Григорий Ряжский

Муж, жена и сатана

«Фантазия особенно хороша, если бессмысленна».

(Из подслушанного)

1

Первым его засекла Прасковья. Черт — не черт, но что-то там определенно было. Или жило на неприметной, но, похоже, постоянной основе. А живое, нет ли, этого Прасковья разгадать не бралась. Потом уже, через время, догадалась, что все же больше живое и подлое, а не наоборот. К тому же, хитрое, как не бывает у неживых — больно уж все к тому шло.

Началось с того, что на кухне громыхнуло чем-то металлическим, ближе к позднему вечеру, когда еще можно было разобраться в происходящем, не зажигая света. Свет, как и остальную электроэнергию, Прасковья начала беречь после того, как услыхала вежливый призыв из телевизора. Намекнули вроде как аккуратно, а после еще и осторожно пристыдили. Она услышала и вняла, тем паче, что времена стояли нехорошие, деньги у многих улетучились в никуда, сами как-то, через доллары эти проклятые и через этот чертов дефолт, что с год тому как грянул. Так ей Лёва сказал.

В тонкости этого печального события Прасковья вникать не стала, хотя народ вокруг нее, на улице, на рынке и вообще, много чего разного болтал. Но только все равно, больше в словах этих, осевших на ушах ее, было плохого и злого. Ругали власть, ругали друг друга, ругали сами себя. Но не умела она понять всего этого, даже если брать самые вершки, не то что смекнуть про последствия или грядущее по жизни угадать. Как не умела подумать и про то, какая всем им теперь дальше выйдет судьба: самой ей, Черепу и Гоголю. Хозяевам что — они молодые, умные. Выживут. А Лёва, так еще запасливый. Если чего, музей свой в расход пустит. Хозяйка говорила, все желе́зы эти есть большая ценность, историческая и культурная. Только если жрать станет нечего, то при чем истуканы эти самые? Они их что, вместо масла на булку мазать примутся? В надежность такой страховки верилось слабо, и поэтому электричество, по ее уразумению, все же лучше было экономить, чем жечь. И все остальное, пока народ перестанет быть такой злющий.

В тот день, когда все началось, она, стараясь не создавать лишнего шума, потопала на настороживший ее звук. Лёва в тот вечер лег пораньше, прошлую ночь совсем почти не спал, явился чуть не под утро: ушел с Черепом, вместо нее самой, выгуливать, и пропал, утерялся. Правда, и сам хороший был такой: будь здоров как набрался из-за Аданькиного праздника, дня ее рождения. Хотя, если справедливо рассудить, то ему в тот день дозволялось, как супругу юбиляршиному: тридцать лет — дата, как ни возьми. А потом днем с рукояткой какой-то часа два провозился, с мусорной, черной, железной, со старой. На спальню к ним с Аданькой устанавливал, на дверь. С помойки будто притащил, люди бросили, а он подобрал. И непохожая она на другие его давнишние причиндалы, какими столовую набил до отказа, так что ни повернуться, ни убраться невозможно. Даже Гоголю дышать нечем от этих железок его культурных, если не проветривать как положено.

В общем, зашла на кухню и обнаружила на полу перевернутый кверху дном алюминиевый ковшик. В нем она обыкновенно варила яйца: всегда по одной минуте с небольшим, после как вода закипит, чтобы на выходе яички эти получались сопливыми — именно такими предпочитала употреблять их хозяйка, Аделина Юрьевна Гуглицкая. Аданька.

Ковшик этот Ада ненавидела люто, как и многое из предметов более чем простецкого быта, заведенного в ее доме Прасковьей, начиная с того дня, когда та, вдруг сделавшись незаменимой, осталась у Гуглицких насовсем. Прасковью в дом притащил Лёвка, муж, проявив минутную слабость. Минута затянулась и обратилась в привычную вечность, без начала, середины и внятной будущности. Тетку эту, Прасковью — по Лёвкиному типу, без отчества, — находившуюся к моменту заселения к Гуглицким уже в довольно зрелом возрасте, оставили прежние хозяева, совсем: саму ее, собаку неведомой дарвинистам шумерской породы и в придачу к тому еще облезлого местами попугая неопределимого возраста, цвета и пола.

Лёва в тот день торговал у них Буль[1], невысокий, однако с исключительной резьбой по фасаду черного дерева, в очень приличном состоянии. Владельцы уезжали с концами во Францию, имея на руках бумаги, дающие статус жителей Словении, — как-то так или около того. Тащить антикварное барахло в новую жизнь не пожелали. Прасковья же с подержанным хозяйским зверьем, служившим временной семейной забавой младшенькому, была даже не бросовый антик — просто сковородный нагар на оттрубившей срок сковородке. Такие были они, прежние владельцы Прасковьи и двух притихших и бессловесных отказников.

Торговались отъезжанты лениво и скорее условно, больше из принципа, а не ради денег свыше быстрой цены. Просто намеревались изобразить этому мелкому, не по чину седобородому и не по комплекции шустрому коротышке с его иудейским напором, Льву Гуглицкому, кто тут есть кто и кому перемещаться в Европу, для тамошней жизни на постоянной основе, а кому окончательно гаснуть и протухать на родине.

На дворе была середина девяностых, самый пик тотальной несправедливости и всеобщего развала привычной жизни. Однако Лёвку это волновало мало: интерес его сосредотачивался исключительно на коллекции старинного оружия и предметов древнего быта. И чем более пожилой оказывалась вещь, попавшая в цепкие Лёвкины руки, тем меньше уделял он в такие сладкие минуты внимания окружающему его реальному миру. Эти пришли, тех убрали, набили карманы, далее — наоборот. И по новой. Или как-то еще. И так по кругу. А кольчужка — вот она, и латы, доспехи, шлемы, мечи, вся рыцарская экипировка. Шпаги, сабли, шашки, палаши, рапиры, копья, щиты, луки, арбалеты, мушкеты, ружья, пистолеты с кремневым замком… Сталь, латунь, ковка, литье, травление, золочение, синение, гравировка — слова-то какие, слова! Рукояти, инкрустированные камнями. А что за орнамент, вы только поглядите, это же чудо какое-то, это же невероятно, и все руками, руками сработано кузнецов-кузнечиков тех… А точность какая! И на глаз же все, исключительно на глазок, заметьте. А ножи, штыки, кортики, кинжалы? Клинок стальной прямой, линзовидного сечения, с растительным орнаментом на 2/5 от пяты с обеих сторон, с изображениями перекрещенных флагов. Эфес из латунных позолоченных рукояти и гарды. Рукоять цельнолитая, с полусферическими выступами со всех сторон. Сверху рукояти головка в виде короны с пуговкой. Гарда образована защитной дужкой, переходящей в крестовину с загнутыми вниз закругленными концами, асимметричной овальной чашкой с внешней стороны и загнутого вверх щитика — с внутренней. Все детали украшены как сама рукоять. Кожаные ножны с латунным прибором, а уж он-то состоит из устья с орнаментированным фигурным шпеньком и наконечника. Западная Европа, вторая половина девятнадцатого. А? Это же прелесть что такое, а не ножи и не кинжалы — от бронзового века до эпохи Ренессанса, это не резать чтоб, а просто взять и убиться от наслаждения. А закалка? Где так сейчас закаливают, кто?

Так вот, вместе с Булем в тот день Лёва доставил домой, на Зубовку, прицепной вагон в виде чужой полубабки и двух перепуганных животных. Отказываться от участия в спасительной Лёвкиной операции или просто тупо умирать никто из них не собирался. По крайней мере, в обозримые годы.

— Ну и куда их? — поинтересовалась Ада, пока грузчики осторожно затаскивали в квартиру тщательно упакованный Буль. Согласная на все Прасковья хранила молчание, демонстрируя робкую покорность новой судьбе. Шумерский пес жался к ее ногам, бросая из-под мохнатых бровей боязливые взгляды то на Лёвку, то на его красивую женщину чистой черной масти.

Что Франция ему не светит, кобелек учуял еще с ранней щенячьей поры, когда за непорядок у собачьей миски получил крепкого пинка от владельца проданного Буля, после чего обнаружил под носом крепко сжатый хозяйский кулак с золотой печаткой на безымянном пальце. А закончилось вразумление коротким и мощным щелбаном по черепной коробке. Получилось звонко и напутственно. Да и звук пришелся хозяину по душе. В результате кличка у некультурного воспитанника образовалась самопроизвольно — Череп.

Примерно через год или полтора на месте щелбана образовалась небольшая пролысина, со временем распространившаяся до вислых ушей и обнажившая верхушку собачьей головы до тонкой пятнистой кожи. Таким образом, полученная по случайному выплеску характера кличка пришлась как нельзя более кстати. Бывший хозяин даже немного гордился таким пронзительным попаданием в самою суть вещей и потому наказывать воспитанника, начиная с определенного момента, стал пореже.

К концу первого года жизни у Черепа заметно выдвинулась вперед нижняя челюсть, образовав некрасивый и неудобный для жизни челюстной перекус. В результате пес обрел схожие с гиеной черты. Одновременно с этим под той же нижней челюстью образовалась редкая растительность, которой явно недоставало до нужной мохнатости, однако хватало с избытком для общей картины получившегося уродства. Судьба собаки была решена окончательно; ждали лишь момента, когда будут окончательно выправлены документы на словенское гражданство для пропуска на французский юг.

Попугаю, как и Черепу, тоже довелось отведать хозяйских ласк. Он, в отличие от пса, попал в семью уже вполне зрелым перцем. Или перечницей — никто в семействе частностью такой не поинтересовался. Проверять же интимную подробность у спецов и делать вывод было без надобности. Главное, что птица в доме была, требуемый вид создавала и явно стоила денег. Лет попугаю было от сорока четырех до восьмидесяти шести, точного возраста не знал никто, поскольку животное пришло от малознакомого взяткодателя, случайно вызнавшего о прихоти наследника. Кроме того, совершенно безвестен был вид, к которому относилась птица. То ли ара краснобрюхий, то ли аратинга оранжеволобый, то ли какаду гологлазый ожереловый. Главное, если не брать в расчет пару облезлостей, — «ара» этот был совершенен, как расцветкой и объемом тела, так и строением глупого своего разума.

Старое имя попугаю было Гога: то ли женская гога была, то ли мужская. И потому над новой кличкой долго не бились, а просто изменили чуток прежнюю. Гоголь он Гоголь и есть, чокнутый и носатый моголь. И нечего, понимаешь, птице носяру такую носить, если ты не великий обличитель и не защитник угнетенных. Черепа, Гоголя, Прасковью и комод типа Буль Гуглицкий вывозил на одной грузовой машине. Тра-та-та, тра-та-та… Для полного комплекта не хватало чижика, кота, обезьяны и забияки-петуха. Но это и обнадеживало, учитывая предстоящее объяснение с Аделиной. Та, так и не дождавшись Лёвкиного ответа на вопрос «Ну и куда их?», вежливо предложила Прасковье скинуть шаль, снять с себя армячного покроя тулуп и пройти пока на кухню.

Гоголь переезжал в клетке размером с Черепа, если того принудительно вытянуть по вертикали. Оба в момент выселения, как и при заселении на новую жилплощадь, не проронили ни звука, хотя в отличие от Черепа Гоголь разговаривать умел и не упускал случая высказаться по поводу и без. Кроме того, каким-то отдельным чутьем оба хорошо понимали, что денег за них не плачено и что как взяли их по случайности в тепло в качестве дарового бонуса, так же легко могут вышвырнуть на холод, в никуда. Или, что хуже, отдать на баловство живодерам.

Гоголь, незаметно вращая левым глазом, оглядел планировку скромной трешки Гуглицких и дважды моргнул в сторону Черепа. Это означало, что издеваться будут вряд ли, что прокорма хватит на двоих и что пространство несет на себе отпечаток определенного слоя человечьей культуры. Другими словами, имеется шанс выжить и задружиться: с белобородым этим, низеньким, который шкаф хозяйский прибарахлил, и с черенькой, какая тут, хоть и не звенит голосом, а главная и есть, ясное дело.

Череп понятливо подвигал нижней челюстью и еще плотней поджал под себя хвост.

— А чего он лысый, Лёв? — спросила Ада у мужа. — Они там что, издевались над ним?

Лёвка пожал плечами:

— Он не лысый, он шумерский. Ну вроде бы порода такая есть. У них же все не так, как у всех, ты в курсе? Они же клинопись изобрели и много чего еще. И вообще, их язык имеет агглютинативную структуру. Тоже не в курсе, учитель?

— Место собаке будет там! — Ада Юрьевна поморщилась и указала рукой на пространство между вешалкой и коридорным комодом. — А этого отправим в гостиную, будет при коллекции. — Она кивнула на клетку, в которой, напрягши тушку, нахохлился попугай. — Жалко, папы нет, он бы нам все про этого Гоголя рассказал.

— Агглю-тина-тивную! Агглю-тина-тивную! — неожиданно для всех бодро выкрикнул попугай, довольный получившимся в семье согласием.

— Видала? — гордо отреагировал Лёвка. — То-то! — Он прихватил клетку с птицей и потащил ее в гостиную, устраивать Гоголя в новую жизнь.

Проводив друга взглядом, Череп оторвал туловище от пола и, стараясь быть незаметным, прошмыгнул на указанное хозяйкой место. Там он улегся на паркет и замер в ожидании начала следующей жизни. Ада ободряюще кивнула ему и пошла на кухню, где в тоскливом страхе новоявленная Прасковья ожидала предстоящей участи.

— Вас как по отчеству, простите? — первым делом поинтересовалась Аделина, зайдя на кухню и вежливо улыбнувшись неведомой гостье.

— Параша я, — просто ответила тетка, заметно смутившись, — Парашка, всю жизнь, как была, так и есть.

— А отчество? — улыбнулась Ада, — отчество ваше как?

Прасковья потупилась:

— Можно еще Пашей звать. Эти меня так тоже звали, прежние. Иль на худой конец Прасковьей.

Аделина обреченно вздохнула и согласилась:

— Хорошо, остановимся пока на Прасковье. Готовить умеете, Прасковья?

— Еду-то? — Гостья встрепенулась. — Так оно ж на мне все было кажный божий день. Суп разный, шти, рисовый на куре, с рыбой еще и другой какой. Прозрачный, было дело, просили, без ничего — тоже варила им, только сама в рот не брала, чего пустой хлебать, лучше чаю потом, отдельно. Гречку знаю, как лучше, на два пальца воды поверх и укрыть в теплое, пюре наказывали часто с картошки, блинчики любили крученые с разным, оливье показали, так я его частенько рубила почем зря. Ну и всякое еще. А мальцу ихнему кашу без комков давила, чтоб не плевался. А после, как подрос, котлеты ему крутила с живого мяса, с рынка. Любил их. И пироги пеку, на своей опаре, с капустой нравилось им, грибные и ватрушки. Все могу, што надо: еду, стираю и с полу убираю на мокрую, а после насухую. И в мага́зин за всем хожу, и за детями смотреть стану. Ихнего-то смалу глядела, гоголь-моголь вертела, как хозяева приказывали. И с колясочкой, с колясочкой, чтоб дышать ему. Своих-то будете заводить иль как? Ежели примете меня, конешно.

Детскую тему Ада развивать не стала, ответила уклончиво:

— Пойдемте, я вам покажу вашу комнату. Она маленькая, но для отдельной жизни вполне подойдет. Мы часть вещей оттуда заберем и кое-что добавим. Думаю, вам там будет удобно. И, пожалуйста, Череп этот — на вас, ладно? Он к вам привык, так что гуляйте с ним и кормите вовремя. И птицу, разумеется, тоже. Раз уж так у нас с вами получилось. А про зарплату поговорим отдельно, хорошо?

— А звать-то вас как прикажете? — справилась Прасковья, поднимаясь с табуретки. — Каким имем-то?

— Я Аделина, — отозвалась Гуглицкая, — вы можете звать меня просто Адой. А вообще, как вам удобно, так и зовите, мне, в общем, все равно. Лишь бы остальное у нас срослось.

2

Можно сказать, к году своего замужества Ада Урусова уже вполне сложилась как педагог, как отменный преподаватель литературы и русского языка в гимназии, куда сразу и, в общем, без раздумий пришла по окончании пединститута. Все пять студенческих лет училась с удовольствием, материал схватывала быстро и стремительно набирала профессию еще до того, как получила диплом. По выпуску колебалась минимально: дети — школа — язык — литература или престижное предложение от издательства, набирающего молодых редакторов для работы с переведенными на русский бразильскими сериалами. Были сериалы — станут отечественной книжной продукцией массового потребления.

В первом случае был явный и живой интерес при нищей зарплате, тут же — стандартный позор, но и большие деньги. Подумала тогда, что эти, может, сгинут когда-нибудь вместе со своим дерьмом, а детей еще можно успеть удержать от того, чтобы не сделались заложниками нынешних пошляков. Во всяком случае, постараться заинтересовать чем-то человеческим, неподдельным, важным.

Это был девяносто первый, ровно в тот самый год и выпускалась она, тогда еще Урусова, незадолго до августовского путча. Первый ее сезон в качестве школьной учительницы пришелся на первый год подлинной свободы, захватившей страну и поделившей ее на новые, неравные части. Денег в доме не было, жрать — тоже надо было еще поискать, где и чего.

Именно в те времена в доме их на Зубовском бульваре и возник Лёвка Гуглицкий: то ли парень еще, но со стажем, то ли уже зрелый дядька. Довольно милый, почти целиком облитый ранней сединой, несмотря на свои тридцать семь. Явился по опубликованному им же объявлению о покупке предметов старинного быта. Маленького росточка, смешной, бородатый, подвижный как челнок, неумолкающий, остроумный, с веселыми карими глазами и не сползающей с лица честной улыбкой. «Гномов бригадир» — сразу же окрестила его Адкина мама, Валерия Ильинична Урусова, ранняя пенсионерка, вдова ученого-орнитолога Юрия Урусова, отца Аделины.

«Бригадир» не жался. Отобрал пару блюд мейсенского фарфора начала восемнадцатого века и статуэтку ангелочка того же происхождения. Дальше устремил взор на цаплю — художественная керамика советских тридцатых, дареная покойному Урусову от коллег-орнитологов — и также внес ее в список. Сверился по клеймам, одобрительно покивал. Добавил к покупке обнаруженный на балконе зазеленевший медью бронзовый безмен. Расплатился за все с учетом оптового приобретения, назначив «правильную», как он выразился, цену.

Средств женщинам Урусовым, при их житейском опыте и умении выживать на любые деньги, хватило почти до танкового обстрела Дома правительства в девяносто третьем. А когда остатки условного капитала окончательно иссякли, Лёвка, недолго думая, предложил Адочке Урусовой сделаться Аделиной Гуглицкой. И та согласилась, как было и в случае со школой — не раздумывая. Не только потому, что к моменту этого разговора они спали уже больше года — просто Лёвка давно успел сделаться в доме Урусовых окончательно родным и приветным человеком. Вечная улыбка не исчезала с лица его даже в моменты принятия сверхответственных решений по купле-продаже-переуступке раритетных шпажных эфесов ручной выделки, инкрустированных золочеными ромбовидными впайками; по неравному и потому несправедливому обмену армейской серебряной пороховницы от наполеоновской кампании на офицерский морской кортик в наградной вариации — с золоченой серебряной накладкой поверху ножен — принятой в конце девятнадцатого века и упраздненной с приходом на флот большевиков.

Дурное настроение обычно обходило Лёву стороной надежно и шустро. При этом Лёва вовсе не чурался демонстрировать высшую степень доверия к зубовскому семейству — наоборот, подчеркивал это доверие при всяком удобном случае. Ссылаясь на ловко изобретенную причину — постоянное присутствие Валерии Ильиничны дома, хранил в маленькой комнате Урусовых полный комплект средневековой рыцарской амуниции. Стоимостью своей доспехи эти приравнивались к состоянию западного буржуина рангом повыше среднего, включая дом, машину и усредненный банковский счет. Такое обстоятельство самым честным образом давало Лёвке законное право оказывать женщинам более-менее регулярную финансовую помощь в счет аренды помещения под склад антикварного добра. В итоге каждый месяц-два ему удавалось подбрасывать в семью каких-никаких деньжат. Разумеется, поступки эти великодушный Лёвка совершал не столько из человеколюбия, сколько с целью завоевать руку и сердце Аделины Юрьевны.

