Лорен Оливер

Ханна

Глава 1

Когда я была маленькой, зимой я очень любила кататься на санках. Каждый раз, когда шел снег, я убеждала Лину встретить меня у склона Корнет Хилл, находившийся к западу от Бэк Коув, и мы вместе скатывались с мягкого холма, усыпанного снежком, наше дыхание вырывалось облачками, наши пластиковые сани бесшумно скользили вниз в то время, как в сосульках преломлялся солнечный свет и переворачивался новый, ослепительный мир.

С вершины холма мы могли видеть всю дорогу от пыльной цепочки низких кирпичных зданий, прижавшихся друг к другу, до пристани и до залива покрытых снежной шапкой островов, находящиеся недалеко от Маленького Алмазного острова; виднелись пики этого острова с его упрямым стражем башни, массивные патрульные катера, тащившиеся через мокрый снег, серые воды других заливов и даже океан, волны которого подмигивали и танцевали на горизонте.

— Сегодня я уезжаю в Китай! — объявила я в полной тишине.

Лицо Лины стало бледным, словно снег, который прилипал к ее куртке, и она произнесла:

— Тише, Хана. Тебя может кто-нибудь услышать.

Мы не должны были говорить о других странах. Предполагалось, что мы даже не будем знать их названий. Эти далекие зараженные территории были потеряны для нашей истории — в них бушевали хаос и беспорядки, которые были вызваны вирусом amor deliria nervosa и которые привели их к разрушению.

Однако у меня была карта, которую я прятала под матрасом в книгах, унаследованных мной от дедушки, когда он умер. Его вещи были тщательно осмотрены, чтобы убедиться, что среди них не было ничего запрещенного. Но, наверно, они проглядели эту карту: карта Земли до того времени, как границы Штатов были закрыты, была сложена и спрятана в толстом руководстве к Книге Тссс. На этой карте вокруг Штатов не было сплошной стены, на этой карте были отмечены и другие страны, больше, чем я ожидала увидеть. Разбитые и потерянные для нашей истории территории.

— Кита-ай! - повторяла я, просто чтобы подразнить Лину и показать ей, что я не боюсь быть услышанной — патрулями, полицией, кем угодно. Кроме того мы были одни. Мы всегда были совсем одни на вершине Корнет Хилл. Этот холм был очень крутым, и поблизости находились граница и дом Киллианов, в котором, как говорили, обитали призраки зараженной пары. Они были приговорены к смерти за оказанное во время блицкрига сопротивление. В Портленде были и другие, более популярные места для катания на санках.

— Или во Францию. Я слышала, что Франция очень красива в это время года.

— Хана...

— Лина, я просто шучу, — говорила я. — Без тебя я бы никуда не уехала.

А затем я запрыгнула на санки и неслась вниз по склону, чувствуя снег на лице и дуновение холодного ветра, наблюдая за тем, как деревья вокруг меня превращались в одно сплошное темное пятно. Я слышала, как у меня за спиной кричит Лина, но ее голос терялся за свистом ветра в ушах, скрипом санок и смехом, вырвавшимся из моей груди. Быстрее, быстрее, быстрее, сердце колотилось, голос сорван, я чувствовала себя одновременно напуганной и веселой. Россыпь белоснежного снега вырвалась наверх, ко мне, а холм превратился в равнину.

Каждый раз я загадывала желание — взлететь в воздух. Быть выброшенной с санок и исчезнуть в этой яркой, ослепительной и такой пустой тишине. Я просила, чтобы этот снег унес меня в другой мир. Но вместо этого всякий раз санки замедлялись. Я натыкалась на кучу снега и вставала с них, отряхивала снег с варежек и воротника куртки и смотрела, как едет Лина — медленнее, осторожнее, притормаживая ногами. Странно, но именно об этом я мечтаю сейчас, своим последним летом до Исцеления, последним летом, когда я это я. Я мечтаю о том, чтобы покататься на санках. Именно так я провожу дни в ожидании сентября и того дня, когда вирус amor deliria nervosa больше не будет меня беспокоить.

Я словно несусь на санках в очень ветреную погоду. Я испугана и не могу дышать, скоро меня окружит белая пустота, и я окажусь в другом мире.

Прощай, Хана.

— Идеально, — моя мама аккуратно вытирает губы салфеткой и улыбается миссис Харгров, сидящей напротив нее. — Весьма изысканно.

— Благодарю Вас, — ответила миссис Харгров, чуть наклонив голову, словно она, а не ее повар, приготовил эту еду. У моей мамы есть домработница, которая приходит к нам три раза в неделю, но я никогда не встречала семью с постоянным персоналом. А у мэра Харгрова и его семьи есть настоящие служащие. Они ходят по столовой, наливая воду из серебряных кувшинов, заполняя хлебницы, доливая вино.

— Ты так не думаешь, Хана? — мама повернулась ко мне и выразительно взглянула на меня, давая понять, что я должна сделать.

— Безусловно, идеально, — произнесла я послушно. Моя мама немного сужает глаза, и я могу утверждать, что она пытается понять, не насмехаюсь ли я. "Идеально" было ее любимым словом этим летом. Аттестация Ханы прошла идеально. Оценки Ханны почти идеальны. Пара Ханы — Фред Харгров, сын мера! Разве не идеально? Конечно... Существовала возможность неудачи... Но когда-нибудь все сложится...

— Заурядно в лучшем случае, — мимоходом произносит Фред.

Мэр Харгров поперхнулся водой. Миссис Хагров воскликнула:

— Фред!

Фред подмигнул мне. Я наклонила голову, чтобы скрыть улыбку.

— Мам, я же шучу. Все восхитительно, как и всегда. Но, может, Хана устала обсуждать зеленую фасоль?

— Хана, ты устала? — миссис Харгров видно не поняла, что ее сын шутит. Она переводит свой взгляд на меня. Теперь Фред скрывает улыбку.

— Вовсе нет, — я стараюсь как можно искреннее ответить. Это мой первый обед у Харгров, и мои родители неделю твердили мне, как важно произвести хорошее впечатление на них.

— Почему бы тебе не отвести Хану в сад? — мэр Харгров отодвинулся от стола. — Потребуется несколько минут, чтобы отнести кофе и десерт.

— Нет-нет!

Остаться с Фредом наедине было последним, чего я желала сейчас. Он милый, и я готова обсуждать его интересы (гольф, фильмы и политику) благодаря тому пакету данных, который я получила от экзаменаторов, но он заставляет меня нервничать. Он старше меня, и он уже Исцелен и, кроме того, у него была пара однажды. Всё в нем — начиная с блестящих серебряных запонок и заканчивая тем, как аккуратно его волосы завиваются над воротником рубашки — всё заставляет чувствовать меня так, словно я — маленький ребенок, глупый и неопытный.

Но Фред уже встал.

— Отличная идея, — сказал он и предложил мне свою руку. — Ну же, Хана.

Я не знаю, что делать. Кажется таким странным физически прикоснуться к парню здесь, в ярко освещенной комнате, под равнодушным взглядом моих родителей. Но это все, конечно, глупости. Фред Харгров — моя пара, так что это не запрещено. Я беру его за руку, и он помогает мне подняться. Его ладони очень сухие, и кожа на них грубее, чем я ожидала.

Мы выходим из столовой в холл, где стены обиты деревом. Фред жестом предлагает мне пойти первой, и внезапно я остро ощущаю его взгляд на себе, его близость, его запах, и мне становится очень неудобно. Он большой. Высокий. Выше, чем Стив Хилт.

Но стоит мне только подумать о них двоих одновременно, как я начинаю злиться на саму себя.

Когда мы выходим на заднее крыльцо, я отхожу от Фреда подальше и чувствую облегчение, когда он не пытается приблизиться ко мне. Я опираюсь на перила и смотрю на широкий, темный сад. Маленькие лампы из кованого железа освещают березы и клены, решетки красиво обвиты розами, кроваво-красные тюльпаны растут на аккуратных клумбах. Поют сверчки, их стрекотание становится то громче, то тише. Воздух пахнет влажной землей.

— Какая красота, — выдыхаю я.

Фред садится на качели на крыльце, скрещивает ноги. Его лицо большей частью скрыто тенью, но я знаю, что он улыбается.

— Мама обожает копаться в саду. Хотя, если честно, я думаю, что она любит пропалывать сорняки. Честное слово, иногда мне кажется, что она специально их сажает только затем, чтобы снова вырвать их из земли.

Я молчу в ответ. По слухам, мистер и миссис Харгров тесно сотрудничают с организацией "Скажем нет делирию в Америке", одной из самых сильных групп, противостоящих болезни. Ее любовь к прополке сорняков вполне объяснима. Я могу объяснить, почему она любит вырывать эти уродливые, ползущие растения, которые портят ее идеальный сад. Этого же хочет СНДА — полнейшего уничтожения заразы, этого грязного, непредсказуемого явления, сводящего людей с ума и не поддающегося никакому регулированию и контролю.

У меня в горле словно встало что-то жесткое и острое. Я с трудом проглатываю слюну, протягиваю руку и сжимаю перила. Их прохлада и твердость меня успокаивает.

Я должна быть благодарна. Именно это сказала бы сейчас мама. Фред симпатичный, богатый и выглядит довольно милым человеком. Его отец — самый влиятельный человек в Портленде, и Фреда готовят занять его место. Но что-то по-прежнему сдавливает мне грудь и горло.

Он одевается совсем как отец.

Мои мысли возвращаются к Стиву, к его легкому смеху, к его длинным пальцам, скользящим вверх по моему бедру — и я гоню их прочь от себя.

— Знаешь, я не кусаюсь, — как бы между прочим замечает Фред. Я не уверена, было ли это приглашением подойти ближе, но я не двигаюсь с места.

— Я не знаю тебя, — говорю я. — И я не привыкла разговаривать с парнями.

Это не совсем правда - в любом случае, не до того, как мы с Анжеликой обнаружили подпольные вечеринки — но, конечно же, он не знает об этом.

Он разводит руками.

— Я открытая книга. Что ты бы хотела узнать?

Я отвожу взгляд в сторону. У меня много вопросов. Что ты хотел сделать перед исцелением? Какое у тебя любимое время суток? Какая у тебя первая пара, и что пошло не так? Но это было неуместно. И он не ответил бы мне или ответил бы, как заученное.

Когда Фред понял, что я не собираюсь говорить, он вздыхает и поднимается на ноги.

— С другой стороны, ты полна тайн. Ты очень красива. Ты, должно быть, умна. Ты любишь бегать, и ты была президентом команды дебатов, — он подошел к крыльцу и облокотился на перила. — Это все, что я знаю.

— Это все, — с усилием произношу я. Кажется, мое горло что-то сильно сдавило.

Хоть солнце село час назад, по-прежнему жарко. Я ловлю себя на мысли, думая, что же делает Лина сегодня вечером. Она, должно быть, дома — уже почти комендантский час. Наверно, читает книгу или играет с Грейс.

— Умная, красивая и простая, — говорит Фред. Он улыбается, — идеальная.

Идеально. Опять это слово: слово закрытой двери — душит, задыхаюсь.

Я замечаю движение в саду. Одна из теней начинает двигаться, и прежде, чем я успеваю крикнуть что-нибудь Фреду, человек выходит из-за деревьев, неся военного вида винтовку. Когда я начинаю инстинктивно кричать, Фред поворачивается ко мне и начинает смеяться.

— Не волнуйся, — произносит он. — Это просто Дерек.

Когда я продолжаю пристально смотреть, он объясняет:

— Он один из охранников отца. Мы усилили меры безопасности. В последнее время ходят слухи... — Он замолкает.

— Слухи о чем? - спрашиваю я.

Он избегает моего взгляда.

