпер. Но я ведь учусь. К концу года из положения стоя с пятидесяти метров у меня уже две пули из пяти в черный круг стали попадать.

Время незаметно подошло к Новому году, и у нас начались каникулы. В субботу, 29 декабря, после обеда, мы с девчонками собирали свои вещи, готовясь завтра разъезжаться по своим домам на каникулы. Мне послезавтра исполнится тринадцать лет, и у меня впереди целых две недели свободы от школы и от стрельбы. Неожиданно раздался резкий, торопливый стук в дверь, и после разрешающего крика Леоны к нам в комнату ворвался запыхавшийся пионервожатый Васек.

– Мальцева!! – взволнованно закричал он.

– Чего?

– Мальцева, собирайся скорее! За тобой машина из ЦК ВЛКСМ пришла!..

Глава 40

Тудух-тудух… тудух-тудух… тудух-тудух… тудух-тудух… За окном поезда в темноте проносятся мимо придорожные столбы. Вот и встретили Новый год. Второй раз встретили. Первый раз два часа назад встречали по московскому времени, а теперь вот уже и по местному встретили. Кроме меня, в купе едет лишь один человек – неприметный мужчина средних лет по имени Фриц. Купе у нас двухместное. Богатое купе, я и в прежней жизни не мог себе такого позволить. Спать, что ли, лечь?

Нет, эта Эльза положительно ненормальная. Я ведь ясно написал ей, что в гости не приеду. Думал – все, вопрос закрыт, и я о ней больше никогда не услышу. Ага, счазз… Наивный чукотский юноша. Знаете, что сделала эта дурочка? Она написала письмо лично Эриху Хонеккеру!

Я сильно сомневаюсь, что немецкому генсеку дают читать все письма, которые приходят на его имя. По собственному опыту знаю, как легко можно захлебнуться в потоках писем. Кто же знал, что у этой Эльзы папа – первый секретарь горкома города Карл-Маркс-Штадт? И лично знаком с Хонеккером. Потому письмо его дочери попало на стол руководителя ГДР.

Чего она там написала? Не знаю, я ведь не читал его. Что-то о великой дружбе, привезенной из солнечного «Артека», о разлуке, о том, как мы страдаем друг без друга. И попросила помочь мне приехать погостить к ней, Эльзе, домой.

Подозреваю, что Хонеккеру было на все эти розовые сопли глубоко плевать. Но сейчас отношения между СССР и ГДР были более чем теплыми. ГДР – наш самый надежный союзник в Европе. Она нужна нам. А без СССР Восточная Германия долго не протянет как самостоятельное государство. Потому руководство обеих стран горячо поддерживало все, что вело к еще большему сближению. И дерзкое письмо Эльзы попало, что называется, в мейнстрим.

Вопрос решался на самом высоком уровне. Хонеккер лично по телефону договаривался обо мне с Брежневым. Тот не возражал. Затрат почти никаких, риска нет, а разрекламировать крепкую дружбу девочек двух стран можно широко. С идеологической точки зрения все идеально. Если говорить обо мне, лучше не придумаешь, я даже не готовый кандидат на плакат, плакаты с моим изображением уже издают в СССР. Эльза, правда, пока на плакаты еще не попадала, но это дело поправимое. И Брежнев дал команду обеспечить мою поездку в ГДР.

Закрутились, зашевелились винтики партийных машин КПСС и СЕПГ. Понеслись навстречу друг другу согласования и уточнения. Написали для меня послание от пионеров СССР пионерам ГДР. Заново переписали письмо Эльзы Хонеккеру, оставив от оригинала хорошо если десятую часть. Наконец, механизм провернулся, и настала пора выходить на сцену мне и Эльзе. Причем мы с ней до конца декабря даже и не знали о том, что уже являемся актерами грандиозного спектакля.

Моего согласия на поездку в ГДР никто спрашивал. Я был назначен на самом верху, и отказаться было немыслимо. Я был чем-то вроде британской королевы. Вроде нужна и незаменима, но ее собственное мнение ни по одному вопросу никого не интересует.

Мне дали всего один вечер на сборы. Утром 30 декабря домой за мной пришла машина, и меня отвезли в московский горком ВЛКСМ. И там меня до вечера инструктировали, как вести себя за границей и что делать в различных ситуациях. Я даже за обедом продолжал зубрить профессионально написанную историю моей дружбы с Эльзой в «Артеке». Эльза, со своей стороны, в это время тоже заучивала эту историю. Это чтобы мы с ней журналистам врали одинаково.

Вместо заграничного паспорта мне выдали две неубиваемые бумаги – подписанное лично Хонеккером приглашение в ГДР и разрешение на выезд из СССР и возвращение обратно за подписью Брежнева.

Сопровождал меня веселый и улыбчивый молодой человек по имени Степан. Не иначе из «кровавой гэбни». Прямого сообщения между Москвой и Карл-Маркс-Штадтом не было, поэтому мы вылетели на самолете в Берлин. В аэропорту мы шли не с общей толпой, а через зал для официальных делегаций. Подписанная Брежневым волшебная бумага тотчас снимала все вопросы и открывала все двери. Никаких деклараций я не заполнял, да и вещи мои никто не попытался досмотреть.

То же самое повторилось и в Берлине, с той лишь разницей, что на контроле я, как флагом, размахивал бумагой уже от Хонеккера. На выходе из аэропорта меня ждали. Степан передал меня с рук на руки Фрицу, своему коллеге из Штази, выдал мне двести марок на карманные расходы, напомнил телефоны советского посольства, после чего вернулся в аэропорт. Он свое дело сделал и возвращался в Москву.

А мы с Фрицем погрузились в такси и поехали на вокзал. До Карл-Маркс-Штадта нам предстояло добираться на поезде. Фриц мог говорить по-русски. Вполне грамотно, но не очень чисто. Акцент чувствовался. Впрочем, он этим своим умением не злоупотреблял. Говорил Фриц очень мало и исключительно по делу. А улыбаться он, по-моему, вовсе не умел.

Вот так вот и получилось, что свой тринадцатый день рождения и новый, 1974 год я встретил в роскошном двухместном купе в обществе хмурого Фрица, приближаясь со скоростью движущегося поезда к одному из крупнейших городов социалистической Саксонии, городу Карл-Маркс-Штадт…

На вокзале нас с Фрицем встречали. Не толпа, конечно, нет. Но человек двадцать встречающих набралось. А вот про одежду я не подумал. На дворе январь месяц, а в ихней Саксонщине температура где-то плюс десять сейчас, да еще и солнце светит. Мне в моем московском пальто стало жарко, едва я спустился на перрон.

Рядом со мной спрыгнул на землю Фриц, поднял мой чемодан, и мы с ним двинулись в сторону группы встречающих. Эльзу я сразу узнал. Во-первых, я видел ее раньше на фотографии, а во-вторых, она была тут единственным, кроме меня, ребенком. Остальные были взрослыми.

Эльза тоже узнала меня. С радостной улыбкой на губах она шагнула вперед и протянула мне букет белых роз. А затем обняла за плечи и поцеловала в обе щеки. Слышу, вокруг щелкают фотоаппараты. Пару раз и вспышки мигнули. Понятно, кто меня встречает. Корреспонденты. Газетчики. Блин, мало мне было от своих письма получать тысячами, так теперь еще и немцы писать начнут наверняка. Когда я все это читать-то буду?

А Эльза тем временем разжала объятия, отступила на шаг и произнесла по-русски явно заученную заранее фразу:

– Дорогая Наташа! От лица всех пионеров ГДР приветствую тебя в красивом городе Карл-Маркс-Штадт.

После чего она перешла на немецкий и бодро протараторила небольшую, минут на пять, но тоже явно заученную наизусть речь. Причем обращалась она больше не ко мне, а к газетчикам. И это правильно. Потому что я все равно ни фига не понял. Тыр-пыр-дыр. Немецкий язык я вовсе не знаю. Так, пару фраз вроде «Хенде хох», не более. В школе-то мы английский учим. Знаю только, что существует так называемый «литературный» немецкий язык, а кроме него есть еще и «разговорный». И если литературный язык един для всей Германии, то разговорных есть несколько диалектов.

Наконец, Эльза перестала тараторить и вопросительно уставилась на меня. А я молчу, сжимая в руках свой букет. Шипы колются. Эльза опять что-то сказала. Молчу. Еще фраза. Молчу. Наконец, не выдержал стоящий рядом со мной Фриц. Он слегка толкнул меня локтем и тихонько шепнул по-русски:

– Ответь что-нибудь. Видишь, человек надрывается.

Блин, тут Фриц сам виноват. Не хрен было фразами из фильма бездумно кидаться. После таких его слов мой язык даже и не подумал проконсультироваться с головой, а просто машинально выдал стандартный ответ. Голосом сидящего на троне Бунша я ляпнул:

– Гитлер капут…

Глава 41

– Тыр-пыр-дыр-мыр?

– Нихьт ферштеен.

– Наташа, мама спросит, какой это есть название.

– А-а-а… Это называется «пельмени». Русское национальное блюдо.

– Mutti, тыр-пыр-мыр пельмени.

– Мыр-тыр-пыр-нур-мыр.

– Нихьт ферштеен, фрау Хельга.

– Наташа, мама имеет немного мыр-дыр для этот.

– Все равно, нихьт ферштеен, Эльза.

– Nataly, my wife to ask for you, how much мяу-мяу-ква danger in this хрю-мяу пельмени.

– А, понятно. Опять боитесь. Ну и мнительные же вы. Не бойтесь, не отравлю я вас. Кушайте, не обляпайтесь. Можно со сметанкой. Или с маслом тоже неплохо пойдет.

– Nicht verstehen, Natascha.

– No danger, very good food.

– Thank you, Nataly.

– Это не все еще. Вот, попробуйте. Вроде готов уже.

– What is it? Russian ква-хрю-мяу-мяу?

– Нда. Как бы так вам половчее объяснить? В общем, квас это. Настоящий, хлебный. Не из концентрата. Впрочем, вы и из концентрата-то не пили. Совсем вы тут в своей Саксонщине одичали.

– Nicht verstehen, Natascha.

– Это понятно. Ладно, давайте я первая выпью. Чтобы вы поняли, что это не отрава…

Вот так мы и общались. Эльза училась в специализированной школе с углубленным изучением русского языка и к тому же прошлым летом ездила в «Артек», где сильно укрепила свое знание русского. Ее отец, дядя Курт, относительно неплохо знал английский. А его жена Хельга вовсе ничего не знала, кроме немецкого. Я же помимо русского мог еще кое-как общаться по-английски. У меня в школе «пятерка» по английскому, да я и из прошлой жизни его кое-как знал. Правда, Курт владел английским отчего-то в американском варианте, а нам в школе преподавали британский, поэтому мы не всегда понимали друг друга. Нет, понятно, что американец англичанина поймет, равно как наоборот, но ведь для нас с Куртом для обоих этот язык был иностранным, вот мы и путались, бывало.

Квартира родителей Эльзы поразила меня своей скромностью. Как-то немного не так я себе представлял жилье руководителя совсем не маленького города. Всего три комнаты. Домработницы нет. Дорогих вещей или посуды не видно, техника вся отечественная, ковры на стенах висят, но заметно, что никакой не ручной работы, а ширпотреб. У Эльзы я узнал, что ее отец руководит Карл-Маркс-Штадтом с 1971 года, когда Хонеккер стал первым секретарем ЦК СЕПГ и расставил по ключевым постам своих людей. То есть дядя Курт рулит городом уже третий год. И что, до сих пор не наворовал? Неужели такое бывает? Ведь даже на некоторых вещах Эльзы при ближайшем рассмотрении можно было заметить следы ремонта. То есть одежду ей чинили, а не покупали сразу новую. Да и Хельга, жена Курта, тоже не сидела дома, а работала. И знаете кем? Воспитателем в детском саду!

А вот с едой тут у них было не очень. Плохо у них с едой было. С нормальной едой, я имею в виду. Несчастные немцы. Всякой дрянью питаются. Супчик Хельга как сварит, так, блин, хочется сказать, что уж лучше бы и не варила. Жидкий, вонючий. Еще и без хлеба едят. Потом какие-то котлетки подозрительные, фасоль стручковая. Кашу еще овсяную варили. На воде. Тьфу, гадость! И ведь продукты-то были! Курт к какому-то там спецраспределителю был приписан и снабжался весьма неплохо. Вот только Хельга на пару с Эльзой потом во время готовки большинство продуктов безнадежно портили. У них на кухне хорошая большая газовая плита стояла, так эти умницы хранили в девственно чистой духовке лишнюю посуду. Они вообще никогда не включали духовку! Просто не умели ею пользоваться. Единственное, что тут было, на мой взгляд, съедобного, так это колбаски. И еще сосиски. Мм… какие сосиски! Объедение. Не чета нашим, советским. Варить сосиски у Хельги получалось, их она испортить не могла.

Промучившись с неделю на странной еде аборигенов Саксонии, я устроил небольшую революцию и захватил власть над кухней и контроль над запасами еды в холодильнике. И показал своим хозяевам, что именно русские понимают под хорошей едой. Борщ с пампушками, суп гороховый с копченостями, солянка, печенная с яблоками утка, чахохбили, каша пшенная с тыквой на молоке, цыпленок табака, рагу по-мексикански. Через день я пек пироги и кулебяки. С вареньем, с яблоками, мясом, рыбой, грибами и даже с креветками! Я же говорю, снабжался Курт отлично, все у него было. Просто готовить не умел никто.

Поначалу немцы несколько опасались моей стряпни, но потом распробовали. Хельга помогала мне на кухне, училась готовить, а заодно незаметно училась и русскому языку. То, что она уже немного понимает по-русски, я понял, когда она случайно обожглась об сковородку и непроизвольно вскрикнула: «Бл…ь!» Нда, научилась. И когда успела-то? Я вроде особо много и не ругался…

Программа моего пребывания в ГДР была рассчитана на три месяца. То есть я должен был жить в гостях у Эльзы до конца марта. Разумеется, не просто так жить и печь плюшки. Плюшки и иные вкусняшки я пек только в свободное от основной своей деятельности время. Я ведь официально был Посланником Дружбы от пионеров СССР к пионерам ГДР. Приходилось, блин, соответствовать.

Пока шли зимние каникулы, я успел прочитать свое замечательное Послание пионерам ГДР раз двадцать. Хорошее Послание. Главное, не очень длинное. И слова там простые. На немецкий мне его еще в Москве перевели. Из этого Послания следовало, что самые лучшие друзья немецких пионеров – это пионеры советские. О том, что всего три десятка лет назад наши страны сцепились насмерть, даже и не упоминалось. А примерно к десятому своему выступлению я уже наизусть свое Послание помнил, без бумажки обходился. Спасибо Эльзе, это она в первые два дня после моего приезда учила меня правильно читать и выговаривать слова. По словам Эльзы, в результате, когда я читал Послание, у меня даже и акцента не чувствовалось. Отличное произношение, если не знать, ни за что не догадаешься, что я сам не понимаю, что читаю, а просто заученные звуки произношу.

Выступал я в местах массового скопления пионеров – в кинотеатрах, Дворцах пионеров. Обычно непосредственно перед началом фильма, концерта или спектакля. Конечно, я не просто так приходил и лез на сцену. Организация моих выступлений была поручена горкому ССНМ – местному аналогу ВЛКСМ. Нас с Эльзой возили по всему городу, в день приходилось выступать по три-четыре раза. Эльза все время была рядом со мной и работала зримым символом дружбы пионеров СССР и ГДР.

В середине января мы с ней в сопровождении неизменно хмурого Фрица ездили в Берлин. По дороге в Дрездене на день останавливались и там тоже трижды за один вечер выступали. В Берлине же состоялось мое главное выступление. На этот раз я читал Послание на улице, на площади Александерплац, с трибуны. Пионеров слушать меня нагнали несколько тысяч. Пока читал, чувствовал себя чуть ли не фюрером.

После моего выступления был еще митинг. Какие-то мужики по очереди что-то вещали с трибуны по-немецки. Эльза пыталась мне переводить, но у нее это не слишком получалось. Да и наплевать. Что я, у нас таких же митингов не видел, что ли? Все точно так же. Еще мы с Эльзой подняли на специально установленных по бокам трибуны флагштоках флаги СССР и ГДР. Причем я поднимал немецкий флаг, а она – наш.

А потом меня в почетные пионеры ГДР приняли. Прямо напротив трибуны, перед многотысячным строем, первый секретарь берлинского горкома ССНМ повязал мне уникальный, специально для меня изготовленный галстук. Вообще, пионеры ГДР носят голубые галстуки. Но так как я уже был пионером советским, то мне сделали галстук голубой с красной окантовкой.

И все это действо еще и телекамеры снимали. На ГДР шла прямая трансляция, а в СССР вечером трехминутную выжимку в программе «Время» показали. Я когда узнал, что меня в новостях на всесоюзном телевидении показывают, да еще и в главной роли, так мне чуть дурно не стало. Блин, это сколько ж писем-то будет меня дома ждать, когда я вернусь!..

Глава 42

В конце концов я все же догадался, для чего Эльза затеяла всю эту кутерьму. Поначалу я думал, что девочке захотелось славы и она таким образом решила обрести известность. Но тут у меня концы с концами не сходились. Ведь идея с этим Посланием Дружбы принадлежала вовсе не Эльзе, а Хонеккеру. Никак не могла Эльза заранее знать, во что в итоге выльется ее дурацкое письмо генсеку. А чего тогда хотела Эльза? Ведь на самом деле мы с ней никакими подругами не были. Я и не видел ее до того дня, когда она меня встретила на вокзале.

Но постепенно, по поведению Эльзы и ее случайным оговоркам, я начал кое о чем догадываться. А когда мы с ней вернулись из Берлина обратно в Карл-Маркс-Штадт, я случайно нашел в комнате Эльзы прошлогодний номер советского журнала «Пионер». Тот самый, с моей окровавленной рожицей. Причем Эльза жутко смутилась и даже покраснела, когда увидела этот журнал у меня в руках. Вот тут-то я все и понял. Эх, Эльза, Эльза…

Значит, дело было так. Прошлым летом Эльза приехала на отдых в «Артек». Там ей на глаза попался этот злосчастный журнал. И Эльза не устояла, влюбилась в фотографию. Такой мужественный мальчик, получил травму, но не ушел, продолжал играть. И выиграл. Это все Эльза в том журнале прочитала, на это ее знания русского хватило. А вот понять то, что на обложке не мальчик, а совсем даже наоборот, она не смогла. Не настолько хорошо Эльза знала язык. Разумеется, она нашла в журнале мое имя, немного удивилась, но решила, что в русском языке имя «Наташа» может быть и у мальчика. В самом деле, называют же девочек и «Саша», и «Женя». Почему бы и мальчика не назвать «Наташа». Может, есть у русских такой неизвестный ей обычай.

А еще Эльза вычитала в журнале, что вся наша команда «Зоопарк» награждена путевками в «Артек». И я нахожусь тут, совсем недалеко от нее. Поскольку скрываться никто из «Зоопарка» и не думал, Эльзе довольно легко удалось найти моих мальчишек. Только меня ей найти не удалось. А все потому, что она не там искала. Эльза искала меня в корпусе мальчиков, а я спал в соседнем, с девочками. И только за два дня до конца смены Эльзе случайно повезло. Она меня на улице встретила. В платье.

Сначала Эльза подумала, что обозналась. Потом решила, что это не я, а моя сестра. Эльза еще раз внимательно изучила статью в «Пионере». В ней упоминались мои братья, но Эльза неправильно перевела с русского фразу, где было про них написано. Так что она решила, что у мальчика с обложки действительно есть сестра. Поэтому-то она и не подошла ко мне в лагере, а просто следила издалека. Эльза надеялась, что я выведу ее на моего брата.

И лишь вернувшись домой, в Германию, Эльза узнала о своей ошибке. Она пошла с журналом в школу, к своей учительнице русского, и там с ее помощью получила адекватный перевод статьи.

Узнав, что она влюбилась в девчонку, Эльза сначала растерялась. А потом… а потом обрадовалась. Мальчишку она бы не решилась пригласить приехать в гости. А вот девчонку вполне могла. Ну, она и сделала это. О том, что ее странная влюбленность выльется в широкомасштабную международную акцию, Эльза и не предполагала.

Как бы там ни было, но я приехал. Живу я, естественно, в комнате Эльзы. Спим мы с ней, правда, в разных кроватях. На правах хозяйки Эльза уступила мне свою кровать, а сама спит на раскладушке. И постоянно предпринимает попытки сблизиться со мной, никуда ее влюбленность не делась. Бестолковая она. Совсем девчонка. Ничего не понимает.

Мы же с ней теперь кто? Мы – символы! Нас по телевидению показывали, в газетах про нас писали. Теперь вот еще и выпуск плакатов на тему горячей дружбы СССР и ГДР планируется. Мы с ней должны, обязаны быть идеалами. Ну как застукают нас? Я ведь ничуть не сомневаюсь, что Штази за нами постоянно приглядывает. Взлетели высоко, падать будет больно. За такую аморалку запросто и из пионеров выпрут. Если бы еще парень с девчонкой, могли бы сделать вид, что ничего не заметили. Но две девчонки… Скандал! Конфуз! А эта дурочка ничего не боится. Лезет и лезет. Раскладушку свою вплотную к моей кровати пододвинула, ночью меня за руку держит.

Вчера и вовсе Эльза номер отмочила. Блин, я еле отбился от нее. Пошел я в ванную душ принять. Специально при Эльзе демонстративно собрал полотенце, чистое белье, купальный халат. Чтобы, значит, у нее повода не было зайти ко мне и принести то, что я «забыл». Думаете, ее это остановило? Ничуть не бывало! Она все равно придумала повод и, едва я влез под воду, приперлась – принесла мне какой-то особенно хороший французский шампунь. А сама так и зыркает глазами! С трудом я ее за дверь вытолкал, она все порывалась мне спинку потереть.

Хуже всего то, что Эльза тоже мне нравится, симпатичная она. Меня только чувство долга перед Родиной удерживает. Ну, не имею я никакого права так рисковать. А так, если бы не мой План, плюнул бы я на все и разрешил Эльзе потереть мне спинку. Или что она там хотела потереть. Да все бы разрешил. Собственно, я и так чуть было не разрешил, я же ведь тоже не железный, мне тоже хочется. И я не думаю, что Штази следит за мной даже в ванне. Наверное, в ванне было можно. Только вот разреши я один раз – и Эльза не остановится. Полезет потом и в комнате. А вот там уже опасно…

…С конца января я начал ходить в школу. Все же три месяца – слишком долгий срок для того, чтобы можно было столько не учиться. Поначалу предполагалось, что пойду я в советскую школу, такая в городе была, пусть и всего одна. Там учились дети советских офицеров из расквартированных в пригородах частей. Но отец Эльзы попросил меня пойти в школу немецкую, в один класс с Эльзой. Ему звонили из Берлина и неофициально намекнули, что так будет лучше по неким загадочным политическим мотивам. С Москвой этот вопрос согласован, Москва не возражает. И еще Курту намекнули, что если я поучаствую в каком-нибудь школьном мероприятии – соревновании там или концерте каком, так это будет и вовсе замечательно.

Школьную форму мне купили родители Эльзы. Все равно дома она мне будет не нужна, и я оставлю ее тут. Так что впоследствии эта форма достанется Эльзе. А пока я немного похожу в ней, за пару месяцев сильно я ее не уделаю.

Школа была, как я уже говорил, языковая, с уклоном в русский язык. В ней даже уроки по географии и биологии велись на русском. Но все же это была немецкая школа для немцев. Так что из всех уроков, кроме географии с биологией, относительно уверенно я чувствовал себя лишь на физкультуре. Там учитель мог и жестами командовать. Хорошо, что я догадался взять с собой основные из своих собственных учебников. Мы с Эльзой сидели за одной партой, я открывал ее и свой учебник примерно на одном месте (по картинкам находил), сравнивал два текста и так кое-как, с пятого на десятое, понимал учителя. К счастью, устных ответов от меня никто не требовал. И от всяких там диктантов-сочинений я был освобожден, а то быстро нахватал бы там шестерок.

Зато местные ребята получили в моем лице живого собеседника, для которого русский язык – родной. Эльза вон всего месяц прожила рядом со мной, так она за этот месяц стала гораздо лучше говорить. По просьбе директора школы, общаясь со сверстниками, я по возможности говорил по-русски, переходя на немецкий только тогда, когда меня не понимали.

И я снова, как в старое доброе время, начал тут читать вслух. На уроках русского языка я читал небольшие рассказики из специальной книжки для чтения. Была тут такая, что-то вроде приложения к учебнику русского. Читать так, как я, не могла даже учительница. Все же русский был для нее иностранным, а для меня он был родным.

Но гораздо больше, чем рассказики из этой книжки, ребятам нравилось, когда я читал что-то свое. К сожалению, сказку про Федота я им прочитать не мог. Они бы не поняли, слишком много незнакомых слов и слишком много нашего национального юмора. Я читал басни Крылова. Это было вполне доступно пониманию немецких школьников. Сильное впечатление произвела на них басня «Волк и ягненок». Особенно когда я прочитал ее во второй раз, после того как класс с помощью учительницы разобрал и выписал встречавшиеся там незнакомые слова…

Глава 43

В середине февраля к нам в гости на неделю приезжал из Берлина дед Эльзы и отец Курта – Ганс. Старый солдат, танкист, воевавший на Восточном фронте с июня 41-го и потерявший на Курской дуге ступню левой ноги. Он приехал специально познакомиться со мной.

Ганс служил в 4-й танковой армии, дослужился до унтерфельдфебеля и стал командиром танка. Он был в числе тех, кто утром 22 июня пришел на нашу землю. Он форсировал Западную Двину, участвовал в прорыве «Линии Сталина», драпал из-под Москвы. И это он убил моего деда на Курской дуге.

Несмотря на все это, никакой злости к этому хромому старику я не чувствовал. Он был солдатом и воевал за свою Родину. Ему просто не повезло с правителем. Как это бывает, я прекрасно знаю по себе. Пожалуй, сейчас в нашей стране правит последний нормальный человек. Дальше с каждой сменой хозяина Кремля все будет только хуже и хуже.

Удивительно, как это бывает. Он был врагом, врагом, которого в 41-м я бы без колебаний пристрелил, если бы мог. А стал другом. А те, что сейчас числятся друзьями, кем станут они? Шамиль Басаев, например, сейчас обычный советский школьник. Наверное, даже октябренок. Но кем он станет?! Нет, мне нельзя останавливаться! Я пройду весь намеченный путь и не допущу!

Когда Ганс узнал, что один мой дед тоже был на Курской дуге да так там и остался навеки, то он… он извинился передо мной. Не просто извинился. Ганс не поленился встать, поклонился мне и попросил прощения за все то, что они тогда натворили.

Потом мы ужинали. Гансу очень понравились сибирские пельмени. Настолько понравились, что я даже стал беспокоиться о его здоровье, ведь пельмени он запивал шнапсом. Но Ганс был старым воякой крепкой закалки. Пельмени под шнапс шли очень хорошо, и, когда вторая бутылка опустела более чем наполовину, Ганс разговорился.

Слегка заплетающимся языком он рассказывал мне про войну, про то, как это было страшно. Я, правда, понимал не больше половины того, что он говорит, но Эльза помогала и кое-как переводила трудные места.

Затем Ганс в своем рассказе плавно перешел на Гитлера. О том, как люди верили ему и шли за ним. И как потом пришли к апрелю 45-го. Курт, со своей стороны, тоже кое-что рассказывал. Надо же, как интересно. Оказывается, отношение немцев к Гитлеру в 70-х годах чем-то похоже на отношение русских к Горбачеву в 10—20-х годах грядущего века. Обоих считают последней сволочью и придурком. Оба начинали вроде бы правильно, люди доверяли им. А потом оба свернули куда-то совсем уж не туда, и оба по факту угробили свои страны. Только если Гитлер просто ошибался и сам верил в то, что говорил, то наш-то был совершенно откровенным предателем. Все-таки какой бы сволочью ни был Гитлер, но тот факт, что он до конца оставался в Берлине и ответил за все содеянное собственной головой, вызывает у меня уважение. Я не верю, что он не мог сбежать на груженном золотом корабле. Наверняка мог. Но не стал. Остался. Наш же Меченый… тьфу, вспоминать противно. Одно слово – гнида.

Когда закончилась вторая бутылка, Ганса, наконец, развезло. Он попросил меня спеть. Выяснилось, что ему очень нравятся русские песни. Курт снял со стены висевшую там гитару и стал довольно умело подыгрывать мне. А я пел. Больше всего Гансу понравилась песня «Степь да степь кругом». Ганс сначала расплакался, а потом заснул…

…Вопрос с моим возможным участием в каком-либо школьном мероприятии также удалось решить. Я совершенно случайно увидел висящий в холле нашей школы небольшой плакат, оповещавший о скором начале математической олимпиады ГДР. И всем желающим школьникам предлагалось принять в ней участие. Чем не соревнование? Правда, я иностранец, но я ведь временно зачислен в немецкую школу. Наверное, мне можно участвовать? И я обратился с этим вопросом к Курту. Тот, подумав, сказал: не видит никаких препятствий.

Единственный вопрос возник, когда выяснилось, что самой младшей возрастной группой были восьмиклассники, а я пока еще учился в седьмом классе. Но я сказал, что это не страшно, я и в группе восьмиклассников могу идти. За мной к этому времени уже числилось столько талантов, что еще одному никто не удивился. Мальцева еще и математик? Ну, так это ведь Мальцева!

В том, что на олимпиаде я не опозорюсь, у меня не было никаких сомнений. Прошлым летом я, на всякий случай, прочитал школьные учебники математики, геометрии, физики и химии до десятого класса включительно. Освежил, так сказать, знания. Это чтобы мне в школе меньше времени приходилось тратить на домашние задания. А будущим летом я планировал перейти и к вузовским учебникам. Так что в объеме советской средней школы математику я знал на «отлично» и вполне мог померяться знаниями даже с лучшими немецкими восьмиклассниками.

Неожиданностей не случилось. Я легко выиграл районную, а потом и городскую олимпиады и занял первое место в младшей группе по городу Карл-Маркс-Штадт. И это было моей ошибкой! Нельзя было занимать первое место. Нужно было занять хотя бы второе. А я не просчитал заранее последствия такой своей победы и вляпался.

Заняв первое место в городе, я автоматически проходил в финал ГДР, который должен был проходить в Берлине. Вот если бы я занял второе место, меня можно было бы по-тихому отодвинуть в сторонку под благовидным предлогом и в Берлин не послать. Но чемпион города просто обязан участвовать в финале, не послать меня в Берлин было немыслимо. Ради того, чтобы я принял участие в финале олимпиады, мне даже увеличили на десять дней срок моего пребывания в ГДР. Не понимаете, в чем проблема? Поучаствую в финале и уеду домой? Все не так просто.

СССР и ГДР – равноправные союзники. Совершенно равноправные. Вот только СССР чуть-чуть немного равноправнее. Думаю, понятно, почему. А я к тому же еще и символ советских пионеров, лучший во всем, за что берусь. А это, между прочим, огромная ответственность.

Накануне моего отъезда в Берлин, когда я собирал вечером чемодан, зазвонил телефон. Курт привычно взял трубку, представился, а затем молча передал трубку мне. Это звонил Андрей Степанович, человек из советского посольства в Берлине, который был моим куратором. Это он с советской стороны организовывал все мероприятия с моим участием на территории ГДР. И он дал мне политическую вводную.

Если бы я сидел себе в Карл-Маркс-Штадте, то тут я мог бы вполне спокойно проиграть с треском математическую олимпиаду. Этот город далеко не самый крупный и важный в ГДР. Мой проигрыш тихонько замяли бы. Но финал олимпиады ГДР в Берлине – это совсем другое дело. Он неминуемо будет освещаться в центральных газетах, ничего замять не получится. А образец советских пионеров должен быть образцом во всем. Проигрывать я не имею права.

В общем, Андрей Степанович объяснил мне, что если я займу на олимпиаде второе место, то это будет воспринято в Москве совершенно безо всякого понимания. А любое место ниже второго – с неудовольствием. Зато первое место встретит самое горячее одобрение среди, как выразился Андрей Степанович, «руководящих работников, занимающих весьма ответственные посты». И меня завалят плюшками и пончиками до самой макушки.

Вот так. О-хо-хо! Во что же это я вляпался-то, а? Ну, Эльза, и заварила ты кашу! Что улыбаешься, колбаса? Это ведь с тебя все началось…

Глава 44

– Здравствуйте.

Большой т-образный стол. Два ряда стульев по бокам стола. На столе – письменный прибор, стеклянная пепельница и лампа с зеленым абажуром. Обшитые деревом стены. На полу – красная ковровая дорожка. Все окна плотно зашторены, горит яркий свет. За столом, на одном из стульев возле «ножки» буквы «Т», сидит хорошо знакомый мне по фотографиям в газетах и по телепередачам пожилой человек.

– Здравствуй, Наташа. Проходи, садись.

Удивительно, но я совсем не волнуюсь. Спокоен, как сытый удав. Мне не страшно. Перегорел уже, должно быть. А ведь когда неделю назад, в берлинской гостинице, я услышал в телефонной трубке голос этого человека, то чуть не подавился собственным языком. Вот, оказывается, кого Андрей Степанович называл в тот раз «руководящими работниками»! Разговор у нас тогда вышел довольно коротким, он всего лишь поздравил меня с победой в олимпиаде и попросил навестить его в Москве.

Я подошел к столу, отодвинул один из стульев и уселся на него. Не прямо напротив своего собеседника, а чуть вбок, поближе к двери. Сложил перед собой руки на столе и жду. Что дальше?

– Чаю хочешь?

– Хочу.

Буквально через пару десятков секунд после отданного по телефону распоряжения в боковую дверь вошел человек в штатском, молча поставил на стол два стакана чая в подстаканниках, вазочку с сахаром и тарелку с печеньем, а затем так же молча удалился туда, откуда пришел.

– Удивлена приглашением?

– Мягко сказано. Можно задать вопрос?

– Спрашивай.

– Это Его кабинет?

– Да. Тут все осталось так, как было при Нем. Даже кукурузник не осмелился ничего тронуть.

– Никогда не думала, что когда-либо попаду сюда. Так что вы хотели?

– Поблагодарить тебя за отлично выполненную работу. И еще поближе познакомиться с самым известным пионером страны.

– Вы сами сделали меня такой.

– Не скромничай. Тот знаменитый хоккейный матч видели миллионы, даже я смотрел выжимку. Ты получила известность после него, я тут ни при чем.

– А вы потом добавили.

– Это все Эрих. Его идея. И она сработала! Уже есть первые результаты. Мне доложили, что за последние два месяца количество писем из ГДР в СССР и из СССР в ГДР выросло почти втрое. Цензура зашивается.

– Да, письма. Мое больное место.

– Почему?

– Мне скоро жить будет негде. Почтальонша с почты тащит мне письма отдельно. То есть сначала всему дому, а потом новой ходкой – мне. Иначе унести не может.

– Ничего, скоро переедешь.

– Перееду? Куда?

– В новую квартиру. На проспекте Калинина.

– Новую квартиру? Но… мы же не нуждающиеся. Мы даже в очереди не стоим, у нас две комнаты на четверых.

– Не строй из себя дурочку. Все ты понимаешь. На тебя три папки материала уже собрали.

– 5-е управление?

– Это не я сказал – ты. Так вот, мне тут недавно бумажку интересную показали. Провели экспертизу твоей книжки. Сподобились, наконец-то! Козлы. Там десятки мест с двойным, а то и с тройным смыслом. И есть очень спорные моменты. Наивные дурочки так не пишут.

– Теперь книгу запретят?

– Невозможно. Нельзя запрещать книгу Мальцевой, лучшего друга пионеров ГДР и члена Совета пионерской дружины Москвы.

– А членом совета-то я когда успела стать?

– Сегодня. Noblesse oblige. Тебе известно такое выражение?

– Да.

– Это не все еще. Также сегодня вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР. Ты награждаешься орденом Дружбы народов. За огромный вклад, ну и так далее. Сама потом в «Пионерской правде» почитаешь, там напишут. Поздравляю.

– Спасибо, конечно, но, по-моему, орден – это уже перебор. Ведь я ничего, совсем ничего не сделала. Просто публично прочитала несколько раз полстраницы текста, который для меня сочинили. И все!

– Это не так. Эрих был прав. То, что ты там читала – самая вершина айсберга. В операции были задействованы сотни людей из Штази и КГБ. Знаешь, сколько человек охраняли тебя в ГДР?

– Думаю, человек двадцать. Но я ни разу никого не заметила.

– Неудивительно, что не заметила. А охраняли тебя больше трех сотен человек.

– Зачем так много?

– Чтобы тебя не убили. А в воздухе твой самолет на всем протяжении полета и туда и обратно сопровождали советские истребители.

– Бред. Кому я нужна? Зачем убивать безобидную девчонку? Да еще и сбивать ради этого полный людей пассажирский самолет? По-моему, это паранойя.

– Насчет самолета я согласен с тобой. Не стал бы его никто сбивать. Истребители нужны были не для охраны.

– А для чего?

– Наташа, в ГДР на тебя было совершено два покушения. Один человек погиб, спасая тебя.

– Покушения?!! На меня?! Но…

– Основной целью твоей поездки было вовсе не чтение той бумажки. Хотя и это нелишнее. Основной целью было как раз спровоцировать врагов напасть на тебя. Это была ловушка. Ты стала сыром в мышеловке. Именно поэтому и у нас, и в ГДР так раздули это мероприятие. О твоей поездке написали все центральные газеты, тебя несколько раз показывали в программе «Время». И одновременно мы потихоньку шептали в нужные уши о том, какое значение придаем тебе и твоей миссии и как сильно Москва обидится на Берлин, если с тобой что-то случится на территории ГДР. Теперь поняла, для чего был нужен эскорт истребителей?

– Да. СССР выделяет мне истребительное прикрытие, а в ГДР меня охраняют спустя рукава. Небось каких-нибудь двух олухов посадили на самое видное место, изображать мою охрану? Удивительно, как я сама их не заметила.

– Потому, что ты еще больший олух в этом вопросе.

– Почему вы все это мне рассказываете? Разве это не секретные сведения?

– Секретные. Но они уже обо всем догадались. Операция завершена. Покушения на тебя готовились в спешке, из расчета на твою слабую охрану. Поэтому они и провалились. А потом Штази начали копать и раскрутили целую сеть, больше двухсот человек. Ты не заметила, родители твоей Эльзы в последний день, когда ты жила у них, нормально себя вели? Как обычно?

– Ее отец, Курт, показался мне вечером каким-то нервным. А что?

– Один из его замов оказался замешан в эту историю. Его взяли в тот день.

– А сам Курт?

– Пока на свободе. Но Штази продолжают копать, неизвестно, на кого еще они выйдут.

– Ну и дела. Поехала в гости к девочке и неожиданно оказалась в каком-то шпионском боевике.

– Так что орден ты честно заслужила. Он даже в какой-то степени боевой. Ты рисковала, пусть и невольно, своей жизнью и в полном смысле этого слова ходила под пулями. Один выстрел в тебя все же сделали.

– Когда?

– На площади, когда ты поднимала флаг. Но стрелявший в тебя к тому времени уже сам был смертельно ранен, вот и промахнулся. Пуля пробила флаг и ушла выше домов, стреляли из подвала. Тот флаг сейчас – вещественное доказательство.

– Кошмар какой. А сейчас? Здесь меня не попытаются добить?

– В СССР это сделать сложнее. Да и бессмысленно уже. Убивать тебя поздно. И даже если тебя убить, теперь это только упрочит нашу дружбу с ГДР. Они там тоже не дураки, понимают все.

– Хм… Если меня убить – дружба упрочится? Что-то мне это не нравится. Отчего-то мне кажется, что товарищи из КГБ тоже прекрасно умеют стрелять из бесшумного оружия. Так же, как подстраивать автокатастрофы. А еще на меня может упасть с крыши сосулька, или я могу утонуть, купаясь в реке. Хотя нет, в данном случае смерть не должна быть похожей на случайную. Лучше всего меня застрелить.

– Наташа, у тебя слишком богатая фантазия. Не считай меня таким уж монстром.

– Я пошутила.

– Я догадался. Осенью тебе нужно вступить в ВЛКСМ. Можно было бы и сейчас, но этим летом тебе лучше пока оставаться пионеркой.

– Почему?

– В «Артек» поедешь. На все лето.

– На все лето?! Я там умру со скуки за три смены.

– Не умрешь. Тебя туда не отдыхать посылают. Это тебе партийное задание.

– Даже так?

– Именно так. И никакой иронии! Все серьезно. Ты туда работать едешь. Председатель Совета дружины «Артека» – должность как раз по тебе.

– Я так понимаю, отказаться мне невозможно?

– Верно понимаешь. Партия сказала: «Надо». Как пионерка и будущая комсомолка, ты обязана подчиниться. Да, насчет комсомола. Ты знаешь, что для вступления в ряды ВЛКСМ тебе нужны рекомендации двух комсомольцев?

– Знаю.

– Либо вместо этого рекомендация одного члена партии. А я ведь тоже член партии. Ты улавливаешь мысль?

– Мне страшно за психическое здоровье членов приемной комиссии, которые будут читать такую рекомендацию.

– Да, мне тоже хотелось бы посмотреть на их лица в этот момент. Вот, держи. Неизвестно, будет ли у меня еще время встретиться с тобой, потому я заранее отдаю ее тебе. Думаю, проблем с вступлением в комсомол у тебя не будет.

– С такой-то бумагой? Конечно, не будет.

– Пошли дальше. Школу тебе придется сменить. Завтра с утра не уходи из дома, к тебе заедет человек из горкома ВЛКСМ, он поможет тебе с переводом.

– Зачем мне менять школу? Мне нравится моя.

– Нет. Все же есть шанс, что тебя попытаются убить или даже похитить.

– А что, от смены школы опасность снизится?

– Наташа, ирония тут неуместна. Да, опасность снизится. Это особая школа. Официально – самая обычная, общеобразовательная. На самом деле человеку с улицы туда не попасть. Школа неплохо охраняется, хотя внешне это и не заметно. Там учатся дети руководящих партийных и государственных работников. Твой ухажер Никонов тоже там учится.

– Никакой он не ухажер. Просто товарищ.

– Наташа, я же говорил, на тебя уже собрали три папки. Там есть и про твой роман прошлым летом сразу с двумя парнями. Кстати, осторожнее с этим. Ты ведь на виду теперь, тебе теперь многое не подобает. Сразу с двумя лучше не надо, выбери себе одного. И с одним тоже аккуратнее, чтобы дальше поцелуев не заходили. Тебе нельзя.

– Я и до поцелуев не собираюсь доводить.

– Не ври. Я тоже человек, все понимаю. Но тебе действительно нельзя.

– Хорошо. Я все поняла.

– Личные просьбы у тебя есть?

– Просьбы?.. Да нет, пожалуй.

– Замечательно. А чему ты улыбаешься?

– Вспомнила, что так и не смогла объяснить немцам смысл этой фразы: «Да нет, пожалуй». Меня не поняла даже учительница русского языка.

– Согласен, иностранцу трудно это объяснить. Хорошо, Наташа. Если у тебя нет ко мне вопросов, то на этом мы с тобой закончим.

– Мне можно идти?

– Да, иди. Тебя довезут до дома. Еще раз благодарю тебя за отлично выполненную в ГДР работу.

– Спасибо. Так я пошла?

– Ступай. До свидания, Наташа Мальцева.

– До свидания, Леонид Ильич…

Глава 45

Да когда ж ты улетишь-то, зараза?! Что тебе тут, медом намазано? И откуда ты взялась-то в центре Москвы? Пчела. Собака такая. Жужжит и жужжит вокруг меня. Какая-то неправильная пчела. И наверняка она умеет делать только неправильный мед. Нет, чтобы в Александровский сад слетать. Там клумбы с цветами есть. Она же, гадина, вокруг меня вьется. Пользуется тем, что я сейчас отогнать ее не могу.

Да что там отогнать, я и пошевелиться не могу. Даже если эта мерзкая пчела сейчас сядет мне прямо на нос и укусит, то и тогда у меня не будет права шевелиться. Укус пчелы – не оправдание. Шевелиться мне нельзя ни при каких обстоятельствах. Мне даже моргать рекомендовано пореже.

Я стою возле Могилы Неизвестного Солдата и изображаю из себя статую. На мне новенькая, специально для этого дня пошитая парадная пионерская форма, на груди мой орден, через плечо красная лента, на руках белые перчатки, на левом рукаве пришиты четыре звездочки – знак члена Совета дружины города. А левой рукой я держу за древко знамя пионерской дружины Москвы.

Ага, улетела наконец-то. Вот и славно. По-моему, к Мишке полетела, теперь его кошмарить будет. Хочется посмотреть, как он там, но нельзя. Не то что повернуть голову, глазами косить нельзя. Мой старый знакомый, Мишка Никонов, тоже тут, рядом, слева от меня, по другую сторону Вечного огня стоит. Он точно так же, как я, одет, только у него вместо юбки брюки, а вместо знамени в руках карабин «СКС». Настоящий, даже с примкнутым штыком. Только незаряженный.

Мы тут с восьми утра стоим столбиками. А снять с поста нас должны только в четырнадцать. Смена не предусматривается сценарием. Сегодня 9 Мая, полчаса назад на Красной площади окончился военный парад, и сейчас там проходят колонны демонстрантов. А минут за десять до начала парада сюда приезжал Брежнев со свитой, венок возлагали. Ильич меня узнал, даже подмигнул мне едва заметно. Он, оказывается, премилый старикан.

Что такое? Какое-то нездоровое шевеление вокруг. За последние десять минут число неспешно прогуливающихся вблизи Вечного огня людей чуть ли не удвоилось. Откуда-то наползли. Причем в большинстве это парни лет двадцати пяти – тридцати. Некоторые, правда, с девушками. И хотя все они одеты в штатское, у меня отчего-то нет никаких сомнений в том, что форма у них есть, просто они редко надевают ее на работу. На пределе видимости замечаю, как пара милиционеров (в форме) заворачивают группу граждан с цветами в обход. Так-так-так. Кто теперь приедет?

Еще минут через десять, когда концентрация вблизи Вечного огня подтянутых людей в штатском стала уже неприлично высокой, подкатил здоровенный автобус с надписью «Интурист» на борту. И из него высыпала толпа разномастно одетых людей различной степени упитанности. Ведомая миловидной девушкой, рыхлая толпа целеустремленно направилась к нам с Мишкой. Когда они подошли поближе, я уверенно опознал в издаваемых толпой звуках английскую речь. Ага, проклятые буржуины пожаловали. Американцы, наверное. Как-то просочились сквозь железный занавес.

Нас с Мишкой пофоткали, сделав на группу, наверное, не меньше пары сотен снимков. Заметил, как ловко «случайные прохожие» старались не попасть никому в кадр. Если же это сделать было невозможно, то они либо отворачивались, либо сморкались в здоровенные белые платки (у всех – одинаковые) до тех пор, пока коварный буржуин не опускал свой шпионский девайс.

Наконец фотосессия завершилась, и буржуины потянулись вслед за своей предводительницей (красивая!) в сторону Красной площади. Не иначе к Мавзолею. А роящиеся последние полчаса вблизи нас с Мишкой молодые люди внезапно потеряли всякий интерес к Вечному огню, зато все как один почувствовали острое желание пойти почтить память вождя мирового пролетариата…

О, еще отряд. Отлично, сейчас можно будет пошевелиться. Хоть чуть-чуть согреюсь. Холодно, блин. У меня уже зубы стучать начали. Мы же тут с восьми утра торчим неподвижно. А 9 мая – это далеко не лето. Сейчас градусов пятнадцать всего, и ветерок еще дует. Хорошо хоть дождя нет. Мишке проще, на нем штаны (он, гад, там под них еще и треники надел, я заметил). А у меня коленки голые. По-другому нельзя – такая форма. Вернусь домой – сразу в ванну полезу. Греться.

Наконец вышедший вперед юный пионер оканчивает свою небольшую речь и вскидывает руку в пионерском салюте. Вслед за ним руки поднимают и стоящие за его спиной пара десятков мальчишек и девчонок. Ребята честно стараются, но все равно салют получается у них не слишком синхронным.

Но нам с Мишкой так нельзя. Мы – парадная витрина. У нас все должно быть идеально. Поэтому я внимательно смотрю на специально для этой цели прогуливающегося невдалеке пожилого дядечку. Когда дядечка неловко роняет на землю пачку «Беломора», я резко вскидываю ко лбу свою правую руку. И опускаю ее точно в тот момент, когда дядечка подбирает с земли свой «Беломор». На Мишку я при этом не смотрю, и так знаю, что он все делает точно так же. Мы с ним этот маневр два дня отрабатывали. Зато со стороны, наверное, красиво. Синхронные движения, причем не глядя друг на друга!

Пионеры колонной удаляются в сторону Мавзолея, а я вновь принимаюсь отсчитывать секунды. Черт, да когда же закончится-то эта пытка? Холодно ведь!

Новый автобус. На этот раз не «Интурист», просто белый автобус. Кто теперь приехал? Опа! Пионеры. В до боли знакомых голубых галстуках. Немцы, что ли? Так и есть. Когда они подходят поближе, я слышу знакомую немецкую речь.

Хе, узнали меня. Что и неудивительно. Еще бы не узнали, плакаты о советско-германской дружбе в каждой школе ГДР висят. С моей физиономией, естественно. Про это мне Эльза написала. Она тоже получила свой кусок пирога и теперь расхлебывает последствия своего дурацкого письма. Ей теперь тоже проблема выйти на улицу. Ее все узнают, она ведь тоже на плакате рядом со мной нарисована. Мы там с ней рядом стоим, улыбаемся и обнимаемся. Чуть ли не целуемся.

Кстати, эту интриганку Эльзу я все же поцеловал, как ей и хотелось. В губы. Крепко. И совершенно безопасно. Никто аморалку не пришьет, если узнает. Потому что и так все знают. Как это? А вот так! Чтобы надежно спрятать вещь, нужно всего лишь положить ее на самое видное место. Поэтому поцеловал я Эльзу при десятках свидетелей и даже под прицелом нескольких фотокамер. И фотография того момента, когда мы с ней целуемся в десны во время прощания в берлинском аэропорту, впоследствии даже была напечатана в нескольких газетах, как в ГДР, так и у нас. В конце концов, почему Брежневу с Хонеккером можно, а нам с Эльзой нельзя, а?..

Глава 46

– Сашка, куда ты льешь столько? Он подумает, что меня крокодил покусал.

– Да ладно. Замотаем получше, вот и все. Зря я, что ли, вчера за ней в такую даль ездила? Мне ее еще и давать никак не хотели, все спрашивали, зачем она мне. Одна бабка меня даже за ведьму приняла, представляешь?

– Неудивительно. Нечасто к ней, наверное, являются девчонки и просят нацедить баночку свежей куриной крови.

– Зато смотри, как здорово получилось! Нужно бинт снимать, чтобы понять, что на самом деле никакой раны у тебя нет. Ты только хромать не забывай.

– Да я вообще при нем вставать не буду. На диване полежу.

– Наташ, а может, не надо, а? Все-таки мне как-то неудобно. Ты же моя лучшая подруга, почти сестра. А я такую свинью тебе подкладываю. Некрасиво.

– Сашка, не дури! Мы же договорились! И никакую не свинью. Наоборот, ты мне услугу оказываешь. А то я уже и не знаю, что с ним делать. Отмазки придумывать с каждым днем становится все труднее и труднее.

– А зачем придумывать? По-моему, он очень симпатичный. И веселый.

– Веселый – то да, согласна. И умный, и добрый, и хороший, и все-все-все. Но это ты в него втрескалась по уши. Ты, а не я! Я его не люблю. А он лезет со своими ухаживаниями. Помоги, Сашка! Спаси меня от него!

– Так я как бы совсем и не возражаю, даже наоборот. Просто уводить парня у лучшей подруги – свинство. По-моему так. Мне стыдно.

– Сашка! Не уводишь ты моего парня! Нет у меня парня, пойми! И не нужен он мне. И если он станет твоим парнем, то я буду лишь рада. Тем более что тебе и самой этого хочется.

– Хочется, конечно. Он такой, такой…

– Понятно, не продолжай. Все, Сашка, десять минут осталось. Он сейчас придет, всегда вовремя приходит. Быстро убирай банку с кровью и готовься.

– Готовиться?

– Тебе ведь наверняка нужно попудрить носик и подкраситься.

– Ой, верно! Спасибо, Наташ! Ты лучше всех!..

…Фу, ушли, наконец-то! Мне-таки удалось сделать это! Я отправил с Мишкой Никоновым в кино Сашку вместо себя. У Мишки сегодня день рождения, ему четырнадцать лет исполнилось. И пришлось мне согласиться сходить с ним в кино. Ну никак нельзя было отказать ему в такой день. Мишка ведь действительно отличный парень. Только вот хочет он от меня большего, чем быть просто моим товарищем. А я не могу. Не могу я с парнем! Потому и пришлось мне разработать хитрую комбинацию, как сосватать ему мою Сашку. Все почти как в фильме было: «жених согласен, родственники невесты согласны, осталось уговорить невесту». Только в нашем случае в роли невесты выступал Мишка.

Ай-ай, Миша, какая жалость! Я случайно наступила босой ногой на папину бритву, вот и порезалась. Нет, ничего серьезного, само заживет. Но идти в кино сегодня я никак не могу. А билеты-то пропадут, жалко их. Зато смотри, ко мне тут подруга в гости пришла. Да вы ведь знакомы, это Сашка. Своди ее в кино. Чтобы билеты не пропали. Нет-нет, я не обижусь ничуть. Идите в кино смело, а я пока на диванчике полежу. Идите, идите. И с днем рождения тебя, Миша. Поздравляю.

Сашка довольна. Она действительно в Мишку этой весной влюбилась. Вчера она специально за куриной кровью в деревню ездила, чтобы моя повязка достоверно выглядела. А сегодня с утра с банкой крови ко мне приехала, переманивать моего ухажера. Сашке теперь ко мне на метро приходится ездить, нам новую четырехкомнатную квартиру на проспекте Калинина дали, как мне тогда Ильич и обещал.

Ради Мишки она сегодня свою самую короткую юбку надела. А еще выпросила у меня мои новые французские колготки. Мне не жалко, я все равно их носить не собирался, это мне Эльза их прислала в подарок. Вид у Сашки в короткой юбке и нейлоновых колготках получился изумительный. Такие ножки! Мишке ни за что не устоять. Я бы точно не устоял. Очень завидую ему, мне тоже хочется в кино с такой девчонкой. Но увы. Нельзя. Да и Сашка, пожалуй, не поймет. Она-то нормальная девчонка, а не как я. В Мишку вот втрескалась.

Никонов с Сашкой этой весной познакомились, пока я ездил крепить дружбу с ГДР и работать приманкой для киллеров. Мишка откопал в библиотеке номер «Пионерки» шестилетней давности, где писали про мою классную библиотеку, и решил узнать, что с этой библиотекой стало. Приперся в мою старую школу, нашел мой бывший класс и дал всем чесу. Мальцева собирала, Мальцева ремонтировала, Мальцева вам все сделала, а вы… а у вас… Как же, Мишка же у нас членом Совета дружины Москвы тогда был. Быстро собрал экстренное заседание Совета дружины школы и всех там построил, включая пионервожатую Людочку.

А потом Мишка уже на городском уровне вылез с инициативой взять на вооружение мой опыт по спасению старых книг. Мальцева смогла – почему другие не могут? Он даже на прием к первому секретарю московского горкома комсомола ходил с этой своей идеей. Тому мысль понравилась. Про меня и мою поездку в ГДР тогда взахлеб писали все советские газеты. И предложение кинуть клич по всем московским школам создавать классные библиотеки, как Мальцева, очень удачно вписывалось в общую картину.

Зачем Мишка все это придумал? Знаете, мне кажется, что это он таким вот экстравагантным способом продолжал за мной ухаживать. Совсем поглупел со своей любовью. Очень надеюсь, что Сашке удастся перетянуть его на себя. А то мне уже как-то надоело каждое утро находить на своей парте гвоздичку. Мы ведь с Мишкой теперь в одном классе учимся.

Инициатива, как известно, наказуема. Никонова назначили куратором проекта «Вторая жизнь книги», раз он сам с ним вылез. И Мишка пару месяцев мотался по районным и даже школьным заседаниям Советов дружин и проводил там накачку. Тогда-то он с Сашкой и познакомился. Нужно было написать рекомендации, как именно лучше собирать и учитывать книги. Сам Мишка этого не умел, так как никогда не делал. Я был в ГДР. Но в старой статье про мою библиотеку упоминалась Сашка. Вот Никонов и разыскал ее, вытряс из нее подробности того, как мы чинили и регистрировали книги, а заодно, мимоходом, влюбил в себя.

Кстати, как мне кажется, сам Мишка тогда и не заметил, что Сашка в него влюбилась. Во всяком случае, летом в «Артеке» он не прекращал своих попыток добиться от меня взаимности. Мишка тоже в «Артек», как я, ездил на три смены. И, как я, был членом Совета дружины. Вернее, он был членом, а я председателем. По-моему, тут не обошлось без вмешательства Ильича. Таким образом тот, в меру своего понимания, помогал мне.

Впрочем, Мишка действительно сильно помог. Не знаю, что бы я делал без него. У меня ведь совсем не было опыта подобной работы. Верите, я за первую смену ни разу так и не искупался в море! Некогда было. Прав был Ильич, когда говорил, что я в «Артеке» не соскучусь. И действительно, я там не соскучился. Не до того мне было. И очень здорово, что рядом всегда был Мишка, который помогал и объяснял. Отличный он парень. Если бы только еще эта его нездоровая влюбленность не мешала – совсем было бы замечательно.

Но больше председателем Совета пионерской дружины мне не быть. Потому что я больше не пионерка. В начале сентября меня в комсомол приняли. Я теперь комсомолка. И комсорг класса. Что вообще-то достаточно высокая должность в комсомольской иерархии.

Что, не верите? Вы считаете, подумаешь, комсорг класса. Тоже мне, должность великая! А вот и должность! Школа-то, где учусь я теперь, совсем необычная. Тут детишки таких людей учатся, что о-го-го! И Мишка Никонов со своим папой – кандидатом в Политбюро ЦК не так уж сильно и выделяется. Кое у кого в нашем классе имеются папы и дедушки не меньшего калибра. Быть у них комсоргом очень престижно. А из комсоргов класса нашей школы прямая дорожка в московский горком. Скорее всего, туда я и пойду после школы. Ведь я знаменитость уже даже не всесоюзного, а мирового уровня. Мне даже из капстран иногда письма приходят. Пару недель назад из Японии письмо пришло. Я его до сих пор не прочитал. Никак переводчика с японского не найду.

Хотя больше всего, конечно, наши, советские, мне пишут. И немцы примерно вдвое реже. Причем чуть ли не на четверти всех приходящих из ГДР писем наклеена марка с моим изображением. У меня таких марок уже сотни две скопилось. Весной они там выпустили серию из четырех почтовых марок о советско-германской дружбе. На одной марке изображен памятник советскому воину-освободителю в Трептов-парке, на другой – памятник Эрнсту Тельману в Москве, на третьей – пожимающие друг другу руки Брежнев и Хонеккер, ну, а на четвертой понятно кто. Эльзу там с такими смешными косичками нарисовали!

А еще я, похоже, попал в любимчики нашего звездоносного Вождя. Честное слово, это само собой вышло. Но теперь Ильич явно следит за мной издалека. В тот день, когда меня принимали в комсомол, он позвонил мне домой по телефону и поздравил с комсомольским билетом и заодно с новосельем. Спросил еще, как прошла процедура приема.

Как прошла? Нормально прошла. Когда секретарь комсомольской ячейки школы увидел, кто именно подписал мне рекомендацию, он уронил на пол графин с водой, а потом пытался налить себе в стакан из медного колокольчика. Естественно, вопросов ко мне не было. С такой рекомендацией даже если бы я на собрании разделся догола, обмазался красной краской, залез на стол в президиуме и начал бы там танцевать, выкрикивая матерные песни и периодически прихлебывая водку прямо из горлышка бутылки, то меня… все равно приняли бы в комсомол единогласно…

…На следующее утро Сашка прибежала ко мне пораньше, благо это было воскресенье. Довольная просто до безобразия. Мы с ней пошли выгуливать Хрюшу, и Сашка целый час рассказывала мне о том, как вчера она с Мишкой ходила в кино. Как он в темноте взял ее за руку, как потом они гуляли вдвоем по Москве. И как потом целовались в Сашкином подъезде. До этого Сашка с мальчишками еще никогда не целовалась и сейчас вываливала на меня свои впечатления от этого процесса. Вкратце – ей очень понравилось.