Про ценность рыцарского снаряжения Лёвка отчасти привирал, однако цели своей достиг — отобрал-таки Аделину у матери. Та, впрочем, не сильно возражала, несмотря на пятнадцатилетнюю разницу в возрасте дочери и друга семьи. Не противилась она и тому, чтобы юридически узаконить Адочкины отношения со спекулянтом старинными ценностями, имеющими историческое и культурное значение, а если именовать такое дело по-новому, то — профессиональным коллекционером-оружейником. Также не возражала вдова княжеского потомка Юрия Урусова и против переезда зятя на Зубовку, к жене, в гостеприимный тещин дом, в котором к тому же имелась лишняя комнатка для хранения шлемов и кольчуг.

— Адка, ты не поверишь, мне всегда хотелось взять в жены исключительно восточную женщину… — мечтательно сообщил он молодой жене наутро после их первой ночи на Зубовке. — И чтобы влюбиться в нее так… ну просто… до кончиков ресниц, до самого последнего мизинчика, до самой отвратительной тещи, ну из тех, которые в анекдотах. — Он улыбнулся. — Ну тут, правда, не мой случай, тут мне дополнительно обломилось. Как говорится, отвесили товару сверх весов и бесплатно к тому же упаковали.

Ада прыснула, но тут же удивленно посмотрела на мужа:

— Постой, постой, это почему еще «восточная»? В каком смысле «восточная»?

— Ну как же? — в свою очередь, удивился Лёвка. — Вы же Урусовы, как-никак, те самые, я в курсе.

— Лёв, ты что такое говоришь? Урусовы, разумеется. Только отец мой был правнуком князя Михаила Александровича Урусова, генерал-губернатора Нижегородского, а потом, с тысяча восемьсот, кажется, шестьдесят второго — Витебского, Могилевского и Смоленского. А до этого, папа говорил, когда я еще ребенком была, что его, Михаила Александровича, предок был Семен Андреевич, тоже Урусов, боярин и воевода новгородский, участник Русско-польской войны 1654—1667-го. Ты чего, какой еще Восток?

— Вот ты, Адуська, все же больше по литературе, а не по истории. А лучше б наоборот. В реальной истории больше правды и практически отсутствует вымысел — это тебе не «Вечера на хуторе у Диканьки» для седьмого «Б». У нас — точность и факт, на них все держится, весь мир. Вот, к примеру, возьмем оружие, которое, поверь мне, надежней любой мировой валюты. Ну, скажем, девятнадцатый век. Ну-у… допустим, что-нибудь из холодной антикварки. Вот… послушай, вникни и пойми, что такое истинная история, в фактах, событиях и стоимостных эквивалентах. — Лёвка задрал глаза в потолок, покривил лицо, включив, видно, какую-то тайную внутреннюю кнопку, и произнес: — Сабля фузилерная офицерская, образца примерно второй половины девятнадцатого века, Германия. Клинок чуть изогнут, с одним долом, по периметру обычно украшен травлением. Боевой конец двухлезвийный. Эфес, как и быть тому следует, из рукояти и гарды. Гарда всегда латунная, с одной защитной дужкой, перекрестьем, загнутым вниз по направлению к обуху клинка, и двумя латунными щитиками, на одном из которых клеймо. Рукоять покрыта кожей ската, по желобкам перевита латунной проволокой. Спинка и навершие рукояти латунные, с расширением по центру рукояти. Ножны деревянные, обтянутые черной кожей, с латунным прибором и стреловидным шпеньком… — Он мечтательно выдохнул, вернул глаза на прежнее место и перевел взгляд на все еще обнаженную жену. — А? Вот это история, в каждой детальке своей, в каждом причудливом орнаменте, в каждом изгибе, в каждом повороте. А ты говоришь…

Всю тираду Гуглицкий проговорил на одном дыхании, ни разу не задумавшись и не напрягши свой липкий разум. Все эти бесконечные крючки и заклепки, клинки и навершия, шпеньки и ножны так накрепко влипли в клейкий Лёвкин мозг, так безотрывно вплавились в любой даже пока не начатый еще им разговор, что в необходимый момент в голове его просто загоралось особое кино и начинался нужный Лёвке показ, словно с помощью медленной перемотки перебрасывавший перед его глазами один нужный ему кадр за другим: с четким изображением, беззвучной музыкой и попутными титрами. Вместо последнего титра возникала цена, в рублях или валюте — зависело от нужды: купля, продажа, собирательство или профилактика для души.

— «Близ», а не «у». «Близ» Диканьки, — поправила его Адка.

— Ну, пускай «близ», не вопрос. Вопрос в том, как мне ее впарить ему за полторашку баксов.

— Кого впарить? — не поняла Аделина. — Кому?

— Да фузилерку эту самую, девятнашку. Саблю. Он штуку дает, я молчу пока. Знает цены, негодяйская морда.

— Лёв, ты неисправим просто. Это что, так у нас теперь всю жизнь будет? Ты же коллекционер все-таки, не примитивный торгаш. Ну найди, в конце концов, способ поумерить свою торгашескую страсть.

Лёва отмахнулся:

— Ты не понимаешь, Адунь, когда в руках «вещь», все остальное отступает, и нет такой силы, чтобы заставила с «вещью» расстаться. А если это всего лишь сабля фузилерная офицерская, да из прошлого века, то ее следует прилично засадить — так, чтобы черти смеялись и плакали от удовольствия. Для кого-то такое изделие — предел мечтаний, а для меня это просто расхожий предмет ремесла, не более того. Вы же сами такие, татары. Умеете торговать как никто. Вот мне в том году один татарин из Нижнего Новгорода меч подвез, сказал, тринадцатый век, прям с раскопок, а дальше парить стал, что вскрыли какое-то скифское захоронение, тайно от всех, по тихой, и что, мол, губернатор тамошний в курсе и дал команду о находке этой молчать, и чтоб курган тот золотоносный копали только свои доверенные люди, самые-самые к нему приближенные и проверенные на самых отчаянных взятках. А он вроде бы как один из допущенных к этому тайному бизнесу, татарин этот. И работает в аппарате губернатора, чиновником по особым поручениям, типа как у Гоголя. Так что, все, мол, по-честному и недорого, потому что без налога на добавленную стоимость. Примерно такой текст выдал. И книжку красного сафьяна в морду ткнул для усиления темы. И как не поверить, скажи мне, как?

— Ну и дальше что было? — ухмыльнулась Адка.

— Дальше? Дальше я взял его в руки, достал лупу и посмотрел на него хорошенько, на меч этот. Так вот, склепан в местной кузне, позавчера типа, затем облит кислотой и искусственно заржавлен. Потом как бы очищен и уже правильно затерт. И напомажен ваксой. Цена железа плюс транспортные расходы. Все!

— А хотел? — поинтересовалась Аделина.

— А хотел квартиру в Москве в пределах Садового кольца, иномарку секонд-хэнд и оплаченный обратный билет бизнес-класса.

— А ты?

— Ну, я меч этот фуфловый вернул ему и предложил взамен почетную грамоту. За вклад в развитие региональной торговли. Всем татарам посвящается.

Ада засмеялась:

— Ну, а я-то при чем, Лёв? Из меня-то какая татарка? Тоже фуфловая?

— Нет, — не согласился муж, — из тебя-то как раз настоящая. И из папы твоего. Из всего вашего рода Урусовых. Знаешь, откуда слово взялось? Хотя откуда тебе знать, ты же литератор. А тут нужен историк. Так вот, объясняю — из слова «урюс». Это русская фамилия татарского происхождения, как и весь ваш княжеский род. Именно таким способом шло у них «одворянивание» отдельных представителей коренного народа, тюркского. Например, светловолосых. Или белолицых. Или ведущих «русский» образ жизни. Или рожденных от русской матери.

Он протянул руку и потрогал голый Адкин сосок. Ада подтянула одеяло к подбородку, прикрыв левую грудь, и состроила игривую физиономию. Тогда Лёвка другой рукой потрогал ее правый сосок. На этот раз она не стала сопротивляться, просто вернула одеяло на место.

— Прервемся, может? — осведомился Лёва.

— Сразу, как завершишь рассказ, — улыбнулась она в ответ. — Только поскорей, я тебя прошу, а то во мне начинает закипать незнакомая татарская страсть. Сам виноват, накликал на свою голову.

— Ладно, сворачиваюсь, — обреченно согласился Лёвка, — осталась ерунда. Знаешь, был один такой любимый военачальник у Тамерлана, так вот он играл большую роль в Золотой Орде и впоследствии сделался владетельным князем Ногайским. А уже потом, где-то во второй половине XIV века или начале XV, не помню точно, отпрыском потомства этого самого Ногайского князя типа в шестом колене был Урус-хан, который, кстати, и считается основателем рода Урусовых. А уж совсем-совсем потом многие из его детей приняли православие и получили фамилию и род князей Урусовых. — Гуглицкий изучающим взглядом посмотрел на совершенно голую жену и горделиво произнес: — То-то, Аделина Юрьевна! Понимаете теперь, кто вас замуж взял? Это и есть мой вам главный свадебный подарок. А ожерелье ваше, витое с сердоликом, английского серебра, чего случись, всегда выменяете на пару дуэльных пистолетов. Только не лоханитесь, берите ударно-кремневые, с цифрой «1» на первом стволе и «2» на другом. Тогда они пара, это ясно? И обязательно в футляре Табаско с серебряной накладкой и бархатной выстилкой изнутри, в таком виде они лучше уходят и легче датируются.

— Иди ко мне, Гуглицкий… — Она притянула его к себе и внезапно резким прыжком заскочила на него, приняв позу наездницы. Лёвка не то чтоб отреагировал: просто пожевал губами завернувшуюся на нижнюю губу часть курчавой бороды и задумчиво выговорил:

— Ну хорошо, я это был… А если бы, к примеру, кто другой? Ну сторговал бы он это дерьмо и всю свою глупую жизнь потом гордился, не зная, что у него на стене фальшак висит, а не скифский меч. И чего?..

Такой он был, Лев Гуглицкий, отныне законный супруг Аделины Юрьевны, в девичестве Урусовой; для всех — просто Лёвка, гномовидный дядька неопределимого возраста, без отчества, обременительных долгов и удобопонятной профессии. Без денег, которые при желании мог бы заработать. Природный харизматик, вечно улыбчивый седобородый балагур. Всегда открытый для честного обмена антиковым оружием или предметами старинного быта. Слегка зануда, немного пройдоха, отчасти мот, кой в чем и жмот, а бывало, что и одновременно. Местами раздолбай, другими местами — надежный и верный друг. Больше оптимист, чем наоборот, — из тех, к которым если удача поворачивается задом, говорит: как хороша попка. Щедр на похвалу, не ленив на любовь.

3

Вскоре после преждевременной смерти Валерии Ильиничны от закупорки сосуда оторвавшимся тромбом Лёвкин склад переехал в гостиную, съев бо́льшую часть пространства. Мамину кровать они перетащили в маленькую комнату, туда же впоследствии с трудом вместился Лёвкин Буль, и вроде получилось ничего. Теперь Лёвка смог собрать из отдельно складированных элементов доспехов двух своих любимых рыцарей: одного — образца четырнадцатого, другого — пятнадцатого века, в полном латном облачении, включая пластинчатую защиту колен, налокотники, наручи и все прочее до последних мелочей. Рядом с железными истуканами пристроил вертикально два копья с крыловидными наконечниками, три пики и алебарду — все из разных эпох. После чего вбил в стену дюбели и закрепил на костылях три рыцарских щита, на одном уровне от пола. На отдельные крючки подвесил четыре кольчужных шлема, перемежая их шпорами викингов двенадцатого века. Дальше шли боевые топоры, от восьмого до одиннадцатого столетия; Лёвка разместил их стоймя, на низкой полке, три варианта: франкский, датский кавалерийский и топор норманнского типа с симметричным лезвием.

Оставшаяся площадь, не считая пола под обеденным столом, старым, родительских времен, диваном и шестью с трудом разместившимися стульями, отошла под остатки коллекции. Мечи всех вариантов, кинжалы, раннее огнестрельное оружие: пистолеты — одни, другие, третьи, ружья — тоже «от» и «до», два мушкета: шестнадцатого века — испанский, с фитильным замком, и шведский, семнадцатого века, с колесцовым, от Густава-Адольфа. Ну и сошки к обоим в придачу.

Так и стали жить. Общая спальня и гостиная, она же склад, она же без малого музей. И третья комнатенка, по нищему остатку, но зато с дорогущим Булем.

С Прасковьей, Черепом и Гоголем все тогда у Гуглицких срослось наилучшим образом. Ада целыми днями пропадала в гимназии, взяв классное руководство у мелких и ведя предмет у большей части остальных, от восьмиклассников и до выпускников. Лёвка на своей вечно побитой, чадящей густым фиолетом «бэхе», принятой по случаю от заезжего купца взамен кольчужного комплекта из рубахи, капюшона, пары чулок и одной перчатки, мотался по городу, обеспечивая деньгами жизнь семьи. При этом старался не лишать себя и классики — личного удовольствия от собирательства в чистом виде. Процедура оценки-покупки требовала частых выездов из города, нередко приходилось вылетать по срочному вызову, чтобы не упустить подходящий шанс, что Гуглицкий и делал с той или иной регулярностью, тоже уставая, но, в отличие от жены, совершенно не жалуясь на жизнь. Тем более что коллекция не убывала, а лишь время от времени видоизменялась. Иногда — существенно: так, что даже мирный, вполне довольный получившейся жизнью Гоголь пытался возражать против такого вызывающего переустройства привычного ландшафта гостиной. Гоголь яростно вращал вываливающимися из орбит глазными шарами и злобно гавкал на Лёвку лаем Черепа, маскируя таким приемом ответственность за вмешательство в дела хозяина зубовской жилплощади. Хитер был с самого первого дня и старался ничего никому не прощать. Допускал до себя лишь Прасковью, как соратницу по прошлому недоразумению. Впрочем, об этом потом.

Чаще коллекция все же меняла свой облик в разумных границах. Ну, скажем, порой вместо привычно прислоненного к правому торцу подоконника меча-кончара, облегченного, первой половины шестнадцатого века, Аделина Юрьевна находила поутру неизвестный линзообразного сечения клинок с барельефной бронзовой вязью по рукояти и янтарной отделкой по ножнам. Плюс к тому рядом с голландским мушкетом середины семнадцатого века неожиданным образом обнаруживалась сильно траченная серебряная пороховница в паре с плечевым кожаным ремнем той же эпохи практически в идеальном состоянии. А то исчезали вдруг обе сошки из-под мушкетов, но через пару недель так же внезапно возвращались обратно, правда, уже с другой развилкой. И так далее по кругу, и круг тот не кончался.

Неизменными оставались лишь Лёвкины рыцари, стражи Зубовской квартиры, оба в полнейшей экипировке, словно готовые защищать Гуглицких и их жилплощадь от любого постороннего нашествия.

Со временем Аделина к таким перемещениям предметов в собственном доме привыкла и к четвертому году совместной жизни почти перестала отвлекаться на пустое. Тем более что денег на жизнь хватало, и за эту часть домашнего бытия ответственность лежала не на ней. Порой лишь искренне радовалась тому почти детскому возбуждению, которое испытывал ее муж от очередной притащенной им в дом железной штуковины. В такие удачные по жизни дни Лёвка бывал особенно обходителен и весел. Приладив артефакт на выделенное место, бежал за мороженым и водкой. Середины между этими двумя видами провианта не предполагалось. Подобные разнополюсные края, как в увлечении своем, так и в еде, Льва Гуглицкого вполне устраивали. Разве что после первой ложки мороженого коллекционер снова переходил на водку и больше к сладкому полюсу уже не возвращался: и не хотелось, и забывал.

Вечером такого дня обязательно приставал. Сначала — с рассказом об удаче, и сразу вслед за этим — уже к самой Адке, натурально. Основное возбуждение отступало лишь после финальных Адкиных спазмов. А окончательно отпускало — когда, налюбовавшись и облазив приобретение с лупой, через десяток-другой дней Лёвка пристраивал его новому получокнутому собирателю, готовому принять штуковину на условиях лучших, чем принял сам он. Но отпускало, правда, лишь для того, чтобы через неделю или две вновь заставить его укатить в какой-нибудь Невинномысск за каким-то скифским медальоном во вполне пристойном состоянии, но с фуфловой защелкой — чего совершенно невозможно было скрыть от внимательных глаз Льва Гуглицкого.

В оружейной тусовке Лёвку знали и доверяли. Давали вещь на комиссию и не ждали подвоха, верили абсолютно. Такое доверие коллег по их тесному и не слишком доброжелательному сообществу не раз помогало Гуглицкому прилично наварить сверх цены. Успевал обернуться с экспертизой на стороне, уяснить для себя способ беззлобно изобличить продавца и вовремя отказаться. В результате тот обычно шел на уступку, к тому же без обид. И если вещь не вызывала необычного приступа любви или хотя бы дежурного специфического любопытства, если не жег Лёву изнутри неодолимый призыв взять вещицу на короткий постой в зубовской гостиной, если не тянул артефакт на чувство крепкого наследства и не ощущался как вложение на века, то Лёва тут же вкручивал его вдвое дороже, усердно работая словом и лицом — от безжалостно строгого анализа состояния антикварного рынка до восторженной участливости в самом событии покупки. Это он умел как никто. Правда, вести торговые дела при жене обычно избегал: преследовала невнятная мысль о разоблачении, о снижении собственной в ее глазах значимости. Мысль эту он, конечно, отбрасывал, но от послевкусия в подкорке избавиться не умел. Вообще Лёвке по жизни просто необходим был камертон — нравственный, чтобы постоянно сверяться: по ноте, по звучанию, чтобы вовремя обнаружить в себе фальшак и попридержать очередной аккорд. Адка наилучшим образом подходила для этой цели.

Чаще всего дела его получались. Бывали, правда, случаи, когда удача обходила стороной. Но такое выпадало нечасто, значительно реже цеховой статистики. Да и не могло быть иначе — кроме природного хитроумия, Лев Гуглицкий был еще умен, маневрен и недурно самообразован. И тем хотел нравиться Адке, хотя не любил себе в этом признаваться. Прятался за шутки. И было стыдно — оттого приходилось ерничать чаще, чем хотелось. Цветов Лёвка избегал, не покупал их никогда и Адке не дарил. Если что, отмахивался и дурачился, изображая домашнего шута. Не жмотничал, конечно же, ни боже мой — просто стеснялся излишне нежничать с женой, используя этот растительный ухажерский атрибут. Ну не разрешал он себе становиться одним из толпы, увертывался, скрывался за шуткой, желая избежать проявления банальности по отношению к любимой женщине. Ну что есть цветы? Ну кто, скажите на милость, не дарит бабам цветов? Только те пацаны и дядьки, какие не дарят и духов. Но эти же самые вольные ребята, обделенные пошлостью, придут и, чуть потупившись, вручат любимой пугачевскую монету. Или же того пуще — нормально сохранившуюся стрелу из колчана времен Золотой Орды. Хочешь — нюхай, хочешь — любуйся, с гарантией, что не завянет и не завоняет потом как разово срезанное растение, помещенное после произведенного акта вандализма не в кожу, дерево, латунь или серебро, а равнодушно сунутое в вульгарный целлофановый куль. А хочешь — потрать сразу. Или же потом, с помощью спеца. И знай — чем больше вещь держишь, тем больше после наживешь.

4

В общем, в силу разных причин, но главное, из-за нескончаемой какой-то суеты, времени да и сил обихаживать дом практически не оставалось. Ада уставала, плюс к тому приходилось вкалывать еще и после занятий, проверять гимназические тетрадки, читать дурацкие методички, регулярно составлять отчеты успеваемости. Зачастую приходилось писать доклады к районным конференциям, к тому же еще факультативно готовила старшеклассников к городской литературной олимпиаде. Лёвка, конечно, ругался. Беззлобно, правда, и в истинно благих целях, но все равно получалось, будто занудничает.