— Они скорее всего раздуты, — говорит он небрежно. — Но некоторые люди считают, что это движение растет. Не все верят, что больные, — он вздрагивает, произнося это слово, будто оно ранит его, — уничтожены во время бомбежки.

Мое тело пронзает острая боль, словно меня подключили к электрической розетке.

— Конечно, мой отец в это не верит, — с безразличным видом заканчивает Фред. — Но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, так ведь?

Я вновь ничего не отвечаю. Мне интересно, что бы сказал Фред, узнай он о подпольных вечеринках, узнай он, что я провела время на совместных, запрещенных пляжах и концертах. Я думаю о том, что он сделал бы, если бы узнал, что буквально вчера я позволила парню поцеловать себя, позволила ему прикоснуться к себе — что было строго запрещено.

— Хочешь спуститься в сад? — Фред спрашивает, как будто чувствуя, что эта тема обеспокоила меня.

— Нет, — я говорю это слишком быстро и резко, он выглядит удивленным. Я вздыхаю и натягиваю улыбку. — Я хотела сказать, что мне нужно воспользоваться ванной комнатой.

— Я покажу тебе, где это, — говорит Фред.

— Нет, не надо! — я не могу скрыть страх в голосе. Я перебрасываю волосы через плечо, приказываю себе взять себя в руки и вновь улыбаюсь, на этот раз сильнее.

— Останься здесь. Наслаждайся ночью. Я не заблужусь.

— И самостоятельная, — произносит Фред со смехом.

По пути в ванную я слышу голоса, доносящиеся с кухни, кто-то из слуг Харгров, думаю я, и только я собираюсь идти дальше, когда слышу, как миссис Харгров достаточно четко произносит слово "Тидлы". У меня сжимается сердце. Они говорят о семье Лины. Я подхожу ближе к двери кухни, которая осталась приоткрытой, уверенная в том, что мне это показалось.

Но потом я слышу, как мама произносит:

— Ну, мы никогда не хотели причинять Лине боль из-за её семьи. Одно или два плохих яблока…

— Одно или два плохих яблока могут значить, что все дерево прогнило, — деловито заявляет миссис Харгров.

Я чувствую прилив гнева и тревоги — они говорят о Лине. На секунду я представляю, как открываю дверь на кухню с удара ногой, прямо в самодовольную физиономию миссис Харгров.

— Она милая девушка, — настаивает мама. — Она и Ханна в детстве были неразлучны.

— Вы гораздо более лояльны, чем я, — говорит миссис Харгров. Она произносит слово "лояльны" таким тоном, будто подразумевает "глупы". — Я бы никогда не позволила своему сыну общаться с теми, чья семья такая... Испорченная. Против природы не пойдешь, не так ли?

— Заболевание не передается по наследству, — мягко произносит мама. Меня охватывает сильное желание дотянуться до нее сквозь деревянные стены и обнять ее. — Эта идея появилась весьма недавно.

— Старые идеи базируются на фактах, — сухо замечает миссис Харгров. — Кроме того, мы не знаем всех обстоятельств, не так ли? Почти наверняка общение с Линой с такого раннего возраста...

— Разумеется, разумеется, — быстро поправляется мама. По ее голосу я слышу, что она пытается угодить миссис Харгров. — Это все очень сложно, я понимаю. Гарольд и я всегда настаивали на естественном развитии вещей. Мы думали, что настанет момент, когда девочки просто перестанут общаться и отдалятся друг от друга. Они слишком разные — словно из разных миров. Я очень удивлена, что их дружба оказалась такой крепкой.

Мама замолкает. Я чувствую резкую боль в груди, словно меня окунули в ледяную воду.

— Но, в конце концов, мы, похоже, были правы, — вновь заговорила мама. — Они почти не разговаривали летом. В итоге, все именно так и произошло.

— Ну и славно.

Прежде чем я могу пошевелиться или хоть как-то среагировать, дверь кухни открывается, и меня застают на месте, парализованную, стоящую прямо перед дверью.

Мама едва слышно вскрикивает, но миссис Харгров, кажется, все равно.

— Хана! — улыбается она мне. — Как ты вовремя! Мы как раз хотели подавать десерт.

Дома, закрывшись в своей комнате, я впервые за вечер могу нормально вздохнуть.

Я пододвигаю стул к окну. Если прижаться лицом к стеклу, я могу разглядеть дом Анжелики Марстон. В окнах ее комнаты не горит свет, и я чувствую разочарование. Мне нужно занять себя хоть чем-нибудь. Под кожей словно бегут электрические заряды, мне нужно выбраться отсюда, нужно двигаться.

Я встаю, хожу кругами по комнате, беру телефон с кровати. Уже поздно — одиннадцать часов давно прошли — но в какой-то момент я хочу позвонить Лине. Мы не разговариваем уже восемь дней, с той самой вечеринки на Роуринг Брук Фармс. Ее, должно быть, здорово напугали и музыка, и люди — парни и девушки, неисцеленные, вместе. Она выглядела напуганной. Смотрела на меня так, будто я тоже заразилась.

Я открываю мобильник, набираю первые три цифры ее номера. Затем захлопываю телефон обратно. Я оставляла ей сообщения, два или три, но она не перезванивала.

Да и она уже, наверно, спит, так что я могу разбудить ее тетушку Кэрол, которая может подумать, что что-то случилось. И я не могу сказать Лине о Стиве Хилте — я не хочу напугать ее еще больше, и она может просто сдать меня. Я не могу рассказать ей, как я себя чувствую, что моя жизнь захлопывается вокруг меня, словно я иду по сужающемуся туннелю. Она скажет мне, что я должна быть благодарна за свои оценки, что я должна понимать, как мне повезло.

Я бросаю телефон на кровать. И почти в тот же момент он жужжит — новое сообщение. Я чувствую, как сердце начинает учащенно биться. Мало у кого есть мой номер — да что там, мало у кого есть мобильники. Я хватаю телефон и открываю его. Пальцы дрожат от электричества в крови.

Я знала. Сообщение от Анжелики.

Не могу спать. Снятся странные кошмары — я была ну углу Вашингтон и Оук, и пятнадцать кроликов пытались уломать меня присоединиться к чайной вечеринке. Скорее бы уже Исцеление!

Все наши сообщения должны быть зашифрованы, но взломать этот код было легко.

Встреча на пересечении Вашингтон и Оук. Через пятнадцать минут.

Мы идем на вечеринку.

Глава 2

Чтобы добраться до холмов, я еду по полуострову. Я избегаю улицу св. Джона, даже не потому что она ведет прямо к конгрессу. Пять лет назад там была вспышка deliria: четыре семьи были под воздействием, четырех принудили к преждевременному лечению. С тех пор, вся улица запятнана, и там всегда дежурят регуляторы и патрули.

Зуд под моей кожей усилился, силы покидают мои ноги, руки, пальцы. Я едва могу быстро крутить педали. Мне приходится заставлять себя давить на них. Мне нужно оставаться бдительной и внимательной, на случай если рядом регуляторы. Если меня поймают после комендантского часа, то придется отвечать на множество вопросов, а мое последнее лето со мной настоящей, последнее лето свободы, сократится наполовину.

Меня кинут в лаборатории уже к концу недели.

К счастью, я добираюсь до холмов без происшествий. Я сбавляю скорость, искоса замечая дорожные знаки, мимо которых проезжаю, пытаясь разобрать буквы в темноте. Холмы — это беспорядок разных дорог, которые я никогда не могла запомнить. Я проезжаю улицы Брукс и Стивенс; проспекты Танглвайлд и Крествью и потом круг Крествью. Хотя бы луна полная и плывет почти прямо надо мной. Кажется, что кто-то смотрит на нас с луны, подмигивая и ухмыляясь; у луны есть секреты.

Я подъезжаю к Оак-стрит. Даже не смотря на то, что я еле еду, мое сердце бешено бьется, и я чувствую, как оно вырывается наружу, словно пытаясь что-то сказать. Я всю ночь пыталась не думать о Стиве, но сейчас, когда я все ближе, я не могу противиться мыслям о нем. Возможно, он будет здесь сегодня. Возможно. Мысли о нем, врываются в мое сознание. Я не могу сдержать их.

Я слезаю с велосипеда, инстинктивно ощупываю задний карман и чувствую там записку, которую я носила с собой повсюду последние две недели, с тех пор, как нашла ее аккуратно сложенную в кармашке моей пляжной сумки.

«Мне нравится твоя улыбка. Хочу узнать тебя. Занятия сегодня, науки о земле. У тебя мистер Реблинг, да?

Ш.»

Мы со Стивом виделись на нескольких подпольных вечеринках ранее этим летом, однажды почти поговорили, после того как я налетела на него и расплескала немного содовой ему на обувь. Потом, в течение дня, мы пересекались с ним на улице, на восточном побережье. Мы всегда встречались глазами, правда, лишь на секунду, и он мельком улыбался мне. В тот день, когда я нашла записку, я видела, как он подмигнул мне. Но я была с Линой, а он с друзьями из волейбольной секции. У него не было возможности подойти ко мне и заговорить. Я до сих пор не знаю, как ему удалось спрятать записку в моей сумке; он, должно быть, ждал, пока пляж опустеет.

Его сообщение было зашифровано. "Занятия" означало приглашение на концерт; "науки о земле" — то, что концерт будет на одной из ферм, на ферме Реблинга, если быть точнее.

Той ночью мы наплевали на концерт и прогулялись до середины пустого поля, лежали бок о бок на траве так, что наши локти соприкасались, и смотрели на звезды. Вдруг, он провел одуванчиком по моему лицу: ото лба до подбородка, и я боролась с отчаянием, нервным желанием захихикать.

Той ночью он поцеловал меня.

Мой первый поцелуй. Новый вид поцелуя, как новый вид музыки все еще играет, тихо, вдалеке, дикий и ритмичный, отчаянный. Страстный.

С тех пор мне удалось увидеть его всего дважды, и оба раза на людях, когда мы могли лишь кивнуть друг другу. Я думаю это хуже, чем вообще его не видеть. Но желание видеть его, целовать, чувствовать его пальцы в моих волосах — чудовищное, постоянное чувство, заставляющее мое тело покрываться мурашками.

Это хуже, чем болезнь. Это яд.

И мне нравится это.

Если он сегодня здесь — пожалуйста, пусть это будет так — я поцелую его снова.

Анжелика ждет меня на углу Вашингтон и Оак-стрит, как и обещала. Она стоит в тени высокого клена и на мгновение, когда она выходит из темноты - темные волосы, темные глаза, - я представляю, что это Лина. Но потом свет луны падает ей на лицо и изображение Лины отходит на задний план. Лицо Анжелики острое, особенно ее нос: тонкий, длинный и поддернутый. Наверное, это причина, почему она мне так долго не нравилась — ее нос выглядит так, как будто она все время чувствует отвратительный запах.

Но она понимает меня. Она понимает, какого это быть замкнутой, и она понимает необходимость вырваться из этого состояния.

— Ты опоздала, — с улыбкой на лице говорит Анжелика.

Сегодня нет музыки. Мы пересекаем лужайку по направлению к дому, приглушенные хихиканья прерывают тишину и сопровождаются нарастающей беседой.

— Осторожно, — сказала Анджи, когда мы вышли на крыльцо. — Третья ступенька гнилая.

Я перепрыгиваю ее, как и Анжелика. Деревянное крыльцо старое, и доски прогибаются под нашим весом. Все окна заколочены, и слабые очертания большой красной буквы "Х" еще видны, постепенно исчезающие из-за погоды и времени: этот дом когда-то был заражен. Когда мы были маленькими, мы подстегивали друг друга ходить через холмы; стоять, прикасаясь к стенам зараженного дома как можно дольше. Ходили слухи, что страдающий призрак человека, умершего от amor deliria nervosa все еще блуждает по улицам и заражает болезнью любого, кто зайдет сюда.