О том, что Мишке понравилось тоже, я узнал на следующий день в школе. В этот день на моей парте не оказалось привычной гвоздички, Мишка выглядел виновато и избегал смотреть в мою сторону. Чтобы он так не казнился, я отловил его на большой перемене и все ему рассказал. Про куриную кровь, про Сашку и про то, что я сам всю эту комбинацию и придумал. Потому что мне было жалко влюбленную Сашку, которая мне почти сестра. Вроде бы Мишка после разговора чуть утешился и согласился быть мне просто товарищем. Фух, победа!

Только вот оказалось, что радовался я преждевременно. В среду я заметил, что Мишка что-то слишком долго обсуждал с моим соседом по парте, Маратом Синявиным. Насколько я знаю, раньше они вроде бы не дружили, а тут даже после уроков вместе ушли. А в четверг…

В четверг утром Маратик пришел в школу каким-то слишком возбужденным. Плюхнулся на свое место рядом со мной, помялся, повозился, покраснел ушами. А потом открыл свой портфель, порылся в нем и с донельзя смущенным видом выудил оттуда слегка помятую белую гвоздичку. Которую и положил на парту передо мной…

Глава 47

– А может, все же потанцуем?

– Миш, не начинай снова, а. Ты ведь знаешь, я ненавижу танцы.

– Странная ты, Наташ.

– Ты мне это уже говорил. Много раз. Как там у вас с Сашкой?

– Нормально все. Она что, не рассказывает тебе?

– Почему, рассказывает. Просто от тебя хотела услышать. Так вы вдвоем решили на «Серп и Молот» пойти, да?

– Угу. Мне ведь еще полтора года до армии, а в институт без стажа нельзя. У меня же нет золотой медали. Это ты у нас круглая отличница. Да и папа хочет, чтобы я поработал до армии.

– Кем работать думаешь?

– Токарем, конечно. У меня ведь третий разряд есть. Поговори с отцом, может, он меня к себе в цех возьмет?

– Ладно, поговорю. Свадьба-то когда?

– Думаешь смутить меня? Не на того напала. Следующим летом играть решили, как раз перед тем, как мне в армию уходить. А то мало ли… вдруг не дождется.

– Дождется. Сашка не такая, я ее знаю. И она без ума от тебя. Как в гости придет ко мне, так все разговоры только о ее ненаглядном Мишеньке.

– Спасибо, Наташ. Я тоже люблю ее. А ты куда поступать решила? Или все же в горком пойдешь? Тебя ведь приглашали.

– Нет. Не хочу я в горком. Не лежит у меня душа к партийной карьере. Чувствую, не мое это. Я в институт физкультуры поступать буду.

– Куда?!

– В институт физкультуры.

– Ненормальная. С твоими оценками, знаниями и славой – в институт физкультуры?

– Да, именно так. В институт физкультуры. Вспомни, вся эта слава упала на меня после того матча. Помнишь, как ты мне чуть не забил в самом конце?

– Конечно, помню.

– Я всегда хотела заниматься спортом. А тут эта известность неожиданная. Брежнев еще меня заметил. Он ведь меня просто в приказном порядке вытащил из спортивной школы и сунул сюда. Я совсем не хотела этого. Но теперь шумиха вокруг меня немного улеглась, и я снова могу уйти в спорт. Опять же, Олимпиада скоро.

– Олимпиада? Ты что, думаешь на московской Олимпиаде выступать?

– Да, а что? Я же не зря два года в секцию ходила. Мне совсем немного не хватает до КМС по стрельбе. К 80-му мастера получить реально.

– Значит, это у тебя серьезно? Тогда понятно, почему институт физкультуры.

– Налей мне еще сока.

– Ага, сейчас. Наташ, а у тебя как… в плане личной жизни. Ты не подумай, я не подъезжаю к тебе, у меня Сашка есть. Просто ты мой друг.

– Нет у меня никого. И не было.

– А почему? Ты же такая красивая. По секрету скажу, у нас половина мальчишек в классе на тебя заглядывается. Тебе только намекнуть, очередь выстроится. А ты все одна да одна. Может, тебе помочь чем? Ты скажи, не стесняйся.

– Не надо мне помогать. Хотя за предложение спасибо. С этим вопросом я как-нибудь сама разберусь.

– Просто мне жалко тебя. Ладно, не хочешь, чтобы я помог – навязываться не стану. Пошли лучше к ребятам, чего мы тут сидим?

– Не хочу. Там танцы.

– Так ведь бал же! Конечно, танцы.

– Меня опять танцевать захотят. А я этого не люблю.

– Ты что, собираешься весь вечер в классе сидеть?

– Да, Миша, в классе. Сегодня ведь последний день в жизни, когда мы с тобой еще почти школьники. Кончилась наша с тобой школьная жизнь. Грустно, правда?..

…В институт физкультуры меня без экзаменов приняли. Я ведь золотая медалистка. К тому же у меня золотой значок ГТО, 1-й разряд по пулевой стрельбе и, до кучи, значок «Турист СССР». А в сентябре 77-го, когда у нас начались занятия, меня на первом же комсомольском собрании сразу единогласно выбрали комсоргом курса. Многие еще помнили мое имя, все-таки разрекламировали меня в СССР мощно. Похоже, чисто спортивную карьеру сделать не удастся. Какая-то она все равно получается у меня комсомольско-спортивная.

Впрочем, так, наверное, даже лучше. Мой План близок к завершению. Осталось совсем немного. Минимум – попасть в олимпийскую команду. Но лучше, конечно, получить медальку. Хоть какую-нибудь. Желательно золотую. А вот потом…

Страшно вообще-то. Боюсь я. Чем ближе я к намеченному моменту, тем страшнее мне становится. Ведь можно остановиться, плюнуть на этот План. Прожить нормальную жизнь советского человека. Либо уйти в бизнес. Или даже во власть. Я же могу попытаться войти в окружение Ельцина (пусть даже и через постель) и на буксире въехать в Кремль. Стану каким-нибудь мэром (например, мэром того же Питера). Буду тихонечко пилить бюджет и собирать откаты. И смотреть, как погибает моя Родина. Как всякие козлы, дорвавшиеся до власти, раздирают ее на части.

Нет! Я не остановлюсь. Ниночка! Я тебя помню и спасу. Я не позволю!

А еще хуже не станет? С чего я взял, что если я уничтожу вариант Истории, в котором жил, то станет лучше? Может быть, новый вариант получится еще хуже? А такое вообще возможно? Как-то мне тяжело представить себе вариант Истории, который был бы еще хуже моего. По-моему, еще хуже быть не может. По сравнению с тем, что произошло у нас, даже вариант с Третьей мировой войной не кажется мне таким уж неприемлемым. В конце концов, войну ведь можно и выиграть, верно?..

Глава 48

– Ух! Привет, Наташ. Холодно сегодня. Ты чего такая грустная?

– Болею.

– Болеешь? Что с тобой?

– Да не бери в голову. Простудилась просто. Привезла?

– Простудилась? Температура какая?

– Блин, Сашка, не лезь! Нормальная у меня температура. Ты привезла?

– Да привезла, привезла. Точно нормальная? Дай потрогаю.

– Ох, Сашка, не лезь! Хрюша, ты куда? Тоже температуру мне мерить?

– Хрюша, отстань. Вроде нормальная. А чем ты лечишься?

– Вареньем. Как Карлсон. Доставай.

– Варенье – это хорошо. Это правильно. Ты скажи, если мало. Я привезу. Мама на зиму варенья навертела – хоть купайся в нем.

– Саш, ну не томи.

– А, да. Вот он. Этот козел три цены взял за него. Представляешь? Я бы для себя ни за что не купила. Только тебе. Вот Деточкина на них нет, уродов.

– Я думаю, Саша, Деточкин не спасет. Деточкин тут уже не поможет.

– Почему?

– Потому. Деточкин может одного козла на место поставить. А когда их тысячи… Деточкин – это Дон Кихот. Он не может выиграть. Он проиграл заранее. Нам нужен не Дон Кихот, а Ришелье. Или Берия, он ближе по времени. Вот у них шансы будут.

– Ришелье знаю. А кто такой Берия?

– Нарком НКВД при Сталине. Да ладно, не нужно сейчас. Показывай.

– Во.

– Ой! Я думала, он меньше. Чего здоровый такой?

– Не знаю. Наверное, нужно так. Это же для профессиональной студийной записи микрофон. Потому и дорогой такой. Да еще за три цены. Как тебе денег не жалко?

– На деньги плевать. Деньги – пыль.

– Это потому, что ты сама не зарабатываешь. Папа дает. Он вообще знает, на что ты деньги тратишь? Зачем тебе эта хреновина?

– Знает. Саш, с папой я сама разберусь. Ты вот мне скажи лучше, может… этот твой хмырь…

– Он не мой!

– Хорошо. Может этот вот не твой хмырь достать кассетный магнитофон? Лучше японский.

– Вот так и знала, что спросишь! Иначе зачем тебе микрофон? Нет. Нету у него кассетников. Зато есть катушечные. Говорит, очень хорошие, производства ГДР. И пленка тоже есть для них гэдээровская.

– Сколько?

– Шестьсот пятьдесят.

– Сколько?!

– Шестьсот пятьдесят. А чему ты удивляешься?

– А… э-э-э…

– Не, не отдаст. И так, говорит, с руками оторвут. Дешевле не отдаст.

– Блин. У нас нет столько. Придется с книжки снимать.

– Наташ, ты чего, серьезно? Снимать с книжки? Да зачем тебе этот магнитофон уперся?

– Нужен.

– Для чего? Ты ведь никого, кроме меня, никогда не приглашаешь, сама не ходишь ни на какие праздники. Только ко мне, да и то лишь если там парней не будет. Чего ты их боишься так, кстати? Они тебя не укусят. Поцелуют разве что. Так это только приятно.

– Кому как. У вас с Мишкой какие планы? Не изменилось ничего?

– Не, все по-старому. В июне свадьба. А потом мы с ним в Крым на две недели съездим. Нам на заводе путевку обещали как молодоженам. Вернемся – и Мишке через месяц в армию. А ты не передумала?

– Ты что, Саш? Как я брошу тебя? И не надейся. Я – твоя свидетельница. Без вопросов.

– Ага. Я букет постараюсь прямо в тебя бросить. А ты не зевай, лови. Давай следующим летом и твою свадьбу сыграем, а?

– Э-э-э… О! Сашка, а ведь Мишка твой на гитаре играть умеет, верно?

– Ну. Он здорово играет. И даже петь может.

– А может он сыграть новую, неизвестную мелодию, если ему голосом напеть?

– Не знаю. Не спрашивала. А зачем тебе?

– Да я песню сочинила. Спеть хочу, а играть сама не умею.

– Ладно, спрошу завтра. А про что песня? А мне спой сейчас.

– Нет. Вот приходи вместе с Мишкой, спою. Только пусть он гитару прихватит.

– Хорошо, я попрошу его. Когда приходить?

– Да вот хоть на 8 Марта. Мы же все равно у меня праздновать будем. Вот и захвати с собой Мишку.

– Чего с тобой, Наташ? Ты ведь парней не приглашала никогда раньше на праздники.

– Мишка – исключение. Если он с тобой, конечно. Когда он с тобой, я его не боюсь.

– Странная ты, Наташка.

– Какая есть. А этому не твоему хмырю скажи, что я согласна. Пусть шестьсот пятьдесят. Беру. И пленку беру. Две катушки…

Сашка гостила у меня до вечера. Мы с ней пообедали, поболтали. Сашка мне все про каких-то парней рассказывала. То одного вспомнит, то другого. Мне кажется, она всерьез задалась вопросом выдать меня замуж. Наивная. Не знает, что эта идея изначально обречена на провал. Но Сашка не сдается. Я понимаю, она хочет как лучше. Думает, я самостоятельно ни с кем не могу познакомиться, и пытается помочь мне.

Потом мы с Хрюшей провожали ее до метро. На обратной дороге нас обогнали близнецы с клюшками – ходили в хоккей играть. Ребятам по десять лет уже. Ну как же быстро летит время! Вовка здорово в воротах стоит, я однажды ходил смотреть на их игру. Вообще-то это я его тренировал. Я еще кое-что помню. После пары месяцев занятий со мной Вовка прочно занял место основного вратаря школьной сборной. И неважно, что он всего лишь в четвертом классе учится. Он пугает нападающих противника одной лишь своей фамилией. Когда же игроки соперника спрашивают его, не родственник ли он Наташи Мальцевой, то Вовка честно отвечает правду. Родной брат. И сестра сама его тренировала.

Сегодня после ужина нужно с папой поговорить. Неудобно просить, конечно. Но нужно. Мне нужно еще 700 рублей. Самое обидное, что этот несчастный магнитофон и нужен-то мне всего на один вечер. Потом я его заброшу. Хорошо бы в прокат взять, но в прокате магнитофонов не бывает. Придется продавать. И вряд ли удастся отбить даже половину цены. Может, обратно тому спекулянту отдать, у кого Сашка его взять собирается? Пожалуй, мысль. Или сделать еще хитрее. Купить с условием «деньги назад», если не понравится. А на следующий день сказать, что не понравился. Вот тебе, дядя, двадцать рублей за амортизацию, и все. Любопытно. Осталось только придумать, где я ее хранить буду столько лет. Кстати, а лента не испортится? Обязательно нужно поинтересоваться, сколько времени катушка с записью может храниться. И как ее лучше хранить…

Глава 49

Огонь потушен. Большой флаг спущен. На стадион, уцепившись лапами за связку воздушных шаров, выплыл огромный Миша. Вот он взмахнул лапкой и начал плавно подыматься в воздух. Все выше, выше. А над Лужниками разносится голос Льва Лещенко:

На трибунах становится тише,

Тает быстрое время чудес.

До свиданья, наш ласковый Миша,

Возвращайся в свой сказочный лес.

Я стою с флагом СССР в руке и смотрю вслед улетающему Мишке. Многие люди вокруг меня начинают плакать. Тоже, что ли, поплакать? Нет, мне плакать лучше не надо. Я пока еще знаменосец советской олимпийской делегации, от этой должности меня никто не освобождал. И конкретно меня вполне могут показать по телевидению крупным планом. Получится неудобно. Знаменосец СССР – и ревет.

Знаменосцем я, похоже, с подачи Брежнева стал. Ильич не забыл меня, продолжает опекать свою любимицу. Хотя сначала вроде бы иная кандидатура рассматривалась, но буквально за неделю до открытия Олимпиады все переиграли. Краем уха я слышал, что с самого верха поступило пожелание увидеть знаменосцем Мальцеву.

Не грусти, улыбнись на прощанье,

Вспоминай эти дни, вспоминай.

Пожелай исполненья желаний,

Новой встречи нам всем пожелай.

Так что в дополнение к моим комсомольским обязанностям на меня и знамя повесили. Я ведь еще и секретарь ВЛКСМ делегации. Вот тут не знаю, помог мне Ильич или без него обошлось. В принципе меня и за собственные заслуги могли сюда сунуть. Я же сейчас в своем институте тоже секретарь ВЛКСМ. И хотя официально освобожденным секретарем не считаюсь, но по факту являюсь им. Во всяком случае, посещения занятий от меня никто не требует. Да и экзамены для меня – простая формальность. И это хорошо, так как ходить на лекции мне просто некогда. У секретаря ВЛКСМ института забот много больше, чем у председателя Совета пионерской дружины «Артека». Правда, и опыта у меня теперь заметно больше.

Что-то Ильич не приехал. А на церемонии открытия был. Может, заболел? Старенький он совсем стал. Говорит невнятно. Неделю назад звонил мне, с медалью поздравлял. Минут десять мы с Ильичом беседовали. Он интересовался, как настроение в сборной, нет ли нужды в чем. Конкретно мне обещал за победу заслуженного мастера спорта.

Расстаются друзья,

Остается в сердце нежность.

Будем песню беречь,

До свиданья, до новых встреч.

Пожелаем друг другу успеха,

И добра, и любви без конца.

Олимпийское звонкое эхо

Остается в стихах и сердцах.

Теперь я олимпийский чемпион по стрельбе из пистолета на пятьдесят метров. И стать им было совсем не просто. У нас тут, блин, стрельба считается открытой дисциплиной. То есть мужчины и женщины соревнуются вместе. Такая вот засада. И Саша Мелентьев шел буквально вплотную за мной. Всего на два очка я его в итоге обошел. Перестрелял-таки действующего чемпиона СССР! А в прошлом году на чемпионате не смог. Я тогда всего лишь третье место занял. Впрочем, и третьего места мне хватило для того, чтобы войти в олимпийскую сборную.

До свиданья, Москва, до свиданья,

Олимпийская сказка, прощай.

Пожелай исполненья желаний,

Новой встречи друзьям пожелай.

Что ж, я чемпион. На шее висит золотая олимпийская медаль. И сегодня у нас воскресенье, 3 августа 1980 года. И мой путь близок к завершению. Осталось немного. Совсем немного. Совсем.

Расстаются друзья,

Остается в сердце нежность.

Будем песню беречь,

До свиданья, до новых встреч.

Будем песню беречь,

До свиданья, до новых встреч…

Глава 50

Холл метро «Комсомольская», утренний час пик. Вот она! Грузная женщина лет пятидесяти неспешно приближается с людским потоком к эскалатору. Я тут уже минут десять стою, жду ее. Знаю, что она должна, как обычно, приехать на электричке в 8:20. Успел изучить ее расписание. Целых две недели следил за ней, изучал ее маршрут и выбирал место. Пора! Сегодня мне нужно сделать это. Вот прямо сейчас.

Я проталкиваюсь поближе к женщине и вместе с толпой двигаюсь прямо за ее спиной. Простите меня. Простите меня, пожалуйста, Галина Сергеевна. Простите, если сможете. Но я должен! Надеюсь, вы не сильно пострадаете. На!!

Едва ступив на эскалатор, я неловко поскальзываюсь и падаю на женщину сзади. При этом левой ногой я цепляю ее левую ногу, а руками сильно толкаю в спину и в правую руку. Рука срывается с поручня, и женщина летит по эскалатору вниз головой. Падение усугубляется тем фактом, что в левой руке женщина держала довольно тяжелую сумку.

Шум, крики. Женщина, сбив по пути пару человек, вместе с ними приземляется лишь метрах в шести от меня. Дежурный экстренно останавливает эскалатор, а я смотрю на сбитую мной женщину. Та не подает признаков жизни и не пытается подняться на ноги. Неужели насмерть? А даже если и насмерть! Все равно.

Поскольку я нахожусь на самом верху эскалатора, а тот остановлен, то я просто разворачиваюсь и поднимаюсь вверх. А затем, смешавшись с толпой, спускаюсь в метро по соседнему эскалатору. По-моему, никто не понял, что это был вовсе не несчастный случай, а нападение. Видеокамер же тут пока еще нет. Операцию можно считать успешной. Несчастный случай Галине Сергеевне я организовал. Надеюсь, не смертельный…

– Чего-то ты сегодня рано, Мальцева.

– Просто время свободное появилось.

– Тебе как обычно?

– Да, давайте «ТТ» и пару коробок.

– Вот. Расписывайся.

– А Михалыч где?

– Не знаю, не пришел что-то сегодня. Может, заболел? Я пока один тут.

– И не звонил?

– У него телефона нет дома. Если так и не придет, вечером с работы пойду, загляну к нему, проведаю. А то мало ли что.

– Понятно. А вчера он вроде здоровый был. Мы с ним чай в каптерке пили.

– Я видел.

– Сегодня как, много народу будет?

– Дык вроде как обычно. Минут через двадцать молодежь со второй группы прийти должна. У них занятия сегодня. Да они тебе не помешают. Иди, стреляй.

– Угу, спасибо.

Но не успел я расстрелять и половины коробки, как ко мне подбежал взволнованный, запыхавшийся Кузьмич.

– Мальцева, выручай! – кричит он.

– Чего случилось?

– Галка моя в метро упала, расшиблась сильно! Мне из больницы звонили.

– Что с ней?

– Не знаю, там толком ничего не сказали. Руку вроде сломала.

– Я могу помочь чем?

– Так и я про то. Выручай, Наташ! Михалыч, черт старый, не пришел, а мне к Галке надо. А на кого ж я тир-то оставлю? Тут же оружие! А сейчас пацаны со второй группы придут.

– Подменить, что ли?

– Ну! Ты ж все тут знаешь. А я быстро, туда и назад. Узнаю только, как там Галка моя. Ох, беда так беда!

– Ладно, подменю. Мне не трудно. Беги, Кузьмич.

– Спасибо, Наташ! Выручила! Только смотри, записывай все. И чтобы каждый расписался и за оружие, и за патроны.

– Да знаю, знаю. Не первый раз же!..

– Все, держи ключи от оружейки. А я побег!

– Удачи! И жене передай от меня, чтоб выздоравливала!

– Спасибо!..

И Кузьмич убежал. Рад, что Галина Сергеевна ушиблась не до смерти. С Михалычем же ничего страшного не случилось. Просто он вчера немного переел слабительного. Еще жаловался мне, что чай у него горчит малость, да все сахар себе в стакан подкладывал. А как ему не горчить? Я же по два пакетика в каждый стакан ему сыпал.

Немного повертев в своих пальцах связку ключей, я с пистолетом и коробками патронов в руках неспешно направился в сторону оружейной комнаты…

Глава 51

Весна. Солнышко. Птички поют. Еще март месяц, а уже так тепло. Мне в расстегнутом плаще совсем не холодно. Или мне не холодно от страха? Я боюсь. Боюсь, что у меня не получится. Сегодня все решится. Решится, пойдет ли История по известному мне печальному варианту либо…

Четыре месяца назад умер Брежнев. Мне жаль его. В сущности, он был неплохим человеком. Хотя пять звезд, конечно, перебор.

За пару недель до смерти Ильич снова вызывал меня к себе в Кремль. Вероятно, чувствовал и хотел попрощаться со мной. Он был уже совсем плох, едва сидел. И снова он принимал меня в уже знакомом мне кабинете со стеклянной пепельницей и лампой с зеленым абажуром на столе.

Меня опять угостили чаем, причем сам Ильич пить не стал. Поболтали. Брежнев даже поинтересовался моим мнением по Афганистану. Спросил, одобряю ли лично я ввод туда войск. А еще спросил, что он может для меня сделать, пока он еще…

На этот раз я не стал разыгрывать из себя скромницу и говорить, что мне совсем ничего не надо. Потому что время уже поджимало, а я все еще не придумал способа. Даже то, что я после окончания института все же перешел работать секретарем в московский горком ВЛКСМ и курировал там вопросы развития молодежного спорта в Москве, даже это не помогало мне. А вот Брежнев помочь пока еще вполне мог. И я озвучил ему свою просьбу. Ильич до крайности удивился такой моей просьбе, но обещал подумать и что-нибудь решить. Причем спокойно воспринял то, что я отказался говорить ему, для чего мне это понадобилось.

И то, что сегодня я в расстегнутом плаще и в своей самой длинной юбке с каждым шагом приближаюсь к Московскому Кремлю, является прямым следствием той давней моей просьбы. По-видимому, Брежнев оставил что-то вроде завещания. Или какое-то отложенное распоряжение отдал. Потому что две недели назад мне в рабочий кабинет позвонили из секретариата Верховного Совета СССР и попросили подойти к ним по вопросу оформления на меня временного пропуска. А через два дня мне домой курьер принес и отдал под роспись пакет. Меня приглашали на очередное совместное заседание обеих палат Верховного Совета, где я должен буду делать доклад. Тема доклада – развитие молодежного спорта в СССР.

Ну, вот и он. Кремль. Над крышей Большого Кремлевского дворца гордо реет на ветру красный флаг СССР. И от моих сегодняшних действий во многом будет зависеть, сменится ли он через несколько лет на трехцветный флаг РФ, а потом и на черно-желтый флаг Республики Московия, как было в моей прошлой жизни. Все, успокоились! Не дрожать! Сейчас для меня главное – пройти проверку на входе…

Какие доверчивые люди охраняют сейчас Кремль. Похоже, покушение на Брежнева ничему их не научило. Мои документы, пропуск и приглашение они изучали чуть ли не с микроскопом. А вот личного досмотра не было. Совсем. Может быть, потому, что охрана узнала меня? Все-таки я был довольно популярной в стране личностью. Меня многие знали в лицо. Да и не было на контроле ни одной женщины. А если бы меня попытался обыскать мужик… ох, какую бы я тут им знатную истерику закатил!

И вот я почти у цели. Сижу в зале заседаний в специальном загончике для приглашенных. На коленях у меня небольшая красная папка с моим докладом. Кстати, доклад там действительно лежит. Правда, поскольку читать его я все равно не собирался, то написана там полная фигня. Только для того, чтобы меня не поймали на том, что я явился на доклад в Верховный Совет без текста самого доклада.

Что ж, моя Цель близка, как никогда. Все двадцать два года своей новой жизни я шел сюда, к этому мгновению и к этому месту. Вся моя жизнь была посвящена тому, чтобы сегодня оказаться тут. Остался последний рывок. Я уже вижу финиш.

Тем временем зал заполнили члены Верховного Совета. Вижу несколько знакомых лиц, причем кое-кого я знаю еще по своей прошлой жизни. А вот и президиум. Под предводительством самого Андропова высшие иерархи Страны Советов неторопливо рассаживаются по своим креслам. Зал стоя приветствует их бурными аплодисментами. Я тоже на всякий случай встаю и, зажав свою папку под мышкой, хлопаю в ладоши.

Потом минут десять какого-то копошения, перекладывания бумажек в президиуме. Наконец, Андропов объявляет заседание открытым, после чего доводит до всех повестку дня. Мой доклад – четвертый по порядку, сразу перед перерывом. Хорошо, я подожду.

И вот мой звездный час! Андропов приглашает на трибуну всем хорошо известную «студентку, комсомолку, спортсменку и, наконец, просто красавицу» Наталью Петровну Мальцеву. Из зала слышны подхалимские смешки. Аплодисменты.

Ну, вперед! За моего убитого натовцами Вовку. За ограбленного у аптеки старого и больного соседа Сергея Кузьмича. За зверски изнасилованную и замученную до смерти единственную внучку Ниночку. За нищенское полуголодное существование всю жизнь проработавших стариков. А еще за моих новых братьев – Вовку и Степку. За папу. За Сашку и ее недавно вернувшегося из Афганистана мужа, Мишку Никонова, который в свое время так безнадежно в меня влюбился. За прекрасный, утопающий в зелени советский город Грозный, который в этой реальности не будет разрушен. За всех советских людей. За Родину!!

Глава 52

Я вышел из нашего загончика и под аплодисменты уверенно направился к трибуне в президиуме. Поднялся по лесенке, дождался поощряющего кивка Андропова и занял свое место у микрофона. Прокашлявшись, я начал:

– Дорогие товарищи! Прежде чем я начну, у меня есть небольшая просьба к товарищу Андропову. Юрий Владимирович, если вас не затруднит, пригласите, пожалуйста, подняться в президиум присутствующего в зале товарища Ельцина Бориса Николаевича.

– Ельцина? Достаточно неожиданная просьба. Зачем он вам понадобился, товарищ Мальцева?

– Сейчас вы все поймете, Юрий Владимирович. Присутствие в президиуме товарища Ельцина совершенно необходимо, поверьте мне.

– Ну, хорошо. Верю. Борис Николаевич, поднимитесь, пожалуйста, к нам сюда. Вас приглашает эта милая девушка.

Наверх вы, товарищи! Все по местам!

Последний парад наступает.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает.

Удивленный донельзя Ельцин встает со своего места и начинает протискиваться между рядами кресел к проходу. Сейчас. Последние минуты. Не дрожать! И вот он уже поднимается ко мне по лесенке.

– Проходите сюда, Борис Николаевич. Встаньте вот здесь. Нет, ближе не нужно. Вы хорошо стоите. Да не волнуйтесь вы так, Борис Николаевич, это совсем не больно.

(Смех из зала.)

Я несколько раз глубоко вздыхаю и пытаюсь успокоиться. На груди у меня висят все мои награды: орден Дружбы народов, значок заслуженного мастера спорта, золотой значок ГТО и, до кучи, значок «Турист СССР». Его я тоже сегодня решил надеть. Пусть будет. Ах да, еще и комсомольский значок, конечно же, есть.

Со мной нет только моей олимпийской медали. Но ее нужно носить на шее, она не прикалывается. Да, Андропов верно сказал про меня. Я студентка (бывшая, правда), комсомолка и спортсменка. Спортсменка. Причем олимпийская чемпионка. По пулевой стрельбе. Из пистолета…

Все вымпелы вьются, и цепи гремят,

Наверх якоря поднимают.

Готовьтеся к бою! Орудия в ряд

На солнце зловеще сверкают.

Готовьтеся к бою! Орудия в ряд

На солнце зловеще сверкают.

Повернувшись лицом к залу, я резко задираю юбку и сую руку себе между ног. Я его сегодня с утра к левой ноге примотал, с внутренней стороны бедра. От зала меня закрывает трибуна, а к президиуму я стою спиной. Так что никто не понял, что именно я делаю. Когда я секунд через пять повернулся обратно к президиуму, в моей правой руке уже был старый и добрый пистолет «ТТ». Мой любимый.

Первая пуля – Меченому. Прямо в пятно! Ох, как красиво он раскинул мозгами! Процесс пришел. Оборачиваюсь к дорогому россиянину и вторую пулю посылаю в него. С дыркой между глаз и отсутствующим затылком ему теперь будет крайне затруднительно вещать с броневичка около Белого дома.

Вновь поворачиваюсь к президиуму. Черненко. В принципе ничего плохого о Константине Устиновиче сказать не могу. Но он лишний. Просто лишний. Сейчас не время для жалости! Он лишний и должен освободить дорогу. И я стреляю ему в сердце. Это все, что я могу для него сделать. Пусть старичок хотя бы выглядит прилично в гробу.

Немного доворачиваю правую руку. Теперь дуло моего пистолета смотрит точно между глаз Андропову…

Свистит и гремит, и грохочет кругом,

Гром пушек, шипенье снарядов.

И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»

Подобен кромешному аду.

И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»

Подобен кромешному аду.

Ох, как взбледнул Юрий Владимирович! Как бы он тут не окочурился сейчас. Думает, сейчас я и его сделаю. Не знает, что он уже в безопасности. У меня остался последний патрон, но он не выстрелит. В гильзе вместо пороха – записка.

Вчера вечером, когда я, запершись в своей комнате, перебирал, чистил и смазывал «ТТ», у меня была мысль все же зарядить четыре боевых патрона. Чтобы и Андропову хватило. Долго я думал, но все ж решил его не трогать. Пусть все пока будет идти как можно ближе к моему варианту Истории. Достаточно смахнуть с доски три фигуры.

Ну, и что они там копаются? Ну и тормоза охраняют наше правительство! Да если бы я хотел, уже треть Политбюро успел бы перестрелять!

В предсмертных мученьях трепещут тела,

Гром пушек, и дым, и стенанья…

И судно охвачено морем огня…

Настала минута прощанья.

И судно охвачено морем огня,

Настала минута прощанья.

Ну, наконец-то! Не прошло и года. Я уже секунд семь, как начал стрельбу, а первый из охранников только-только смог достать свой пистолет.

В том, что я сейчас убью Андропова, не может быть никаких сомнений. Потому никто не пытается меня арестовать. Охрана, без раздумий, открывает огонь на поражение.

Выстрел!..

Прощайте, товарищи! С Богом, ура!

Кипящее море под нами!

Не думали мы еще с вами вчера,

Что нынче умрем под волнами.

Не думали мы еще с вами вчера,

Что нынче умрем под волнами.

Сволочи. Какие сволочи! Никто не выстрелил мне в голову. И приходится умирать медленно. У меня пробито сердце и разорвано горло. И еще пять или шесть ранений, но они уже не важны.

Лежу на полу возле трибуны. Чувствую, что юбка у меня некрасиво задралась, но сил поправить ее уже нет. По собственному опыту знаю, что последним отключится слух. Свет в глазах меркнет, но звуки я пока еще слышу. Вокруг взволнованные голоса.

Ну, вот и все. Жаль, что я так и не узнаю, выстрелит ли мой последний патрон. Все. Это конец. Это конец для меня, но я очень сильно надеюсь, что не для тебя. Живи, Страна!!!

Не скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы русского флага.

Лишь волны морские прославят в веках

Геройскую гибель «Варяга».

Лишь волны морские прославят в веках

Геройскую гибель «Варяга»…

Эпилог

– А красиво тут, Миша. Сирень цветет. Кто место выбирал?

– Э-э-э… Не знаю. Узнать?

– Не нужно. Далеко еще?

– Нет, вон у той большой березы свернем налево и там еще метров тридцать.

– Так ты говоришь, в тот же день умерла?

– Да, как чувствовала. Взяла к себе на коврик ее тапочки, легла в них носом, да так и умерла. Правда, она старая совсем была, ходила с трудом.

– Странные существа собаки. А отец ее как?

– Долго не верил. Даже когда тело увидел, все равно не верил. Говорил, что не может такого быть.

– Сейчас что с ним?

– Из партии исключили, с цеха сняли. Сейчас он простой токарь. Поседел весь за месяц.

– Из партии – понятно. А насчет цеха позвони в заводской партком, пусть разберутся. Если хорошо работал – восстановить.

– Есть.

– С братьями что?

– Из комсомола обоих исключили. Даже из школы исключить хотели.

– Почему не исключили?

– Я заступился. Директору школы звонил.

– Молодец, Миша, хвалю. В комсомоле ребят восстановить. Они-то точно не виноваты. И проследи, чтобы и дальше их не затирали специально.

– Есть.

– Вот скажи мне, Миша, ты ведь был с ней близко знаком. Даже ухаживать пытался. Вот как, по-твоему, она действительно сошла с ума, как мы объявили на весь мир?

– Нет. Я хорошо ее знал. Она специально.

– Но почему?

– Я думаю, она что-то узнала про этих людей. Что-то нехорошее. Узнала, но никаких доказательств у нее не было.

– Хм… Возможно. Особенно в отношении Меченого это очень похоже на правду. Андропов, сука, покрывал его. Но после такого случая остановить следствие не смог даже он. Тем более его с перепугу парализовало на правую сторону. На Меченого за месяц нарыли столько, что четверти собранного хватило бы на то, чтобы прислонить его к стенке. Так что Мальцева, считай, просто привела приговор в исполнение. Я вот только никак не пойму, откуда она-то все это могла узнать.

– Быть может, от Брежнева. Он ведь вызывал ее к себе за пару недель до смерти. Они часа два говорили. О чем они говорили?

– Я думал об этом. Не сходится, Миша. Не сходится никак. Власть у Брежнева все еще была, а терять ему было нечего. Почему он сам тогда не отдал приказ начать следствие, если знал? Почему повесил такое задание на девчонку? А если бы она струсила? А если бы не смогла достать пистолет? У нее ведь даже оружия своего не было. Нет, тут что-то другое. Опять же, записка, запись… Она же что-то нам сказала, мы просто не поняли.

– Про записку в гильзе я слышал. Не знаю только, что в ней. А что за запись?

– Хм. Ну, я думаю, тебе можно сказать. Может быть, ты поймешь. Да и запись конкретно для тебя не секретна. Только, сам понимаешь…

– Обижаете. Я даже Сашке, жене, ни слова.

– Верю. Записка совсем короткая. Она написала: «Я не хочу, чтобы у вас стало так, как было у нас». И что это значит? У кого «у вас»? У кого «у нас»? Ты что-нибудь понимаешь?

– Нет. Бессмыслица какая-то. А запись?

– Ну, запись ты слышал.

– Когда? Я даже и не знал, что еще какая-то запись существует. Что за запись?

– Слышал-слышал. Ты ее и записывал. Там и твой голос тоже есть в самом начале. Песня. Вспомни, 79-й, весна. Ты играл на гитаре, а Мальцева пела. И все это на магнитофон записывала. Помнишь?

– Помню, было такое дело, как раз незадолго до нашей с Сашкой свадьбы. Наташка где-то дорогущий магнитофон на пару дней достала. Мы с ней часа три записывали, раз пять переигрывали, пока она довольна осталась. Так эта запись что, цела?

– Да. В ее комнате нашли, на столе. Она катушку с лентой в конверт запечатала, а сверху на нее початую коробку патронов поставила.

– В конверт?

– Не просто в конверт. Конверт был опечатан нотариусом. Представляешь, она ходила к нотариусу, и он заверил, что конверт опечатан 10 апреля 1979 года. Почему это так важно? Что это за дата? Загадка. Да еще и на конверте написала, что запись предназначена для прослушивания исключительно членами Политбюро.

– А это-то зачем? Помню я эту песню, хоть и не целиком. Просто песня. По-моему, совершенно безобидная.

– Вот именно. Безобидная. Мы ее всем Политбюро слушали, но так ничего и не нашли. Никаких намеков. Такую песню даже при Сталине бы пропустили.

– Чепуха какая-то. Может, правда, с ума сошла?

– В 79-м, да? И четыре года никто не замечал ничего. Нет, я уверен, что и записка, и запись – кусочки одной мозаики. И дата на конверте действительно важна. Не зря она к нотариусу с этим конвертом ходила, не зря.

– Все равно я ничего не понимаю. Зачем?

– Все потому, Миша, что не хватает еще кусочка. Еще какого-то фрагмента. Что-то мы упустили, не нашли. Вот мозаика и не складывается у нас. И если мы все-таки найдем этот кусочек, то все сразу станет понятно.

– А где искать этот кусочек?

– Если бы я знал, Миша, то уже нашли бы. Пока же я просто приказал сделать себе копию этой записи. Дома слушаю иногда. Пытаюсь разгадать. Да и песня сама по себе действительно красивая. Если бы не надпись на конверте, то ее можно было бы и по радио передавать. А вот с такой надписью… Почему эта песня настолько секретна? Почему?

– Вот уж не думал, что мы тогда секретную песню записывали. Мне казалось, Наташка просто новый магнитофон испытывает.

– А вообще, Миша, откровенно говоря, Мальцева ударила очень вовремя. Как знала. Еще немного – и могло бы стать слишком поздно. Страна захлебнулась бы в крови. Это страшно, Миша, когда предатели занимают такие посты. Горбачев ведь вполне мог после Андропова стать генсеком. Боюсь даже и представить себе, что бы тогда случилось. Там уже речь бы шла чуть ли не о развале страны и о новой гражданской войне, хоть в это трудно и поверить.

– Ну, это вы, пожалуй, преувеличиваете. Развалить СССР? Невозможно!

– Я тоже не верю в это. Но кое-какие бумаги наводят на мысль, что он вполне мог бы попытаться. И Андропов, похоже, был в курсе. Кое-что и на него нарыли.

– Расстреляют?

– Нет. Решили не позориться. Генсек – предатель. Хватит того, что он пулей вылетел на пенсию. Пусть умрет уважаемым человеком. Да и остались ему уже даже не месяцы, а недели. Тем более врачам намекнули, что не нужно особо стараться поддерживать эту ненужную жизнь. А вот у Кремлевской стены хоронить его не станем. Хватит с него и Новодевичьего.

– На Черненко с Ельциным тоже нарыли?

– Ты знаешь, нет. С Ельциным вообще непонятно. Это же полное ничтожество, он не опасен. И с алкоголем у него проблемы. Зачем было его убивать, мне неясно.

– А Черненко?

– Есть у меня подозрение насчет него. К тому же ты обратил внимание на то, что тех двоих она убила в голову, а его в сердце? Возможно, это что-то значит. Ведь она была олимпийской чемпионкой и попала наверняка именно туда, куда и целилась.

– И что это значит?

– Она не хотела позорить старика. Его, как ты помнишь, единственного из трех хоронили в открытом гробу.

– Нам сюда. Осторожнее, тут ограда немного пачкается.

– Спасибо. А скажи мне, Миша, что она была за человек?

– Она была… она была идеалом. Идеалом во всем и всегда. Таких людей, как Наташа, не бывает. И она всегда добивалась своей цели. Всегда. Она – Победитель.

– Интересная трактовка.

– Да. Ради достижения поставленной цели она не пощадила бы никого. Чтобы украсть пистолет, напала на совершенно невиновную женщину. Правда, потом извинилась в письме.

– Что с ней, кстати?

– Все еще в больнице, но врачи обещают, что вылечат.

– А ее муж?

– Дали полтора года условно и выперли с работы. Как ни крути, вопиющее нарушение. Да еще и с такими последствиями. Сейчас дворником устроился.

– Деньги-то не отобрали?

– Оставили. Мальцева ведь не крала их, свои перевела. На лечение и как извинение.

– Сколько там она им послала?

– Всего получилось чуть больше двенадцати тысяч, все, что у нее было. В предпоследний день с разных почтовых отделений партиями рублей по пятьсот отправляла.

– Не надеялась вернуться.

– Да. Она знала, что не вернется.

– Так где это, Миш?

– Уже пришли. Вот она.

– Вот эта?

– Да.

– Хорошо. Ты, Миша, пока покури в сторонке, а я тут постою.

– Слушаюсь.

…

– Эх, девочка, что же ты такое знала, а? Что же ждало бы нас, если бы эти трое остались живы? Что? И зачем же ты так? Могла бы ко мне прийти, рассказать. Может, вместе бы что придумали. Думала, я не поверю? Или боялась меня испачкать? Действительно, мне было бы труднее, если бы знали, что ты из моей команды. Может быть, тут ты и права. А так ничто тебя со мной не связывало. Мы ведь даже и не разговаривали с тобой ни разу. Хотя ты и из моей команды, пусть я и узнал об этом лишь после твоей смерти. Я же понял, для чего ты стреляла в Черненко. Понял. Ты чистила дорогу мне. После смерти Черненко и Меченого конкурентов у меня не осталось. Весь смысл твоей стрельбы был в том, чтобы пропихнуть меня. Ты знаешь, временами мне даже кажется, что и смысл всей твоей жизни был именно в этом. Что ты жила ради одного лишь последнего дня. Ты была очень странной девочкой, теперь я уверен в этом. Очень жаль, что мы так и не познакомились. Ты решила разменять свою жизнь на жизни этих трех. Кстати, там далеко не один лишь Меченый мутил воду. Он просто был главным. И когда Андропов не смог остановить следствие, очень многие оказались замешаны в такой грязи, что… Знаешь, за последние две недели расстреляли шесть членов Политбюро. По приговору суда. И еще четверо пошли на пенсию. Но я уверен, это не все. Далеко не все. Развел Леня гадючник. Там за ним чистить и чистить. Я знаю, ты у него в любимчиках ходила. Но извини, страну Леня запустил. Да еще этот жопоголовый кукурузник насрал везде, где только смог. Имя великого человека опозорил. А Леня за ним подтирать не стал, так оставил. Угодить он всем хотел. Вот и доугождался. Страна, блин, в заднице. А в республиках что делается? Распустил их Леня, ох распустил! При нем пернуть боялись без разрешения, а теперь… Ну, я вам покажу дотации! Хлопкоробы, тля. Ничего, до Праги танки добрались, как-нибудь и до Ташкента доберутся. И до Баку. И до Тбилиси. У нас на Соловках снег лежит нечищеный, а они про дотации вякают. Ну, я с ними разберусь. Теперь они все у меня вот где! Я выжгу скверну каленым железом. Без жалости. Без пощады. Спасибо тебе, Наташа. Спасибо не от меня, а от Страны. Страны, которую ты спасла от того ужаса, что готовили ей Меченый с компанией. Спасибо. Я буду работать, Наташа. Я буду очень много работать. Я справлюсь. И, Наташа… они не пройдут! Я клянусь.

Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда Григорий Васильевич Романов наклонился и положил букет живых алых роз на скромную безымянную могилу, расположенную в самом глухом углу тихого подмосковного кладбища…

После эпилога

(Четвертый выстрел)

– Деда, а у нас когда-нибудь так будет?

– Не знаю, Лен. Может быть. Будем стараться, чтобы и у нас стало похоже на это. Хотя там, конечно, показана сказка. В жизни так не бывает.

– Ну и что, что сказка. Зато она красивая.

– Это да, не спорю. Красивая. Талантливо сняли. Молодцы. Надо будет сказать, пусть режиссера наградят чем-нибудь. Заслужил.

– А ты еще смотреть не хотел. Работа, работа. Совсем ты с этой работой увяз. Я уж и не помню, когда ты гулял с нами в последний раз.

– Так некогда же мне, Леночка. Не успеваю.

– У тебя вообще выходные бывают или как?

– Извини, Лен. Но у меня и правда много работы. Я к себе пойду, еще поработаю, хорошо? Ты не обижайся на меня, пожалуйста.

– Ладно, иди уж. Я все понимаю. Да и кино все равно уже почти закончилось. Это была последняя серия.

– Спасибо, Лен.

Григорий Васильевич встал и направился к выходу из комнаты. Но, уже подходя к двери, неожиданно замедлил шаг. Его поразила доносившаяся из телевизора знакомая музыка. Он уже слышал, точно слышал ее раньше! Когда же зазвучали первые слова песни, Григорий Васильевич резко остановился и обернулся. Экран показывал белые буквы титров, а из динамиков телевизора доносились такие знакомые слова:

Слышу голос из прекрасного далека,

Голос утренний в серебряной росе,

Слышу голос, и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель.

Не может быть…

Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далеко,

В прекрасное далеко я начинаю путь.

Не может быть! Сейчас 85-й, а фильм снят в 84-м. Но она записала это в 79-м! За пять лет до съемки. Это зафиксировала печать и подпись нотариуса. Тогда этой песни не знал еще даже ее автор. А она знала!

Григорий Васильевич торопливо бросился в свой кабинет, набрал код и распахнул дверцу личного сейфа. Пока он суетливо искал в ворохе бумаг старую аудиокассету, телевизор в гостиной продолжал петь:

Слышу голос из прекрасного далека,

Он зовет меня не в райские края,

Слышу голос, голос спрашивает строго,

А сегодня что для завтра сделал я.

Вот она! Кассета. А магнитофон стоит тут же, в кабинете. И идти никуда не нужно.

Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далеко,

В прекрасное далеко я начинаю путь.

Так вот в чем дело. Последний кусочек мозаики найден. Теперь все ясно. Ребус разгадан. Ее послание все-таки прочитано.

Она все знала. Все знала заранее. Никто не указывал ей цели. Она уже была там. Была и вернулась. Вернулась, чтобы не пустить нас куда-то. Куда-то, где было настолько плохо, что она считала оправданной любую цену.

Я клянусь, что стану чище и добрее,

И в беде не брошу друга никогда,

Слышу голос и спешу на зов скорее

По дороге, на которой нет следа.

Последний кусочек мозаики – название фильма. Она практически в открытую сказала нам, что она – гостья из будущего.

Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далеко,

В прекрасное далеко я начинаю путь.

Когда Лена через несколько минут заглянула в приоткрытую дверь кабинета своего деда, она увидела его сидящим на стуле с каменным лицом. А навороченный двухкассетник на его коленях продолжал петь живым голосом Наташи Мальцевой:

Прекрасное далеко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далеко,

В прекрасное далеко я начинаю путь…

Как я ходила на парад

Москва, 2011 год.

Двадцать лет спустя…

– Бабуля, нет! Я их ненавижу! Они мне мешают!

– Наташа, так надо. Сегодня у тебя такой знаменательный день!

– Да что в нем особенного? Подумаешь, на парад идем. Они каждый год бывают.

– Не кричи. Наташа, как ты не поймешь – с белыми бантиками на голове ты такая красивая. Как цветочек.

– Ага. Как одуванчик. А может, я не хочу быть красивой?

– Глупости. Все девочки хотят быть красивыми.

– А я не хочу.

– Просто ты пока еще маленькая. Подрастешь – поймешь. Не вертись.

Все-таки прицепила мне баба Саша к голове эти дурацкие бантики. Ух, как я их ненавижу! И зачем мне бантики, ведь волосы-то у меня короткие! Я специально коротко стригусь, почти как мальчишка. Честно говоря, мне просто лень ухаживать за длинными волосами. Были у меня раньше длинные волосы, были. Ужас! За ними нужно следить, мыть, сушить, расчесывать. Они постоянно за что-то цепляются. Особенно сильно раздражало меня то, как много времени ежедневно уходило на плетение косичек. Короткие волосы гораздо удобнее.

А баба Саша этого не понимает. Она считает, что у девочки волосы обязательно должны быть длинными. По-моему, в идеале она хочет, чтобы у меня была коса до колен. У нее самой, кстати, почти до пояса коса была, когда она была маленькая, я фотокарточку видела. Вернее, половину фотокарточки. Почему-то у доброй трети всех фотографий с маленькой бабой Сашей не хватает половины. Я ее спрашивала, почему так. Говорит, случайно в воду уронила, вот карточки и испортились. Странно. Отчего-то на всех карточках та часть, где была баба Саша, совершенно не пострадала. А на паре карточек я видела кусочек руки какого-то человека. Кто-то там стоял рядом с бабой Сашей. Спросила, кто там был, так баба Саша говорит, что не помнит. Склероз.

Ай! Хрюша, бегемотиха толстая, больно же! Что ты мне по ногам ходишь?! Ты ведь тяжелее меня! Ладно, ладно, я не злюсь. Не подлизывайся ко мне, мокрый нос. Вернусь с парада, еще сходим погулять с тобой, ладно?

Это баба Саша такое имя смешное придумала. Как будто не собака, а «Спокойной ночи, малыши». Ребята во дворе даже смеялись раньше. Потом, правда, перестали. Над такой собакой, как Хрюша, не больно-то посмеешься. Она как гавкнет – уши закладывает. Но на самом деле она добрая. Кошек любит. Нет, она не кушать их любит, а играть с ними. А еще лучше – облизывать. Удивительно, правда?

Так, ну все, баба Саша одевается. Сейчас мы пойдем. Папа уже звонил, он нас внизу в своей «Волге» ждет. Жалко, что деда Миша пойти не может, он такой веселый. У него опять его нога разболелась. Его бандиты в ногу ранили. Когда-то очень давно, когда он был молодой, еще в Афганистане. Он помогал там революционерам. Тогда вроде бы вылечили, но, видимо, не до конца. Теперь он старенький, и нога у него часто болит. Без костыля ходить совсем не может.

Да, жалко деда Мишу. Ну, ничего. Я ему весь парад на свою считалку запишу. Вечером посмотрит. Он ведь многих знает из тех, что там будут. Он даже с самим товарищем Пушкиным знаком! Тот недавно звонил деду Мише, поздравлял с днем рождения. И приглашение на парад тоже прислали деду Мише, потому что он заслуженный ветеран КПСС. И хоть сам он пойти не может, мы с бабой Сашей сходим. Для нас место на трибуне почетных гостей выделено. Считалку только не забыть, парад записывать.

Так, где она тут? Ага, вот. Заряд… нормально, еще на пару суток хватит. А Петька Воронов – балбес. Хвастается своей японской считалкой. Ну и что, что у нее там четыре терабайта оперативка? Мне и двух терабайт моей зеленоградской «Белки» хватает. Зато она не такая капризуля, как Петькина «Сонька». Я свою «Белку» однажды даже уронила случайно в ванной. Прямо на кафель. И ничего. Работает. А «Сонька» у Петьки после такого наверняка кляксой стала бы. И аккумуляторы у «Белочки» советские стоят. Моя «Белка» неделю заряд держит, а Петькина уже через три дня сдыхает, заряжать приходится. Да и не все советские программы на ней запускаются. Хотя, конечно, тяжеловата «Белка», это да. В кармане, как Петькину «Sony», не поносишь. Приходится в сумочке на поясе таскать.

По словам Петьки, еще одним преимуществом его считалки является то, что она иногда, если у нее хорошее настроение, а на улице подходящая погода, способна покидать зону «СССР». Только это, по-моему, какое-то совсем уж хилое преимущество. И зря Петька так им хвастался. Я однажды заходила к нему в гости, на внешнем экране Интернет смотреть. Сначала Петька полчаса уговаривал свою считалку выйти из советской зоны. Я уже уходить собралась, надоело мне ждать. Но тут Петька все же справился, как-то пробился сквозь защиту в зону «COM». Посмотрели мы с ним Интернет. Да ну. Наш лучше. Там у них все сайты какие-то слишком яркие, попугайские, одна реклама. Глазам даже больно. И по-английски все. Ничего не понятно, мы же немецкий в школе учим. А потом вообще Петька учудил.

Он куда-то нажал и провалился на очередной сайт. А там… Фу… Прямо на главной странице десятки фотографий голых теток. Ужас! Петька жутко покраснел и попытался закрыть сайт. Но то ли не попал, то ли так и задумывал автор сайта. В общем, картинка на экране сменилась увеличенным изображением двух теток, которые стали делать друг другу ТАКОЕ! Как меня тогда не стошнило, сама не понимаю. А Петька, красный уже, как вареная свекла, быстро нажал кнопку экстренного выключения своей считалки. Хотела прибить его там за такое прямо на месте. Вот этой самой несчастной считалкой так бы и треснула его по рыжей пустой голове! Такую гадость мне показать!

Я теперь и сама ни за что из советской зоны не вылезу. И очень хорошо, что моя «Белка» физически неспособна покинуть зону «СССР». Очень надо, гадости смотреть. У нас такое цензура ни за что не пропустит. А автора такого мерзкого сайта НКВД быстро найдет! И поедет он хлопок на Колыме выращивать или ссыльным пособникам таджикских басмачей помогать в Монгольской ССР верблюдов стричь.

Мы с Петькой потом после того случая неделю не разговаривали. Через считалки только общались. Смешно, сижу на уроке и получаю от Петьки сообщение: «Карандаш дай». Хотя сам рядом сидит. Через неделю только я его простила. Все-таки он мой лучший товарищ, мы еще с детского сада с ним дружим.

Во, легок на помине. Нарисовался. Это я пока считалку в сумочку заталкивала, та завибрировала, и на малом экране высветилось знакомое конопатое лицо.

– Чего тебе, Воронов?

– Никонова! Я это, задание на каникулы по русскому скачать забыл.

– А я при чем?

– Скинь мне, Никонова!

– Ты в следующий раз голову свою забудешь где-нибудь. Не дам.

– Ну, Никонова! Ну, пожалуйста. Не вредничай. Что тебе, жалко, что ли?

– Я на парад опаздываю.

– Ты прямо на Красную площадь идешь?

– Да. Может, меня даже по телевизору покажут.

– Ух ты! Ладно, я по телику посмотрю. Так скинь задание, Никонова! Пожалуйста.

– Тьфу на тебя, Воронов! Ладно, из машины скину, пока ехать будем. А то действительно опоздаю.

– Спасибо, Наташ!

– Не за что. Разгильдяй ты, Воронов!..

…Когда я с бабой Сашей вышла на улицу, папа сидел в нашей «Волге» и прокладывал маршрут на своей считалке. Некоторые улицы сегодня из-за парада перекрыли, и проехать было непросто. Даже несмотря на то, что папа, как инвалид войны, имел право парковаться прямо на площади 50-летия Октября, рядом с Александровским садом.

И это очень здорово. Потому что хоть коляска у него и с электродвигателем, все равно бабе Саше ее иногда приходится подталкивать. На протезах два часа, пока будет длиться парад, не больно-то постоишь. У папы нет обеих ног ниже колен. Он их во Франции потерял, при штурме Марселя, когда наши последних недобитых контриков в море сбрасывали. Обидно, конечно. Всю войну прошел без царапины, а в самом последнем бою ноги потерял. Но все равно я люблю его. И очень рада, что хоть таким вернулся. Вон у Петьки Воронова отец и вовсе не пришел с войны домой. Зато у него мама есть.

Хорошо, что баба Саша заставила меня красную куртку надеть. В розовой я бы действительно замерзла. Ветер еще тут дует. Ну, так ноябрь месяц, ничего удивительного. Скоро начнется-то? А, вон они идут, вижу. Так, пора включать запись, начинается…

* * *

На трибуну Мавзолея Ленина-Романова поднимаются… Первый секретарь ЦК КПСС, Председатель Верховного Совета СССР, дважды Герой Советского Союза товарищ Степан Александрович Пушкин. Член Политбюро ЦК КПСС, Председатель Совета Народных Комиссаров СССР, Герой Социалистического Труда товарищ Михаил Борисович Ходорковский. Член Политбюро ЦК КПСС, Председатель Комитета государственной безопасности СССР, дважды Герой Советского Союза товарищ Владимир Владимирович Путин. Член Политбюро ЦК КПСС, Народный комиссар иностранных дел СССР, трижды Герой Социалистического Труда товарищ Владимир Вольфович Жириновский. Другие официальные лица.

* * *

Да, у Петьки есть мама. Завидую ему. А у меня мамы нет. Я даже и не помню ее. Она в Риге во время Рижского мятежа погибла. Ее мятежники расстреляли, как дочь коммуниста. А меня наши спасли. Детей в первую очередь тогда эвакуировали. Мне всего три месяца было. Хорошо, у деда Миши такие связи, он меня быстро нашел. А потом и вырастил вместе с бабой Сашей, папа-то на войне был тогда.

Глупый какой-то был мятеж. На что они надеялись, совершенно непонятно. Что их английский флот поддержит? Ха-ха три раза. Куда им! Струсили они связываться на Балтике с объединенным военным флотом СССР и ГДР. Да им бы еще наши и с берега добавили, начнись что. А без помощи империалистов наши советские танки уже через две недели в тонкий блин раскатали всех рижских контриков. Еще бы не раскатали! Там ведь сам товарищ Басаев командовал! А от него даже американцы в Ираке драпали только так. Куда там каким-то жалким контрикам! Когда же узнали, что они сделали с нашими рижскими коммунистами… Деда Миша рассказывал, товарищ Романов был в страшной ярости. Ригу до сих пор до конца не восстановили, а жителей в ней осталось хорошо если десятая часть того, что было до мятежа.

* * *

Командует парадом легендарный советский полководец, командующий войсками Московского военного округа, четырежды Герой Советского Союза, генерал-полковник товарищ Шамиль Салманович Басаев. Принимает парад Народный комиссар обороны СССР, дважды Герой Советского Союза, генерал армии товарищ Юрий Дмитриевич Буданов.

– Здравствуйте, товарищи красноармейцы!

– ЗДРА! ЖЕЛА! ТАЩ! ГЕН! АРМ!

– Поздравляю вас со 110-летней годовщиной Великого Октября!

– УУРАА!! УУРАА!! УУРАА!!

* * *

Все равно холодно. И это я еще свои новые гэдээровские сапожки на носки надела. Хорошие сапожки, красивые. У нас в классе ни у кого таких нет. Это потому, что мой папа, инвалид войны, может в льготных лотереях участвовать. Вот он и выиграл их мне в прошлом месяце. А все наши девчонки в советских сапожках и ботинках ходят. Честно говоря, советские, конечно, теплее. Зато гэдээровские красивые.

Правда, скоро их, наверное, станет больше, и я не одна такая буду в классе в красивых сапожках. После разрушения Берлинской стены (а у меня дома есть кусочек!) и объединения Германии уже четыре года прошло. По телевизору в новостях говорили, что промышленность западных областей ГДР почти перестроилась и вскоре начнет массово выпускать товары народного потребления.

* * *

Над Красной площадью проносятся эскадрильи грозных советских истребителей «МиГ-39». Это самолеты 8-й, имени Джохара Дудаева, авиадивизии особого назначения.

А перед трибуной Мавзолея Ленина-Романова проходят новейшие наземные ракетные комплексы стратегического назначения – «Тополь-3М». Созданные свободолюбивым советским народом, эти ракетные комплексы способны поражать цели даже на Луне!

* * *

Считалка в моей руке опять завибрировала. Не прекращая съемки, включаю видеосвязь. Петька. Ну, что ему нужно?

– Никонова, ты во что сейчас одета?

– Красная куртка и белая шапка.

– Кажется, я тебя вижу. Подними левую руку.

– Ну. Видишь?

– Точно, ты! Тебя по телевизору видно!

– Запись включил?

– Обижаешь.

– Ладно, завтра приду смотреть. Жди в гости.

– Не вопрос. Приходи, конечно.

* * *

Парадным строем проходят героические советские подводники. Советский народ никогда не забудет бессмертный подвиг атомного подводного ракетного крейсера «Курск». Ценой собственной гибели в августе 2000 года моряки «Курска» уничтожили два империалистических авианосца, что позволило войскам генерал-майора Басаева в критический момент прийти на помощь братскому иракскому народу, борющемуся за свою свободу и независимость с иностранными интервентами.

Указом первого Генерального секретаря ЦК КПИ товарища Саддама Хуссейна командир атомной подводной лодки «Курск», Герой Советского Союза капитан 1-го ранга товарищ Геннадий Петрович Лячин посмертно награжден орденом Республики.