— Ну для чего нам это с тобой, Адуська? — приставал он к жене, особенно в те дни, когда ландшафт гостиной преображался в очередной раз. — Ну подумай сама? Денег — копейки, мороки — море, времени на личную жизнь — по жалкому остатку, труд ваш — дикий, дети — в основном говнюки, благодарности — хрен.

Аделина не обижалась, понимала, что по большому счету Гуглицкому ее не хватает и что работа ее, если честно, денег в семью не приносит, а вместо этого лишь порядочно отлучает ее от дома, что не может со временем не сказаться на их с Лёвкой браке.

— Это все так, Лёв, ты, конечно, во многом прав, но постарайся и меня понять — ну нравится мне эта работа. Это и не работа даже, не процесс — это дело. Призвание. Извини за пышный слог. Ну — как у тебя с твоими железяками. Люблю, и все тут. Хочется. Тащит. Отвратительного, конечно, тоже хватает, всякого-разного, не хочу конкретно, никуда от этого не денешься, но бороться с этим, поверь, можно. Лично я стараюсь закрыть глаза на всю эту их дурацкую методику преподавания. Ну с языком еще куда ни шло, там все более-менее ничего, хотя уже сейчас заметна тенденция к тотальной безграмотности. А с литературой вообще полная труба, тупик. Они, знаешь, великих не изучают, а «ознакомительно «проходят» в отведенном объеме». На дворе конец века, а у них до сих пор — не герои, не живые люди. У них — «типичные представители», «обличители», «положительные», «отрицательные». Тетки школьные, что остались от совка, именно так преподают, как сами учили — при Брежневе и до него еще. Спрашивают — что хотел показать автор, изображая того или этого героя? Или — как характеризует деяние помещика такого-то российскую глубинку девятнадцатого века? А нужно просто научить детей наслаждаться самим языком, объяснять неустанно, почему язык этот великий, удивительный, непревзойденный. Как чудесным образом приобщиться к прекрасному, обретя целый мир гоголевских слов и чудес, как ощутить аромат свежей булки, куска старой кожи, дыма от тлеющего кизяка или содрогнуться от ощущения пронзительной свежести раннего утра, все еще затянутого понизу туманным маревом. Как приблизить безвозвратно ушедшее время с его неповторимым колоритом, с его красками, знаками, озарениями, болями, победами, печалями… Как узнать, по какой причине шинель на кошке или вате на плечах уступит дорогу шинели на кунице. И по какой неведомой причине маленький человек есть в России всегда и вечно будет так мал, что без кнута не станет помышлять о чем-то большем. Это же не загадка природы, тут же полно ясных разгадок, вполне объяснимых. Господи, да просто поговорили бы с детьми обычными человеческими словами! Ну почему какой-то заброшенный сад, в который ты забрел по нелепой случайности, облупившаяся в том саду скамейка, беседка с провалившейся крышей, забытая в той беседке истлевшая от времени и непогоды женская перчатка — почему это так немыслимо красиво, так волнительно, почему это так щемит и так лечит, но и жжет тебя потом и грызет изнутри, доставляя то блаженную, то невыносимую боль! Отчего, глядя на эту картину, душа человека замирает за миг до того, как раздастся грустная и прекрасная мелодия, живущая в его больной и вечно скребущей середине. Зачем это с нами, для чего? Почему одно из самых острых наслаждений получаем мы, когда видим, как обычные закорючки на бумаге, почеркушки, значки, обрывки изогнутых линий — чернильные следы пера, руки, сердечной мышцы одного всего лишь человека, ничем не примечательные, самые простые, знакомые каждому, обращаются вдруг в слоги и слова, которые растут, множатся на глазах, выкладываются по законам небес в законченный текст, который вдруг становится литературой, и уже она, не спрашивая нашего разрешения, заставляет нас делаться другими против тех, что мы есть: думать по-другому, иначе слышать, открывать для себя новые звуки, увидеть мир, уложенный по неизвестным тебе ранее правилам, дышать его воздухом, который отчего-то делается прозрачней и невесомей, чище и слаще на вкус, и ты ощущаешь вдруг запахи, приносимые ветром, еще не открытые для тебя, которые ты, возможно, никогда бы не почувствовал и не узнал…

— Ну ты даешь, Адуська… — восхищенно покачал головой Лёва и состроил лицо.

Всякий раз, когда Адку слегка уносило, он не мог, следя за выражением ее глаз, не восторгаться собственной женой. Такое с ним случалось постоянно, даже в те времена, когда брак их уже набрал приличный стаж и Лёвкин гормональный витамин вполне мог бы обрести присущую возрасту умеренность. В такие моменты он особенно любил ее. Всю ее, целиком, без остатка. Ее маленький тонкогубый рот, нервически подрагивающий еще сколько-то после того, как она уже выговорилась на тему важного для нее и больного. Ее чуть удлиненный самым кончиком нос, почти идеально прямой, с еле уловимым намеком на горбинку, с двумя миниатюрными, уходящими в стороны и вниз едва заметными руслами складок, берущими исток от широко разнесенных крыльев ноздрей и окончательно расправленных лицом чуть выше краешков верхних губ. И то любил в ней, как она заливчато смеялась, потому что когда в ней зарождался смех, то кончик носа ее, крохотный, трогательно заостренный миниатюрным конусом, тоже смеялся вместе с ней, шевелясь вверх-вниз по вертикали в унисон с тем, как улыбался ее рот, как щурились в этом смехе бледно-серые глаза и как, едва заметно приподнимаясь, перемещались ближе к ним гладкие бугорки кожи, обтягивающей слегка разнесенные на восточный манер скулы. Он обожал смотреть, как Адка, его маленькая Аделина, на полголовы обставившая его в росте, приподнявшись на цыпочках так, что край домашней юбки, задравшись, обнажал подколенные ямки, тянется вверх всем своим тонким телом: талией, узкими бедрами, шеей, рукой; а в руке — кусок влажной фланели, чтобы осторожно, не оставив случайной царапины, стереть пыль с его любимого рыцарского шлема эпохи раннего Средневековья — одного, затем другого. А потом так же нежно обтереть и остальные доспехи: перчатки, латы, кирасу и все под ней до самого низа латной защиты ног его пустонаполненных домашних идолов. Правда, с появлением в доме Прасковьи привычная эта картинка осталась в прошлом. Но в воображении Лёвкином она все равно присутствовала, как напоминание о собственном несовершенстве.

— Ну хорошо, а молодые училки как? — Лёва решил развить тему, видя, что Адка еще не выговорилась до конца. — И эти туда же?

Жена продолжала, не снижая градуса:

— А молодые, вроде меня, но из новых, — так тем вообще все по барабану. Многие именно так и читали книги — между делом, через главу, а то и через саму книжку. Ну кто-то ведь должен этому воспрепятствовать? Или не должен, ну скажи мне, Лёва! Половина из них по-русски говорит с трудом, в ударениях путаются, неисчислимое исчисляют, я уже не говорю о словарном запасе. Лексика — чудовищная. Многие к тому же с ошибками пишут: что грамматику взять, что орфографию. Ну ты только представь себе — пунктуация у них чаще условна, как в компе: есть запятая, нет запятой — никто уже больше этим не заморачивается. Про точку с запятой вообще не в курсе — с чем ее есть, в каких случаях употреблять. Полное ощущение, что большинство дипломов сляпано в мухосранском подземном переходе. Нет, ну ты себе мог такое вообразить когда-нибудь, а, Лёв?

Гуглицкий хмыкнул:

— А чего они в школу-то идут, новые эти? У вас же денег не платят, чего им мучить себя и людей?

— А по-разному… — Ада развела руками, — кому-то замуж так верней: думают, раз из учительниц, то вроде как тургеневскую барышню возьмут, высокой нравственности и с интеллектом, не испорченным нынешним падением нравов. Между прочим, та барышня, после которой я в эту школу пришла, в эскорт-услугах заколачивала, с вечера до утра, в рекламе известного агентства размещалась, проститутского, снимали ее два-три раза в неделю на ночь, но это уже потом выяснилось, когда ее увольняли. Математичка… Купил, кстати, чиновник из Министерства образования, глава департамента детского воспитания, член коллегии, оплатил за всю ночь. Дядька такой вроде бы приличный, в возрасте, отец семейства. Ну а девка эта нажралась, забылась и под утро разоткровенничалась, хотела выбить у него добавок к гонорару, ну якобы за секс с интеллектуалкой, с «нетипичной представительницей». Про Гоголя стала ему втюхивать, что того при вскрытии могилы нашли перевернутым в гробу и без головы. Представляешь, бред какой? Это мне наша биологиня уже потом рассказывала, классная из 9-го «А».

Лёвка заржал:

— Он, наверное, предпочитал позы с математическим наклоном. И возмутился, говоришь? Меры принял? Ну, ясное дело, как это можно допустить такое, чтоб главу и члена детского воспитания его же подопечная обслужила за небесплатно? К тому ж еще и премию потребовала. Это все равно что если б гаишный сержант тормознул своего же нетрезвого полковника и закинул насчет добавить к штрафу еще за скорость оформления протокола. Само собой, несправедливо, а как ты хотела?

Ада печально помолчала и добавила:

— Главное, ее-то выгнали, а сам он на повышение пошел, в замминистры. Теперь под ним десять, кажется, департаментов. Или даже все девятнадцать. А когда он резолюцию накладывал, личную, в горотдел, так и написал «Предлагаю вам в кратчайший срок уволить такую-то по ни доверию». Именно так написал, через «и» и отдельно. Точка.

Лёвка выдохнул и покачал головой:

— М-да-а… Ну ладно, с этими как бы все ясно, быдляк гуляет. А другие чего там делают у вас? Им-то все это зачем, если они не задвинутые на своем предмете вроде тебя?

— Лёв, в том-то и дело, что она единственная из всех более-менее нормальной была, если наш коллектив рассматривать, до меня еще. Дети ее обожали, коллеги — ни малейших подозрений, ни в чем, никогда. Кто-то завидовал, кто-то чуть ли не возносил. Сама-то математичка, но если надо, физика нашего легко могла подменить. Бо́льшая часть класса шли по ее предмету на «4» — «5», представляешь? Всегда с иголочки, подтянутая, стройная; в одежде, говорят, непременно отличалась строгостью и хорошим вкусом; вежливая всегда, улыбчивая такая, с учениками подчеркнуто на «вы». Так вот, в ночь уходила, как уже потом выяснилось, только перед завтрашней второй сменой, чтобы ночной перегар успел выдохнуться: в другие дни не позволяла себе, ни-ни. И такая дремучесть вдруг! Гоголь у нее без головы, оказывается. И без ботинка еще, кажется. Ну как это все соединить меж собой, а, Лёв? Алгебру, геометрию, репутацию, проституцию и бредовую горячку. Что-то здесь не сходится, ну не бывает так, и все тут. Чудеса просто.

— Бывает, Адусик, еще как бывает, — не согласился муж. — Это все бесы. Один ее бес отвечал за школьников и за геометрию, но только явно там не тянул, отвлекался на второго. А второй как раз четко был на своем месте — отвечал за отдельные общечеловеческие ценности. Тут все по справедливости, типичная нераздельность и борьба разноречивых интересов. Тяга к знаниям, к детям, хороший вкус, ответственность перед обществом — это одно. С другой стороны — ноги шире плеч, жесткий тариф, безлимитное бухло и не ограниченная совестью воля.

— Ну, допустим, так. Но тогда, скажи мне, в каком месте в этой твоей конфигурации присутствует ангел? — иронично озадачила его Аделина. — Про него-то ты совсем забыл?

— Никогда! Просто в этой редкой комбинации вместо ангела — еще один бес. Лишний, сверхнормативный. Ангел становится не только хранителем, но еще и искусителем. Короче, падшим. Падшим ангелом. Происходит нормальное раздвоение ангельской личности. Бесовская половина ангела дала члену из Минобра уйти на повышение, и он перевыполнил план по лиху. Поэтому и не проконтролировала как надо, чтобы дополнительное место в школе отдали еще одной проститутке с дипломом. А собственно ангельская половина этим воспользовалась и подсуетилась. И они взяли тебя. И все разложилось, но уже в обратную сторону: дети обожают, учителя относятся с уважением, зарплату твою задерживают регулярно, как и положено поступать по отношению к беспорочным трудягам. А получаемой тобой духовной отдачи явно недостает против твоих же душевных вложений. Такой неустойчивый баланс. И кто в нем перевешивает кого, догадайтесь сами, Аделина Юрьевна. — Он хмыкнул. — Ну ладно, ты. С тобой понятно, допустим, с чокнутой фанатичкой. Ну а остальные-то чего в вашей школе делают, у них-то что с балансом с этим происходит?

Ада вяло пожала плечами.

— Остальные? Ну одни просто пересиживают, пока не найдут себе вариант, где платят более-менее нормально. Кто-то в телеведущие рвется через школу, в звезды телеящика, все равно куда; ни одного кастинга не пропускают, пороги обивают, где только могут. Спать? Да ради бога, да обоспитесь, берите, пользуйтесь, не вопрос, только в телевизор пустите — все смогу, чего надо, без проблем: петь, танцевать, раздеться: могу досюда, могу ниже, с сиськами, если надо, тоже не вопрос, а еще любое ваше вести умею: детское, взрослое, злое, доброе, смешное, военное, спортивное, с музыкой, без ничего, трусы продавать в «магазине на диване», тапочки, ювелирку — тоже не бином Ньютона. — Она устало посмотрела на мужа с большим желанием закруглить разговор. — А некоторые, обычно самые к нашему делу непригодные, в школу идут из элементарных карьерных соображений. Думают, выживут старых, или же те сами скоро окочурятся — никого не останется, так им тогда добавят. Многие, должна тебе сказать, только не смейся, пошли в учителя, потому что просто не хватило мозгов поступить в другие вузы. И таких большинство — хочешь — верь, хочешь — не верь, а только это так. И что совсем неприятно — в основном не Москва. Но все они потом тут остаются, кто как. И «гэкают», и «окают», и глотают гласные, и мимика у них ужасная, а интонируют вообще черт знает как — слушать это каждый раз просто мука какая-то. А теперь и с экрана, похоже, ужас этот нечеловеческий начинает обрушиваться на нашу голову. Отвратительно. А ты говоришь, зачем я тут? Да вот за этим, Лёвочка, именно за этим, чтобы разбавлять их по мере возможности собственной реликтовой персоной.

— А вообще, — задумчиво подвел итог супруг, внимательно выслушавший Аделину, — лучше проверенный черт, чем непроверенный ангел…

5

В тот день, в девяносто пятом, когда Лев Гуглицкий притащил в дом всю эту компанию, сопровождавшую долгожданный Буль черного дерева, Аделина, к его удивлению, не очень рассердилась.

Мельком глянув на Прасковью, Ада сразу догадалась — это скорее Лёвкин сюрприз, чем непредвиденная неприятность. С первого взгляда уже было ясно — бабка не так чтоб стара и вполне еще в силе: для домашних дел, скорее всего, сгодится и навряд ли станет семье таким уж малоприятным обременением. И глаза пугливые, хорошие. Да и не бабка вообще — больше тетка.

Успев недолго пообщаться с ней на кухне, пока не ушли грузчики, окончательно убедилась, что стараться Прасковья эта будет изо всех сил и что идти ей больше некуда. С мужем они насчет тетки этой, само собой, заранее не договаривались, так что можно считать, что та свалилась на голову случайно. А не уславливались они о таком просто потому, что никому из них не приходило в голову подобное обсуждать — при отсутствии болезней и детей взять домработницу, да еще с проживанием. Однако обретение это удивительным образом сблизило их, ни разу за все последующие годы не заставив ни того, ни другого усомниться в верности принятого решения. Плюс к тому оба поняли, что живой довесок в виде собаки и птицы отныне будет непременным залогом миропорядка в их доме, и никуда им теперь от этого не деться. И еще долгое время Ада была благодарна мужу за тогдашнюю, проявленную им, хотя и не намеренно, заботу о доме и о ней.

Лёвка же в тот день просто расценил реакцию Аделины Юрьевны как вполне очевидный акт великодушия, проявленного наследницей княжеской фамилии. Сам же разместил новоприбывших — каждого — в гавани своей нынешней приписки. В отличие от Черепа, так и не обретшего достаточной для его новой жизни храбрости, Гоголь обжился на новом месте основательно и быстро. Недели, считая от дня переселения, хватило ему, чтобы понять: в суп его не сунут, мучить не станут и обделенным человечьими правами и птичьими кормами он тоже не останется. Новых хозяев Гоголь решил уважать пока лишь в предварительном порядке, до тех пор, пока те не сделаются ему окончательно родными. Полноценное общение с собой он по-прежнему разрешал только Прасковье. Кто она есть по сути своей и какое место заняла в этой семье, Гоголь, конечно же, прекрасно осознавал. Сам по себе факт был ему понятным, на похожих принципах держался и весь животный мир, откуда сам он был родом. Череп был оттуда же, но в систему личных допусков входил исключительно по настроению попугая. В зависимости от своих изменчивых настроений Гоголь решал — жаловать кобеля, дав тому право слышать Гоголево слово, или же игнорировать его полностью. Это не означало, что в красивом, наполненном разнообразными сияющими предметами помещении отныне поселятся вражда и соперничество за право считаться умным и любимым. Просто сразу захотелось расставить главное по своим местам. Гоголь искренне полагал, что коль скоро хозяева отвели ему место в этом музее, по соседству с предметами древности и старины во главе с двумя сиятельными железными истуканами, то тем самым выбор хозяйский сделан. А Черепу место у Параши, то есть на коврике против Прасковьиной двери. И питаться — там же. И там же — не гавкать.

Будучи минималистом по природе, Гоголь в то же время обладал словарным запасом, несколько большим, чем тот, что использовала в быту Прасковья. Однако знания свои он применял лишь в случаях особых, когда не высказаться не мог в силу исключительных причин. Такими резонами могли стать либо угроза жизни, либо дело принципа. В случаях неприятных, но не опасных, таких, как недокорм, отсутствие в клетке свежей воды или же недостаточная громкость хозяйского телевизора, Гоголь предпочитал обходиться экономичным набором, состоящим из слов «Кар-раул!», «Зар-раза!» и «Офшор-р!».

В первый раз попугай был крепко поколочен прежними владельцами ночью, когда ему внезапно захотелось пить. Не обнаружив в своем блюдце воды, он устроил по этому поводу истерику, призывая к себе Прасковью, с помощью все того же орального гарнитура. Явилась, однако, не Прасковья, а сам. Распахнув дверь в клетку, одной рукой он пережал Гоголю клюв, другой перехватил обе лапы и изо всех сил крутанул их против часовой стрелки.

Этого хватило месяца на два. Урок был преподнесен, действие свое возымел, но общей картины мира не изменил, и потому в следующий раз Гоголев громоотвод снова не сработал как нужно. Зов извне был сильней страха перед хозяином, и чувство несправедливости, заполнившее птицу изнутри, просилось вон, наружу, в воздушную сферу той неприятной семьи.

И потому был раз второй. Был и третий — оба по схожему сценарию. Разве что ноги теперь против прежнего крутили «по» часовой — так было и обидней, и больней.

Потом были и другие варианты, чуть помягче и чуть тверже. Крепость наказания зависела и от количества ночных слов и от громкости их выкрика. Накинутое на клетку одеяло решению проблем не способствовало, а лишь раззадоривало и озлобляло Гоголя. Месть за нанесенную обиду становилась делом принципа. Соответственно менялись и слова. В этих случаях Гоголь предпочитал выражаться короткими емкими фразами, вроде: «Пидор-р-гор-рький-гоголя-не-любит!». Или же: «Комуто-хер-ровато!», «Ленин-стукач!», «Фрау-шлюхер-р-сука-такая!», «Гоголь-набздел!», «Гоголь-хор-роший-гоголь-дур-рак!», «Ишь-гоголем-ходит-пидор-рас, пидор-рас, пидор-рас!».