— Волнуешься? — спрашивает Анжи, чувствуя, как я дрожу.

— Я в порядке, — отвечаю я и толкаю дверь прежде, чем она может дотянуться до нее.

Я иду первой.

На мгновение, пока мы заходим в дом, повисает тишина, появляется напряжение, все в доме замирают. Но потом они понимают, что мы не регуляторы и не полиция, и напряжение снова исчезает. Электричества нет и дом полон свеч: на тарелках, в пустых банках из-под газировки, прямо на полу. Из-за этого стены мерцают, растворяясь в узорах света, а люди превращаются в тени. И эти тени везде: в углах, на остатках мебели, в других пустых комнатах, просачиваются в прихожую и ложатся на лестницу. Но все удивительно тихо.

Почти все, кого я вижу, разбились на пары. Парни и девушки держатся за руки, касаются волос и лиц друг друга и тихонько смеются; делают все те вещи, которые запрещены.

Во мне нарастало беспокойство. Я никогда не была на подобной вечеринке. Я практически чувствую присутствие болезни: движущиеся стены, энергия и напряжение — словно гнездо тысячи насекомых.

Он должен быть здесь.

— Сюда, — Анжи инстинктивно понизила голос до шепота. Она ведет меня в заднюю часть дома, даже не смотря на тусклый и изменчивый свет, я могу сказать, что она не раз была здесь раньше. Мы заходим в старую кухню. Здесь свечей больше, и они освещают очертания пустых буфетов, плиту, темный холодильник с исчезнувшей дверкой и черными от плесени полками. Воздух в комнате затхлый, сырой. На столе в центре комнаты стоит несколько запыленных бутылок алкоголя. Рядом неловко стоят несколько девушек в то время, как напротив них группа парней делает вид, что не замечает их. Кажется, они тоже раньше не были на подобной вечеринке, и бессознательно выполняют правила сегрегации.

Я рассматриваю лица парней, надеясь, что Стив будет среди них. Но его нет.

— Хочешь чего-то выпить? — спрашивает Анжелика.

— Воды, — отвечаю я. В горле пересохло, в доме очень жарко. Я почти жалею, что ушла из дома. Я не знаю, что мне делать, здесь, где нет никого, с кем бы я хотела поговорить. Анжи уже наливает себе выпивку, и я знаю, что скоро она исчезнет в темноте с каким-нибудь парнем. Она совершенно не выглядит взволнованной, и на мгновение я ощущаю вспышку злости из-за этого.

— Воды нет, — говорит Анжи, протягивая мне стакан. Я делаю маленький глоток того, что она мне налила, и морщусь. Оно сладкое, но оставляет жгучее послевкусие бензина.

— Что это? — спросила я

— Кто знает? — Анжи хихикает и делает глоток из своего стакана. Наверное, она нервничает. — Это поможет тебе расслабиться.

— Не поможет... — Начинаю говорить, чувствуя чьи-то руки на своей талии. Все мысли разлетаются, и я непроизвольно поворачиваюсь.

— Привет, — произносит Стив.

Мне нужно несколько секунд, чтобы осознать, что он здесь, он настоящий и говорит со мной. Он наклоняется и касается своими губами моих. Это только второй мой поцелуй. Мгновенная паника накрывает меня, и я забываю, что надо делать. Я чувствую его язык в своем рту и резко отталкиваю его, удивляясь, и разливаю немного своего напитка. Он отстраняется, смеясь.

— Рада меня видеть? — спрашивает он.

— И тебе привет, — говорю я. Я все еще чувствую вкус его языка во рту — он пил что-то кислое. Я делаю еще небольшой глоток из своего стакана.

Он наклоняется и прижимает свой рот к моему уху.

— Я надеялся, что ты придешь, — говорит он тихим голосом. Тепло разливается по моей груди.

— Честно? — спрашиваю я. Он не отвечает. Он берет меня за руку и уводит из кухни. Я хочу сказать Анжелике, что скоро вернусь, но она уже исчезла.

— Куда мы идём? — спрашиваю я, стараясь казаться равнодушной.

— Это сюрприз, — отвечает он.

Тепло разливается в груди, переходя на голову. Мы идем через просторную комнату полную людей-теней, свечей, мерцающих форм на стенах. Я ставлю свой стакан на подлокотник потрепанного дивана. Девушка с короткими волосами свернулась на коленях у парня; он прижался к ее шее, его лицо скрыто. Она бросает на меня взгляд и я вздрагиваю: я узнала ее. У нее есть старшая сестра в школе св. Анны, Ребека Стерлинг, мы с ней были подругами. Я помню, Ребека говорила мне, что ее младшая сестра выбрала школу Эдисона, потому что она больше.

Сара. Сара Стерлинг.

Я сомневаюсь, что она узнала меня, она быстро отводит глаза.

В дальнем конце комнаты я вижу деревянную дверь. Стив открывает ее, и мы оказываемся на веранде, еще более ветхой, чем та, что у входа. Кто-то поставил здесь фонарь — может, Стив? — который освещает щели между досками и места, где древесина сгнила окончательно.

— Осторожно, — говорит Стив, когда я оступаюсь и проваливаюсь в щель.

— Все нормально, — отвечаю я, но мне приятно, что он начинает крепче держать меня за руку. Я говорю себе, что именно этого я хотела, на это надеялась сегодня — но эта мысль почему-то ускользает от меня. Он берет фонарь прежде, чем успевает спуститься с веранды, и несет его, слегка покачивая.

Пересекая заросший участок газона, где трава сырая и достает до голени, мы подходим к небольшой, белой беседке со скамейками. Кое-где сквозь ее пол пробились полевые цветы. Стив помогает мне подняться — беседка выше уровня земли на несколько футов, а лестница, которая когда-то здесь была, разрушилась — и затем следует за мной.

Я проверяю одну из скамеек. Она кажется достаточно прочной, и я сажусь на нее. Сверчки поют, трепетно и ровно, и ветер приносит запах влажной земли и цветов.

— Так прекрасно, — говорю я.

Стив сидит рядом со мной. Меня смущает осознание того, что каждый участок нашей кожи соприкасается: колени, локти, предплечья. Мое сердце начинает биться чаще, и у меня снова сбивается дыхание.

— Ты прекрасна, — произносит он.

Прежде, чем я успеваю отреагировать, он берет меня за подбородок, притягивает к себе, и мы снова целуемся. На этот раз я помню, что нужно перевернуться на спину, мой рот двигается навстречу к его, и я не удивляюсь, когда его язык находит мой внутри моего рта, хотя это чувство до сих пор непривычно и не совсем приятно. Он тяжело дышит и пропускает мои волосы между своими пальцами, я думаю, он должен быть доволен собой — я, должно быть, делаю все правильно.

Его пальцы слегка касаются моего бедра, затем медленно, не спеша, его руки опускаются ниже и ниже, поглаживая его. Все мои чувства, все мое внимание сосредотачиваются на том участке тела, я ощущаю, как горит моя кожа, отвечая на его прикосновения. Это, должно быть, болезнь, не так ли? Вот, что чувствуют, когда заражаешься, меня ведь предупреждали. Мысли в моей голове крутятся, и я пытаюсь вспомнить симптомы болезни, описанные в Книге Тссс, но руки Стива поднимаются выше, его дыхание учащается. Его язык так глубоко в моем рту, что я боюсь, как бы мне не задохнуться.

Внезапно все, о чем я могу думать, это строки из Книги Плача "Не все то золото, что блестит", "Даже волки могут улыбаться" и "Дураки будут во главе своих обещаний об их смерти".

— Подожди, — говорю я, отталкивая его.

— Что случилось? — Стив проводит пальцем от моей скулы до подбородка. Он смотрит на мои губы.

Увлеченность — потеря концентрации внимания. Этот симптом опять ко мне вернулся.

— Что ты думаешь обо мне? — выпалила я. — Я имею в виду, ты думаешь обо мне?

— Постоянно. — Его ответ приходит быстро, легко. Это должно сделать меня счастливой, но я чувствую себя более смущенной, чем когда-либо. Так или иначе, я всегда полагала, что буду знать, пустила ли болезнь корни — что я почувствовала бы это инстинктивно, изменение глубоко в моей крови. Но это — просто напряженность, кромсающее беспокойство и редкая вспышка приятного чувства.

— Расслабься, Ханна, — говорит он и целует мою шею, ухо. Я пытаюсь сделать так, как он говорит, и разрешить теплу путешествовать от груди к животу. Но я не могу остановить поток вопросов; они нахлынули и давят на меня из темноты.

— Что с нами будет? — спрашиваю я.

Он отстраняется, вздыхает, и протирает свои глаза.

— Я не знаю что ты… — Начинает он, и затем осекается, восклицая, — Черт побери! Смотри, Ханна. Светлячки.

Я поворачиваюсь в ту сторону, куда он смотрит. Какое-то время я ничего не вижу. Затем сразу несколько белых вспышек взрывается в воздухе одна за другой. На моих глазах все больше и больше выплывает огоньков из темноты — краткие искры кружатся вокруг друг друга, а затем снова погружаются в темноту, гипнотическая картина свечения и угасания.

Откуда ни возьмись я чувствую сильную волну надежды, и я смеюсь. Я нахожу его руку и переплетаю наши пальцы.

— Возможно это знак, — говорю я.

— Может быть, — говорит он и наклоняется, чтобы поцеловать меня снова, и мой вопрос «что с нами будет?» — остается без ответа.

Глава 3

Я просыпаюсь, окруженная солнечным светом, со жгучей болью в голове; я не помню, как добралась прошлой ночью до дома. Во рту кислый привкус, я, спотыкаясь, иду в ванную, чищу зубы и умываю лицо. Выпрямившись, я замечаю сине-фиолетовые пятна на шее чуть ниже моего уха — крошечные созвездия ушибов и лопнувшие капилляры.

Я не могу в это поверить. Он подарил мне Дьявольский поцелуй.

В школе нас всегда проверяют на поцелуи: мы встаем в одну линию с убранными назад волосами, и миссис Бринн проверяет наши грудь, шею, плечи и ключицы. Поцелуи Дьявола являются признаками нелегальной деятельности, симптомом того, что болезнь укоренилась и распространяется в крови. В прошлом году произошел один случай: в Диринг Оак Парке Уиллоу Маркс была застигнута врасплох с не вылеченным мальчиком, после чего провела несколько недель под наблюдением, когда ее мама обнаружила поцелуй Дьявола на ее плече. Уиллоу забрали из школы, чтобы вылечить ее за восемь месяцев до процедуры, и больше ее не видел никто.

Я рылась в шкафчиках ванной комнаты и, к счастью, нашла старый тюбик тонального крема и желтоватый корректор. За слоем косметики поцелуй выглядит не более, чем светло-голубое пятно на коже, и чтобы скрыть его, я завязываю хвостик над правым ухом. Мне нужно быть очень осторожной в течение нескольких дней, я ходящий знак болезни. Это одновременно и волнующе, и страшно.

Мои родители внизу на кухне. Папа смотрит утренние новости. Несмотря на то, что сегодня воскресение, он одет в деловой костюм и ест свои хлопья стоя. Мама разговаривает по телефону, наматывая на палец телефонный провод и иногда хмыкая в ответ. Я знаю, что она говорит с Минни Филлипс, которая работает в отделе регистрации, а ее муж — полицейский, поэтому они оба знают все, что происходит в Портленде.

Ну, почти все.

Я вспоминаю, как переплетались тела неисцеленных в темной комнате прошлой ночью — все они касались друг друга, что-то шептали и дышали одним воздухом — и чувствую прилив гордости.

— Доброе утро, Ханна, — произносит отец, оторвав взгляд от экрана телевизора.