* * *

А красивая форма у подводников. Черная такая. Петька Воронов тоже неплохо бы в такой смотрелся. Не, ничего такого. И вовсе он мне не нравится! Совсем. Разве что немножко. Но форма все равно красивая. Эх, увидеть бы такую на Петьке!

А вообще, мы, может, скоро жить вместе станем. Я же не совсем дурочка, все вижу. Петькина мама и мой папа, они… э-э-э… Ну и что, что у папы ног нет? Все равно он веселый и красивый! Хм. А если они станут жить вместе, Петька, что ли, моим братом будет? Ой! Чего-то это я только сейчас подумала об этом. Или ТАКОЙ брат не считается, и мы с ним все равно сможем… когда вырастем, конечно? Петька хороший. Глупый только. За ним все время следить нужно.

* * *

Мимо трибуны Мавзолея Ленина-Романова парадным строем проходят бойцы Второй Гвардейской Краснознаменной дивизии Афганской ССР. Бойцы именно этой дивизии в августе 2021 года первыми ворвались в захваченную контрреволюционным отребьем столицу Социалистической Франции, город Париж. Бойцы именно этой дивизии 19 августа 2021 года подняли красное знамя свободы над Эйфелевой башней!

* * *

Чего-то я замерзла. Петька, гад, перед телевизором сидит. Небось чай дует. А мне тут холодно. И чая нет. Папа, я смотрю, тоже замерз, хоть и оделся тепло. Скорее бы закончилось, что ли. Техника прошла давно. Ага, и взрослые бойцы все прошли. Курсанты теперь. Суворовское училище. Хм. Стоит признать, в военной форме мальчишки смотрятся очень неплохо.

О, закончилось! Здорово! Можно выключить считалку, а то рука устала ее держать. Дома посмотрим с дедом Мишей, чего я там наснимала. Сейчас согреюсь в машине. Мы тут уже часа полтора стоим, мерзнем. Интересно, а товарищу Пушкину на трибуне не холодно? Он ведь довольно старенький, ровесник деда Миши. Не простудился бы. Надеюсь, он тепло оделся. Ему же еще и демонстрацию смотреть. А нам на демонстрацию можно не оставаться. Папа со мной тоже согласен. Он включает свою коляску, и мы потихонечку начинаем двигаться к выходу с Красной площади. Баба Саша помогает папе рулить, а я иду следом за ними.

Опять считалка у меня на поясе вибрирует. Да чтоб тебя! Только убрала ее! Что там у этого Петьки такого случилось важного, что он не может потерпеть, пока я вернусь?

Достаю свою «Белку». Хм. А это не Петька. Это Ленка Михайлова, соседка по площадке. Летом мы с ней вместе в бассейн «Москва» плавать ходили не раз. И чего ей нужно?

«Привет, привет. Я на Красной площади. Парад тут смотрела. Да, прямо на Красной площади. Чего хотела-то? Да ты что, правда?! Спасибо, Лен! Сейчас посмотрю. Все, целую».

Так, ну-ка, ну-ка. На ходу неудобно считалкой пользоваться. Но справилась, не уронила. И правда, привезли. Наверное, в честь праздника. Блин, Ленка поздно позвонила. Опоздала я. Заказать нельзя уже, все расхватали. А если без заказа, прямо в гастрономе взять? Какой там сайт у нашего? Где-то был в закладках. Ага, вот он. Видеокамеры… Торговый зал… Ух!! Ни фига себе очередина! Да ну, на фиг. Не, пусть Михайлова сама такую очередь стоит, если хочет. А у нас дома клубничного варенья много. Баба Саша здорово его готовить умеет. И не больно-то я и люблю эти бананы. Клубничное варенье не хуже…

– Наташка!

– Погоди, пап.

– Наташ!

– Да погоди ты.

– Внученька, папа тебя спросить хочет.

– Да пого… Блин, уронила вот из-за вас! Просила же под руку не говорить. Я ведь уже на восьмом уровне была! Теперь все сначала начинать.

– Наташа, не ругайся, это некрасиво. Дома доиграешь. У тебя же каникулы.

– Ладно. Так чего хотел, пап?

– Торт хочешь?

– Спрашиваешь!

– Тогда сходи к станции, купи. Можно даже два.

– А какие?

– Какие хочешь.

– Бабуль, ты со мной пойдешь?

– Нет, Наташенька. Папе помочь нужно, а потом на стол накрывать. Гости ведь придут.

– А можно Петьку Воронова пригласить?

– Конечно, можно.

– Пап, тогда на перекрестке останови, я за Петькой забегу. Мы вместе с ним за тортами сходим. Я «Ленинградский» куплю и «Прагу». Если есть, конечно.

– Как скажешь. Деньги-то остались еще на счету?

– Сейчас посмотрю, вроде было… «Белочка-белочка», сколько у меня денежек?.. Да, почти двенадцать рублей, пап. На пару тортов точно хватит.

– Хорошо. Если что, позвонишь, я еще переведу. Тут останавливать?

– Да, вон около киоска. Все, я побежала. Пока, пап!

– Осторожнее, внученька, не упади только.

– Не упаду!..

Просто так неинтересно идти. Скучно. Поэтому я достала из кармана наушники, воткнула их в «Белку» и включила себе песню. Ну и что, что она старая. А мне все равно нравится! Красивая песня.

В юном месяце апреле в старом парке тает снег,

И веселые качели начинают свой разбег

Позабыто все на свете! Сердце замерло в груди!

Только небо, только ветер, только радость впереди.

Только небо, только ветер, только радость впереди.

Дождик пошел. Блин, нужно капюшон накинуть, а то шапка промокнет. Хорошо, идти мне недалеко. Да, а Петька-то не знает, что я за ним иду. Может, его и дома-то нет. Дай-ка я позвоню. «Белка-белка», вылезай! Звонить будем. А песню можно не останавливать. И так позвоним.

Взмывая выше ели, не ведая преград,

Крылатые качели летят, летят, летят.

Крылатые качели летят, летят, летят.

– Чего, Никонова?

– Воронов, на праздник в гости пойдешь ко мне?

– Дык… я вроде уже иду.

– В смысле?

– Твой папа звонил только что, маму мою пригласил. Ну, и меня заодно. Мы уже одеваемся.

– Понятно. А я тебя тоже пригласить хотела.

– Спасибо. Ты где сейчас?

– К твоему дому подхожу. А вообще я на станцию за тортами иду. Там сегодня торговать должны. Всегда ведь по праздникам продают.

– Можно я с тобой?

– Ты же с мамой идешь. Сам ведь говорил.

– Да что она, одна не доберется? Она еще полчаса краситься будет. Мы с тобой раньше ее придем, вот увидишь.

– Хорошо, выходи. Заодно нести поможешь. Я уже почти у твоего подъезда.

– Ага. Погоди, не уходи без меня. Я мигом!..

Детство кончится когда-то, ведь оно не навсегда,

Станут взрослыми ребята, разлетятся кто-куда.

А пока мы только дети, нам расти еще, расти…

Только небо, только ветер, только радость впереди.

Только небо, только ветер, только радость впереди.

Пока Петька копается, я прячусь от дождя под козырек его подъезда и со скуки решаю посмотреть новости. Наверное, про парад все больше пишут?

Так и есть! На сайте «Время. ссср» даже полная запись парада в Москве выложена. Ну да это Петька записал и сам. Завтра у него вместе посмотрим. Неужели меня и вправду по телевизору показали?

Что тут еще интересного, кроме парада? Ага, в Ленинграде вчера были окончены работы по восстановлению Исаакиевского собора. Уже когда наши выбили контриков из Парижа, один из их последних бомбардировщиков прорвался до Ленинграда и со злости захреначил по городу ракетой. Хорошо хоть не ядерной. Ядерных у контриков не было. Но все равно было много жертв. Деда Миша по секрету мне сказал, что за такое головотяпство командующего ПВО Ленинграда потом расстреляли. Как бы то ни было, собор разрушили. Баба Саша рассказывала, очень красивый собор. Она была в нем раньше. Когда-нибудь и я съезжу посмотреть, раз его восстановили.

Ух ты, а это что такое? Сверхсрочное сообщение ТАСС!..

Взмывая выше ели, не ведая преград,

Крылатые качели летят, летят, летят.

Крылатые качели летят, летят, летят.

Вот это да! Они все-таки смогли! И именно сегодня. Наверняка специально к празднику подгадали.

Наши высадились на Луне и начали работы по строительству Лунной базы. Двенадцать человек. Уже поставлен временный купол, готовятся к закладке постоянного. Тут и ролик небольшой есть. Как смешно они подпрыгивают! О, флаг СССР устанавливают. Какой-то странный флаг. Из фанеры он у них, что ли? Ах да, я вспомнила, там ведь воздуха нет! Конечно, обычный флаг не подойдет.

Ни у кого еще на Луне нет базы. Наши первые тут. Американцы, конечно, были раньше. Но они только погулять прилетали, а наши постоянную базу будут строить. Может быть, и я когда-нибудь на Луне побываю. К тому времени, как я вырасту, там, наверное, уже сотни людей будут жить. Интересно, высоко я смогу подпрыгнуть на Луне?

Ну где там этот Воронов? Спать, что ли, улегся?..

Шар земной быстрей кружится от весенней кутерьмы,

И поют над нами птицы. И поем, как птицы, мы.

Позабыто все на свете, сердце замерло в груди…

Только небо, только ветер, только радость впереди.

Только небо, только ветер, только радость впереди.

– Ты чего так долго, тормоз?

– Извини. У меня считалка разрядилась, я запасной аккумулятор искал.

– Балбес. Вечно она у тебя не вовремя разряжается.

– Ну, так получилось. Извини.

– Ладно, пошли, пока дождя нет.

– Пошли. Наташ, а ты знаешь, что моя мама и твой папа, они… э-э-э…

– Знаю.

– И как ты к этому относишься?

– Это тебя мама просила спросить?

– Мама? При чем тут мама? Нет, это я сам. Мама вообще уверена, что я ничего не замечаю, что я еще маленький.

– Знакомо. Мой папа тоже считает, что я ничего не понимаю. Они думают, что мы совсем дети.

– Ага. Так что скажешь?

– Я не против. Пусть. Твоя мама хорошая.

– Твой папа тоже. Смотри, опять дождь пошел.

– Блин. Погоди, я капюшон накину…

Взмывая выше ели, не ведая преград,

Крылатые качели летят, летят, летят.

Крылатые качели летят, летят, летят.

Значит, Петька мне скоро братом станет. Довольный какой! Ну, это он еще не знает, во что вляпался. Теперь-то я возьмусь за него как следует! А то куда это годится: у него по многим предметам в дневнике «четверки»! Нет, Петенька, так не пойдет. У меня ты быстро научишься в три шеренги строиться и строем ходить. Домашку теперь вместе будем делать вдвоем. И уж я прослежу, чтобы сам делал, а не считалку заставлял!

Опять я замерзла. На дожде руки мерзнут. Надо будет вечером перчатки достать с антресоли, пора уже. Скоро зима. Левая рука у меня совсем окоченела, и я сунула ее в карман своей куртки, греться. А правой руке и так не холодно. Потому что пару минут назад Петька очень робко и осторожно взял мою правую ладонь в свою. Наверное, боится потеряться…

Только небо, только ветер, только радость впереди.

Только небо, только ветер, только радость впереди…

Фрейлейн Штирлиц

Пролог

– Наташка, ты?!

– Я, я. Чего орешь, оглашенный?

– Наташка, быстрее сюда! У меня тут ТАКОЕ!!

– Да погоди ты, дай хоть раздеться-то.

– Быстрее давай!

– Сейчас. Только помою руки. Хрюша, не лезь! Платье обслюнявишь.

– Наташка, ну где ты там? Заснула, что ли?

– Тьфу на тебя, симулянт!

– Почему симулянт?

– Думаешь, я не поняла, что ты утром все придумал? Живот у него болит. Ага-ага.

– Вылечился уже.

– Это твое счастье, что мама в командировке. А папа тебя балует. Ах, Петенька, ах, бедненький, ах, животик!

– Ладно, спасибо, что не выдала.

– Лодырь. А где папа, кстати?

– На работу поехал. Я ему спускаться помогал.

– Угу. С больным животом.

– К тому времени в школу все равно было поздно идти. Он час назад всего уехал.

– Понятно. Обед сварил?

– Какой там обед! Смотри!

– Ну, и что это такое? Очередной Трансгалактический Нуль-Транспортировщик?..

Надо вам сказать, что мой брат Петька – ненормальный. Он, правда, мне не родной брат, а сводный, но это не важно. Он тот, кого называют «сумасшедшими изобретателями». Все время что-то изобретает. Во втором классе, помню, вечный двигатель пытался изобрести. Всю квартиру водой залил. Эти его деревянные желоба постоянно протекали. Мы в то время в разных квартирах жили, так как наши родители еще не поженились, но я в гости часто заходила, потому что мы еще с детского сада дружим. Петька меня тогда заставлял помогать ему водяные колеса клеить для его двигателя. Мы их, наверное, штук двадцать склеили разного размера и формы. Но двигатель так и не заработал.

Когда Петька отчаялся изобрести вечный двигатель, он переключился на антигравитацию. Все время что-то паял, собирал. Книжки умные начал читать. Петька вообще-то умный. Лодырь только. Уроки ленится делать. У него по многим предметам «четверки», а по литературе – так и вовсе «тройка». Читать он не любит. Вернее, не так. Он не любит читать книжки по школьной программе. Они ему скучными кажутся. А вот про каких-нибудь там пиратов или про войну – очень даже любит. Особенно нравятся ему книжки про попаданцев. О том, как наши сильные-умные-красивые попали куда-нибудь в прошлое, навешали там люлей всем плохишам и помогли всем хорошистам. Запрется, бывало, в туалете со своей считалкой и сидит там чуть не час. А я под дверью в очереди прыгаю и ругаюсь.

Попаданцы – это очередное Петькино увлечение. После антигравитации была еще попытка построить подводную лодку из старой бочки (чуть не утонул в Яузе, балбес), двигатель для лыж (ему, видите ли, лень самому ехать на физкультуре), акваланг для собаки (Петька, правда, так и не смог уговорить Хрюшу надеть его и поплавать). Да много чего было, я уж и не упомню все. Сейчас вот попаданцы. А после того, как Петькина мама случайно выиграла в лотерею новую считалку японской фирмы «Sony» и подарила ее Петьке, то добавилось еще и программирование.

Петька сразу же влюбился в свою новую считалку и невероятно гордится ею. Она у него и быстрая, и умная, и легкая, и вся такая-растакая. Однажды, бродя по Интернету, Петька нашел какой-то жутко засекреченный диссидентский сайт, до которого еще не успел добраться НКВД. И оказалось, что его считалка способна даже покидать зону «SU»! На сайте была инструкция, как это можно сделать. Петька целый месяц тренировался и в конце концов добился своего. На следующий день после того, как он сумел пробиться сквозь защиту в зону «EC», Петька пришел в школу, чуть ли не лопаясь от гордости.

А еще две недели спустя Петька смог вывалиться даже в зону «COM». Хотя туда защита стояла много мощнее, чем в Эквадор. Счастливый Петька тогда и меня пригласил в гости, на большом мониторе посмотреть Интернет капиталистов. Похвастаться он захотел. Похвастался. Я в тот раз эту его новую считалку едва не сломала. Об Петькину голову. Ладно, не будем вспоминать.

Так вот. Как я уже говорила, сейчас у Петьки есть два увлечения – попаданцы и программирование. Петька постоянно торчит на каком-то форуме, где собираются такие же, как он, психи. Свой форум они гордо обозвали «В Водовороте Времени». Я как-то заходила туда из любопытства. Ох! Ну и ну!

Они там на полном серьезе обсуждают, что было бы, если бы: Чингисхан умер молодым, царевна Софья убила Петра I, Наполеон в Бородинском сражении пустил в бой свою гвардию, особо талантливый попаданец построил Петру I дирижабль с паровым двигателем, в тело Николая II Кровавого вселился наш современник, и Октябрьская революция не произошла. Это я еще не самые бредовые темы описала. А так чего там только не обсуждали! Даже вариант истории, в котором трехнутая террористка не застрелила товарищей Ельцина, Черненко и Горбачева, и после смерти Андропова генсеком стал бы кто-нибудь из них, а не товарищ Романов. По-моему, бред. Но пациенты, в смысле посетители этого странного форума, увлеченно обсуждают все это.

Абсолютное же лидерство среди обсуждаемых тем, причем с огромным отрывом, имело то или иное отношение к Великой Отечественной войне. А страшный 1941 год был расписан просто по дням. 22 июня разобрали чуть ли не по секундам. Попаданцы вовсе не маршировали в 1941 году стройными колоннами. Нет, они неслись в него эшелонами. Десятками эшелонов. Наши люди попадали туда по одному, парами, небольшими группами, средними группами, большими группами, гигантскими группами, воинскими подразделениями и целыми областями. Попадали туда безоружными, плохо вооруженными, хорошо вооруженными, великолепно вооруженными, на танках, на кораблях и даже на стратегических бомбардировщиках. Попав в 1941 год, очередная группа попаданцев удивленно оглядывалась вокруг, подсчитывала собственное поголовье, а затем, в зависимости от своих знаний и умений, неслась громить фашистов или звонить по телефону товарищу Берия. Если группа была достаточно большой и вооруженной (пары дивизий достаточно), то фашисты очень быстро огребали, и война заканчивалась в Берлине не позднее октября 41-го. Группы поменьше создавали партизанские отряды и начинали вредить фашистам в их тылу. Совсем маленькие группы быстро устанавливали контакт с товарищем Сталиным, рассказывали ему, как нужно правильно модернизировать танк «Т-34» (потому что советские конструкторы создали не танк, а нечто несуразное), показывали картинку с изображением автомата Калашникова и заручались полным доверием и одобрением Вождя. И такой вот фигни на Петькиной считалке было несколько десятков гигабайт одного только текста. Я же говорю, Петька – ненормальный. Лучше бы уроки делал, чем этот бред читать.

Особенно же меня на том форуме скорбных на голову заинтересовала одна ветка, где шло обсуждение того, можно ли построить машину времени. Чтобы, значит, предупредить товарища Сталина. С удивлением я увидела там довольно много сообщений, написанных Петькой. Он под кличкой «Пьеро» на форуме зарегистрирован, я знаю. И что вы думаете? Оказывается, группа полоумных энтузиастов машину времени уже строит! И мой Петька входит в эту группу!

Был там у них какой-то свихнувшийся физик, так он что-то типа пародии на теоретическое обоснование написал. В Академии наук СССР над ним дружно поржали, поскольку точно знают, что путешествие во времени невозможно. И этот физик-недоучка приперся искать сочувствия на форум любителей альтернативной истории. И нашел его! Там ему поверили. Потому что очень хотели поверить.

Ох, Петька! Ну, какой же ты еще ребенок! Такой доверчивый. Нельзя быть таким наивным. Поверил бредням этого шарлатана. То-то мой братец последние пару месяцев из своей комнаты по вечерам почти не вылезает. Даже на ужин не дозовешься. И уроки стал тяп-ляп делать. А я-то все гадала, куда он так торопится? Он, оказывается, машину времени собирает. Клиника. Мало ему было вечного двигателя.

И что, собрал, что ли? На Петькином письменном столе стоит какая-то хреновина размером почти с ведро. Это я ее Трансгалактическим Нуль-Транспортировщиком обозвала. Специально обозвала, чтобы Петьку позлить. На самом деле я сразу догадалась, что это машина времени. Мне только непонятно, почему Петька такой счастливый. Неужели у него и вправду что-то получилось, и эта его новая хреновина умеет не только загадочно гудеть?

Петька же, чуть не подпрыгивая от нетерпения, просит у меня мою «Белку». Говорит, его «Соньке» немного не хватает мощности, нужно помочь. Ладно, мне не жалко. Вынутая из сумочки на поясе «Белка» радостно пискнула, узнав мой палец, после чего я подчинила ее Петькиной считалке.

Мой брат, явно волнуясь, подал напряжение на хреновину, та загудела, а Петька начал набирать какие-то команды на внешней клавиатуре считалки. Хреновина загудела сильнее, еще сильнее, запищала и…

– Ай!!!

Я резво отпрыгнула назад, к двери. Потому что на полу комнаты, прямо у моих ног, появилось светлое пятно размером примерно с люк от канализационного колодца. Осторожно приблизившись к пятну, мы с Петькой вместе заглянули в него. Внизу, на расстоянии пары метров от дырки в полу, была видна здоровенная буро-зеленая спина какого-то чудовища. И это чудовище что-то там с хрустом жевало…

– Да говорю же, это брахиозавр.

– Ни фига! Это диплодок.

– Нет, брахиозавр. На диплодока не похож.

– Как не похож? Смотри, у него щетинок нет на хвосте.

– Ну и что? Может, он просто облысел к старости. Ты на цвет посмотри.

– А что цвет? Художник ведь не видел его живьем. И даже не разговаривал ни с кем, кто видел. Он цвет сам придумал, какой ему понравился.

– Нда? Ну, если так… Куда теперь двинем?

– Давай зарождение Земли посмотрим?

– А это когда?

– Примерно пять-шесть миллиардов лет назад.

– Ничего не выйдет.

– Почему?

– Разрядности не хватит. У меня счетчик лет четырехбайтовый.

– И что?

– Больше чем на два в тридцать первой степени лет не погрузимся. Это чуть больше двух миллиардов.

– Жалко. А увеличить нельзя?

– Можно, только это не так быстро. И что там интересного можно увидеть? Небось одни камни да пыль.

– Возможно. А под воду можешь опустить?

– Под воду? Хм… не думал об этом. Наверное, смогу.

– Давай тогда трилобитов посмотрим. Только они под водой жили, вблизи дна.

– Наташ, в море ведь темно на глубине.

– А мы фонариком посветим.

– Балда! Говорю же, окно одностороннее! Отсюда туда не проникает ничего! Только оттуда сюда свет почему-то проходит.

– Извини, Петь. Я забыла.

Да уж. Петьке удалось! Он сам долго не мог поверить, что действительно соорудил машину времени. Минут пять недоверчиво пялился сверху на самого настоящего живого динозавра (мы потом решили, что это был игуанодон). Петька хотел кинуть в него чем-нибудь (мальчишка!), но не смог. Ничего мы в прошлое кинуть не могли. У Петьки получилась не настоящая машина времени, а ущербная. Что-то вроде телевизора в прошлое. Мы могли только видеть изображение и слышать звуки.

Забрать что-либо с той стороны тоже было невозможно. Петька специально наехал этим своим окном в прошлое на крону дерева. Думали, у нас в комнате окажется несколько верхних веток. Не-а. Не оказалось. В тех местах, где должны быть ветки, видны лишь небольшие черные пятна круглой и овальной формы. Мы решили, что так происходит оттого, что свет внутрь веток не попадает. Подняв окно обратно выше дерева, обнаружили, что никаких неприятностей дереву наезд на него окном не доставил. Как стояло, так и стоит. То есть как-либо воздействовать на тот мир мы не могли. Визуально с той стороны наше окно тоже было невидимо. Петька прямо к морде игуанодона подводил его. А тому по фигу. Никакой реакции. Продолжает хрустеть ветками.

Как вы уже догадались, окном можно было управлять, понемножку перемещая его в пространстве. Только перемещалось оно очень уж медленно. Километров пять в час, наверное, максимальная скорость. Это если плавно его перемещать, продолжая наблюдение. Но можно было и прыгнуть. Причем одновременно и во времени, и в пространстве. Мы так попытались на Луну прыгнуть, посмотреть, что там. Но не смогли. Не попали.

Петька это окно привязал к Земле. То есть координаты в пространстве задавать нужно было только относительно Земли. И попробуй так попасть в Луну! Не, мы попробовали. Но смогли добиться лишь выхода в космос. Посмотрели из космоса на Землю. А Луну даже и не нашли. Да что там Луну! Петька и по Солнцу не смог попасть, хоть оно и гораздо крупнее.

Когда первый шок у нас прошел и мы с Петькой осознали, что именно он сделал, то… Сначала Петька хотел немедленно звонить в Академию наук. Открытие тысячелетия! Нобелевская премия и Герой соцтруда за такое – самый минимум. Петька даже полез в справочник искать телефон Академии наук. И пока он его искал, я немножко подумала головой и огорчила Петьку. Нобелевской премии у него не будет. Или будет, но очень не скоро. А звонить нужно. Нужно звонить. Только не в Академию наук, а в КГБ. Потому что рассказывать о таком наверняка можно далеко не первому попавшемуся академику.

Петька обиженно посопел (жалко ему Нобелевской премии), но, подумав, согласился со мной. Только вот КГБ немедленно все жутко засекретит (включая нас с Петькой). А наши считалки с программами наверняка у нас отберут. И мерно гудящую ведрообразную хреновину отберут. Нам же еще и кучу подписок придется давать о том, что мы никогда, никому и нигде ни гугу.

Но все равно нужно сообщить, как это ни обидно. Не имеем мы права такое скрывать. Однако, прежде чем звонить в КГБ, мы решили и сами немножко поиграть этой штукой. Потом-то уж не доведется. И стал Петька гонять свою хреновину по разным эпохам. Правда, с управлением у него было не очень. Точность наведения по времени получалась примерно плюс-минус двадцать тысяч лет. Так что историю человечества фиг посмотришь. Разве что случайно. Один раз Петька попал в какую-то деревню дикарей. Видно, что это европейцы, что Древний мир, но что за время и что за страна – непонятно. Язык незнаком. Но у других-то и такого нет!

Часа два мы так гоняли. Динозавров насмотрелись. Решили, что все уже, хватит. И тут мне неожиданно идея пришла. Я говорю Петьке: а чего ты все к Земле привязываешься? Оттого у тебя и точность такая, наверное. А можешь к чему другому привязаться? К человеку, например, конкретному. И время, и координаты относительно человека брать, а?

Петька посмотрел на потолок, задумчиво поковырял в носу (он когда изобретает, становится малость неадекватным), а потом как метнется к своей считалке! Выключил хреновину и давай в редакторе программу править. А мне говорит: иди, мол, Наташка, обед готовь.

Ага, щазз. Командир нашелся. Сам сидел дома весь день, не мог приготовить. Вот из вредности не стану кухарничать! И я демонстративно уселась на Петькину кровать, которую этот охламон еще не заправил с утра. Впрочем, Петьке было не до меня. Он творил.

Минут через десять мне стало скучно сидеть просто так, и я уже совсем собралась сходить в свою комнату, переодеться в домашнее. А то так и хожу до сих пор по квартире в школьной форме. Но тут Петька закончил, включил хреновину, и на полу вновь появилось знакомое пятно света. Из которого доносился плач младенца.

Заглядываем с Петькой в окно. Хм… Какая-то смутно знакомая мне женщина, полулежа в кровати, держит на руках младенца и пытается попасть ему в рот своей грудью. Где-то я видела эту женщину раньше. А Петька сияет. Доволен просто невообразимо. Спросила его, что это за женщина и для чего он к ней привязался. А тот смеется. Говорит, вовсе он к ней не привязывался. Он к другому человеку привязался. И младенец на руках у женщины – это Владимир Ильич Ленин. Дату его рождения отлично знает любой советский пионер.

Вот это да! Сам Ленин! Не, Петька действительно гений. Забыв и про обед, и про все на свете, мы минут двадцать ездили взад-вперед по жизни Ленина. Ну а затем, конечно, Петьке загорелось и на Сталина посмотреть. Я говорю, поздно уже, за окном темнеет. Обеда точно не будет, впору ужин готовить. Да и папа скоро вернется.

Но Петька непреклонен. Хочет увидеть живого Сталина. И обязательно прямо сейчас. Еще бы, у них на форуме Сталина больше всего обсуждают. По общему количеству сообщений со Сталиным разве что Гитлер еще как-то может тягаться. Ладно, говорю, давай смотреть. Только недолго. Какую дату? Спрашиваешь, конечно, 22 июня.

Первый опыт оказался неудачным. Окно открылось над крышей черной машины, которая куда-то ехала по пустынным улицам. Вероятно, Сталин был внутри, но нам его не видно. Петька передвинул время часа на два вперед. А вот теперь видно. Сталин! Смутно знакомый генерал (а может, и маршал, я в их званиях не разбираюсь) докладывает ему о налете на Минск.

Ну все, выключай, Петька! Пошли вместе ужин готовить. Кушать хочется. Вот обормот, не слушает. Опять время двинул. Поставил 23 часа 21 июня. Сталин спокойно сидит в кабинете и что-то пишет. В пепельнице потухшая трубка, на столе горит лампа с зеленым абажуром.

Петька, хватит! Пошли. Все равно ты его не предупредишь. Не услышит он тебя. А Петька, я смотрю, весь на нервах. Чуть не плачет. 21 июня. Сталин вот он, рядом. Все еще можно изменить! Но Сталин не слышит. Бесполезно. Все бесполезно.

Чтобы как-то расшевелить брата, предложила ему зверинец посмотреть. То есть Гитлера и компанию. Машинально кивнув, Петька изменил в настройках центр координат. То же время, 23 часа 21 июня. Только теперь по берлинскому времени. В Москве сейчас уже час ночи.

Нда. Идея была неудачной. Петьке совсем худо стало. У него истерика началась. Он все-таки разревелся. Бросился на пол на колени, ревет и стучит кулаками в окно. Плюется. Да еще и матом ругается. Я даже и не догадывалась, что он столько ругательств знает. Раньше при мне никогда не ругался.

Кое-как я подняла Петьку на ноги и повела в ванную умываться. Умыла, высморкала (как маленького), а потом еще и руки йодом ему мазала. Петька кулаки себе в кровь разбил об окно. Ох ты, горе мое! Поцеловав брата в щеку, я пошла прибираться в его комнате. А то он там здорово наплевал и намазал кровью.

Пока ползала с тряпкой по полу, непроизвольно прислушивалась к разговорам за окном. Гитлер совещание какое-то проводит. Большой круглый стол, на столе огромная карта. В карту воткнуто множество маленьких флажков со свастикой. Генерал (а может, и фельдмаршал) доводит диспозицию. Сейчас про цели и задачи группы армий «Север» распинается. Гитлер склонился над картой и слушает, не перебивая.

Понимаю я генерала довольно неплохо. Почти все понимаю, хоть и говорит он быстро. У нас школа с немецким уклоном. А у меня по немецкому «пятерка». Да и этим летом мы с папой на две недели в Берлин летали. Папа у меня немецкий почти не знает, так я ему переводила, когда нужно было с местными общаться.

А вообще-то Петька прав. Вот швырнуть бы им сейчас туда гранату. Противотанковую. Эх, мечты, мечты! Да и гранаты все равно нет. Хотя если бы можно было что-нибудь кинуть, выход бы нашли. Вот диск от папиной штанги этому уроду на голову скинули бы. Мало бы не показалось.

Ладно, чего их слушать, козлов. Только огорчаться. Может, в КГБ как-нибудь доработают эту хреновину, чтобы она с нашей стороны пропускала туда что-нибудь? Папа придет, покажем ему, и пусть звонит кому следует. Петька все равно молодец. Такую штуковину изобрел.

Как же мне ее выключить? Петьку не хочу подпускать, опять может сорваться. Я сама. Блин! Его считалка не слушается меня. Вообще-то там мой логин есть, но Петька главнее. Понятно, это же его считалка. Ладно, раз так, отключу через «Белку». Моя «Белочка»-то меня всегда послушается.

Чего за фигня? И «Белка» отключаться не хочет. Говорит, память забита, нужно остановить управляющую программу. Тьфу на тебя! Ну, раз ты так, то… И я начинаю запускать на «Белке» одну за другой программы, выбирая те, что ресурсов жрут побольше. Надеюсь, они вытеснят из памяти то, что туда Петькина считалка напихала.

И тут мерное гудение хреновины на столе как-то неуловимо изменилось. Чего происходит-то? На всякий случай я отступила от нее на шаг. А потом еще на шаг. Взорвется еще. Смотрю на «Белку». Ага, сработало! Мои программы уже две трети памяти заглотали. Конечно, я же их штук тридцать запустила.

Краем глаза заметила, что, пока пятилась от стола, встала прямо на окно. Впрочем, меня это ничуть не побеспокоило. Мы сегодня с Петькой уже много раз так делали. Да что она не выключается-то? Да на тебе еще. И еще! И еще! Запустив еще с полдюжины программ, я добилась того, что у «Белки» мусором от Петькиной считалки осталась занята всего десятая часть памяти. А хреновина на столе пищит совсем уж мерзко.

Совершенно неожиданно для меня пол под моими ногами пропал. Просто пропал, и все. И я вместе с «Белкой» полетела вниз. Пытаясь ухватиться за край дыры, в которую внезапно превратилось окно, считалку я бросила, и та упала на ковер рядом с краем. Только мне это не помогло. Зацепиться я не успела. А с истошным визгом рухнула вниз. Прямо в зверинец…

Глава 1

Все-таки за край дыры я почти смогла уцепиться. Недостаточно крепко для того, чтобы остановить падение, но вполне достаточно, чтобы существенно его замедлить. Так что я не ушиблась. Я даже на ногах удержалась. И вот я стою на большом столе, под ногами у меня расстелена карта, а прямо передо мной, на расстоянии чуть больше метра, настоящий, живой Гитлер.

Да уж. На мне все еще моя школьная форма. На шее красный пионерский галстук, а на груди пионерский значок с изображением Ленина. И еще розовые домашние тапочки на ногах. Как в анекдоте: «Сегодня Штирлиц, как никогда, был близок к провалу».

Немая сцена. Все вокруг стоят, выпучив на меня глаза. В комнате народу, кроме Гитлера, еще человек десять. И чего делать? Первое желание – обратно! Домой. Только вот, подняв руку, никакой дыры я над собой не обнаружила. Просто воздух, обычный воздух. В этот момент из этого воздуха материализовался небольшой предмет, пролетел немного, слегка шмякнул меня по голове и упал рядом со мной на стол. Все завороженно проследили глазами за полетом предмета. А предмет я сразу узнала, много раз видела его. Это был правая Петькина тапочка. Получается, окно проходимо, но только оттуда сюда, но не обратно. Приплыли.

Первыми начали действовать двое молодчиков в эсэсовской форме, которые до этого молча стояли у стены. Один из них быстро встал между мной и Гитлером, а другой грубо схватил меня, вывернул мне правую руку, умело уложил на стол, носом в карту, а затем лег на меня сверху, придавив весом собственного тела. Ай! Больно же!

Народ постепенно стал приходить в себя от изумления. Зазвучали первые голоса. А мне больно – рука вывернута и нечем дышать. Этот кабан придавил меня.

Тут из воздуха надо мной выпал свернутый клочок бумаги. Опять упал мне на голову. Кто-то из генералов подобрал его, развернул, после чего сказал, что это записка. Причем написано, похоже, по-русски. Другой генерал вякнул, что понимает по-русски, и записку отобрал. А затем вслух прочитал ее уже по-немецки. И как-то здешний народ вдруг загрустил после услышанного. Потому что написано там было следующее: «Если обидите Наташу, козлы, в следующий раз прилетит граната!»

Поняв, что нужно срочно что-то сделать, я громко заорала по-немецки, что имею особо срочное сообщение небывалой важности для Адольфа Гитлера. Секунд пять ожидания, и звучит резкая команда фюрера поднять и обыскать меня. Кабан слез с моей спины и, не отпуская мою руку, поставил на пол. А другой, за которым Гитлер прятался, подошел и тщательно обыскал меня, бесцеремонно обшарив руками все тело.

Снова повторяю, что у меня сверхсрочное сообщение Гитлеру. Но передать его я могу лишь наедине. Вижу, Гитлер колеблется. Должно быть, фюреру и любопытно, что я ему скажу, и опасается он меня. Мало ли, что я могу учудить наедине. Чтобы его дожать, говорю, что если они боятся, я могу снять одежду. Пусть мне какую-нибудь другую дадут. Если они думают, что одежда может быть как-нибудь отравлена.

Удивительно, но Гитлер согласился. Что он, правда моей школьной формы боится? Меня вывели за дверь. Там было что-то вроде тамбура, а за небольшим столом сидели два эсэсовца. Через пару минут появился один из генералов и вынес мне одежду – эсэсовскую форму. Штаны и гимнастерку (ну, или как там она у них называется). Никакой обуви не было. Белья тоже не было. Только штаны и гимнастерка. Переодевайся, говорит.

Черт! И никто из четверых стоявших рядом со мной мужиков даже и не подумал отвернуться, когда я торопливо сдирала с себя школьную форму. Извращенцы. А что мне делать? Не скандал же тут устраивать? Сейчас действительно необходимо как можно быстрее поговорить с Гитлером. В Москве уже почти два часа ночи. Но, может быть, еще можно остановить приближающийся кошмар? Может быть, удастся уговорить Гитлера? Обмануть, напугать, сблефовать?

Петька все бредил идеей предупредить товарища Сталина. Только вот предупредить товарища Сталина отсюда мне никак не удастся. Блин, почему я в Москве не провалилась, на стол к товарищу Сталину? Насколько проще все было бы! А отсюда… Даже если Гитлер каким-то невероятным чудом разрешит мне позвонить или сам прикажет организовать для меня связь со Сталиным. Все равно. Естественно, товарищ Сталин пошлет меня в пешее эротическое путешествие, а на Гитлера обидится за тупые шутки. Впрочем, на Гитлера он и так очень скоро сильно обидится.

Путаясь в непривычных пуговицах, я торопливо застегиваю мундир. Судя по тому, что ткань еще теплая, его только что с кого-то сняли. Ух, как неприятно надевать штаны прямо на голое тело! Хоть бы трусы мне разрешили оставить. Нет, забрали все. И уже унесли куда-то. Даже тапочки унесли. Ишь, смотрят. А я, между прочим, их жизни тоже сейчас спасать буду. Если мне не удастся, то в 45-м им тут мало не покажется. Ну, неужели трудно было отвернуться, когда я переодевалась?

Впрочем, гораздо больше, чем эти извращенцы, меня волновало поведение Петьки. Надеюсь, хоть у него хватило совести отвернуться и не смотреть на меня. Конечно, мы уже целый год живем в одной квартире, хоть и в разных комнатах. И за этот год Петька не раз видел меня одетой более чем легко. А я так вообще однажды видела его совершенно голым – этот обалдуй забыл закрыть защелку в ванной. Но все равно. Не хочу, чтобы он пялился на меня, когда я в таком виде.

Наконец я справилась. Штанины пришлось подвернуть, иначе они волочились бы по полу. Гимнастерка висела на мне, как на вешалке, а длиной она почти не уступала моему школьному платью. Обуви нет, а потому я в сопровождении одного эсэсовца куда-то шлепаю босиком.

Что ж. Предупредить товарища Сталина не удалось. Попробуем предупредить господина Гитлера…

Глава 2

– Ну, и что ты хотела мне сообщить?

– Сейчас, – говорю я и громко добавляю по-русски: «Петька, если ты тут, подай знак».

В воздухе появляется левая Петькина тапочка и падает мне на голову. Петька идиот. Кричу брату: «Быстро, готовь доказательства. Только ничего высокотехнологичного и никаких дат. Придумай что-нибудь». И продолжаю уже по-немецки:

– Господин Гитлер, то, что я сейчас скажу, имеет невообразимую важность. Прошу отнестись к моим словам крайне серьезно. Разумеется, вам будут предоставлены все необходимые доказательства. Но сейчас на это нет времени. И потому я прошу вас пока что поверить мне на слово. Косвенным доказательством можете считать способ моего прибытия к вам. Согласитесь, способ необычный, верно?

– Верно, необычный. А ты считай вступительную речь законченной. Говори по существу.

– Рейх стоит на пороге великих побед. В предстоящей войне немецкому оружию не будет равных. Немецкие солдаты покроют себя неувядаемой славой и совершат массу героических подвигов.

– И это твое срочное сообщение? Это все я знаю и без тебя.

– А я еще не закончила. Рейх стоит на пороге великих побед. За которыми последует грандиозная военная катастрофа. Мир еще не знал таких поражений. Германия будет уничтожена, раздавлена и прекратит свое существование как независимое государство. А лично для вас, господин Гитлер, война закончится позорной смертью. И вместе с вами погибнет каждый пятый немец, включая детей и стариков.

– Кассандра, ты ведь понимаешь, что после этих слов у тебя не осталось шансов на жизнь. Как ты вообще осмелилась сказать такое мне? И я совершенно не верю в эту чушь.

– Вот это, на полу. Что это такое?

– Детская тапочка.

– Как она тут оказалась?

– Упала с… э-э-э…

– Вот именно. И вспомните, откуда я тут взялась. А вместо тапочки ведь действительно может прилететь граната.

– Ты пытаешься мне угрожать? Мне??

– Стоп! Не надо злиться. Господин Гитлер, я пытаюсь помочь вам. Помочь сохранить Рейх и жизнь. И раз уж вам не дорога жизнь собственная, подумайте о миллионах немцев, которых вы толкаете в могилу. Миллионах!

– А чего ты хочешь от меня?

– Отложите нападение на Советский Союз. Заметьте, я пока не прошу даже отменить его. Отложите на сутки.

– Это невозможно.

– Невозможно на потолке спать, одеяло падает.

– Ты не поняла. Операция уже началась. Отменить ее не сможет даже господь Бог.

– Остановите главные силы. Еще не поздно. Поймите, Рейх погибнет!

– Нет!

Вот чурбан упертый. В этот момент сверху на меня падает лист бумаги, за ним еще один. Перехватываю их и вижу, что это две половинки одной распечатанной на печатнике фотографии. Петька что, совсем там рехнулся? Зачем он разрезал фотографию пополам? Тут падает новый листок. Та же фотография, только уже целиком. Судя по внешнему виду Рейхстага на фотографии, сделана она была в мае 45-го.

– Взгляните вот на это. Фотография черно-белая, и тут не видно, но уверяю вас, флаг над этим зданием – красный.

Дальше листы стали падать на меня один за другим. Вероятно, Петька нашел что-то вроде истории войны в фотографиях. Я ловлю еще теплые после печатника листы и по очереди передаю их Гитлеру. А того явно проняло. Щека дергаться стала. Руины Брестской крепости. Горящий советский танк. Горящий немецкий танк. Немецкий солдат на фоне горящего моста в Киеве. Сталин, Рузвельт и Черчилль втроем. Огромная колонна немецких военнопленных. Колонна советских танков, двигающихся мимо покосившегося дорожного указателя «Berlin – 80 km»; на заднем плане различима пара сгоревших танков с крестами. Труп переодетого рядовым Гиммлера. Нюрнбергский процесс и Геринг на скамье подсудимых. Парад Победы и груда немецких знамен перед Мавзолеем (эта цветная). Памятник воину-освободителю в Трептов-парке. У ног советского солдата хорошо видна поверженная свастика. Прошлогодний парад на Красной площади. На фоне Мавзолея новейшие советские танки «Т-110». Красные флаги и звезды на башнях не позволяют усомниться в том, танки какой именно страны сфотографированы.

– Довольно, хватит! Откуда это?

– Неужели вы еще не поняли? Я из будущего. Все это уже было, было! Я хочу спасти Рейх от унизительной капитуляции и ужасов оккупации. Спасите свою страну и свой народ, господин Гитлер! Это ваш долг! Долг перед нацией!

– Нападение на Россию – ошибка?

– Хуже, чем ошибка. Это катастрофа. Нет, еще хуже. Это – смерть! Ваша разведка чудовищно просчиталась. Силы русских невероятно недооценены.

– Проклятье!

Быстро взглянув на часы, Гитлер, сжимая в руке фотографии из будущего, торопливо выходит из комнаты. Меня он с собой не приглашал, но и не приказывал остаться. Поэтому я тихонечко семеню босыми ножками следом. Кажется, сам Гитлер меня не замечает, а охрана меня не останавливает, так как я делаю вид, будто иду за фюрером по его приказу. Вскоре приходим в знакомую мне комнату с большой картой. Генералы все еще там, шушукаются. При нашем появлении разговоры моментально стихли, и все резко застыли по стойке «смирно».

– Браухич!

– Мой фюрер!

– Операция «Барбаросса» отменяется. Все отменяется! Немедленно приказ всем командующим группами армий. Поставьте в известность финнов и румын. Флоту немедленно прекратить установку минных полей на Балтике.

– Но… мой фюрер, почему??

– Потому, что я так приказал.

– Мой фюрер, часть самолетов уже в воздухе.

– Вернуть! Пересекать границу запрещаю. Стрелять по русским запрещаю!

– А диверсионные подразделения? Они уже работают.

– При первом же сеансе связи прикажите прекратить все диверсии. Уже заминированное – не взрывать. Замаскироваться и ждать приказов. При угрозе захвата – уходить. При невозможности уйти – сдаваться русским без боя. Вступать в бой запрещаю при любых обстоятельствах.

– Сдаваться? Сдаваться русским?..

– Вам известно такое слово: «приказ», фон Браухич? Вы получили ПРИКАЗ! Исполнять!!

– Яволь!

– Шмундт!

– Мой фюрер!

– Связь со Сталиным мне. Немедленно!

– Мой фюрер, но в Москве уже глубокая ночь.

– Плевать! Пусть найдут и разбудят. Немедленно!

– Яволь!

– Бегом!!!

Ух, как он тут всех построил! А у меня ноги замерзли. Босиком холодно. Паркет холодный. Им-то хорошо в сапогах. Тут Гитлер заметил меня. Задумчиво посмотрел на смятую бумагу в своей руке, потом на меня, потом опять на бумагу, буркнул мне: «Иди за мной» – и направился к выходу.

Двадцать второго июня,

Ровно в четыре часа,

Киев бомбили, нам объявили,

Что началась война.

Киев бомбили, нам объявили,

Что началась война.

Эту песню теперь так и не напишут. Я успела. Фух…

Глава 3

Гитлер привел меня в небольшую комнату, где стояли диван, столик и пара стульев. На потолке яркая лампа. Окна не было вовсе. Привел, оставил меня в этой комнате одну и ушел. Еще и дверь запер. Не удивлюсь, если окажется, что с той стороны двери он и охрану выставит.

Я забралась с ногами на диван, обхватила ступни ног руками и принялась отогреваться. Холодно тут у них, хоть и лето. И есть хочется. Я же с утра ничего не ела. Хоть бы бутербродов каких дали, что ли. Фашисты.

Блин, и почему именно я? Ну мне-то это за что? Петька все про попаданцев читал – вот и проваливался бы сам сюда. Хотя нет. Ему нельзя. Петька слишком возбудимый. Он наверняка сразу набросился бы на Гитлера и попытался бы его загрызть. Ни к чему хорошему это не привело бы. Застрелили бы его, вот и все. А я… Черт, лишь вдруг поняла, что именно я совершила! Ой, мамочки! Да если разобраться, я уже сделала больше, чем все Петькины попаданцы в 1941 году, вместе взятые. Предупредить товарища Сталина, изобрести автомат Калашникова и напалм, помочь с атомной бомбой. Ага. А я всего-то отменила войну. Великой Отечественной не будет вообще!

Непонятно только, что мне самой-то теперь делать. Домой сбежать не удастся. Я что теперь, навсегда тут останусь? А как же папа? Деда Миша? Петька, наконец. Так, ну-ка, не раскисай! Плакса-вакса. Блин, платка нет, его тоже забрали. Слезы приходится утирать рукавом. А кушать хочу уже очень сильно. Ну что бы пожевать?

Хотя тут же Петька! Эй, Петька, я проголодалась! Скинь чего-нибудь. У нас, правда, с едой дома не очень. Обед я так и не успела сварить. Но кусок колбасы в холодильнике вроде был. Если, конечно, Петька сам уже не сожрал его. Да и хлеб еще оставался.

Сижу, жду. Долго жду. Ничего не происходит. Да чем там Петька занимается? Трудно кусок колбасы, что ли, кинуть? Наконец сверху на меня что-то падает. Что-то шуршащее. Блин, ну Петька и осел! Кинул мне пакет хрустящего картофеля. Колбасы, значит, у нас уже не осталось. Лучше бы хлеба кинул. Или его он тоже умял?

А чего это пакет такой легкий? И вроде как пустой. Хотя не совсем – внутри что-то шуршит. Открыла я его, а там… Это еще что такое? Картошки внутри нет. Совсем нет. Ни кусочка. Даже крошек нет. Зато есть какой-то белый порошок. Из любопытства лизнула немного. Блин. Это соль. Петька, ты чего придуриваешься?

В ответ на меня упала (Петька что, специально все время по голове мне целит?) банка шпрот. Что-то тоже какая-то легкая. Потянув за кольцо, вскрыла ее. Внутри вообще ничего нет. Совершенно пустая банка. Причем очень чистая, как будто ее специально помыли. Нет, но она же была запаяна! Петька сам бы так не смог сделать. А вот это уже совсем странно. Мне на голову упала пустая яичная скорлупа. Что происходит? Через пару минут объяснение я получаю. На меня падает записка от Петьки:

«Не получается! Никакая еда не проходит! Я весь пол в комнате уже завалил. Колбаса, хлеб, картошка, шпроты, яйцо. Все это тут у меня, на полу. К тебе не проваливается!!»

Так. Это что за хренотень? Значит, наше окно не совсем проходимо? Как-то оно испортилось? А как же я попала сюда? Спрашиваю Петьку, может ли он спрыгнуть ко мне (только не прыгай, балбес, руку сунь!). Петька отвечает, что не может. Руку в окно он сунуть может, но не глубоко, примерно по локоть. А предметы проваливаются ко мне, только если их держит Петька. Те, что он просто кидает на окно, так на нем и валяются.

Интересно, а с моей стороны можно чего-то передать? Я встала, взяла за спинку один из стульев и, поднатужившись, подняла его над головой ножками вверх. Смотрю, а ножки стула-то частично исчезли, будто отпиленные. Поднимаю стул выше. Ножки скрылись почти целиком. И тут чувствую, как стул что-то тянет вверх из моих рук. От неожиданности я отпускаю его и… на пол падает то, что от этого стула осталось. То есть спинка и часть сиденья. Ножек вовсе нет ни одной. Вместо них – идеально ровный срез. Так ровно даже пилой не отпилить. Похоже, здесь осталась та часть стула, которая еще не успела пройти через окно в момент, когда я этот стул выпустила из рук. А остальная часть оказалась в мире Петьки. Очень любопытно.

Попросила Петьку съездить вместе с окном, посмотреть, что снаружи моей комнаты происходит. Куда Гитлер-то делся? Уже целый час я тут одна сижу. Минут через пять получаю в ответ новую записку. Наше окно окончательно испортилось. Петька больше не может управлять им. Оно как-то само привязалось ко мне. Все время ездит за мной. Потому-то Петька и попадает постоянно всякими вещами мне по голове. Куда бы я ни пошла, окно постоянно висит точно надо мною.

Еще Петька написал, что приглашал к окну Хрюшу, посмотреть, что с ней станет. Хрюша в окно вообще провалиться не может, даже с Петькиной помощью. Ходит по нему, как по полу. Петька свою руку сунуть может, а Хрюша вовсе не проваливается. Колбасу только сожрала. И шпроты тоже с окна слизала. И яйцо.

Я уныло забралась обратно на свой диван, раскатала штанины, чтобы ноги были прикрыты, и попыталась заснуть. Умнее ничего не придумала. Устала я. А еды все равно нет никакой. Но только я немного задремала, как меня разбудил звук поворачивающегося в замке ключа.

Гитлер вернулся. Он вошел ко мне, прикрыл за собой дверь и удивленно осмотрел обстановку в комнате. На столе – пакет хрустящего картофеля с горсткой соли внутри и открытая банка из-под шпрот. На диване и на полу – осколки яичной скорлупы. Еще на столе – несколько мятых листов бумаги – записки от Петьки. И дополняют картину валяющиеся на полу останки приконченного мною стула…

Глава 4

– Стоп! Господин Гитлер, мы ведь договорились. Никакой конкретики. Не забывайте, я по-прежнему гражданка и пионерка СССР. Не забывайте, моя страна победила Германию в тяжелейшей войне и с многочисленными жертвами. Мне очень трудно не смотреть на вас как на смертельного врага. Да мне даже из этой тарелки есть противно.

– А тарелка чем виновата?

– Свастика. Уже несколько десятилетий в нашей стране свастика – символ зла. Я знаю, что не вы ее придумали, древний символ и так далее. Но все равно не могу смотреть спокойно. Так и тянет плюнуть на нее. Только у вас тут везде свастики нарисованы. У меня слюны столько нет, на все плевать по очереди.

– Сколько, ты говоришь, прошло лет?

– Больше восьмидесяти.

– И до сих пор такая ненависть? Даже у детей?

– Да. Говорю же, война была страшная. Ничего подобного раньше не происходило. По сравнению с нашей войной эта ваша «Великая Война» – борьба в песочнице, не более.

– Так вы там уничтожили немецкую нацию?

– С чего вы взяли?

– Но ты же сама сказала, что вы победили. И раз у вас даже через восемьдесят лет так ненавидят немцев, то…

– Стоп! Кто сказал, что немцев ненавидят? У меня есть две подруги-немки. В Берлине живут, я переписываюсь с ними. А летом мы с папой летали в гости к одной из них.

– Берлин у вас – часть СССР? Или вы превратили Германию в колонию?

– С чего бы? Германия у нас – независимое государство. Называется ГДР, то есть Германская Демократическая Республика. Военный и политический союзник СССР.

– Все ясно. Знаем мы таких союзников. Вроде как Рейх и Румыния. Марионетка, если вещи своими именами называть, верно?

– Э-э-э… Ну…

– Ну, честно, честно. Вот скажи, если ваш СССР решит напасть, допустим, на Финляндию и «вежливо» попросит вашу Германию послать на помощь несколько дивизий, сможет Германия отказаться, а?

– Эээ… не знаю. Я ведь простая школьница. Но, думаю, в Москве не слишком обрадуются, если Берлин откажется помогать.

– А после Финляндии советские танки легко могут оказаться и под Берлином.

– Да они там и так имеются. В ГДР довольно много советских частей стоит. Да нет же, не оккупация! То есть изначально это была именно оккупация, а потом мы стали союзниками, и…

– Классическое марионеточное государство. Знаешь, девочка, а я действительно благодарен тебе. Такого будущего, как там у вас, я для Рейха не хочу. Это очень сильно отличается от того, о чем я мечтал. Где же я ошибся?

– Знаете, я много читала о вас. Откровенно скажу, что хорошего о вас пишут очень мало. Но, помню, в одной из книг была фраза, что если бы вы умерли в 38-м, то остались бы в памяти поколений не величайшим злодеем, а величайшим правителем XX века.

– Любопытно.

– Вы ведь действительно подняли Германию с колен, при вас она буквально возродилась из пепла. А потом вы же ее и уничтожили. Ведь именно ваши, конкретно ваши политические решения привели Рейх к гибели.

– Ты уже говорила это. Не нужно повторяться. У меня не было выбора.

– А сейчас он вдруг откуда-то появился, да? Да, я знаю, идет война, Германия в блокаде, поставки морем сильно затруднены. А тут рядом такой лакомый кусочек почти бесхозных земель, населенных варварами.

– Варваров оказалось там существенно больше, чем я рассчитывал.

– Вот именно. И неожиданно выяснилось, что полуголодное существование лучше смерти.

– Со мной давно никто не говорил таким тоном, девочка.

– Привыкайте. Это преимущество моего особого положения. Хотите вы того или нет, но я сейчас с вами, как говорится, в одной лодке. Не буду скрывать, удовольствия я от этого не испытываю. Очень хотела бы вернуться домой. Но, увы. Приходится терпеть вашу компанию. Господин Гиммлер, передайте мне, пожалуйста, горчицу… Спасибо. Кстати, сосиски великолепные. У нас таких вкусных не бывает.

– Ты все-таки не забывайся. Помни, кто ты и кто фюрер.

– Да помню я, помню. Господин Гиммлер, я ведь уже обещала. На людях я буду изображать почтение и преданность. Ай!! Можно салфетку?

– Держи.

– Спасибо. Тем более выбора у вас все равно нет.

– Да, твои хозяева очень убедительно показали, что случится в случае твоей гибели.

– Почему хозяева? Просто товарищи. Осталось полчаса. А сколько обычно продолжаются такие встречи? А то я как-то совсем не в курсе.

– Думаю, около часа. Возможно, полтора. Еще полчаса Риббентропу потребуется на то, чтобы вернуться в посольство. И еще полчаса на шифрование сообщения. Плюс время на дешифровку здесь. Полагаю, ответ Сталина мы узнаем не ранее семнадцати часов. По берлинскому времени, конечно.

– Понятно. Тогда я вполне успею еще… Ай!!!

Хорошо, что я уже положила в рот последний кусочек сосиски. Вот буквально лишь только я сыто откинулась на спинку стула, как прямо мимо моего носа пролетело что-то тяжелое. Измазанная горчицей тарелка с нарисованной свастикой брызнула в стороны осколками, а сидящие за одним столом со мной Гитлер и Гиммлер удивленно уставились на лежащий передо мной предмет. В окружении осколков тарелки и фужера лежала, сверкая идеально ровным срезом, половинка Петькиной красной гантели…

Глава 5

У нас тут уже среда, 25 июня. Война так и не началась. Хотя немецкие дивизии по-прежнему стоят у нашей границы. В ночь на 22 июня произошло множество мелких инцидентов на советской территории. Кое-что успели взорвать, погибли несколько красных командиров, были повреждены линии связи. А люфтваффе совершили налет на город Кобрин, за что Гитлер удостоил Геринга дыней совершенно выдающихся размеров. К счастью, товарищ Сталин в последний момент успел одернуть советских авиаторов, которые уже собирались нанести ответный визит вежливости на немецкий аэродром.

Не знаю, как Гитлеру удалось уболтать товарища Сталина, но факт остается фактом. РККА границу не перешла. Бойцы, выведенные было по тревоге, вернулись в казармы. На Балтике приступили к тралению мин, которые успели накидать у советских портов немецкие минзаги. А в Берлине утром 22 июня все без исключения центральные газеты вышли с пустыми полосами на первой странице. Заменить уже набранные передовицы не успели, смогли лишь совсем вырезать текст.

Судя по всему, разговор у Гитлера с товарищем Сталиным в ночь на 22 июня вышел не самый легкий. Потому что вернулся Гитлер ко мне в комнату явно не в духе. Пришел, сел на последний уцелевший стул и минут пять просто молча сидел и смотрел на меня. Затем, видимо, что-то решил. Спросил, хочу ли я есть. Надо же. Не ожидала от него такого. Это ведь Гитлер!

Нам прямо в эту самую каморку без окон принесли бутерброды с сыром и чем-то вроде буженины, а также чай в подстаканниках со свастикой. И я сидела за одним столом с Гитлером и пила чай с бутербродами. Представляете картину? Девчонка тринадцати лет в явно слишком большом для нее эсэсовском мундире, надетом прямо на голое тело, сидит на диване и уплетает бутерброды. А напротив нее – Гитлер и тоже ест эти самые бутерброды. И все это молча. Мы минут двадцать так чай пили, не произнеся при этом ни слова. Гитлер думал о чем-то своем, а я его просто откровенно боялась.

После чая Гитлер заявил, что он так и не принял окончательного решения о том, что ему со мной делать. И пока он приказывает мне никуда отсюда не выходить. Все необходимое мне доставят прямо сюда. Разговаривать с кем бы то ни было, кроме него самого, Гитлер тоже запретил. Сказав это, он встал и свалил, не забыв запереть меня на ключ.

Где-то через полчаса мне стало неуютно. Чай прошел через организм и захотел выйти. Но Гитлер запретил мне общаться с окружающими. Пока я раздумывала над тем, касается ли этот запрет также и вопросов гигиены, мне в комнату пара эсэсовцев притащила предмет, который я раньше видела только в кино. То есть тюремную парашу. И когда они вышли, я громко попросила Петьку выйти минут на пять из комнаты, а затем использовала этот предмет по прямому назначению.

Поскольку ничего не происходило, то я опять улеглась на диване спать. Одеяла нет. Подушки тоже. Было очень неудобно, но я все равно заснула. Очень уж я устала и переволновалась за этот день. Подумать только, встретиться и говорить с самим Гитлером! Да еще и остаться в живых после этого. Фантастика.

Проснулась я вновь от звука поворачивающегося в замке ключа. Опять Гитлер приперся. Судя по его усталому виду, он так и не ложился спать этой ночью. Гитлер быстро провел среди меня краткую политинформацию. Оказывается, товарищу Сталину крайне не понравились маневры немецких диверсантов в советском тылу. И Гитлер имел с ним еще одну весьма содержательную беседу. Но поскольку активные боевые действия так и не начались, то можно надеяться, что и в будущем они не начнутся.

А пока Гитлер сказал, что ко мне приставлены две подружки. Они помогут мне с различными бытовыми вопросами. Общаться с окружающими я могу исключительно через них. Даже если мне понадобится узнать, который сейчас час, то должна я спрашивать это именно у них, а не у кого-нибудь еще. С этими словами Гитлер удалился. Спать, наверное, пошел. Он тоже устал.