Большинство этих хамоватых оксюморонов касались непосредственно отношения владельцев к самому вещателю, но так глубоко Гоголь не заморачивался, до анализа сути вещей дело не доходило. Мысль догоняла слово уже потом, когда было поздно подбирать иное выражение, справедливо соответствующее эпизоду очередного раздражения.

Имелась в репертуаре птицы еще куча и других, не менее безобразных выкриков, от терпимо неприличных до едва терпимых. Из обретенных Гоголем на предпоследнем месте проживания мудростей можно было выделить несколько тоже вполне неприятно-уродливых, рожденных ходом неостановимого прогресса. Например: «Жопа-тор-рмоз-кур-ршевель» и «Непарься-чувыр-рло-оффшор-рное!» — явно подслушанных у главы семейства, или «залогиньсяпоприколу-точка-ру» — отобранную избирательным птичьим умом из лексикона младшенького.

Прасковью, безропотно услужливую хозяйскую прислужницу, Гоголь допускал до себя, мало-мальски отдавая ей должное за покорность и опрятность, но одновременно и предпочитал держать в состоянии хронического напряжения. Запросто мог ущипнуть за руку, когда она прибиралась в его вечно загаженной клетке. Место щипка, будто знал, выбирал обычно мягкое, бугор под большим пальцем, где видней и больнее. Не так чтобы нестерпимо мучительно потом, но все же. К тому ж — принципиально, для поддержания статусного неравноправия среди вторых номеров.

Прасковья больше молчала, никак не реагировала на несправедливость, просто заканчивала поскорей уборку и уходила к себе. По пути, если вдруг подворачивался под руку Череп, то непременно гладила его по пятнистой лысине, снимая таким тактильным манером часть обиды, нанесенной Гоголем.

Череп на рожон не лез и хозяев своих опасался. На всякий случай. Угодить же жаждал всем: самим хозяевам, ясное дело, отпрыску их равнодушному, гостям, что бывали в доме и не забывали отпускать зловредные шутки насчет его не покрытого шерстью черепа, и всем остальным, включая Гоголя, которому до него все равно было не дотянуться. Гулять пес не любил, часто упирался, предпочитал терпеть, поскольку, хорошо ощущая собственную недоделанность, вечно ждал подвоха с любой стороны. Относительно этого на редкость удивительного факта, когда домашний зверь, находясь в тепле и сравнительном комфорте, точно знает о собственной ущербности, из всех членов хозяйской семьи в курсе дела был лишь проницательный попугай. Видел все и всех, от мала до велика, и все про всех понимал. Только не всегда мог вмешаться и разрулить ситуацию, как ему хотелось. Точнее — никогда.

С этим чувством, перемежаемым надеждой и страхами перед новой средой обитания, Гоголь и въехал в гостиную супругов Гуглицких. Верней сказать, был внесен Лёвой в огромной клетке и помещен на высокую палисандровую консоль прошлого века, рядом с прислоненной к угловой стене алебардой гвардии саксонского курфюрста, шестнадцатый век.

— Давай, живи, птица, — сказал ему Лёва и погрозил пальцем, — только не орать и не материться, лады?

Попугай никак не отреагировал. Он повертел головой по сторонам и замер, отвернувшись к стене. Ближе к вечеру, когда Аделина позвала Лёву ужинать и Гоголь остался в одиночестве, птица решила испытать хозяев на прочность. Для первого своего теста Гоголь избрал выкрик «Пидор-р-гор-рький-гоголя-не-любит!». Из опыта знал, что этим набором звуков он и не подставится, и заодно и не заденет честь никого из присутствующих. Наоборот, всякий раз именно это его обращение к залу вызывало у зрителя непроизвольный и немного глуповатый смех.

Так и поступил. Напружинил глотку и грудь, зарядил гортань нужным звуком, набрал воздуха и четыре раза подряд, не переводя дыхания, с максимальной громкостью выпустил в атмосферу свою беспроигрышную заготовку.

Лёва вошел первым, с котлетой на вилке. Следом за ним появилась Ада. Оба ждали продолжения. Или повтора. Но Гоголь, как и планировал с самого начала, решил, что на первый раз достаточно. Тест удался. Потому что хохотали оба они, муж и жена, еще там, на кухне, и смех их был так заливист и громок, что сомнений в удаче пробного эксперимента не оставалось.

— Ну, допустим, ты прав, — с долей задумчивости в голосе произнес Лёва, обращаясь к птице, — вполне могу согласиться, что Алексей Максимович не любил делиться славой с конкурентами, поскольку типа сам из великих. Но отчего ты решил, что он был… ну как бы помягче… Ну… нестандартной ориентации? Лично у меня об этом другие сведения, ровно противоположные.

Гоголь сидел на жердочке, нахохлившись, и осмысленно молчал, переводя бешеный зрачок с хозяина на хозяйку и обратно. Время шло, но победитель пока не просматривался.

— Может, это не к Горькому относится? — обратилась Ада то ли к мужу, то ли к самой птице, — возможно, просто имеется в виду вкусовая характеристика этого, ну… дезориентированного объекта. Наш-то Гоголь, — она кивнула на попугая, — не сообщает ведь нам, кто у него тут герой. С какой буквы он обозначает классика. Что — того, что — другого: с заглавной или с маленькой. Вся семантика к черту летит. И не спросишь ведь, не скажет.

— Ну да, — согласился Лёвка. Он откусил от котлеты и стал жевать, — и, кроме того, мы про Гоголя этого с тобой не знаем достаточно. Это попугай нам — про того, который писатель? Или он просто, тоже как законный Гоголь, жалуется на конкретного гомосексуалиста из прошлой жизни?

Тут подоспела Прасковья: не сдержалась, решила дозволить себе вмешаться, как посвященная в птичью биографию. Она зашла в гостиную и, прикрыв рот ладошкой, негромко просветила старших по жилью:

— Вы на него внимания-то особливо не имейте, Аданька Юрьевна. И вы, Лев, не знаю как по батюшке. Он вообще такой. Горластай. И порядок не так чтоб признает, только по его чтоб было и никак по-другому. И дурить любит, аж сохнет весь. Да норовистай к тому ж, с характером. И самостоятельнай больно. — Она вздохнула и отвела руку ото рта. Помолчала. — А уж прожорливый, так не уследишь, как сметет все. Ну есть волк голодный! И все из вредности, из вредности у него. Бывало, хозяин его крутит за ноги после обиды, а он молчит, терпит, только глазом вращает как бешенай какой. И зло помнит хорошо, не забывает. — Она сокрушенно покачала головой и пошлепала обратно, в новую малогабаритную обитель. По пути остановилась, обернулась и добавила: — Вы поопасливей с ним, он и покусать может, ежели што, сюда вот любит целить, — и протянула руку, вывернув кисть мягким ребром вверх.

Гоголь пасмурно уставился в направлении, откуда вещал негромкий Прасковьин голос, моргнул два раза и произвел очередной неприличный выкрик:

— Фрау-шлюхер-р-сука-такая! — и сунул голову под крыло.

Ближе к утру следующего дня Гоголь все же решил испытать Гуглицких на выживаемость. В конце концов, нужно ведь было понять, кто они и чего от них ждать в принципе. Да и напомнить о себе не мешало, чтобы нащупать баланс противостояния. Он напрягся телом и выбросил из себя трижды:

— Гоголь-набздел! Гоголь-набздел! Гоголь-набздел!

Утром Лёва поговорил с ним в первый и последний раз. Ада стояла рядом и слушала.

— Слушай сюда, птица, — сохраняя спокойствие, сказал он попугаю, — я хочу, чтобы мы с тобой договорились о том, как станем жить дальше. Я человек не злой, а Адка — та вообще просто ангел. Но если ты еще хотя бы раз откроешь ночью пасть, я не стану тебя больше ни о чем просить. Я просто ошпарю тебя кипятком, ощиплю догола и суну в духовку вперед ногами. А потом отдам Черепу и попрошу его не оставлять костей. Ты меня понял, Гоголь?

— Ленин-стукач! — негромко проверещала птица в ответ на Лёвкины слова. Затем она просунула башку сквозь прутья, наклонила ее вниз и закрыла глаза. Лёвка погладил попугая по черепушке и пощекотал под шеей.

— Хороший мальчик, — улыбнулся он, — вижу, что понял.

Гоголь и в самом деле понял все. С того дня, несмотря на рвущуюся из него ночную страсть, он научился пережимать себе глотку, преодолевая истовое желание высказаться, и нервически ждал наступления утра. Утром же, когда все разбегались кто куда, вожделение отступало и очередного фарса ради Прасковьи и собаки устраивать уже не хотелось. Тогда он ел, пил воду и забывался сном. А, проснувшись, с нетерпением дожидался вечера, когда Лёвка и Ада возвращались на Зубовку и разрешали ему отдельную приятную вольность. Оба смеялись его выкидонам и хвалили за толковость и талант.

Адка была в доме первой. Так он в итоге решил. Главной. На втором месте шел он сам, невзирая на угрозы расправы, полученной от хозяйкиного самца. Чуть ниже себя ставил этого мохнатобородого коротышку с белой головой, Гуглицкого, владетеля домашнего музея, состоящего из кучи разнообразных железных штуковин и двух блестящих громил, которых нельзя было даже ненароком царапнуть когтем, если удавалось отпроситься на волю. Следом располагались остальные члены семьи, неважно в каком порядке. Жизнь стала осмысленной и понятной, как в хорошо прописанном и принятом сторонами договоре.

6

Так и потекло. И длилось года три-четыре: жизнь в негромком, разумно уложенном мире на Зубовке, без особенных выплесков, заметных завихрений и любых зримых перемен к лучшему или наоборот.

Ждали детей, всегда. Ждали и оба хотели ужасно, однако дети не получались. Лёвка сходил провериться по своим мужским делам в частную клинику, из первых, к дорогостоящему эскулапу. Тот сказал — иди, бычара, не морочь голову, дальше шуруй: при твоих показателях жирафа забрюхатеет, не то что там, понимаешь…

Аделина обследовалась неоднократно, все время лечилась, чего-то постоянно принимала, бесконечно консультировалась. Лёвка платил правильным врачам и не терял надежды. Те что-то объясняли, попутно обнадеживая. Через пару лет он уже неплохо разбирался в специальной медицинской терминологии и уже не путался в значении непонятных поначалу слов. Знал, что бесплодие бывает первичным и вторичным, весьма разным по патогенезу — врожденным и приобретенным, обусловленным общей и генитальной патологией, гипоталамогипофизарным, яичниковым, маточно-шеечным, трубным и смешанным, а также анатомоморфологическим, анатомо-функциональным и функциональным просто, без «анатомо». Бывают сложные эндокринные нарушения с выраженными анатомическими же изменениями или обтурацией полового канала, фаллопиевых труб. А вполне вероятно и эндокринное бесплодие, непроходимость маточных труб или неправильная анатомия самой матки.

Нянька с половой тряпкой в клинике, куда он в очередной раз возил Адку на консультацию, отвела в сторону и шепотом насоветовала поклониться чудотворной иконе «Божией Матери Всех Скорбящих Радость», — что, мол, помогает как никакая прочая мать. Лёвка по-тихой иконкой такой разжился, в картонном варианте, и Адке подсунул. Сказал, Адусик, ну пусть полежит она у тебя под подушкой какое-то время, хуже ведь не будет, ну?

Аделина на шутку тогда не отреагировала, картонку эту золоченую не взяла и впервые за долгое время обиделась на мужа. Хотя понимала, что Лёвка тут ни при чем, хотел как лучше, но нечаянно пересолил, попал на открытый участок раны. И стало вдруг ужасно обидно, что она, молодая красивая баба, любящая и любимая, верная как мало кто, обожающая чужих детей, вкладывающаяся в них без остатка и нормальной зарплаты, сама обделена, по сути, этой радостью — материнство, оказывается, не для нее, для других, для особенных. У той, кстати, проститутки с математическим наклоном двойня родилась в прошлом году — та же биологиня рассказала, из 9 «А», — причем в законном браке. И живет та в Неаполе, с мужем, потомком какого-то тамошнего графа, в замке черт знает какого века. А она, княжна Урусова, или даже княгиня уже, не то что в замке или фамильном имении — даже родить не в состоянии. Для чего тогда все? Вообще все?

Когда ей стукнуло тридцать, Лёвка побежал по людям, нашел чего хотел и взял, считай, даром, с учетом недавно провозглашенного дефолта. Владелец — полулох, любитель, к тому же и несколько блаженный, без диапазона. Принял бабки, минимальные, и добавку в виде коллекции бронзовых колокольчиков и бывшего Адкиного с покойной Валерией Ильиничной мейсенского блюда. Ну а в качестве бонуса, чтобы он в последний момент не передумал, Гуглицкий вручил ему подсвечник, пустячный, из расхожих запасов псевдостаринного барахла, зато до сияния отдраенный Лёвкой так, чтобы от желания заиметь и воткнуть в него восковую свечку просто рябило в глазах; тоже — бронзы, но самой обычной, из мещанской лавки начала века, без изысков, работы и внятной культуры. Короче, дешевка.

В общем — обычный круговорот предметов старинного быта в природе нынешних вещей. Владелец же нужной Гуглицкому вещицы был еще и благодарен бесконечно, что и деньги есть теперь на сколько-то жизни после дефолта, и блюдо к тому же нажил, и колокольцы. По объявлению мужичок был, по случаю, какие практически закончились одновременно с подоспевшей эпохой, изменившей привычные традиции и уклады. Лёвка подумал еще, лет через пять-семь вещица уйдет влет, минимум в четыре конца, если что. Но это он так умом пораскинул больше по привычке. А сама вещь превосходная — можно носить, а можно, чтоб по неносильным дням и под стеклом покоилась, правей Гоголевой консоли, между серебряной пороховницей начала девятнадцатого и амулетом, выточенным арабом-язычником из верблюжьей тазобедренной кости, где-то в районе первых шести столетий нашей эры. Не стыдно и туда, к нему. Ожерелье. Эпоха — ранний романтизм, идеально круглые голубоватого с розовым оттенка жемчужины, нанизанные на нить, перемежаемые резными косточками. В центре — одна, покрупней и чуть продолговатая. Ну слов нет, безукоризненный подарок для Адки.

Она оценила. Надела, покрутилась перед зеркалом и пошла целовать. И сама же предложила после того, как оторвалась от мужа, не дожидаясь неуклюжего Лёвкиного намека:

— Хранить под стеклом буду, ладно? — И точно обозначила место, без подсказки, — рядом с пороховницей, гут?

— Гут, Адусик, — обрадовался Лёвка, — очень большой и замечательный гут.

Она отнесла ожерелье к пороховнице, вернулась за стол и обняла мужа.

Отмечали вдвоем; в этот день она устала, просидела до самого вечера на учительской конференции, где выступала с докладом, а доклад писала всю предыдущую ночь, почти не спала. Да и не хотелось праздник свой особенно раздувать, не приветствовала она собственные отмечания.

Сидели в гостиной. Когда начали, было уже совсем поздно. Лёвка в этот раз преодолел-таки себя, купил цветов, большой букет, но не вручил вместе с подарком, а поставил в вазу, на консоль, рядом с Гоголем. Тот зыркнул на вазу глазом и отвернулся. А чуть погодя прокомментировал:

— Ишь-гоголем-ходит-пидор-рас, пидор-рас, пидор-рас!!!

— Помолчал бы, недоделанный, — обиделся Гуглицкий, — сам такой. Нашел время счеты сводить. Праздник у нас, не видишь? Юбилей твоей хозяйки.

— Непарься-чувыр-рло-оффшор-рное!!! — не согласилась птица. И тут же, еще. — Комуто-хер-ровато! — и так трижды.

Лёвка махнул на него рукой, и они стали праздновать. Сказал слова, что заготовил, и они выпили. А потом еще, вдогонку.

Через час пригласили Прасковью, посидеть с ними. Та присоединилась, конечно, но очень стеснялась принимать с хозяевами пищу за одним столом, так и не смогла подчинить себя такому правилу, как Ада ни просила ее плюнуть на старые привычки. Не получалось, кусок не лез в рот, застревал где-то на подходе к глотке. Сидеть — да. Поговорить, если надо, — тоже. Ну и чай разве что. А еду кушать — не, никак.

По завершении стола с Черепом пришлось гулять Лёвке, для Прасковьи было уже поздновато. Темь, сказала, на дворе уже. Да и самому, если честно, хотелось пройтись, продышаться, обдумать, как все у него получилось и довольна ли осталась Адка его, тайно любимая даже больше, чем в открытую.

От своей Зубовки не спеша двинул в сторону бульваров, по Пречистенке. Дойдя, свернул налево, к Никитским, и, втягивая в себя весенний воздух, нетрезво потопал дальше по центру Гоголевского бульвара. Череп, чувствуя настроение хозяина, не тянул по привычке обратно, торопясь вернуться домой как можно скорей, а решил использовать редкий случай отлить надолго вперед и заодно нанюхать себя новыми местами.

Так они пробрели весь Гоголевский бульвар и воткнулись в подземный переход у «Праги». Там Лёвка застопорился и, пьяно прикинув, решил не останавливаться, а продолжить ночное путешествие. Они перешли под Новым Арбатом и вышли к началу Никитского. Внезапно Череп потянул в ближайшую арку. Сопротивляться Лёвка не стал: раз тянет, значит надо ему, лысому. Отметил лишь, дом № 7. Что-то во всем этом было ему знакомым, но неясно, далеко, призрачно. Он осмотрелся.

«И все-таки красивая она, Москва эта чертова, — подумал он, едва успевая за Черепом. — Сколько ни гноби ее, ни уродуй, ни издевайся, как ни воруй, ни оттягивай у нее самые сладкие куски, все равно плохо поддается. Стоит. Стонет, но держится, зараза».

Двор, а скорее просторный сквер, в который затянул его кобель, был темен и совершенно пуст. Единственный фонарь не горел. В глубине, еле заметно отсвечивая стеной фасада, просматривался особняк, музейная усадьба конца, наверное, семнадцатого — начала восемнадцатого века, выполненная в классическом стиле, с разнесенными по всей длине выступающей части фасада арками парадного входа, расположившегося под балконом второго этажа, плюс портики, колонны, медная кровля — все по уму.

«Зачем нам туда, собака?» — подумал Лёвка и скомандовал:

— Да постой ты, лысый черт, погоди, Черепок, не тяни так!

Однако, не обратив внимания на окрик, Череп тащил его дальше, к заваленной на асфальт, явно старинного литья, чугунной ограде. Препятствие для гулянья между двором и сквером отсутствовало, оттого двор и казался огромным. Ясно, что шел ремонт, меняли ограду старинной усадьбы. Рядом, в случайном порядке, тут же на земле лежали оставленные рабочими, вывороченные из остатков фундамента старой кладки кирпичные столбы с обвалившейся, местами все еще отдающей грязной желтизной штукатуркой. Наваленные повсюду обломки рыхлого кирпича и рассыпанная там же крошка свидетельствовали о запечке глины в чрезвычайно давние времена. Неподалеку валялись неаккуратно складированные половинки обшарпанных ворот с вывернутой из них чугунной калиткой. Сбоку сиротливо возвышалась куча не увезенного строительного мусора.

Лёва тормознул и спустил Черепа с поводка. Кобель резво подскочил к лежащим воротам, обнюхал калитку, задрал над ней заднюю лапу и пустил короткую струю. Собачья струя пришлась точно на черную двустороннюю ручку, невыразительного и тоже чугунного вида.

К этому моменту стало чуть ясней — вероятно, московская луна, невзирая на несезон, решила малость подсветить гуглицкому кобелю, чтобы тому было комфортней совершить свою опорожнительную операцию. Лёва подозвал Черепа к себе и, нагнувшись, попытался зацепить кольцо ошейника тугим карабином. В этот момент он и обнаружил его, с нижнего ракурса. Памятник работы Андреева стоял в глубине сквера, устремив в направлении Лёвы окаменевший в своей печали взор, словно выговаривая ночному гостю и его лысому псу за произведенное ими неблагородное действие.