— Доброе утро, — я осторожно сажусь на стул, поворачиваясь к нему левым боком, и насыпаю хлопьев себе в тарелку.

Дональд Сегал, министр информации, дает интервью на телевидении.

— Истории о сопротивлении сильно преувеличены, — спокойно говорит он. — Но тем не менее мэр принял во внимание волнения общества... будут предприняты новые меры...

— Невероятно, — мама вешает трубку телефона. Она берет пульт и выключает звук у телевизора. — Вы знаете, что мне только что рассказала Минни?

Я борюсь с желанием улыбнуться. Я знаю что. Об исцеленных людях можно сказать, что они предсказуемы. И это предположительно является одним из преимуществ процедуры.

Но мама продолжает, не дожидаясь ответа:

— Был один инцидент. Четырнадцатилетняя девочка и парень из CPHS. Утром их поймали, когда они пробирались по улицам. Это была одна из дочек Стерлингов. Младшая, Сара, — мама смотрит на папу в ожидании, но он ничего не говорит, и она продолжает. — Помнишь Колина Стерлинга и его жену? Мы обедали с ними у Спитанисов в марте.

Мой папа что-то пробормочет.

— Это так ужасно для се... — Мама резко останавливается, поворачиваясь ко мне. — Ханна, все в порядке?

— Мне... мне кажется, что хлопья попали не в то горло, — я задыхаюсь. Я встаю и тянусь за стаканом воды. Мои пальцы дрожат.

Сара Стерлинг. Должно быть, ее поймали на обратном пути домой, и вторая моя эгоистичная мысль, слава Богу, это была не я. Я пью воду долго и медленно, желая, чтобы мое сердце успокоилось. Я хочу спросить, что произошло с Сарой, но я не могу доверять себе, может случиться, что я скажу что-то лишнее. Кроме того, у всех таких историй одинаковый конец.

— Ее, конечно же, вылечат, — заканчивает мама, словно читая мои мысли.

— Она слишком молода, — выпаливаю я. — Вдруг что-нибудь пойдет не так?

Мама спокойно поворачивается ко мне.

— Если ты достаточно взрослый, чтобы заразиться, то ты и достаточно взрослый, чтобы быть исцеленным, — произносит она.

Мой папа смеется.

— Скоро ты будешь волонтером для СНДА. Почему бы не оперировать детей тоже?

— Почему бы и нет? — мама пожимает плечами.

Я встаю, держась за край кухонного стола, темнота охватывает мою голову, затуманивая взгляд. Мой папа берет пульт и снова включает звук. Теперь отец Фреда, мэр Харгров, на экране.

— Я повторяю, нет никакой опасности от, так называемого, "сопротивления" или опасности существенного распространения болезни, — произносит он. Я быстро выхожу из кухни. Мама говорит мне что-то, но я слишком сосредоточена на голосе Харгрова — "Мы объявляем политику нулевой терпимости к инакомыслию и нарушениям, которая сейчас необходима как никогда" — и не слышу что именно. Я перепрыгиваю через ступеньку, когда поднимаюсь к себе, и закрываю дверь комнаты, желая больше, чем когда-либо, запереть ее на замок.

Но уединение порождает секретность, которая в свою очередь ведет к болезни.

Мои ладони становятся влажными, когда я достаю телефон, чтобы позвонить Анжелике. Мне необходимо с кем-нибудь поговорить, мне нужна Анжелика, мне нужно, чтобы она сказала, что все хорошо, что мы в безопасности и что никто не узнает о подпольных вечеринках, но нам надо будет быть осторожными, придется пользоваться шифром. Все телефоны города периодически проверяются и записываются.

Телефон Анжелики перенаправляет в голосовую почту. Я набираю номер телефона ее дома, но слышу одни гудки. Меня охватывает паника: на секунду я беспокоюсь, не поймали ли и ее тоже. Может, уже сейчас ее тащат к лабораториям, чтобы сделать операцию.

Но нет. Она живет недалеко от меня, если бы это случилось, я бы уже узнала об этом.

Внезапно меня охватывает желание увидеть Лину. Мне нужно поговорить с ней, рассказать ей все, в том числе о Фреде Харгрове, с которым я уже познакомилась и встретилась, о маниакальном желании его матери выполоть все сорняки, о Стиве Хилте, о поцелуе Дьявола и о Саре Стерлинг. Она утешит меня. Она знает, что нужно делать и что нужно чувствовать.

На этот раз я спускаюсь по лестнице на цыпочках: не хочу, чтобы меня спрашивали родители, куда я направляюсь. Я иду в гараж за своим велосипедом, который я спрятала там вчера ночью. На левую ручку велосипеда надета фиолетовая резинка для волос. У нас с Линой одинаковые велосипеды, и чтобы не путать их, мы стали пользоваться резинками. После нашей ссоры я сняла свою и сунула в нижний ящик для носков. Но рулю стало грустно, поэтому я вернула резинку на место.

Еще только одиннадцать, а воздух уже наполнен мерцающим, влажным жаром. Кажется, что даже чайки стали медленнее двигаться: они дрейфуют по безоблачному небу, практически не двигаясь, словно они плавают в синей жидкости. Когда я выезжаю из Вест-Энда с его кронами старых дубов и тихими тенистыми улочками, становится совсем невыносимо, солнце почти в зените и не щадит никого, словно большая стеклянная линза направлена на Портленд.

Я проезжаю мимо Губернатора, старой статуи, которая стоит посреди мощеной площади возле университета Портленда, где осенью будет заниматься Лина. Мы привыкли вместе регулярно бегать мимо статуи Губернатора и любили подпрыгивать и хлопать его по протянутой руке.

Одновременно с прыжком я всегда загадывала желание, и теперь, хотя я и не останавливаюсь, чтобы хлопнуть по его руке, я протягиваю руку и едва касаюсь пальцем основания статуи, на удачу, проезжая мимо. Я думаю, что же загадать, но на ум ничего не приходит. Я не знаю точно, чего хочу: быть в безопасности или нет, чтобы вещи менялись или оставались теми же.

Поездка к дому Лины занимает больше времени, чем обычно. Внизу Когресс-стрит сломался мусоровоз, и полиция перенаправляет людей к Каштану и в круговую, на Камберленд. К тому времени, когда я достигаю улицы Лины, я потею и останавливаюсь, пока всё еще в нескольких кварталах от её дома, чтобы попить из фонтана и промокнуть лицо. Рядом с фонтаном автобусная остановка с предупреждающим знаком ограничения комендантского часа: "С ВОСКРЕСЕНЬЯ ПО ЧЕТВЕРГ — 9 ВЕЧЕРА; В СУББОТУ И ВОСКРЕСЕНЬЕ — 9.30 ВЕЧЕРА"; так как я иду, чтобы привязать мой велосипед, я замечаю, что грязные стёкла зоны ожидания обклеены листовками. Все они одинаковые, с вершинами Портленда над черной полужирной надписью:

Безопасность одного — обязанность всех.

Смотрите в оба, держите ухо востро.

Докладывайте обо всех подозрительный действиях в Департамент Санитарии и Безопасности.

Если вы увидите что-то, то расскажите нам.

500$ вознаграждение за сообщение о незаконных или несанкционированных действиях

Минуту я стою, снова и снова пробегая глазами по строчкам, словно надеясь, что в них вдруг появится другой смысл. Люди, конечно, всегда сообщали о подозрительном поведении, но никогда это не сопровождалось материальным вознаграждением. Это все усложняло положение, сильно усложняло, для меня, для Стива, для всех нас. В наши дни пятьсот долларов — это большие деньги для большинства людей — деньги, которые большинство не зарабатывают и в неделю.

Хлопает дверь, и я подпрыгиваю, чуть не опрокинув свой велосипед. Я заметила, что улица вся обклеена листовками. Они размещены на воротах и почтовых ящиках, приклеены к отключенным фонарям и металлическим мусорным ящикам.

На крыльце Лины происходит какое-то движение. Неожиданно она появляется, одетая в безразмерную футболку из гастронома дяди. Должно быть она собирается на работу. Она замирает, оглядывая улицу, — я думаю, что она замечает меня, и я нерешительно машу, но она продолжает оглядывать улицу, ее взгляд проносится над моей головой, а потом уносится в другом направлении.

Я уже собираюсь позвать ее, но ее двоюродная сестра Грейс слетает по цементным ступенькам крыльца. Лина смеется и протягивает руку, чтобы притормозить Грейс. Лина выглядит счастливой, спокойной. Внезапно меня охватывают сомнения: на ум приходит, что Лина не пропустила меня. Возможно, она не думала обо мне; возможно, она абсолютно счастлива, не разговаривая со мной.

В конце концов, было не так, будто она пыталась позвонить.

Так как Лина начинает идти вниз по улице с Грейс, подпрыгивающей рядом с ней, я быстро поворачиваюсь и сажусь на велосипед. Теперь я отчаянно пытаюсь убраться отсюда. Я не хочу, чтобы она меня обнаружила. Поднимается ветер, шурша всеми этими листовками, призывающими к безопасности. Листовки поднимаются и опускаются в унисон, как будто тысячи людей машут белыми платками, будто тысячи людей машут "Прощай".

Глава 4

Листовки — это только начало. На улицах больше регуляторов, чем обычно, ходят слухи (не подтвержденные, но и не опровергнутые миссис Харгров, которая зашла к нам, чтобы отдать шарф, оставленный моей мамой), что скоро будет рейд. Мэр Харгров настаивает, как на телевидении, так и в тот раз, когда мы опять ужинали с их семьей, а также на этот раз в их гольф-клубе, что болезнь не вернется и нет причин для беспокойства. Но регуляторы, предложения награды и слухи о возможном рейде говорят об обратном.

В течение нескольких дней нет даже намека на новое подпольное собрание. Каждое утро я втираю тональный крем на Дьявольский поцелуй на моей шее до тех пор, пока он, наконец, не исчезнет, оставив мне одновременно и облегчение, и печаль. Я нигде не видела Стива Хилта: ни на пляже, ни на Бэк Коув, ни около Старого Порта; Анжелика была вдалеке от меня и под присмотром, но, несмотря на это, ей удавалось передать мне записку, объясняющую, что ее родители стали пристальнее за ней наблюдать с тех пор как узнали, что Сара Стерлинг заболела deliria.

Фред берет меня на гольф. Я не играю, поэтому вместо этого тащусь позади его, в то время как он ведет почти идеальную игру. Он обаятелен и вежлив, и довольно правдиво притворяется, будто ему интересно то, что я говорю. Когда мы проходим мимо людей, они оборачиваются, чтобы взглянуть на нас. Все знают Фреда. Люди искренне его приветствуют, спрашивают, как поживает отец, поздравляют с обретением пары, и никто даже не заикается о его первой жене.

Мне повезло.

Я задыхаюсь.

Регуляторы заполняют улицу.

Лина до сих пор мне не звонит.

Позже, в один жаркий вечер в конце июля, она появляется: проносится мимо меня по улице, ее глаза умышленно направлены на тротуар, и мне приходится три раза позвать ее, прежде чем она обернется. Она останавливается на горке, на ее лице пустота, — я не могу понять, что она чувствует, — Лина не делает никаких усилий, чтобы подойти ко мне. Мне приходится пробежаться в горку навстречу к ней.

— И что? — говорю я, подходя ближе, немного задыхаясь. — Теперь ты будешь просто проходить мимо? — я хотела обратить вопрос в шутку, но вместо этого он прозвучал как обвинение.

Она хмурит брови.

— Я не видела тебя, — говорит она.

Мне хочется ей верить. Я смотрю вдаль, кусая губу. Я чувствую, что могу расплакаться, прямо здесь в мерцающей, послеполуденной жаре, город за Минжоу Хилл расплывается, как мираж. Я хочу спросить ее, где она была, сказать, что я скучаю, сказать, что мне нужна ее помощь.