Моими подружками оказались две взрослые женщины. Одной где-то под сорок, а второй заметно меньше тридцати. Обе одеты в эсэсовские мундиры. Званий ихних я не понимаю совсем, но младшая обращалась к старшей очень почтительно, и я сделала вывод, что старшая обладает существенно более высоким воинским званием.

Женщины принесли мне наконец-то нормальную одежду. Платье, белье и чулки. Да уж, белье. Я как эти чудовищные трусы увидела, так чуть не упала. Да как же они вообще с таким нижним бельем еще не вымерли? Как тут они размножаются? По-моему, любой парень, который увидит на девчонке ТАКОЕ белье, тут же убежит со скоростью обиженного Электроника. ТАКОЕ носить нельзя. Но я все равно надела это. Соблазнять я ведь и не собиралась никого, а ничего другого не было.

В одиночестве меня не оставляли вообще ни на секунду. Одна из моих надзирательниц постоянно находилась в комнате со мной. Периодически они менялись. Причем даже когда мне нужно было воспользоваться парашей, надзирательница не выходила. И даже не отворачивалась. Очень, знаете ли, неприятное ощущение. Это еще если не вспоминать о том, что сверху за мной тоже постоянно наблюдает кто-то. Хорошо хоть не Петька. Там также в качестве дежурной обещали держать нашего сотрудника женского пола.

Тут хочу уточнить кое-что. Про дежурную над моей головой я сказала, что она «наша» не в том смысле, что советская, а в том, что и она, и я работаем в одной организации. Вы, конечно, уже догадались в какой. Да, я теперь работаю. Мне даже зарплату платить обещали. Правда, поскольку тут мне советские деньги не нужны совершенно, то получать мое жалованье внештатного агента КГБ будет папа. Петька, кстати, тоже теперь в КГБ работает.

Что там, в Петькином мире, происходит, я доподлинно не знаю. Но, судя по дошедшим до меня обрывкам сведений, там действительно все страшно засекретили, как я и предполагала. Того сумасшедшего физика, который придумал Теорию Окна, срочно разыскали, извинились и назначили научным руководителем группы по изучению этого феномена. А мой Петька теперь пытается повторить свою программу и построить еще одну хреновину, способную открывать окна в прошлое.

Повторять приходится, потому что воспользоваться уже готовой нельзя. Она постоянно работает, поддерживая связь со мной. Что произойдет в случае, если ее все же выключить, не берется предсказать ни Петька, ни автор теории. Возможно, меня выкинет обратно в мой мир. А возможно, и не выкинет, и тогда мне тут быстро станет очень грустно. И ждет меня подвал и продолжительные беседы, во время которых я расскажу своим собеседникам все, что знаю о будущем. И то, что забыла, тоже расскажу, потому что очень захочу вспомнить.

Но пока у меня над головой открытое окно, подвал мне не страшен. Если местные фашисты начнут предпринимать какие-то шаги в нежелательном направлении, то меня просто убьют через окно. Обещали сделать это быстро и не больно. Для этой цели у дежурного над моей головой есть две специальные газовые гранаты. А потом подобная граната (или другая, не важно) прилетит и Гитлеру. Поскольку Петька утверждает, что если меня убить, то с высокой вероятностью управление окном будет восстановлено. То есть его опять можно будет двигать в пространстве. Конечно, передвигается оно медленно, но, в конце концов, Гитлера где-нибудь, да найдут. Очень, знаете, тяжело спрятаться главе государства от невидимого объекта, для которого любые стены помехой не являются.

И Гитлер о таком варианте развития событий осведомлен. Мне скинули сюда бумагу, подписанную лично председателем КГБ товарищем Путиным. И в ней на двух языках (по-русски и по-немецки) было написано, что ответственность за жизнь и здоровье внештатного сотрудника КГБ СССР Натальи Никоновой возлагается лично на Адольфа Гитлера. И в случае моей гибели по любой причине ему следует ожидать некоего неприятного сюрприза. Например, противотанковой гранаты в тарелку во время обеда. Даже пробный запуск гранаты провели в присутствии Гитлера. Петька мне сюда учебную гранату швырнул.

Отказывается, никто, кроме него, сделать что-нибудь подобное не в силах. Сунуть руку в окно может он один. Мне кажется, это наши считалки никого не пускают. Вернее, моя. Петька-то в свою «Соньку» новых пользователей завел, а вот в мою «Белку» не может. Это только я могу. А «Белка», кроме меня и Петьки, никого не знает. И заменить считалки другими не получится. Для этого придется окно закрывать, а делать это нельзя никак. Открыть его снова не удастся. Ведь Петькина хреновина может открывать окна только в прошлое собственного мира. А после моего вмешательства в местные дела этот мир уже не является прошлым моего старого мира. Там по-прежнему в учебниках истории записано, что Великая Отечественная война была, и началась она 22 июня. Петька специально проверял.

Так вот и получилось, что у нас с Гитлером вроде как пат в этой смертельно опасной игре. Я не могу отсюда вернуться обратно домой. А пока я тут, наши не могут никак насвинить фашистам. Потому что иначе меня здесь запросто расстреляют. Но и фашисты мне ничего сделать не могут. Вариант получить гранату в суповую миску Гитлеру совершенно не нравится. Ведь защититься от этого он никак не может.

А еще я категорически отказалась помогать фашистам какой-либо информацией технического или исторического характера. Вернее, не так. Помогать я согласилась, но при условии, что вся информация из будущего обязательно станет передаваться и в СССР. Конечно, идеальным вариантом было бы помогать только нашим, но кто же меня отпустит-то? Гитлер не дурак выпускать меня. Понимает, что если я сбегу от него в СССР, то очень скоро отставание всего мира от СССР в науке и технике станет непреодолимым.

Поэтому вчера, 24 июня, в Москву вылетел министр иностранных дел Германии Риббентроп, договариваться о личной встрече товарища Сталина с Гитлером. В качестве дополнительных аргументов ему передали из будущего цветные копии страниц какой-то пока еще не опубликованной, но уже написанной рукописи самого товарища Сталина. Нашли где-то в архивах. Ну а сегодня Гитлер неожиданно пригласил меня пообедать вместе с ним. Мне, правда, совершенно не улыбалось сидеть за одним столом с фюрером, но отказаться я, понятно, не могла.

А моих теток на обед не позвали. Они проводили меня, а сами так и остались на стульчиках в соседней комнате. Кроме Гитлера и меня, в обеде участвовал еще и Гиммлер. Я его сразу узнала. В учебнике истории портрет видела. А больше-то я, пожалуй, никого из фашистской верхушки и не знаю в лицо. Разве что Геринга смогу опознать. Но его не по лицу, а по… другой части организма, которая у него весьма широкая. Ах, да! Еще Геббельса узнаю. А больше никого.

Ну, пообедала я с ними. В принципе ничего страшного. Не стошнило. К свастикам на каждом шагу я потихоньку привыкаю. Уже почти не тянет плевать в них. И эсэсовцев меньше стала бояться. А чего? Штирлиц вон сколько времени с этими упырями жил. Даже сам был эсэсовцем.

Единственная неприятность во время обеда случилась в самом его конце. Когда мне половина гантели чуть на голову не упала. Наши с той стороны все окно исследуют. Всякие вещи суют в него. Вчера даже пытались телефонную связь наладить. Провод-то сунули, телефон тоже. Правда, телефон какой-то древний. Не иначе из музея какого. Причем немецкий. Может, даже и трофейный. Я так понимаю, современную технику светить не хотели, вот и сунули это старье. Только все бесполезно оказалось. Связь так и не установили. Не проходит через окно сигнал.

А с гантелей Петька, конечно, погорячился. А если бы и на самом деле попал? Они же у него пятикилограммовые. И поймать головой такую дуру… Да я бы после этого и говорить разучилась. Если бы вообще жива осталась. Единственное, что остановило меня от того, чтобы громко выразить вслух Петьке все, что я о нем думаю, так это то, что в комнате я была не одна. Гиммлер, кстати, вообще оказался обладателем на редкость изысканных манер. Ругаться при нем как-то неудобно. Так что всего лишь заорала Петьке:

– Идиот!!! Придурок!!! Тупица!!!

Глава 6

– Хм. Ну, пусть будет так. Фамилия достаточно редкая, но явно немецкая. Проблем с этим возникнуть не должно. А какое ты себе выбрала имя?

– Эльза. По-моему, красивое.

– Не возражаю. Пусть будет Эльза.

– У меня в том мире есть подруга по имени Эльза. Я к ней в гости недавно ездила. Она в Берлине живет.

– А как ее фамилия? Возможно, мы сможем найти тут ее предков.

– Зачем? Для чего мне ее предки? Не нужно никого искать, господин Геббельс.

– Хорошо. Не хочешь – не станем искать.

– Так вы придумали, кем я буду?

– Да, разумеется. Очень красивая и романтическая легенда.

– И кто же я по вашей легенде?

– Я считаю, удобнее всего сделать тебя любовницей фюрера.

– Кем?!!

– Любовницей фюрера…

Это Геббельс, конечно, загнул. К счастью, он вовремя поправился и уточнил, что любовницей Гитлера я буду понарошку. Требовать от меня исполнения моих прямых обязанностей никто не собирается. Статус же любовницы мало объяснит мое присутствие в ближайшем окружении фюрера. Это еще послужит и дополнительной маскировкой для одного лица.

Я как про это таинственное лицо услышала, так сразу ляпнула, что уж не Еву ли Браун он имеет в виду. Так Геббельс аж посерел весь при таких моих словах. Оказывается, сейчас это страшный секрет, и моя номинальная сменщица считается простой секретаршей. Надо же. А я не знала, что это секрет.

Ладно, раз понарошку, то я согласна. А то иначе действительно непонятно, с какого перепуга Гитлер потащил меня с собой на встречу с товарищем Сталиным. Риббентропу удалось договориться о встрече. Причем встреча эта будет происходить на советской территории. Фактически Гитлер самого себя отдает в заложники. Но, так или иначе, договориться с СССР для него теперь стало жизненно важно. Неделю назад Петька просунул мне в окно конверт с личным письмом для Гитлера. Кто письмо написал и о чем оно было, я понятия не имею. Но после его прочтения Гитлер совсем шелковый стал. Со мной же вообще носится как с писаной торбой. Знаете, как меня охраняют? О, сейчас расскажу.

Живу я вот уже пятый день за городом, недалеко от Берлина. Откуда знаю, что недалеко? Так всего часа два сюда ехали, вот откуда. Кстати, как меня перевозили в этот лесной домик из Рейхсканцелярии, где я первоначально оказалась, – отдельная история. Во-первых, везли меня ночью. Во-вторых, охрана. Знаете, сколько человек охраняло меня? Я насчитала четыре грузовика с эсэсовцами. И еще два каких-то колесных броневика. Это не считая мотоциклистов. Рядом с моей машиной с обеих сторон всю дорогу ехало по мотоциклу. И, по-моему, еще пара впереди, перед колонной. Но их мне было плохо видно, так как обзор передний броневик загораживал.

Сам домик, куда меня привезли, был довольно милым. Жить можно. Правда, впечатление несколько портил глухой высокий забор с натянутой по верху колючей проволокой. Причем забор этот был двойным, я заметила, когда ворота проезжали. А пространство между заборами круглосуточно патрулировали эсэсовцы с собаками. Они пару раз облаяли меня (собаки, не эсэсовцы), когда я слишком близко к забору подходила. Что, думаете, всего два забора? Как бы не так. На самом деле эти два забора – последняя линия обороны. Были еще два забора, метрах в трехстах один от другого. И оба они, конечно, охранялись. Мне кажется, это какая-то запасная дача самого Гитлера.

Так вот, поселил меня тут Гитлер, а сам активно занялся подготовкой к дружественному визиту в СССР. Разумеется, я должна буду поехать вместе с ним. Иначе товарищ Сталин ни за что не поверит в наше с Петькой окно в будущее. Ну а чтобы как-то замаскировать и легализовать меня, доктору Геббельсу поручили придумать мне легенду. А тот и рад стараться. Придумал, что я буду изображать из себя любовницу фюрера. Надеюсь, целоваться мне с ним не придется, и максимум, что от меня потребуется, это пройтись с ним под ручку пару десятков метров.

Только побыть любовницей Гитлера, пусть и понарошку, мне не удалось. Легенду Геббельса забраковал сам Гитлер. Фюреру отчего-то не хотелось выглядеть в глазах народа извращенцем. Ему ведь и Ева Браун в дочери годится. А я – так и вовсе во внучки.

Тогда главный сказочник Рейха немного почесал репу и быстро сочинил новую версию. Согласно отредактированному варианту я буду не любовницей, а дочерью Гитлера. Разумеется, открыто признавать меня Гитлер не будет. Все – на уровне слухов. Но и опровергать эти слухи никто не станет.

Чтобы соблюсти внешние приличия, меня официально назначили личным переводчиком Гитлера. Но всем окружающим (кроме тех, кто знал правду) все равно было понятно, что на самом деле такую должность я получила исключительно благодаря тому, кто является моим отцом. А раз я дочь Гитлера, то тут уже вполне понятно, почему я постоянно рядом с ним. И моя безумно раздутая охрана тоже удивления ни у кого не вызовет. Для дочери Гитлера иметь такую охрану вполне нормально. Тем более в военное время. И то, что фамилия у меня не Гитлер, а совсем другая, тоже нормально. Раз фюрер официально не признал меня, то, естественно, я не могу носить его фамилию.

А фамилию я себе сама придумала. Очень хорошая немецкая фамилия, мне нравится. Я ее быстро придумала, почти сразу. А вот имя выбирала долго, дня два. Наконец, решила остановиться на имени Эльза. В честь моей подруги из того мира…

…Сегодня с утра Хельга, моя младшая надзирательница, принесла мне комплект новой, специально для меня пошитой формы. Меня, блин, в армию забрали. Да еще и в фашистскую. Офигеть. Но это, по легенде Геббельса, проходит. Дочери Гитлера как-то неприлично быть какой-то невнятной девчонкой. Раз я его дочь, пусть и неофициально, то должна, блин, соответствовать. А то окружающие могут не поверить, что я действительно его дочь. Внешнего сходства-то у меня с моим «папой» ни фига никакого нет.

После обеда мы сегодня выезжаем на поезде в СССР. И если все пойдет нормально, через пять дней я увижу самого товарища Сталина! Хотя я его уже видела. Но теперь-то я смогу не только увидеть его, но и поговорить с ним. Во Петька обзавидуется! Заодно я еще и переводчиком буду, по своей официальной должности поработаю. Зачем лишних людей посвящать? Мне же по-любому на разговоре Гитлера с товарищем Сталиным придется присутствовать. Вот я и переведу им, мне нетрудно.

Размышляя об этом, я потихоньку, с помощью Хельги, облачалась в свой мундир. Кстати, я даже не рядовой. Мне и звание воинское сразу через несколько ступеней присвоили. Нечто вроде сержанта у нас. Сапоги, зараза, узкие какие. Хорошо хоть не заставили учиться портянки наматывать. Можно в носках ходить. И вот мундир надет. Последний штрих – нарукавная повязка со свастикой, и я готова. Надеваю на голову форменную пилотку (фуражки мне с моим званием не полагается) и подхожу к большому ростовому зеркалу.

Хм… Не так уж и плохо вообще-то. Все-таки какими бы сволочами фашисты ни были, но форма у них красивая, этого не отнять. Советская довоенная форма, на мой взгляд, выглядит хуже. Я улыбнулась своему отражению и чуть сдвинула набок пилотку. Во, так еще лучше.

А из зеркала на меня смотрел самый юный военнослужащий Третьего рейха – роттенфюрер СС фрейлейн Эльза фон Штирлиц…

Глава 7

– Нет, нет и нет!! Ты плохо знаешь историю собственной страны, Эльза! Россия является самым страшным примером того, как евреи в своей фанатичной дикости погубили десятки миллионов человек, перерезав одних и подвергнув других мукам голода. И все это, все это только для того, чтобы небольшая кучка жидовских бандитов осуществила диктатуру над действительно великим русским народом. Да, русский народ – это великий народ. Но ты забыла, что своим величием на протяжении веков Россия обязана германскому ядру в высших слоях ее населения. Тут мы имеем превосходнейший пример того, какую громадную государственную роль способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы. И не раз в истории случалось, что народы более низкой культуры, во главе которых в качестве организаторов стояли германцы, превращались в могущественные государства, а затем прочно держались на ногах до тех пор, пока сохранялось расовое ядро германцев. Теперь же это ядро в России истреблено полностью и окончательно. Место германцев заняли евреи. Русские не смогут своими силами скинуть ярмо евреев, но и евреи тоже не смогут долго удержать в подчинении это огромное государство. Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель! Уже созрели все предпосылки для этого. Конец еврейского господства в России будет также концом России как государства. Судьба предназначила нам быть свидетелями такой катастрофы, которая…

Брр… Нет, я, конечно, читала о том, что Гитлер был великим оратором. Но как это происходило на самом деле, я представляла себе весьма отдаленно. Это что-то. Его голос, жесты. Просто колдовство какое-то. Он ходил по салону нашего вагона и говорил, говорил, говорил. А я чувствовала, что просто тону в его голосе.

Мои робкие попытки что-то возразить больше всего напоминали собой Моську, атакующую Слона. С тем же успехом можно было пытаться утопить броненосец стрелами с каменными наконечниками. Все мои контраргументы Гитлер разбивал с невероятной легкостью. Конечно, он-то в спорах с политическими противниками десятки лет провел. А я кто? Девчонка. Да еще и блондинка. Вот если бы тут товарищ Сталин был, тогда другое дело.

Кстати, с удивлением я узнала, что лично товарища Сталина Гитлер очень уважал. Именно как личность, как человека. Всегда отзывался о нем очень хорошо. Что, однако, не помешало ему напасть на СССР. Интересно, а как товарищ Сталин относится к Гитлеру? А раньше они когда-нибудь встречались? Спрашивать вроде неудобно.

Я сидела на пушистом ковре в обнимку с овчаркой Блонди (мы с ней быстро подружились, она на Хрюшу похожа), слушала Гитлера, и мне постоянно приходилось напоминать себе о том, что я по-прежнему гражданин и пионерка СССР. Что это – враг. Что он пытается обмануть, запутать меня. Но, черт возьми, как же не похож реальный Гитлер на то, каким его показывают в советских фильмах! Теперь я понимаю, как этот человек смог увлечь за собой всю Германию.

Ведь немцы в массе своей – отличные люди. За те две недели, что мы с папой этим летом прожили в доме Эльзы, я познакомилась с десятками немцев. И этот умный и трудолюбивый народ Гитлер смог сплотить вокруг себя и поднять на борьбу.

Раньше я как-то не интересовалась историей довоенной Германии. Знала только, что правил там кровавый маньяк Гитлер, который обманом и жестокостью узурпировал власть. Но, попав сюда, я кое-что почитала. Конечно, книги немецкие, изданные уже при Гитлере. Но если попытаться продраться сквозь штампованные лозунги к фактам, то получается, что Гитлер устроил социалистическую революцию в Веймарской республике. И, похоже, стал для Германии кем-то вроде товарища Ленина у нас.

Сама испугалась таких своих мыслей. Сравнить товарища Ленина с Гитлером! Да если бы я такое ляпнула у нас дома на пионерском сборе, мигом бы распрощалась с галстуком. А могли бы и из школы турнуть, не посмотрели бы, что отличница. С другой стороны, там, в нашем времени, другой Гитлер. Совсем не тот, что расхаживает сейчас передо мной. Ведь он и стал-то воплощением зла именно после того, что наворотил у нас. Тут он этого еще не сделал, не успел. Его основные преступления впереди.

Хотя, конечно, насчет евреев – это у него конкретный пунктик. Сильно он их не любит. Считает виновными чуть ли не во всех бедах человечества. Но до массовых расстрелов и лагерей смерти этот Гитлер еще не дошел. Я специально узнавала. Когда наш поезд прибыл в Варшаву, Гитлер сделал там остановку на полдня. И в наш с Гитлером салон-вагон приезжал докладываться генерал-губернатор Польши Ганс Франк. Я у него про Варшавское гетто подробности выпытывала.

Наврал он мне, конечно, больше половины. Я не сомневаюсь. Но ведь не все же. Во всяком случае, массовых расстрелов в гетто не было. Такое он бы не скрыл. Попытался бы преуменьшить количество жертв, как-то в чем-то обвинить их обитателей. Но сам факт расстрелов он бы не утаил. По его словам, выходило, что евреи в гетто живут чуть ли не лучше, чем на воле. А те, кто в гетто не попал, изо всех сил стремятся туда. Нда. Ну и сказочник!

Почему он мне это рассказал? Почему вообще стал говорить с каким-то жалким роттенфюрером? Ну, губернатор же не в вакууме живет. Наверняка он в курсе, что у Гитлера вдруг, неожиданно откуда-то нарисовалась дочка. И тот приблизил ее к себе. Может, даже преемника готовит. А портить отношения с «лицом, приближенным к императору», как это часто бывает, вредно для здоровья.

Моя попытка как-нибудь повлиять на ситуацию в гетто у Гитлера никакого понимания не вызвала. По молчаливому соглашению про возможность в любой момент получить на голову гранату мы с ним не упоминали. С позиции силы говорить я с Гитлером не могла. Ведь такая граната неминуемо будет означать и мою смерть тоже. А на мои убеждения фюрер не поддался. Единственное, чего мне удалось добиться, так это того, что в конце встречи Гитлер отдал Франку невнятное распоряжение по возможности шире привлекать евреев из гетто к неквалифицированным работам в городе. Чтобы хоть как-то снизить высочайший уровень безработицы внутри гетто. Ну, хоть что-то. Возможно, кому-то это и поможет…

…В Минск наш поезд прибыл субботним утром 12 июля. Я не помнила, когда фашисты захватили этот город в моей истории. Возможно, к началу июля они уже были тут. Или шли бои. А сейчас… просто мирный советский город. Обычные мирные люди спокойно ходят по улицам. И никаких фашистов вокруг.

Хотя нет. Фашисты есть. Они со мной приехали. Целый поезд. У нас тут охраны шесть вагонов. И две платформы с зенитками и пулеметами. Это еще не считая того, что перед нашим поездом и сразу за ним тащатся еще два. Внешне точно такие же. И эти три поезда на станциях периодически нарочно меняются местами. Попробуй угадай, в каком из них едем мы с Гитлером!

Я сегодня в пять утра встала. Не могу спать. Подумать только, скоро я вблизи увижу самого товарища Сталина! И даже буду говорить с ним! С самим товарищем Сталиным! Мне жаль стало несчастного Петьку. Он так мечтал поговорить с нашим Вождем. В его книжках две трети попаданцев рано или поздно встречаются с товарищем Сталиным. И Петька тоже хотел. Только вместо него тут я.

О, Гитлер проснулся. Вышел из своего купе, поздоровался со мной и пошел умываться. Что-то рано он сегодня, еще десяти нет, а он уже встал. Наверное, тоже волнуется. Поскольку если что пойдет не так, то из этой поездки он запросто может и не вернуться. Ведь мы тут на советской территории. И если товарищ Сталин захочет, то вполне может не выпустить нас.

Я, конечно, не имела бы ничего против того, чтобы меня НКВД взял в плен. Это было бы замечательно. Хоть я уже и привыкла немного к Гитлеру, но все равно помню, кто он такой и что сотворил в нашей истории. Только вот попасть в плен к НКВД мне не светит. Переговоры будут происходить прямо в этом вагоне, мы с Гитлером отсюда вообще выходить не будем. А вагон этот очень сурово заминирован. И при угрозе захвата будет взорван со всеми присутствующими. От меня и пыли не останется. Выпускать меня из своих когтей Гитлер не собирается ни в коем случае.

Кстати, тот факт, что Гитлер пошел на такой риск, пожертвовал своей собственной безопасностью, говорит о том, какое огромное значение он придает будущим переговорам. А так он вообще-то к вопросам личной безопасности относится очень серьезно. Да и излишней скромностью не страдает. Знаете, что он мне заявил, когда я сказала, что мне не нужно четыре грузовика охраны, чтобы добраться до вокзала? А сказал он буквально следующее:

– Ввиду моих политических способностей все в значительной мере зависит от меня, от моего существования. Ведь это факт, что никто, пожалуй, не пользуется таким доверием немецкого народа, как я. В будущем у Германии наверняка никогда не будет другого такого человека, который имел бы авторитет больший, чем имею я. Следовательно, мое существование есть фактор огромного значения!

…Вот так вот. Скромненько. Мою же безопасность он с некоторых пор отождествляет со своей. Потому и охраняют меня не намного хуже, чем самого Гитлера. И поездка в заминированном вагоне на территорию потенциального противника для Гитлера сродни подвигу.

Впрочем, я думаю, до взрыва дело не дойдет. Товарищ Сталин гарантировал Гитлеру и сопровождающим его лицам личную безопасность. А товарищу Сталину верить можно…

…Как было оговорено, товарищ Сталин прибыл на переговоры к двенадцати часам дня по местному времени. Гитлер последние полчаса, волнуясь, мерил шагами салон. Несколько раз он ходил в связной вагон, связывался с Берлином и уточнял детали того, что именно нужно предпринять в случае его гибели. А фашистские дивизии все еще стоят у границ СССР. Не приходится сомневаться в том, что если мы с Гитлером не вернемся, то Великая Отечественная война тут все же начнется, пусть и с некоторым опозданием. И как тут она будет происходить – неизвестно. Во всяком случае, в вероломном нападении на СССР Германию обвинить будет уже нельзя. Нападение на главу государства во время его дружественного визита – вполне достаточный повод для войны.

Пока Гитлер ходит за моей спиной по вагону, я стою у окна и наблюдаю за суетой на вокзале. Никаких пассажиров, понятное дело, нет. Все оцеплено. Ближе к поезду – оцепление из эсэсовцев. Метров через двадцать от них – кольцо бойцов НКВД. Наверняка есть еще и внешнее оцепление вокруг вокзала, но мне его отсюда не видно.

И вот без пяти двенадцать показался кортеж. Два броневика, два грузовика с бойцами и три легковых автомобиля. Из Петькиных книжек я знала, что ездят тут на каких-то «эмках», «полуторках», «ЗИСах» и «Паккардах». Ну, «полуторка» – это грузовик. Настолько-то я в старинных автомобилях понимаю. Наверное, это они и есть. Ну, те, в которых охрана приехала. Но как именно называются черные легковушки – понятия не имею. Я же не Петька.

Вот он! Товарищ Сталин! Вышел из машины и спокойно и неторопливо направился к нашему вагону. Из других машин выбрались еще человек пять, в основном в военной форме, но все остались на месте, к нам никто не пошел. Так было оговорено заранее – в переговорах участвуют лишь два человека. И еще я. На самом деле переговоры будут трехсторонние. И я – представитель третьей стороны. Только товарищ Сталин об этом пока еще не знает. А пока он идет к нам, я пытаюсь высмотреть в кучке приехавших с ним людей товарища Берию. Но неудачно. Не нашла я его. Либо его там нет, либо я неверно представляю себе его внешний вид.

И вот наш Вождь здесь, в вагоне. Ну, Гитлера-то он, конечно, знает. Оба улыбаются дежурными улыбками и пожимают друг другу руки. Фантастика! Вот сфотографировать бы это! Жаль, считалки нет с собой. А какой кадр! Товарищ Сталин пожимает руку Гитлеру. У-у-у… Теперь я завидую Петьке. Наверняка все это сейчас через окно снимают.

Наконец процедура приветствия окончена. Гитлер жестом приглашает товарища Сталина к столу, а тот немного удивленно смотрит на меня. Нет, он знал, конечно, что кроме Гитлера тут будет еще и переводчик. Он только не ожидал, что этот переводчик окажется тринадцатилетней девчонкой в эсэсовском мундире. Еще больше он удивился, когда эта девчонка непонятно чему улыбнулась, сделала шаг вперед, приложила правую руку к своей пилотке и на чистейшем русском языке сказала:

– Здравия желаю, товарищ Сталин. Для меня огромная честь встретиться с вами!..

Глава 8

– Значит, потомки. Удивительно. – Товарищ Сталин еще раз внимательно осмотрел лежащие перед ним фотографии из будущего, уделив особое внимание снятым с самолета руинам Сталинграда и суточным нормам выдачи хлеба в блокадном Ленинграде. – Невероятно. Все-таки война. Говоришь, у вас немцы почти дошли до Москвы?

– Так точно, Иосиф Виссарионович. Почти дошли.

– А Павлов, значит, все тут развалил?

– Я этого не говорила. Но в нашей истории его расстреляли. А вот за дело или нет, я не знаю.

– Ну, я им покажу! Кавалеристы!

– Господин Гитлер предлагает все же начать войну, точнее провести совместные советско-германские командно-штабные учения. При этом состав и расположение частей будет соответствовать реальному положению на настоящий момент.

– Интересное предложение. Я скажу Тимошенко, пусть займется. Посмотрим, как Павлов будет выкручиваться. Нда. Четыре года. Целых четыре года. Двадцать семь миллионов. – Товарищ Сталин покачал головой и задумчиво извлек из кармана пачку «Герцеговины флор» и спички.

– Товарищ Сталин, господин Гитлер настоятельно просит вас выходить курить в специально для вас оборудованный в соседнем вагоне курительный салон. Ему неприятен табачный дым. И я тоже не курю. Если надо, то я, конечно, потерплю. Но, честно говоря, и мне это неприятно.

– Хм. Прошу прощения. – Товарищ Сталин чуть смущенно спрятал коробок спичек обратно в карман, встал, прихватил папиросы и вышел из вагона…

Когда первый шок от встречи с потомками у товарища Сталина прошел, начались собственно переговоры. На меня сверху постоянно падали записки. Те, что были просто бумажками с текстом, я переводила Гитлеру на немецкий и отдавала товарищу Сталину. Но иногда падали и записки в запечатанных конвертах. Предназначенные для прочтения только одной из сторон. Их переводить не требовалось. Если на конверте было написано «Для Гитлера», то можно быть уверенным, что записка внутри уже переведена. Такие вот секретные записки и Гитлер, и Сталин после прочтения немедленно сжигали в специально для этой цели тлеющей в углу небольшой печурке. А третью сторону на переговорах представлял руководитель СССР-2028 товарищ Пушкин. Сам, лично. Об этом говорилось в первой же записке, упавшей на меня в самом начале. Петьке повезло там, с товарищем Пушкиным познакомился. Хотя по сравнению со мной… У меня-то тут вообще о-го-го!

По ходу переговоров я выяснила одну очень сильно волновавшую меня вещь. Ведь, собственно, это окно по большому счету никому с той стороны не нужно. Оно представляет лишь научный интерес. И не получится ли так, что его просто закроют, чтобы восстановить управление окном? А заодно скопировать Петькину программу на другую считалку. Потому что повторить свою собственную программу Петька до сих пор не смог. Еще одно окно открыть у них не получается. Ведь Петька, обалдуй, когда в последний раз свою программу запускал, сделал это в отладочном режиме. И так она в этом режиме по сей день и работает. А запущенную в отладочном режиме программу скопировать нельзя, пока она не будет остановлена. Так что я довольно сильно опасалась, как бы на меня тут не плюнули и не закрыли на фиг это окно.

Но с той стороны посчитали иначе. Закрывать окно никто не собирается. Новое, да, пытаются открыть. Но и это тоже будут держать открытым до последней возможности. Там даже электропитание для наших считалок и подключенной к ним хреновине сделали с тройным резервированием. А жильцов нашего дома срочно расселили. Там теперь вместо жилого дома особо охраняемый объект. Петька мне написал, что забор из колючей проволоки вокруг дома построили уже ночью того дня, когда я провалилась. На следующий день забор стал двойным. А сейчас уже бетонный забор ставить заканчивают. И в нашу бывшую квартиру только сам Петька имеет доступ. А мама и папа – нет.

И зачем это все? Зачем такие сложности? На что вообще понадобилось нашим это окно? Ответ оказался прост, как мычание. Торговля. Торговать хочет СССР-2028 с этим миром. Понятно, что ничего массивного, вроде вагонов с грузами, передать невозможно. Но ведь можно просунуть в окно что-нибудь относительно небольшое, но ценное. Например, золото. В 1941 году золото стоило ничуть не меньше, чем в 2028-м. Конечно, стандартными слитками передавать долго. Но ничто не мешает отлить золотой слиток в виде цилиндра диаметром полметра и высотой метра два. Такой слиток чудесно пройдет через окно. Мне всего лишь нужно касаться его рукой, пока какой-нибудь механический подъемник будет поднимать его вверх. А с той стороны его подхватят. Можно и какие-нибудь крепежные кольца в этот слиток заранее впаять. И таких слитков может быть и два. И три. И десять.

А что обратно? Что СССР-2028 предлагает за золото? Тут тоже все просто. Предлагает он то, что ценнее золота. Знания, технологии. Вернее, это здесь они ценнее золота. А в мире-2028 они вообще ничего не стоят. Там эти технологии давно устарели. И знаниями этими придется делиться с Германией, так как я нахожусь во власти Гитлера, а без меня никакое золото отсюда никто не передаст.

Первый день переговоров ушел на принятие принципиальных решений и на технические вопросы, поскольку после того, как товарищ Сталин узнал, что Гитлер хотел наплевать на пакт и не напал на нас лишь благодаря моему вмешательству, доверия к фюреру не испытывал ни малейшего. И пришлось нам решать, какие Германия предоставит СССР-1941 гарантии ненападения. Ибо пакт о ненападении, как выяснилось, таковой гарантией вовсе не является.

В конце концов решили, что гарантией буду я. Вот так вот. Дешево и сердито. Товарищу Сталину с той стороны передали запечатанный пакет с неповторяющимися паролями. И я каждый день должна буду выходить на связь с Москвой и один из паролей передавать. Если на связь я не выйду, значит, что-то пошло не так. Что-то готовится. Заставить меня силой или обманом невозможно, так как я сама этих паролей не знаю. Мне их будут по одной штуке передавать из Москвы-2028. Ну а не заметить такой вещи, как нападение на СССР, совершенно невозможно. Гитлер разрешил мне присутствовать на любых совещаниях, где будет присутствовать он сам. Так что любую мало-мальски большую каку я обнаружу очень быстро.

Закончили мы в тот день уже в одиннадцатом часу вечера. В качестве небольшого аванса и примера сотрудничества из 2028 года передали два трехтомника «Истории Великой Отечественной войны». Один на русском, а второй, понятно, на немецком языке. С многочисленными иллюстрациями. Едва увидев, что ему дали, товарищ Сталин быстро попрощался и торопливо вышел из вагона. Гитлер же сразу заперся с этими книгами у себя в купе и не вышел оттуда даже к ужину. И ужинать мне пришлось в компании только лишь Блонди.

А когда я, уже под утро, выбралась из своего купе и направилась к туалету, то заметила, что в купе Гитлера горит свет. Он все еще не ложился спать…

Глава 9

13 июля пришлось сделать перерыв в переговорах. Часам к одиннадцати к нам зашел полковник Шмундт и доложил, что товарищ Сталин просит сделать сегодня перерыв. Гитлер, похоже, страшно этому обрадовался. Потому что он так и не лег спать ночью и вид имел довольно квелый. Зато 14-го числа договорились начать уже в десять утра, чтобы наверстать упущенное время.

И вот в десять утра 14 июля вновь пришел товарищ Сталин. И первое, что он сделал, поздоровавшись с Гитлером, так это подал руку мне и сказал:

– Товарищ Никонова… или Штирлиц?

– Лучше Штирлиц. Никонова – это я там, в 2028-м.

– Хорошо. Товарищ Штирлиц, я прочел книги, которые мне передали товарищи из будущего. Скажу честно, я поражен. Я поражен беспримерным подвигом советского народа, победившего в такой страшной войне. Я поражен огромными жертвами, понесенными народами СССР. И я искренне благодарен вам за то, что вы не допустили повторения этого у нас. Товарищ Штирлиц, есть мнение за проявленные вами мужество и находчивость наградить вас медалью «За отвагу». Эта медаль присваивается только военнослужащим советской армии, но для вас, я думаю, мы сделаем исключение. Вы ведь тоже в какой-то мере советский военнослужащий, пусть и из другого СССР. И я очень рад, что эта награда будет единственной, полученной в ходе Великой Отечественной войны. Войны, которой не было.

– Служу трудовому народу!

А что, не «Хайль Гитлер!» же мне кричать. Хотя, конечно, такая фраза из уст эсэсовца звучит довольно странно.

Начался второй день переговоров. Поскольку технические вопросы уже согласовали, перешли к более конкретным вещам. К ценам и ассортименту знаний и технологий, предназначенных для передачи из будущего.

Достаточно быстро удалось договориться, что технологии будут обеим сторонам в 1941 году передаваться либо одинаковые, либо аналогичные. И даже кое-что сразу и передали. Только вот наши, из 2028 года, похоже, решили малость надуть Гитлера. Причем так, что фюрер этого даже не заметил. Нет, формально все честно. Информация для Германии и СССР передавалась равноценная. И в то же время совсем не равноценная.

Так, и Гитлеру и товарищу Сталину передали точные координаты пары неизвестных еще в это время месторождений урана. Два на территории СССР, в Казахстане, а два – на территории Рейха. Вот только Рейх-то существенно меньше, чем СССР, и гораздо более густо заселен. Думаю, эти месторождения довольно быстро нашли бы и без подсказок из будущего. А вот найти то же самое на территории СССР – задача совсем непростая.

Потом Гитлера еще раз надули. И снова он ничего не заметил. Договорились, что из будущего каждой стороне передадут полный комплект документации на самый мощный танк, построенный во время Великой Отечественной. А пока только ТТХ этих машин спустили, чертежи еще готовить нужно.

Согласно достигнутой договоренности товарищу Сталину подготовят документы на советский танк «ИС-3». Он, правда, в боях не участвовал, но первую партию действительно построили еще во время войны. Они просто до фронта не успели доехать – война закончилась. А так все честно. Это танк времен Великой Отечественной.

И Гитлеру тоже обещали документацию на самый могучий немецкий танк. Представляю, как ржали наши товарищи за окном, когда Петька просовывал к нам сюда листочек с кратким описанием этого чудовища. Знаете, что Гитлеру впарили? Немецкий танк «маус»! А что, он ведь действительно самый мощный. Если он в чистом поле встретится с тем же «исом», то «ису» будет очень кисло. Только вот этому «маусу» до поля еще как-то доковылять нужно. Я уже не говорю про форсирование водных преград. Этого двухорудийного мамонтопотама ни один понтонный мост не выдержит. Ему нужны капитальные стальные или каменные мосты. Цена, опять же. Подозреваю, что по цене одного «мауса» можно полдюжины «исов» наваять. Но Гитлер ничего не заметил, проглотил. Даже доволен остался, когда сравнил ТТХ советского «ИС-3» со своим «маусом». На бумаге действительно «маус» выглядел сильнее.

На третий день переговоров подняли самый больной для Германии вопрос – поставки нефти. Собственно, по большому счету ведь именно из-за нефти война-то и началась. А евреи, борьба с большевизмом – это так, попутно. Но нефти у СССР сейчас тоже было не так чтобы уж до фига. И с подачи товарища Пушкина из 2028-го тут решили спешно начать осваивать новые месторождения. Точные координаты и рекомендации, понятно, передадут из будущего. Причем бурение скважин, строительство железной дороги к новым нефтеносным районам и инфраструктуры на месте вестись будут в основном на немецкие деньги и с немецким оборудованием. С последующей оплатой всего этого сырой нефтью.

Ну а на четвертый, последний день переговоров стороны пришли уже к полному взаимопониманию. (Бедная, несчастная Британия!) Более того, товарищ Пушкин даже предложил СССР и Германии заключить договор о дружбе и сотрудничестве. Но это было бы уже слишком. Хотя вообще-то такой договор все-таки заключили, но устно, без всяких бумажек. О нем знали лишь присутствовавшие на переговорах. Гитлер обещал, что после того, как он покинет территорию СССР, немедленно отдаст приказ об отводе войск с советской границы. А возможно, даже о частичной демобилизации.

А в самом конце этих четырехдневных переговоров из 2028 года на меня скинули и еще кое-что. Гитлеру досталась наскоро переплетенная подборка каких-то протоколов допросов. Насколько я успела заметить, там упоминались генерал Людвиг Бек, Штауффенберг и «Вольфшанце». После чего я предположила, что речь идет о неудачном покушении в 1944 году. Все-таки по истории у меня «пятерка», кое-что я помню.

А вот для товарища Сталина скинули небольшую книжку светло-серого цвета. Когда я передавала ее ему, то успела заметить, что на обложке выцветшими золотыми буквами было написано: «Материалы XX съезда КПСС»…

Глава 10

Ну все, последний опыт на сегодня и буду звонить Поскребышеву. Мне тут из будущего целую программу экспериментов скинули. Окно все исследуем. Чего мы в него только не пытались совать! Лучше всего проходят монолитные предметы из металла. Все равно из какого. И не важно, сплав это или чистый материал. Несколько хуже проходит пластик. Проводка пластика через окно чем-то напоминает попытку утопить в воде шарик для игры в пинг-понг. То есть утопить можно достаточно легко, но все-таки для этого нужно приложить определенные усилия. Еще хуже пластика проходит дерево. Живое дерево не идет совершенно. И только что сломанная ветка не лезет. Но та же самая ветка, полежав неделю на полочке в моем кабинете, в окно все-таки пропихнулась, хоть и с трудом.

Любая жидкость и газ в окно также не проходят. Но вот воду в виде льда передать можно. Сосульки проходят. Возможно, какой-нибудь твердый азот тоже прошел бы, но его мы не сможем передать, так как мне или Петьке обязательно нужно для передачи держаться за предмет голой рукой. А твердый азот, зараза, холодный. В руке его точно не удержать.

С таким же примерно усилием, как и дерево, проходят не монолитные, а сборные предметы. Причем они могут быть достаточно сложными и состоящими из множества элементов. Начали мы с простейшего – передали через окно ножницы. Получилось. Дальше стали передавать все более и более сложные предметы. В конце концов мне сюда даже считалку передали. Не мою «Белку», но точно такую же. Включила. Она заработала. Пока никто не увидел, быстро вернула ее обратно. Не нужно такие вещи фашистам дарить.

Правда, они все равно не смогли бы ею воспользоваться, даже с моей помощью. Там пароль на вход стоял, и я его не знала. Так что максимум, что можно было с этой считалкой сделать – это послушать ее писк при включении и полюбоваться на окошко ввода пароля. Даже если бы ее разобрали, толку-то? Повторить «Белку» с технологиями 1941 года не смогли бы и немцы.

Еще мы через окно смогли передать песок. Просто обычный песок. Как? Это Петька придумал, он умный. Он песок насыпал в металлическую банку из-под чая и передал мне эту банку. Получилось. Я стала обладательницей полной банки песка. А вот консервы так не передаются. Собственно, мы это еще в самый первый вечер выяснили. У меня здесь оказалась пустая банка, а ее содержимое – у Петьки на поверхности окна.

Любопытная ситуация с тканями. Мы пока так и не поняли, когда они проходит, а когда нет. Петька в меня своими тапочками кидался, а они имеют фрагменты из ткани. Но Петькина рубашка или мой мундир не проходят. Зато Петька смог сбросить мне сюда мой фиолетовый купальник. Купальник пролез. Да нет же, не собираюсь я купаться. Просто они там пробовали разные материалы, вот Петька заодно и его попробовал.

А еще, что интересно, если сюда пропихнуть обычный электрический провод, то электроэнергию по нему передавать возможно. Петька мне тут наш трехметровый удлинитель просунул. И старую настольную лампу, что на антресоли валяется сколько я себя помню. Она вроде еще в 70-х годах выпущена была. Лампу сунул потому, что местные, немецкие, не подходят под нашу сеть. И лампочка загорелась! Правда, она как-то неуверенно горела. Яркость у нее все время менялась, а минут через пять она и вовсе перегорела. Но сам принцип! Можно, значит, передавать электроэнергию. Сейчас с той стороны окна изобретают какой-то не то выпрямитель, не то поглотитель. Короче, чтобы можно было запитать из 2028 года прибор, тут у меня без риска этот прибор сжечь.

А живые организмы вовсе никак не проходят. С Петькиной стороны не проходят. А вот насчет моей – мы еще не пробовали. Как раз сейчас и попробуем. Вдруг получится? Я еще раз посмотрела на мирно дремлющего в небольшой клетке сирийского хомячка бежевого цвета, а затем быстро подняла вверх правую руку.

Нда. Собственно, результат оказался ожидаемым. Я так и думала. Клетка очутилась в мире Петьки, а внезапно разбуженный и лишившийся любимого домика отважный хомяк-исследователь в облаке капустных и морковных огрызков кубарем скатился по моей поднятой вверх руке, зацепился когтями за воротник мундира, а затем как-то ухитрился просунуться мне за шиворот. И начал там ползать у меня по спине и по животу в поисках выхода.

Я вытряхнула хомяка из мундира (под шкаф убежал; ладно, потом горничная поймает), отряхнула с себя кусочки моркови и капусты и с чувством честно выполненного долга закрыла журнал наблюдений. На сегодня опыты окончены.

Подняв трубку красного телефонного аппарата, попросила соединить меня с Москвой. Пора очередной пароль докладывать. Я каждый день так звоню, подаю сигналы, что все еще жива и что войны пока не предвидится. А то мало ли что.

Впрочем, войны уже теперь, пожалуй, можно и не опасаться. Во-первых, дивизии вермахта потихоньку снимаются с позиций и переезжают из Польши во Францию. А во-вторых, учения. Генералы тут начали играть в войну и… результат оказался поразительным. Я в шоке.

Либо у них тут какие-то формулы неправильные, либо… я не знаю, что там у нас, в нашем варианте, произошло. Как выяснилось, на 22 июня у СССР в западных областях был и количественный, и качественный перевес в силах. И товарищ Сталин вполне справедливо считал, что кадровая армия способна сдержать первый удар и дать время на мобилизацию. Каким образом случился такой разгром – загадка.

И ведь нельзя сказать, что внезапность нападения не учитывали. На учениях первую неделю немецкие войска воевали с силой 125 процентов, вторую – 120 процентов и так далее, выходя к паритету с советскими войсками лишь через пять недель боев. Но немцам это не помогло. Да, поначалу действительно случилось несколько прорывов. Только в Минск немцы так и не вошли. И Белостокского «котла» не случилось. Упорнейшие бои шли у города Волковыск, но немцы его так и не взяли. А когда была окружена и уничтожена сувалкинская группировка фашистов, а наши взяли Люблин, то всем стало ясно, что это – разгром. Тем более что мобилизация в СССР идет полным ходом, и в тылу Западного фронта товарищ Жуков поднимает Резервный фронт.

Сейчас у них там, на учениях, уже середина сентября, и войска Павлова вот-вот войдут в Варшаву. Я думаю, товарищ Павлов радостно потирает лапки и готовится вертеть дырку под новый орден. Только вот сомневаюсь я, что орден он получит. У товарища Сталина есть о нем кое-какая информация.

Как ни странно, но больше всего от поражения немецкой армии на учениях выиграл Гитлер. Его и без того высокий авторитет поднялся до совершенно невообразимых высот. Ведь это именно он в самый последний момент остановил Германию перед самоубийственным нападением на СССР. Теперь генералы ему просто в рот смотрят. Ведь если бы не он, то Рейх сейчас находился бы в глубокой заднице.

О, наконец-то соединили меня! Как тут связь медленно устанавливают, ужас! Все делается вручную. Никакой механизации. И это еще у меня элитная правительственная связь. Обычному человеку из Берлина до Москвы дозвониться минут двадцать, наверное, нужно. Меня-то пять минут соединяли. Ладно, соединили. Я вежливо поздоровалась с Александром Николаевичем и сообщила ему сегодняшний пароль. Все нормально.

Ну, все. Пора. Блин, опять эта каторга. Ненавижу. Школа. Да еще и среда сегодня. Ужасный день. Меня тут учат. Знаете, на что процесс моего обучения больше всего похож? Помните старинный мультфильм «Двенадцать месяцев»? Как там юную королеву учили. Примерно так меня здесь и учат.

Нет, с точными науками все у меня нормально. Математика-физика-химия идут на ура. Профессора не нахвалятся, говорят, что хоть сейчас в университет. Школьную программу я освоила в полном объеме. Так же отлично у меня по иностранному языку. По русскому то есть. Я по-русски даже лучше своего учителя говорю. А вот с грамотностью у меня хреново. Ошибок я многовато пока что делаю. Но самый кошмар – это родная литература.

О, приперся! Начкар стучит, входит и докладывает, что опять притащился этот старый мухомор. Ладно, зови уж. Все равно не отвертеться. Здравствуйте, герр Мунк. Да-да, я тоже очень рада. Просто безумно. Такое счастье увидеться с вами. Что? Поэтический реализм? Безусловно, крайне интересная тема. Давайте изучим. Я вся внимание.

Ага. «Шварцвальдские деревенские истории». «Культурно-исторические новеллы». Очень интересно. Хомяк-исследователь перебежал из-под шкафа под диван. Гейзе приобретает славу первого новеллиста Германии, а хомяк подбирает и запихивает за щеки кусочки капусты. Немецкий роман заметно стремится к возможному для него реализму. Куда ж ты морковь-то еще пихаешь, балбес? Щеки ведь лопнут! Из новеллистов лучшие Конрад Фердинанд Мейер и Захер-Мазох. Что, не лезет? Но просто бросить жаба не разрешает, да? С раздувшимися щеками и куском моркови в зубах хомячок рысью удаляется обратно под шкаф. Но отрадное явление представляет собой беспритязательный семейно-юмористический роман…

Когда я проснулась, в комнате никого, кроме меня, не было. Я выпрямилась на стуле и посмотрела по сторонам. А где все? Ладно, допустим, хомяк все еще под шкафом. Но где герр Мунк? Он что, ушел, даже не попрощавшись со мной? Это ведь невежливо. Или он обиделся? А чего? Подумаешь, немножко заснула. У него голос такой убаюкивающий…

Глава 11

– Поживут в гостинице. Ничего с ними не сделается. Зачем по семьям-то?

– Нет! Ютта, нет! – В волнении я вскочила на ноги и принялась расхаживать по своему кабинету, для большей убедительности сопровождая речь жестами. Похоже, это я от Гитлера заразилась, тот тоже всегда так делал. – Ну, какие же вы упертые! Вчера Артур приходил, сегодня ты с тем же самым. Это очень важно, чтобы именно по семьям. Они должны пожить нашей жизнью, понять нас. А мы должны посмотреть на них. Должны увидеть, что в России живут не только евреи и комиссары, но и обычные люди. Такие же, как здесь у нас, мальчишки и девчонки.

– Они же азиаты!

– Отбор первой группы на контроле лично у товарища Молотова. Я разговаривала с ним по телефону, и он обещал, что в этой группе ребята внешне будут неотличимы от чистокровных немцев. Любого из них можно смело размещать на плакате гитлерюгенда.

– Нашим, наверное, будет неприятно жить рядом с человеком низшей расы. Мне точно было бы неприятно.

– Но если бы партия приказала, ты могла бы потерпеть пару недель?

– Могла бы. Если бы приказала.

– Вот и другие потерпят. Партия в моем лице приказывает потерпеть. Артур своим мальчишкам тоже прикажет. Фюрер в курсе и не возражает.

– Но как же они станут общаться? Русского языка у нас практически никто не знает.

– Разберутся как-нибудь. Те, кто приедет, основы немецкого знать будут. Для общения на бытовом уровне достаточно.

– Ну, раз так, то… Хотя целых две недели делить свой дом с недочеловеком…

– Ютта! Что это за бред? Какие недочеловеки?

– Как же? Ведь доктор Геббельс неопровержимо доказал, что…

– Стоп! Ты читала статью доктора Геббельса в «Der Angriff» от 15 августа?

– Нет. А что там?

– Да, это я упустила из вида. И ведь наверняка таких у нас большинство. Значит, так, приказываю старшим каждого девичника нашего «Союза» ознакомиться со статьей доктора Геббельса в номере «Der Angriff» от 15 августа 1941 года. В Берлине – обязательно. Пусть идут в библиотеки, спрашивают своих знакомых, где угодно, но чтобы нашли и прочитали. А затем довести содержание статьи до своего девичника. Девчонкам из «Юнгмедельбунд» также рекомендовать эту статью к прочтению.

– Такая важная статья?

– Да, важная.

– О чем она хоть?

– Если коротко, доктор Геббельс сделал новое открытие в области расовой теории.

– Что за открытие?

– Ютта, возьми и прочитай. Там очень длинно, на двух страницах. А пока давай решим, чем развлекать их будем. Что им можно показать, а что лучше не показывать. Тему национального превосходства при них лучше не поднимать. Может, в поход их сводим? Артур мальчишек поведет. Почему бы и девчонкам не сходить? Хоть на пару дней. Я бы сама с удовольствием присоединилась.

– Представляю, как это будет. Идет дюжина девчонок с рюкзаками, а за ними следом марширует строем рота СС. Пылит полевая кухня. Передовой дозор на мотоциклах. И идти нужно заранее утвержденным маршрутом, чтобы танки сопровождения могли пройти. Каждые полчаса – контрольный сеанс радиосвязи. А в небе на всякий случай постоянно висит авиаразведчик. Веселенький походик получится.

– Ну, помечтать-то можно? Понимаю, что мне нельзя, не дурочка…

Пока я с Гитлером ездила в Минск, Геббельс в Берлине времени зря не терял. Полученное из будущего описание собственной смерти и в особенности гибели его детей, которых он действительно любил, произвели на Йозефа Геббельса сильнейшее впечатление. Разумеется, сторонником СССР это его не сделало. Зато он стал ярым противником войны с Советским Союзом. И с огромным энтузиазмом принялся работать, дабы этой войны избежать.

Во-первых, Геббельс начал подводить теоретическую базу под некоторое потепление в отношениях Рейха и СССР. Как рейхсминистр пропаганды он надавил на газеты, и тон статей об СССР в них заметно изменился. Если почитать старые газеты до 22 июня, когда я сюда свалилась, то можно было заметить, что народ явно готовят к войне. Величие германского духа, непобедимое немецкое оружие, большевизм – вселенское зло. Ну и еврейский заговор, куда ж без них?

А сейчас тон статей мало-помалу теплел. Неожиданно вспомнили, что Карл Маркс вообще-то тоже был немцем. Большевики просто извратили его учение. И теперь нужно вежливо и ненавязчиво указать им на их ошибки. И евреев в руководстве СССР не так уж много, да и занимают они отнюдь не ключевые посты. Ну, за исключением некоторых. И то, что в СССР среди высших руководящих работников встречаются люди самых разных национальностей, это тоже нормально для такой многонациональной страны. По-иному и быть не могло.

Но все это так, подготовка. Основной же и самый мощный удар Геббельс нанес неделю назад, опубликовав в своей любимой газете «Der Angriff» то, что он назвал глубоким научным исследованием, а я посчитала бредом сумасшедшего. Геббельс объявил русских арийцами.

Ага. Вот так взял – и объявил. Долго думал, наверное. И теперь у нас есть арийцы истинные (это немцы), арийцы азиатские (это японцы) и арийцы уральские. Причем изначально все жили вместе, кучей, в районе Урала. Потом истинные арийцы ушли на запад, азиатские пошли на восток, воевать Китай, а уральские, как самые ленивые, остались на месте. Пока истинные арийцы брели к месту своего нынешнего обитания, на половине пути самой слабой и ленивой их части надоело блуждание по лесам, они нашли большую реку и сказали, что дальше не пойдут, им и тут нравится. Так появились арийцы днепровские. Нда. В следующий раз он что, «откроет» арийцев нильских и запишет в них половину негров Африки? Знаете, познакомившись с Геббельсом, я не удивлюсь. Этот может озвучить что угодно.

Как бы то ни было, но, основываясь на данном научном «открытии», Геббельс, как рейхсминистр народного просвещения, официально обратился к советскому правительству с предложением прислать небольшую группу советских школьников в Берлин, дабы познакомиться с жизнью и обычаями братского арийского народа. В ответ же принять в Москве группу немецких детей, в число которых непременно попадет и старшая дочь самого Геббельса.

Советская сторона неожиданно быстро согласилась с таким предложением. Вернее, неожиданно для всех, кто не знал того, что этот вопрос обсуждался еще во время встречи Гитлера с товарищем Сталиным и тогда же было достигнуто согласие. Вопрос был лишь в том, как объяснить народу столь крутой поворот в отношениях двух стран. Теперь же, после такого гениального «открытия», этот вопрос был снят.

Помимо увеличения количества «высших» рас сказочник Геббельс родил и еще одну гениальную идею. Специально для меня в гитлерюгенде было учреждено новое звание. Теперь я не только роттенфюрер СС, но также еще и рейхсюгендфюрерин. Тьфу, язык сломаешь выговаривать! На практике это означает, что я теперь являюсь главой женского крыла гитлерюгенда – Союза немецких девушек. Раньше такой должности вовсе не было, Союз немецких девушек подчинялся рейхсюгендфюреру Артуру Аксману. Хотя, конечно, мужчина на таком посту выглядит, мягко говоря, подозрительно.

Впрочем, я чисто декоративная фигура. Как было раньше, реальное руководство БДМ у Ютты Рюдигер. Я ведь на самом деле плохо представляю себе жизнь простых людей в фашистской Германии в 1941 году. До того как Геббельс сказал мне, кем он меня хочет назначить, я даже не знала о том, что в гитлерюгенде, оказывается, есть еще и женское крыло. Раньше я считала, что туда принимали лишь мальчиков.

К моему несказанному удивлению, гитлерюгенд оказался весьма приличной организацией. Конечно, там был явный перекос в сторону преклонения перед Гитлером. Его биография и история НСДАП заучивались чуть ли не наизусть. И еще расовая теория. Эта их «господствующая раса». Тьфу! Они ее постоянно упоминают, по любому поводу. Но если отбросить эту шелуху, то все остальное в гитлерюгенде мне понравилось. Все сделано грамотно, по уму. Во всяком случае, никак не хуже нашей пионерской организации. Да и то, что организация четко делилась на мужское и женское крыло, вызывало мое одобрение.

Так вот, вступила я в гитлерюгенд. Оно, конечно, по правилам полагалось вступать туда 20 апреля, в день рождения Гитлера. Но для меня сделали исключение. Молчаливо предполагалось, что я уже давно состою в этой организации, просто раньше была жутко засекреченным ее членом, а теперь вот решила легализоваться.

Как рейхсюгендфюрерин мне вручили новые знаки различия. Знаки различия рейхсюгендфюрера были точно такими же, как и у рейхсфюрера СС. Ну и мне эти цацки выдали. Чего мудрить-то? И тут произошел забавный случай.

Артур Аксман, нынешний рейхсюгендфюрер, в СС не состоял. И свои петлицы он цеплял на коричневую форму гитлерюгенда. А вот я совершенно официально служила в СС. Женскую униформу БДМ мне, конечно, тоже пошили. Но она, по-моему, была не такой красивой, как форма СС. Какой-то галстук дурацкий в виде узкой длинной сопли. Ну, я и прилепила свои петлицы рейхсюгендфюрерин на форму СС. И в таком виде приехала в Рейхсканцелярию. Гитлер пригласил меня поприсутствовать на совещании, посвященном освоению технологий будущего, а затем высказать ему свое мнение.

Ну, приехала я. Как обычно, не к парадному входу, а через внутренний двор. Со мной внутрь только пара личных телохранителей прошла, вся остальная кодла при двух грузовиках и восьмиколесном броневике с непроизносимым названием осталась во дворе. Впрочем, в личные апартаменты Гитлера телохранителей все равно не пустили, я туда одна прошла.

Гитлер уже почти был готов. Увидел меня в форме и с новыми петлицами, почему-то загадочно улыбнулся, но ничего не сказал. Ладно, пошли мы с ним на совещание. Приходим в зал, там уже народ собрался. Гитлера только ждут. Ну, при его появлении все, конечно, вскочили, правую руку вверх. Все как обычно. И тут я из-за спины фюрера вылезаю. А чего все так на меня уставились? Первый раз видят, что ли? Гиммлер же, бедолага, аж посерел весь.

Тут только до меня дошло, что я натворила. Блин, Гиммлер! Я о нем-то и не подумала! Ведь мундир СС с петлицами рейхсюгендфюрерин выглядит точно так же, как мундир рейхсфюрера СС. Народ, похоже, решил, что Гитлер неожиданно впал в маразм, отправил Гиммлера на пенсию (а то и подальше) и назначил меня новым рейхсфюрером СС.