— О, черт… — пробормотал Гуглицкий, — к самому попал. Это ж усадьба Толстых, его вотчина, кажется. — Он пару раз встряхнул седой шевелюрой, сбрасывая остатки нетрезвого вечера. — Совсем допился, классика не распознал…

Лёва вытащил из кармана носовой платок, расправил, присел на корточки и начал аккуратно вытирать ручку калитки от собачьей мочи. Ручка хотя и была немного изогнутой, не совсем прямой, но все равно оставалась некрасивой, слишком уж незатейливой, грубо отлитой из самого заурядного чугуна. Закончив с первой, Лёва перешел ко второй, чуть более ободранной и зеркально повторяющей первую.

— Если б только знал, лысый, на кого ты написал. — С укоризной в голосе пробормотал Лёва. — Ты, можно сказать, пометил сейчас страшно сказать, кого. Он за эту ручку до самой смерти брался. Или около того. А ты взял и разом все испоганил. А мне теперь оттирай.

Череп, поджав хвост и виновато притянув уши к голове, молча вникал в слова хозяина. Сообразил, что никакой катастрофы, скорее всего, не случилось, но что-то он сделал не так. И потому теперь хозяин вынужден переделывать то, что он натворил.

— Ладно, проехали. — Расслабленной рукой Лёва подал Черепу знак, означавший прощение, и тот сразу же отпустил шумерские уши и высвободил из-под себя шумерский хвост. Внезапно, так и не поднявшись с корточек, Гуглицкий начал вдруг озираться по сторонам, явно чего-то ища. Через пару секунд глаза его зафиксировали нечто лежащее на земле, и он довольно хмыкнул: — О, это, я думаю, подойдет!

То, что Лёва обнаружил неподалеку, оказалось оставленной строителями кувалдой, которой он теперь и вооружился. Прицелившись, он нанес сильный удар под самый низ чугунной ручки. Клепка, притягивающая ту к калиточной стойке, лопнула, и ручка, недолго думая, просто вывалилась из крепежного гнезда вместе с обеими накладками. Лёва поднял ее, понюхал, покачал туда-сюда, повертел в руках, так, из любопытства, и одобрительно покачал головой:

— Надо же, работает. Умели ведь делать, черти. Чего ж сейчас-то не делают, совсем сдулись наши граждане, последние уменья растеряли. — Он сунул ручку за ремень и потянул Черепа к арке на бульвар. — Ладно, наша будет теперь, гуглицкая.

Уже совершенно протрезвевшим Лев Гуглицкий вышел на Никитский бульвар и зашагал в сторону Зубовки, к дому. В этот момент он даже представить себе не мог, цепь каких странных и удивительных, если не сказать больше, событий развернется в его и Адкиной жизни в самое ближайшее время. И каким невероятным образом жизнь эта в результате изменится.

7

«Склеп каменный, какой наказал соорудить сам архимандрит, работать стали мы тем же днем, как весть пришла об кончине. Был уж самый конец февраля поди, а только морозы все жарили да жарили без угомону, не слабей январских. И земь могильная поддавалась погано, и оба мы, день первый, неполный, и другой, почти весь, разве что только отогревали ее огнем. Жгли и подбрасывали, и снова жгли без укороту. Уже только после этого стали ковырять и рубить железом, чтоб сразу копать, не пустив туда нового морозу. Оба мы к началу каменной закладки изрядно утомились, Хома да Демьян. Льдянистая крошка, студеная, как черт, какая отбивалась при ударах от глины да земли, доставалась на лицо наше и пробивалась за шиворот у тулупов. А после отходила от морозу и больно скребла по телу. И это не сподвигало дела нашего.

Архимандрит, наместник, его Высокопреподобие, самолично призвал обоев нас и наказал строжайше, чтоб склеп могильный изваян был не хуже церковного, с лучшего камня да с боковым приделом для принятия им гроба, и чтоб размах имел подходящий в обои стороны. А по одной длине, восточной, по какой, согласно православному обряду, станут покойника простирать, надобно чтоб сажень была с аршином и с большой пядью, не мене того, а по другой-то — чистая сажень, без затей. Еще сам вид пером порисовал, чтоб мы поясней уразумели. Дальше — остальное поручение, особняком от самой кладки — вход, с узкого боку, с бокового приделу. И на замуровку после чтоб благоприятно сошлось, наглухо. Но это потом уж сами, без никого, после скорбящего погребения. Человек этот, сказал архимандрит, до того прежде сроку смертию взятый стал, что вся Русь вздрогнется нынче от горя таково. Указал служке своему личному каждому из нас по осьмухе водки отпустить, невзирая на монашеский запрет и, чтоб не преставились мы, не дай боже, и не захворали, дозволил употребить против морозу и против снегу, коли вдруг станется нечаянность такая, что повалит ненароком под февральский конец. Ну так мы и пошли себе сполнять, раз велено было.

К другому обеду нарыли, как и подряжались — под две сажени. По дороге, как вглубь нисходили, на две черепушки натолкнулись незнаемых, мелко залегали. Так мы откинули их на потом да крошкой земляной присыпали. Постановили себе, после обратно зароем, коль были оне тут, так пускай и дале остаются. Чужая кость делу не помеха.

Докопали и тут же класть принялись: по стенкам поначалу выставили, по гроб, с вышину его и аршином боле да с большой пядью, а после по другим стенкам взялись. И покрывать ее немедля принялись, уклав сперва брусья, а поверх брусьев тоже камень.

Сроку три дня дадено, успеть бы на все. Двадцать четвертый день февраля месяца, года от рождества Христова одна тыща восьмисот пятьдесят второго — срок конечный, самый край успевания скорбным делам. А не поспеть ко сроку даденному — так после гнева его Высокопреподобия — плетьми, плетьми на каретном сарае иль того хуже — ухи вырвут в наказанье. Вещают, сам глава городской, генерал-губернатор московский Арсений Андреевич об погребенье обеспокоивался, чтоб все по рангу было, согласно уваженью особе той, что опочила.

Однако ж успели ко дню печальному, все как велено воздвигли, живота не жалеючи, и глубину дали надобную. Народищу навалило как жути какой, с полгорода приспело оказать почесть последнюю покойнику носастому.

И кого ж не было только на событье: и господ всяких, от важных до важнющих, и начальников разных от чиновного сословия, и барышни с кавалерами, и дамы под ручку, и молодь многая студенческая — всяко набежало. Да с кручиной, со слезьми горючими, и не по порядку обычно приятному, а по совестливости больше, по печали ужасной. А цветов натащили — хоть прям-таки райский сад обделывай. Так мы их после в кучу, в кучу — помост приустраивали.

А другим днем архимандрит, Его Высокопреподобие, снова наказ нам сделал, чтоб теперь уж неспешно работу обкончить, замуровку произвесть, глухую, кирпичной кладкой сбоку придела, и тогда уж сыпать до холма, насовсем.

Ну мы, Хома с Демьяном, поутру и приступили, уж не погоняясь боле никем, не дергаясь попусту. Только как явились к месту этому браться, так чужака этого и обнаружили. Спервоначалу увидели, как санная тройка подъехала, к дальнему от нашего места входу, не где ближняя кладбищенская ограда примыкает к стене монастырской Свято-Даниловой, а сбоку, в отдаленье. С саней тех богатых господин сошел, видный, росту высокого, в шубе бобровой, не менее того, в шапке меховой, чуть не собольей, да с букетом в руке алым, огромадным. Поозирался вкруг, да в кладбище прошел. Нас-то, Демьяна с Хомой, сразу поприметил; да и как не поприметить — после вчерашнего упокоения одни только и были мы тут, а больше никого не оставалось в лютую такую непогодищу. Да и пошто оставаться? Покойник в земи спит, только покрыть осталось после замуровки. Уж и кирпич поднесли нам, с вечера еще, как сулили.

А господин тот, доглядев все окрест себя, к нам двинул, к новейшей могиле. Не дойдя чуток, постоял, да и шарфиком низ головы покрыл, как бы с холоду лицо свое убрал, да и то верно — не околеешь раз, так обморозишь личность за просто так.

Когда совсем приблизился, мы уж верхний грунт ковырять стали, какой не успел хорошо подхватить мороз-то со вчера. А он цветочки свои на помост наш пристроил, ловчей поправил и стеклышки на веждах у себя потер от мерзлого воздуху. Глядим, изъяснять надумал чегой-то, только не отважится никак, опасается приступить. Так мы сами тогда, Демьян с Хомой, изрекаем господину этому, первей его самого, уже оттуда, с ямы, снизу:

— Ищете кого, господин хороший? Мы ж подскажем, ежель надо вам кого поискать.

А он глянул на нас обоих, разом, сверху вниз да и говорит:

— Вы, братья-монахи, вылазьте-ка оттуда сюда наверх, разговор до вас имею приятный.

Ну мы переглянулись да и выбрались на край ямы, чтоб господину отвечать тому. Поближе его увидали теперь — не сказать, чтоб старый иль так уж и молодой. Так, посередке был меж тем и этим, годов округ тридцати. А что важный сам да сурьезный, так это сразу видать стало, как только глянул на нас сблизи. Обстоятельный. Опять же, тройка его приметная, богатейская.

Как вперся глазами, так боязно оттого стало нам, Хоме и Демьяну. Только и сам снова поозирался, как опять опасаться стал невесть кого. После варежку сдернул и руку в прореху шубную запустил. И вытягивает кошель оттуда, с живота, на застежке, видать, загодя уготовленный. Ну, думаем, интерес у господина до нас на водку дать за упокой души носастого иль — просто, по горю его и по морозу. А видим — нет, не так чтоб и горюет, а око больше настороженное.

— Чего, говорим, вам от нас, ваше превосходительство? — Это мы его так вместе, не уговариваясь, обозвали, не ведая, какого он есть сословия, звания али чину.

— Такая у меня забота будет, могильщики, — говорит, — только давайте уладимся без вашего изумленья к моим словам и глупостев всяких. А супротив вашего согласья на мои посулы назначаю каждому из вас… — тут он вытягивает из кошеля своего деньгу, немалую колоду, всю с червонцев и перелистывает перед очами нашими, — ну по двадцать червонцев пускай. Сорок червонцев за вещицу, какую испрошу произвесть для меня. Четыре сотни рублев выйдет за все. Вам же вещица та, какую вожделею, встанет заодно с могилкой, попутно.

Ну мы, как червонцы эти углядели, Демьян да Хома, так и замерли просто от таких обетов господина захожего. Это ж какие деньжищи-то — да эких отродясь не видели, как на божью землю уродились.

— Так что ж за вещица такая, ваше благородие, — спрашиваем у господина, — что так вам потребна?

— А вещица простая, — отвечает он, — голова. Голову от тела покойного этого тайно отъедините и мне после передайте. — И на яму кивает могильную, где склеп, нами сотворенный, ждет, покамест закидаем его совсем после замуровки. — К завтрему управитесь, полагаю? — Сам же бумаги денежные рукой перебирает, перебирает.

Мы, Хома и Демьян, как завороженные, на бумаги эти смотрим. А самих страх пробирает, до жути, аж до костей самих доходит, у обоев. От это вещица так вещица — от покойника головную часть отнять и за деньги от его ж могилы на сторону уступить.

Ну пожались мы, поглотали ротом. Но тут же в себя вернулись и интересуемся у господина:

— А пошто голова-то вам, барин? Она ж мертвая, куда ее девать-то станете?

Тут он с вежливостью такой отвечает, но и с твердостью, какую добавил в голос свой, чтоб сразу с нашим колебанием покончить.

— Значит так, монахи. Вы дурное себе не мните никакое, тут дурного в помине не наличествует. Это все свершается только ради науки лишь одной, потому как был покойник великий человек и мыслитель, голова его всем другим людям еще службу добрую сослужит и будет она как в кунсткамере располагаться, слыхали про такую? Сам Петр Алексеевич, Великий царь, сходственное тому обустраивал. И нет в этом преступного тоже, а лишь из человеколюбия обращаюсь к вам. — И глянул строго так, с осуждением вроде. — Ну и само собой, дело такое только меж нами единственно будет. Это ясно вам, монахи? И еще… Добавлю за тайну дела нашего по пять червонцев сверху, чтоб совсем все было по трактату и к завтрему дню. Ко времени буду к такому, как сейчас, — и отсчитывает сорок червонцев, и еще десяток. Мы и берем, Хома и Демьян, не умеем отказать, раз такое дело, без умыслу. А он тут же лицо отворачивает и шибким шагом удаляется до выхода, где его сани поджидают. Ну мы червонцы эти по пазухам, к животу и за службу. Пилу сыскали, к могиле поднесли, а топор и так был, глину подрубали округ придела. Помолились, как заведено, пошептали, каждый свою, кто какую улучил к случаю. И в яму вернулись. Грунт откинули, насколько надо, и первым делом сам гроб через придел вынудили. Не весь же, только край, чтоб крышку сбить и к голове поджаться. Ну сбили, отвели в сторону. Смотрим, лежит. Ну мы давай его от днища задирать и ближе к себе притаскивать, чтоб хотя бы половину от туловища свесить на воздух, чуток от гроба, не замарать внутри. Водится кровь у них, у мертвых, нету ль уже — не ведали пока. Ну все, отымать теперь голову надо. Ну а как ее отымать? Топором ли, сразу ль рубануть? А ежель пилой спервоначалу, а уж после топором?

А время к вечеру, темно начинается, и холод не отпускает. Только червонцы господинские у живота жгут пуще самого лютого мороза. От них и греемся, Хома и Демьян.

Порешили, пилой сперва станем, зуб у ней мелкий, острый, хоть и развод давненько не лажен. Ну, Господи да помилуй! Забрали по ручке, принялись водить, тихо вначале, зато с нажимом. А сами очи отводим, хоть испытываем теперь, что во славу научности старанья наши, а не абы как. Пила в шее у его увязла, ни туда, ни сюда, верно, в жилу уперлась. И страх берет — мож, сатана рукой нашенской поводит. Или ж, наоборот, Господь всемогущий водить пилою той не дозволяет.

Тут глядим, сторож кладбищенский, Пафнутий, ближней стороной тянется, ногу приволакивает. Все, думаем, попались мы, Демьян и Хома, завидел, как бедолажим тут. Только стороной уволокся сторож, не видал вещицу и нас с нею заодно. Ну тут мы давай скорей доделывать начатое. Вжали пилу нашу в мягкое и рванули два раза — туда и оттуда. Дальше — топором. Тут же хрякнуло, где шейная середина, и разрубилось. Мы — дальше, снова пилой. Она и отвалилась, как и не была на туловище, башка его. Глаза прикрыты, усы прямые, вразлет, с висючими концами, пробор на волосах — стрелой, низ отруба в лохмотьях. И нос. Длинный, прямой, острый. И жуть ото всей головы идет, так и кажется, немедля зеницы свои голова эта распахнет и укором страшным глянет.

А только не глянула. Какой была мертвой, такой в мешок холщевый и сунули ее, и узелком веревочным поверх двукратно пережали. И в бугор цветочный ночевать обустроили, до грядущего дня, пока ученый господин тот не явится, барин ли, а то ль его превосходительство или благородие, иль еще он кто — неведомо нам осталось.

Ну, мертвяка обезглавленного обратно впихнули. Да прямо не вышло, чуток набок всем туловищем и больше на хребет даже. Но только и поправлять уж не стали, недосуг. Для чией блажи красоту теперь блюсти никому не зримую?

Дале крышку гробу вернули и в приделово окошко все обратно удвинули, как было. И стали кирпичом заглушать, насмерть. С этим мы скоро управились — животы нас грели, подгоняли.

А на утро другого дня укапывать обратно всю могилу приступили, уже под мертвый вид, с холмиком земляным, цветочками поверх холма и крестом воткнутым, православным, с дерева точеным покамест. А ничейные черепушки так и бросили под землею, тут же, приземисто, как и отрыли.

Барин этот тайный прибыл в срок, как уговор был. Сам — и саквояж в руках его. Мы мешок ему подали, все по почету, для науки людской, для памяти великой. Он и взял. И в саквояж себе втиснул. А тут мы, Хома с Демьяном, и сообщаем барину, ровно черт купно дернул за язык, что, мол, ежель есть к тому добавочно охоты, так можно сызнова головами раздобриться, по науке раз располагаете нуждой. Имеем две еще костяные головы, тут они, рядом, из земи одолжились, ничейные. Возьмете за мало?

Он остановил уходить, а изрек к нам в яму:

— Обнаружьте, братья, коли так.

Мы тут и копнули, да ковырнули кверху обои. Он один черепок башки принял, саквояж натужил да туда ж черепушку вмял, утерши. А на прочую махнул, отперся. Обронил нам сверху книзу пять рублев к тем денежкам вдобавок и после ничего боле не сказал, лицо отвернул и скорым ходом отправился вспять. Мы ж, Хома и Демьян, мерзлую земь добросали, лопатами обстучали для порядку и остальную картину всю тоже докончили. И больше никогда того научного господина с саквояжем, в каком отрубленную нами голову понес, мы не видали до конца дней своих».

8

Все в жизни Алексея Александровича Бахрушина, начиная с самого рождения, шло так, словно некто предначертал ему стать знаменитостью, каким бы боком ни повернулась к нему судьба. Родился он в 1865 году, в Москве, в купеческой семье, проживавшей в Замоскворечье, в Кожевниках. Отец его, Александр Алексеевич Бахрушин, известнейший московский промышленник, благотворитель и меценат, средний из трех сыновей основателя династии Бахрушиных Алексея Федоровича, сына родил уже немолодым человеком, когда было ему крепко за сорок. Оттого, наверное, поздний ребенок в семье с детских лет был окружен особенной родительской любовью и заботой. Тогда Александр Алексеевич еще не мог знать, что проживет невероятно долгую жизнь и умрет лишь перед Феральской революцией 1916 года.

Семейство Бахрушиных, одно из самых уважаемых в купеческой Москве, имело древние корни. Дальний предок Бахрушиных, татарин из Касимова, принявший православие в конце шестнадцатого века, сначала переселился в Новгород, однако основательно осел уже в Зарайске, городе в Рязанской губернии. По семейным преданиям, он подал прошение царю с просьбой разрешить ему называться Бахрушиным по мусульманскому имени отца — Бахруш. Это имя, в свою очередь, имело корень, частью совпадающий с общеизвестной корневой основой ряда татарских фамилий, ставших впоследствии русскими. «Руш», он же «рюс» — из этого общего истока брала фамильное происхождение и линия князей Урусовых.

В 1821 году семья Бахрушиных перебралась в Москву, где сперва поселилась на Таганке, на Зарайском подворье. Торговали скотом, сырыми кожами, потихоньку богатели и со временем открыли кожевенную фабрику. Дело быстро набирало обороты, и, начиная с 1835 года, его владелец, Алексей Федорович, был с почетом занесен в списки московского купечества.

В 1861 году Александр Алексеевич на два с лишним месяца отправился во Францию, Англию и Германию, где изучал кожевенную промышленность. После его поездки бахрушинское предприятие подверглось значительным усовершенствованиям и стало одним из самых прибыльных и известных производств в России. А через четырнадцать лет был утвержден «Устав Товарищества кожевенной и суконной мануфактур Алексея Бахрушина и сыновей в Москве». Основной капитал составлял около двух миллионов рублей. На фабриках Бахрушиных, где к началу века работало около тысячи человек, волнений и забастовок не бывало. Братья являлись членами Московского биржевого общества, состояли в правлениях и советах московских Купеческого и Учетного банков. Что касалось меценатства, то дед Алексея Александровича завел в свое время обычай жертвовать на помощь бедным, больным и престарелым. «Вы знали нужду со мною вместе, — учил он детей, — умейте же уважать ее у других». Как правило, отдавал десятину — десятую часть от всех прибылей, нажитых ими за год. Сыновьям повелевал не отказывать никому в помощи, не ждать, когда к ним обратятся, а первыми предлагать ее нуждающимся.

Всю свою жизнь братья неукоснительно придерживались этих правил. Вместе управляли фирмой, вместе занимались благотворительностью. Сколь основательно и вдумчиво вели они семейное дело, столь же обстоятельно и без сожалений отдавали собственные капиталы на благотворительные заведения. Учреждая их, всем присваивали имя Бахрушиных, всех наделяли неприкосновенным основным фондом, на проценты с которого содержалось заведение. И везде братья входили в Советы учреждений и активно участвовали в их жизни.