— Почему ты не перезвонила мне? — вырывается вместо этого.

— Я получила список партнеров, — выпаливает она одновременно.

На мгновение я опешила. Не могу поверить, что после стольких дней внезапного и необъяснимого молчания, это первое, что она мне говорит. Я проглатываю все, что собиралась ей сказать, мой тон становится любезным и равнодушным.

— Ты еще не выбрала? — говорю я.

— Ты звонила? — спрашивает она. Опять мы говорим одновременно.

Кажется, она искренне удивлена. С другой стороны, Лину всегда трудно понять.

Большинство ее мыслей, большинство ее истинных чувств, похоронены глубоко внутри.

— Я оставила тебе где-то три сообщения, — говорю я, пристально наблюдая за ее лицом.

— Я не получала никаких сообщений, — быстро говорит Лина. Я не знаю, говорит ли она правду. В конце концов, Лина всегда настаивала, что после исцеления мы не будем друзьями: наши жизни будут слишком разными, наши социальные круги слишком удаленными. Возможно, она решила, что уже сейчас разница между нами слишком большая.

Я вспоминаю, как она смотрела на меня на вечеринке на ферме Роринг Брук, как она отпрянула, скривив губы в улыбке, когда я пыталась дотянуться до нее. Неожиданно я чувствую, будто мне все это просто снится. Мне снится красочный, очень яркий день в то время, как образы бесшумно проходят передо мной — Лина шевелит ртом, двое мужчин загружают ведра в грузовик, маленькая девочка в купальнике больше ее размера сердито смотрит на нас с порога — а я говорю, отвечаю, даже улыбаюсь, пока мои слова впитываются в тишину, в яркий белый свет залитого солнцем сна. Потом мы идем. Я иду с ней к ее дому, если только я не дрейфую, плыву и скольжу над мостовой.

Лина говорит, я отвечаю. Слова тоже дрейфуют — все это вздор, сонная болтовня.

Сегодня я пойду на еще одну вечеринку в Deering Highlands с Анжеликой. Там будет Стив. Горизонт опять прояснился. Лина смотрит на меня, с неприязнью и страхом, когда я рассказываю ей об этом.

Это не важно. Больше ничего из этого не имеет значения. Мы опять движемся к цели — к чистоте, к покрову тишины.

Но я буду продолжать двигаться. Я буду подниматься выше и выше и вырвусь — вверх, и вверх, и вверх, в громовой шум и ветер, как птица, засасываемая небом.

Мы останавливаемся в начале ее квартала, где я стояла буквально на днях, наблюдая, как она весело и не смущаясь шла по тротуару с Грейс. Улица по-прежнему была завалена листовками, несмотря на то, что сегодня безветренно. Они идеально развешены, углы выровнены, украшенная эмблемами печать правительства, словно типографская ошибка, напечатана сотни раз по обе стороны улицы. Еще одна кузина Лины, Дженни, играет в футбол с другими детьми в конце квартала.

Я пячусь назад. Не хочу, чтобы меня заметили. Дженни знает меня, и она умна. Она спросит, почему я больше не прихожу, она уставится на меня своими холодными, смеющимися глазами и узнает, почувствует, что мы с Линой больше не друзья, что Ханна Трент испаряется, как вода под полуденным солнцем.

— Ты знаешь, где меня найти, — говорит Лина, мимоходом указывая на улицу. «Ты знаешь, где меня найти». Звучит так, будто меня прогоняют. И вдруг, я уже не чувствую, что сплю или плыву. Бремя заполняет меня, увлекая обратно в реальность, обратно к солнцу и запаху мусора, и пронзительным крикам детей, играющих в футбол на улице, к лицу Лины, спокойному и безразличному, словно уже подверженному исцелению, словно мы никогда ничего не значили друг для друга.

Тяжесть в моей груди растет, и я знаю, что в любую секунду расплачусь.

— Ладно. Увидимся! — быстро говорю я, срывая дрожь в голосе кашлем. Я разворачиваюсь и быстро ухожу, в то время как мир начинает скручиваться в акварель цветов, как жидкость, кружащаяся в водостоке.

— До встречи, — говорит Лина.

Теперь волна катится от груди к горлу, неся с собой желание развернуться и позвать ее, сказать, что я скучаю. Рот заполняется кислым привкусом, который растет с теми старыми, глубокими словами, и я чувствую, как сжимаются мышцы моего горла, пытаясь прижать их, вернуть обратно. Но желание становится невыносимым, и сама того не подозревая, я понимаю, что кружусь, называя ее имя.

Она уже практически подошла к дому. Она замирает, держась за ворота. Она не говорит ни слова, просто тупо смотрит на меня, будто пройдя двадцать футов, она уже забыла, кто я такая.

— Неважно, — кричу я, и на этот раз, когда я разворачиваюсь, я больше не медлю и не оглядываюсь.

Ранее этим утром пришла записка от Стива, вложенная в свернутую рекламу Подземной Пиццы — Торжественное Открытие СЕГОДНЯ! — которая была втиснута в узкую железную спираль наших парадных ворот. В записке было только три слова: «Пожалуйста, будь там», — и включала только его инициалы, видимо, чтобы в случае обнаружения записки моими родителями или регуляторами, никто из нас не был втянут. На обратной стороне рекламы была небрежно нарисована карта, которая показывала единственное название улицы: переулок Тэнглвайлд, также в Диринг Хайлендс.

На этот раз нет необходимости ускользать. Сегодня мои родители ушли на мероприятие по сбору средств, Охранное Общество Портленда ежегодно утраивает званый ужин. Родители Анжелики тоже приглашены. Это намного упрощает ход вещей. Вместо того чтобы красться по улицам после комендантского часа, мы с Анжеликой встретились на Хайлендс пораньше. Возбужденная и покрасневшая, она принесла полбутылки вина, хлеба и сыра. Мы сидим перед особняком со ставнями и ужинаем, в то время как солнце врывается волнами красного и розового по ту сторону верхушек деревьев, и, наконец, совершенно отступает.

Затем, в половину десятого, мы идем к переулку Тэнглвайлд.

Никто из нас не знает точного адреса, но нам требуется немного времени, чтобы найти дом. Переулок Тэнглвайлд состоит только из двух кварталов, основную территорию занимает лес, и только несколько остроконечных крыш, едва заметных, поднимаются, вырисовываются на фоне темно-фиолетового неба, показывая дома, скрывшиеся за деревьями. Ночь на удивление тихая, в шуме сверчков можно без труда различить ритм барабана. Мы заворачиваем на длинную, узкую аллею, весь тротуар которой в трещинах, где начинают расти мох и трава. Анжелика распускает волосы, затем собирает их в конский хвост, и, наконец, опять встряхивает. Я ощущаю глубокую вспышку жалости к ней, сопровождаемую натиском страха.

Исцеление Анжелики назначено на следующую неделю.

Чем ближе мы подходим к дому, тем громче, но все еще приглушенно, становится ритм барабана; все окна были заколочены, дверь плотно закрыта и затыкана изоляцией. В момент открытия двери, музыка превращается в рев: поток треска и скрежета гитары, вибрирующей сквозь половицы и стены. Секунду я стою, сбитая с толку, мигая от яркого света кухни. Музыка будто захватывает мою голову в тиски — она сжимает, выдавливает все мысли.

— Я сказала, закрой дверь, — кто-то — девушка с огненно-рыжими волосами — запускает нас, практически крича, и захлопывает за нами дверь, сохраняя звук внутри. Она бросает на меня злобный взгляд, когда возвращается на кухню к парню, с которым она разговаривала, — высокому и худощавому блондину с острыми локтями и коленями. Молодой. Максимум четырнадцать лет. На футболке написано «ВОЕННО-МОРСКАЯ КОНСЕРВАТОРИЯ ПОРТЛЕНДА».

Я думаю о Саре Стерлинг и чувствую приступ тошноты. Закрываю глаза и сосредотачиваюсь на музыке, ощущая вибрации, проходящие через пол в мои кости. Мое сердце подстраивается под ее ритм, сильно и быстро стуча с моей груди. До недавнего времени я никогда не слышала ничего подобного, только спокойные, ритмичные песни, которые постоянно крутят по Радио One. Это одна из моих любимых вещей в подобных подпольных собраниях: грохот тарелок, скрип гитарных рифов, музыка, которая проникает в кровь, возбуждает, заставляет почувствовать себя разгоряченным, диким, живым.

— Пошли вниз, — говорит Анжелика, — хочу быть ближе к музыке. Она оглядывает толпу, очевидно, в поисках кого-то. Интересно, это тот же человек, с которым она ушла с прошлой вечеринки? Удивительно, но, несмотря на все, что мы вместе пережили этим летом, остается много вещей, о которых мы не говорим или не можем говорить.

Я думаю о Лине и нашем напряженном разговоре на улице. Уже знакомая боль сжимает мое горло. Если бы она только выслушала меня и попыталась понять. Если бы она только могла увидеть красоту подпольного мира, оценить ее значение: музыку, танцы, ощущение пальцев и губ — будто мгновение полета после того, как ползал всю жизнь.

Я прогоняю мысли о Лине прочь.

Лестницы, ведущие в подвал, сделаны из грубого бетона. Они поглощены темнотой, за исключением нескольких толстых, как колонна, свечей, сплетенных из воска и расположенных прямо на ступенях. Пока мы спускаемся, музыка усиливается до рева, и воздух становится горячим и вязким, вибрирующим, словно звук обретает физическую форму, невидимое тело пульсирует, дышит, потеет.

Подвал недоделан. Выглядит так, будто его вырыли прямо в земле. Тут так темно, что я могу только различить грубые каменные стены и потолок, покрытый темной плесенью. Не представляю, как группа вообще видит, что играет.

Возможно, это и есть причина того, что ноты такие визгливые, будто они борются друг с другом за лидерство: мелодии соперничают, сталкиваются, царапаются, достигая верхних регистров.

Подвал огромен и похож на пещеру. Главная комната, где играет группа, разветвляется на еще несколько небольших секторов, каждый из которых темнее, чем предыдущий. Одна комната почти полностью завалена кучей сломанной мебели; в другой — пространство поглощает провисший диван и несколько грязных матрацев. На одном из них лежит парочка и извиваясь, находясь лицом друг другу. В темноте они выглядят как две толстые змеи, и я быстро отхожу. Следующая комната увешена крест-накрест бельевыми веревками, на них висят десятки бюстгальтеров и пара женского нижнего белья из хлопка. На секунду я думаю, что они остались от семьи, которая жила здесь, но когда мимо, грубо толкаясь, проходит толпа парней, громко смеясь, я понимаю, что это что-то вроде трофеев, сувениров, которые напоминают о вещах, произошедших в этом подвале.

Секс. Слово, о котором даже подумать сложно.

Я чувствую головокружение и жар. Я оборачиваюсь и вижу, что Анжелика опять растаяла в темноте. Музыка так сильно бьет в голове, что я боюсь, что она расколется. Я отправляюсь обратно в главную комнату, думая о том, что поднимусь наверх, когда замечаю Стива, стоящего в углу, его глаза наполовину закрыты, лицо освещается красным пучком маленьких огоньков, которые свернуты на земле и подсоединены, так или иначе, к сети, вероятно, к той же, что питает усилители в главной комнате.

Когда я начинаю продвигаться к нему, он замечает меня. На секунду выражение его лица не меняется. Но когда я делаю шаг в очерченный круг тусклого света, он ухмыляется. Он что-то говорит, но его лицо поглощается кульминацией звука, который издают два гитариста, яростно играющие на своих инструментах.