Пришлось объясняться. Гитлер хохотал как ненормальный. А Гиммлер вытер белоснежным платком выступивший на лбу пот и попросил меня так больше не делать. И носить с формой СС другие петлицы…

Глава 12

– …И мы, как юные ленинцы, как последовательные борцы за торжество коммунистических идей во всем мире, следуя заветам великого Ленина на пути…

– АААП-ЧХИ!!! АААП-ЧХИ!!! АААП-ЧХИ!!!

Да кто же этого недоделанного барабанщика в группу включил? Блин, ведь Молотов обещал, что в ней будут нормальные, адекватные ребята. Если вот это у них «адекватные», то представить себе неадекватных мне просто страшно. Это же надо было ляпнуть такое в присутствии Геббельса и десятков свидетелей! Остается надеяться, что знающих русский язык достаточно хорошо среди встречающих немного, и этого пингвина просто не поняли, благо тараторил он очень быстро, явно долго тренировался на пионерских сборах.

К счастью, помимо этого ненормального в группе советских школьников были и более вменяемые ребята. Мой фокус с чиханием удался. Пока я чихала, один из самых рослых ребят наступил придурковатому оратору на ногу, заставив замолчать. А затем его быстро утянули за штаны внутрь кучи пионеров.

Вроде бы обошлось. По крайней мере, прямо сейчас в гестапо никого тянуть не собираются. Я вольно (ну, хорошо, очень-очень вольно, творчески переработав) перевела для собравшихся на немецкий язык краткую речь юного идиота. Потом приветственную речь толкнул Геббельс. Типа, как невероятно он рад приветствовать… представители родственной расы… тепло и радушно… Теперь я на русский переводила, для наших.

Все, приветственная часть окончена. Телефоны и адрес советского посольства в Берлине со схемой проезда, а также конспект инструкций всем ребятам должны были раздать еще в поезде. Кто именно где будет жить, давно распределили, за ребятами уже приехали вызвавшиеся пригласить их к себе в гости берлинцы. Все – с детьми. Это было непременное условие. И сейчас советских пионеров без спешки, по списку, разбирали немецкие семьи.

Геббельс знакомится со своей гостьей – Таней Лисицыной. Девчонка лет девяти в старомодном белом платье и с красным галстуком на шее смущенно произносит на ужасно корявом немецком фразу о том, как сильно она рада знакомству. Действительно, чем-то похожа на Хельгу, старшую дочь Геббельса. Такие же косички. С Хельгой я познакомилась три дня назад, когда приезжала провожать в Москву поезд с немецкими детьми.

А вот того «оратора» отпускать нельзя ни в коем случае. Длинный язык и отсутствие мозгов – гремучая смесь. Если отпустить его в свободное плавание, он обязательно тут в беду попадет. Нельзя ему без присмотра.

Поэтому мальчишку пришлось пригласить к себе в гости мне самой. Меня он может агитировать вполне безопасно. Семья, которая ждала этого парня, похоже, несколько огорчилась, но я пообещала им, что они непременно попадут в следующий список принимающей стороны, если практика обмена будет продолжаться.

В машине этот обалдуй продолжал вести среди меня агитационную работу. На всякий случай я подняла звуконепроницаемое стекло, отгородившись от водителя. Я очень сильно подозреваю, что мой водитель, телохранители, а возможно, и горничные вполне понимают по-русски. Хотя при мне все время разговаривают исключительно по-немецки.

Когда мне удалось поймать паузу в трескучих лозунгах, я перехватила инициативу и узнала, как зовут моего говорливого гостя. Оказалось, что зовут его Алеша, а фамилию он носит… Никонов! Услышав это, повнимательнее пригляделась к лицу парня. Знаете, что-то такое действительно есть. Похожую физиономию я ежедневно вижу в зеркале. Неужели предок? Тогда понятно, почему его включили в группу, несмотря даже на особенности его характера.

А «предок» тем временем продолжал бухтеть о мировой революции, самой передовой стране и неизбежном крахе капиталистического строя. Я же слушала его и думала о том, что вот мальчишка сидит и даже не догадывается, как дико и нереалистично выглядит советский пионер в красном галстуке и в красной повязке со свастикой на рукаве.

Но дико он выглядит лишь с моей точки зрения. А остальные советские ребята все надели повязки и не поморщились. Для них свастика – всего лишь символ Германии. Мне же до сих пор, даже три месяца спустя, иногда хочется плюнуть на нее.

Три месяца. А ведь действительно сегодня 22 сентября. Уже три месяца я тут. Насколько я помнила, у нас, в нашей истории, к этому времени пал Киев. А тут Киев – простой советский город, столица Украинской ССР. Газета «Правда» неделю назад напечатала фотографию, на которой видно, как встречают киевляне на вокзале прибывшего в город из Москвы нового руководителя республики, Первого секретаря ЦК КП УССР товарища Кагановича. СССР совсем недавно, буквально в августе, установил дипломатические отношения с Исландией, и предыдущий Первый секретарь украинской партийной организации товарищ Хрущев отбыл к новому месту работы. Он назначен послом СССР в Исландии. Об этом тоже «Правда» написала.

Вообще, советских газет и журналов в свободной продаже в Рейхе нет. Компартия тут до сих пор запрещена, но я знаю, что Гиммлер работает над этим. Возможно, в каком-то варианте, переименовав, ее вскоре все же разрешат. А еще я знаю, что гестапо при содействии внешнего СД второй месяц готовит побег Эрнста Тельмана. Уже решили, кто именно из его верных сподвижников бежит вместе с ним из концлагеря, а кто трагически погибнет при побеге. Фальшивые документы Тельману сделали, на границе его ждут. Так что вскоре он будет руководить немецкими коммунистами из Москвы.

Когда я заехала в здание РСХА на Принц-Альбрехтштрассе и нахально завалилась на совещание, там шло обсуждение того, нужна ли Тельману пробитая пулей арестантская шапочка или нет. А если нужна, то как это лучше сделать? Стрелять в бегущего Тельмана опасно, можно случайно попасть. А вручить шапочку с дыркой от пули до или после побега – побег получится нереалистичным.

Как меня впустили туда? Ха, с моей-то мощной бумагой от фюрера? Иоганн Вайс удавился бы от зависти, увидев ее. Да и оригинальный Штирлиц со своим подносом апельсинов на фоне меня выглядит бледно. Официально я по-прежнему личный переводчик Гитлера и роттенфюрер СС. Но партийная и военная верхушка Рейха воспринимает меня как глаза и уши фюрера. Что-то вроде контролера. Что вообще-то с каждым днем все больше и больше соответствует действительности.

Разумеется, меня не любят. Контролеров нигде не любят. И еще меня совершенно явно боятся. В моем присутствии разговоры становятся какими-то скомканными, а любое мероприятие как-то подозрительно быстро завершается, хотя я никогда ни во что не вмешиваюсь, а просто тихо стою или сижу в сторонке. В особенности натянутые у меня отношения с Мартином Борманом. Ему очень не нравится, что я могу что-то там докладывать Гитлеру, минуя его.

И никому невдомек, что я вообще-то контролер не столько Гитлера, сколько товарища Сталина. Все равно ведь они фашисты! Хотя война в ближайшем будущем совсем уж невероятна. В начале сентября я присутствовала на совещании в Рейхсканцелярии, где генерал Йодль докладывал о ходе Африканской кампании и успехах Роммеля.

Наши из 2028 года за двенадцать тонн золота и право передать в Москву-41 информацию по месторождениям алмазов в СССР продали Гитлеру очередную тайну. А именно координаты месторождений нефти в Ливии. Узнав, что приличных размеров запасы нефти находятся прямо под носом, Гитлер страшно разволновался. В Ливии в то время уже достаточно успешно действовал экспедиционный корпус Роммеля. В свете полученной информации о ливийской нефти Гитлер принял решение о решительном усилении африканской группировки. В Ливию предполагалось переправить всю 6-ю армию вермахта, 4-й воздушный флот, а также провести в Средиземное море линкор «Тирпиц».

Конечно, переместить такую массу людей и техники, да еще и по возможности скрытно, задача нетривиальная. Ну, так на то штабы и существуют. Вот Йодль и докладывал, как он с этой задачей справился. Первые солдаты 6-й армии ступили на африканскую землю 8 августа, и Роммель практически с ходу бросил их в бой. 16 августа капитулировал гарнизон Тобрука. К настоящему моменту, насколько я знаю, переправка 6-й армии все еще продолжается, но Роммель клятвенно заверил Гитлера, что его передовые части к началу октября выйдут к Суэцкому каналу.

Что-то мне кажется, что здесь Британия войну потихоньку проигрывает. И если она не предпримет каких-то решительных действий, то Гитлер так по суше доберется и до Ирака. А затем покажет Гранд Флиту средний палец руки и пешком прошествует в Индию.

Чего говоришь, Алеша? А, ну да. Точно, приехали. Извини, я задумалась немножко. Да никто тут со мной не живет, одна я тут живу. Сколько комнат? Э-э-э… честно говоря, не знаю. Никогда их не считала. Если хочешь, можешь сам пересчитать. Нет, не эксплуатирую я рабочий класс. И в санаторий для угнетенных рабочих домик мы переделывать не будем. И детскому садику тоже не станем передавать. Ох, хорошо. Можешь жить на улице, раз ты такой принципиальный. Тебе как, палатку выдать или палатка для тебя тоже предмет роскоши?..

Глава 13

Мой чересчур сознательный «предок» наотрез отказался жить, как он выразился, в «роскошном дворце, построенном потом и кровью трудящихся». А я уже привыкла. Хотя поначалу мне тут тоже неуютно было. Живу я в северной части Берлина, в районе, именуемом «Мальхов». Формально этот район находится в черте города, но на самом деле больше напоминает деревню. Тут даже коровы водятся, честно.

Мой домик, который Алеша обозвал дворцом, представлял из себя довольно милый кирпичный двухэтажный особняк с оборудованным в подвале бомбоубежищем. А действительно, сколько в нем комнат? С фасада на первом этаже двенадцать окон, на втором – четырнадцать. Лично я регулярно пользуюсь тремя комнатами – спальней, кабинетом и столовой. Знаю, что существует еще библиотека. Захожу туда иногда. Книг там – полтора десятка шкафов. И есть старые совсем, еще XVIII века. Но все заумь какая-то. Какие-то философы, мыслители. Разве что Золя почитать можно. Или Диккенса. Джек Лондон еще на фоне других прилично выглядит. В немецком переводе я их еще не читала, любопытно сравнить.

Также в библиотеке я нашла и знаменитую книгу Гитлера «Main Kampf». Но читать ее мне не советовали. Знаете, кто? Сам Гитлер! Он по секрету сказал мне, что она ему не нравится. И вообще, он не писатель. Литературные достоинства своей книги он оценивает как трепотню ниже среднего уровня. Это, говорит, вовсе не книга, а просто набор газетных передовиц. И даже как передовицы в таком виде их использовать нельзя, обязательно кто-то должен причесать и обработать. А то, что книга издается миллионными тиражами, а потом еще и раскупается читателями, это исключительно из-за того, что написал ее он, Гитлер. Иначе никто не стал бы эту фигню читать.

Я зашла в дом, поздоровалась с горничной Мартой, вытащила из небольшой кладовки у входа сложенную двухместную походную палатку и отнесла ее гордо ожидавшему меня на улице Алеше. На, говорю, ставь и живи. Еду на костре будешь готовить или согласен есть то, что мне варят?

Еду Алеша согласился есть ту, что готовит повар в доме. Потом неуверенно обошел вокруг валявшейся на земле палатки, тихонько пнул ее ногой и спросил меня, как эту штуку нужно ставить. А то он никогда раньше не делал этого.

Как будто я делала! Я тоже не знаю. Эту палатку я стащила с одного из складов берлинского гитлерюгенда. Мы с Юттой про поход говорили, вот я и обзавидовалась девчонкам. Я тоже в поход хочу, хоть на один день! Но мне нельзя. Потом придумала. Это в обычный поход мне нельзя. Но я ведь могу по охраняемой территории вокруг своего домика погулять! Место тут есть. До ближайшего забора полкилометра. Лес тоже есть, хоть и облагороженный. Скорее парк. У меня тут даже ручей имеется и нечто среднее между крохотным озером и гигантской лужей. Вполне можно погулять, разжечь костер и переночевать в палатке.

Только пока не успела я в поход вокруг дома сходить. Некогда. То одно, то другое. Потому палатка у меня уже третью неделю в кладовке валяется. И как ее нужно ставить, я еще не разбиралась. Я вообще у Петьки спросить хотела, он-то знает. В мире будущего я в поход с ночевкой всего один раз и ходила. Но тогда палатку мне с Машкой Снегиревой мальчишки поставили, пока мы с ней на всех варили на костре гречневую кашу с тушенкой. Я даже не видела, как ее собирают, потому что утром мы с Машкой ходили к ручью посуду мыть. И когда мы вернулись обратно с условно вымытым ведром из-под каши, наша палатка была уже собрана и упакована для переноски.

Так что львиную долю моих знаний о процессе установки палаток я почерпнула из книги Джерома «Трое в лодке, не считая собаки». Но там этот процесс тоже не слишком подробно описан. Да и не очень-то успешно у тех героев получилось палатку поставить. Огорчив Алешу, я оставила его самостоятельно разбираться со своим новым домом, а сама отправилась к себе в кабинет. Очень мне любопытно, кто такой этот Алеша? Неужели правда мой предок?

Закрыв за собой на ключ звуконепроницаемую дверь, я попросила Петьку выяснить этот вопрос. Лучше всего позвонить деду Мише и спросить его, не известен ли ему родственник по имени Алексей Петрович Никонов, 1928 года рождения, в 1941 году проживавший в городе Москва и имевший сестру по имени Анна 1941 года рождения. Такие подробности я у Алеши еще в машине выпытала.

Минут через пятнадцать упал ответ от Петьки. Алешу опознали. По всей видимости, это был родной дядя деда Миши и, соответственно, мой двоюродный прадед. Алеша был старшим братом Анны, матери деда Миши. Только вот дед Миша его никогда не видел. Алеша погиб в середине июля 41-го. Летом того года он с матерью и мелкой сестрой ездил в деревню под Смоленском, в гости к бабушке. Там их и застала война. Мать деда Миши и Алешу вместе с их матерью эвакуировали, но им не повезло. По дороге эшелон разбомбили.

Мать с грудной Аней выбралась из вагона через окно, а Алеша остался. Тогда в их вагоне эвакуировали какой-то детский сад, и Алеша вместе с незнакомой девчонкой чуть постарше его до последнего помогал напуганной малышне выпрыгивать из окон горящего вагона. Под конец они уже просто выбрасывали детей в горящей одежде из окон, не заботясь о том, куда и как малыши упадут. Ни эта девчонка, ни сам Алеша выбраться наружу тогда не успели, так в том вагоне и сгорели. Сгорели и все вещи, в том числе документы. А семейные фотографии с довоенными снимками сгорели уже в Москве, при пожаре. Поэтому от того Алеши остались лишь устные воспоминания. Единственное, что помнил про него деда Миша, так это то, что, по рассказам его бабушки, Алеша до войны был председателем совета пионерского отряда в школе.

Я чуть отодвинула штору на окне и посмотрела на Алешу, копошащегося вокруг лежавшей на земле бесформенной грудой палатки. Надо же. Оказывается, я и его спасла. Если бы не я, он уже больше двух месяцев был бы мертв. А сейчас вон живехонек! Палатку поставил, внутрь лезет. Упс. Не, это я погорячилась. Палатку он еще не поставил. Она на него рухнула, едва он внутрь наполовину забрался. Пришла кошка, обошла вокруг палатки и Алеши и уселась невдалеке наблюдать за созидательным процессом. Ладно, пусть развлекается на свежем воздухе. Заодно аппетит нагуляет…

Палатку Алеша ставил часа три. Упорный какой. Даже ужинать отказывался, пока не поставит. Закончил он эту эпическую стройку уже в темноте, при свете уличного фонаря над входом в дом. Я сидела на диване в библиотеке, читала томик стихов Пушкина (в переводе на немецкий получилось не очень; по-русски его стихи звучат намного лучше), когда вошла Марта и сказала, что наш гость стоит у входа и ему что-то нужно.

Марта русского языка не знала (или делала вид, что не знает). Алеша по-немецки знал от силы десяток слов, так как в школе учил английский. Пришлось мне идти разбираться, что ему понадобилось. Оказалось, что все. Он строил, строил и, наконец, построил. И теперь он хочет кушать и интересуется, когда его покормят.

Поручив Марте организовать Алеше ужин на свежем воздухе (идти кушать «во дворец» он по-прежнему отказывался), я пошла смотреть на результат титанических трудов старшего брата моей прабабки. Хм… Чего-то несчастная палатка как-то кривовато стоит. И крыша с одной стороны так грустно провисла. Но Алеша уверенно заявляет, что все отлично. Прекрасная, прочная палатка. Только он просит на всякий случай не дотрагиваться до нее руками. А то мало ли что.

Я уже поужинала, поэтому всего лишь попила чай в компании Алеши. Стол и стулья нам с ним из дома вынесли. Алеша подзаправился, и мы стали прощаться. На заднем дворе я ему показала туалет, который тут был специально для садовника, дворника и прочих, чтобы в дом лишний раз не таскались. Матрас, подушку и два одеяла Алеше выдали. Все, пойду я тоже спать. Пожелав гостю спокойной ночи, я направилась в сторону спальни. На пороге дома, остановившись, еще понаблюдала за тем, как Алеша пробирается внутрь своего жилища. Делал он это так осторожно, будто бы опасался того, что палатка у него заминирована. Но ничего страшного не случилось. Алеша смог залезть внутрь, и его домик при этом устоял. Ну, и мне пора, поздно уже.

А под утро меня разбудили мощные раскаты грома. Алеше не повезло. Совсем как было и у Джерома, у нас тут тоже пошел дождь…

Глава 14

– Аап-чхи!! Аап-чхи!!

– Не чихай на меня, инфекция!

– Извини, я случайно.

– Держи, пей свою вонючку.

– Фу, гадость какая! Чего она такая противная?

– Сам виноват. Что ты там тормозил под деревом? Постучать не мог?

– Мне было неудобно.

– Зато теперь удобно. Ваши ребята, между прочим, сегодня в поход идут. А ты в постели валяешься. Да пей же ты ее быстрее, что ты цедишь по капле!

– Она противная.

– Пей!! Ну, живо! Все, молодец. На, запей.

– Что это?

– Не бойся, просто теплая вода.

– Спасибо.

– Ложись. Сейчас Марта тебе горячего молока принесет. Я уезжаю, вернусь вечером. А ты постарайся заснуть. И не вздумай опять ходить босиком по холодному полу!

– Извини. Я больше не буду.

– Доктор сказал, что если ты станешь хорошо себя вести и регулярно принимать его вонючую микстуру, через пару дней он разрешит тебе встать.

– Ох! Скорее бы уж. Мне тут скучно. Даже поговорить не с кем, кроме тебя.

– Все, до вечера. Я поехала, а то охрана заждалась уже.

– До вечера. Спасибо тебе, Эльза…

Когда меня той ночью разбудил гром, я сразу же вспомнила о своем непутевом родственнике. В палатке он спать будет. Осел принципиальный. Выглянула в окно. Палатка там была. Правда, если бы я не знала, что это такое, то ни за что не опознала бы в грязно-серой мокрой куче палатку. Дождь шел, судя по всему, уже довольно давно. Даже не дождь, а довольно приличный ливень. Крупные капли барабанили по траве и асфальтовой дорожке, сильный ветер раскачивал деревья. А где наш принципиальный пионер? В окно я его не вижу.

Выскочив из кровати, побежала спасать этого Алешу. Простудится ведь! Заодно по дороге обругала охранника. Болван! Приказа у него не было. А самому подумать? Мальчишка на улице под дождем мокнет, а этот идиот сидит и ждет приказа.

Нашелся Алеша быстро, я сразу увидела его, когда распахнула дверь. С грустным и унылым видом часового, которого забыли сменить, Алеша, обхватив себя ладонями за плечи, стоял под деревом.

На этот раз упрямиться он не стал, прошел «во дворец». Весь мокрый, зубы стучат, с одежды вода ручьем стекает. Хорошо бы его в горячую ванну засунуть, но увы. Горячая вода в доме была только днем. Производством горячей воды занимался специальный человек, кочегар. И на ночь он свою печь тушил, чтобы зря уголь не изводить. Конечно, запас нагретой воды оставался, но к утру бак с водой остывал, и текущую из крана воду назвать горячей можно было весьма условно. Умыться такой водой можно без проблем, но согреть ею замерзшего мальчишку не получится.

И оставался единственный вариант – снять мокрую одежду, вытереться, лечь в постель и напиться горячего чаю. Помимо моей собственной спальни в доме, как я знала, было еще две гостевые. Но кровати там не были застелены. А я не знала, где горничные хранят постельное белье. Самих горничных не было, на ночь они уходили. Сейчас в доме, кроме меня, лишь шесть человек дежурной охраны.

…Алеша стучит зубами, и на полу рядом с ним растекается лужа дождевой воды. Повела его в свою спальню. Только там есть готовая к немедленному использованию кровать.

Пришли. Рубашку и майку по моей команде он снял быстро, но штаны снимать отказывался, пока я не отвернусь. Кинув ему свое полотенце, я вышла из спальни и прикрыла за собой дверь. Минуты через три слышу, что Алеша кричит, зовет меня. Захожу обратно. Лежит в моей постели и смущенно улыбается. На всякий случай я дополнительно накрыла родственника и пледом поверх одеяла. Пусть греется. Постель еще теплая после меня.

Затем я осторожно, стараясь не испачкаться, подняла с ковра груду мокрых тряпок и Алешкины грязные ботинки. Все это я сложила на полу в коридоре. Утром горничная подберет и отдаст в стирку. Пока носила, поняла, что чего-то не хватает. Внимательно осмотрела мокрые тряпки. Рубашка, майка, брюки, носки, ботинки. А где же?..

Вернулась в спальню и спросила этого обалдуя, за каким лешим он улегся в мою постель в мокрых трусах. Снимай сейчас же! Мальчишка страшно покраснел, но видно, что лежать в постели в мокрых трусах ему самому неприятно. Он повозился под одеялом и через полминуты сбросил на пол еще одну мокрую тряпку. Осел. Вот и лежи теперь на мокрой простыне!

Так. А во что бы мне его одеть? Вдруг ему в туалет сходить понадобится. Не может же он голым по дому расхаживать. Конечно, утром я отправлю гонца в лавку, и одежду Алешке купят. Но сейчас еще пяти утра нет. Все лавки закрыты. Собственные вещи Алеши были в его чемодане. И этот чемодан он взял с собой в палатку. Лазить под проливным дождем и искать в руинах палатки чемодан мне не хотелось совершенно. Тем более с высокой вероятностью все вещи в том чемодане тоже давно промокли.

Распахнула свой шкаф. Что ему дать? Надевать женские трусы Алеша отказался наотрез. А больше ничего даже отдаленно похожего на штаны у меня нет. В это время женщины в брюках еще не ходят. Спросить охранников? Хм… И откуда, интересно, они возьмут лишнюю одежду? Конечно, профессия у них нервная и опасная, но все же не настолько, чтобы брать с собой на работу запасные трусы. Раздеть одного из них? Ага, представляю себе картину. «Эй, Ганс, иди сюда! Раздевайся, мне нужны твои трусы!»

Смех смехом, но, в самом деле, что дать Алеше? Наконец я придумала. Я ему одну из своих ночных рубашек дала. Правда, она женская, с кружевами. Но ее Алеша, скорчив недовольную рожу, надеть все же согласился. Он тоже понимает, что лучше уж так, чем совсем голым лежать.

Теперь чай. Где находится кухня, я представляю. Что я, без повара чай не приготовлю? Приготовлю. Но, пройдя с дюжину шагов в нужном направлении, я передумала и вернулась обратно в спальню за халатом. Нужно было сразу его накинуть, но я так торопилась спасти замерзающего родственника, что про халат тогда и не вспомнила. То-то охранник около входной двери старался смотреть куда угодно, лишь бы не на меня. Ночная рубашка у меня пошита из, мягко говоря, не слишком плотной ткани. А под ней вообще-то больше ничего и нет.

Хорошо, кухню я нашла. А вот и печка. Ой, мамочки! Ее дровами топить нужно. Совсем как в каменном веке. Сама я никогда печь дровами не топила. Но несколько раз видела, как это делается. В кино видела. Ага, а еще в мультфильме «Вовка в Тридевятом царстве». «Сейчас я как все это замесю!» Да ладно, чего тут может быть сложного? Дрова есть, спички вон валяются.

Я напихала полную топку дров, взяла из кучи старых газет парочку и просунула их между поленьями. Поджигать, что ли? Опять вспомнился Вовка из мультфильма со своим «И так сойдет!». Ладно, подожгла газеты. Вроде загорелось. Ну вот, справилась. Совсем не сложно. Я же не такая неумеха, как тот Вовка. Закрыв дверцу печи, начала искать чайник. Где он у них тут? Ага, вот он. О, там и вода есть. Подняв здоровенный, литров на семь, чайник, взгромоздила его на плиту. Сейчас вскипит.

А чего это тут так дымом воняет? (Блин, вот Вовка привязался. «Это чего, тесто? А чего оно такое липкое?») Смотрю, а из-под закрытой дверцы печи со всех сторон лезет дым. Чего за фигня? Открыла дверцу. Оттуда дым как попрет! Огня почти нет, но дыма-то, дыма! Вроде так не должно быть. Настолько сильно печка дымить не должна. Или дрова некачественные?

Когда дыма скопилось столько, что мне уже и стен не было видно, находиться в кухне стало невозможно. Непрерывно кашляя, я кое-как, на ощупь, добралась до двери и вышла в коридор. Что за печка дурацкая?

На запах дыма прибежал старший охранник с парой подчиненных. Чего, говорит, случилось? Вытирая слезы, объясняю им, что печка тут кривая. И дрова неправильные. А вообще, это я так чай готовлю.

Оказывается, там, сверху на плите, имеется такая маленькая ручка. Ее повернуть надо. А так труба была закрыта какой-то заслонкой, вот дым в кухню и валил.

С помощью охраны мне все же удалось проветрить кухню, разжечь печь и приготовить чай. Но все оказалось напрасно. Когда я с кружкой чая в руке вернулась в свою спальню, Алеша уже согрелся и мирно спал в моей кровати.

А утром Алеша проснулся лишь к десяти часам с жесточайшим насморком, кашлем и высокой температурой. Все-таки он простудился…

Глава 15

– …Но это с деревянной башней! Ведь боевая башня будет существенно тяжелее.

– Разумеется тяжелее, мой фюрер.

– И как вы думаете, профессор, какую скорость он может развить с боевой башней?

– Ориентировочно, при движении по шоссе, его скорость будет в районе двадцати километров в час.

– Курам на смех такая скорость! Двадцать километров по шоссе! А по бездорожью сколько? Десять? А как я буду переправлять этого урода через реки? Да что там реки! Этот слон наверняка завязнет в грязи после первого же хорошего дождя! А если его подобьют? Чем я эвакуирую его в тыл? У нас ни один тягач его не вытянет!

– Успокойтесь, Гудериан. Подбить его не так уж просто. К тому же много таких танков нам и не нужно. На первое время хватит десятка.

– Подбить не просто? А если он сам сломается? У новых машин всегда куча детских болезней. Число небоевых потерь порой доходит до 20 процентов. То есть из этого десятка два наверняка сдохнут, так и не добравшись до врага.

– Я сказал, успокойтесь. Никто не собирается сворачивать или сокращать производство старых моделей. Кроме того, возможно, скоро будут готовы чертежи еще одного танка, полегче «мауса», но все равно существенно более мощного, чем все, что мы имеем сейчас.

– Нового танка? Еще одного? Мой фюрер, но откуда? Кто выполняет эту работу и почему мне ничего не известно о ней? Ведь этот «маус» по-своему гениален. Чертежи выполнены на высочайшем профессиональном уровне. Масса очень оригинальных и остроумных решений. Причем если бы я точно не знал, что не делал этого, то решил бы, будто некоторые узлы спроектированы лично мной. Это мой почерк!

– Кто делает чертежи, вам знать совершенно необязательно, господин профессор. Если хотите, можете считать, что эти чертежи нам присылают марсиане.

– Мой фюрер, увидев такое чудо, я совершенно не удивлюсь, если окажется, что работы над этим танком действительно проводили марсиане. Он великолепен!

– Пф. Тоже мне, великолепие. Убожество! Каким образом вести наступление на танках, от которых враг может уйти пешком?!

– Да успокойтесь же вы, Гудериан! Лично вам командовать такими танками я не предлагаю…

Сегодня я вместе с Гитлером приехала на танковый полигон, присутствовать на испытаниях первого в мире «мауса». Вернее, его ходовой части. Башня для него пока не готова и вместо настоящей прилепили сделанный из дерева макет.

Гитлер в эйфории. Вчера вечером позвонил генерал Роммель. Как он и обещал, 1 октября его солдаты вышли к Суэцкому каналу и полностью блокировали Александрию с суши. А сегодня с утра Геббельс толкнул по радио полуторачасовую речь, посвященную этому событию. По улицам я не хожу, с простым народом не общаюсь. Но по общему тону газет и по разговорам генералов в перерывах совещаний мне кажется, что Германия ожидает окончания войны в ближайшем будущем. Люди устали от войны.

Но пока Британия не собирается сдаваться и смиряться с потерей части колоний. Хотя Роммель на западном берегу Суэцкого канала – очень болезненный удар. Ведь даже если предположить, что немцы канал форсировать не смогут (что само по себе маловероятно), даже в этом случае пользоваться каналом будет нельзя.

На море у Британии тоже не все радужно. После прорыва в Средиземное море «Тирпица» с эскортом объединенная германо-итальянская Средиземноморская флотилия стала выглядеть достаточно впечатляюще. Она все еще уступает британской, но уже не так сильно.

Да и сам этот прорыв достоин отдельного рассказа. Реанимировали прошлогодний план так и не начатой операции «Феликс». Доработали его. Фиг с ним, с этим Франко. Без него разберемся. А с Франко потом рассчитаемся, мы все записываем. И без удара с суши справимся.

Это была грандиозная операция. Отвлекающий удар по Мальте, который маскировал штурм Гибралтара с моря. Но и сам штурм Гибралтарской скалы также был ложным. В воздушных атаках Гибралтара участвовало более 600 самолетов люфтваффе. Причем над сушей они шли по направлению к Мальте, поворачивая на запад только над морем. Скажу больше. Если бы штурм Гибралтара был не ложным, а настоящим, то он, скорее всего, удался бы. Капитаны итальянских десантных транспортов впоследствии докладывали, что как минимум над двумя фортами англичане подняли белые флаги. И не захватили эти форты только потому, что десанта на транспортах не было. Единственная цель этой ложной атаки – провести «Тирпиц» в Средиземное море. И он сделал это! Под покровом темноты и благодаря хаосу, царившему на Скале, ожидавшей штурма, «Тирпиц» прошел!

Конечно, «Тирпиц» один. Но он есть, и с ним приходится считаться. Самим фактом своего присутствия, не сделав ни единого выстрела, он почти вдвое снизил потери немецких и итальянских транспортов, перевозящих грузы в Ливию.

Британия вообще оказалась в интересном положении. Ведь все привыкли к тому, что самые мобильные силы – это морские. Морем перебрасывать войска быстрее всего. Было быстрее всего до начала этой войны. По-моему, Гитлер первым из крупных политиков понял, что теперь, в середине XX века, сухопутные силы стали мобильнее морских. По крайней мере, в Европе, где хорошо развита транспортная сеть.

Вот и не осмеливается старый лев, у которого молодой орел ворует добычу, ввести в Средиземное море основные силы Гранд Флита. Потому что те самолеты, что ежедневно совершают налеты на Мальту, очень быстро, буквально за пару дней, могут оказаться в небе над Лондоном. Я где-то, не помню где, вычитала такую фразу: «Мы окружены со всех сторон врагами? Отлично, значит, можем атаковать в любую сторону!» Когда я перевела ее Гитлеру, тот долго смеялся, а потом сказал, что она как нельзя лучше подходит к настоящему моменту.

Так что Германия действительно может выиграть войну, все идет к этому. Гитлер считает, что нужна еще одна громкая победа – и владычица морей заговорит о мире. Такой победой, например, может стать взятие Мальты. Йодль представлял свой план нападения, но его раскритиковали и отправили переписывать. А Гитлер и вовсе предложил сделать штурм Мальты отвлекающим маневром и подумать над высадкой в Англии.

А этот «маус» действительно выглядит впечатляюще. Здоровая хреновина. Вживую я его раньше не видела, хотя у нас дома вроде бы в каком-то музее он и стоит. Но Гудериану этот монстр явно не понравился. Он даже попросил у Гитлера разрешения и уехал. Не хочет смотреть на это, как он говорит, «уродство». Гитлер же доволен. Торопит профессора Порше с окончательной сборкой.

Машинка, правда, получается дороговатой. Настолько дороговатой, что каждому экземпляру предполагается давать имя собственное, как дают кораблю. Называть «маусов» будут по названиям городов. Тот, что мы сегодня видели, после установки на него башни станет называться «берлин». И уже собирают «мюнхен» и «нюрнберг».

А «берлин» Гитлер хочет отправить в Египет, чтобы там провести его боевые испытания. Он специально приказал Роммелю не слишком усердствовать при штурме Александрии, подождать новой игрушки. Тем более британцы хорошо там окопались, и за Александрию будут держаться зубами. Это одна из основных баз их флота.

Гудериан говорит, что от «мауса» можно уйти пешком. Человек, конечно, может. Но форт-то никуда не уйдет. Он всегда на одном месте стоит. Возможно, Гитлер не так уж и лопухнулся с этим танком. При прорыве долговременных укреплений «маус» действительно может оказаться полезным. Может быть, это в итоге окажется даже более удачным приобретением, чем еще один немецкий танк, чертежи которого на прошлой неделе наши продали Гитлеру всего за полтонны золотишка.

Думаете, наши продешевили? Могли бы и побольше запросить? А вот мне кажется, что это очередная диверсия из Москвы-2028. Все-таки там Гитлера очень не любят и общаются с ним исключительно ради золота. По моим примерным подсчетам, с момента моего падения сюда я передала в 2028 год уже около 260 тонн. Но у Гитлера, я знаю, есть еще примерно три раза по столько. Тем более часть денег Рейху возмещает потом СССР. В основном поставками нефти, руды и продовольствия. Ведь и в СССР технологии передаются, как договаривались.

Последний раз передали чертежи танка «ИС-3М», вылизанного варианта того «иса», что дали по самой первой сделке. А Гитлеру достался «королевский тигр». Опять его надули. Наши все делают для того, чтобы он, даже если окно схлопнется и исчезнет такой сдерживающий фактор, как граната в тарелке, все равно проиграл бы войну, если решится напасть на СССР.

При чем тут «королевские тигры» и как помогут они в этом? Ведь машина действительно могучая, где подвох? А вспомните, когда этого «тигра» создали в нашем мире. Уже точно после Сталинграда. Возможно, даже после Курской дуги, это я не помню. Вермахт тогда на востоке инициативу уже растерял и начинал все быстрее пятиться. Вот и создали танк, подходящий для тех условий. В 44-м году он был полезен, спору нет. Но если бы «королевские тигры» были у Гудериана вместо его троек и четверок в 41-м, то, как это ни странно, нашим было бы легче.

Это же танк для обороны! В обороне да, все замечательно. Особенно против наступающих вражеских танков. Там эти «тигрята» на своем месте. Но в 41-м Гудериан наступал! И вот тут все печально. До свидания, стремительные прорывы на десятки километров, здравствуйте, проблемы с переправами и эвакуацией поврежденной техники. А потом наступит стихийное бедствие, именуемое «осень», и все. Приплыли.

Наступать «королевскими тиграми», по-моему, невозможно. Разве что в пустыне где-нибудь. Хм… В пустыне? В пустыне… А может, Гитлер прав? Блин, ну он и жучара! Наши думают, что надули его, а Гитлер небось ухохатывается про себя. Он понял, что его пытаются надуть, и сделал вид, что повелся. В результате получил прекрасный танк за смехотворную цену.

Конечно, у нас же сейчас основная война не в Белоруссии, а в Египте! А там условия совершенно другие. В Египте «королевские тигры», пожалуй, смогут и наступать. Тем более что после Египта наши и в Ирак собираются. Йодль уже получил приказ планчик сочинить.

Стоп! Что я только что сказала? Какие еще «наши»? Это что, у меня фашисты уже «нашими» стали?! Наташка, ты совсем офигела? Или ты уже не Наташка, а Эльза? «Хайль Гитлер!» научилась орать громко и четко. Да сказал бы мне кто полгода назад, что я сама, без принуждения, стану это кричать, да еще и по нескольку раз в день, ни за что бы не поверила. Блин, во как здорово у меня крышу перекосило!..

Глава 16

– Все, сдаюсь. Алешка, с тобой совершенно невозможно играть! Чего ты все время выигрываешь?

– У меня ведь первый разряд. Я на районных соревнованиях второе место занял. Ты еще неплохо играешь. Для девчонки. А староиндийскую защиту ты всего до седьмого хода знаешь, а потом начинаешь чудить. Тебе бы теорию подучить. Коня зачем-то на моего слона сменяла.

– Алеш, но ты ведь сам мне говорил, что слон обычно сильнее коня.

– Вот именно, что «обычно». То есть не всегда. Тот конь очень выгодно стоял и сильно мешал мне. А слон у меня все равно без дела болтался.

– Ладно. Тебе что на завтра на обед заказать?

– Ну, что ты за барыня такая, а? Ведь нормальная девчонка! Хорошая даже. Если бы не твои барские замашки, то я, может, даже и влюбился бы в тебя, вот! А у тебя тут горничная постель заправляет, уборщица полы моет, повар еду готовит. И охраны у тебя, словно у принцессы. Еще лакея и швейцара не хватает, совсем королевой была бы.

– Не бухти. Так что повару передать? Я себе кролика хочу заказать. Будешь?

– Да ну. Кролика вчера ели. Скажи, пусть мне сделает рыбный суп со сливками и тимьяном, а на второе хочу попробовать мясо бобра, фаршированное брусникой. Только брусники пусть побольше кладет, не жадничает. И сливок в суп погуще.

– И кто из нас после этого барин? Сибарит ты, Алешка.

– Зато я сам свою постель заправляю. А как ты меня только что обозвала?..

Алешка оказался очень не дурак пожрать. Это дело он любил. Постоянно бухтел о пролетарской солидарности, угнетении рабочих масс и о том, что рабам пора сбросить цепи. При этом мысль взять в руки метлу и помочь дворнику подмести дорожку его голову не посещала. Он просто ходил рядом с вкалывающим дворником и агитировал его вступить в Коммунистическую партию. Причем то, что Компартия в Рейхе запрещена, а дворник не понимает (делает вид?) по-русски, моего родственника-активиста нимало не смущало.

После того как парнишка слегка оклемался от своей простуды, он начал активно проводить агитацию среди прислуги, шоферов, охраны и даже среди упертой нацистки Ютты Рюдигер, которая пару раз приезжала ко мне. Причем Ютта сама тоже пыталась агитировать Алешку проникнуться идеями национал-социализма. Ни тот, ни другой друг друга не понимали и злились на меня за то, что я отказываюсь переводить им. Мне же было невероятно смешно слушать, как Ютта рассказывает Алеше о величии арийской расы и неизбежном грядущем ее доминировании над всеми низшими расами. А в ответ получает не менее могучий поток откровений об интернационализме, необходимости подняться с колен и прогнать всех помещиков и капиталистов.

Больше всего от Алеши страдал наш повар. Когда я в первый раз спросила Алешу, что он хочет покушать, то мой гость поинтересовался, чего здесь вообще имеется. Я сама этого не знала, так что послала горничную узнать у повара, что он умеет готовить. Через пять минут горничная вернулась с книгой рецептов и сказала, что повар умеет все это. Только желательно заказывать заранее, на день вперед, чтобы он успел подготовиться. И я сдуру перевела для Алеши на русский список блюд. Там их больше двухсот было. Я диктовала, а Алеша записывал карандашом. И теперь несчастный повар готовит ему каждый день что-нибудь новое. Алеша ни разу не повторился и дважды одно и то же блюдо не заказывал.

За исключением некоторого зацикливания на пионерской идеологии, Алешка оказался вполне приличным парнем. В шахматах здорово сечет. Мы по вечерам с ним играем. И он все время выигрывает у меня. Даже жалко, что он скоро уедет. Сегодня уже 2 октября. А возвращаются дети из СССР домой шестого. На две недели приезжали. Пока никаких происшествий с ними ни в Берлине, ни в Москве не было. Если так все и закончится, то зимой, сразу после Нового года, Геббельс предложил повторить обмен, но уже более массово. Не по три десятка, а по три сотни ребят послать. И можно не только из Москвы или Берлина.

Ребята у нас тут живут обычной жизнью рядовых немцев. В школу только не ходят. За исключением гостьи Геббельса, Тани Лисицыной, все остальные живут в семьях простых граждан – рабочих, служащих, военных. Мальчишки в поход сходили. Девчонок в поход отправлять не планировали, но они разнылись. Тоже захотели. И решили все-таки и им разрешить. Начало октября, но погода почти летняя. Часто светит солнце. На пару дней могут и сходить. С опытным инструктором, конечно. Вот как раз сегодня отряд из пятнадцати советских девочек в поход ушел. С ночевкой. А меня не отпустили с ними. Хотя девчонок тоже охраняют.

После ужина я умылась, пожелала Алеше спокойной ночи и отправилась к себе в спальню. Алеша на втором этаже спит, ему там больше понравилось. Перед тем как улечься в постель, щелкнула переключателем, переведя звонки на телефоны из кабинета в спальню. Для экстренной связи. Пока, правда, в спальню мне еще ни разу не звонили, но мало ли что. Как неудобно без считалок! Из машины вовсе нельзя позвонить никуда. Правда, в моей машине радиостанция есть. Но это немного не то.

Еще раз взглянула на полочку с тройкой телефонов и легла. Два телефона без дисков для набора номера, а один обычный, с диском. Который с диском, тот просто к берлинской телефонной сети подключен. Один из бездисковых соединяет меня с моим дежурным начальником охраны. Ну а третий, с серебряным орлом, понятно, прямая связь с Гитлером.

Все, выключаем свет и спать. Завтра с утра опять партию золота в будущее передавать стану. Большая партия, целых двадцать три тонны. Чего там за нее продали, пока не знаю. Вот завтра и спрошу Гитлера. Ну, все-все. Сплю уже.

Но в середине ночи меня неожиданно разбудил телефонный звонок. Включаю ночник. На часах – начало пятого. Это кто там меня будит? Оп… Звонит телефон с орлом. Гитлер? В четыре часа ночи? У него там, что ли, война началась новая?..

Глава 17

– …Существует ли угроза их жизни, товарищ Штирлиц?

– Товарищ Сталин, я не знаю. Информация неполная. Врачи обследуют их и делают все возможное для спасения. Пока с уверенностью можно только сказать, что это было отравление мышьяком.

– Товарищ Штирлиц, а вы уверены, что это не спланированная акция?

– Товарищ Сталин, я совершенно уверена в том, что это была именно спланированная акция. Отравить сразу четырнадцать человек, да еще так сильно, можно только намеренно. Но я со всей ответственностью заявляю, что Гитлер к этой акции непричастен. Будет проведено самое тщательное расследование. Собственно, оно уже идет.

– Это очень неприятный инцидент, товарищ Штирлиц. Советские дети, девочки, отравлены на территории Германии. Очень неприятный инцидент. Я хотел бы оперативно получать информацию о ходе этого вашего «расследования».

– Товарищ Сталин, я имею полномочия от имени Рейхсканцлера Германии официально попросить вас о помощи в расследовании. Конечно, криминальная полиция Берлина сделает все возможное, но если ей в помощь придадут группу советских следователей, то руководство Германии будет благодарно СССР за это.

– Я понял вас, товарищ Штирлиц. После нашего разговора я отдам распоряжение. Думаю, сегодня к вечеру особая группа следователей из Московского уголовного розыска будет уже в Берлине. Надеюсь, препятствий в расследовании им чинить не станут?

– У них будут особые полномочия, товарищ Сталин. В случае любых затруднений они могут позвонить мне. Я постараюсь помочь. Еще раз подчеркиваю, это совершенно точно не было согласовано с Гитлером, уж я бы знала. И если виновных найдут…

– КОГДА виновных найдут, товарищ Штирлиц…

– Простите. Разумеется. Когда виновных найдут, они будут наказаны со всей возможной суровостью. Невзирая на занимаемые ими должности.

– Но я хотел бы, чтобы виновных именно нашли, а не назначили. В данном случае это очень важно, товарищ Штирлиц.

– Я передам ваше пожелание Гитлеру, товарищ Сталин. Надеюсь, на немецких детях, гостящих в Москве, этот инцидент никак не скажется?

– Нет. Дети не виноваты. Но их охрану мы на всякий случай усилим.

– Спасибо, товарищ Сталин. У меня все.

– А у меня нет. Раз уж вы позвонили, то я хочу задать вам один вопрос.

– Да, товарищ Сталин.

– Вы ведь в курсе, что у нас проводились командно-штабные учения совместно с немецкой стороной?

– Конечно, товарищ Сталин.

– И чем закончились эти учения?

– На севере фронт стабилизировался по Неману. Форсировать его немцы так и не смогли. Западный фронт после окружения и уничтожения сувалкинской группировки противника, пользуясь численным превосходством в танках, начал наступление по направлениям на Варшаву и на Данциг. На южном направлении Красная армия остановила немцев практически на линии государственной границы. К концу сентября Павлов вышел к Варшаве, под угрозой Данциг и Краков. Существует вероятность окружения всей группы армий «Север». Полное поражение Германии.

– Вот именно. А что вы дали мне? Что это за «История Великой Отечественной»? У меня складывается впечатление, что это какая-то грандиозная мистификация. Почему в вашей версии советские войска потерпели такое сокрушительное поражение, а?

– Товарищ Сталин, а техника, что мы вам передаем, это тоже мистификация? А координаты месторождений полезных ископаемых – мистификация? А технология промышленного производства пенициллина – мистификация?

– Успокойтесь, товарищ Штирлиц. Но, согласитесь, странно выглядит, когда в вашей истории на шестой день войны немецкие войска вошли в Минск, а у нас на учениях Красная армия на четвертый день войны захватила Сувалки и Люблин. Почему?

– Откуда я знаю, товарищ Сталин? Я же не генерал. Воевали на бумаге, в кабинетах. Как выяснилось, реальная война сильно отличается от штабных учений. И потом, вспомните польскую и французскую кампании немцев. А ведь до сентября 39-го года польская армия считалась сильнее немецкой. И такой разгром.

– Рабоче-крестьянская Красная армия, товарищ Штирлиц, кое-чем отличается от армий загнивающих буржуазных государств.

– И именно поэтому мы в конце концов победили.

– Все-таки, товарищ Штирлиц, вы ведь много читали об этой войне. Во всяком случае, больше, чем я. В чем причина таких обидных неудач?

– Официальная версия – внезапность нападения и абсолютное господство немцев в воздухе.

– Откуда могло взяться это господство в воздухе? По количеству самолетов в западных округах у нас заметный перевес над люфтваффе. Да и внезапность была очень относительной. Мы готовились к войне. Больше того, в ночь на 22 июня в войска ушла директива о переходе к боевой готовности.

– Я знаю. Но не все успели ее получить. А те, кто получил, не всегда адекватно на нее реагировали.

– Вы сказали, что внезапность нападения – официальная версия разгрома. Есть еще и неофициальная?

– Их масса, товарищ Сталин.

– Назовите самую распространенную.

– Общий хаос. Потеря управления. На всех уровнях. Дивизии теряли связь с полками и, соответственно, управление ими. Армии – с дивизиями. Фронты – с армиями. Бывали случаи, когда даже ставка теряла связь с фронтами. Товарищ Павлов показал, что фронтом он командовать может. При условии, что сохранит управление этим фронтом. А как дела у нас с управлением? Что будет, если диверсанты нарушат проводную связь? Не превратится ли фронт в разрозненные неуправляемые группы вооруженных людей?

– В частях есть радиостанции.

– Товарищ Сталин, наличие радиостанций и наличие радиосвязи – разные вещи, согласитесь. Вы уверены, что в войсках действительно умеют ими пользоваться? В боевой обстановке. Кроме того, возможно, потеря управления – причина не единственная и даже не главная. Мне случалось читать обоснования и иных причин разгрома.

– Приведите пример.

– Общая слабость среднего и низшего командного состава. Начиная от командира полка и ниже. Даже слабо обученный экипаж танка на морально устаревшей и частично неисправной машине остается ограниченно боеспособным. При наличии командира, который поставит понятную, реально выполнимую и не самоубийственную задачу. Но, повторяю, единого мнения о причинах катастрофы Красной армии в приграничных сражениях в наше время нет. Возможно, действовал целый комплекс причин. Мне случалось читать совершенно дикие и нелепые объяснения.

– Каково самое нелепое?

– Красная армия готовилась напасть первой. Войска к обороне были не готовы. Или вот еще. Предательство Павлова, который сознательно подставил округ под удар, саботировав или переврав приказы из Москвы.

– Я понял вашу мысль, товарищ Штирлиц. Можно не продолжать. И что вы предлагаете? На основании знаний из будущего.

– Вот если бы тут был мой брат Петька, товарищ Сталин, то он сейчас загрузил бы вас советами и рекомендациями. Но я – это не он. Мой совет – узнайте реальное, истинное состояние дел в армии. Особенно в плане сохранения управляемости и адекватности командиров. Что будет, если командир полка потеряет связь с начальством и соседями, а приказ из красного пакета в сложившейся оперативной обстановке выполнить будет невозможно? Что он сделает? Самостоятельно, своей властью, а? Решения же принимайте сами. Пошлите в войска проверяющего с широкими полномочиями. Но обязательно непредвзятого. У которого будет цель не кого-то утопить или поднять, а именно узнать правду.

– Хорошо, товарищ Штирлиц. И кого вы предлагаете в качестве такого вот «проверяющего»?

– Откуда же я знаю, товарищ Сталин? Вам виднее. Нужен честный человек, которому вы доверяете.

– И тем не менее. Я хотел бы услышать ваше личное мнение. На основании послезнания. Кто?

– Раз вы так ставите вопрос, то… Я достаточно много читала о вашем времени. И из прочитанных книг у меня сложилось впечатление, что конкретно для этой работы больше всего подошел бы товарищ Мехлис. Что-то строить, созидать он органически неспособен. Но разрушить, найти и вскрыть недостатки – это к нему. Пошлите Мехлиса, товарищ Сталин. Такое вот у меня мнение.

– Спасибо, товарищ Штирлиц. Я подумаю над вашими словами. И еще. Прошу вас в неофициальной обстановке, наедине, передать господину Гитлеру, что руководству СССР не слишком нравится вся эта возня вблизи южных границ. Мы обратились к шаху Пехлеви с просьбой пропустить советские войска на территорию Ирана. Во исполнение договора от 1921 года. К сожалению, шах ответил нам отказом. Есть мнение, что в Иране вскоре может начаться социалистическая революция. И СССР не исключает возможности рассмотреть обращение революционного правительства Ирана с просьбой о вводе в их страну советских войск. С Великобританией СССР не связан никакими союзническими обязательствами, поэтому как-либо поддерживать иракскую группировку англичан Советский Союз не планирует. В свою очередь, мы ожидаем, что Германия, как стратегический союзник СССР, не станет каким-либо образом вмешиваться во внутренние дела Ирана. Вы все поняли, товарищ Штирлиц?

– Да, товарищ Сталин, поняла. Я сегодня же передам ваши слова Гитлеру.

– До свидания, товарищ Штирлиц. И желаю выздоровления нашим девочкам.

– Я тоже желаю этого, товарищ Сталин. До свидания…

Фух, даже ухо запотело! Полчаса со Сталиным по телефону разговаривала. За окном светает. Утро.

Отравили. Какая-то тварь отравила мышьяком наших девчонок. Из пятнадцати отравились четырнадцать. По-видимому, отравлено было молоко, которое вечером привезли девчонкам с ближайшей фермы. Единственная девочка, отравления не получившая, не любит молоко. Потому она и пить его не стала. Точно так же не отравился инструктор, с которым дети ходили в поход. Он тоже не любит молоко.

На случай каких-либо экстренных ситуаций у инструктора была с собой сигнальная ракетница. Поэтому сопровождавшая отряд особая группа берлинских полицейских пришла на помощь очень быстро. Это и спасло девочек. В той группе на всякий случай был и врач, который сразу диагностировал мышьяковое отравление.

Первую помощь пострадавшим оказали на месте, и сейчас их везут в Берлин, в госпиталь. Естественно, об инциденте доложили по команде. Поскольку случай совершенно вопиющий, грозящий самыми серьезными международными последствиями, информация о нем очень быстро дошла до Гитлера. Ну а уже тот разбудил меня в середине ночи и попросил доложить о случившемся товарищу Сталину. Считает, что у меня это получится лучше, чем у него.

Доложила. Вроде бы успешно. Про следователей из Москвы мне тоже Гитлер сказал. Конечно, крипо помощь вовсе не нужна. Толку от сотрудников МУРа, скорее всего, не будет никакого. Они же по-любому местные условия знают хуже берлинских коллег. Но пусть приезжают. Пусть видят, что в данном случае расследование будет вестись со всей возможной тщательностью.

На всякий случай я и 2028-й попросила помочь в расследовании. Вот оттуда помощь может оказаться куда как полезнее. Наверняка ведь у них там есть какие-нибудь технические штучки, облегчающие работу следователя. Пока ответа из будущего нет. Местное время Москвы-2028 отстает от времени Берлина-1941 примерно на четыре часа. И раз у нас тут сейчас шесть утра, то там, соответственно, два часа ночи. Что-то решить в это время непросто. Да и Петьку привезти нужно, он же не сидит постоянно около этого окна. Ему тоже спать иногда нужно. И своя собственная жизнь у него есть.

О, легок на помине! Привезли его. На меня очередная бумажка упала. Да, оперативно там работают. Несмотря на ночь, мой вопрос рассмотрели и решили. Положительно решили. Будет помощь в расследовании. Я сама стану следователем, во как там решили! Разумеется, сама по себе фиг я чего смогу расследовать. Не умею я. По книжкам про Шерлока Холмса тяжело, знаете ли, научиться этой профессии. Меня будут вести.

То есть настоящий следователь (а то и не один) устроится у окна надо мной и станет периодически сбрасывать мне инструкции. А я буду тут его воплощением. Но все окружающие следователем должны считать меня. Поэтому мне нужны особые полномочия. Конечно, у меня есть бумага от Гитлера. Но она как бы не особо подходит. Права устраивать обыски, проводить задержания и допросы эта бумага не дает. Так что мне понадобится еще одна бумага.

И протянув руку, я подняла трубку телефона спецсвязи. Соедините меня с Гейдрихом. С начальником РСХА я пока еще не общалась, но он входил в число посвященных и знал правду обо мне. Думаю, проблем не будет. И по фигу, что всего шесть утра. Меня вон вообще в четыре разбудили. И ему хватит спать. Пора браться за дело!

Глава 18

Ну, наконец-то нормальная кровать! Как же я устала, кто бы знал! Последние три дня я спала только на заднем сиденье автомобиля, во время движения. Вымоталась так, что забыла даже выставить Алешку из своей спальни, прямо при нем раздеваться и начала. А когда он густо покраснел, пожелал мне спокойной ночи и торопливо выскочил в коридор, я еще минуты три стояла со своей юбкой в руках и тупо пялилась на закрытую дверь, недоумевая, отчего он так быстро убежал.

Сапоги снимать страшно. Под мышками-то воняет ужасно, а что внутри сапог происходит, боюсь себе и представить. Вообще, форма вся провоняла. Я больше двух суток не снимала ее. И сапоги тоже двое суток не снимала. За все время следствия я лишь однажды, в самом начале, ненадолго переодевалась в свою форму Союза девушек. Так мне из Москвы велели сделать перед тем, как я приступила к допросу малолетней крестьянской девчонки. А то формы СС она могла испугаться.

Фу… Ну и вонища! А носки-то… Бе, какая мерзость! На выброс, однозначно. И ночевать в одной спальне с этими бывшими носками я не желаю. Брезгливо взяв двумя пальчиками то, что еще два дня назад было носками, я приоткрыла дверь и вышвырнула их в коридор. Бедные, бедные мои ноги. Помыться бы. Но сил нет еще и мыться. Спать хочу. Так что я кое-как сдираю с себя всю одежду, сваливаю ее в углу в кучу, напяливаю ночную рубашку и падаю в постель. Плевать, что я вся вонючая. Перестелют мне постель завтра. И рубашку постирают.

Оказывается, следователь – профессия совсем неинтересная, зато нудная и утомительная. И как это у Конан Дойла получилось так увлекательно написать про Шерлока Холмса? У меня ничего даже близко похожего не было. Допросы, обыски, бесконечные переезды с места на место. Причем логику управлявших мной следователей я совершенно не понимала. Почему допросить нужно именно этого крестьянина, а не того? Почему дровяной сарай подвергся самому тщательному обыску (собственно, тот сарай вовсе разобрали на отдельные доски и даже всю землю под ним перекопали), а в дом мне и заходить не понадобилось?

Конечно, я не одна колесила по пригородам Берлина. Помимо охраны со мной еще и особая группа гестаповцев ездила и один советский милиционер из Москвы-41. Кстати, я ошибалась, когда предполагала, что расследованием займется криминальная полиция. Ничего подобного! Дело вело гестапо. Подумав немного, я поняла, что иначе и быть не могло. Ведь дело-то явно политическое.

Расследование было на контроле у шефа гестапо Генриха Мюллера. Да-да, того самого «папаши Мюллера», героя многочисленных анекдотов. Я с ним познакомилась. Знаете, в фильме «Семнадцать мгновений» он совсем не похож на себя. И рассказывать анекдоты про настоящего Мюллера как-то вот ну совершенно не хочется.

Меня Мюллер всерьез не воспринимал абсолютно. Что и неудивительно. И помощников мне он выделил только по прямому приказу Гейдриха. Причем наверняка приставил ко мне самых никчемных и ни на что больше не пригодных. Думал, это блажь такая у взбалмошной девчонки, с которой его начальник просто на всякий случай не хочет портить отношения. Мюллер даже попросил меня поменьше путаться под ногами у настоящих следователей.

Впрочем, мое расследование достаточно быстро пошло совсем не так, как шло у гестапо. Так, например, эти «настоящие следователи» фермерскую дочку допрашивать вовсе не стали. А я на эту пятилетнюю Марию два часа потратила. Даже специально ради нее переодевалась, чтобы не пугать видом формы СС. Почему я допрашивала ее, да еще и так долго, понятия не имею. И вопросы какие-то дурацкие мне скинули. Зачем в Москве-2028 понадобились сведения о количестве крыс на ферме, местах их обитания и о способах борьбы с ними – выше моего понимания.

Как я и думала, расследование мне пришлось вести с использованием оборудования будущего. Защищаться от такого тут еще не могли. Просто не знали, от чего нужно защищаться. Четыре раза я обследовала различные помещения с помощью небольшого, с ладонь, прибора, закрепленного на конце метровой алюминиевой палки. Не знаю, что это такое. Может, анализатор запахов или еще какая хрень. Я выставляла всех из помещения, мне сбрасывали в окно эту фиговину на палочке, и я начинала медленно водить ею над полом, около стен и даже под потолком. Ничего при этом не происходило. Внешне фиговина вела себя совершенно пассивно. Ни огоньков никаких, ни звуков. Вообще ничего. А после того как стены, пол и потолок были обследованы, фиговину я отдавала обратно в будущее. И минут через пять на меня падала очередная инструкция. Я давала команду толпе сопровождающих, мы запрыгивали в машины и ехали по новому адресу.

Вернее, так было трижды. То есть первые три адреса, как я поняла, оказались пустышками. А вот в четвертый раз я кое-что нашла. После обследования комнаты этой фиговиной мне не скинули указание двигаться дальше. Наоборот, приказали вскрыть в той комнате пол и даже показали конкретную доску, которую следует отодрать.

Я свистнула своим помощникам, и гестаповцы минут за пять доску отодрали. И нашли. Тайник мы нашли. Во-первых, деньги. Много. Больше ста двадцати тысяч рейхсмарок. Настоящие, не фальшивые. В моей группе эксперт был, он это точно определил. Во-вторых, законсервированный радиопередатчик. Но самое главное – несколько десятков рукописных и машинописных листов с какой-то нечитаемой абракадаброй. И вот эти-то листы Москву-2028 как раз и заинтересовали. По-моему, я именно их искала.