К осени 1887-го, когда Алексею Александровичу исполнилось 22 года, на Сокольничьем поле, в начале Стромынского шоссе, на собственные средства семья закончила возведение больницы для страдающих неизлечимыми заболеваниями. Архитектор Фрейденберг, Борис Викторович, расстарался да и работа его оплачена была, как никакая другая, несмотря, что коль больница Бахрушинская, то значит, бесплатная для всех. Учредители разработали устав, согласно которому в больницу должны приниматься на лечение лица «всякого звания и состояния, преимущественно из недостаточных», сами же больные будут отныне именоваться пенсионерами братьев Бахрушиных.

При больнице — не менее чудный по архитектуре больничный храм во имя иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость». Они, благотворители, оговорили единственное условие — при совершении литургии в большой церкви должно быть «поминаемо о здравии учредителей больницы братьев Петра, Александра и Василия и об упокоении их родителей Алексея и Наталии».

В тот счастливый для Бахрушиных год внук основателя династии Алексей, еще не знавший о том, кем ему предстоит стать в этой жизни и какая страсть заберет всего его целиком, сделав выдающимся театральным деятелем и создателем первого в России частного литературно-театрального музея собственного имени, стоял рядом с отцом, держа в руке гимназическую фуражку и, как завороженный, вслушивался в пение церковного хора. Стоял он и думал о том, что хочет во всем быть похожим на отца, что все молодые силы его, которые он не станет распылять на пустое, должны направляться им на то лишь, чтобы делать добро, отдавать людям большее, себе же оставляя меньшее. Но зато трудиться, не покладая рук, он будет отныне так, чтобы этого «меньшего» тоже было с избытком. Так учил его отец. По таким законам жили все они, Бахрушины, меценаты и благотворители, промышленники и благодетели, русские купцы с татарскими корнями.

К тому моменту ему оставалось всего ничего до окончания мужской гимназии Франца Ивановича Креймана, и вся жизнь его была впереди. Через год с небольшим он станет директором семейного Товарищества — так, по согласию с обоими братьями, обещал ему отец. Он будет трудиться на благо процветания семейного дела. И, конечно, он никогда не забудет ни больных и нищих, ни немощных стариков, обделенных жизненным счастьем, ни недоедающих студентов — никого из тех, о ком неустанно помнил отец и вся его большая семья.

Александр Алексеевич незаметно подошел сзади и положил руку сыну на плечо. Сказал еле слышно, чтоб не помешать литургии.

— Что, Алешенька, никак о смерти задумался? Или все же больше о жизни? — Он нежно потрепал его по голове и улыбнулся своим же словам. — Отойдем, сынок? А то мы с тобой людям воспрепятствуем.

Они протиснулись через скопище собравшихся гостей и отдалились ближе к стене храма, обогнув напольный подсвечник и чуть не дойдя до бокового придела.

Алексей удивленно посмотрел на отца и спросил полушепотом:

— Папа, а отчего ты вдруг про смерть заговорил? Тем более в такой день, когда всем радоваться надо, что теперь будут новые спасенные и живые. И это благодаря нам, Бахрушиным. Ты это не всерьез, наверно?

— Да нет, я как раз вполне серьезно, — не согласился Александр Алексеевич и сделался задумчивым. — Знаешь, решил просить твоего совета, мне это только сейчас в голову пришло, если честно, пока шло освященье.

— Что пришло? — Алексей с интересом устремил на отца взгляд. — Это ты снова о смерти, что ли?

Отец кивнул.

— О ней, сынок. А еще больше о памяти. Нашей, общей семейной. Хочу просить городскую власть разрешения соорудить фамильный склеп. Саркофаг. При этом храме. Для всех Бахрушиных, для нас. Прах отца нашего туда перенесем, Алексея Федоровича, деда твоего. И мамин. Ну а дальше… — он улыбнулся, — дальше то, о чем я подумал, а ты не согласился.

— Это ты снова о смерти, отец?

— Так или иначе, Алешенька, бедными, богатыми, добрыми, злыми ли, прощенными иль нет, все в землю уйдем, рано или поздно. Но только, думаю я, коль чья-то из наших душа сделается неприкаянной, то пускай она держится общей обители, семейной. Так ей легче будет, подле нас. Что думаешь, сын?

Алексей помолчал. Потом, все еще раздумывая над словами отца, выговорил:

— Наверное, ты прав. Бахрушины заслужили того, чтобы покоиться под храмом, раз уж они его сотворили. А дядья согласятся?

— За это не переживай, милый. До сей поры не было среди нас еще несогласия ни в чем. И в этом не станет. Сегодня же с Петром потолкую и с Василием…

Завершалась торжественная литургия, шло освящение больницы. Новый храм сверкал куполами, которые, вобрав в себя свет этого солнечного дня, словно отбрасывали его обратно, еще больше озаряя своим отраженным сиянием бирюзовый воздух небес.

Тут же, не потерявшись в заботах, была почти вся купеческая Москва. Ожидали члена государственного совета, князя Долгорукова. Был день 18 мая, и выдался он на удивление добрым и погожим, какими бывают те дни, когда само небо, признательное людям за милость к другим людям, благодарит их чудесной погодой.

Экипаж московского генерал-губернатора прибыл, когда торжественный обряд подходил к концу. Гостей уже поджидали столы, они расположились между въездными воротами на территорию новой больницы и сооруженным специально для такого случая легким уличным павильоном. Внезапно подавальщики, выстроенные в линейку в ожидании начала банкета, и вся прочая обслуга, нарядно разодетая в одинаковые белые кафтаны, пошитые к торжеству, вытянулись и замерли, увидав, как в ворота чугунной ограды въезжает губернаторский экипаж, запряженный отборной конной четверкой. Экипаж миновал ворота, малость прокатил по двору и встал, не докатив до павильона. Управляющий кинулся к закрытой карете, угодливо распахнул дверку, склонился в глубоком поклоне.

— Ваше высокопревосходительство, все так ждали вас, так ждали! Счастлив лицезреть прибытье. Осмелюсь помочь, если прикажете? — Опасливо глянув на генеральского адъютанта, он предложил генерал-губернатору руку.

Князь кивнул и в ответ молча протянул вперед обе ноги. Привычным манером перехватив князя под мышки, адъютант, соблюдая вежливую осторожность, подхватил старика сзади, помог приподнять тело, чуть не наполовину утопающее мягкой частью в сиденье синего сафьяна, и первым выскочил из кареты. Отведя руку управляющего, подал князю свою. Тот, кряхтя и чертыхаясь, выбрался наружу, огляделся.

— Ну что, — кривовато улыбнулся он и вяло одернул кафтан своего торжественного мундира с золотым шитьем, — и где тут наши герои? Отчего ж они отца города не встречают, как положено? Зазнались, может? — Он беззлобно усмехнулся и одобрительно покачал головой. — Хотя сегодня можно им. Ишь вон, какую богадельню отгрохали, коек на двести, мне докладывали? И врачей лучших переманили, слыхал, слыхал. Остроумов-то наш, Алексей Александрович, тоже здесь теперь, молва ходит? Чем же его Бахрушины ваши купили, уж не деньгами ли?

Управляющий быстро-быстро закивал головой, не переставая принимать подобострастной улыбкой каждое генеральское слово, и отреагировал невпопад:

— Так я и говорю, уж как ждали, как ждали вас, ваше сиятельство, Владимир Андреевич, просто до невозможности. Ну а после не дождались и на освященье ушли, настоятель просил, что все у них там готово, мол, к обряду, народ собрался и регент нервничает. С Богоявленского прибыли, большой хор, полный состав, с оперного, говорят, даже есть там нынче, попечители специально под событие наше просили, чтоб все было по высшему разряду. Они уж расстарались, братья, невесть как, сами после глянете, ваше высокопревосходительство. Такое дело подняли, такое дело — никто не обидится потом, веки вечные помнить станут с этого дня. — Тут же, пробуя переключить губернаторское внимание на приятное, польстил мимоходом. — А ведь какой знатный экипаж у вас, ваше высокопревосходительство! Глядели мы на него все, как подъезжаете, так просто глаз не отведешь, ну будто ж с картины прямо, ну чистый Версаль королевский, не меньше.

Генерал-губернатор одобрительно кивнул и, явно довольный услышанным, похлопал управляющего по плечу:

— Угадал, братец, так и есть. «Ландо Версаль», настоящий, из самого Парижа. Подарок государя, к слову сказать. К юбилею пожаловал милостью своей. В придачу ордену. Видишь, ценит нас Его императорское величество, помнит про князя Долгорукова, а только вот Бахрушины власть не ценят и не встречают. Хотя, смотрю я, дела добрые делать все ж успевают. Да и не бедствуют пока, угадал? — Он ухмыльнулся себе под нос и подмигнул управляющему: — Сами они, ясное дело, тоже не на бричке катаются, да только и не в таком ландо, верно? Вот отстроят Москве еще с десяток больниц да приютов, тогда лично отпишу им свой «Версаль», вместе с рысачками, обещаю. Если все мы, братец ты мой, до такого доживем, — он кивнул на четверку запряженных цугом лошадей и артистично поморщился. — Пусть катаются королями, если заслужат, так и передай попечителям своим.

— Сами же и передадите, ваше сиятельство, — осмотрительно устранившись от поручения, осмелился намекнуть управляющий. — Вон, сами Александр Алексеич идут, доложили про ваше прибытие, стало быть. А я, с вашего позволенья, оставляю вас, ждем уже теперь к столу-с. Нынче осетринка предстоит, горячая, с угольев прямо, икорочка белужья-с, только с Каспия доставлена, ночью еще, от торгового общества «Курников и сыновья» — на льду покамест томится. Устрицы, конечно ж, агромадные, свежайшие, от северных широт, самолучшие. Шампанское, опять же, самое первейшее доставили, с французских погребов, при наилучшей выдержке. Господин Бахрушин, Александр Алексеевич, лично наказал, чтоб со столом не экономничали, дабы по такому драгоценному поводу всем всего хватало, самого отборного-с, в благость да в удовольствие. А уж про грибочки всяческие, паштеты заячьи с гусиными, сардинеллу шпанскую, сыры швейцарских твердостей, брусничку свежемоченую с Китай-города, индейки со сливами да изюмом — и сказать не осмелюсь. Да что брусничка, ваше высокопревосходительство, быка на заднем дворе ворочают не разделанного — вертел под него возвели особый, с гимнастический турник будет, не менее того. А жаровню к нему наладили, так прям великанскую, отродясь таких не видали. Господин архитектор, Борис Викторович, сами придумывали, я так знаю, в подарок нашему событию. На осемь праздников угощений выйдет, не дай бог понапрасну-то бахвалить. А чего останется — первым же больным уйдет, пенсионерам нашим, все подчистую, так они велели, попечители. — Управляющий произвел почтительный поклон и указал в сторону приближающегося спешным шагом Бахрушина. — Не осмелюсь более отнимать внимания у вашего сиятельства, теперь Александр Алексеич сами вас опекать станут, а я исчезаю.

Он попятился назад, так и не разогнув до конца спины, после чего проворно исчез. Следом за Бахрушиным средним, чуть в отдалении, шли Остроумов и Фейденберг, поприветствовать важного гостя. Однако Александр Алексеевич, достигнув Долгорукова, сделал им жест рукой. Жест его был вежливый, но и чуть приказной, это было понятно из того, как те тут же придержали ход и остановились в ожидании дальнейшего. Долгоруков произвел сановную улыбку и протянул Бахрушину ладонь. Тот склонил голову и обеими руками пожал протянутую руку.

— Благодарю вас за этот визит, ваше сиятельство, это большая честь для нас, Владимир Андреевич.

— А вы, поди, подумали, Александр Алексеевич, что концы отдал старик, не доехал? Не надейтесь, милый мой, князь Долгоруков еще вас переживет, всех троих, тем более что есть теперь где ему остаток жизни провести. За чужой счет, если что. — Он игриво крякнул по-стариковски и кивнул на здания больницы.

Здания, еще не окончательно высохшие после покраски, были как задуманы, так и выполнены отменно. Все корпуса больницы представляли собой единый архитектурный ансамбль с декоративной обработкой фасадов в русском национальном стиле. Не поскупились и на небольшие излишества, которые, впрочем, совершенно не портили, а лишь делали вид ее занятней и оттого привлекательней для прохожего люда.

Бахрушин расхохотался:

— Примем, примем, ваше сиятельство, и на особое довольствие поставим, если что. — Он достал платок и утер намокший лоб. И тут же решил, что теперь и есть самый подходящий момент, когда следовало бы поговорить. Вопрос деликатный, не всякому московскому гражданину по плечу, пускай и богатею. Такое требуется заслужить особо — то, на что хочет он испросить высокого позволенья — сделавшись городу незаменимо нужным или снискавши немалой знаменитости и славы. А стали они, Бахрушины, такими уже теперь или же время их покамест не пришло, доподлинно Александр Алексеевич пока не ведал. Однако и случай такой упускать было для дела будущего вредно. И решился он разговор свой начать, не отлагая на потом.

— Да, хотел еще совета вашего, ваше высокопревосходительство. — Он чуть замялся, однако решил не останавливать решения своего. — Решили мы с братьями, пока здание не уложено по городскому реестру, небольшим манером проект изменить. Касаемо земли под храмом, с отдельным входом со стороны и из самого здания церкви.

— А что за надобность? — удивился генерал-губернатор. — Отчего же сразу новое да ломать?

— Да дело-то самое обычное, — Бахрушин сделал попытку сразу же занизить значительность своей просьбы, обойдясь без патетических уклонов. — Фамильный склеп затеяли мы, памятный, всем семейством сговорясь. Вы же знаете, Владимир Андреевич, много нас, Бахрушиных, — так подумали, веселей будет вместе, родней как-то. Вы уж не откажите в нашем прошении, ваше сиятельство, на кого, как не на вас уповать нашему брату промышленнику. Да, не артисты, понимаем, не академики, не герои отечества, не митрополиты. Но стараний своих богоугодных останавливать тоже не станем, пока живем. Так мы договорились все, Бахрушины. И детям завет оставим, чтобы десятину, не менее того, вечно на благотворительные дела пускать, городу нашему, людям московским.

Сказал и выдохнул. И знак сделал рукой упреждающий Остроумову с Фейденбергом, что, мол, погодите еще маленько, пока разговор свой нужный в важные эти уши докончу. Те и не дернулись идти. Ждали. Отныне слово было за самим, от него и зависело.

— Вот так да! — удивленно воскликнул генерал-губернатор, разведя руками, и, внезапно потеряв равновесие, слегка пошатнулся. Тут же подскочил адъютант с беспокойно-угодливой мордой на суровом лице, привычным движением поддержал его сиятельство под бока, после чего распахнул каретную дверку, вытянул оттуда небольшой бархатный стульчик с резной спинкой и поднес под князя. Тот сел. Бахрушин ждал решения. Не то чтобы волновался, но было б неприятно получить сановный отказ, хоть и учтивый.

Князь театрально улыбнулся, сокрушенно покачал головой и короткой фразой пояснил свое удивление:

— Милый друг мой, вы просите совершенно о невозможном… — После этого взял паузу. Бахрушин молчал, стараясь ничем не выдать расстроенности своей от услышанного. Однако глаза его заметно потухли и кончики губ опустились чуть ниже, вместе с завершеньями пышных усов. И это не укрылось от глаз проницательного старика. Он хохотнул и неожиданно сказал: — Признаться, ехал к вам сейчас с известием более чем приятным. Но придется, видно, приятствие сие удвоить. — Александр Алексеевич в надежде вскинул на него глаза. — Да, Александр Алексеевич, могу известить вас, что улица нынешняя станет теперь Большой Бахрушинской, в почет и в память благодеяний и милосердия вашей большой семьи: так городская власть постановила, так оно теперь и станет. И заметьте — прижизненно называем, прижизненно! Так вы и сами тому виной — успели, как говорится, богоугодных дел натворить, да и немало к тому же. А что до прошенья вашего, так невозможное оно по фигуре всего лишь. Потому как не просить меня следовало об таком для вас, а попросту определить в известность. Считайте, что уж и определили. И получили от князя Долгорукова согласие. За сим, примите поздравленья от городских властей и… — он снова театрально огляделся по сторонам, — но только отчего не вижу угощенья, об котором управляющий ваш так бахвалился. Сразу видать, мошенник, вы уж, батенька, поосторожней с ними, они чужих денег считать не любят. Такие распорядители с легкостью по миру пустят — так, что и не сразу обнаружишь.

Последние слова городского главы Бахрушин уже пропустил мимо ушей. Дело было сделано, да еще с переизбытком удовольствия. Он склонился над князем, взял его руку и поднес к губам.

— Ваше сиятельство…

Одновременно сделал призывный жест врачу и архитектору, ожидавшим знака, — мол, подходите сюда, теперь уже можно. В этот момент раздались колокола, и приглашенный к празднику народ, перекрестившись в последний раз, начал толпою вытекать из храма на просторный двор перед главным фасадом, к павильону с готовыми для приема гостей изобильными столами. А среди них — старший и младший Бахрушины, Петр и Василий, еще ничего не ведающие о последних, добытых средним братом, славных новостях.

Через неделю, отойдя от событий, Бахрушины поручили Борису Викторовичу распланировать все необходимое для производства отдельных дополнительных работ по устройству фамильного склепа семьи меценатов Бахрушиных.

Первым из семьи после помещения останков главы династии Алексея Федоровича и его супруги в фамильный склеп был захоронен старший из Бахрушиных, Петр Алексеевич. Остальным предстояло жить еще годы и годы.

9

Предметы в квартире Гуглицких начали вести себя более чем странно, начиная с того самого дня, когда Прасковья обнаружила на кухонном полу перевернутый ковшик для варки яиц. Поначалу значения никто этому не придал. Да и кому было придавать кроме нее самой. Ни Аданьке, ни тем более Лёве она вообще говорить тогда ничего не стала — ну упал себе и упал, мало ль каким сквозняком залетным наскочило да перевернуло, хотя фортка лично ею самой была прихлопнута до тугости и повернут запор. Ошибиться она не могла, голова, слава богу, пока работала и память вместе с ней. Однако перекрестилась и забыла. А ближе к обеду другого дня, когда вернулась с рынка, выгуляла Черепа и перемыла брошенную хозяевами посуду, пришлось-таки заново вспомнить про вчерашнюю странность, какая, видать, так и не отмолилась, как надо.

Через пару дней, когда она снова была в доме одна, внимание Прасковьи привлекла вдруг настежь распахнутая дверца гоголевой клетки. Сам Гоголь сидел нахохленный, сжавшись в тугую тушку, что ему совершенно не шло и являлось абсолютно нетипичным для наглой, не привыкшей ни в чем себе отказывать птицы. Глаз его при этом был насторожен и недобр.

— Ну, чего на этот раз удумал? — махнула на него тряпкой Прасковья. — Ругаться постановил? Иль кусать будешь — чего распахнулся-то?

Однако клетка отпиралась снаружи, и при всем желании попугай не сумел бы так изловчиться, чтобы просунуть свой толстенный клюв в узкий промежуток между проволочными прутьями и повернуть запор. Да и к чему было ему такое, раз даже выбираться не стал из клетки, хотя и часто просился.

Это дошло не сразу, но дошло. И сильно озадачило. Происходящие в квартире безобразия еще не начали складываться в общую неблагополучную картину, но предвестия ее, как было уже понятно, постепенно стали проявляться с некоторой периодичностью. Клетку она тогда закрыла и запор вжала посильней. Но ощущение было нехорошим: неясное чувство, перемешивающее внутри нее идущий откуда-то снизу скверный холодок с дурной и опасной тяжестью, настойчиво тянущей плечи к паркету, не отпускало вплоть до прихода Аделины и Лёвы.