Мы одновременно делаем шаг навстречу друг другу, уменьшая расстояние между нами. Он обхватывает руками мою талию, его пальцы, дрожащие и горячие, касаются открытых участков моей кожи между рубашкой и поясом. Я наклоняюсь, чтобы положить свою голову ему на грудь, в то же время он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и получается так, что его губы прикасаются к моему лбу. Потом, когда я поднимаю лицо, он наклоняется, чтобы попытаться снова, я ударяюсь головой о его нос. Он резко поднимает голову, морщась и прикладывая руку к лицу.

— О, Господи. Извини, — музыка такая громкая, что даже я не слышу свои извинения. Мое лицо пылает. Но когда он убирает руку от своего носа, он улыбается. На этот раз он наклоняется медленно с чрезвычайной осторожностью, дурачась, и осторожно целует меня, мягко скользя своим языком между моих губ. Я могу чувствовать, как вибрирует музыка в нескольких футах между нашими телами, заставляя мое сердце неистово биться. Мое тело быстро наполняется теплом, я волнуюсь, что растекусь, растаю, обрушусь на него.

Его руки массируют мою талию, затем поднимаются на спину, притягивая меня ближе. Я чувствую резкий удар пряжки его ремня в мой живот и резко вздыхаю. Он слегка кусает мою губу — и я не уверена, что это случайность. Я не могу думать, не могу дышать. Здесь слишком жарко, слишком громко; мы стоим слишком близко. Я пытаюсь оторваться, но он слишком силен. Его руки обвивают меня, прижимая к его телу, а его ладони опять опускаются по моей спине к карманам моих шорт, находят мои оголенные ноги. Он проводит пальцами по внутренней стороне бедер, и в моей голове мелькает та комната с развешанным повсюду нижнем бельем, которое вяло весит в темноте, как спущенные шарики на следующее утро после дня рождения.

— Подожди, — я кладу обе руки ему на грудь и отталкиваю. Его лицо красное и потное. Его челка приклеилась ко лбу. — Подожди, — повторяю я, — мне нужно с тобой поговорить.

Я не уверена, слышит ли он меня. Ритм музыки до сих пор барабанит по моим ребрам, и мои слова просто вибрация, проносящаяся неподалеку. Он снова что-то говорит, неразборчиво, и мне приходится наклониться, чтобы слышать его лучше.

— Я сказал, я хочу танцевать! — кричит он. Его губы наталкиваются на мое ухо, и я снова чувствую мягкое покусывание его зубов. Я резко отталкиваю его, из-за чего потом чувствую себя виноватой. Я киваю и улыбаюсь, чтобы показать, что все в порядке, и мы можем потанцевать.

Танцы тоже для меня в новинку. Неисцеленным не разрешается танцевать парами, хотя Лина и я иногда практиковались друг с другом, подражая статным, серьезным движениям, которые видели у супружеских пар и исцеленных на официальных мероприятиях: двигались точно в такт музыке, держали дистанцию, по меньшей мере, на расстоянии руки между их телами, жестко и строго. Раз-два-три, раз-два-три, Лина пыталась сдержаться, когда я практически разрывалась от смеха, и она толкнула меня коленом, чтобы вернуть мне серьезность, и голосом нашего директора Макинтоша, сказала мне, что это позор, абсолютный позор.

Тот тип танца, про который я знала, полностью подчинялся правилам: стили, поддержки, сложные маневры. Но когда Стив подводит меня ближе к группе, все, что я могу видеть, — это бешеная масса кипящих, корчащихся людей, похожих на многоголовую морскую змею, размахивающих руками, топающих ногами, прыгающих. Никаких правил, только энергия — так много энергии, что ее можно использовать, и могу поспорить, с ее помощью можно десятилетие снабжать Портленд. Это больше чем волна, это течение, океан тел.

Я позволяю себе расслабиться. Я забываю о Лине, о Фреде Харгроув и о плакатах, развешанных по всему Портленду. Я позволяю музыке проникнуть сквозь мои зубы и стекать по моим волосам, колотить мои глазные яблоки. Я пробую это, как песок и пот. Я кричу, не придавая этому никакого смысла. На моем теле руки — Стива? — сжимая меня, пропуская ритм в мою кожу, проникая в места, к которым никто никогда не прикасался, и каждое прикосновение как импульс темноты, побеждающий мягкость в мозгу, превращающий рациональные мысли в туман.

Неужели это свобода? Неужели это счастье? Я не знаю. Теперь мне неважно. Все по-другому — вот что значит быть живым.

Время становится плавным — пространство между ударами барабана, расколотое на куски, — также бесконечно долгое, такое долгое, словно парящие гитарные мелодии, которые тают одна в другой, такое же полное, как куча темных тел вокруг меня. Я чувствую, как воздух в подвале стал жидким, потным, он пахнет и звучит, и я растворяюсь в нем. Я — волна: я выплескиваю все, что внутри. Я — энергия, и шум, и сердцебиение, отстукивающее бум-бум-бум, вторя барабанам. Стив рядом со мной, затем он встает сзади, притягивая меня к себе, целуя мою шею и исследуя мой живот пальцами, хотя я с трудом могу чувствовать его.

И на мгновение — на долю секунды — все становится неважным, вся картина и порядок моей жизни, переполняющая радость заполняет мою грудь. Я — никто, я никому ничего не должна, моя жизнь принадлежит только мне.

Затем Стив уводит меня от группы и ведет в одну из маленьких комнат, примыкающих к главной. Первая комната, комната с матрацами и диваном, переполнена. Я все еще не чувствую свое тело: оно какое-то отдаленное и неуклюжее, будто я — марионетка, которой непривычно ходить самостоятельно. Я спотыкаюсь о пару, целующуюся в темноте. Девушка резко разворачивается, чтобы взглянуть на меня.

Анжелика. Мои глаза инстинктивно переходят на человека, которого она целовала, и на секунду время замирает, а затем начинает бешено нестись вперед. Я чувствую колебания в животе, будто я только что увидела мир, перевернутый с ног на голову.

Другая девушка. Анжелика целует другую девушку.

Анжелика не такая, как все.

Выражение лица Анжелики меняется с раздражения на страх и ярость.

— Убирайся отсюда, — она практически рычит. Прежде чем, я могу сказать что-то, прежде чем, я могу сказать, что все в порядке, она дотягивается до меня и толкает назад. Я натыкаюсь на Стива. Он придает мне равновесия, наклоняется, чтобы прошептать на ухо.

— Ты в порядке, принцесса? Слишком много выпила?

Очевидно, он не видел. Или, возможно, видел, но он не знает Анжелику; для него это не имеет значения. Мне тоже все равно — впервые я действительно подумала об этом, мельком — это ни капли не значит для меня.

Химические вещества работают неправильно. Нейроны дают осечку, мозговая деятельность искажена. Это то, что мы всегда учили. Все проблемы будут исправлены Исцелением. Но здесь, в темноте, в жарком пространстве вопросы о химических реакциях и нейронах кажутся абсурдными и неуместными. Здесь только то, что ты хочешь и то, что происходит. Только прикосновения и крепкие объятья в темноте.

Я сразу же сожалею о том, как, должно быть, выглядела в глазах Анжелики: шокированная, возможно даже, испытывающая отвращение. У меня появляется желание вернуться и найти ее, но Стив уже тянет меня в другую маленькую комнату, она пуста, за исключение сваленной в кучу сломанной мебели, которая со временем была разрушена и растащена. Прежде чем ко мне возвращается способность говорить, он прижимает меня к стене и начинает целовать. Я чувствую пот на его груди, просачивающийся сквозь его футболку. Он начинает поднимать мою майку.

— Подожди, — мне удается оторвать свой рот от его.

Он не реагирует. Он снова находит мой рот и руками скользит по моей грудной клетке. Я пытаюсь расслабиться, но все, что всплывает в моей голове — это образ бельевых веревок с висящими на них бюстгальтерами и нижнем бельем.

— Подожди, — повторяю я. На этот раз мне удается отойти от него и создать немного пространства между нами. Здесь музыка приглушена, и мы можем поговорить. — Я должна спросить тебя кое о чем.

— Все, что пожелаешь, — его глаза смотрят на мои губы. Это отвлекает меня. Я еще дальше отхожу от него.

Неожиданно мой язык становится слишком большим для моего рта.

— Я… я тебе нравлюсь? — В последнюю секунду я не могу заставить себя спросить, что я действительно хочу знать: Ты меня любишь? Это любовь?

Он смеется.

— Конечно, ты нравишься мне, Ханна, — он тянется ко мне, чтобы прикоснуться к моему лицу, но я опять отхожу. Затем, видимо, осознав, что разговор не будет быстрым, он вздыхает и проводит рукой по волосам. — Ладно, что такое?

— Мне страшно, — выпаливаю я. Только когда я произношу это, я понимаю, что это действительно так: страх душит, сдавливает меня. Я не знаю, что страшнее: факт, что меня раскроют, заставят вернуться к моей нормальной жизни, или возможность того, что этого не произойдет. — Я хочу знать, что с нами будет.

Неожиданно Стив затихает.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он осторожно. Между песнями наступила небольшая пауза, но теперь музыка вновь доносится из соседней комнаты, бешено и противоречиво.

— Я имею в виду, как мы… — я сглатываю, — то есть, этой осенью я пройду Исцеление.

— Ну да, - он смотрит на меня искоса, с подозрением, будто я говорю на другом языке и он может понять только несколько слов за раз. — Я тоже.

— Но тогда мы не… — я замолкаю. Горло сдавливает узлом. — Разве ты не хочешь быть со мной? — наконец спрашиваю я.

Он смягчается. Он опять делает шаг мне навстречу и, прежде чем я могу расслабиться, он запускает свои руки в мои волосы.

— Конечно, я хочу быть с тобой, — говорит он, наклонившись, чтобы прошептать слова мне на ухо. Он пахнет мускусным лосьоном после бритья и потом.

Мне требуется огромное усилие, чтобы оттолкнуть его.

— Я не имею в виду здесь, — говорю я, — я имею в виду вот так.

Он снова вздыхает и отходит от меня. Я понимаю, что начинаю его раздражать.

— В чем проблема? — спрашивает он. Его голос жесткий и отчасти скучающий. — Почему ты просто не можешь расслабиться?

Эти слова будто бьют меня. Будто все мои внутренности вырвало, а все, что осталось, врезалось в стену осознания: он не любит меня. Ему вообще плевать на меня. Для него это было всего лишь веселье: запретная игра, вроде той, когда ребенок пытается утащить печенье до обеда. Возможно, он надеялся, что я позволю ему стянуть с меня нижнее белье. Возможно, он собирался повесить мой бюстгальтер к остальным в качестве символа его тайного триумфа.

Все это время я обманывала себя.

— Не расстраивайся, — должно быть Стив чувствует, что сделал что-то не так. Его голосу опять возвращается мягкость, мелодия. Он опять тянется ко мне. — Ты такая красивая.

— Не прикасайся ко мне, — я резко отхожу назад и случайно ударяюсь головой о стену.

Из глаз сыпятся искры.

Стив кладет руку мне на плечо.

— Вот, черт, Ханна. Ты в порядке?

— Я сказала, не прикасайся ко мне, — я грубо отталкиваю его, выбегая в соседнюю комнату, которая теперь так набита людьми, что я едва могу силой проложить дорогу до лестницы. Только один раз я слышу, как Стив зовет меня. После этого, он либо прекращает, либо его голос тонет в усилении звука. Жарко, все скользкие от пота теряются в тени, будто они искупались в нефти. Даже когда мое зрение проясняется, я чувствую дрожь в ногах.

Мне нужен воздух.

Мне необходимо выбраться отсюда. Гул стоит в моей голове, уже не от пульсации музыки, а далекий, пронзающий крик, разрезающий меня напополам.