Я снова вытолкала всех из комнаты, передала пачку листов в окно, а потом минут десять ковырялась в своем носу, дожидаясь, пока в будущем сделают копии. Когда мне вернули оригиналы, я запустила сподвижников обратно и спросила у старшего, что это мы такое нашли. В ответ получила утверждение, что нашли мы, в сущности, совершенно бесполезную вещь. То есть там, безусловно, что-то важное. Но прочесть это, увы и ах, невозможно. Этот шифр вскрыть нереально.

Нереально? Посмотрим-посмотрим. Это вам тут нереально. А товарищи из КГБ-2028 очень даже могут попытаться. С их-то опытом и вычислительными мощностями. Потом я два часа, как дура набитая, сидела на стуле и пила кофе без сахара. Четыре чашки успела выдуть. Чтобы не заснуть. Нельзя спать. Наконец, на меня свалилась очередная инструкция. По-видимому, таинственные листы в будущем расшифровали. Иначе я свои дальнейшие действия объяснить не могу.

Мы вернулись в Берлин. Для начала по моему указанию проехали по улице Тирпицуфер. Когда проезжали мимо штаб-квартиры Абвера, я открыла окошко своей машины и выбросила на тротуар недоеденный кусочек булочки. Некрасиво, конечно. Но такую инструкцию я получила из Москвы. Булочка была местная, не из будущего. А вот тех трех тараканов, что на том куске булочки сидели, скинули мне через окно. Разумеется, тараканы не настоящие. Живые организмы в окно не проходят, это мы давно выяснили. Но внешне это чудо шпионской техники от настоящих рыжих тараканов отличить было невозможно. Они даже усами шевелить могли!

Проехав с полквартала, командую остановиться. Водителя я уже заранее проинструктировала. У моей машины колесо прокололось. Какое? Да не важно какое. Сам выбери и замени. Неторопливо. Надо отдать водителю должное, мой странный приказ он воспринял совершенно без удивления. С истинно тевтонской невозмутимостью вылез и принялся менять правое переднее колесо. Причем делал все очень основательно и неспешно, как я его и просила. Охрана оцепила мою машину, направляя немногочисленных прохожих в обход, моя свита из гестапо помогала работающему водителю ценными советами, а я сидела внутри машины и читала томик стихов Гете.

Минут пятнадцать спустя переплет моей книжки тихонько пискнул. Это сигнал. Я так понимаю, шпионские тараканы слишком мелкие, потому нормальные мозги в них всунуть не получилось. Ими управлять нужно. Вот моя книжка ими и управляла. То-то она какой-то тяжелой мне показалась. Что-то ей в переплет вмонтировали. Загадочную книжку я вернула обратно в будущее и сказала водителю, что не фига там копаться, поехали уже. Тот за пару минут ремонт завершил, вытер руки тряпкой, и мы покатили дальше.

А потом был самый удивительный допрос. Я к тому времени уже полтора десятка допросов провела. Но такого еще не было. По-видимому, следователи в Москве-2028 застряли. Мне пришлось целый спектакль разыграть.

Сценарий этого спектакля мне, понятно, сочинили в будущем. Чтобы не терять времени, прямо из машины позвонила Гитлеру. Да, забыла сказать, у меня теперь есть своя собственная связь с ним. После начала этого кризиса мне из будущего скинули две э-э-э… такие хреновины. Вроде недоделанной считалки. Думаю, это такие рации. Потому что они могли связываться одна с другой. Сотовой связи тут нет, спутников нет, но хреновины отлично устанавливали связь и сами по себе. Мне обещали, что связь они могут уверенно держать на расстоянии до 50 километров. А при благоприятных условиях даже и до 80. И совершенно безопасно. Подслушать их с технологиями 41-го невозможно.

Обе хреновины были именными. Одну я привязала к себе, а вторую настроила на Гитлера. Кроме нас с ним, никто воспользоваться ими не мог. Все-таки наши из будущего фашистам не доверяют и не хотят отдавать им такую полезную вещь. Сами же немцы по образцу их, понятно, повторить не сумеют никак. Даже если и разберут на детали. Кстати, именно поэтому зарядные устройства для этих связных хреновин передали мне такие странные. Вероятно, что-то из блока питания можно было воспроизвести и в 41-м году. Поэтому штатные мне не дали, а сделали явно специально, с использованием технологий первой половины XX века. Как я догадалась? Очень просто. Ну не может быть в 2028 году блоков питания такого небольшого прибора, выполненных в виде деревянного ящика с железными ручками и весом около семи килограммов. Мне два таких ящика дали. Первый я чуть не уронила, не ожидала, что он такой тяжелый. Хорошо хоть возить с собой эти ящики не нужно. В спящем режиме хреновины три недели должны заряд держать.

Извините, я отвлеклась. Значит, позвонила я Гитлеру из машины и попросила помочь. А то мне самой некогда телефон искать. Гитлер пообещал приказать. Так что к тому времени, как мой кортеж прибыл к зданию гестапо на Принц-Альбрехтштрассе, несколько отобранных кандидатов уже меня ждали.

Нужного мне персонажа я выбрала быстро. Это был здоровенный, ростом за два метра, штурмбаннфюрер с совершенно зверской рожей. У него еще и шрам через все лицо тянулся. Видимо, когда-то его здорово ножом обработали. Непонятно, как это у него глаз уцелел.

Я быстренько обрисовала своему зверовидному помощнику задачу, и мы поехали домой к намеченной жертве. А пока ехали, по дороге я с Клаусом (так этого штурмбаннфюрера звали) зубрила роль. Мне очень подробно описали, что именно и как я должна делать. Будем разыгрывать сценку про «доброго» и «злого» следователя.

Конечно, прием старый и заезженный. Даже для 41-го старый. К тому же наш подозреваемый имел чин майора и работал в Абвере, занимая там совсем не маленькую должность. Он не мог не знать про этот прием. Но у нас в Москве следствие вел какой-то очень талантливый следователь. Он решил рискнуть. Правда, внес в спектакль с допросом некоторые неожиданные штрихи. «Злым» следователем буду я.

Именно поэтому на роль «доброго» следователя я выбрала такое чудовище, как Клаус. На его фоне я буду смотреться очень колоритно. Допрос происходил следующим образом.

Жертва сидела привязанной к стулу в собственном кабинете. Клаус, изображая из себя «доброго» следователя, сидел за столом, рычал, корчил рожи и зверским голосом задавал по заранее заготовленному вопроснику вопросы. Я же молча стояла у окна, рассматривала через стекло дождь на улице и иногда бросалась короткими фразами типа «Подробнее!» или «Кто еще?».

На мне было черное кожаное офицерское пальто, которое я не только не сняла, но даже и не расстегнула в помещении. На голове – офицерская фуражка. На боку кобура с «вальтером». Обычно я так не одеваюсь. Да и пистолет я не ношу, поскольку пользоваться им не умею совершенно. Но сейчас надела кобуру. Это все психолог из Москвы придумал. Все мое поведение во время допроса было заранее расписано. Так я и стояла, засунув свою левую руку в карман пальто, а в правой у меня была сигарета.

Необходимость курить целых сорок минут без перерыва напрягала меня сильнее всего. Но это было непременным условием. Москва настаивала на том, что так надо. Ну, надо – значит, надо. И я одну за другой курила сигареты, пуская дым в открытую форточку. Конечно, я не затягивалась, просто набирала дым в рот и выпускала его. Но все равно ощущения очень мерзкие. Такой гадкий дым у этих сигарет!

Майор-жертва смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Он, несомненно, знал обо мне. Не мог он не знать о дочери Гитлера, пусть и непризнанной. Но видел он меня впервые. И я ему тут сразу такую кучу своих странностей продемонстрировала. Во-первых, штурмбаннфюрер, который откровенно лебезит перед роттенфюрером. Во-вторых, фуражка. Роттенфюреру не положено, а мне наплевать, я ношу. В-третьих, кобура с пистолетом. На невысокой четырнадцатилетней девчонке выглядит странно. Ну и, самое главное, сигареты!

Мало того, что офицерам СС в рабочее время курить строго воспрещалось, так я же еще и девчонка! Я едва-едва достигла того возраста, когда тебя перестают считать подростком и начинают считать девушкой. И курю! Никого не стесняясь и наплевав на все запреты. Хотя в Рейхе, с подачи Гитлера, борьба с курением ведется весьма активно.

Майор много чего рассказал нам. Только все не по делу. Москва осталась недовольна. Когда вопросы в вопроснике закончились, я вышла в соседнюю комнату, и мне там сбросили новые инструкции. Прочитав, что именно меня просят сделать, сначала не поверила собственным глазам. Вот это? Гадость какая. Разумеется, я отказалась. То есть попыталась отказаться. Но мне это не удалось.

В ответ меня обозвали слюнтяйкой и чистоплюйкой. На кону тысячи, если не миллионы жизней и, возможно, судьба всего мира. А я тут строю из себя неизвестно что. Нда. Действительно, хороший психолог сидит там у окна. Нечего мне ему возразить. Испытывая отвращение к самой себе, я вернулась в кабинет майора.

Дальше была вторая серия допроса. Клаус задавал вопросы по новому вопроснику, я опять курила у окна, а привязанный к стулу майор врал. То, что он врет, чувствовала даже я. В указанном мне месте допроса я остановила Клауса, подошла к майору и нежно сказала ему, что не верю. Потом достала из внутреннего кармана своего пальто небольшой кожаный чехольчик, расстегнула его и вынула крохотные маникюрные ножницы. А затем, ласково улыбнувшись, тихим спокойным голосом попросила Клауса снять с майора штаны. И вот тут того проняло!

По-моему, профессиональный палач с набором инструментов не смог бы так сильно испугать этого майора, как ласковая девочка с маникюрными ножницами в руках. Фантазия у майора явно богатая. Я ведь ни слова не сказала о том, что именно собираюсь сделать своими ножницами. Майор сам все придумал. И заговорил даже раньше, чем Клаус успел расстегнуть у него на штанах ремень…

…Перевернулась в постели на шестой бок. Блин, да что ж такое-то? Так спать хотела, думала, упаду в кровать и сразу засну. А вот и ни фига. Не спится. Запах еще этот. Черт, нужно было помыться! Воняет от меня совершенно гнусно. Встать, что ли? Не, кочегар все равно уже погасил свою печку. Нормальной горячей воды нет. Хотя такой грязнуле, как я, и чуть теплая подойдет. Все лучше, чем так, как сейчас. Но вставать все равно лень.

Завтра с утра умоюсь и поеду к Гитлеру. Гейдрих тоже обещал быть. Расследование завершено. Не знаю только, чем оно там завершилось. Ага, вот так вот. Следователь, который вел расследование, сам не знает, кого он разоблачил.

Нет, конкретного исполнителя я знаю. Его-то мы быстро нашли. Он уже арестован. Это работник с той самой фермы, откуда девчонкам молоко привезли. С первого взгляда все выглядит так, будто это было бытовое преступление. Работник что-то там не поделил с хозяином, вот и отравил ему молоко крысиным ядом. Предполагалось, что кувшин с этим молоком употребит семья хозяина фермы. Дурость несусветная. Ведь все равно разоблачили бы его. Но этот работник был, мягко говоря, не вполне адекватен. А если своими именами вещи называть, так он вообще-то просто слабоумным был. Вот и не просчитал последствия. А то, что молоко досталось нашим девчонкам, – чистая случайность. Во всяком случае, так это выглядело. Однако ни в гестапо, ни в КГБ-2028 в такую случайность не поверили. И все равно стали копать дальше.

Когда я сегодня, то есть уже вчера, вечером привезла Гейдриху результаты своих изысканий, у него как раз был на приеме Мюллер. Мы все любезно поздоровались, Мюллер одарил меня милой и приветливой улыбкой людоеда, а Гейдрих сказал, что я опоздала. Гестапо всех разоблачило раньше меня.

Не, чего я зря старалась, что ли? Трое суток не спала. Так что я все равно сдала Гейдриху все три пухлые папки и обе катушки магнитофонной пленки. Вот честно, не знаю я, что там в этих папках. Это же в Москве-2028 все собирали и печатали. А я это даже и не читала. И что на катушках с пленкой записано, тоже не знаю. Предполагаю только, что на пленке записано что-то, имеющее отношение к Абверу. Так как мне из Москвы еще раз приказали проехать мимо их штаб-квартиры с книгой Гете в руках. Не иначе тараканы собранную информацию сливали. На этот раз, правда, останавливаться мне не было необходимости. Просто мимо проехали – и все. Книга пискнула.

А Мюллер весь такой довольный-довольный сидит. В лужу он меня посадил. Раньше справился. Да ну тебя в баню! Ты сам небось дрых ночами, а я по всяким чердакам да подвалам лазила. И вообще, я устала, провоняла и хочу спать. Быстро попрощалась и свалила. Спать хочу. Голова вообще не соображает ничего.

А теперь почему я не сплю? Сейчас-то можно. И кровать есть, и одеяло. Даже подушка есть, роскошь немыслимая. Помыться бы еще. Тьфу! Утром помоюсь. Спи уже! Ладно. Хорошо. Поворачиваюсь на седьмой бок и засыпаю… Сплю…

…Да чтоб ты заржавел! Ну дадут мне поспать или нет? Вот только, казалось бы, заснула – телефонный звонок. Опять. Зараза! Включила ночник. Гитлер, что ли, снова? Не, ни фига. Звонит телефон начальника охраны. А у этого-то что случилось? На часах половина пятого. Снимаю трубку:

– Штирлиц.

– Фрейлейн Штирлиц, по берлинскому радио передают срочное сообщение.

– Ну и что?

– Думаю, вам лучше послушать это самой.

– Что там случилось?

– Фрейлейн Штирлиц, вы лучше сами послушайте, а то можете не поверить.

– Это настолько срочно? До утра не терпит?

– Боюсь, что не терпит.

– Хорошо, спасибо.

Черт бы их побрал! Опять у них что-то произошло. Вскочив с кровати, я, как была, в одной ночной рубашке бегу в кабинет, а там включаю радиоприемник. И слышу оттуда голос Мартина Бормана:

«…теснее сплотить свои ряды. Германия понесла невосполнимую утрату. Немецкая нация никогда не забудет своего великого фюрера, так много сделавшего на благо собственного народа. Великий вождь нации, предательски убитый трусливым выстрелом в спину, навсегда останется в наших сердцах…»

Чего? Гитлера убили? Ой! Мама!

Хватаю трубку телефона прямой связи с Гитлером. Тишина. Нет связи. Гиммлеру позвонить? Не, лучше Геббельсу. Но и телефон спецсвязи тоже молчит. Обычный городской телефон? Тишина в трубке. Мне перерезали связь?

Тут электрический свет у меня над головой мигнул и пропал. Оп. И электричество кончилось.

На фоне всего этого я как-то совершенно не удивилась, когда услышала за окном звуки отдаленных взрывов…

Глава 19

– Алешка, отвернись!

– Э-э-э… А куда? Тут очень тесно.

– Тьфу. Осел. Тогда глаза закрой. И не подсматривай! Пообещай, что не станешь подсматривать. Мне переодеться нужно.

– Честное пионерское, не буду подсматривать.

– Ладно. Верю. Вы тоже все глаза закройте! – Последняя моя фраза адресована охранникам, и потому я произношу ее по-немецки.

Ну, вроде глаза все закрыли. В Алешке-то я уверена. За то время, что он гостит у меня, я достаточно хорошо узнала его. При всех его недостатках мальчишка обладал невероятной, прямо-таки болезненной честностью. «Пусть рухнет весь мир, но восторжествует справедливость» – это как раз про него сказано. А вот в том, что за мной через прикрытые веки не станет наблюдать моя охрана, я как раз и не уверена.

Впрочем, какая разница! Они все мужики здоровые и наверняка женатые. Девчонок, что ли, голых не видели? Пусть это на их совести останется, если подглядывать станут. А переодеться нужно срочно. У нас тут октябрь месяц уже. И сидеть в одной ночной рубашке на голое тело и в тапочках на босу ногу совсем неуютно. Тем более крыши нет. В дыру на потолке ветер так и задувает. Не понимаю, почему крышу не сделали. Вес, что ли, снизить хотели?

Я быстро снимаю через голову свою ночнушку, натягиваю белье, чулки, блузку, юбку. А потом и пальто осеннее. Шапку. Во, совсем другое дело! Сейчас согреюсь. Все, ребята, можно открывать глаза. Я готова. Мы так быстро сваливали из моего домика, что одеться там я не успела. Вот и пришлось это на ходу делать, во время движения. Хорошо хоть успела схватить в охапку свою форму Союза девушек и пальто. А то так и ехала бы в ночной рубашке. Кстати, а куда мы едем? Хороший вопрос. Хотя погони вроде бы нет. Что радует.

А теперь обо всем по порядку. Когда я установила, что связи ни с кем, кроме начальника охраны, у меня нет, то сначала растерялась. Гитлер убит. Связи нет. А со стороны КПП слышны явные звуки боя. Пулеметные очереди и взрывы. Блин, а ведь это за мной. И меня сейчас в лучшем случае возьмут в плен. Причем неизвестно кто. Чего делать?

Где-то в подвале затарахтел мотор, и свет в комнате снова загорелся. По-видимому, кто-то из охраны запустил аварийный генератор. Точно знаю, что генератор в подвале стоит. Просто на всякий случай. Вот и пригодился. А как только электропитание восстановилось, связная хреновина из будущего, которая заряжалась в углу на своем уродливом зарядном устройстве, тихонько пискнула, показывая, что зарядка ее аккумуляторов продолжается.

Так. Телефонной связи нет. А эта хреновина работает? Может, Борман все врет и Гитлер совсем не убит? Ну-ка, я попробую. Быстро хватаю хреновину, даю ей опознать мой палец, а затем жму на кнопку вызова. Ну! НУ!!!

Ни фига. Не отвечает. Похоже, правда, убит. Не врет Борман. Прождав две минуты и так и не получив ответа, даю отбой. А бой на КПП не стихает. И взрывы вроде стали чаще. И какие-то другие. Относительно редко случаются тяжелые солидные «БУБУХ» и гораздо чаще – несерьезные на их фоне жидкие «Бабац!!». Да еще и пулеметы стреляют.

И тут связная хреновина в моей руке дернулась и заверещала сигналом вызова. Неужели жив? Отвечаю и подношу к уху. Живой! Живой, курилка!! Черт, кто бы мог подумать, что я так обрадуюсь тому, что Гитлера НЕ убили! Что там случилось? Почему не отвечал мне?

Так. Гитлер – осел. Нет, не так. Он не осел. Это я ослица. Сначала он долго не мог найти на хреновине место, куда нужно прикладывать для опознания палец. Наконец нашел. Но забыл, что нужно сделать для приема входящего вызова. Вот и не мог мне ответить. К счастью, Гитлер смог вспомнить, как можно вызвать меня со своей стороны. И это я во всем виновата. Человек ведь уже в возрасте. Тем более никогда ранее со считалками дела не имел. Он ведь даже старинных мобильников не видел ни разу. А я ему объяснила все тяп-ляп, быстро-быстро. Это у нас, в 2028 году, считалками даже старенькие бабушки пользоваться умеют. Им моего объяснения было бы достаточно. А здесь мне следовало объяснить получше. Кое-как я повторила Гитлеру процедуру приема входящего звонка. Вроде понял. В крайнем случае будет сам мне перезванивать. Это он теперь умеет. Так что там произошло у него? В него стреляли?

Оказывается, да. Стреляли. И не раз. Один телохранитель убит, еще один ранен. Но охрана сработала четко, сам Гитлер не пострадал. Пока не пострадал, потому что его все еще пытаются убить. Оно и понятно. Сейчас у покушавшихся на него нет иного выхода, кроме как только добить.

А где он сейчас и когда к нему придет помощь? Вот с помощью все, оказывается, туго. Помощи не ожидается. Некому помогать. Борман объявил на весь мир, что Гитлер мертв. Теперь осталось лишь привести объективную реальность в соответствие с его словами. Связи у Гитлера никакой ни с кем нет. Кроме меня. Он совсем забыл про эту хреновину для связи. Хорошо, что я сама ему позвонила и напомнила. Так все-таки где он находится?

Где? Ох! Гитлер с остатками личной охраны блокирован в подвале Рейхсканцелярии. Его успели увести туда. Там был резервный командный пункт. Только вот очень мало их осталось. Всего девятнадцать человек, считая самого фюрера. И двое из них – раненые. Они успели захватить арсенал. Оказывается, был там и такой на всякий случай. И генераторную захватили. Так что электричество у них есть. Оружие тоже есть. Собственно, пулеметов у них больше, чем стрелков. Даже если Гитлер лично стрелять станет. А патронов вообще горы. Есть и гранаты. Связи вот только нет никакой. От комнаты связи их отрезали. Также нет ни еды, ни воды. Впрочем, это как раз и не важно. Раньше, чем недостаток воды станет серьезно сказываться, кризис, так или иначе, разрешится.

В целом, по словам Гитлера, состояние стабильное. Они хорошо укрепились. Подвал Рейхсканцелярии специально проектировали так, чтобы удобно было обороняться. Там был какой-то очень длинный коридор, и они держали его ярко освещенным парой прожекторов и под прицелом полудюжины пулеметных стволов. Имея в виду, что по тревоге очень быстро их может поддержать еще десяток пулеметов.

Конечно, в апреле 45-го наших солдат, желающих побыстрее додавить фашистскую гадину, это ни на минуту не остановило бы. Особенно если бы они знали, что там прячется сам Гитлер. Завалили бы коридор трупами, но прошли бы. Там же фюрер! Желание впиться зубами в глотку этой сволочи было превыше страха смерти. Но это в апреле 45-го моего мира. А тут у нас октябрь 41-го, и Рейх с Советским Союзом не воюет.

Я поинтересовалась у Гитлера, не опасается ли он штурма. Говорит, что штурма пока не предвидится. Вообще, среди атаковавших его Гитлер видел только старших офицеров в чине не ниже майора. А так там даже и генералы были. По-видимому, о том, что Гитлер все еще жив, знает только очень узкий круг ограниченных лиц. Посвящать в это рядовых заговорщики не желали. Им очень трудно было бы объяснить, почему нужно стрелять в любимого фюрера.

Ну а старшие офицеры совершенно не горели желанием идти по узкому коридору в штыковую атаку на десяток пулеметов. Забросать гранатами не получалось – слишком коридор длинный. Артиллерию, даже самого мелкого калибра, протащить в подвал нереально. Единственный вариант быстрого штурма – резко выпрыгнуть из-за угла с пулеметом и открыть огонь по обороняющимся. Только вот сделать это мог исключительно самоубийца. Шансов выжить у него не было. Зато второму было бы проще. Наверное, советские бойцы в 45-м так бы и поступили. Но заговорщики затеяли всю эту кутерьму вовсе не с целью задавить Гитлера. Мысль о таком беспримерном подвиге их головы не посещала. Они, похоже, вообще начали только из-за боязни за собственные жизни. Что-то там нарыли либо я, либо Мюллер. И они об этом узнали.

Сейчас Гитлер опасался лишь газовой атаки либо огнеметов. Но и то и другое было только у вермахта. А вот как раз офицеров вермахта среди заговорщиков и не наблюдалось. Там были замечены только руководящие сотрудники криминальной полиции Берлина, а также Абвера. И объяснить, для чего нужен огнемет в Рейхсканцелярии, – это еще нужно постараться.

Пока Гитлер рассказывал мне все это, я сняла трубку телефона связи с моим начальником охраны. Что там у него происходит? Одним ухом я слушала Гитлера, а другим – начальника охраны. Оказывается, на нас напали неизвестные силами до двух батальонов. И у них есть два танка, бороться с которыми моей охране совершенно нечем. Самое тяжелое оружие, что есть у нас, – это минометный взвод. Но против танков он выглядит весьма уныло.

Я прижала руками друг к дружке связную хреновину и телефонную трубку и дала послушать начальнику охраны живой голос Гитлера. А что, это ведь тоже связь! После этого начальник охраны невероятно воодушевился и заявил, что приказ фюрера будет исполнен. Охрана будет драться до последней возможности. Мне же он порекомендовал не тормозить и быстрее сваливать.

Да, сваливать. И такой вариант тоже был предусмотрен. Экстренная эвакуация. К моему домику ведет одна единственная дорога. И у ворот идет бой. Как же мне сваливать? А вот есть и еще вариант! Специально для этой цели около моего домика построен старый амбар. То есть это он выглядит старым и заброшенным. На самом деле внутри стоит вполне себе исправный и надежный бронетранспортер. Его дважды в неделю по ночам даже заводят. Просто так, прогреть.

Вот в этот-то бронетранспортер я и погрузилась с дежурной шестеркой своей охраны и с Алешкой. Алешу, пока я болтала с Гитлером, успели разбудить, а бронетранспортер – завести и вывести на улицу. Алеша даже оделся, так долго я копалась. А я вот одеться не успела. Звуки стрельбы слышны все ближе. Теперь я слышу уже не только взрывы и пулеметные очереди, но даже и автоматные. По-видимому, через КПП штурмующие, кто бы они ни были, прорвались. Сейчас они будут тут. И я хватаю в охапку форму Союза девушек и в одной ночной рубашке и в тапочках бегу к спасительному бронетранспортеру.

Да, единственная дорога к домику перекрыта. Кругом лес. Ну и что? В этом лесу специально сделан проход. Обычный автомобиль не пройдет. А вот наш восьмиколесный БТР – очень даже способен. Он ломится вперед, подминая под себя кусты. Не останавливаясь, таранит деревянный забор. Через пару сотен метров – еще один забор. А вот дальше – аккуратнее. И я, и все мужики вокруг меня замерли. Стараемся не мешать водителю. Одно его неловкое движение, и мы улетим в космос. Он ведь сам ни разу тут не ездил и ведет машину исключительно по карте. Конечно, проход в минном поле оставлен достаточно широким. Но мы едем только по карте, да еще и в темноте.

Самое опасное – повороты. Три поворота в проходе. Но водитель у нас классный. Мы прошли! И только когда наш броневичок выбрался на шоссе, я смогла вздохнуть относительно спокойно. Вырвались. И сразу поняла, что замерзла. Тем более что здорово вспотела, пока мы по минному полю ехали. Теперь моя ночная рубашка мокрая, и мне дико холодно. Вот и пришлось переодеваться прямо перед мордами полудюжины мужиков. Надеюсь, что они не подсматривали.

Отлично. Но мне-то чего сейчас делать? Опять позвонила Гитлеру. У него пока все без изменений. Он предложил мне связаться с Гиммлером. Если части СС выступят против заговорщиков, то долго тем не продержаться. Конечно, если заговор не поддержит вермахт. А вот если поддержит… то все кисло.

Ага, позвонить Гиммлеру. А как? Я всегда с ним по спецсвязи говорила. А кто меня к спецсвязи подпустит сейчас? Моя бумага от Гитлера теперь, после его объявленной смерти, почти ничего не стоит. И связь мне доступна лишь обычная, городская.

Конечно, у Гиммлера и городской телефон имеется. Но его номер я на память не помнила. Спросила Гитлера. Тот тоже не помнил – так же, как я, по спецсвязи разговаривал все время. А кому я могу позвонить? Кто поможет? Геринг сейчас во Франции. Геббельс? А что Геббельс? У него в подчинении нет никаких воинских подразделений. Он не помощник. Гейдрих убит. Это Гитлер сам сказал. Его труп до сих пор лежит в том коридоре, что охрана Гитлера простреливает. Гейдрих не успел. И кто остается?

Да, собственно, выбор и невелик. Я вообще никаких городских телефонов не помню. Только домашний телефон Ютты Рюдигер смогла вспомнить. И еще телефон Артура Аксмана знаю. А больше – никаких. Но как тут гитлерюгенд поможет? Войска нужны. Танки.

Погоди-погоди. Какие войска? Какие танки? Да, заговорщиков относительно немного. Но это немного тех, кто знает о том, что Гитлер жив. Наверняка же Рейхсканцелярия оцеплена простыми полицейскими, которым что-то наврали. И если придут танки СС, то полицейские станут защищаться. А там, глядишь, и вермахт подключится. Черт, это же гражданская война! Блин.

И что делать? Не звать же на помощь вместо СС гитлерюгенд! Разумеется, гитлерюгенд тут никак не поможет. Гитлерюгенд не поможет… Гитлерюгенд не поможет?.. Черт! Черт! Черт! Ну конечно, гитлерюгенд!!

Так, мне срочно нужен телефон. Эй, водитель, поворачивай к станции! Там телефон есть…

Глава 20

– …Лейтенант, скажите, для чего вам нужна голова?

– Э-э-э…

– Позвольте, дайте я сама угадаю. Для ношения форменного головного убора, верно?

– Так, я…

– А еще вы в нее едите, да?

– Фрейлейн Штирлиц, я…

– Что Штирлиц? Подумать головой немного можно?

– Но у меня приказ.

– Приказ? Приказ убить меня?

– Нет. Охранять любой ценой. До последней возможности.

– Вот и охраняйте. Поймите же, лейтенант, ваше присутствие рядом со мной только увеличивает опасность. Вы ведь никак не сможете защитить меня.

– Но…

– Все, лейтенант, это не обсуждается. Вы с вашими людьми остаетесь тут. Это приказ.

– Возьмите с собой хотя бы пистолет, фрейлейн Штирлиц!

– Идиот. Какой пистолет? Ни в коем случае! Мы – мирные дети!

Блин! Ну неужели все мужики такие тупые? Сейчас нельзя, никак нельзя давить силой. Если попытаемся надавить, все может вспыхнуть. Люди же считают Гитлера мертвым. Все очень неустойчиво. Нужно осторожно, нежно. Лаской. Только лаской. И никакого оружия.

Я даже Артура Аксмана не беру с собой. И Ютту не беру. Они слишком взрослые. Не пойдет. Идут только лишь пимпфы и девчонки из Юнгмедельбунда. А у старших другая задача. Гитлер – жив! Борман – лжец! Вот это они и должны донести до как можно большего числа берлинцев. Мне не доступны никакие средства массовой информации – ни радио, ни газеты, ни даже находящееся в зачаточном состоянии телевидение. Но слухи-то распространять я могу! Если каждый из парней гитлерюгенда донесет мое сообщение до трех своих друзей, а каждый из них еще до трех и так далее, то… очень скоро весь Берлин будет знать правду.

Все, дальше ждать нельзя. Вперед! Пусть отставшие догоняют. И мы пошли.

Нас не так уж и много. Всего около трехсот человек. Трехсот детей от 10 до 14 лет. Это все, что Ютта и Артур смогли собрать в столь ранний час. В основном это те ребята, у кого дома есть телефон. Их можно было быстро оповестить. Не очень стройной колонной под неумелый барабанный бой мы движемся в сторону Рейхсканцелярии. А впереди, рядом со мной, в красном галстуке на шее, с пионерским значком на груди и в нарукавной повязке со свастикой гордо вышагивает наш знаменосец – Алеша Никонов. Он несет флаг гитлерюгенда Берлина…

…Раннее утро. Автомобилей почти нет, а те, что есть, аккуратно огибают нашу колонну. Нас же становится все больше и больше. Прямо во время движения к нам присоединяются новые мальчишки и девчонки. Да и взрослые берлинцы тоже. Взрослые неорганизованы, идут по тротуарам рыхлой толпой. Но их уже достаточно много. Гитлер – жив!! Эта новость передается из уст в уста. Откуда они знают? Ха! Я на минутку забежала в подъезд какого-то дома, и мне из будущего скинули милицейский мегафон. С заряженными аккумуляторами. И я иду по улице во главе колонны и довожу до всех окружающих правду. Когда мы вышли на бульвар Унтер-ден-Линден, я командую запевать. И дальше мы идем, уже распевая гимн гитлерюгенда:

Ленивое солнце не слепит глаза,

В лесах – щебетанье птах,

Но скоро над ними пройдет гроза,

Ведь завтра – в моих руках!

И вот – поворот на Вильгельмштрассе. Мы почти пришли. Наша колонна во время пути сильно разрослась. Теперь нас тут уже как бы и не тысяча человек. Только детей, я имею в виду. А взрослых, пожалуй, еще и побольше будет. Хоть и идут они вроде как сами по себе, не с нами. А вот автомобили совсем попадаться перестали. Вильгельмштрассе впереди перекрыто полицией.

Вот листья златые – их Рейн несет

В спокойных своих волнах…

А слава нас где-то, я верю, ждет!

Ведь завтра – в моих руках!

А Алешка бестолковый. По-немецки ни бельмеса не понимает, гимна не знает, подпевать не может ни фига, но общее настроение уловил, остаться в стороне не желает. Потому он громко и фальшиво орет у меня над ухом по-русски:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы – пионеры, дети рабочих!

Близится эра светлых годов,

Клич пионеров: «Всегда будь готов!»

Мы все ближе и ближе подходим к полицейскому оцеплению. Вижу, полицейские как-то неуверенно дергаются и оглядываются назад. Вероятно, данный случай предусмотрен не был, и они не знают, что им делать с колонной детей.

Тем временем пимпфы сами собой выдвигаются вперед, и наш строй становится очень сильно похож на тевтонскую «свинью». Мальчишки сцепляются руками. На острие клина – самые рослые. Сзади – девчонки. А я со своим мегафоном оказываюсь в середине строя. Рядом со мной – четверо барабанщиков. Алешка со знаменем тоже тут. Продолжает орать:

Радостным шагом с песней веселой

Мы выступаем за комсомолом!

Близится эра светлых годов,

Клич пионеров: «Всегда будь готов!»

И вот наш клин достиг оцепления. Небольшая заминка, но на слова мы не реагируем, а остановить нас силой полицейские не могут. Да, каждый из них сильнее любого ребенка, но нас тут сотни, а полицейских в цепи – от силы пара десятков. Вероятно, нас можно было бы отпугнуть силой оружия. Но полицейские – тоже люди. Нормальные, обычные люди. Стрелять в детей, в немецких детей, они не могут. Да тут и взрослых горожан собралось уже порядочно. Если полицейские начнут стрелять в детей, те порвут их.

И лепет младенца, и пенье пчел,

И солнце на небесах

Мне шепчут: «Вставай же! Твой час пришел!

Ведь завтра – в твоих руках!»

Вдруг я слышу, как сзади кто-то подхватывает Алешкин ор. Оборачиваюсь. Точно, еще один наш, в красном галстуке.

По-моему, тот самый мальчишка, что тогда на вокзале наступил бестолковому Алешке на ногу. И он тоже тут, с нами! А на правом фланге потягивает еще один мальчишечий голос:

Мы поднимаем красное знамя,

Дети рабочих, смело за нами!

Близится эра светлых годов,

Клич пионеров: «Всегда будь готов!»

Вот мы почти перед парадным входом в Рейхсканцелярию. Гитлер совсем рядом, где-то в подвале. Я не прекращаю орать в мегафон о том, что Гитлер жив, что он сидит в подвале и что предатели Рейха и партии прямо сейчас пытаются его убить. Вижу, многих простых полицейских мои слова смутили. Нас уже никто не старается остановить. Наоборот, даже часть оцепления присоединилась к нам и движется вместе с колонной. А пимпфы продолжают петь гимн:

О Родина, Родина, близится час

Для нас, для детей твоих!

Когда же прогнется весь мир под нас?

Ведь завтра – в руках моих!

Откуда-то, не то со второго, не то с третьего этажа, ударил пулемет. Вокруг меня падают мальчишки. Споткнулся Алешка, и знамя со свастикой оседает на землю. А я…

Удар. Больно. Темнота…

Глава 21

– …мои самые искренние соболезнования, товарищ Штирлиц.

– Спасибо, товарищ Сталин. Мне очень жаль его.

– А свою награду он заслужил. Причем даже дважды. Судя по тому, что вы рассказали мне. Уверен, в вашем варианте истории его не наградили исключительно потому, что о его подвиге не узнал никто из руководства СССР.

– Возможно. Тогда было много таких безвестных героев.

– Не сомневаюсь в этом. Есть мнение присвоить школе, где он учился, имя Героя Советского Союза Алексея Никонова.

– Спасибо, товарищ Сталин. Думаю, ему было бы приятно.

– Угрозы вашей жизни точно нет, товарищ Штирлиц?

– Нет-нет. Все уже нормально. Мне и вставать вчера разрешили. И газеты я читаю. Столько событий!

– Газеты – это хорошо. Это правильно. Вам нужно быть в курсе того, что происходит в мире. Советские газеты вы тоже читаете?

– Конечно, товарищ Сталин. А неделю назад нашу прессу разрешили свободно распространять по всему Рейху. Правда, пока только в оригинале, на русском языке.

– Я знаю. И уже подготавливаются мощности для издания советских газет в переводе на немецкий язык. Думаю, через пару недель мы начнем их печатать.

– И все-таки, товарищ Сталин, ну как же так? Почему именно он? Его имя у нас – синоним зла, грязи и предательства.

– Это у вас. Товарищ Штирлиц, у нас он не совершил никаких преступлений перед советским народом. Во всяком случае, таких, о которых мы бы знали. И он – опытный и талантливый советский полководец. Что вас смущает?

– Его фамилия. Хочется плюнуть при одном ее упоминании.

– Товарищ Штирлиц, у меня есть одна знакомая девочка. Так она плотно сотрудничает с неким господином Гитлером, которого вы, помнится, когда-то называли кровавым маньяком и тираном. А недавно та девочка даже спасла его, рискуя собственной жизнью. При этом она считает себя пионеркой, преданным борцом за дело Ленина. Вам напомнить, как зовут эту девочку?

– Не нужно. Простите, товарищ Сталин. Я не права. Это просто рефлекс. Реакция на фамилию. Мне на свастики долго плеваться хотелось. Теперь привыкла.

– Хорошо, что вы понимаете это, товарищ Штирлиц. У нас тут совсем другая История. Не та, что была у вас. Мне после того вашего марша гитлерюгенда перевели его гимн. Отличная песня. И эта фраза в конце каждого куплета: «Ведь завтра – в моих руках!» Гениально. Как минимум не хуже нашего гимна пионеров. Мы сами пишем Историю, товарищ Штирлиц.

– Я знаю, товарищ Сталин. Постараюсь впредь держать себя в руках и так вот сразу не нападать на людей только из-за их фамилии и из-за того, что они совершили в моем мире.

– Надеюсь на это. Еще раз поздравляю вас с днем рождения, товарищ Штирлиц. И желаю вам скорейшего выздоровления. До свидания.

– До свидания, товарищ Сталин… – И я кладу на рычаг телефонную трубку.

У меня сегодня день рождения. Мне 14 лет исполнилось. Официально. По документам я родилась 17 ноября 1927 года. Это Петька настоял на такой дате. Вообще, я сама, когда на пальцах высчитывала, у меня получался день рождения недели на три раньше. Где-то в последних числах октября. Но Петька хочет, чтобы мой день рождения был именно 17 ноября. Так и не поняла, почему. Хотя Петька делал какие-то толстые (с его точки зрения) намеки. Какая-то там девочка, с которой что-то не то случилось, не то не случилось. В общем, бред какой-то нес. Что еще за девочка у него завелась? Я не стала разбираться в этом, плюнула и согласилась с тем, что теперь у меня день рождения 17 ноября. Пусть, раз Петьке так хочется. Тем более что ошибся он в нужную сторону. Я буду считаться моложе своего реального возраста на три недели. Как говорится, пустячок, но приятно.

Подарков мне надарили кучу. В основном – одежду. Товарищ Сталин прислал соболью шубу. Интересно, где я здесь ходить в ней буду? Зима тут совсем не такая, как в Москве. В Норвегию если только съездить. Геббельс сережки с бриллиантами подарил. Мюллер тоже заходил, принес мне парабеллум с дарственной надписью от гестапо. Я сразу книжку «12 стульев» вспомнила. «Будем отстреливаться. Я дам вам парабеллум!» Кстати, отношения с Мюллером у меня наладились. Он меня зауважал. Посадить в лужу он меня не смог. Это еще неизвестно, кто кого в лужу посадил – он меня или я его. А самый оригинальный подарок преподнес мне Гитлер. Он подарил мне… меня.

Утром Гитлер пришел и сказал, что он вообще-то художник. И хочет написать эпическое полотно. Как минимум два на три метра размером. Меня он хочет написать. И просит ему позировать. В обнаженном виде. Потому что я вся такая красивая. Наверное, выражение лица в этот момент у меня было достаточно красноречивым. Гитлер не выдержал и расхохотался. Пошутил он. Шутник, блин! А то я уж незнамо чего про него подумала. Портрет мой он ведь уже написал. Но только до пояса и в одежде. В форме Союза девушек. Этот портрет Гитлер мне и подарил.

Надо же. Не пожалел времени. Честно говоря, качество так себе. Я хоть в живописи особо и не разбираюсь, но во многих музеях была. Картин видела тысячи. И эта – не очень. Но все равно стоит бешеных денег. Тут уже не качество самой картины играет роль, а имя ее автора. Полотно кисти Гитлера – это офигенно круто.

А еще я теперь дочь фюрера. Он меня официально удочерил. Хотя для всей страны это – политический маневр. То есть все знают, что я и так биологическая дочь Гитлера. Но он это признавать не хочет, и меня обозвали дочерью старого, геройски погибшего, партийного товарища. Типа Гитлер такой хитрый ход сделал – удочерил свою собственную дочь. Приличия соблюдены.

Сегодня 17 ноября, мой номинальный день рождения. За окном темнеет. Делать нечего совершенно. Спать уже не лезет никак. Выспалась на всю жизнь, похоже. Только и делаю, что сплю. Тогда, на Вильгельмштрассе, меня довольно тяжело ранило.

Из будущего помочь мне ничем не могли. Лекарства сюда не проходили, это мы давно выяснили. Единственное, что они сделали, – это скачали с сервера нашей районной поликлиники мою медицинскую карту, перевели ее на немецкий, заменили все даты и переписали от руки чернилами. В таком виде эту карту сюда и скинули. Возможно, как-то местным врачам это и помогло. Хотя две недели я без сознания все равно провалялась.

Ну, та пуля, что в левую руку попала, – это несерьезно. Даже кость не задета. Я уже достаточно свободно этой рукой пользуюсь. А вот вторая пуля вошла мне в грудь и пробила правое легкое. Хорошо, не застряла, навылет прошла. А то еще и резали бы меня. Но по сравнению с Алешкой мне повезло. Жалко Алешку. Его убили.

Хотя стреляли в нас недолго. Тот полковник, что от отчаяния открыл огонь, даже половины ленты расстрелять не успел. Как только началась стрельба по детям, вся полиция на площади немедленно перешла на нашу сторону. И три десятка винтовок с улицы быстро этот пулемет подавили. А минут через десять подошли грузовики с эсэсовцами. Аксман, как я его и просила, дошел до Гиммлера и донес ему мою версию событий. Обошлось почти без стрельбы. Рядовые после моих слов и так были в сомнениях, не дурят ли их. Лишь старшие офицеры, которым нечего было терять, немного постреляли. Но их было мало. Собственно, большинство из них разоружили их же собственные подчиненные.

Алешке вот только не повезло. По-видимому, тот полковник с пулеметом как раз по флагу и целился. А ведь Алешка и был знаменосцем. Мне же за компанию досталось. Я рядом стояла. Кроме Алешки, погибли еще шестеро мальчишек. И полтора десятка ранили. Там ведь тесно было. Расстояние небольшое, а дети мелкие. Потому одна пуля могла сразу трех-четырех поразить.

Москва и Берлин долго препирались, выясняя, где именно нужно хоронить Алешку. Гитлер хотел похоронить его на площади Александерплатц и воздвигнуть на его могиле монументальный памятник. Но, как ни крути, Алешка – гражданин СССР. И родители его в Москве живут. Потому хоронить договорились все же в Москве, на Новодевичьем кладбище. Риббентроп смог отстоять лишь право Рейха взять на себя все расходы по транспортировке тела и похоронам. Также могильная плита для Алешки была изготовлена в Берлине.

Видела я фотографию этой плиты. Кстати, ее внешний вид, как художник, утверждал лично Гитлер. Гранитная плита. Наверху – барельеф Алеши. Под ним рядом – пятиконечная звезда и свастика. Ниже – обе его посмертные награды. Звезда Героя Советского Союза и Рыцарский крест Железного креста. Надпись на плите на двух языках – по-русски и по-немецки. А тело Алеши в Москву сопровождал специальный отряд из трех десятков пимпфов. Тех, что шли тогда рядом с ним, в одном строю. Они и на похоронах присутствовали.

Кризис окончился. Блин, Гитлеру ведь давали материалы о покушении на него в 44-м! А он не внял. Выводов никаких не сделал. Все те же знакомые фамилии. Они все равно выползли! Людвиг Бек, Ганс Остер, Артур Небе. И адмирал Канарис вместе с ними. Это главные. А вот с Борманом пока непонятно. Утверждает, что его самого обманули, а так он весь фюреру предан. Врет? Да черт его знает! Пока живой, под домашним арестом сидит. Остальных же на рояльных струнах повесили. Брр. Но Гитлер сказал, что веревки они недостойны. Жестоко? Возможно. Но наши ничуть не лучше. Урода Власова в 46-м тоже на рояльной струне повесили.

В смысле, это он у нас был уродом. А тут… Товарищ Сталин хорошо поддел меня. Я сама-то с кем общаюсь каждый день, а? И Андрей Андреевич Власов – генерал-майор РККА. Кавалер ордена Ленина. И это он сейчас командует у нас 1-м Иранским фронтом. Очень успешно командует, кстати. Власовцы вот-вот соединятся со 2-м Иранским фронтом под командованием Рокоссовского, а там и Тегеран займут. У них там революция началась, как товарищ Сталин и обещал.

Революция. Ага. Я, конечно, блондинка и пионерка. Но не дура. Полтора десятка бузотеров с парой неисправных винтовок на всех – это их «революционная армия». Единственной задачей этих ребят было – спрятаться и не отсвечивать, ожидая, когда советские танки придут на помощь «свободолюбивым иранским трудящимся, стонущим под гнетом жестокой монархии». Так в советских газетах писали. Ну, танки и пришли. Быстро пришли.

Мир окончательно сошел с ума. Все встало с ног на голову. И здесь теперь слово «власовец» – вовсе не ругательство, как было у нас. Тут это вполне уважаемые люди. Ближайшая аналогия в нашем мире – слово «афганец». Деда Миша у меня тоже «афганец».

Да, кризис завершился. Если не считать казненных и военных, погибших в перестрелках, то он унес жизни шестерых берлинских пимпфов, Алеши Никонова и еще одной нашей советской девочки. Тани Лисицыной. Той самой, что приезжала в гости к Геббельсу. Она была самой младшей в группе девочек и очень любила молоко. Потому и выпила его больше, чем другие. Ее организм не выдержал.

Я сама не слышала выступление Геббельса по радио, так как валялась в то время без сознания. Но мне рассказали, что Геббельс превзошел самого себя. Он говорил больше двух часов, а в конце даже расплакался в прямом эфире. Может, и специально, конечно, но все равно. Впечатление от его речи у народа было огромное.

Геббельс сам, лично, летал в Москву сопровождать гроб с Таней. И присутствовал на похоронах вместе со своей дочерью Хельгой. И вместе с Хельгой хотел вернуться в Берлин. Но не смог. Уже в аэропорту произошел неожиданный инцидент. Таня была единственным ребенком у своих родителей, и они очень сильно переживали ее гибель. А Хельга Геббельс успела привязаться к ним и не смогла бросить их в такой момент. Опасалась, что они могут что-то сделать с собой, если оставить их одних. Прямо в аэропорту Хельга отказалась лететь в Берлин и заявила, что должна задержаться в Москве. Ведь у Геббельса есть еще пять детей, а у Лисицыных никого больше нет. В общем, Хельгу оставили еще на две недели.

Совсем стемнело уже. Спать, что ли, лечь? Да ну. Надоело. И так сплю все время. Жалко, считалок нет. Почитала бы что-нибудь. А тут только бумажные книги есть. Их читать неудобно. Во-первых, тяжелые. Во-вторых, свет нужно включать. Я же в темноте люблю читать. А страницы бумажных книг светиться не умеют. О-хо-хо!

Оп. Гитлер пришел. Опять? Чего? Кино смотреть? Что-то интересное? Правда, что ли? Ладно, давай кино смотреть. Все равно делать нечего.

В мою комнату вносят портативный кинопроектор, а на стене напротив моей кровати эсэсовцы развешивают экран. Все готово. Я поудобнее устраиваюсь на подушках, в комнате гасят свет, и оператор включает свой аппарат. Что это Гитлер показать мне хочет?

Звучит знакомая мелодия, и на экране я вижу заставку передачи «Die Deutsche Wochenschau». Чего за фигня? Номера выпуска нет. Вместо номера – надпись: «Октябрь 1941, специальный выпуск». Что же это такое?

Дальше – еще интереснее. Конкретно этот выпуск ведет не Гарри Гизе. За кадром я слышу знакомый голос самого Йозефа Геббельса. Тот сам, лично, комментирует. На экране – пески пустыни. Сахара, как поясняет Геббельс. Германский гений. Величие арийского духа. Невероятное и непобедимое чудо-оружие. Устоять невозможно!

Так, я не поняла. Это что еще за вундервафлю они тут изобрели, пока я в отключке валялась?..

Глава 22

Снимали явно с низко летящего самолета. Бронированный гигант то и дело скрывался в облаке разрывов, но все равно, внешне не поврежденный, постоянно выбирался из него и упрямо полз со скоростью среднего пешехода к линии фортов, пихая перед собой танковый минный трал и периодически постреливая из своего монструозного орудия главного калибра. Ползущие следом за ним четыре штурмовых орудия время от времени высовывались из-за спины своего могучего родственника и разряжали пушки куда-то в сторону противника.

Да, красиво. Талантливо сняли. Операторы – молодцы. Я все равно остаюсь при своем собственном мнении по поводу «маусов». Во многом оно совпадает с мнением Гудериана. Я так же, как он, считаю, что это полное убожество. И тем большее уважение вызывает у меня Роммель, который смог найти достойное применение этому, на мой взгляд, совершенно бесполезному аппарату.

Спецвыпуск «Die Deutsche Wochenschau» заканчивается картиной награждения победителей. Шесть человек экипажа «берлина» стоят перед своим танком, а Роммель лично пожимает каждому из них по очереди руки. Сам «берлин» стоит за их спинами закопченной, почерневшей грудой железа. Весь иссеченный осколками, но так и не побежденный. Он своим ходом вернулся в тыл, расстреляв боекомплект. Ну а последними кадрами показаны погруженные на специальные многоколесные железнодорожные платформы «мюнхен» и «нюрнберг». Они тоже едут на войну.

Как мне сказал Гитлер, кадры этой эпической битвы «берлина» были сняты под Александрией в конце октября. А сейчас у нас уже середина ноября. Но Александрия так и не взята. Линию фортов прошли достаточно быстро, войска вступили в город и… застряли.

С середины сентября командующим британскими войсками в Египте назначен генерал-лейтенант Монтгомери. Прибыв в Александрию, он развил бурную деятельность и превратил весь город в одну огромную крепость. А Черчилль по радио заявил на весь мир, что Александрия не будет сдана ни при каких условиях. Удивительно, но это оказалось правдой. При равенстве в живой силе, паритете в воздухе и абсолютном превосходстве в артиллерии Монтгомери действительно остановил Роммеля. У немцев было подавляющее превосходство в танках и штурмовых орудиях, но на узких городских улочках они малоэффективны.

Гитлер, покряхтев, согласился со мной, что это все больше и больше становится похоже на Сталинград. Правда, окружить Роммеля, как Паулюса, британцам нечем. Но и Роммель не в силах сбросить их в море. В моем мире Сталинград, насколько мне известно, держался во многом благодаря могучей поддержке артиллерией с восточного берега Волги. Здесь с подобной задачей успешно справляется Royal Navy. Александрия наполовину лежит в руинах, но приблизиться к порту вермахт не может.

…Фильм закончился. Гитлер еще раз поздравил меня с днем рождения, попрощался и свалил. Уже совсем стемнело. Я зажгла над кроватью лампу, а Марта принесла мне свежие сегодняшние газеты. Советские. Советские всегда лишь к вечеру доставляют. Чего новенького пишут?

Так, Власов вышел к окраинам Тегерана. Шах по радио обратился к Великобритании с просьбой ввести в Иран английские войска. Угу, откуда они их возьмут, интересно. Все, что можно было вывести из Ирака, уже в Александрии или на пути к ней. Если только из Индии. Но сомнительно, что Британия после недавнего конфуза рискнет обострять отношения с СССР. Эти отношения и без того сейчас весьма натянуты. Отозванный в Москву «для консультации» товарищ Майский до сих пор еще не вернулся в Лондон.

Что за конфуз? Помните, кто отравил наших девчонок молоком? Слабоумный поляк, работник фермы. А на самом деле беднягу подставили. Истинным отравителем оказался хозяин той самой фермы, с которым работник поругался. Тот сознательно пошел на конфликт со своим работником, хорошо зная о его душевной болезни. Кстати, работник вовсе не собирался травить семью своего хозяина насмерть. Крысиного яда в молоко он подсыпал совсем немного. Да и не так уж тот яд и опасен был для человека. А потом хозяин фермы «случайно» выбрал отравленный кувшин и сам отвез его нашим. Только пока он ехал, количество отравы в кувшине серьезно увеличилось, поскольку фермер, который отлично видел, сколько именно крысиного яда насыпано в кувшин, решил подстраховаться и на всякий случай добавил еще и мышьяка. Это-то и сыграло роковую роль в его судьбе.

Хозяин фермы был отвратительным химиком. Он и не предполагал, что по остаткам молока на стенках кувшина эксперты гестапо смогут определить, что молоко было отравлено дважды. А еще он был отвратительным отравителем и мышьяка насыпал слишком много, действуя по принципу «кашу маслом не испортишь». Вдвое меньшая доза убила бы всех. А так девочек слишком рано стало тошнить, и большая часть яда оказалась на земле.

Это все Мюллер раскопал. А при чем тут Британия, спросите вы. Сейчас расскажу. Фермера-отравителя я бы охарактеризовала как «дурак с инициативой». Идея с мышьяком была его собственной. Что и привело в итоге к международному скандалу. Прекрасный план провалился из-за этого идиота. Если бы мышьяка в молоке не было, происшествие действительно можно было бы признать несчастным случаем. А так гестапо быстро вывело на чистую воду глупого жадного фермера. Тот почти и не отпирался, когда ему показали найденную у него в доме жестяную баночку. Фермер был жаден настолько, что не потрудился даже избавиться от остатков мышьяка. А еще у него в доме на чердаке нашли сорок тысяч рейхсмарок. Сумму, совершенно запредельную для мелкого фермера.

Разоблаченный горе-отравитель немедленно во всем сознался и, спасаясь от петли, стал активно сотрудничать со следствием. Быстро вышли на человека, подкупившего фермера, а там уже Мюллер начал резвиться и за пару дней вскрыл целую сеть польских подпольщиков. Опять не видите следов Британии? Это потому, что я еще не все рассказала.

Задание отравить детей, детальный план операции и деньги на ее проведение подпольщики получили от некоего загадочного «доброжелателя». Кто он такой, поляки не знали, хотя это было уже не первое задание от него. Поскольку платил «доброжелатель» весьма щедро, подпольщики охотно сотрудничали с ним. Мюллер сильно подозревал, что речь идет о британском резиденте, но выйти на него он не мог. Никаких фактов причастности Британии к инциденту у него не было. Дело завершилось уничтожением действовавшей в Берлине и его окрестностях польской подпольной группы. В какой-то мере Мюллер действительно посадил меня в лужу. И отравителя, и подполье взял он. А наши из Москвы-2028, основываясь на своем «послезнании», изначально пошли по неверному пути. Отравление я раскрыть не смогла. Зато случайно раскрыла готовившееся покушение на Гитлера.

С самого начала Москва-2028 предполагала, что за отравлением стоит Абвер. Вот и начали копать в том направлении. Наткнувшись на заговор, предположили, что находятся на верном пути и оба дела впоследствии можно будет объединить в одно. Ну, с некоторой натяжкой можно считать, что так оно и случилось. Дело в том, что помимо руководства Абвера, крипо и нескольких крупных промышленников в заговоре участвовала и еще одна сторона. Тот самый «доброжелатель», что выступил организатором отравления.

Когда я принесла папки с нарытым материалом Гейдриху, тот, бегло ознакомившись с их содержимым, оставил Мюллера уточнять подробности, а сам метнулся к Гитлеру. Только вот Гейдриху было невдомек, что коварный враг притаился у него прямо под носом, и один из его секретарей – информатор Канариса. Едва Гейдрих уехал, его секретарь тут же позвонил Канарису и сообщил, что шеф отправился к Гитлеру за санкцией на арест руководителя Абвера. Медлить дальше было невозможно, и заговорщики выступили открыто. Терять им было нечего. Но то, что нормально подготовиться к покушению они не успели, сыграло с заговорщиками злую шутку. Заговор провалился. Адмирала Канариса все же повесили и в этом мире.

После разрешения кризиса, расследуя заговор, Мюллер изучал добытый мной во время моего расследования материал. И обнаружил в самой первой папке те самые зашифрованные листы, что я нашла в тайнике под полом. У гестапо же к этому времени был целый ворох перехваченных радиограмм из Лондона. Оказалось, что многие из этих радиограмм зашифрованы тем же шифром, что и текст на листах. Прочесть их раньше люди Мюллера не могли. Однако, имея на руках листы из тайника и их расшифровку из Москвы-2028, криптологи гестапо смогли расшифровать и перехваченные радиограммы. Какой подарок для Геббельса!

Тут-то и разразился скандал. Одна из этих радиограмм содержала указание при возможности совершить террористический акт против советских детей. А еще в трех были расписаны рекомендованные планы покушения. Помимо удавшегося, там еще был вариант покушения на наших мальчишек, а также план взрыва бомбы на берлинском вокзале во время отъезда детей в Москву. Отравление советских девочек было задумано в Лондоне. По личному указанию Гитлера расшифрованные тексты этих четырех радиограмм передали советскому послу в Германии.

Советские газеты много писали об этом «коварном и подлом ударе империалистов». Геббельс по радио воодушевленно поливал Англию грязью, а британскому послу в СССР вручили ноту протеста, отозвав при этом из Лондона в Москву советского посла. Черчилль, конечно, отбрехивался изо всех сил, утверждая, что все это подлая провокация. Но верили ему слабо. Когда же пару дней назад советский Балтийский флот почти в полном составе, включая линкоры, выполз из Финского залива в Балтийское море, министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден подал в отставку.

Ай! Неудачно повернулась в кровати. Рана на груди все еще болит. И под бинтами чешется. Загорать на пляже топлес мне теперь точно не светит. Слишком уродливый шрам останется. Более того. Доктор сказал, что когда у меня родится ребенок, то в моей правой груди молока, скорее всего, не будет. Либо, в лучшем случае, его там будет очень мало, а кормить правой грудью мне будет больно. Впрочем, до ребенка еще очень далеко. Одной мне его все равно завести точно никак не получится. Нужен помощник. На эту кандидатуру я, честно говоря, примеряла Петьку. Но теперь… Не знаю, что и делать. Я вовсе не уверена, что мне удастся вернуться обратно, к Петьке.

Ладно. Что-то я размечталась. А что еще интересного пишут в советских газетах? Ого! Советский Черноморский флот готовится посетить Варну с дружественным визитом по приглашению царя Бориса. А на фига? Оп! Стоп! Читаю внимательно.

Рост революционных настроений в Западной Армении? Справедливая борьба трудящихся против османского ига? Советский народ никак не может остаться в стороне? Так-так-так. Я хоть и блондинка, но читать между строк умею. Какое отношение имеет поход нашего Черноморского флота в Варну к революционной борьбе западных армян? Да никакого! Если, конечно, не принимать в расчет ту оговорку, что при мне сегодня случайно (?) допустил Гитлер. Он перебрасывает нашу (тьфу, фашистскую) 11-ю армию в Грецию. А на фига? Спросить сегодня я как-то не удосужилась. Завтра спрошу. Но что-то подсказывает мне, что это «жу-жу» неспроста. Мне кажется, пока я тут болела, Турцию под шумок тоже решили распилить.

Так, спать. Ой! Это еще что такое? На третьей странице «Правды». Командующий Западным особым военным округом генерал армии Павлов снят с должности и исключен из партии за «катастрофическое снижение обороноспособности округа». По ходатайству армейского комиссара 1-го ранга товарища Мехлиса военный трибунал Западного округа принял дело гражданина Павлова к особому рассмотрению. Новым командующим Западным особым военным округом назначен генерал армии товарищ Жуков. Нда. Доигрался все-таки Павлов со своими «бумажными» победами.

Ну, все-все. Теперь точно – спать. Завтра предстоит много работы. Я три недели почти провалялась. СССР-2028 авансом помощь предоставлял. Рейх нашим уже больше шестидесяти тонн золота должен. Завтра передавать будем. А сейчас – спать…

Глава 23

– …Эльза!