И вновь промолчала она, удержала в себе желание исповедаться домашним, подумала, примут за пугливую дуру и запомнят ей. Но это было в последний раз, когда она умолчала о зародившихся у нее подозрениях насчет присутствия в доме нечистой силы. Или не очень чистой. По крайней мере, именно такими словами в первом своем, пробном, признании она обозначила Аданьке это непонятное, что стало не на шутку беспокоить и отвлекать ее от привычного распорядка жизни. А к концу исповеди, которую исполнила спустя три дня после не отпускающих ее сомнений, припомнилось еще, неожиданно для самой, что и Череп стал вести себя, как побитый, не по-шумерски: жался больше к ногам, трясся как при морозе, поскуливал беспричинно, словно болело у него чего и не отпускало никак. А то вдруг ни с того, ни с сего начинал бросаться в пустоту перед собственным носом и остервенело лаять, целя тоже в никуда, в воздух коридорного угла, где не было и не могло быть никого.

За три дня странностей этих набралось, больше некуда. Шторы в гостиной сами забросили себя на подоконник, обе. И тюль туда же вместе с ними. Это — раз. Салфетка кружевная, крахмальная, какой Прасковья покрыла Буль этот, что размещался у нее в комнате и над которым Лёвка дрожал и не желал запускать ни в один обмен, съехала на полразмера вниз, потянув за собой фотографию в рамке, где она вместе со всеми робко улыбается привалившему счастью: сама она, Лёва с Аданькой, Череп у них на коленках и презрительно отвернувшийся Гоголь, тоже рядом со всеми, но только на столе и не вынутый из своей проволоки, чтобы не помешал аппарату щелкнуть. И это — два, даже если счет вести не от ковшика, а от тюля и штор. Ну и — три, последнее: наглазник у истукана Лёвонькиного. Пыль протирала на нем, так задрала его, часть эту железную, чтобы под ней пройтись и по бокам, и так оставила, пока бархотку обтряхнуть пошла. Так запчасть эта сама на место вернулась и сильно об наносник стукнулась, с медным грохотом или из чего она там сделана. Прасковья принеслась на звук и сразу же догадалась, что снова вмешательство в личную жизнь произошло, и опять без нее самой. Не могла железная часть сама упасть на место, ну никак не могла бы. Прасковья еще специально потрогала потом — под рукой было туго и упрямо. Нет, не может такое быть само по себе. А Гоголь так совсем глаза зажмурил, не было этого с ним раньше, никогда не бывало. Тихо посидел еще потом, не распахиваясь, и только через час или больше внезапно заорал, лихорадочно озираясь по сторонам:

— Гоголь-хор-роший! Гоголь-хор-роший! Гоголь-хор-роший! — совершенно выбросив ту часть, где он, Гоголь, еще и «дур-рак, дур-рак, дур-рак!».

Это третье, медное, с наглазником и наносником, доконало голову. Тогда и пошла к Аданьке сдаваться, подставлять себя под удар, под риск быть выброшенной на улицу, в никуда, как ненадежная домашняя дура.

Ада посмеялась, конечно, успокоила, как сумела, в щеку поцеловала и с Богом отпустила восвояси, убраться на кухне и заварить чай. Но вечером все же рассказала Лёвке. Тот криво ухмыльнулся, но на всякий случай отправился к рыцарям, поисследовать обе башки на предмет повреждений, если то, что рассказала жена, правда. Однако на обоих несгибаемых котелках все оказалось на месте, без следов несанкционированного взлома, как он и предполагал.

— Она у нас репа просто, без единой семечки в голове, — недовольно буркнул вернувшийся после обследования Лёва, имея в виду Прасковью. — Чудится ей, понимаешь, всякое, а мне переживай.

На этом все забылось. Но вспомнилось уже совсем скоро, через день или два.

Ненормальность обнаружилась в хозяйской спальне, на письменном столе у Ады. Вернее, не на самом столе, а рядом, на полу. Электрическая пишущая машинка системы «Оптима», на которой Ада Юрьевна обычно щелкала без передыха вплоть до той минуты, пока не возвращался Лёвка и в их маленькой прихожей не раздавался приветственный лай Черепа, лежала на коврике, перевернутая кверху днищем. Валялась, оставленная неизвестно кем, как самый обыкновенный яичный ковшик.

Это было не просто удивительно. Это был второй нечистый круг, определенно. И теперь уже Прасковья окончательно уверилась, что оно началось. Чем «оно» было и кого представляло — об этом она понятия не имела, а только без черта не обошлось. Или слуг его, диавольских. Ну как поверить в такое, что Аделина Юрьевна, пускай даже опаздывая на уроки, оставила свою пишущую машинку в таком ненормальном состоянии. Да и к чему ей такое, для чего? Если б даже подкрутить что надо в ней или подправить, то не на полу ж и не днищем наверх. Не корыто, чай.

На всякий случай трогать она ничего не стала, оставила как есть. И первой, как хозяйка вернулась, на неприятность указала, чтобы не подумали на саму.

И вновь все прошло для нее без последствий, тихо. Лёва решил, что Ада просто сдвинула свой агрегат, торопясь, и машинка, побыв какое-то время в состоянии неустойчивого равновесия, в результате опрокинулась сама — обычное притяжение земли, не более того. На другой день он отвез ее в ремонт, потому что, как Адка ни старалась, работать со сломанной кареткой у нее не выходило.

Именно этим случаем начался новый виток домашних странностей, счет которым с этого дня повели уже сами Гуглицкие. Шутки кончились, и Прасковья тут явно была ни при чем. И вообще, после того рыцарского удара металлом об металл, она предпочитала больше молчать, не влезать с предположениями о творящихся в доме пакостных делах, больших и поменьше.

Следующая неприятность также не заставила себя ждать. Это уже после того, как машинка вернулась в дом починенной, и Аделина, компенсируя не сделанные ею печатные дела, удвоила усилия по ее эксплуатации. Нужно было срочно завершить сжатый обзор по классикам девятнадцатого века, максимально усушив сюжеты, чтобы оставить эту часть самим ребятам, но параллельно начинить его датами, малоизвестными фактами и любопытными, как ей самой казалось, деталями, часто говорящими об авторе не меньше самого произведения. Этакий гербарий из классиков, любимых и остальных. То, что классиками объявляют писателей определенного масштаба лишь после того как их сочинения теряют идеологическую актуальность, когда их можно, не рискуя ничем, отдать школьникам, Аделина Юрьевна прекрасно понимала. Только не обязательно соглашалась насчет отсутствия в произведениях, одобренных для изучения в школе, такого риска для школьников, включая ее мальчиков и девочек. Да, страстно почитала Гоголя, обожала каждое слово, им написанное, всякую им же сочиненную фразу, только вот «Тараса Бульбу» старалась лишний раз не навязывать своим, отложить до поры, заменить другим, не менее значимым. Всего и так не охватить, к тому же не хотелось после этого объясняться еще, подбирая удобоваримые слова, отчего все же ее любимый автор, почитающийся величайшим гуманистом, с таким пристрастием описывает зверства шляхтичей, бесчинства жидов и доблесть казаков. Для чего там все это, зачем? Насилие, разжигание войн, непомерная жестокость, средневековый садизм, этот чертов национализм в паре с ксенофобией, антисемитизм и религиозный фанатизм, требующий истребления иноверцев, непробудное пьянство, возведенное в культ, неоправданная грубость даже в отношениях с близкими людьми. Ну по-че-му? И если честно, за Лёвку до слез обидно, как за ярко выраженного потомка тех самых иноверцев. Все — дальше бежать, раздавать материалы мальчикам и девочкам для подготовки к литературной олимпиаде.

Это был ее любимый факультатив, несмотря на то, что никаких денег за дополнительное внеклассное время не полагалось. Да это было и не важно. Главное, ребята, которых ей удалось заманить на разговоры о самом главном, оказались целиком нормальные, почти все: умненькие, хваткие, любопытные. Правда, несколько диковатые и изрядно одурманенные бесстыдством последнего десятилетия.

Господи, как же ей хотелось достучаться до них, доколотиться, сделать так, чтобы поверили, чтобы влюбились истово и бесповоротно, как сама она когда-то втюрилась раз и навсегда в невероятность пушкинского стиха, в душераздирающую печаль Достоевского, горечью своей и болью исходящую от каждого слова. В феноменальность гоголевского слога, не объяснимого ни глазом, ни умом; в особый, не сравнимый ни с каким другим причудливый мир его героев, его чудес, в неподражаемый смех его и пронзительный юмор, в его волшебный, забирающий тебя целиком и поражающий воображение абсурд. Боже, какое наслаждение, когда видишь, как вспыхивают тебе навстречу глаза, как что-то щелкает и ломается у них в середке, как медленно, малыми шажками начинают они подвигаться к тебе своей юной, нетвердой пока еще душой, чтобы, соединив ее с твоею, забрать у тебя то, что ты сама готова отдать…

«…жизнь служила Гоголю, а не Гоголь жизни, или, еще яснее, Гоголь творил гоголевскую жизнь. Нужно подойти к его произведениям, как подходят к прекрасной картине — не рассуждая о том, как звалась флорентийская цветочница, послужившая для художника моделью мадонны. Гоголем нужно наслаждаться, забыв классные сочинения и исторические данные и не оскверняя географическим названием города Н., куда в прекраснейший день русской прозы въехал Чичиков».

— Это Набоков, — на всякий случай прокомментировала она произнесенные ею слова. Разговор этот происходил днями, в ходе их последней факультативной встречи. О нем, о Владимире Набокове, она поговорить с ними пока не успела: на все не хватало отпущенных часов и потому приходилось постоянно мучить себя отбором наилучшего. Остальное вкрапливала попутно, рассыпая по мере надобности. — А сами-то вы помните этот въезд? — Никто не отреагировал так, как бы ей того хотелось. Она взяла паузу, а потом сказала им. Так сказала, чтобы сказанное прошибло башку и запомнилось. — Так вот и смотрите же, вспоминайте, вникайте, вслушивайтесь — вот вам пример, точнейший, удивительный для понимания того, зачем человек берет в руки перо и как он своей короткой, емкой, изумительно простой и микроскопически точной зарисовкой, не влияющей впрямую на сюжет, мастерски показывает нам, кто мы есть и откуда, быть может, берутся наши начала. Дышите самим воздухом этой прозы, черпайте из нее все, что сможете вычерпать каждый для себя, ввязывайтесь в их разговоры, втирайтесь к ним в доверие, шутите вместе с героями, говорите их словами, думайте их мыслями, смейтесь их смехом, плачьте как плачут они, страдайте их болью, молитесь их богам, делайте им добро и боритесь вместе с ними со злом, выручайте их в трудную минуту, хвалите их, если они сумеют сжать ваше сердце и еще долго потом не отпускать, гневайтесь на них, если они не правы, и никогда не забывайте, что они такие же живые, как и вы, что они есть и будут всегда — и тогда вы откроете для себя новую дверку, заветную, укрытую от других, и пройдете внутрь, с трепетом и надеждой, чтобы прикоснуться к тайне, которой вас одарит слово, наивысшее из земных чудес…

Сказала, будто выдохнула, и сама себе удивилась — с явно избыточным чувством, так ее заносило не часто. В этот раз, видимо, занесло из-за проклятого одеяла, которое под утро снова стащил с нее безвестный домашний черт, и из-за этого она плохо выспалась. Пришлось, не снижая градуса, добить тираду цитатой из «Мертвых душ», для пущего примера. Что и сделала.

«Вишь ты, — сказал один другому, — вон какое колесо. — Что ты думаешь, доедет это колесо, если б случилось, в Москву, или не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» — «В Казань не доедет», — отвечал другой.

Этим разговор и кончился. Да еще, когда бричка подъехала к гостинице, встретился молодой человек в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом. Молодой человек оборотился назад, посмотрел экипаж, придержал рукою картуз, чуть не слетевший от ветра, и пошел своей дорогой…»

— А, каково, чада мои дражайшие? Просто дрожь по хребту…

Так вот, про неприятность под номером вторым. Как раз в те самые дни она обзор свой для них заканчивала, для умненьких и любопытных, и уже почти закончила, оставалось добрать самую малость, с полстранички печатного текста, не больше. На этом месте ее и заело, каретку. Встала, и все, ни с места. Как будто расклинил кто изнутри. Ада чертыхнулась и отправилась на боковую, чтобы выспаться и, придя в школу пораньше, успеть доработать текст до занятий, в учительской, больше было негде.

С кареткой повторилось еще два раза. Потом стала защемляться бумага. Неожиданно начинала уходить в сторону, без видимых к тому причин: буквы от этого смазывались и разъезжались, уродуя всю страницу, и тогда Аделине приходилось, преодолевая отвращение к этой чертовой машинке, заправлять другой лист.

Странно, раньше за ней такого не водилось. Лёвка нехорошо выругался и снова отвез эту «Оптиму» в ремонт. Там посмотрели, сказали, все в норме, и вернули, не взяв. В тот же вечер все повторилось снова — бумага заминалась, буквы, будто пьяные, не оказывая сопротивления, утягивались к полям. Работа тормозилась, и Адка начинала тихо психовать.

Параллельно с этим расстройством стали возникать причины и для других. То вдруг одна из домашних Лёвкиных тапок, сброшенных у кровати, куда-то исчезала и обнаруживалась уже потом в совершенно не подходящем для нее месте. То по ночам, в самой райской середине предутреннего сна, край одеяла с Адкиной стороны внезапно отворачивался в сторону, обнажая часть ее ноги или плечо целиком, и это вынуждало ее проснуться, и хлопая сонными глазами, совершенно не понимать, отчего такое обнажение с ней произошло. Лёвка спал, и было так же очевидно, что сделал это не муж и не сама она. Получается, зря они с Лёвкой, хотя и добродушно, но все же неприкрыто подтрунивали над Прасковьей, ставшей за последнее время совсем уж запуганной и заметно добавившей молчаливости в свой и так не слишком разговорчивый характер.

И уже не получалось быстро заснуть в этих идиотских раздумьях, и утром Лёвке приходилось долго трясти ее за плечи и будить, чтобы не опоздала к первому уроку. И день получался разбитым, постоянно клонило в сон, к тому же в голову лезла всякая недостойная серьезного обдумывания ерунда.

Что-то в их доме явно было не так. Злой умысел Аделина отбросила сразу — просто некому было его проявлять: все свои и все — вот они, наперечет, включая домашних животных и двух неживых Лёвкиных верзил.

А тут еще снова с машинкой пишущей началось — теперь уже очередь пришла дурить ленте. Остальные части агрегата отдурили и вроде на какое-то время угомонились. С вечера, достукав очередную порцию текста и отправляясь спать, Аделина оставляла ее в рабочем положении, нормально протянутой вдоль каретки. Утром же лента беспричинно оказывалась в перевернутом виде. И что интересно, расстояние до кровати — три с половиной шага. Лёвка ночью не вставал, сама она тоже, оба спали безвылазно. Затем — утро, как положено, она — первая. Встает, набрасывает халат, делает свои три с половиной шага к письменному столу — лента перекручена, кошмар. И это значит, будут дефекты, работать на такой ленте нельзя. И жить так дальше нельзя. Все, точка. Приехали. Ку-ку!

Два последующих месяца чертовщина в доме Гуглицких не прекращалась: то отступая ненадолго, то вновь давая о себе знать.

— Полтергейст, не иначе, — без тени юмора определил ситуацию Гуглицкий, когда жизнь с загадочно ломающейся «Оптимой» сделалась для обоих окончательно невмоготу. Да и сам он, видя, в какой безвыходной растерянности находится его жена, не решился больше продлевать это издевательство. Сказал: знаешь, думаю надо тебе переходить на компьютер. Хватит этой хренью заниматься, весь мир уже там, только мы с тобой никак туда не въедем.

Адка, любимая его Адуська, подпрыгнула и повисла у него на шее, обхватив ее руками:

— Лёвочка, хочу самый быстрый и самый удобный, чтобы нормально, наконец, можно было работать. Хватит мазилку изводить эту проклятую с ненавистной копиркой. Все нормальные люди давным-давно Интернет этот туда-сюда гоняют без конца. Я тоже хочу. И принтер, Лёв. Лазерный. И сканер. И все-все остальное для счастливой жизни. Ты же любишь, когда твои рыцари полностью укомплектованы? Вот и я теперь люблю, да?

— Ну да, — согласился Гуглицкий, — само собой. Но только через месячишко, ладно? Раньше никак не получится. Я все это время за вещь буду выплачивать купцу одному ростовскому. Он рассрочку дал, беспроцентную. А я взял, больно уж вещь замечательная. Сумасшедшая. Все охренеют, когда я ее через полгода-год на рынок выставлю. Вот тогда заживем, Адунь, как нормальные люди, и черт с ним, с дефолтом этим. И с чертом нашим тоже черт.

— А что за вещь? — удивилась жена.

— Да не бери в голову, — отмахнулся он, — вещь как вещь. Ценности в ней нет никакой, поверь, это она только для узкого рынка такая замечательная, не для меня лично. Ну в том смысле, что броская и улетать будет всегда, без проблем, какие бы там ни случились потрясения. Разве что ядерная зима или чего-нибудь такого типа. Знаешь, она каждый раз, переходя от одного кретина к другому, будет только добавлять в цене. Но есть условие — кретины эти должны быть чудовищно богатыми. И чем он богаче и известней, тем больше она будет стоить после него — называется «Эффект ореола». Я обычно делаю первый заход и сразу же оттуда выпадаю, потому что не в их обойме. Они, как только заимеют привлекательную вещь со стороны, обязательно дорогую или сверхдорогую, так она тут же для всех остальных кончается, для всего нашего рынка. Дальше они ее тасуют только в своей среде: дарят, перепродают, снова покупают, оставляют в наследство, делят при разводах. В общем, по кругу вещь эта ходит, между ними, вместе с женами и недвижимостью. Тебе это знать необязательно, Адусь. Просто постарайся потерпеть ровно один месяц и обязательно все получишь. Персональный компьютер с Интернетом и все остальное к нему.

Наутро после этого разговора неожиданно все прекратилось, вся эта выводящая из себя, не дающая спокойно жить и дышать чертовщина с падением предметов и каждодневной поломкой «Оптимы». Было — и отрезало. Казалось, все, что происходило в их жилище в предыдущую пару месяцев с небольшим, явилось всего лишь коротким наваждением, сном, придумкой — больше Прасковьиной, чем их. День шел за днем, а нечистая сила вела себя так, словно забыла про них или же просто сменила адрес, предпочтя иметь новую жертву для своих идиотских домогательств взамен этих безропотных и уступчивых интеллигентов.

К концу первой недели безмятежной жизни на Зубовке история этой их общей глупости стала потихоньку забываться. Лёвка носился по городу с каким-то кортиком или кинжалом, Аделина активничала у себя в гимназии, наверстывая упущенные дела, которые пришлись на затянувшийся период застоя и недосыпа.

Но получилось так, что жену свою Лев Гуглицкий обманул. Не стал ждать объявленный им же месяц, видя, как страстно теперь мечтает она о компьютере, и сократил обещанный срок до десяти дней. Плюнул на долговое обязательство, решил, разберется как-нибудь: в крайнем случае, отдаст в счет частичного погашения наградной морской кортик, изготовленный по специальному заказу для Арвида Пельше, с золотой рукоятью и памятной надписью ЦК КПСС. Лёвка по случаю перехватил его пару лет назад у друга семьи дальней родни бывшего члена советского политбюро. Обменял на десятилетнюю «Шевроле». Ну а тачку эту принял уже у своих, цеховых, за часть боевого японского доспеха, а конкретно — за неполный комплект грудных пластин «гусоку» эпохи войн Сэнгоку с изображением гербов. Для обоюдного и полного удовлетворения сторон добил сделку двумя защитными наголенниками тех же времен. Вышло то на то. Вернее, оба они, что Лёвка, что продавец секонд-хенд тачки прекрасно знали, что доспех, вероятней всего, фуфловый и атрибуцию наверняка не пройдет, но зато выполнены элементы этого доспеха так, что, не будучи знатоком, навряд ли кто-либо сможет на глаз усомниться в подлинности предметов. Кроме того, коллегу-коллекционера уже ждал нетерпеливый купец, про которого было известно, что тот хватает все подряд, не торгуется и, заполучив вещь, уже не выпускает из рук никогда. В чистом виде невежественный собиратель-дилетант с необеспеченным знаниями капиталом — ровно то, что нужно любому образованному представителю Лёвкиной профессии, по ряду объективных причин не сделавшему нормального состояния.