Я останавливаюсь. Нет. Крик реален. Кто-то кричит. На секунду мне кажется, что я только придумала это, должно быть это музыка, которая продолжает взвизгивать, но затем, вопль накрывает волной, заглушая звуки музыки.

— Бегите! Рейд! Бегите!

Я застываю, парализованная страхом. Музыка обрывается с треском. Теперь нет ничего, кроме крика, и люди вокруг толкаются и пихаются.

— Рейд! Бегите!

На улицу. На улицу. Мне нужно выйти отсюда. Кто-то толкает меня локтем в спину, и я едва удерживаю равновесие. Лестница. Мне необходимо добраться до лестницы. Я вижу ее с того места, где стою, вижу кучу людей, дерущихся и царапающихся. Потом вдруг появляется огромный кусок дерева, и толпа кричит. Дверь на верху лестницы выбили, люди за ней падают, сталкивая людей стоящих за ними, которые падают, падают вниз...

Это не происходит. Этого не может быть.

В большом, широком проеме выбитой двери появляется огромный человеческий силуэт. Регулятор. У него в руках пистолет. За ним две гигантские фигуры, рвущиеся к толпе, а крики усиливаются и превращаются в рычащие и щелкающие звуки.

Собаки.

Как только регуляторы начинают пробиваться вперед, мое тело наконец-то оживает. Я разворачиваюсь и отхожу подальше от лестницы, в плотную массу людей, пихающих и бегущих в разных направлениях, крича и паникуя. Я окружена со всех сторон. К тому времени, как мне удается вырваться из главной комнаты, несколько регуляторов уже спустились по лестнице. Я мельком смотрю туда и вижу их, продирающихся с дубинками сквозь толпу.

— Это рейд. Не пытайтесь бежать. Не пытайтесь сопротивляться, — грохочет громкий, усиливающийся голос.

В комнате с грязными матрацами и диваном есть небольшое окно на уровне земли, находящееся под потолком, и люди столпились около него, крича друг на друга, нащупывая щеколду или способ открыть его. Какой-то парень пружинит на диване и со всей силы ударяет локтем в окно. Оно разбивается. Он встает на подлокотник дивана, подтягивается и выбирается наружу. Теперь люди начинают драться, чтобы выбраться отсюда таким же способом. Люди толкают друг друга, царапаются, дерутся, чтобы стать первым.

Я оглядываюсь. Регуляторы приближаются, их головы возвышаются над остальной толпой, как угрюмые лица моряков, борющихся со штормом. Я ни за что не смогу выбраться отсюда вовремя.

Я борюсь с потоком тел, решительно направляющихся к окну и желающих выйти наружу, и несусь в следующую комнату. Это та комната, в которой я была со Стивом и спрашивала, любит ли он меня всего пять минут назад, хотя это уже выглядит как сон из другой жизни. Здесь нет ни окон, ни дверей, ни выхода.

Спрятаться. Единственное, что можно сделать. Спрятаться и надеяться, что здесь слишком много людей, чтобы найти каждого по запаху. Я быстро пробираюсь через огромную кучу обломков, наваленную у одной стены, поломанные кресла, столы и старую ободранную обивку.

— Сюда, сюда.

Голос регулятора звучит достаточно громко и близко, чтобы его можно было услышать в хаосе других звуков. Я спотыкаюсь, задевая голенью кусок ржавого металла. Острая боль заставляет мои глаза заслезиться. Я замедляюсь в промежутке между стеной и кучей хлама и медленно устанавливаю кусок металла так, что он скрывает меня из виду.

Теперь ничего не остается, как ждать, слушать и молиться.

Каждая минута похожа на час агонии. Больше, чем чего-либо, я хочу заткнуть уши и заглушить ужасный саундтрек, который раздается вокруг: крики, удары дубинок, лай и рычание собак. А также мольбы людей, когда их уводят в наручниках: «Пожалуйста, вы не понимаете, пожалуйста, отпустите меня, это ошибка, я не хотел…». Кошмарная песня застряла на бесконечном повторении, вновь и вновь.

Вдруг я начинаю думать о Лине, лежащей в безопасности где-нибудь в своей кровати, мое горло сжимается, и я понимаю, что плачу. Я была такой глупой. Она была права насчет всего. Это не игра. Оно того не стоило: жаркие, потные ночи, поцелуи Стива, танцы — все это ничего не стоило. Бессмыслица.

Единственное, что имеет значение, — это собаки, регуляторы, пистолеты. Это и есть правда. Согнувшись, прячась, с болью в шее, спине и плечах. Это реальность.

Я зажмуриваю глаза. Извини меня, Лина. Ты была права. Я представляю, как она судорожно переворачивается во сне, пинает пяткой одеяло. Эта мысль успокаивает меня. По крайней мере, она в безопасности, далеко отсюда.

Время тянется, оно широко открыто, как рот, затягивающее меня в длинное, узкое темное горло. Несмотря на то, что в подвале, градусов 30, я не могу перестать дрожать. Как только звуки рейда наконец начинают стихать, я беспокоюсь, что стук моих зубов выдаст меня. Я понятия не имею, сколько сейчас времени, или как долго я просидела, согнувшись около стены. Я больше не чувствую боль в спине и плечах; все мое тело кажется невесомым, вышедшем из-под моего контроля.

Наконец, все замолкает. Я осторожно выглядываю из моего укрытия, едва набираясь смелости дышать. Ни единого движения. Регуляторы ушли, и они, должно быть, поймали или выгнали отсюда всех, кто был здесь. Темнота — непроницаемый, душный покров. Я все еще не хочу рисковать и подниматься по лестнице, но теперь, когда я свободна, движение, необходимость выбраться отсюда, покинуть этот дом, растет во мне, как паника. Крик давит на горло, и попытка сглотнуть причиняет боль моему горлу.

Я двигаюсь в комнату с диваном. Высоко в стене явно различимо окно; за ним слабо сверкает блеск росы в свете луны. Мои руки трясутся. Мне с трудом удается подтянуться, пачкая грязью лицо, вдыхая запах поросли, все еще стараясь не закричать или не разрыдаться.

И, наконец, я на улице. Небо блестит четкими звездами, бескрайнее и безразличное. Луна, высокая и круглая, заливает деревья серебром.

Трава усыпана телами.

Я бегу.

Глава 5

На утро после рейда я просыпаюсь от сообщения Лины.

— Ханна, перезвони мне. Я сегодня работаю. Ты не могла бы заскочить ко мне в магазин?

Я прослушиваю сообщение дважды, а потом и в третий раз, пытаясь понять ее тон. В ее голосе не было обычного распева, ни одной поддразнивающей нотки. Я не могу сказать, зла ли она или расстроена, или просто раздражена.

Я оделась и уже на пути в "Стоп-н-Сэйв", прежде чем это осознать, приняла решение увидеть ее. Я все еще чувствую, как огромная глыба льда застряла внутри меня, в самом центре, заставляя чувствовать себя беспомощной и неуклюжей. Каким-то чудесным образом мне удалось заснуть, когда я наконец-то дошла до дома, но мои сны были наполнены криками и собаками, истекающими кровью.

Глупо: Это то, чем я была. Ребенком, охотником за сказкой. Лина была права с самого начала. В памяти вспыхнуло лицо Стива — скучное, невозмутимое, в ожидании окончания моей истерики, — его шелковый голос, как нежелательное прикосновение: "Не расстраивайся. Ты такая красивая".

На ум приходит строчка из «Книги Тссс»: "Любви не существует, только расстройство".

Все это время мои глаза были закрыты. Лина была права. Лина поймет — ей придется, даже если она все еще злится на меня.

Я замедляю велосипед, проезжая магазин дяди Лины, где она работает по сменам на протяжении всего лета. Я не замечаю никого кроме Джеда, вернее, огромной глыбы, которая с трудом может связать предложение, чтобы спросить вас, хотели бы вы купить содовую за доллар. Лина всегда предполагала, что он стал таким после исцеления. Возможно, она права. Или, может быть, он просто таким родился.

Я обхожу магазинчик по узкой дорожке, рядом с которой стоят мусорные контейнеры, пахнущие тошнотворной сладостью, как старый, гнилой мусор. На другой стороне дома находится голубая дверь, ведущая на склад "Стоп-н-Сэйв". Я не могу вспомнить, сколько раз я приходила сюда, когда Лина должна была делать инвентаризацию, но мы вместо этого ели украденные чипсы и слушали переносное радио, которое я брала с собой из дома. На секунду меня пронзает острая боль ниже ребер, и я хочу вернуть все назад, чтобы не было этого лета, подпольных вечеринок и Анжелики. Все это было так давно, еще до того, как я начала думать только об амор делириа нервоза, «Книге Тссс» или родителях.

Я была счастлива.

Я поставила велосипед у мусорного контейнера и тихо постучала. Почти сразу слышится скрип открывающейся двери.

Лина застывает, увидев меня. Ее рот слегка приоткрыт. Я хочу вспомнить, что же я хотела ей сказать утром, но сейчас, удивленная ее шоком, я не могу выдавить из себя ни слова. Она просила меня прийти сюда, но сейчас ведет себя так, словно мы никогда не встречались.

Я спрашиваю ее:

— Ты меня впустишь или как?

— О, прости. Да, заходи, — говорит она, словно пробудившись ото сна. Могу сказать, что она так же волнуется, как и я. Есть что-то нервное, прыгающее в ее движениях. Когда я зашла на склад, она практически хлопает дверью за моей спиной.

— Как тут жарко.

Я немного жду, пытаясь вспомнить то, что хотела ей сказать. Я ошибалась. Прости меня. Ты всегда была права. Эти слова сматываются в моем горле, как наэлектризованные провода, и я не могу их произнести. Лина тоже молчит. Я хожу по комнате, не смотря на нее, боясь увидеть то же выражение лица, какое было у Стива в прошлую ночь, или, что еще хуже, равнодушие.

— Помнишь, я приходила к тебе сюда? Я приносила с собой журналы и этот дурацкий старый радиоприемник. А ты...

— А я таскала чипсы и содовую из холодильника, — закончила она. — Да, я помню.

Неловкая тишина повисла между нами. Я продолжаю ходить кругами по маленькой комнате, глядя на все что угодно, кроме нее. Все те скрутившиеся слова сгибаются и сжимают свои металлические пальцы, вонзаясь мне в горло. Я подношу большой палец ко рту, не осознавая этого. Я чувствую маленькие искорки боли, когда начинаю кусать кутикулу, и отнимаю руку от лица, возвращая ее на место.

— Ханна? — тихо спрашивает Лина. — С тобой все в порядке?

Один этот глупый вопрос разбивает меня. Все пальцы расслабляются в один момент, и слезы, которые они удерживали, приходят моментально. Вдруг я начинаю рыдать и рассказываю ей все: про рейд, и про собак, и про звуки черепов, растрескивающихся под дубинками регуляторов. Думать об этом снова заставляет меня чувствовать тошноту. В какой-то момент Лена обнимает меня и начинает бормотать что-то мне в волосы. Я даже не знаю, о чем она говорит, и мне все равно. Просто быть здесь с ней — настоящей, на моей стороне — заставляет меня чувствовать себя лучше, чем за многие недели. Медленно я решаюсь перестать плакать, проглатываю икоту и рыдания, которые все еще не покидают меня. Я пытаюсь сказать ей, что скучала по ней, что я была глупой, я была неправа, но мой голос звучит приглушенно.

А потом кто-то стучит в дверь, очень отчетливо, четыре раза. Я быстро отхожу от Лины.

— Что это было? — спрашиваю я, утирая слезы рукой и пытаясь успокоится. Лина делает вид, что ничего не слышала. Ее лицо побледнело, а глаза широко распахнулись. Кто-то еще раз начинает стучать, но она не двигается, словно ее заморозили.