– Что «Эльза»? Откуда ненависть, говоришь? Почему я до сих пор не могу спокойно на этот твой «символ Солнца» смотреть? А давай-ка я расскажу тебе кое-что, а?

– Расскажи.

– Два года назад, ну, в том мире, я ездила с папой в Ленинград на экскурсию. И там мы заходили в музей Великой Отечественной. Знаешь, какой там самый страшный экспонат? Не фотографии полей сражений с сотнями сожженных танков на них, нет. И даже не нормы выдачи хлеба во время блокады. Там был большой стеклянный ящик. Очень большой. А в ящике – крошечные, с детскую ладонь размером, пластмассовые куколки. Сотни, даже тысячи. Некоторые – оплавленные или со следами копоти. Голые и лысые. Одежда у них сгнила, волосы отклеились, но сами куколки сохранились. Такие в Ленинграде продавались до войны. Наверное, и сейчас еще продаются. Их уже после снятия блокады насобирали на берегах Ладожского озера. Эвакуация. Детей пытались вывезти из умирающего от голода города по льду озера. В эвакуацию с собой ведь много не возьмешь. А эти куколки… они же совсем небольшие и легкие. И свои, любимые и родные. Вот дети и брали их. А теперь представь, сколько детей у нас лежит на дне Ладоги, если этих куколок насобирали огромный ящик! И это при том, что нашли наверняка не всех, многие дети ехали вовсе без этих куколок, а часть куколок осталась лежать на дне, в чемоданах. Но мы победили!! А что это значит? Это значит, что когда твои немцы эвакуировались из обреченного Кенигсберга, история наверняка повторилась зеркально. У нас это не афишируется, но я не сомневаюсь в том, что весной 45-го обезумевшие от горя отцы советских детей нарочно топили транспорты. И уже немецкие куколки всплывали со дна Балтики из разжавшихся мертвых пальцев немецких детей. Так было! Было!!

– Эльза! Прекрати истерику!

– Извини. Не сдержалась. Это страшно.

– Платок есть?

– Есть. Все-все. Не реву больше. Успокоилась. Так что ты хотел спросить?

– Почему тогда так вышло? Ведь и танки у нас лучше, и самолеты лучше, и солдаты опытные, и генералы умелые. Почему??

– Опять ты за свое? Не скажу. Вот.

– Эльза, я же обещал!

– Поверить Гитлеру? Ха-ха два раза!

– Эльза! Хватит ерничать!

– Извини. Но я не могу забыть то, что ты сделал с моей страной. Не могу.

– Я больше не буду.

– Кх… Не смеши так.

Блин, иду по лесу, болтаю с Гитлером. Он смешит меня. Дурдом на прогулке. Это сейчас ты весь такой беленький и пушистый, ага. Я тебя, считай, на самом краю удержала. А если бы не я? Да тебя за один только Аушвиц с дерьмом бы смешали и на ноль помножили. Помнишь, сколько людей ты там убил у нас?

– Евреев.

– Не важно. Так сколько?

– Более миллиона. Точное число неизвестно.

– Во, даже сосчитать не смогли. Действительно, хоть бы на Мадагаскар их отправил, что ли. Но не в газовые же камеры!

– Эльза, историю пишут победители. Делай скидку на это. И сними свои розовые очки. Я ведь вижу: ты как свастику увидишь – кривишься. А при слове «Сталин» вскидываешься и чуть ли не по стойке «смирно» становишься. Как будто он никогда не ошибался.

– Ну… может быть. На многие вещи я в последнее время стала смотреть совсем иначе. Я ведь сначала, когда попала сюда, думала, что очутилась в филиале ада. А тут, оказывается, тоже люди живут. И они даже считают, что живут совсем неплохо. Хотя, конечно, узники концлагерей со мной и не согласятся.

– Эльза! Где-то ведь нужно содержать преступников!

– Евреев, например.

– Не передергивай. Евреи содержатся в гетто. Это совсем не то. Конечно, кроме тех, кто действительно совершил преступление. Как ты не поймешь, лагерей смерти, о которых ты все говоришь, их тут нет! Строительство второй очереди Аушвица отменено. А первая очередь – это совсем небольшой трудовой лагерь. И к Мадагаскарскому плану мы еще вернемся. Теперь, когда появилась надежда на скорое окончание войны, можно и подождать, пока у нас освободятся Кригсмарине и мы сможем наконец-то избавиться от жидов и прочей гнили.

– Ох…

– И не вздыхай так. Евреев она жалеет. Осторожно, скользко! Лужа замерзла. Давай руку.

– Держи. Ай! Не дергай так!

– Прости. А если серьезно. Ты можешь ответить мне, почему я проиграл у вас?

– Слушай, ну откуда я знаю, а? Я ведь не историк. Я просто Петькиных альтернативок начиталась. А там какую только чушь не пишут. Кто во что горазд.

– Например, какую?

– Не скажу. Танки у него лучше, ага. «Тигры» особенно. Порше еще новую игрушку строит – «ягдтигр» называется. Офигенно круто.

– А с ним-то что не так? Великолепная машина.

– Гудериана спроси. Он тебе расскажет, как тремя взводами «троек» разделает под орех взвод «ягдтигров». При том, что «тройки» этих кабанов неспособны поразить даже в корму и в упор, а «ягдтигры» «троек» и в лоб будут бить вовсе с любой дистанции.

– Как это возможно?

– А так это. Нет, ты спроси, спроси. Уверена, Гудериан этих «ягдтигров» вообще в плен возьмет неповрежденными.

– Ладно, допустим, ты права. И что это меняет? Ведь Гудериан – мой генерал, а не советский. Почему я проиграл?

– Слушай, вот такой провокационный вопрос. У нас под Берлином развернуто шесть зенитных артиллерийских полков, верно? Какой полк самый плохой?

– 46-й, конечно. Вечно у них там все не так. То одно, то другое случается. Тот случай с коровой в столовой – вообще выдающийся. Я уже сказал Герингу, еще одно нарушение – и командира менять.

– А почему так? Почему этот полк самый плохой?

– Командир – идиот.

– Нда? А вот я так не думаю. Причина не в этом.

– А в чем же?

– Ты забыл одну важную вещь. Этот полк – ближе всего к моему дому.

– И что с того?

– А то, что я иногда, раз в неделю, а то и чаще, заезжаю туда. Просто так. По дороге.

– Ну и что? Ты, что ли, эту корову в столовую загоняла?

– Ты не понял. Командир ведь знает, что я заезжала. Но что я видела, он не знает. И на всякий случай докладывает правду.

– Постой! Ты хочешь сказать, что и в остальных зенитных полках то же самое?!

– Конечно, нет.

– Фух! А то я уж было подумал, что…

– В остальных полках все намного хуже. Командир 46-го знает, что ему, возможно, придется докладывать правду о состоянии дел в его полку. Вот и старается изо всех сил.

– А остальные?..

– Врут. Уверена, врут.

– Врут?!

– Стоп! Успокойся. Где ты других командиров возьмешь, если этих расстрелять? Другие еще хуже будут.

– Но…

– Знаешь, я немного читала о твоих последних неделях в моем мире. О том, как ты в апреле 45-го командовал несуществующими армиями, переставляя флажки на карте. Жалкое зрелище, честно говоря. Топлива нет. Тяжелое вооружение почти все утеряно. Дефицит боеприпасов. Огромные потери. Дезертирство. Моральное разложение. А ты этой армии ставишь задачу, как будто это армия не апреля 45-го, а января 44-го. Хотя формально все правильно. Есть командир, знамя, печать. Армия существует!! Только вот ее реальная боеспособность находится ниже плинтуса. Тебе все врали!

– А в России? Сталину что, не врали? Там все честные такие?!

– Черт его знает! Может, меньше врали. А может, ты слишком человек мягкий. Может, товарищ Сталин лгунов наказывал строже. Не знаю. Да вот взять хотя бы тот твой облом под Москвой в декабре 41-го. Твои битые генералы в мемуарах писали, что их победил «генерал мороз». Замерзли они там, ага. А что, блин, рейхсканцлер сам, лично, должен приказывать, чтобы солдатам теплые портянки привезли? Что, никто из генералов не в состоянии открыть учебник географии и прочитать, что под Москвой в зимние месяцы, оказывается, иногда бывает довольно прохладно? Потом еще какой-то бред несли про то, что зимнее снаряжение было отправлено, но застряло в Варшаве. Не то паровозов, не то паровозных бригад там не хватало. И ведь, насколько мне известно, никаких оргвыводов из этого сделано не было в моем мире.

– Эльза, сама бы ты что сделала?

– Ну, я не показатель. Я же девочка.

– И все же.

– Я? Говорю же, я – девочка. Я не могу настолько наплевательски относиться к жизням и здоровью собственных солдат, как мужчина. Да лучше бы эти интенданты меньше снарядов привезли, но больше теплой одежды. Больше солдат убежать бы смогло и выжить. Так что я повесила бы просто десятка полтора интендантов. А коменданта Варшавы – обязательно. Причем на рояльной струне. Из-за этого урода столько людей погибло.

– Эльза! Ты ведь девочка!

– Вот именно. Потому меня и бесит такое наплевательское отношение к жизням соотечественников. Паровозов у него не хватало. Козел. Люди замерзали насмерть из-за этого. А тебе до самой зимы 41-го врали, что все отлично, зимнее снаряжение отправлено. Ну да, отправлено. Только так и не доехало. И потом врали постоянно. Ты же Венка до самых последних дней ждал в Берлине. Хотя еще 22 апреля было ясно, что помочь он не сможет. Но тебе врали! Боялись сказать правду. А ведь 22 апреля ты еще мог сбежать в Альпы.

– К сожалению, Эльза, сделать тут ничего нельзя. Все равно будут врать.

– Неужели? А что случилось с советским генералом Павловым? Лишение наград, званий и пятнадцать лет лагерей. Чем не пример? Что тебе мешает сделать так же?

– У меня есть только один «Мехлис». Это ты. Да, можно послать тебя во Францию или в Египет. Что-то ты там найдешь. Кого-то вздернем или отправим в концлагерь. Но в это время десятки других таких же будут продолжать врать. Да и не пошлю я тебя во Францию. Ты мне тут нужна. Технология полупроводников – это прорыв, гораздо важнее Мальты. Сто двадцать тонн золота за такое совсем не жалко. Герр Цузе чуть ли не в экстазе бьется и обещает создать нечто невероятное.

– Пф.

– Не смейся. Конечно, до твоих «считалок» ему очень далеко, но все равно это будет много лучше того, что мы имеем сейчас. И самое главное – герр Цузе знает, в каком направлении следует двигаться!

– Насчет Мехлиса. Что-то в этом есть. А давай создадим специальную службу. Назовем ее «имперские наблюдатели» или как-нибудь в этом духе. И будут там только девочки в возрасте от 12 до 16 лет. Пусть ездят. Смотрят.

– Почему только девочки? Да и что поймут эти пустоголовые курицы?

– Ну, пустоголовыми могут быть далеко не все. Кто-то будет и с мозгами. И что-то увидит. Вспомни о том, что я рассказала тебе о 46-м зенитном полку. Для того чтобы начать докладывать правду, командиру достаточно было всего лишь угрозы моего визита. Хотя я в артиллерии, тем более зенитной, ничего не понимаю. Но он все равно боится. Понимаешь, достаточно лишь самого факта визита в часть. А чуть позже станет достаточно даже угрозы визита в часть. Не важно, что часть девчонок обманут, а часть и обманывать не придется. Сами ничего не поймут. Но девочка приезжала. Что она видела? Что поняла? Неизвестно. Вот командир и решит подстраховаться и доложить наверх правду.

– Но почему лишь девочки?

– Они же под моим руководством будут. Мне чисто психологически проще командовать девочками, чем мальчиками.

– А почему не использовать для этой цели нормальных, взрослых ревизоров, которых обмануть гораздо труднее. Да они и так есть. Зачем повторять их?

– Девочки не будут их повторять. Они не станут изучать какие-нибудь документы, не потребуют проведения никаких учебных тревог. Вообще ничего. Просто приедут, посмотрят и уедут. Молча. Я где-то, не помню где, вычитала такую фразу: «Сила дурака – в молчании». Ну или, если иначе, то: «Молчи, сойдешь за умного». Вот в таком ключе. Приехать, глубокомысленно помолчать и уехать. Как вам такая идея?

– Не знаю. Нужно подумать. А вообще – интересно. Ревизор – джокер. Непонятно, то ли туз, то ли двойка. И готовить таких гораздо быстрее и дешевле, чем нормальных ревизоров.

– Угу. Ладно, пошли домой. Мне холодно. И обед скоро. Ты останешься?

– Нет. Мне сегодня некогда. Как холодно? В собольей шубе?! Эльза! Что же ты молчала? Немедленно возвращаемся! И не вздумай мне тут простудиться!..

…Ох! Вот ведь не было печали. Представляете, Гитлер в меня влюбился. Не как в женщину, конечно. Как в дочь. После того случая, когда я спасла его, а меня ранили, он меня удочерил. И, кажется, слишком серьезно сам все это воспринял. Переклинило его. Он ведь, в сущности, очень одинокий человек. У него только Ева Браун раньше была. И собаки. А теперь вот я еще его семью изображаю. А больше и нет никого. То-то Гитлер на меня и вывалил всю свою нереализованную отцовскую любовь и заботу. По его настоянию я с ним даже на «ты» перешла. Просто папа и дочка. Семейная идиллия.

Меня и раньше охраняли – мама не горюй. А теперь и вовсе… Тот ночной штурм моего домика завершился полным поражением моей охраны. И теперь меня, помимо роты СС, постоянно охраняет отряд из шести танков. (Шумные, сволочи!) Причем все – «четверки». Из них два – дежурных. То есть с прогретыми двигателями и экипажами внутри. Прокопали резервную линию связи, а в непосредственной близости от места моего обитания расположились два полка вермахта. И помощь от них можно вызвать не только по телефону и по радио, но в крайнем случае также и выстрелом из сигнальной ракетницы.

У нас тут уже конец декабря. Зима. Скоро Рождество, а там и Новый год. Католическое Рождество, конечно. Причем немцы, как я уже успела узнать, главным праздником считают именно Рождество, а не Новый год. Это при том, что Гитлер религию особо не жалует. Хотя сильно и не препятствует. В отличие от Бормана. Тот вообще… Церковь, ксендзы, монахи… чуть ли не плюется. Ярый атеист. Совсем как я.

На этой почве мы с ним и сошлись. Помирилась я с ним. Гитлер Бормана простил, поверил, что его обманули заговорщики. Да и я за него просила. Не знаю, вот чем-то симпатичен он мне как человек. Опять же, настоящий Штирлиц в кино с ним общался. Да и сам Борман ко мне стал относиться гораздо лучше, когда уяснил, что я на его место вовсе не претендую (оно мне надо, такой воз переть?). Сам же он на мое место пролезть и совсем никак не мог. «Борман – дочь Гитлера?» Я вот не могу даже теоретически представить себе вариант, при котором такое возможно. Фантазии не хватает.

А вообще, действительно холодно. Даже несмотря на соболью шубу. Зря я думала, что не смогу носить ее в окрестностях Берлина. Сегодня температура минус семь. Я же замерзла после часовой прогулки и в шубе из русских соболей. Или, может, это я еще после ранения окончательно не оправилась?

Но едва мы с моим «папой» вышли из леса, как к нам бегом подбежал старший адъютант Гитлера, недавно произведенный в генерал-майоры Шмундт, и выкрикнул:

– Мой фюрер, они начали!

– Что начали?

– Ну, э-э-э… – Шмундт покосился на меня.

– Говорите, Шмундт. Прямо говорите, кто и что начал.

– Сталин ввел войска в Западную Армению. Советский Черноморский флот вышел из Варны.

– Понятно. Сигнал Шоберту. Пусть выступает. Операция «Неаполь» начинается…

Глава 24

(Очень длинная)

«…указом фюрера объявляется государственным праздником и нерабочим днем по всему Рейху. С 1 июля 1942 года для всех женщин-рейхсдойче старше 25 лет обязательная трудовая повинность заменяется на добровольную. Также до конца текущего года из рядов вермахта будет демобилизовано полтора миллиона военнослужащих.

Мы победили! Друзья мои, у меня просто не хватает слов, чтобы донести до вас мои чувства. Почти три года длилась эта ужасная война. Три года народ Рейха терпел лишения во имя этой великой победы. И вот – враг повержен! Мы, арийцы, доказали всему миру, что…»

Так, ну, похоже, информативная часть выступления на этом закончилась. Началась пропагандистская. Это часа на два, не меньше. Раньше Геббельс не уймется. Приемник лучше выключить, а то этот «дядя Йозеф», как я его теперь называю, способен кого угодно заболтать до смерти. Или лучше не выключать, а попробовать поймать Москву? Может, концерт какой будут передавать или хотя бы просто песни из кинофильмов.

Что такое? Слышу за окном крики и звуки автоматной стрельбы. Согласно инструкции я немедленно падаю на пол и на глазах у изумленной Матильды осторожно ползу в сторону столика с телефонами. Впрочем, стрельба довольно быстро прекратилась, зато началась ругань. Кого-то там идиотом обзывают. Но я все равно на всякий случай на ноги не встаю. Матильда ловко спрыгнула со стула, на котором сидела, и подошла ко мне. Да не лезь ты! Любопытная какая. Не до тебя сейчас. Стук в дверь. Ну, войдите!

Тому, что я ползаю на полу кабинета в компании своей кошки, начальник дежурной шестерки моей внутренней охраны нимало не удивился. Наоборот, он наверняка удивился бы, если бы нашел меня не на полу. Инструкцию по правилам поведения в кризисных ситуациях он и сам прекрасно знает. Так что там случилось? Нападение? Чего??

Действительно, идиот. Никакое это не нападение. Это салют был. Один из излишне впечатлительных танкистов наслушался Геббельса по радио, выскочил на улицу и принялся палить в воздух из своего автомата. Хорошо еще из пушки не стрельнул. Похоже, с дисциплиной у танкистов слабовато. Ну, так они ведь не охранники, а боевые солдаты. Зато с опытом реальных боев. И во Франции повоевали, и в Норвегии высаживались. Сейчас меня вот охраняют.

Может, теперь, после окончания войны, Гитлер согласится убрать от меня эти железные сараи? Надо будет попросить. А то надоели они хуже горькой редьки. Шумят, гремят, дымом воняют, лесочек мой весь испоганили и перепахали гусеницами, Матильда их до смерти боится. Да еще и воду из озерка воруют, чтобы свои вонючие громыхалки мыть. А уж на Рождество что было!

Опять вспомнила ту историю. Я сама-то атеист, как Борман. Даже некрещеная. Я и православное Рождество никогда не отмечаю. А уж на их католическое мне и вовсе наплевать. Но другим праздновать никогда не мешала. Поэтому когда накануне Рождества ко мне пришел лейтенант, командовавший взводом охранявших меня танков, и попросил разрешения устроить небольшой праздник, то я, конечно, разрешила. Почему бы и нет? Тогда я еще не знала, праздник какого размера танкисты считают «небольшим». Больше праздновать на работе не будут.

Они напились шнапса, орали песни, играли на гармошке (судя по звуку), а затем, похоже, решили устроить в лесу небольшие танковые маневры – завели все шесть машин, вывели их из боксов и стали на них кататься. Моей охране Рождество испортили. Те приготовили противотанковые гранаты и полночи дежурили у окон, вместо того чтобы чинно пить чай с пирогом у себя в караулке. Охранники-то дисциплинированные, на работе, даже в Рождество спиртное не употребляют. Ни-ни. Это вам не танкисты, которые окончательно угомонились лишь под утро.

Но на этом история не заканчивается. Утром она получила неожиданное продолжение. Думаете, к танкистам пришел Дед Мороз с подарками? Не-а, не угадали, не пришел. Вернее, пришел, но вовсе не Дед Мороз. Другой сказочный персонаж пришел. Садовник пришел.

Оказывается, пока эти большие дети радовались Рождеству, хлестали шнапс и катались на своих машинках, они случайно повалили в лесу несколько сосен. Тогда это показалось им очень забавным, но утром они сильно об этом пожалели. Потому что одна из сосен неудачно упала и ветками пробила крышу большой теплицы с розами.

Мне позвонил с КПП начальник охраны и сообщил, что с ним только что связался по рации танковый лейтенант и попросил защитить его. Начальник охраны, в свою очередь, просит меня, если мне нетрудно, подойти и спасти наши бронетанковые войска.

Пришлось сходить. Надо вам сказать, что старший садовник у меня мужик здоровый. Под два метра ростом. И с бородой. Совсем как настоящий Дед Мороз. Борода только у него покороче, мешка с подарками нет, а вместо посоха в руках – большая лопата. Когда я пришла, садовник этой лопатой пытался вскрыть люк командирского танка. С трудом я смогла увести садовника в дом, где и сдала его на руки горничной Марте, попросив успокоить человека и напоить чаем. А сама вернулась, чтобы сообщить любителям водить хороводы не вокруг елки, а прямо в елку, что опасность миновала и можно вылезать.

Что за битва тут разгорелась, я могу только догадываться. Все наотрез отказывались рассказывать о ней. Я же не Шерлок Холмс, чтобы восстановить ее ход по нескольким кровавым пятнам на грязном снегу, потоптанной фуражке (похоже, кто-то вытирал об нее ноги) и свежим царапинам на краске танка.

Вылезают. Спасибо, говорят. Какие-то все снулые и потрепанные. А вот нечего было столько шнапса жрать! Как вас там шесть человек-то уместилось внутри? Ах, можно утрамбоваться при желании? Ну, вам виднее, не буду спорить. Командир вылез. Почему-то спиной ко мне стоит. Эй, лейтенант, я вообще-то тут. Как-то невежливо «спасибо» спиной говорить. Повернулся бы.

Ого! Вот это фингал! Получил бы такой на войне, мог бы и знак «За ранение» заработать. Как я. Твоя фуражка валяется? Чего с ней случилось? Случайно ветром сдуло? Ладно, предположим. Как же ты теперь, без фуражки-то? Говоришь, запасная есть? Рада за тебя. Все, ребята, я пойду. А то холодно тут. Вы же с садовником помиритесь. И извинитесь обязательно перед ним. Нет, на танках я к нему ехать не разрешаю! Пешком извиняться идите.

Извинялись танкисты долго. До самой весны. Всю зиму свободные от дежурства ковырялись в теплицах и под руководством садовника подрезали ветви яблонь в саду. И поваленные сосны они же распилили на дрова. А что, не пропадать же добру! Раз уж все равно упали, то пусть хоть подарят нам тепло.

Ага, а вот и Москва! Нащупала волну. Это, кстати, совсем не просто и даже не всегда удается с местными допотопными приемниками. Что тут у нас? Понятно, новости передают. И тут то же самое. Конец Англо-Германской войны. Советский народ и Коммунистическая партия поздравляют трудящихся Германии с победой над английскими империалистами.

Все! Война закончилась. Она так и не стала ни Великой Отечественной, ни Второй мировой. И Первая мировая сохранила свое прежнее название, не получив к своему имени добавочное слово «Первая».

Я тут как-то задумалась, а когда, собственно, Вторая мировая стала мировой войной? Нет, что началась она 1 сентября 1939 года я, конечно, знала. Но ведь сначала она не была «мировой». Наверное, таковой она по-настоящему стала лишь после нападения Японии на США. Но здесь этого не случилось. Перл-Харбора у нас не было!

Почему? Черт его знает! Возможно, японцы опасались советских дальневосточных дивизий, которые не были переброшены под Москву. А возможно, американцы, видя, как с каждой неделей все сильнее и сильнее сдувается Британия, проявили немного благоразумия и стали чуть более уступчивее. Ведь Гитлер, разделавшись с Англией, вполне мог поддержать своего азиатского союзника. Подводный флот у него уже достаточно внушительный. К тому же не совсем ясна позиция СССР.

Помимо немецких и советских газет, я также часто читаю английские и американские. В переводе на немецкий, конечно. Ну, американские еще ничего, сильно не ругаются. А вот в английских газетах после того, как наши танки поддержали освободительное движение в Западной Армении, а 11-я армия вермахта при поддержке советского Черноморского флота высадилась в азиатской части Турции, английские газеты вообще стали ставить уверенный знак равенства между Рейхом и СССР, между Гитлером и товарищем Сталиным. Я даже карикатуру видела в газете. На ней Гитлер и товарищ Сталин с ножами в руках делят пирог под названием «Евразия».

Так что американцам было о чем подумать. В том, что после выхода Англии из войны Япония, Германия и СССР способны втроем задавить США, ни у кого никаких сомнений не было. В любом случае война Японии и США не началась. Обе стороны продолжали бряцать оружием, но не воевали. Может, еще рассосется как-нибудь.

Да, война закончилась. Старый лев сдался. Англия капитулировала. Хотя и не безоговорочно. Настолько не безоговорочно, что и сам акт капитуляции официально назывался не актом капитуляции, а мирным договором. Но всем было ясно, что бумага, которую Риббентроп летал подписывать в Берн, это именно акт капитуляции. Иначе не скажешь.

Германии отходили все уже захваченные ею территории. Великобритании же оставались Мальта, Гибралтар, так и не взятая до конца Александрия (без Египта), Ирак, Индия, Суэцкий канал. Впрочем, последний находился в зоне действия тяжелых немецких орудий, так что перекрыть его немцы могли легко и быстро.

Кроме того, британцы соглашались с тем, что Дарданеллы теперь под немецким контролем, а Босфор под советским, признавали Социалистическую республику Иран и выдали бывшего иранского шаха революционному правительству. Турецкое же правительство в изгнании. Великобритания, наоборот, НЕ признавала и никак с ним не сотрудничала.

Ну, и как назвать такие условия мира, если не капитуляцией? По-моему, самая натуральная капитуляция. Хотя британцы и этому были рады. Они же явно проигрывали. Думаю, если бы Гитлер поупирался, то вполне мог бы отжать себе, как минимум, Ирак и Суэцкий канал. Да и руины Александрии тоже. А если бы договорился с Тегераном о пропуске немецких войск, то там уже и до Индии недалеко. Ну, это я так говорю, «с Тегераном». На самом деле любому человеку с мозгами понятно, что договариваться «с Тегераном» пришлось бы в Москве. Ведь если называть вещи своими именами, то сейчас эта СРИ (тьфу, придумали тоже имечко!) не что иное, как колония СССР. Так что условия мира для Британии очень даже достойные.

Удивляетесь, отчего «бесноватый фюрер» так легко выпустил почти загнанную добычу? На самом деле он хочет переварить то, что у него уже есть. Как минимум, построить трубопровод от ливийских месторождений нефти до Рейха по дну Средиземного моря. Кроме того, вовсю ведутся работы над Бомбой. Так что к вопросу Ирака и Индии можно будет вернуться года через два. Ведь все идет к тому, что уже летом 43-го Бомба у Гитлера будет. А в СССР, возможно, она будет даже в этом, 42-м. Не потому, что там ученые лучше, а потому, что Гитлер не поручил своим яйцеголовым создать урановую Бомбу, и в Рейхе создают сразу плутониевую. Она дешевле получается. А в СССР параллельно создают и урановую, и плутониевую. Но так как для урановой действующий реактор не нужен, то и Бомба будет раньше. Хотя, конечно, дороже. Реактор ведь и сам по себе ценен, без Бомбы.

Кстати, раз уж вспомнила об этом. Вот эта фраза, практически шаблон – «бесноватый фюрер». Знаете, я еще когда советские фильмы про войну смотрела, всегда поражалась тому, как этот жалкий и откровенно глупый человек смог обмануть и запугать немецкий народ. Причем так обмануть, чтобы оставаться у власти больше десяти лет. Как такое могло произойти?

Ответ оказался очень простым. В советских фильмах Гитлер показан, мягко говоря, не вполне правдоподобно. Но в фильмах, если это не откровенные комедии (хотя комедия о Гитлере – само по себе отвратительное явление: это не тот человек, над которым можно смеяться), так вот, в фильмах хоть какие-то приличия соблюдались. А вот в Петькиных альтернативках у некоторых авторов просто откровенно сносило крышу.

И в истерике Гитлер на полу бился, и половички в Рейхсканцелярии жевал, и слюни пускал, и носовые платки грыз постоянно. Очень некрасиво. Наши прадеды давили фашистов четыре года. Кого давили? Вот это ничтожество? Причем если он такой, то его генералы, значит, еще глупее, раз позволяли такому недоумку собой командовать, так получается? Не стыдно? Перед собственными предками не стыдно?

Да ну… Не хочу продолжать про это. Я когда в очередной альтернативке доходила до того места, где Гитлер начинал сосать палец или орать что-либо вроде: «Сталин – идиот!», то… как правило, на этом мое знакомство с данной книгой и заканчивалось. Если автор не в состоянии быть хоть чуть-чуть беспристрастным по отношению к Главному Злодею, то, значит, и Главный Хорошист у него выписан откровенно убого. В общем, нет веры такому автору. Ни в чем.

Извините, отвлеклась. Итак, два часа назад, насколько мне известно, война закончилась. Риббентроп сразу позвонил Гитлеру, а тот мне. Впрочем, боевые действия уже три недели не велись. Действовало соглашение о прекращении огня. Все это время утрясали условия мира. А Гитлер еще специально время тянул, сегодняшнего дня ждал.

Почему тянул и зачем ждал? Знаете, у него оказалось весьма оригинальное чувство юмора. Это нечто вроде шутки, хотя ее смысл в этом мире могу понять лишь я. Гитлер посмеялся над Историей. И теперь у Рейха есть новый государственный праздник – День Победы. Он будет каждый год отмечаться 9 мая.

Хотя мне немного жаль нашей замечательной песни «День Победы», которую так и не напишут. Впрочем, вспомнив цену, которую мы заплатили за эту песню, я посчитала такую жертву вполне приемлемой. Другую песню напишут. Еще лучше.

А наш «День Победы» я спела Гитлеру, но тот ни фига не понял. В этой песне главное – слова. Но Гитлер по-русски почти не понимает, а в моем переводе на немецкий песня не звучит. Да и пела я без музыки, и голос у меня не подходящий. Я же не Лев Лещенко и не Иосиф Кобзон.

Кстати, насчет песен. Новости по радио наконец-то закончились, и диктор объявил, что сейчас будут передавать песни из советских кинофильмов. Во, то, что надо! Послушаем. А то я по нашим песням скучаю. Просила в будущем скинуть мне сюда какую-нибудь считалку, пусть даже и совсем ублюдочную – только музыку слушать. Так не дали! Регрессоры позорные! А теперь уже и не кинут. Нда. Некому кидать. Схопнулось мое окошко, вот!!

Как-как? А вот так! Нету его больше. Это 8 марта случилось, как сейчас помню. Такой вот подарочек. Не знаю я, что там у них произошло. Как обычно, поднимали стандартную восьмитонную болванку, я ее рукой касалась. Ее уже с той стороны подцепили, она без подъемника нашего стала подниматься. И когда от болванки осталась примерно треть, эта треть вдруг упала вниз, прямо на платформу подъемника. Не удержалась там и скатилась на землю. Хорошо еще, что не на меня, а то придавила бы. Она ж тяжелая.

Вот и вся история. Больше я ничего не знаю. С тех пор я просто самая обычная девочка. Нет у меня теперь окна в будущее.

Испугалась, конечно, сначала. Сразу вспомнила все свои старые страшилки про подвалы гестапо. Мелькнула даже мысль застрелиться, пистолет-то у меня был. Пользоваться я им не умею, но уж один-то выстрел в упор сделать смогу. В себя я не промахнусь.

Не застрелилась. Страшно. Не хочу умирать. Гитлеру я позвонила. Тот велел мне возвращаться домой и ждать его. За те два часа, что он ехал, я вся извелась. Четыре раза пистолет доставала. Один раз даже дуло в рот себе засунула. Но не выстрелила. А когда увидела в окно прибытие кортежа Гитлера, кинула пистолет на кресло и села на него. Может, достать успею?

Гитлер же, едва войдя, прямо в плаще, сразу полез обниматься. Поднял меня с кресла, обнял, поцеловал в щеку и… увидел то, что на кресле лежало. И все понял. Дура ты, говорит, Эльза. Ты же моя дочь. А я сразу разревелась. Вспомнила своего настоящего папу, Петьку, деда Мишу, бабу Сашу. Хрюшу вспомнила, я и по ней скучаю. Мне ведь теперь никогда, никогда не увидеть их. Я тут застряла навсегда! Гитлер прижимал меня к себе и молча гладил по голове. И так у меня все в мозгах перемешалось – и папа, и Гитлер, и Хрюша, и торт «Прага», который так любил Петька, и глупый, но честный и смелый прадед Алешка, и пистолет на кресле, и подвалы гестапо, что в тот раз я впервые в жизни упала в обморок.

Очнулась я лишь утром следующего дня в собственной постели. Вчера вызванному ко мне доктору объяснили, что у меня было сильное нервное потрясение. Тот сказал, что ничего страшного, бывает. Мне просто нужно поспать. И вколол мне какое-то снотворное. Вот я и провалялась до самого утра.

Едва я успела позавтракать, как вновь приехал Гитлер. Он еще раз объяснил мне, какая я дура. Наверное, это вчера на меня так шок подействовал от потери окна. Сегодня я была более адекватна и способна к логическим рассуждениям. Нда. Действительно, чего я этих подвалов боялась? Зачем меня отправлять туда? Что интересного можно у меня там выпытать? Никакую Страшную Тайну узнать у меня невозможно. Я ее просто не знаю, этой тайны.

Нет, когда я только свалилась сюда 22 июня, смысл отправить меня к Мюллеру был. Тогда я много чего могла рассказать о грядущей войне. Возможно, немцы даже с моей помощью и Москву бы захватили, и Ленинград, и Сталинград. Правда, войну все равно проиграли бы, я не сомневаюсь. Пусть Берлин наши взяли бы не в мае 45-го, а в июле 46-го. Не важно. Финал все равно был бы таким же. Жертв только больше было бы, вот и все.

Но сейчас все иначе! Все мои знания истории уже сейчас ничего не стоят. История пошла совершенно иным путем. А что еще, кроме знания будущего, можно с меня взять? Я же не ученый. Да, я знаю, что такое микроволновка и очень хорошо умею в ней готовить. Но как эта печка устроена – не имею ни малейшего представления. Я быстро разберусь, как включить и настроить телевизор любой марки. Но собрать его я не смогу, даже если дать мне все необходимые детали. Я немножко умею программировать и неплохо могу редактировать картинки в графическом редакторе. Но без действующей считалки это совершенно бесполезные умения. Вот и получается, что о будущем я не знаю ничего ценного.

Может быть, общую логику развития мира я еще кое-как могу представить себе. Только, скорее всего, я ее представлю неверно. Ведь я наверняка буду искать сходство со своим миром, а тут все не так. Тут мир, где НЕ БЫЛО Второй мировой войны. Ну, почти не было. Так что не окажутся ли сделанные мной прогнозы скорее вредными, чем полезными, а? Может, пусть прогнозы лучше делают специалисты, у которых на глазах не будет шор в виде знания истории другого мира?

Еще я знаю перспективные направления развития науки и техники. Энергия атомного ядра, вычислительная техника и космос. Только вот именно, что направления, ничего конкретного я сказать не могу. Но направления Гитлер и без меня давно знает. А под Мюнхеном и где-то недалеко от Ленинграда по готовым проектам из Москвы-2028 уже начались подготовительные работы по строительству первых опытных реакторов.

И что мы имеем в сухом остатке? Да ничего я о будущем не знаю! Единственное, какие-нибудь катастрофы могу попытаться предсказать. А какие? Что я помню? Ну, любые техногенные катастрофы сразу побоку. Я настолько сильно изменила Историю, что они теперь невозможны в том же месте и в то же время, как в моем мире. Значит, природные катастрофы. Какие же?

Э-э-э… В СССР было сильное землетрясение. Только не помню где. Не то Ташкент, не то Ашхабад. Но дату не помню даже с точностью до года. Где-то в 60-х. Офигеть, как полезно. Сильное землетрясение и цунами в Японии. О нем много писали, потому что там морская вода повредила атомную электростанцию. Год, правда, я забыла. Это еще до моего рождения было. Где-то в начале 10-х, кажется. Зато немножко город помню. Он то ли Факусима, то ли Фукусима назывался. Пожалуй, это единственная хоть чуть-чуть полезная информация, имеющаяся у меня. Можно посоветовать японцам не строить там реактор. С другой стороны, не станет ли еще хуже? Вдруг в том месте, куда они его перенесут, землетрясение будет раньше и сильнее? Они же часто в Японии случаются. А в нашей реальности реактор был лишь поврежден, но не разрушен. Может, и не нужно переносить? Да, получается тоже не слишком полезная информация. Предсказывать землетрясения я не могу.

Так, Матильда, а ну, брысь! Сколько раз я говорила тебе не сидеть на приемнике! На стул прыгай, если не хочешь на полу сидеть, и оттуда слушай. А по приемнику не ходи, я не разрешаю!

Матильда у меня любопытная. И музыку любит слушать. Усядется перед приемником и развесит уши. А еще любит сидеть или лежать на самом приемнике. Он же старинный, ламповый. Здоровенный, как сундук.

Матильда огненно-рыжая и совсем молодая, почти котенок. Она поселилась у меня три дня спустя после того, как схлопнулось окно. Не знаю, может, так совпало, а может, и доктор посоветовал Гитлеру подарить мне котенка. Чтобы от грустных мыслей отвлечь. Знаете, откуда котенок? «Папаша Мюллер» подарил! Сам приехал ко мне и привез ее. Шеф гестапо, оказывается, любит кошек. И Матильда – дочь одной из его подопечных.

А вместе с Мюллером в его машине приехал единственный в мире человек, для которого Мюллер – папаша без всяких кавычек. Сын его приехал, Рейнхард. Моих лет парень. Ему совсем недавно, в начале января, пятнадцать исполнилось. Правда, я его почти не разглядела, он из машины не выходил. Мюллер подарил котенка, провел краткий инструктаж на тему того, чем кормить и где малышке спать, попрощался и уехал. А мы с Матильдой остались.

А вечером, часов в девять, неожиданно зазвонил городской телефон. Довольно странное явление, так как мой номер знают очень немногие. Фактически по нему звонила одна только Ютта. Я все больше по спецсвязи разговариваю.

К моему удивлению, оказалось, что звонила не Ютта, а тот самый Рейнхард Мюллер, с которым днем я даже не поздоровалась. Он извинился и сказал, что звонит по поручению отца, узнать, нет ли у меня проблем с Матильдой или вопросов каких. Вопросов у меня не было, так что мы с ним в тот раз и минуты не поговорили. Но на следующий день Рейнхард позвонил снова и опять поинтересовался состоянием котенка. Так он и звонил мне две недели. А потом мы с ним случайно встретились.

Как выяснилось, Рейнхард был кем-то вроде адъютанта у Аксмана. То, что я не встречала его раньше, объяснялось тем, что назначен он был на эту должность совсем недавно, буквально пару месяцев назад. И когда я однажды заехала по делам к Аксману, в его приемной меня неожиданно окликнул незнакомый мальчишка и голосом Рейнхарда поздоровался со мной. А еще через неделю я ездила к Ютте отмечать ее день рождения. И Аксман тоже приезжал. Со своим адъютантом. Вот там-то я впервые по-настоящему с Рейнхардом и познакомилась…

…Ну вот, песни по радио закончились. Диктор объявляет, что передача прерывается для экстренного выпуска новостей. Что опять стряслось? Да ничего не стряслось. Все то же самое. Англия сдалась. В записи повторяют старое сообщение. Для тех, кто плохо понял, должно быть.

Спросите, отчего Англия сдалась? А помните, я говорила, что еще одна громкая победа – и они сдадутся. Так вот, такая победа случилась. Только Гитлер удивил весь мир, включая меня. Он одержал победу там, где никто не ждал. Гибралтар, Мальта, Александрия, Суэц, Ирак. В крайнем случае – остров Британия. Все ждали действий Гитлера именно там. Но он победил в совершенно другом месте. В каком? Сейчас узнаете.

А Александрия действительно превратилась в британский аналог Сталинграда. Монтгомери окопался там чуть ли не по уши. Да и войск англичане нагнали туда кучу. Пехоты у них было даже больше, чем у немцев. Четыре раза Монтгомери наступать пытался. Причем пару раз прорвался до линии фортов. Но дальше у него не получалось. Как только его солдаты выходили за радиус действия главного калибра линкоров, все разваливалось. Танки, которые имелись у британцев, против специально заточенных на оборону «королевских тигров», были не танками, а жестяными банками.

Единственное, что поддерживало Александрию, так это некоторое превосходство англичан в воздухе. В самой Александрии остался всего один действующий аэродром. Плюс палубная авиация кораблей в порту. А основные силы в воздухе прибывали с восточного берега Суэцкого канала. Кстати, Роммель, ко всеобщему удивлению, так и не смог этот канал форсировать. Ведь в порту Александрии стояла добрая половина британской Средиземноморской флотилии. И эти корабли очень быстро могли прийти на помощь, если бы Роммель решился форсировать канал «в лоб».

А самолеты все летали. С воздуха был уничтожен «берлин». «Нюрнберг» поймал прямое попадание главного калибра британского линкора, а «мюнхен» вышел из строя сам. Что-то у него было сильно не в порядке с одним из двигателей. С ним промучились пару месяцев, а потом отправили обратно на завод, переделывать. Так что прямо сейчас у Роммеля есть всего лишь один боеготовый танк типа «маус». Это «кенигсберг». А про героическую гибель «данцига» наверняка еще напишут книги и снимут кинофильмы. В конце концов Роммелю так надоели эти постоянно прилетающие с востока самолеты, что он решил использовать против них лучшее в мире средство ПВО.

Какое? Конечно, танки на ВПП противника! Самой сложной задачей было переправить «данциг» на Синайский полуостров. Когда же он там оказался и медленно пополз на север… О-хо-хо! На суше у англичан в том месте не было ничего, что могло бы его серьезно повредить. Проход тяжелых артиллерийских кораблей в канал был трудноосуществим технически, даже при отсутствии обстрела канала противником. А такой обстрел имел место быть. Вот так и получилось, что «данциг» медленно, но неумолимо полз на север, к британским аэродромам.

В конце концов «данциг» все же разбомбили. Но цену за его уничтожение британцы заплатили совершенно несопоставимую. «Данциг» полз под очень плотным прикрытием с воздуха. Англия потеряла десятки самолетов при попытках добраться до него.

Ну а где тут великая победа Германии, спросите вы. Действительно, операция «Тайфун» провалилась, хоть и обошлась англичанам очень дорого. Но буквально через неделю Гитлер нанес смертельный удар. Такого от него не ждал никто.

В Тобрук прибыл первый караван с ливийской нефтью! Трубопровод все еще строился, и нефть привезли просто в автоцистернах. Но привезли ведь! Это стало последней каплей. На фоне все увеличивающихся поставок в Германию из СССР ливийская нефть произвела эффект разорвавшейся бомбы. Она ставила жирный крест на самой идее блокады Германии. С учетом ливийской нефти и поставок из СССР Рейх стал самодостаточным. Задушить его блокадой более было невозможно. В военном же отношении на суше он был ощутимо сильнее Британии. И 12 апреля 1942 года правительство Черчилля подало в отставку…

…Ой, новости закончились! Опять пошли песни. А сейчас звучит песня из кинофильма «Волга-Волга»! Ух ты! Правда? Как в тему. Через сорок минут должен приехать Рейнхард. Он настоящий немец, никогда не опаздывает и ничего не забывает. Сказал, что придет – значит, придет. Даже в крови по колено, но придет. Мы с ним в кино идем. Как раз на этот фильм, «Волга-Волга».

Блин, как я волнуюсь! Это же у меня первое свидание в жизни! Конечно, я много читала про это и фильмов много смотрела. Но сама я сейчас в первый раз на свидание пойду. Петька… Блин, неудобно! Чувствую себя предательницей. Но Петька там, черт знает где. Встретиться с ним в этой жизни мне, похоже, уже не светит. И что, мне теперь в монастырь поступать? Да ну! Петька себе найдет кого-нибудь, я не сомневаюсь. Он красивый. Ну а я уж тут, раз с Петькой не получилось…

Рейнхард меня в кино пригласил. Набрался смелости наконец-то. Целый месяц пытался сделать это, но лишь позавчера решился. А я уже давно это видела и весь этот месяц готовилась. Как готовилась? Ну, меня местная одежда совершенно не устраивает. Блин, все юбки ниже колен. Как было у бабушек. Да что это такое! Как в таком можно на первое свидание идти?!

И я пригласила к себе домой портниху. Денег-то у меня сейчас куры не клюют. Сколько надо, столько и будет. Ну, разве что если я себе личный линкор класса «Ямато» захочу построить и плавать на нем по Шпрее в булочную. Тогда, конечно, Гитлер может и заинтересоваться, нельзя ли было обойтись чем-нибудь подешевле. «Тирпицем», например. А то, блин, на «Ямато» наши люди в булочную не плавают.

Утрирую, конечно. Тем более «Ямато» по Шпрее не пройдет. Но все равно денег до фига. На собственный гардероб хватает. Вот портниха под моим руководством и шила для меня одежду. Кофточки у нее хорошо получались, нет претензий. Гораздо хуже получались юбки. Долго я с ней спорила, но все же продавила компромиссное решение. Юбка получилась ужасно длинной, с моей точки зрения, и бесстыдно короткой, с точки зрения портнихи. Аж на целых три пальца выше колена! Зато у этой юбки были (какой кошмар!) с обоих боков разрезы длиной по семь сантиметров каждый. Еще выше сделать их не получалось, так как тогда был бы виден верхний край чулок. Колготок я в этом мире так и не нашла. По-моему, их еще делать не умели.

Но самая беда – это нижнее белье. Бюстгальтер в варианте 1942 года отчего-то напоминал мне броненосец конца XIX века, с таранным форштевнем. Кое-как мы его модифицировали, но не так уж и сильно. В основном в плане уменьшения ширины лямок. А трусы вовсе никак не стали модифицировать. Некогда. В конце концов, это же у меня первое свидание, а не десятое. А раздеваться до трусов на первом свидании, на мой взгляд, моветон.

В кино мы с Рейнхардом поедем в город, в обычный гражданский кинотеатр. Еще позавчера скупили все билеты в зале, чтобы владелец не понес убытка. Понятно, что со мной в зале никого не будет. Только я и Рейнхард. Конечно, можно было бы воспользоваться и особым кинозалом в Рейхсканцелярии. Меня бы впустили. Но я не хочу. Хочу в обычном кинотеатре. Есть у меня кое-какие мысли по этому поводу.

Оп! Начальник охраны звонит. Говорит, Рейнхард приехал, ждет меня. Ух, как же я волнуюсь! Все-таки первое в жизни настоящее свидание! Еще взгляд в зеркало. Вроде все нормально. Юбка только слишком длинная. Но это лишь с моей точки зрения. На местные неокрепшие мозги даже такая юбка должна действовать убойно. Ну, вперед!

То-орео-одор, сме-еле-е-е-е в бой!..

Глава 25

– Ну, так я поеду?

– Ага, до свидания, Эльза.

– До свидания. Я уезжаю.

– Ага. Я позвоню вечером, хорошо? Узнать, как там Матильда.

– Звони, конечно. И не бойся разбудить, я поздно ложусь.

– Хорошо. Тебе фильм понравился?

– Понравился, замечательный фильм.

– Мне тоже понравился. Только я не все там понял.

– Перевод плохой потому что.

– Может быть.

– Я уезжаю.

– До свидания, Эльза.

– До свидания.

Я уселась в свою машину, и мы тронулись. Вот и закончилось мое первое свидание. Тьфу, так и не поцеловал! Тютя! Охраны, что ли, стесняется? А в кинозале тогда тормозил чего? Он что, и впрямь кино смотрел? Да ну, не может быть. В кино он и один мог бы сходить.

Рейнхард оказался ужасным тормозом и трусишкой. И чего Аксман мне его нахваливал? Деятельный, говорит, инициативный, сильный, у ребят авторитетом пользуется. Что-то не похоже. Пока мы с ним в моей машине ехали к кинотеатру, Рейнхард за всю дорогу от силы пару коротких фраз произнес. По телефону вроде он разговорчивее был. А тут сел рядом со мной и молчит. Ну, и я тоже молчу, раз он молчит. Так молча и ехали.

А эффект, произведенный моей новой юбкой, мне понравился. В кинотеатре, когда я сняла свой плащ и бросила его на стойку в гардеробе (тут не украдут, никого нет внутри), Рейнхард себе чуть косоглазие не заработал – так усиленно на мои коленки косился. Когда же он обнаружил, что у моей юбки сбоку еще и разрезы есть, то, образно говоря, офигел. Мне хорошо это было видно, хоть я и спиной к нему стояла. Ведь когда я причесываюсь перед зеркалом, я же не обязательно смотрю именно на себя.

В кинозале Рейнхард сидел рядом со мной практически неподвижно. Как статуя. И так напряженно пялился в экран, будто пришел сюда действительно смотреть кино. А чего там смотреть? Нет, фильм, конечно, хороший. Но больно уж старый, я его весь наизусть знаю. Хотя Рейнхард, наверное, его еще не смотрел. Советские фильмы совсем недавно стали демонстрировать в Рейхе. У этого же еще и перевод дурацкий.

По-моему, переводчик сам не понимал, что он переводит. Испортил фильм. Фразу «Заберите у товарища брак и выдайте ему новый» он перевел как «Заберите у товарища инструмент и выдайте ему новый». Идиот! Смысл же теряется! Фраза «Я буду кричать, а вы отвечать?» тоже потеряла смысл при переводе. У ослоподобного переводчика она звучала так: «Если я буду кричать, вы скажете мне, что мне кричать?» Вершиной же тупости стал перевод фразы: «Алло, гараж? Заложите кобылу!» Ну, «Алло, гараж» перевести удалось. А вот дальше переводчик выдал шедевр идиотизма. Рейнхард так и не понял, отчего я захихикала в этом месте, услышав слова: «Возьмите ссуду под залог кобылы!» Так мы и сидели рядом в темноте. Я смотрела фильм и ждала проявления хоть какой-нибудь активности от Рейнхарда. А он сидел и тормозил.

Когда до конца фильма, по моим прикидкам, оставалось минут двадцать, я поняла, что действовать придется самой. А то мое первое свидание так и окончится пшиком. Повозившись на своем кресле, я добилась того, что моя юбка чуть-чуть задралась. Не помогло. Рейнхард делает вид, что не заметил. Тогда я уже внаглую положила правую руку на подлокотник между нашими креслами. Собственно, я из-за этого подлокотника и решила кино смотреть в гражданском кинотеатре. А то кресла в спецзале Рейхсканцелярии, конечно, удобные, но слишком широкие. И расположены далеко одно от другого. Рейнхарду чисто физически неудобно было бы до меня дотянуться. Правда, здесь он тоже до меня не дотянулся. Мою руку он опять же «не заметил».

В общем, так ничего и не случилось. И только лишь после того, как в зале зажгли свет, Рейнхард решился на героический поступок. Когда он вставал с кресла, то «случайно» положил свою ладонь на кисть моей руки. И некоторое время практически держал меня за руку. Смелости адъютанту Аксмана хватило почти на целую секунду, после чего руку он убрал, зато покраснел ушами.

Нда. Ну, хоть что-то. Первое свидание. Причем явно не только у меня. По книгам я как-то иначе себе это представляла. Вчера еще долго решала, что можно Рейнхарду позволить, а что нет. Я же не знала, что он такой нерешительный. Такого, пожалуй, полгода придется раскручивать на поцелуй в щеку…

А вечером того дня Рейнхард позвонил мне. Я-то и не надеялась. Время двенадцатый час, уже спать собиралась. Стояла в ночной рубашке в своей спальне около кровати и заводила будильник, как вдруг – звонок! Блин! Вот осел! Опять интересуется состоянием кошки. Ничего умнее придумать не смог?

Оказалось – смог. К моему удивлению (и радости), предлог встретиться Рейнхард все же придумал. Помявшись немного, он сказал, что у него проблемы с алгеброй. Не понимает он ее. Отец ругается. И Аксман не одобряет. И вообще, ему стыдно ходить дурнем. Но от отца он слышал, что у меня-то с алгеброй все отлично, у меня немецкий язык не идет. А вот как раз по немецкому у Рейнхарда всегда была твердая единица. Вот он и предлагает, если я не против, позаниматься вместе. Он меня подтянет по немецкому, а я его – по алгебре. Потому что учителя – это хорошо, но когда предмет объясняет твой сверстник, все как-то лучше усваивается. Вроде как неудобно становится, что он это знает и понимает, а ты – нет.

Через пару минут уговоров я дала согласие заниматься с Рейнхардом. Дольше упираться было нельзя, а то этот парень такой стеснительный, что запросто может и обратный ход дать. Я же чувствовала, что он и это предложение едва смог выжать из себя. По-моему, он вообще зачитывал его по бумажке. Оттого и позвонил так поздно – наверняка весь вечер сочинял и записывал «речь». Естественно, заниматься будем у меня дома по вечерам. Рейнхарду до меня не слишком долго ехать, где-то с час.

Рейнхард попрощался, я положила телефонную трубку на рычаг, забралась под одеяло и закрыла глаза. Спать пора.

В окошко вижу отблески света ручного фонарика. Кто-то прошел мимо окна моей комнаты. Значит, уже полночь. Патруль. Немцы. Все-то у них по расписанию. Положен обход в полночь – будет обход. Глупо? Злодеи просто изучат расписание патрулей? Я тоже так думала. Оказалось – ни фига. По расписанию только патрули с фонариками ходят. Но бывают еще и патрули без фонариков, в темноте. Так вот те как раз нерегулярные. Между «темными» обходами промежуток времени от пяти минут до четырех часов. Случайный.

Полночь. Наступило 10 мая 1942 года. Первый мирный день. Война окончилась. Неожиданно вспомнила старую советскую песню:

А мы с тобой, брат, из пехоты,

А летом лучше, чем зимой.

С войной покончили мы счеты,

С войной покончили мы счеты,

С войной покончили мы счеты —

Бери шинель, пошли домой…

Опять слезы. Вот. Как всплывет что из моего старого мира, так почти всегда реву. Но я не жалею. Я не жалею о том, что провалилась сюда. Потому что знаю, что если бы не я, то сейчас немцы рвались бы к Сталинграду, а впереди наши страны ждало бы еще три года ужасной бойни. И разве моя жизнь такая уж большая цена за то, что эту красивую и добрую песню НЕ напишут, а?

Да, война окончилась. Окончилась ЭТА война. Какой и когда будет следующая? Кто знает…

Глава 26

– Мой фюрер, сообщение от «Зевса».

– Не томите, Шмундт. Что?

– Цель поражена. Устройство сработало штатно. «Зевс» возвращается.

– Поздравляю, господа.

– И дамы.

– Конечно, Эльза. И дамы. Герман, весь экипаж представить к наградам. Командиру – Рыцарский крест.

– Да, мой фюрер.

– Эльза, тебе Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. В конце концов, это же была твоя идея и твой проект.

– Спасибо.

– Еще раз поздравляю всех. Операция «Прометей» завершена.

– И мы плавно переходим к операции «Нептун».

– Очень надеюсь, Эльза, что не переходим. Все же Рузвельт должен понимать, что на этот раз у него нет шансов. Особенно если русские ничего не перепутают и не опоздают.

– Кузнецов обещал, что все будет точно, минута в минуту. Отрядом командует очень опытный командир. А Кузнецов ему еще дополнительно растолковал, насколько важно в данном случае проделать все синхронно.

– Посмотрим. Все-таки у них это первый поход. Может чего-то и не получиться. Господа, объявляю перерыв до 14 часов. К тому времени уже будет известна первая реакция мира на то, что мы с вами сделали…

А что мы сделали? А сделали мы довольно-таки нехорошую вещь. Причем сделали мы это с моей подачи и при моем непосредственном участии. Сегодня, 1 августа 1944 года, впервые в мире произошло боевое применение ядерного оружия. То есть не на полигоне, а по реальной цели. И это была моя идея. Да-да, именно моя. Кровавый маньяк Гитлер был против. Сталин сомневался в целесообразности. А девочка из будущего настаивала. И кто из нас теперь чудовище?

Но я очень не хочу, чтобы ядерное оружие расползалось по планете, грозя гибелью уже не отдельным городам, а всей цивилизации. А Гитлер не понимает меня. Он не знает, каково это жить, постоянно осознавая, что в любой момент над городом, над любым городом, может вырасти гигантский гриб взрыва. Поэтому я настояла на том, чтобы Гитлер снова лично встретился с товарищем Сталиным.

Встреча состоялась в декабре 43-го. Опять же в Минске. Разумеется, я тоже присутствовала на переговорах. И по итогам той трехдневной встречи Гитлер и товарищ Сталин выступили с совместным заявлением. Заявлением о недопустимости распространения ядерного оружия. Новые ядерные державы не должны появиться. Хватит и двух уже имеющихся.

Но прогресс не остановить. И в Британии, и в США уже действовали собственные программы ядерных исследований. Эти программы только интенсифицировались после демонстрационного взрыва в сентябре 43-го немецкой Бомбы на полигоне в Сахаре. Ведь на той демонстрации присутствовали наблюдатели как от США, так и от Великобритании.

И чего делать? Сказать: «Ребята, сворачивайте исследования»? Ага, так они и послушают. Тем более денег туда вбухали уже немерено. Пригрозить собственной Бомбой? Дык, во-первых, их не так уж и много. В Рейхе всего три штуки пока. Сколько в СССР – не знаю. А во-вторых, мало иметь Бомбу. Ее нужно еще и доставить. И на чем, извините?

Фон Браун со своими ракетами все копается. Но пока даже на уровень прототипа не вышел. Возможно, дело в том, что он не пытается повторить, а хочет сразу создать улучшенный вариант советской ракеты «Р-7», документацию по которой ему подарил Гитлер.

Значит, остаются только бомбардировщики. Я давно поняла это и последние полтора года постоянно пинала и подталкивала рейхсминистерство авиации. Пару раз даже с Герингом поругалась. Он на меня Гитлеру ябедничал, мол, я предъявляю нереальные требования. Как по срокам, так и по качеству. Но я не сдавалась, и в конце концов ведомство Геринга все же родило относительно приемлемый экземпляр.

Изначально, в моем мире, эта хреновина называлась «Boeing B-52 Stratofortress». Но повторить ее немцы не смогли. У них какая-то недоделка получилась. Собранный в единственном экземпляре, «Зевс» обладал боевым радиусом чуть более четырех с половиной тысяч километров, мог подняться на высоту почти двенадцать километров и при этом был лишен какого бы то ни было вооружения, а стоил как половина «Тирпица». Я чуть не плакала, когда сравнивала ТТХ творчества немецких самоделкиных с его американским прародителем. Но, как бы то ни было, одну Бомбу этот уродец уволочь был способен.

Вас удивляет, отчего я так рьяно двигала вперед немецкую авиапромышленность? Все очень просто: после того как закрылось окно в будущее, я всерьез задумалась о том, как мне теперь жить в этом мире. Пока у меня было окно, я все еще надеялась, что в будущем что-то придумают, и я смогу вернуться. Но когда оно пропало и я поняла, что шансов больше нет…

Очень мне не хочется тут новой войны. Тем более что следующая большая война, случись она, непременно будет ядерной. И единственная возможность избежать этого – поотбирать у всех атомные игрушки. Понятно, что просто так никто их не отдаст. Отбирать придется силой.

Труднее всего оказалось уговорить Гитлера. Когда он узнал об отдаленных последствиях взрыва, я имею в виду радиоактивное заражение местности, то отчего-то стал считать Бомбы некоей разновидностью химического оружия. А последнее Гитлеру очень сильно не нравилось. Какой-то у него был личный негативный опыт общения с ним, еще с Первой мировой.

И все-таки я настояла. Мы должны, мы просто обязаны показать всему миру, какая это дрянь – ядерное оружие. Это будет нечто вроде прививки от смертельной болезни. Да, взрыв, да, жертвы. Но жертв относительно немного. В сотни, тысячи, десятки тысяч раз меньше, чем будет даже при ограниченном ядерном конфликте. Именно поэтому на первый американский ядерный реактор «Зевс» сегодня скинул боевую Бомбу. Паровозы нужно давить тогда, когда они еще чайники.

Нет, мирно пытались вопрос решить, конечно. Но неудачно. В мягкой и вежливой форме Риббентропа послали. Деньги. Никто не любит терять деньги. А денег там, в ядерной программе, – о-го-го!

Разумеется, американцев это не остановит. Построят они свой реактор под землей, сделают урановую Бомбу, создадут ПВО, способную угробить «Зевса». В общем, придумают что-нибудь. Но время, время! Мы же в отрыв идем. Нам бы десять мирных лет, и догнать Рейх не сможет никто, кроме СССР.

Прямых жертв взрыва не должно быть много. Три дня назад Гитлер выдвинул Рузвельту ультиматум с категорическим требованием немедленно заглушить реактор и заморозить все исследования в рамках Манхэттенского проекта. А вчера вечером, после отклонения ультиматума, радио Берлина на весь мир объявило о том, что Рейх оставляет за собой право разрушить угрожающий безопасности всего человечества объект. Всем, имеющим отношение к американскому реактору, рекомендовалось покинуть его, так как в течение суток он будет уничтожен.

Да, прямых жертв получится немного. Только вот этот чертов реактор американцы построили рядом с рекой Колумбия. И речку мы наверняка уже загадили весьма славно. Но, блин, предупреждали же Рузвельта! Он сам виноват. Я все равно считаю, что поступила верно. Британия вон послушалась. У них строительство реактора остановлено. Хотя я, конечно, не сомневаюсь, что англичане реактор все равно втихаря будут строить. Но медленнее, так как втайне это делать много сложнее. А Рузвельт, блин, особо умный.

Теперь самое главное – не скатиться в новую войну. Надеюсь, после такой демонстрации силы и решимости у Конгресса хватит благоразумия, и они решат просто молча проглотить оплеуху и утереться. Ведь, в сущности, США сейчас совершенно беззащитны перед Рейхом. С другой стороны, Бомб у нас осталось лишь три, чего на все США явно не хватит. С третьей стороны, есть еще и Япония. Их реликты уходящей эпохи, последние динозавры «Мусаси» и «Ямато», все еще бороздят воды Тихого океана.

А полгода назад поголовье этих динозавров увеличилось на одну голову. Во Владивосток прибыл советский родственник «Ямато» – суперлинкор «Советский Союз». В этом мире его все-таки достроили. Причем не только его.

Сегодня мыс Доброй Надежды по направлению к Индийскому океану миновал отряд советского Черноморского флота, возглавляемый систершипом «Советского Союза» – «Советской Украиной». Причем мимо мыса отряд проходил как раз в то время, когда «Зевс» сбрасывал свой чудовищный груз. Это такой очень толстый намек. Намек на то, что СССР как минимум был проинформирован о готовящейся акции. А если учесть то, что сегодняшнее выступление товарища Сталина по радио (я это выступление еще вчера прочитала), посвященное бомбардировке реактора, выдержано в духе «очень жаль, но сделать это было необходимо в интересах всего человечества», так вот, если учесть это, то Конгрессу есть о чем задуматься. Например, для чего СССР на Тихом океане понадобилась пара слонопотамов. Против кого они там будут воевать, а?..

– Как ты можешь обходиться без мяса, я не пойму?

– Эльза, питаться мясом вредно для здоровья.

– Чушь какая. Не замечала этого.

– Ты еще растешь. Тебе мясо как раз нужно. А я человек пожилой, мне себя поберечь надо.

– И что, неужели не хочется? Смотри какой бифштекс у меня. Мм… Хочешь кусочек?

– Нет. Есть мясо в моем возрасте вредно.

– Да ты не такой уж и старый. Еще лет тридцать протянешь, а то и больше.

– Десять. Максимум пятнадцать лет, Эльза, и меня не станет. Я чувствую.

– Не понимаю, как это можно чувствовать.

– Можно. И раз уж разговор зашел об этом… Эльза, мне нужен преемник. Человек, который продолжит дело моей жизни после меня. Пора задуматься о преемнике. Воспитать такого – дело не одного года.

– Возможно. И кого ты присмотрел?

– Ты как думаешь?

– Роммеля.

– Роммеля? Хм, интересный вариант. Представляю, какое лицо было бы у Геринга, если бы он узнал об этом. Но нет. Роммель не подходит. Он не политик. И власть он не удержит. Слишком сильный и слишком честный.

– Тогда… тогда… э-э-э…

– Подсказываю. Человек, который ВНЕШНЕ выглядит слабым и неопасным, способный к быстрым решительным действиям в кризисных ситуациях, не боящийся испачкать руки в крови и грязи, образованный, без религиозных, моральных или идеологических предрассудков, имеющий хорошие отношения хотя бы с четвертью руководства Рейха, не слишком старый и желательно здоровый. Вот таким я вижу своего преемника.

– И где ты найдешь такое чудо?

– Я уже нашел его.

– Да? Кто же это?

– Моего будущего преемника ты по нескольку раз на дню видишь в зеркале.

– В зеркале? Постой, ты меня, что ли, имеешь в виду?

– Да, Эльза, тебя. Я хочу, чтобы ты стала моим преемником.

– Глупость какая. Я не умею!

– Научишься. Я ведь не завтра помирать собрался.

– Да я не хочу! На фига мне это надо?!

– Нужно, Эльза. Кто еще, кроме тебя? Умри я прямо сейчас, представляешь, какая свара начнется? А ты в качестве компромиссного варианта устроишь всех, потому что явных врагов у тебя нет. То есть ты будешь гарантом того, что все в основном останется по-прежнему и головы не полетят. По крайней мере, некоторое время не полетят. Альтернатива тебе – открытое противостояние партийных группировок. Во всяком случае, Гиммлер тебя точно поддержит, так как сил самому стать рейхсканцлером у него не хватит, а при любом ином варианте лучшее, на что он может надеяться, – это почетная пенсия и ссылка. Кроме того, ты знаешь правду о том, откуда у нас все эти новые технологии. И Сталин, уверен, одобрит твою кандидатуру.

– Сталин раньше тебя умрет, наверное.

– Возможно. Все равно я уверен, что при тебе Рейх и СССР всегда будут в самых дружеских отношениях друг с другом. Воевать же с Россией теперь, когда и у них, и у нас есть ядерное оружие, – чистое безумие и самоубийство.

– А ты не забыл одну вещь?

– Какую?

– Ничего, что я девчонка?

– Я думал об этом.

– Рейх и партия никогда не пойдут за женщиной. Даже за твоей дочерью.

– Ты права, Эльза. Рейх и партия никогда не пойдут за женщиной. Даже за моей дочерью.

– Вот видишь. Так что извини, но я…

– Но ты не права, Эльза. Рейх и партия никогда не пойдут за ОБЫЧНОЙ женщиной. Даже за моей дочерью. А вот если эта женщина одновременно будет еще являться и первым космонавтом планеты, то за такой женщиной Рейх и партия пойдут.

– Кем??

– Первым космонавтом планеты…

Глава 27

БАЦ!! Аааай!!!

Мощный пинок инструктора выбрасывает меня в открытую дверь. Беспорядочно кувыркаясь в воздухе, я устремляюсь вниз, к земле. Без паники, успокоиться! Рывок!

УХ!! Больно, однако. Тем не менее парашют раскрылся. Немного привыкнув к своему новому положению, я осматриваюсь по сторонам. Ага, вон они. Чуть выше и правее вижу пять белых куполов. Это наши ребята, они следом за мной прыгали. Только у меня это был первый в жизни прыжок, а каждый из мальчишек уже минимум по два десятка прыжков совершил.

Ну, это я так говорю – «мальчишки». На самом деле вполне взрослые люди. Герману уже вообще двадцать пять лет. А я самая младшая в Отряде, мне еще и восемнадцати нет. Сейчас только июнь месяц, а восемнадцать мне лишь в ноябре исполнится.

Что за Отряд? Конечно, Отряд Космонавтов. Нас шестеро в Отряде. Я и пять мальчишек, офицеров люфтваффе. Готовимся лететь в космос. Причем планируется, что я полечу первой. Это ведь больше политическое решение, кому лететь первым. Так что единственный шанс мне не полететь – состояние моего здоровья. А с ним пока что все нормально, я не жалуюсь.

Да, Гитлер-таки уговорил меня стать его наследником и следующим Рейхсканцлером. А чтобы облегчить процесс передачи власти, он собирается, когда почувствует, что больше не может тянуть, уступить мне свое место еще при жизни. То есть уйти на пенсию, открыто назвав меня своим преемником. Авторитет-то у Гитлера действительно огромный. Потому он даже на пенсии сохранит свое влияние на народ. А иначе, если мне лезть во власть после смерти Гитлера, обязательно найдутся недовольные таким поворотом дел. Тот же Геринг, например. Да и Розенберг тоже наверняка возбухать начнет. А при живом Гитлере особо не повякаешь.

И Гитлер, конечно, прав в том, что обычную женщину страна не примет. Для того чтобы занять кресло Рейхсканцлера, быть просто дочерью предыдущего Рейхсканцлера категорически недостаточно. А вот быть первым космонавтом… С таким Рейхсканцлером страна согласится, даже если он будет женского пола.

Вот я и учусь. Очень много учусь. А еще тренируюсь. Физическое здоровье для космонавта – вещь крайне важная. Никаких послаблений на то, что я девушка, никто не делает. Так же, как мальчишки, ежедневно бегаю десятикилометровый кросс. Так же отжимаюсь и подтягиваюсь. Так же тренируюсь в бассейне. Все наравне с ними.

Тренируемся мы по адаптированным к местным условиям советским методикам из 2028 года. Там-то все уже отработано, не одну сотню космонавтов запустили. Само собой, тренировки никак не отменяют обычных занятий. Экзамены по школьному курсу я еще в прошлом году сдала и теперь осваиваю университетскую программу. Уже второй курс заканчиваю.

Понятно, что учусь я индивидуально. Профессора сами ко мне приезжают. Здорово, конечно. Удобно. Только это также означает, что каникул мне не полагается. Нет у меня времени на каникулы, слишком многое нужно успеть усвоить. Кроме университетского обучения, меня еще и управлению самолетами учат (пока только теория). Да плюс Гитлер со своими поучениями постоянно лезет. Все пытается мне свой опыт передать. О внутрипартийной жизни рассказывает. Нда, ну там и гадючник у них, честно говоря. И мне тоже придется в эту его НСДАП вступить скоро, когда восемнадцать лет исполнится. Иначе нельзя.

Ой, чего-то меня к лесу сдувает! Приземляться в лесу как-то не хочется. Запросто можно сломать себе что-нибудь. Как тут эта штука управляется? Нужно потянуть за… Вот за эту веревочку. Ай, нет, не за эту! Еще хуже так стало. А вот за эту! Во, другое дело. Теперь я от леса лечу.

Времени, блин, ни на что не хватает! Никакой личной жизни. С Рейнхардом последний раз месяц назад виделась, да и то как-то скомканно. Я всего двадцать минут смогла ему выкроить. И все эти двадцать минут мы с ним практически непрерывно целовались. А больше ничего и не было. Все-таки Рейнхард очень застенчивый. Несмотря на мои толстые намеки, опустить свою руку мне ниже пояса он не решается. Он и до поцелуя-то дозрел чуть ли не через год после того, как мы с ним встречаться стали.

Ладно, я потерплю. Все равно сейчас детей мне заводить категорически нельзя. Никуда этот Рейнхард от меня не денется. А вот когда я вернусь из полета, тогда и насчет ребенка подумаем.

Когда полет планируется? Браун говорит, что ориентировочно летом 48-го. Раньше у него не получается, хоть он и спешит изо всех сил. Зачем спешит? Ну, как же! В СССР ведь тоже полным ходом идет программа освоения космоса. А перед СССР у Рейха никакого технологического преимущества нет. Это американцы от нас безнадежно отстают. А в Союзе точно такие же, как здесь, чертежи ракеты «Р-7» имеются. И вовсе не факт, что мы успеем раньше, чем русские.

Ой, сказанула! Блин, я себя совсем уже немкой считать начинаю. Во, как внедрилась-то!

А ребята где все? Ого! А чего это они так далеко? Или это меня ветром сдуло? А их тогда почему не сдуло? Ну-ка, я к ним поближе попробую вырулить.

Не, ни фига не получается. Слишком низко уже.

Внимание, садимся! Ап! Ой!! Куда?! Да куда ж ты меня тянешь-то, зараза?! Как он тут отстегивается? Сюда, что ли, нажать? Нет. Блин! Черт. А-а-а-ай!! Во, отстегнула. Вторую. Оп, готово!

Так, с парашютом я справилась. Но что мне с одеждой делать? Встаю на ноги и осматриваю себя. Нда, видок, конечно, колоритный. Ну и дерьмо! Вонючее, между прочим.

Это пока меня по земле везло за парашютом, я случайно в коровью лепешку въехала. Пузом. И прокатилась по ней. Вот зараза! Ребята точно смеяться будут…

Глава 28

– …Сколько-сколько?

– До шести тысяч операций в секунду! Оперативная память, ну то есть та память, которая…

– Мне знаком этот термин, профессор. Не отвлекайтесь.

– Замечательно. Так вот. Оперативная память – 2048 слов! Два накопителя на магнитной ленте по двести тысяч слов каждый! Колоссально!

– Хм… Неплохо.

– Неплохо?! Фрейлейн Штирлиц, это не «неплохо». Это – прорыв! Такого нет ни у кого!

– В самом деле?

– Несомненно. И я не сказал еще самого главного. Он полностью программируемый! Для того чтобы поставить новую задачу, его не нужно никак перебирать или перекоммутировать! Совсем не нужно. Он просто считывает задачи с магнитной ленты. Гениально! К тому же он еще и компактный.

– А сколько он весит?

– Сущие пустяки. Менее двух тонн. Герр Цузе превзошел самого себя.

– Как он назвал эту штуку?

– «Вычислитель Z4». Фрейлейн Штирлиц, у меня есть просьба.

– Да, внимательно слушаю вас, профессор.

– Герр Цузе – очень деликатный и скромный человек. Но он создал шедевр. Его вычислитель очень сильно поможет, да нет, уже помогает мне в расчетах. Особенно последней стадии полета. Пожалуйста, объясните фюреру, что это крайне важная и необходимая вещь. Пожалуй, работа герра Цузе не менее важна, чем ракетостроение, и заслуживает государственной поддержки. Я верю в то, что у цифровых вычислителей – великое будущее.

– Не сомневаюсь в этом, профессор. А государственная поддержка у герра Цузе уже есть. Но я при случае еще раз напомню фюреру о нем. Раз он добился таких успехов, финансирование ему можно и увеличить. И, возможно, даже наградить чем-нибудь.

– Вне всякого сомнения, герр Цузе заслуживает самой высокой награды…

Это я к фон Брауну приехала, на полигон Пенемюнде. Посмотреть, как тут у него дела. Конечно, доклады я и так читаю регулярно, но посмотреть своими глазами надежнее. Мы к ключевой точке приближаемся. Вот-вот начнется космическая эра. Скоро, буквально через три месяца, человечество шагнет в космос.

Фон Браун считает, что следующий пуск будет успешным. У него уже четыре ракеты свалились, так и не выйдя из атмосферы. Но последняя поднялась почти на шестьдесят километров, после чего утонула в Атлантическом океане. И вот готовится пятый пуск. Предварительно он назначен на май 47-го.

И для меня ракета тоже строится. Корпус я видела, профессор Браун мне что-то вроде экскурсии организовал. Честно говоря, корпус не впечатлил. Какая-то она, моя ракета, грязно-серая. Впрочем, Браун утешил меня, сказав, что ее просто еще не покрасили. А так она белая будет. Называться же моя ракета станет «Арий».

Еще я свой скафандр примерила. Он пока не совсем готов, но померить можно. Кстати, этот скафандр не надевают. В него залезают. Там на спине дверка есть, в нее просовываешься, после чего дверку помощник закрывает и герметизирует. Так что в одиночку такой скафандр надеть в принципе невозможно.

Спутник еще мне Браун показал, который на орбиту вывести хочет. Больше 80 килограммов весит. Вообще-то ничего полезного этот спутник делать не умеет. Может только сигналы бессмысленные передавать. Типа «смотрите, я тут». Но сейчас это и не важно. Важен сам факт выхода в космос.

На полигоне все бегают как оглашенные. Причем не похоже, будто это они передо мной выделываются. Мне кажется, что это у них обычный режим работы такой. Спешат. Быстрее-быстрее. Никто же не знает, на какой стадии там русские. А вдруг опередят. Я тоже не знаю. А любопытно. Я когда вечером 1 января звонила товарищу Сталину поздравить его с Новым годом, аккуратно так пыталась расспросить его, как там у Королева дела. Но неудачно. Товарищ Сталин только загадочно усмехался в трубку. Ничего я у него не узнала. Так что пришлось мне Рейнхарда целовать, проспорила я.

Мы с Рейнхардом на поцелуй спорили, узнаю я что-нибудь о русской ракетной программе у товарища Сталина или нет. Если узнаю, то Рейнхард меня поцелует. А если не узнаю, то я его. Не узнала. Пришлось целовать.

Рейнхард теперь у меня живет. С той самой новогодней ночи. Он ко мне приехал встречать Новый, 1947-год. И остался. Я прислугу распустила, а Рейнхарду наврала, будто не знаю, где постельное белье для гостевых спален хранится. А отпустить его зимой в три часа ночи домой я не могу. Правда, он все порывался переночевать в кресле или в гостевой спальне на голом матрасе, но я все-таки его к себе затащила.

Поэтому и пришлось мне поздравлять с Новым годом товарища Сталина в восемь часов вечера. Мы же с Рейнхардом заснуть смогли только в девять утра. А когда проснулись, тоже встали далеко не сразу. Вот с тех пор Рейнхард у меня и живет.

Кстати, скоро он, похоже, новым рейхсюгендфюрером станет, сменив на этом посту Аксмана. Артур уже слишком старый для такой должности. Ему сейчас далеко за тридцать и руководить юношеской организацией уже не по возрасту.

После экскурсии по охваченному лихорадочной суетой полигону Пенемюнде я вернулась в кабинет фон Брауна. Там он угощал меня чаем и рассказывал о своих грандиозных планах на будущее. На дворе февраль 47-го, а он задумался о полете на Луну. Представляете, мечтает человека на Луну отправить.

А потом, видя, что я не возражаю и с интересом его слушаю, фон Браун дофантазировался даже до колонизации Марса и Венеры. Не нужно, говорит, воевать за жизненное пространство. У нас совсем рядом две подходящие для заселения планеты. Проще и дешевле колонизировать их, чем драться с другими народами, рискуя получить по шее. Хм… ну, в чем-то он прав, пожалуй.

И вот в самый разгар пламенной речи фон Брауна в его кабинет без вызова и даже без стука ворвался секретарь. И сказал такое, что у меня сразу челюсть на пол упала. Чего?? Как это??

А фон Браун даже не поверил сначала. Но нет, все точно. Никакой ошибки. Секретарь включил стоявший в углу радиоприемник, и мы все услышали своими ушами.

Донельзя пораженная, я перевожу взгляд на хозяина кабинета. На фон Брауна смотреть страшно. Для него это шок. Весь бледный, профессор дрожащими руками рванул галстук на шее, снял его и бросил на стол. А потом рухнул в кресло и вдруг заплакал. Так что мне еще и утешать его пришлось. Нельзя ему сдаваться и опускать руки.

Знаете, почему фон Браун так расстроился? Да все из-за этого экстренного сообщения по берлинскому радио. Секретарь-то, когда в кабинет ворвался, сказал вот что:

– Профессор, мы опоздали! Русские сегодня запустили искусственный спутник. Он уже на орбите!..

Глава 29

– Даю отсчет: 1… 2… 3… 4… 5… 6… 7… 8… 9… 10. Как поняли? Прием.

– Щука, Щука, я – Окунь-1. Вас понял отлично. Продолжайте работать.

– Окунь-1, я – Щука, вас поняла. Окунь-1, я – Щука, проверка связи. 1… 2… 3… 4… 5… 6. Как поняли? Прием.

– Слышу вас хорошо. Как меня слышите?

– Окунь-1, я – Щука. Вас слышу хорошо. 1… 2… 3… 4… 5. Как поняли? Прием.

– Щука, я – Окунь-1. Слышу отлично. Все понял. Продолжайте проверку.

– Окунь-1, я – Щука. Прием на телефон. Прием.

– Щука, я – Окунь-1. Как чувствуете себя?

– Чувствую себя превосходно. Проверка телефонов и динамиков прошла нормально. Перехожу на телефон.

– Щука, я – Окунь-1. Понял вас, у нас дела идут нормально. Машина готовится нормально. Все хорошо. Прием.

– Окунь-1, я – Щука. Вас поняла. Я так и знала. Окунь-1, я – Щука. Проверку связи закончила. Как поняли меня? Прием.

– Понял вас хорошо, все нормально, я – Окунь. Прием.

– Окунь-1, я – Щука. Вас слышу хорошо, Прием.

– Эльза, значит, я хочу вам просто напомнить, что после минутной готовности пройдет минут шесть, прежде чем начнется полет, так что вы не волнуйтесь. Прием.

– Вас поняла, я совершенно спокойна.

– Ну и отлично. Имейте в виду, что после минутной готовности шесть минуток будет для всяких дел.

– Окунь-1, я – Щука. Чувствую себя хорошо, к старту готова, настроение бодрое. В общем, все в порядке. Окунь-1, как поняли меня? Прием.

– Щука, поняли вас хорошо. У нас все нормально.

Не думай о секундах свысока,

Наступит время, сам поймешь, наверное.

Свистят они, как пули у виска,

Мгновения, мгновения, мгновения.

– Окунь-1, я – Щука. Вас поняла, поняла вас. Стартовое положение, и при работе на орбите тумблер на «Телеграф» и на «Окунь». При разделении – тумблер на «Сигнал».

– Поняли тебя, правильно, Эльза. Щука, я – Окунь. Вас понял.

…

– Щука, я – Окунь-1. Как слышишь? Прием. Еще раз, будь спокойна за все. До встречи в Берлине.

– Слышу вас хорошо, как меня? Прием.

– Щука, я – Окунь-1. У нас все идет отлично. Как чувствуете себя? Прием.

– Окунь-1, я – Щука. Вас поняла. У меня тоже все идет хорошо. Самочувствие отличное. Сейчас буду прикрывать люк номер один. Прием.

– Понял вас. Прием.

Мгновения спрессованы в года,

Мгновения спрессованы в столетия,

И я не понимаю иногда

Где первое мгновенье, где последнее.

– Все. Привет там всем.

– Тебе передаю привет большой.

…

– Я – Окунь-1, Щука, я – Окунь-1. Как слышите? Проверяю связь из бункера. Прием.

– Окунь-1, я – Щука. Вас слышу хорошо. Немножко потише говорите. Как поняли? Прием.

– Я – Окунь-1. Слышу вас хорошо. Понял. Пакет смотрела? До него можешь дотянуться? Посмотри пакет и доложи. Я – Окунь-1. Прием.

– Окунь-1, я – Щука. Пакет проверила. Дотянуться легко, свободно. Как поняли? Прием.

– Щука, я – Окунь-1. Вас понял хорошо.

…

– Щука, я – Окунь-1. Готовность пять минут. Поставьте громкость на полную. Громкость на полную. Я – Окунь-1. Прием.

– Окунь-1, я – Щука. Вас поняла. Объявлена пятиминутная готовность. Поставить громкость на полную. Полную громкость ввела. Прием.

У каждого мгновенья свой резон,

Свои колокола, своя отметина,

Мгновенья раздают кому позор,

Кому бесславье, а кому бессмертие!

– Щука, я – Окунь-1. Все идет нормально. Займите исходное положение для регистрации физиологических функций. Я Окунь-1. Прием.

– Окунь-1, я – Щука. Вас поняла. Все идет нормально. Занять исходное положение для регистрации физиологических функций. Положение заняла. Прием.

– Я – Окунь-1, вас понял.

– Щука, я – Окунь-1. Минутная готовность. Как вы слышите?

– Окунь-1, я – Щука. Вас поняла: минутная готовность. Прием.

– Понял вас. Во время запуска можете мне не отвечать. Ответьте, когда у вас появится возможность, потому что я вам буду транслировать все подробности.

– Окунь-1, я – Щука. Вас поняла.

– Ключ на старт.

– Поняла.

Из крохотных мгновений соткан дождь,

Течет с небес вода обыкновенная,

И ты порой почти полжизни ждешь,

Когда оно придет, твое мгновение.

– Щука, я – Окунь-1, дается продувка.

– Поняла вас.

– Щука, я – Окунь-1. Ключ поставлен на дренаж.

– Поняла вас. Я Щука.

– У нас все нормально, дренажные клапаны закрылись.

– У меня все нормально. Самочувствие хорошее. Настроение бодрое. К старту готова. Прием.

– Щука, я – Окунь-1. Отошла кабель-мачта. Все нормально.

– Поняла вас, почувствовала. Прием. Слышу работу клапанов.

– Понял вас. Хорошо.

Придет оно большое, как глоток,

Глоток воды во время зноя летнего,

А в общем, надо просто помнить долг

От первого мгновенья до последнего!

– Дается зажигание, Щука, я – Окунь-1.

– Поняла вас, дается зажигание.

– Предварительная ступень.

– Поняла.

– Промежуточная.

– Поняла.

– Полный подъем.

– Поняла.

– Отрыв!!

Не могу удержаться. Широко улыбаюсь в направленную на меня телекамеру и громко и четко произношу по-русски:

– Поехали!..

Эпилог

Прохладно сегодня. Мерзну, несмотря на плед и специально для меня установленные обогреватели. Приятный теплый ветерок обдувает мои ноги, но я все равно мерзну.

Ладно, померзну немного. Это последний раз. Сегодня я в последний раз поднялась на трибуну Мавзолея Гитлера. Больше я сюда уже не вернусь. Не смогу. Да уже и не нужно.

А ведь это юбилей у меня. Сегодня я принимаю Парад, посвященный Дню Победы, в семьдесят пятый раз. Представляете, какая я старуха стала! 9 мая 2028 года. Я почти вернулась в то время, когда упала сюда. Своим ходом вернулась, без всяких там машин времени.

Мне сто лет уже. Без шуток. Именно сто. В прошлом году исполнилось. И праздновал Рейх мой сотый день рождения с совершенно эпическим размахом. Я ведь практически живая легенда. Люди рождаются, взрослеют, стареют, умирают, а Рейхсканцлер Третьего рейха – все та же Старая Эльза. Железная Эльза. А последние двадцать лет – просто Наша Старуха. Так меня в народе называют. Я не обижаюсь. Это ведь правда. Я уже и ходить не могу сама. Десять лет назад ноги почти отнялись. Теперь на коляске езжу, на ноги практически никогда не встаю. А вот на пенсию мне нельзя. Никак нельзя. Надо держаться. Еще хотя бы пару месяцев нужно протянуть. Потом и помирать можно будет. Устала я. Жить устала. А приходится не только жить, но и работать. Семьдесят пять лет. Без отпуска и даже без выходных.

А эти идиоты сами лезли на мое место. Глупцы. Что тут хорошего? Ох, как бы мне хотелось забыть все это! Все эти бесконечные совещания, согласования, доклады. Но как же без меня-то? Меня никто не заменит. Помню, Гитлер когда-то, много-много лет назад, говорил, что после него уже никто в Рейхе не будет обладать таким влиянием и авторитетом, как он. Ошибся он. Мой авторитет сейчас многократно превышает авторитет Гитлера на пике его популярности. Ну, еще бы. Я же, по-моему, рекорд поставила. Семьдесят пять лет у власти! Кто еще может со мной сравниться? Ну, возможно, какой-нибудь король, что номинально стал править с младенчества, меня и переплюнет. Но и таких очень немного. А я правлю семьдесят пять лет вовсе не номинально. Все эти годы у меня в руках власть реальная.

А, так вот они какие! Страшненькие какие-то. Фон Степанов сюрприз мне обещал. Да, такого я еще не видела. В окружении хорошо знакомых мне танков «Тигр-XII» мимо меня проезжает пара новейших и секретных «Тигров-XIII». Первый раз вижу их в натуре. Забавные уродцы.

Да, власть. Власть у меня немыслимая. Практически абсолютная. Хотя досталась она мне не так уж и легко. Подраться пришлось. Идея Гитлера передать мне власть при его жизни провалилась. Не смог он. Не успел. Вернее, это гестапо лопухнулось. Покушение прозевали.

Мы с Рейнхардом тогда как раз в Тунисе были. Номинально еще не женатые, но по факту как муж с женой. Это вроде бы медовый месяц был у нас. Хоть и до свадьбы. Пожениться мы по осени хотели. Вот, мне кажется, под это дело они и сработали. Пока меня нет в Берлине. Убили Гитлера. 16 июля 53-го.

Как мы прорывались из Туниса в Берлин – отдельная песня. Мы с Рейнхардом практически бежали оттуда, внаглую угнав истребитель. Я сама его пилотировала. Нас пытались остановить близ Корсики, а над Францией так и вовсе чуть не сбили. Но мы прошли, прорвались, обманув радары ложными целями. Нам едва хватило топлива. На последних литрах мы буквально упали на аэродроме Дальхов в Берлине.

К тому времени «Временный Комитет по Спасению Нации» уже объявил себя высшим государственным органом. И, похоже, они выигрывали. Во всяком случае, сообщили о «временном приостановлении» полномочий Гиммлера. Это пока меня не было. Но уж когда я оказалась в Берлине… о, все поменялось.

Они ошиблись. Убийца промахнулся. Да, Гитлера убили. Но не наповал. После ранения он прожил еще полтора часа. И все это время был в сознании. Так что фюрер успел надиктовать десятиминутное обращение к нации, в котором он подвергал обструкции своих убийц и передавал мне всю полноту гражданской и партийной власти. Я в то время была рейхсляйтером и рейхсминистром космонавтики. И вдруг, внезапно, стала Рейхсканцлером и новым фюрером.

То, что фюрер – это теперь я, до меня дошло, когда я впервые в таком качестве вошла в малый зал совещаний в Рейхсканцелярии. Первым был Геббельс. Точно помню это. Но затем и остальные, кто раньше, кто позже, вскинули правые руки, и я услышала нестройное и пока непривычное приветствие: «Хайль Эльза!»

ХАЙЛЬ ЭЛЬЗА!!

Ох, задумалась! Все чаще и чаще отвлекаюсь. Старая стала. Это штурмовая пехота проходит мимо Мавзолея. С трудом я поднимаю вверх правую руку в ответном приветствии. Да, теперь даже и руку вверх поднять для меня проблема. Но надо. Я – Железная Эльза. Я – символ.

То, что в Берлине меня почти сразу признали, во многом было заслугой моего будущего свекра, Мюллера. Он и так лопухнулся, прозевав покушение на Гитлера, и изо всех сил старался реабилитироваться. Кроме того, он ведь не мог не понимать, что при моих отношениях с его сыном мой крах неминуемо будет означать и его крах тоже. Так что берлинское гестапо сразу и полностью встало на мою сторону.

Да и Гиммлер, опять же. Решил сыграть ва-банк. Его «временно» отстранили, но он послал этот указ «Комитета» на фиг и заявил, что подчиняться ему не намерен и «Комитет» не признает. Сильно помог Геббельс и то, что мы сохранили контроль над берлинской радиостанцией. Постоянно, каждые полчаса, в эфир на весь мир транслировалась запись последней речи Гитлера.

Ну а coup de grace нанес, как это ни удивительно, товарищ Сталин. Насколько я помню, в моем мире он умер где-то весной 53-го. Но тут вполне себе дожил до июля и даже был в то время довольно-таки бодрым старичком.

Московское радио объявило, что полностью поддерживает волю почившего Гитлера и что СССР признает меня новым Рейхсканцлером. Также товарищ Сталин в небольшом личном обращении по радио сказал, что любой иной вариант, кроме фрейлейн Штирлиц, в Москве воспримут с крайним неудовольствием. Со всеми вытекающими последствиями.

Формулировка, конечно, весьма расплывчатая. Но кому надо, те товарища Сталина поняли. Ведь в шахты и нефтепромыслы СССР было вбухано до фига немецких денег. И наши немецкие денежные мешки после такой речи товарища Сталина вдруг резко меня полюбили, открыв мне неограниченную кредитную линию. Впрочем, кредит мне и не понадобился. Ибо еще раньше, сразу после выступления товарища Сталина, прибежал Борман и толсто мне намекнул, что деньги вообще-то есть. Если надо. Хотя я про это и так знала, просто гадала, придет ли Борман сам или придется у него золото выцарапывать с помощью Гиммлера. Пришел. Опытный. И умный.

Ну а дальше уже все посыпалось. Муссолини, Хирохито, Георг VI, Эйзенхауэр. Обращения с соболезнованиями и поздравлениями пошли одно за другим. Геринг застрелился сам. Роммелю я послала пистолет с одним патроном, все-таки заслуженный генерал. Тот намек понял правильно, и потому хоронили его с воинскими почестями. А Розенберга взяли в Дюнкерке. Его опознали и сдали гестапо.

В общем, благодаря тому, что Гитлера убили не сразу, а также тому, что я быстро смогла вернуться из Туниса, обошлось почти без крови. Только в Мюнхене и в Нюрнберге дело дошло до открытых столкновений «рабочих отрядов» с гитлерюгендом. Но подошедшие войска СС довольно быстро этих «рабочих» разогнали.

Хм, гитлерюгенд. Мальчишки. Как раз сейчас мимо меня идут. Техника прошла, солдаты прошли. Теперь вот они. Гитлерюгенд. Наша надежда. Наше будущее. А с каким обожанием и болью они смотрят на меня! Эх, ребята! Да, они тоже понимают, что это Последний, прощальный Парад. Я прощаюсь с Рейхом, а они прощаются со мной. Наверняка они теперь всю жизнь будут рассказывать всем, что принимали участие в Последнем Параде Победы.

Эх, гитлерюгенд. Рейнхард. Дурень. Столько лет прошло, а я все переживаю. Ну зачем, зачем ты сам полез в этот Мюнхен? Да, ребят ты поднял. Остановил движение «рабочих» на Берлин. Как будто без тебя бы не справились. Хотя, конечно, крови было бы больше. Кого-то ты и спас, Рейнхард. Только мне дороже не «кто-то», а ты. Рейнхард. А я ведь даже номинально тебе не родственница была, так что и на похороны не смогла прийти. Только цветы послала. А вечером того дня, как тебя похоронили, полчаса рыдала в объятиях твоего отца. «Железная Эльза» в голос ревет на плече у «папаши Мюллера». Хорошо не видел никто.

Кое-кто потом упрекал меня. Мол, это я за Рейнхарда мстила. Потому и расправилась с мятежниками так сурово. Чушь! Мне тогда нужно было показать, кто в доме хозяин. Малой кровью предотвратить большую. Никакие мятежи и революции нам в Рейхе не нужны. Да и не так уж много заговорщиков я повесила. Меньше двух сотен. Сущие пустяки, если сравнивать с Третьим рейхом моего старого мира. Хотя, конечно, Розенбергу, идейному вдохновителю мятежа, досталось сурово. Ну, так он заслужил. А Геринг хитрый. Правильно сделал, что застрелился. А то бы и ему перепало.

Я только когда в свою машину села, задернула шторы на окнах и подняла перегородку между мной и водителем, только тогда смогла расслабиться. Меня прямо в машине вырвало, на пол. Пришлось в резервную пересаживаться, а то воняло сильно. Это после визита к Розенбергу меня так развезло. Хотя на людях я держалась. Даже не морщилась. И вообще, приказала привести доктора и вколоть подвешенным за левую ногу на мясницком крюке еще дышащим останкам Розенберга что-нибудь, чтобы он по возможности пришел в себя и полнее ощутил всю прелесть своего нынешнего состояния. Вот после того визита я, похоже, и стала «Железной Эльзой». Из моей свиты добрая треть проблевалась прямо там, в подвале. А я выдержала.

Хотя Розенберг, сам того не зная, оказал мне услугу. Его предательство позволило нам повесить на него всех собак. Геббельс очень знатно вывалял Розенберга в грязи, обвинив того во всех мыслимых грехах, начиная от курения на рабочем месте и заканчивая пожиранием младенцев и сожительством с черепахой. А так как Розенберг был одним из главных идеологов нацизма, то и денацификация Рейха после его казни прошла довольно ровно.

Да, мы с Геббельсом денацификацию провели. Постепенно, не сразу, конечно. Но провели. Только «мягкую» денацификацию. Чтобы народ не смущать излишне резкой сменой курса, пришлось сохранить всю внешнюю символику, включая свастику и нацистское приветствие. Кроме того, партия, главой которой я являюсь, все-таки «национал-социалистическая». И слово «национал» никуда из названия деть не получится, ибо так ее Гитлер обозвал. Вот и приходится извращаться и как-то обходить его косяки.

Мне даже книгу пришлось написать под это дело. «Продолжение Борьбы» называется. Откровенно говоря, писала ее не я. Я только общие мысли выдавала и корректировала. Писали мальчики Геббельса, всего человек десять. Причем один из них – наполовину еврей. Ну, так Геббельс сказал мне, что в своем ведомстве он сам решает, кто еврей, а кто нет. Да и отношение к евреям после смерти Гитлера стало куда как более спокойным. Еврейские гетто на территории Рейха давно были упразднены в связи с выселением евреев на Мадагаскар, но сейчас Мюллер получил от меня негласное распоряжение закрывать глаза на нелегально находящихся в Рейхе евреев, если те не нарушают наших законов и не ведут антиправительственную агитацию.

Так вот, возвращаясь к «моей» книге. Это было вроде как творческое развитие учения национал-социализма. Основной постулат – величие и избранность арийской расы – остался неизменным. Никак от него не избавиться. Но теперь он обзавелся некоторыми поправками. То есть в моей трактовке высшая раса – это не привилегия, а бремя. Арийцы – что-то вроде могучего ледокола, ведущего за собой через льды караван судов. Да, ледокол сильный, прочный. Но и остальные суда отряда тоже важны. Сам по себе ледокол нежизнеспособен. Потому что на одном судне везут для него топливо, на другом – продовольствие, на третьем – запчасти, на четвертом плывут ремонтники, а на пятом – и вовсе плавучий бордель, вещь совершенно необходимая в дальнем походе.

Вот в таком ключе и была написана моя книга. То есть если ты ариец, то будь добр соответствовать. Потому что это арийцы лучше других, а вовсе не другие хуже арийцев, и нужно четко это понимать. А все то, что там раньше Розенберг плел про недочеловеков, объявили лженаукой и вредительством. Мол, нехороший Розенберг ввел великого фюрера в заблуждение. Но теперь его разоблачили и правда всплыла. Кто-нибудь не согласен с тем, что Розенберг вредитель и идеологический диверсант? Так у нас и еще мясницкие крюки имеются. Ах, уже согласны! Ну, то-то. А если из-за границы какие вопли были, так там и вовсе просто. Ведь национал-социализм пока построило только одно государство в мире. Вот когда у себя построите, тогда и будем советоваться. А пока раз фюрер сказал, что высшая раса должна возглавить все остальные расы на пути в светлое будущее, значит, так оно и есть. Именно возглавить и повести за собой, а не распихать локтями и ворваться в это светлое будущее в одиночестве, наплевав на всех остальных.

Чушь, конечно. Это я понимаю. Но нужная чушь. На этом весь Рейх держится. Пока держится, хотя все громче и громче звучат голоса противников национал-социализма. Ну да, осталось совсем немного потерпеть. Рейх умирает. Осталось лишь несколько недель. А вместе с Третьим рейхом умрет и национал-социализм.

ХАЙЛЬ ЭЛЬЗА!!

Ого, какой портрет тащат здоровенный. Почти не уступает в размере портрету Гитлера, что укреплен на здании напротив Мавзолея. Но портрет Гитлера висит на одном месте, а мой везут. По-моему, сразу три грузовика его тянут. Большой портрет.

Эх, а какая же я там молодая! И красивая. Сейчас-то жаба жабой, а тогда… Восемьдесят лет назад этот снимок сделан. Я помню. Сразу после приземления. Все еще в скафандре стою. Улыбаюсь и держу в правой руке белый шлем с красной свастикой на лбу. Фон Браун все-таки сделал это. Успел. Мы опередили русских.

Возможно, все дело в том, что фон Браун с самого начала пытался усовершенствовать советскую ракету «Р-7». Что-то его там не устраивало в плане надежности. Вот он и опоздал, не успел первым вывести на орбиту спутник. Зато потом он отыгрался. Старт советской ракеты «Восток-1» с Семеновым на борту был отложен. Ракета не прошла предстартовую проверку. И пока на Байконуре спешно устраняли неполадки, взлетел наш «Арий». Ну, и я тоже вместе с ним.

Вообще, освоение космоса у нас тут идет заметно быстрее, чем в мире, откуда я пришла сюда. Там, насколько я помню, первую лунную базу основали лишь в 2027 году. А здесь их сейчас уже три штуки – советская, японская и наша. И первую из них, базу «Мирный-1», русские начали строить еще в 2001-м. А прямо сейчас к Марсу летит первый межпланетный пилотируемый корабль со смешанным советско-немецко-японским экипажем. Всего девять человек. Впрочем, им еще более года лететь. И пока они долетят, их экипаж уже перестанет быть смешанным, а станет единым. К тому времени ни Рейха, ни СССР, ни Японии уже не будет.

ССША тихонько пищат от ужаса, наблюдая за процессом объединения. Но сделать ничего не могут. Впрочем, здесь ССША много слабее, чем США в моем мире. Как экономически, так и в военном плане. А ведь я поначалу не верила, что у русских получится. Даже в помощи им отказала. Думала, не выйдет ничего у них, просто деньги выбросят на ветер. Ошиблась я. Это была одна из самых масштабных операций КГБ за всю его историю. Почти четверть века она длилась. Но они все же добились своего. Откололи от США южные штаты. В октябре 2001-го над Ричмондом вновь был поднят старый флаг Конфедерации.

Замечательная собачка получилась. Так умело и увлеченно тявкает на северного соседа! Сил нагадить по-крупному у них нет, но мелкие пакости северянам КША делают регулярно. Так что ССША больше с южанами собачатся, чем пытаются нам помешать. А кроме них, собственно, и нет больше на планете крупных экономик, которые не одобряли бы наше слияние.

Африка – откровенное болото. Китай – придаток Японии. Центральная Америка – тоже болото, лишь чуть лучше Африки. Бразилия разве что немного настороженно посматривает в сторону объединяющейся Евразии. Но молча. По-моему, они даже хотят пристроиться в очередь следом за Канадой и Австралией. А я еще и насчет них-то не решила.

Впрочем, это уже не я решать буду. Все идет к тому, что Рейх я переживу совсем ненамного. До своего сто первого дня рождения мне не дожить. Я чувствую. Что ж, и так неплохо. Уйду красиво. Но пока уходить мне еще рано. Нужно протянуть хоть пару месяцев. А то без меня все может сорваться в самый последний момент. Ведь это мою кандидатуру согласовали, а не станет меня – кто же будет первой… первой?..

Вот еще нерешенная проблема. Никак название должности не придумаем. Как называться будет руководитель Империума? Это слишком гигантское образование для того, чтобы называться империей. Пришлось ему отдельное название придумать. Я сама придумала. А вернее, вспомнила. Что-то я читала такое давным-давно. Что-то из космической фантастики. Вот оттуда и слово. А что? Красиво и понятно.

Вообще, проблем, конечно, масса. Решаем одну – возникают две новые. Три года решали, где столица будет. В конце концов, остановились на древнем городе Константинополь, который турки переименовали в Стамбул, а русские в 45-м в Царьград. В Царьграде моя новая столица будет. Комплекс правительственных зданий уже готов. Скоро мне переезжать туда.

Тоже, блин, проблема. Из меня же песок на ходу сыплется. О транспортировке меня по воздуху не может быть и речи. Точно не переживу. Поезд, только поезд. Неспешно. Под наблюдением врачей. Вот через пару недель и поеду. И наверняка это будет дорога в один конец. Из Царьграда мне уже не вернуться. Там меня и похоронят, наверное.

Ох, сколько же их! Все идут и идут. Собственно Парад уже закончился. Сейчас идут простые берлинцы. Да и не только берлинцы. Сегодня с утра мне на личную считалку доклад от берлинского гестапо скинули. Гостиницы города переполнены. За последнюю пару дней в столицу Рейха приехало примерно на двести пятьдесят тысяч человек больше, чем выехало из нее. Не приходится сомневаться в том, что большинство приехавших прибыли как раз для того, чтобы принять участие в этой демонстрации.

В воздухе надо мной полицейский вертолет. Оттуда должна вестись съемка. Я вытащила из держателя на своем кресле считалку и быстро подключилась к камере вертолета. Ого! Море людей. По-моему, еще и половина не прошла мимо меня. Это мне тут еще часа два торчать, не меньше. Уйти раньше я не могу. Ведь эти люди пришли сюда во многом именно из-за меня. Все понимают, что видят меня на этой трибуне в последний раз. Рейх прощается со своим последним Рейхсканцлером.

Выключила считалку и сунула ее обратно в держатель. Старенькая она у меня, конечно. Ей уже лет восемь, наверное. Для считалки это возраст почтенный. Но я к ней привыкла, не хочу менять. Так уж с этой и помру. Хотя сказать кому – не поверят, что у личной считалки Старой Эльзы всего шестнадцать терабайт оперативки. Смешная цифра. Сейчас уже у самых дешевых моделей начального уровня меньше петабайта не делают. Но мне и шестнадцати терабайт хватает. Не хочу переучиваться на новую.

Да, считалки. Помню самую первую, что я в этом мире увидела. То чудовище Z4, которым передо мной хвастался фон Браун. Но по тем временам это действительно был выдающийся агрегат. Герр Цузе в самом деле построил аппарат, опережавший свое время. И лидерство в этой области так и не потерял. Сейчас немецкие считалки – лучшие в мире. Настолько лучшие, что в русском языке даже и слова такого, «считалка», не появилось. По-русски считалки сейчас называют «рехнерами». Некоторые русские дети даже думают, что слова «рехнер» и «рехнуться» однокоренные.

ХАЙЛЬ ЭЛЬЗА!!

От группы проходивших мимо девчонок в форме Союза девушек вдруг отделяются трое и устремляются к Мавзолею. Одна из них тащит букет белых роз. Охрана останавливает их у лестницы и не пускает дальше. Цветы хотят мне вручить? Это не было согласовано заранее, но пусть уж. Пропустите.

Начальник охраны недоволен, но подчиняется. Девчонок и букет быстро проверили сканерами и пустили на трибуну. Ну, давай свой букет. Тебя как зовут-то? Эльза? Очень приятно. Я тоже Эльза. Тебе сколько лет? Четырнадцать? Что ж, счастья тебе в жизни, маленькая Эльза. Все, беги. Спасибо тебе.

Какая она молодая и счастливая. У нее все впереди. Да, а ведь мне тоже было четырнадцать, когда я попала сюда. Тогда я еще не была Эльзой, я была Наташей Никоновой. Как давно это было! Я уж почти и не помню того мира. Так, обрывки всякие. Деда Миша, который тогда казался мне жутко старым, а сейчас я на тридцать с лишним лет старше его. Овчарка Хрюша. И Петька. Конечно, Петька. Его я не забуду до самого конца. Так же как Рейнхарда.

Не сложилось у меня с личной жизнью. Потеряла я их обоих. А больше никого у меня и не было. Сначала, первые месяцы после смерти Гитлера, я металась по Рейху и давила очаги неповиновения. Потом стало вроде как неудобно с собственными подчиненными заигрывать. А сами они в отношении фюрера держали дистанцию. Ну а потом я стала уже просто слишком старой. Так что родить ребенка мне не довелось. Вернее, мой ребенок – это Рейх.

А красивые розы мне дали. Совсем свежие, наверное, часа два назад всего срезали их. Еще раз понюхав букет, передала его Иришке.

Я привыкла к ней. Она уж почти год все время рядом со мной, даже спит в моей спальне. Хотя формально она и гражданкой Рейха не является. Она русская и до того, как переехать ко мне, жила в Сталинграде.

Кто она? Она – мой преемник и будущий властелин Империума. Во всяком случае, я на это надеюсь. Империум – совершенно новый тип государства. Такого в истории человечества еще не было. Новая, революционная форма общественного строя. Четыре гигантские империи, слитые воедино.

Конечно, первое время, несколько десятилетий, это больше будет похоже на конфедерацию, объединенную лишь общей валютой и общей армией. Но я надеюсь, что Иришка справится. Что она сможет сплотить и перемешать наши народы. Очень хорошая и умная девочка. И добрая. При этом крови не боится, понимает, что иногда приходится жертвовать малым ради спасения большого. У нас, разумеется, мужская цивилизация, я не спорю. Но считаю, что во главе мужской цивилизации должна стоять женщина. Мужчины слишком сильны и безжалостны для того, чтобы управлять цивилизацией самостоятельно.

Хотя я, конечно, предпочла бы Айко. Та еще лучше. Иришка слишком большой русофил, это, пожалуй, единственный ее недостаток. Но увы. Айко лишь месяц назад исполнилось двенадцать лет, и я явно не дождусь ее тринадцатилетия. Яйцеголовые уверенно заявляют, что раньше тринадцати лет нельзя. Не сомневаюсь в том, что Айко – исключение. Ей можно. К сожалению, нарушить конституцию Империума не смогу даже я. А минимальный возраст преемника там четко прописан: тринадцать лет.

Человечество, я уверена, вот-вот шагнет к звездам. Но идти туда, не решив своих внутренних проблем и не объединив Землю, – безумие. Кто знает, что и кого встретим мы там. Не хватало нам еще внутренних разборок. Поэтому еще с конца 60-х годов в Рейхе, СССР и Японии тайно проводили подготовительные работы по будущему объединению. Все же слить воедино столь разные страны и народы безумно тяжело. Лишь в девяностых годах мы пришли к предварительному согласию по основным вопросам.

8 августа 95-го в Царьграде я, генсек Николаев и император Акихито выступили с совместным обращением ко всему миру, в котором открыто объявили о том, что наши страны берут курс на объединение в единую политическую структуру – Империум. И тут случилась неожиданность. Буквально вечером того же дня мне позвонила Елизавета II и неуверенно поинтересовалась, нельзя ли им как-нибудь тоже присоединиться.

Британия давно, еще с момента официального вхождения СССР в Ось, то есть с середины 50-х, все активнее и активнее виляла хвостиком перед нашим альянсом. Особенно заметно стало это после того, как с политической карты мира исчезла Италия. Она и территория бывшей Франции вошли в состав Рейха. По сути, Британия оставалась единственной, кроме СССР, страной в Европе, так или иначе не подчинявшейся мне. Ну, Швейцария еще есть. Она у меня чем-то вроде домашнего хомячка. Я ее для красоты держала. Ах да, еще Исландия. Тоже формально часть Европы. Но та и вовсе никому не нужна.

Это неожиданное желание Великобритании войти в состав Империума задержало нас почти на десять лет. Лай в британском парламенте стоял невероятный. И чего лаялись, спрашивается? Все равно ведь согласились практически со всеми нашими условиями. А куда им деваться? В противном случае они остались бы в одиночестве рядом с таким чудовищем. Американцы же как раз в то время увлеченно мутузили друг друга, делясь на южан и северян.

Официально Империум родится 22 июня 2028 года. Догадываетесь, кто такую дату выбрал? Верно, я. Очередная годовщина НЕ-начала Великой Отечественной. Память о ней – моя медаль «За отвагу». Единственная моя награда, которую я ношу. Вот и сейчас она на мне, приколота к парадному кителю генералиссимуса Рейха. Когда-то эту медаль вручил мне лично товарищ Сталин. И именно эту медаль я считаю своей высшей наградой. Я ценю ее даже больше, чем Рыцарский крест Железного креста с золотыми дубовыми листьями, мечами и бриллиантами, которым Гитлер наградил меня за первый в мире полет в космос.

Чего говоришь, Ирочка? Нет, нельзя. Я знаю, что режим важен и что герр Шнитке будет ругаться. Но как же уйду сейчас? Посмотри на этих людей. Они ведь пришли сюда специально попрощаться со мной. Некоторые приехали из других городов. И… я тоже прощаюсь с ними. Это мой Последний Парад, понимаешь? Последний! Так что я не уйду, не спорь. Лучше помоги мне встать. Не спорь! Помоги.

То, что я встала на ноги, площадь передо мной приветствовала восторженным ревом десятков тысяч голосов. Железная Эльза встала! Все знают, что стоять я не могу. Но я встала. Оттолкнула Иришку и стою самостоятельно, тяжело опираясь левой рукой на ограждение. Очень больно, но я стою. Потому что я – Железная Эльза. И для меня нет ничего невозможного.

Сколько же тут народа! Ирочка говорит, что, по оценкам берлинского гестапо, сегодня прощаться со мной пришло до полутора миллионов человек. Идут и идут. Идут и идут… Некоторые, проходя мимо меня, плачут. Причем не только женщины. Мужчины тоже. Даже военные. Даже офицеры. Они прощаются со мной и с эпохой, символом которой я стала.

Третий рейх так и не стал ни тысячелетним, ни даже столетним. Он умирает. Умирает, но не гибнет. Человечество входит в новую эру. Эру Империума. А Рейх – это прошлое. Он себя изжил. Семьдесят пять лет я вела Рейх по дорогам Истории. И вот наш Путь близок к завершению. Мы пришли. И должны освободить место молодежи. А наше с ним место – в учебниках истории.

Прощайте, люди! Прощай, мой das Reich…

После эпилога

(На пыльных тропинках далеких планет)

– Макака!

…

– Макака!! Да постой же ты!

…

– Макака! Макака, ты чего, оглохла, что ли? Я ору, ору, а ты не отвечаешь.

– Я не макака, я Масако.

– Это одно и то же.

– Сам дурак.

– Ладно, не дуйся. Я же не со зла.

– Чего хотел?

– Направление получила?

– Да.

– Куда? Блин, чего ты его заблокировала-то? Покажи.

– Зачем тебе?

– Я же твой друг. Мне интересно. Смотри, куда меня командируют.

– Ого! Хотя ты же отличник. Понятно, что тебя на старое корыто не пошлют.

– А тебя послали, что ли?

– Не скажу.

– Ладно тебе, макака. Покажи.

– Смеяться не станешь?

– Не стану.

– Честно?

– Честное пионерское, не стану смеяться.

– Ох! Ладно, подключайся. Я тебе доступ открыла.

– Оп. Куда тебя законопатили-то! Ему же сто лет в обед. Старье такое.

– Ну и что? Зато он надежный. И команда опытная. И вооружение очень мощное.

– Ага, «мощное». Две допотопные кварковые торпеды. Их уже лет пятьдесят не производят. Они только на такой древности, как этот твой «Решительный», и остались еще.

– Все равно мощные. Одной хватит, чтобы форт 1-го ранга уничтожить.

– Так форт и подпустит к себе эту калошу на расстояние пуска доисторической торпеды, держи карман шире.

– Ее можно издалека пустить, по инерционной траектории.

– Сама-то поняла, что сказала? И полгода ждать потом, пока долетит, да?

– Ну… ну… Джонни, ты же обещал не смеяться!

– Ладно, макака, извини. Больше не буду.

– Я не макака, я Масако. Все равно меня никто не спрашивал. Распределили, и все.

– Апелляцию подать не хочешь?

– С ума сошел? Кто меня послушает-то?

– А я хочу.

– Ты? Ненормальный. Ты-то чем недоволен? Куда уж лучше-то?

– Я, это, тут подумал сейчас… чего я там не видел? Там команда за двадцать тысяч человек. Там и отличиться не получится никак. Лучше на какой маленький кораблик попасть. Пусть даже и устаревший. Да вот хотя бы на «Решительный».

– Ты серьезно? Правда, Джонни?

– Да. Хочу перевестись, пока еще в экипаж не зачислили. А то потом сложнее будет.

– Ненормальный. Но все равно спасибо тебе, Джонни.

– Эх ты, макака…

* * *

– ХАЙЛЬ АРАБЕЛЛА!!

– Хайль. Проходите. Оба.

– Товарищ командор, кадет Джон Никонов по вашему приказанию прибыл!

– Товарищ командор, кадет Масако Мальцева по вашему приказанию прибыла!

– Ну, и что за чушь вы написали в своем рапорте, Никонов? Почему вы просите о переводе на «Решительный»?

– Сэр, я считаю, что на небольшом торпедном катере полнее смогу…

– Стоп! Этот бред я уже читал. Какова настоящая причина? Отвечайте честно, если хотите, чтобы ваше ходатайство было удовлетворено. Ну!

– Сэр, я хочу проходить практику на одном корабле с Мальцевой.

– Я так и думал. А сразу нельзя было написать правду? Обязательно демагогию разводить? Мальцева!

– Я, сэр!

– Вы бы хотели служить на одном корабле с Никоновым? Правду!

– Так точно, сэр! Хотела бы.

– Вы знаете, на какой корабль распределен кадет Никонов?

– Так точно, сэр! На супердредноут «Адольф Гитлер», сэр!

– А почему вы не просите о переводе вас туда же?

– У меня «двойка» по астрогации, сэр. И по ксенозоологии – тоже. Кто же возьмет меня на флагман?

– Понятно. Никонов!

– Я, сэр!

– Через два месяца «Адольф Гитлер» возглавит эскадру, которая пойдет на Землю. Командовать эскадрой будет гросс-адмирал Иван Фрицевич Того. А «Решительный» так и останется тут, в системе Бисмарка. Вы все еще ходатайствуете о переводе вас на «Решительный»?

– Так точно, сэр! Ходатайствую.

– Хорошо. Вот что, ребята. Даю вам сроку две недели. Через две недели разрешаю Мальцевой переэкзаменовку по астрогации и по ксенозоологии. Сдаст и то, и другое на единицу – оба пойдете на «Гитлере». Не сдаст – оба останетесь на «Решительном». Ясно?

– Так точно, сэр! Спасибо, сэр!!

– Мальцева, вам ясно?

– Так точно, сэр! Разрешите идти готовиться, сэр?!

– Идите. Никонов, вы тоже свободны…

* * *

Ну, все. Макака попала. Я от нее теперь не отцеплюсь ни за что. На Землю! Я на Землю попаду! Да ради этого она у меня не только гацию и ксеньку выучит. Она квакать научится. На Землю!! И там наверняка ведь будут увольнительные. А Земля – она вся один большой музей. Там интересно буквально все.

Конечно, голомодельки земных памятников я смотрел. Но это же совсем не то, не по-настоящему. Египетские пирамиды, Лувр, Кремль, Мавзолей Ленина, статуя Свободы, Австралийский Кратер. И мы все это сможем увидеть и даже войти внутрь! Ну, кроме Кратера, конечно. Он все еще радиоактивный, внутрь лучше не соваться даже в скафандре высшей защиты.

И самое главное, разумеется, Царьград. Древняя столица Империума. И возвышающийся над ним помпезный Мавзолей Железной Эльзы, самое высокое здание на планете. Еще Айко II особым указом запретила возводить на Земле постройки выше Мавзолея Эльзы, первого космонавта человечества и первой базилиссы Империума.

Макака, ты чего тормозишь? Пошли быстрее. У нас всего две недели с тобой. Я тебе не прощу, если из-за тебя не попаду на Землю. Такой шанс раз в жизни бывает. На Землю! Макака, представляешь, на Землю!! Ну, ладно, ладно. Пусть Масако. Ты только выучи все, пожалуйста. Постарайся, макак… тьфу, Масако!

Ты чего пританцовываешь? Музыку, что ли, включила? Масако, ну как ты можешь?! Осталось две недели, а ты продолжаешь тормозить. Перестань танцевать уже. Пошли!

– Чего слушаешь-то? Мне канал продублируй.

– Держи.

– Я такую песню слышал уже.

– Конечно, слышал. Она же древняя. Знаешь, кто ее написал?

– Кто?

– Сама Железная Эльза! Лично!

– Глупости. Не может такого быть.

– И ничего не глупости. Железная Эльза. Ну, честно говоря, точно уже никто не знает, но существует предание, что именно она.

– А я тебе говорю, что глупости. Все знают, что Железная Эльза была чистокровной немкой. С чего бы она стала писать песню на иностранном языке? Она на немецком написала бы ее, если бы захотела.

– Ну, может быть. Я же говорю, это только предание. Точной информации нет.

– Глупое предание. Пошли быстрее, Масако. Серьезно, у нас мало времени…

Чтобы макака меньше тормозила и не отставала, я на всякий случай осторожно взял ее за руку. Пальцы Масако неожиданно крепко сжались на моей ладони. Приятно, однако.

А мой микрорехнер продолжал слать мне на слуховой центр мозга русские слова древней песни, автором которой глупая Масако считала саму Железную Эльзу:

Только небо, только ветер, только радость впереди.

Только небо, только ветер, только радость впереди…

Content

Сергей Арсеньев
Студентка, комсомолка, спортсменка

Студентка, комсомолка, спортсменка

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Эпилог

После эпилога (Четвертый выстрел)

Как я ходила на парад

Фрейлейн Штирлиц

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

(Очень длинная)

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог

После эпилога (На пыльных тропинках далеких планет)