— Я думала, что никто не пользуется этой дверью, — я скрещиваю руки на груди, пристально глядя на Лину. Подозрение закрадывается в уголок моего сознания, но я не могу на нем сосредоточиться.

— Никто и не пользуется. То есть... иногда... я имею в виду, поставщики...

Пока она невнятно объясняется, дверь открывается, и из нее высовывается голова того парня, которого мы с Линой встретили, когда перелезли через ворота у лабораторий, сразу после экзаменов. Его глаза находят меня, и он тоже столбенеет.

Первое, что приходит мне в голову, что это, должно быть, ошибка. Он просто постучал не в ту дверь. И Лина сейчас начнет кричать на него, прогоняя его прочь. Но затем мои мозги медленно, со скрипом начинают работать, и я понимаю, что он только что позвал ее по имени. Они явно запланировали встретиться.

— Ты опоздал, — произносит Лина. Мое сердце захлопывается, как дверная задвижка, а через секунду мир погружается в кромешную тьму. Я ошибалась во всем и во всех.

— Заходи и закрой дверь, — резко говорю я. Комната начинает казаться меньше, когда он заходит. Я видела парней этим летом, но не тут, не в привычных местах и не днем. Это словно понять, что кто-то еще пользовался твоей зубной щеткой, так же противно и сбивает с толку. Я поворачиваюсь к Лине:

— Лина Элла Хэловей Тидл, — я произношу ее полное имя очень медленно и четко, чтобы убедиться в ее существовании: это Лина, моя подруга, та, что обо мне беспокоится, та, кто сначала умоляла быть осторожней, а потом сама начала встречаться с парнями. — Ты не хочешь мне ничего сказать?

— Ханна, ты помнишь Алекса? — тихо спросила Лина, словно тот факт, что я его помню, все объясняет.

— О, я его помню, — говорю я. — Только не помню, почему он здесь.

Лина издает несколько непонятных звуков, пытаясь оправдаться. Она смотрит на него, и они словно передают друг другу сообщения. Я ощущаю что-то зашифрованное и неразборчивое, словно наэлектризованный разряд, когда подходишь слишком близко к забору на границе. Мой желудок сжимается. Когда-то мы с Линой так же переговаривались.

— Расскажи ей, — тихо произнес Алекс. Это выглядит так, будто меня нет в комнате.

Затем Лина поворачивается ко мне, в ее глаза мольба.

— Я не думала, что... — начинает она. А потом, после секундной паузы, ее словно прорывает. Она рассказывает о том, как встретила Алекса на вечеринке на ферме Роаринг Брук (вечеринке, на которую я ее пригласила, но она не пошла бы туда, если бы не я) и встретила его у подножья Бэк Коув перед закатом.

— После этого... после этого он рассказал мне правду, что он Заражен, — говорит она, задерживая свой взгляд на мне при слове "Заражен", произнеся его, не повышая голоса. Я неосознанно втягиваю воздух. Значит, это правда, все это время, пока правительство отрицает и продолжает отрицать, существуют люди, живущие на окраинах городов, не вылеченные и неконтролируемые.

— Прошлой ночью я искала тебя, — говорит Лина чуть тише. — Когда я узнала, что начался рейд... я убежала. Я была там когда... когда регуляторы пришли. Я чудом выбралась оттуда. Алекс помог мне. Мы прятались в сарае, пока они не ушли...

Я закрываю глаза и снова открываю их. Я помню, как шевелилась сырая земля, как я ударилась бедром об окно. Я помню, как стояла и смотрела на темные фигуры тел, лежащих, словно тени на траве, и очертания маленького сарая, удобно устроившегося между деревьев.

Лина была там. Не могу в это поверить.

— Я не верю. Я не верю, что ты выбралась из дома во время рейда... из-за меня, — в моем горле комок, и я пытаюсь не расплакаться. На мгновение я потрясена чувством таким сильным и необычным, что даже не знаю, как оно называется. Оно сильнее вины, и шока, и зависти, это чувство из самого глубокого места во мне, где коренится Лина.

Впервые за долгое время я увидела настоящую Лину. Я всегда думала, что Лина милая, но сейчас я вижу, что она изменилась — за прошлое лето? прошедший год? — стала прекрасной. Ее глаза, кажется, стали больше, скулы — острее, а губы — мягче и полнее.

Я никогда не чувствовала, что я некрасивей Лины, но сейчас чувствую. Теперь я кажусь себе высокой, уродливой и костлявой, как лошадь с гривой цвета соломы.

Лина что-то говорит, когда раздается громкий стук в дверь, которую хотят открыть со стороны магазина, и Джед спрашивает:

— Лина? Ты здесь?

Инстинктивно, я толкаю Алекса в сторону так, что он спотыкается, но когда дверь начинает открываться, он оказывается с другой стороны. К счастью, Джед открывает дверь лишь на пару дюймов, потому что ему мешает большой ящик яблочного пюре. Я на мгновение удивляюсь тому, как Лина его передвинула для этого.

Я чувствую Алекса, стоящего позади меня, он одновременно и насторожен, и спокоен, как животное перед тем, как оно планирует убежать. Дверь заглушает голос Джеда. Лина сохраняет улыбку на лице, когда говорит с ним. Я не могу поверить, что это та Лина, которая начинала учащенно дышать, когда ее просили почитать перед классом.

Мой живот скручивается от восхищения и негодования одновременно. Все это время я думала, что мы росли отдельно друг от друга, потому что мне казалось, что я оставляю Лину позади. Но оказалось, что наоборот. Она научилась лгать.

Она научилась любить.

Я не могу стоять так близко к этому парню, к Зараженному, к тому, кто является секретом Лины. Моя кожа зудит.

Я высовываю голову за дверь.

— Привет, Джед, — жизнерадостно говорю я. Лина смотрит на меня с благодарностью.

— Я просто зашла к Лине кое-что отдать. И мы заболтались.

— У нас покупатели, — вяло произнес Джед, смотря на Лину.

— Я выйду через секунду, — говорит она. Когда Джед уходит, закрыв за собой дверь, Алекс долго выдыхает. После этого напряжение опять повисает между нами. Я чувствую, как по моей коже бегут мурашки.

Возможно, ощущая это напряжение, Алекс опускается на колени и что-то достает из своей сумки.

— Я принес кое-что для твоей ноги, — тихо говорит он, доставая разные медикаменты.

Когда Лина закатала джинсы на одной ноге до колена, стала видна страшная рана голени.

Я чувствую головокружение и поднимающуюся к горлу тошноту.

— Черт возьми, Лина, — говорю я, пытаясь смягчить голос. Я не хочу ее взбесить. — Да эта псина хорошо тебя цапнула.

— С ней все будет в порядке, — пренебрежительно отвечает Алекс, словно я не должна беспокоиться об этом, словно это не моя забота. Вдруг мне хочется ударить его по макушке. Он приседает напротив Лины, намазывая антибактериальный крем на ее ногу. Я заворожено наблюдаю, как уверенно двигаются его пальцы по ее коже, будто ему можно трогать ее тело. «Она была моей перед тем, как стать твоей» — эти слова неожиданно разбушевались в моем горле под языком. Я глотаю их обратно.

— Наверное, тебе лучше показаться доктору, — я адресую эти слова Лине, но Алекс реагирует на них.

— И что сказать? Что она поранилась во время рейда на подпольной вечеринке?

Я знаю, что он прав, но я не могу остановить нарастающее во мне возмущение. Мне не нравится, что он говорит так, будто только он знает, что лучше для Лины. Мне не нравится то, как она смотрит на него, соглашаясь с этим.

— Больше не болит так сильно, — голос Лины нежный, успокаивающий, голос, которым родители успокаивают упрямого ребенка. Опять возникает чувство, что я вижу ее впервые в жизни: она будто фигура за ширмой, лишь силуэт, пятно, и я едва ее узнаю.

Я больше не могу смотреть на нее, Лина — незнакомка, я бросаюсь на колени и практически отталкиваю Алекса в сторону.

— Ты неправильно делаешь это, — говорю я, — позволь мне.

— Да, мэм, — он, не сопротивляясь, отходит в сторону и приседает недалеко от меня, наблюдая за моей работой. Надеюсь, он не замечает, как трясутся мои руки.

Лина начинает смеяться. Я так удивлена, что почти выронила марлю из рук, поэтому я быстро завязываю узел. Затем я поднимаю свой взгляд на Лину, она смеется так сильно, что у нее появляется второй подбородок и ей сложно закрыть рот рукой, чтобы заглушить смех. Минуту Алекс тихо смотрит на нее, вероятно, он потрясен так же, как и я, но потом и он начинает хохотать. Вскоре они вместе смеются до упаду.

Затем и я начинаю смеяться. Меня поражает абсурдность ситуации: я пришла к ней с извинениями, чтобы рассказать Лине, что она была права насчет безопасности и осторожности, вместо этого я застала ее с парнем. Нет, даже хуже, с Зараженным. И после всех ее предупреждений, она та, что заразилась делирией, у нее огромный секрет: застенчивая Лина, которой никогда не нравилось стоять перед классом, нарушила все правила, которые мы учили. У Лины начинается приступ смеха. Я смеюсь до боли в животе и слез, стекающих по моим щекам. Я смеюсь до тех пор, пока я не могу понять, смеюсь ли я или начинаю плакать.

Что я буду помнить о лете, когда оно закончится?

Двойные чувства удовольствия и огорчения: угнетающая жара, холодные прибои океана, настолько холодные, что они поселяются в твоих ребрах и захватывают дух; поедание мороженного так быстро, что головная боль поднимается от зубов к глазным яблокам; бесконечные, скучные вечера с Харгроувами, набивание себя лучшей едой, чем я когда-либо ела в своей жизни; и посиделки с Линой и Алексом на Брукс-Стрит, 37, в горах, наблюдая красивые закаты, просачивающиеся в небо, зная, что мы на день ближе к нашим лечениям.

Лина и Алекс.

У меня снова есть Лина, но она изменилась, и кажется, что каждый день она становится немного более другой, немного более отдаленной, как будто я смотрю, как она спускается в темнеющий коридор. Даже когда мы одни — что теперь редко, Алекс почти всегда с нами — в ней есть неопределенность, будто она плывет по жизни в мечтах. А когда мы с Алексом — я могла бы и не быть там. Они говорят на языке шепотков, хихиканий и секретов, их слова как сказочный клубок из колючек, что создает между нами стену.

Я счастлива за нее. Правда.

И иногда, просто перед сном, когда я больше всего уязвима, я испытываю зависть.

Что еще я вспомню, если вообще вспомню хоть что-нибудь?

Первый раз, когда Фред Харгоув целует мою щеку, его губы осушают мою кожу.

Гонки с Линой до буйка на Бэк Коув, то, как она улыбалась, рассказывая об ее отношениях с Алексом, и открытие, что, когда мы возвращались с пляжа, моя содовая стала теплой, сладкой, как сироп, и совершенно не пригодной для питья.

Встречи с Анжеликой, после лечения, помощь ее маме стричь розы в их саду; то, как она улыбалась и весело махала, расфокусированные глаза, будто они наблюдали за чем-то, что воображаемо находилось над моей головой.

Я больше не вижусь со Стивом.

И слухи, постоянные слухи о Зараженных, о сопротивлении, о росте числа заболеваний, распространяющихся во мраке, окружавшем нас. Каждый день появлялось все больше и больше листовок.

Вознаграждение, вознаграждение, вознаграждение.

Вознаграждение за информацию.

Если вы видите что-то — скажите.

Весь город в листовках, весь мир: бумага шелестит на ветру, шепчет мне, донося сообщение яда и ревности.

Если что-то знаете — сделайте что-нибудь.

Прости меня, Лина.

Content

Лорен Оливер
Ханна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5