Гуглицкий и сам знал на него выходы, но просчитал, что комбинацию все же лучше будет усложнить через кортик Пельше, потому что, если сложить, вычесть и снова сложить, то на выходе предприятия сумма получалась прилично больше.

* * *

Прасковья была дома, когда Лёва заносил в квартиру эти картонные коробки, красивые такие, цветастые, пахнущие складом, пенополиуретаном и новым Аданькиным счастьем. Гуглицкий привез их сам, на «бэхе». Занес в спальню и стал распаковывать. Потом пришла Ада; Прасковья покормила ее, и та присоединилась к мужу, чтобы помочь соединить друг с другом отдельные части этого свалившегося на нее добра. Угомонились не скоро, все возились с покупкой этой своей, настраивали там что-то, ругались потихоньку, спорили все про какое-то электрическое. Потом «грузили, загружали, разгружали, перегружали» чего-то, она не поняла. «Почту» отчего-то недобрым словом поминали. И смеялись громко потом, и смех был у них веселый, довольный. Только все равно ничего у них в спальне не получилось.

А на другой день явился мастер, какого Аданька вызвонила. Чудной такой, мальчишечка еще совсем, навроде старшего школьника. Худенький, очкастый, вежливый не по возрасту и в резиновых тапках на шнурках. Майка на нем с буквами была еще, огромными и не по-русски, и, главное дело, джинсы рваные по коленкам, с дырами, едва обметанными изнутри белой ниткой, а концы у ниток все одно торчат неприбранные. И молчун.

Прасковья ничего не сказала, конечно, не ее это дело мастеров хозяйских охаивать, а только все равно было неприятно, что в таком виде пацанчик к людям заявился, хоть и вызывали. А когда узнала ненароком, во сколько приход его обошелся, от Ады, так ахнула, натурально. Ушла к себе и долго сидела на кровати, все думала, что ж такое делается на свете, что соплячьи внуки такую власть нынче заимели. И за что — за простое электрическое включить?

Зато после него заработало, все как Аданька хотела, и она в щеку поцеловала еще Прасковью, радовалась, что наладилось, наконец, у них в спальне. Теперь там жужжало и пикало, и огонек зеленый, как у такси, мигал, и машина эта новая, источающая запах гуталина, листы выплевывала из себя, будто блины бумажные пекла. И все у них с Лёвой теперь было распрекрасно, только вот дети никак не хотели рожаться.

Но зато чудеса проклятые, что житья не давали, окончательно, видать, отгремели свое. И потому «Оптима» успешно отбыла на антресоль, пузырек с остатками мазилки улетел в мусорку, Череп заметно повеселел и перестал кидаться на пустую стенку, Гоголь же, единственный из гуглицкой семьи, кто не разделял общей радости, отряхнулся, подправил оперение тушки, натащив пуха ближе к пролысинам, и принялся за старое, привычно-злобное и беспричинное. Крикнул:

— Гоголь ур-род, ур-род, ур-род!

— Это что-то новенькое, — хмыкнул Лёва, подбирая выползающие из принтера один за другим бумажные листы с изображенным на них логотипом «LaserJet 6L» и рассматривая их на свет, — но, по крайней мере, самокритично.

Новая игрушка работала, и без сбоев, это было ясно. Ада прижалась к Лёвкиному плечу, зажмурилась и протянула, дурачась:

— А когда у нас Интернет будет, Лё-е-е-ва-а-а?

Гуглицкий удивился, искренне:

— А что, в нем своего Интернета нет, что ли, в ящике этом? Отдельно докупать, получается? Я-то думал, вместе все беру, комплектно с железом.

В этот момент на кухне что-то грохнуло. По характеру звука можно было угадать, что предмет довольно тяжелый и что упал на пол. А еще было слышно, как, ударившись о кафель, предмет покатился дальше, издавая по пути звуки, напоминающие колесный перестук аварийно тормозящего пустопорожнего состава. Оба они, Лёва с Адкой, тупо уставились друг на друга и, не сговариваясь, ринулись на кухню. Туда уже шлепала Прасковья, и на лице ее успело нарисоваться нескрываемое отчаяние. Напряжение, державшее все последнее время сообщество прописанных на Зубовке животных и людей, из всего состава отпустило ее последней. Однако частично настороженность осталась, не отступила совсем, как того требовал факт исчезновения нечистой силы. Все же к возвращению демона в жилище она, пожалуй, была больше готова, чем наоборот. И даже тайно стала думать, что демон этот, который хулиганил все месяцы этих мучений, и стал причиной Аданькиных недугов по женской линии. Но раздумьями своими ни с кем, само собой, поделиться не могла. Просто по вечерам закрывалась на щеколду и усердно, бормоча едва слышно, чтобы хозяева, не дай бог, не заругались, молилась за хозяйку на картонную иконку Божией Матери «Всех Скорбящих Радости», размещавшуюся у нее в комнате, стоймя, на Лёвином Буле. Ада Юрьевна, когда уже окончательно потеряла всякую надежду на беременность, картонку эту ей передала. Ну Прасковья и домаливала с той поры в одиночку: за хозяйку свою у Бога ребеночка просила и от самой себя.

Череп, услышав грохот, метнулся на коврик и, сомкнув веки, сжался в новом страхе. Уши его мелко подрагивали, хвост намертво вдавился в щель между задними лапами, шумерский нос моментально стал сухим и горячим. Весь вид его вещал о том, что животное серьезно нездорово и будет справедливым пока оставить его в неприкосновенности.

Это была суповая кастрюля, наибольшая по диаметру из всех гуглицких кастрюль. Она стояла на дальней по высоте открытой полке, нависавшей над плитой, поскольку потребность в ней была минимальной. В таких количествах мало когда приходилось готовить, и Прасковья убрала ее подальше от остальной, нужной для кухни посуды.

— Ну смотри, Ад, — Лёва задумчиво почесал бороду и уставился на перевернутую кастрюлю, — чтоб такую дуру оттуда скинуть, нужно как минимум туда взобраться. А чтоб взобраться, надо, по крайней мере, или стул подставить, или же длинное что-нибудь иметь. А где оно, длинное? — Лёва окинул взором кухню в поисках подходящего длинномера.

— Или самому таким быть. Длинным, — подхватила его мысль Аделина.

— Иль диаволом, — осмелилась вставить и свое слово совершенно угнетенная произошедшим Прасковья, — демоном насущным, чертом. А командует всеми ими сатана, иначе как бы они столько нашего наломали да попортили. И рук им не надо, ни длинных, ни каких, они это с лету творят, безо всяких конечностей. А как натворят, так смеются после, чего, мол, наделали. — Кряхтя, она нагнулась, подняла кастрюлю с пола, повертела в руках и поставила на стол. — Я в ей теперь суп варить не стану, как хотите. Про́клятая она теперь и заразная, они ж ее собой касались.

— Как же касались, если, сама говоришь, без рук? — удивился Лёва. — А даже если и касались, что ж нам теперь с голоду всем подыхать? Завтра он сковородку свалит, потом сервиз чайный перебьет, а после за холодильник примется! Продукты таскать начнет! — Он соорудил на лице театрально-серьезную мину и, напустив на себя игривую важность, отдал распоряжение: — Значит, так, давай-ка завтра грибной суп приготовь, в этой самой кастрюле. Из принципа. Навари на всю неделю, в ответ на их агрессию. Да и не ели давно, охота мне грибного чего-то, со сметанкой.

Прасковья ничего не ответила, молча развернулась и пошла к себе переживать услышанное. Надо было еще осмыслить, чего ей сказал хозяин, об чем. Понять слова можно было и так, и этак. И нужно было угадать и не ошибиться — на кону стоял выбор: послушание или ж смерть от руки нечистого. И там уж неважно от какой — от длинной иль от короткой.

— Ну зачем ты так с ней, Лёв? — Ада подняла на мужа глаза. — Она же все за чистую монету принимает. Она же теперь спать не будет из-за твоей кастрюли.

Гуглицкий и сам не понимал, для чего он избрал этот дурацкий тон. На душе было не то чтоб совсем уж пакостно, но как-то все же неспокойно. Тревога, зародившаяся в его кишках в тот момент, когда он услышал звук падения тяжелого предмета, была настоящей и по делу. Выходит, рано они с Адкой радовались переменам в жизни. И тот, кто все это осуществлял, определенно хотел этим что-то доказать. Или дать понять. Только что? И кому — ему? Адке? Обоим? Лёва знал и, несмотря на весь присущий ему по жизни оптимизм, все теми же кишками чуял, что тревога эта вот-вот перерастет в реальный, а не придуманный или бутафорский ужас. Он реально не мог понять, чего от них хочет этот черт. Разве что месть? Ну Адке, с ее ангельским характером, обходительными манерами, высоконравственным образом жизни и подвижническим типом личности — просто не за что, ни по какому, откуда ни посмотри, исключено абсолютно. Ну не могла она нарваться, при всем желании. Да и про себя, в общем-то, особенно вспомнить и нечего, если речь о серьезном вести, о реальной, скажем, подлянке в реальный адрес. Ну разве что, лет восемь тому назад кидняк случился, в Барнауле было дело, недалеко там. Сразу после путча, когда жрать было нечего — почти как сейчас, но намного хуже. С Мишкой туда ездил, со Шварцманом. В пополаме вещь брали, так им было на ту пору спокойней, обоим. Он, конечно, тот еще перец, Мишаня, но дело знает. Сам ушлый и дико обаятельный, и это его преимущество так же работало на обоих. Мишка, зная такую свою интересную особенность, предложил сорок на шестьдесят, не в Лёвкину пользу, конечно же. Типа его заслуги в деле больше. Только Лёвка на это не повелся и остался неколебим в изначальном равновесии сторон. И Мишке пришлось пойти напополам, но все равно получалось хорошо. А главное, что в итоге не они кинули, а их, на четвертак зелени. Те предъявили оригинал, а при передаче всучили фуфел. А Лёвка с Мишкой, два пронзительно-клинических идиота, оба из первейшего списка московских коллекционеров, лоханулись как пацаны: не стали упаковку разворачивать, в голову не пришло, не принято в их среде такое. Да только люди те не из среды оказались, а подставой еще одних людей, других, промежуточных. И исчезли с концами на просторах СНГ. А призрак несуществующей мести, на который теперь он, Лёва, стоя на диавольской кухне, грешил, так и остался призраком, поскольку отомстить за то негодяйство удалось лишь Мишке, а не обоим им. Шварцман не поленился, людей тех нашел, потратив на это полразмера нехорошего долга, и потому такая же половина, из возвращенных, стала теперь по праву принадлежать одному ему, а не обоим. Лёвка не возражал против такого расклада, а только порадовался за Мишку и за его удачу. Но людям тем, знал, сделали плохо. Может, даже совсем-совсем нехорошо сделали. Так о чем речь? А о том, что корил себя после за то, что за Мишку порадовался. Нельзя радоваться было, нельзя и все тут. Даже если все по справедливости для Мишки вышло. Сам он, Гуглицкий, конечно же, абсолютно тут ни при чем. Но осадок, как говорится, остался. Так, может, о нем теперь и речь, но только не впрямую, а через эту кастрюлю и все остальное, с пишущей машинкой, ковшиком для яиц, с занавесками, тапком и Гоголевой клеткой? За осадок тот? За него и платят они с Адкой?

Другого ничего, как ни крутил, на ум не пришло. В остальном все было безупречно, если брать по работе и откинуть тему удачи — неудачи: но это как повезет, без захода в область нравственных сомнений. Прочее же вообще не имело смысла проворачивать в голове: не было там ни антикварного оружия, ни предметов старинного быта, ни невозврата долгов — так на что грешить будем, господа?

Внезапно Лёва очнулся от мемуарного настроя и резко сменил тему:

— Так покупаем Интернет или как?

— Разумеется, Лёвочка, что за вопрос? — Ада тоже уже успела обдумать старания непрошеного квартиранта. — Для начала пройдусь по сети, поищу способы борьбы с барабашками.

Через неделю после кастрюли пришел спец из районного сервиса и установил модем. Всю эту неделю, пока его ждали, как назло стояла мертвая тишина. Лёва опять не знал, что и думать. Ничего не падало, не задиралось на подоконник, не ломалось по электрической части и не отражалось на работе нового компьютера. Призрак снова будто исчез, не проявляя ни малейших признаков обитания в домашнем пространстве. Гоголь, ощутив новое положение дел, молчал, взяв, по-видимому, перерыв санаторного типа. Череп вел себя так, словно жизнь его удалась изначально и продолжает складываться наилучшим образом, хотя мало кто в это мог поверить. Эти двое в отличие от двуногих каким-то отдельным чутьем безошибочно распознавали наличие или отсутствие в доме посторонних сил. И если ничто или никто, затаившийся в воздухе их жилища, пускай не видимый глазу, не источающий запахов, не издающий при перемещении в пространстве мало-мальски слышимого звука, не грозил им очередной подлой неизвестностью, то настроение зверей чувствительно подымалось. Как если, к примеру, кормили бы шумерского зверя собачьими консервами, долго, очень долго, затем резко перешли бы на похлебку из мухоморов и, подержав на ней до той поры, когда корм перестал бы иметь значение уже совсем, вернули бы ему человечий стол, дав, скажем, для начала кусок сервелата, дополнительно обжаренного в барбекю.

Сравнительно такими были последние ощущения Черепа и близко к тому — Гоголя. А вообще, эта подозрительно затянувшаяся в доме тишина постепенно размораживала единую нервную систему, спаянную неудобствами и невысказанными проклятиями в адрес чертовой неизвестности. Она же пропаривала коллективную дыхалку, освобождая потерпевших от тугого и колючего диавольского кома, примостившегося внутри всех домашних. Ну и, дополнительно успокаивая, массировала виски — тем из них, у кого они имелись.

Кроме Прасковьи. Та уже ничего не ждала от жизни, кроме самой смерти. Хотела, чтобы кончина ее, если случится до срока, была непременно мгновенной, и чтобы черт об этом обязательно узнал, дабы за смерть эту ему стало совестно и непокойно, как и за все то проклятущее, что этот окаянный с ними творил.

А еще через день Гуглицким включили домашнюю сеть, и она заработала нормально. Ада позвонила пареньку в дырявых штанах с нитками, он снова пришел и бесплатно помог зарегистрировать адрес электронной почты adalev@mail.ru, растолковав, как надо отправлять и получать письма, а также выискивать в сети нужные для жизни сведения про все на земле.

10

11 июня 1894 года, когда двадцатидевятилетний Алексей Александрович Бахрушин, собрав друзей, впервые продемонстрировал им то, что ему удалось собрать к этому дню, мало кто был удивлен, как Алексей и ожидал. Многие из близкого окружения знали, сколь жаркой сделалась страсть его к собирательству и как горел их ближний друг все последние годы.

А заразил его двоюродный брат, Алексей Петрович. Будучи страстным собирателем, тот и сам не уставал, сочетая дело и влечение, изыскивать отовсюду разные предметы, могущие составить коллекцию общеисторическую или же по более узким интересам, каковые к тому времени точно для себя еще не определил. В доме у них бывали всякие лица: что деловые компаньоны отца и дядьев, что прочий московский люд, многие из которых также имели немалые коллекционерские интересы. С деньгами, какими гости дома Бахрушина могли распоряжаться весьма и весьма вольготно, с их возможностями от многочисленных связей в кругах богатых, известных и порой самых знаменитых персон, такое увлечение нередко переходило в занятие, берущее уже немало времени и средств. Впрочем, кто-то из них интерес свой регулировал, ограничивая себя тем лишь, что обставлял собственный быт диковинками, пришедшими в руки случайно. Другие тратились просто так, забавы ради и глядя на первых. Третьи же, какие больше по купеческому уклону, обходились без особенных умствований, как и без искусств, и догоняли вторых лишь из чистого соперничества, не желая уступать в наличии интересной особенности, могущей привлечь вниманье прекрасных дам. Иными словами, и так бывало, и эдак. Однако домашние разговоры, всякий раз начинаясь одним и другим, наталкивались в ходе застолья на излюбленную тему, сделавшуюся со временем чуть не первейшей.

Так или иначе, коллекционерские интересы лиц, бывавших в доме, передались и Алексею Петровичу. Он тоже захотел собирать: что, почему, как — безразлично, важнее было успокоить в себе утробную тягу к созданию серьезного интереса в жизни.

Завсегдатаем в доме у двоюродного брата числился и другой Алексей — сын Александра Алексеевича, среднего из тройки братьев — мануфактурщиков и благотворителей в знаменитой династии. И коллекционировать он начал, как уже было сказано, под влиянием хозяина дома, Алексея Петровича.

Изначально Алексей Александрович увлекся было восточными редкостями. С превеликим интересом окунулся поначалу в этот далекий от себя мир, но делом этим вскорости переболел. Все ж таки ужасно чужеродным оказалось, далеким от родного, своего. Хотелось другого. Чего — в те годы лишь нащупывалось, определялось, выстраивалось.

Другой попыткой отойти в сторону от культуры своего отечества явился прыжок в направлении французском — история Наполеона Первого. Съездил с отцом в Париж. Тот делами больше отвлекался, Алексей же, находясь в ту пору в состоянии незрелости и избыточного воодушевления, унырнул в поиски исторических чудес в материальном их воплощении. Задумал, как ни странно, отыскать вещи, в которых могли бы отразиться времена Первой республики. Связь того малого, но насыщенного событиями промежутка времени, со многими из его характерностей — политических, вольнодумских, эстетических — с самой вещью, с ее физическим воплощением — это и станет, казалось ему, предметом его изысканий. Исходил торговлю всякую, придавая больше интереса малой форме, сокрытой от глаз. Рынки облазил, лавки, людей разных донимал. Архив посетил, полистал нужное.

Когда обратно с отцом возвращались, еще в дороге сказал, мол, нет, отец, снова не мое, не наше это все, чужое. О своем теперь больше думать стану, об отечественном. Своя культура всегда останется нашей, потому что прикипели мы к ней всей душою и хотим ее же изучать, исследовать, обогащать.

Из разговора того с отцом явственно вытекало, что продолжение дела, ради которого любознательный сын сопроводил его в Париж, последует непременно и без отложения на долгий срок. Однако тогда Александр Алексеевич не посчитал еще, что время пришло и что пора открыться сыну и передать ему то, что было приготовлено для него еще за годы до рождения Алексея. Ту самую вещь. Драгоценную. Уникальную для любого собирателя и деятеля культуры. Но пока сын его таким человеком не сделался, он был только лишь на пути к подобному становлению. И отец ждал, когда придет верный срок. Ждал — однако опасался не успеть. А что срок придет, в том не сомневался. Только какой первым из сроков наступит, тот иль этот, знать не мог. Годов ему к моменту их французского вояжа исполнилось шестьдесят семь — шел 1890 год — и, кто б знал, в какой из дней Господь милосердный призовет его к себе.

Парижская неудача огорчила Алексея; правда, огорчение вышло недолгим. В том же году купец Николай Куприянов, двоюродный брат по материнской линии, — он же не только родня, а еще и страстный собиратель со стажем, немалый знаток и любитель старины, к тому же добрый друг семейства Бахрушиных — вернул настроение обратно и даже воодушевил, предложив спор. А поспорили купцы о том, кто из них за год соберет больше театральных раритетов. Сам Куприянов, побившись об заклад, разговору тому случайному особенного значения не придал, подумал: двадцать пять лет брату, молодой еще в деле их серьезничать, не выдюжит, сдастся прежде, чем истечет назначенный спором срок. Однако же не угадал. Спор этот был им проигран, да с треском. Алексей собрал больше. Гораздо больше, нежели можно было себе предположить.

С этого и началось по большому счету. Новому увлечению Алексей отдался с жаром, всем своим изобильным сердцем и на редкость не ленивой головой. Окунувшись, понесся вскачь. За последующие четыре года собирал неутомимо: понял, что нашел себе единственно верное призвание — театральное собирательство.

Каждое воскресенье ездил на Сухаревку. Там ждали его удивительные находки. Здесь он сделал первое свое приобретение, положившее начало коллекции. В лавочке грошового антиквария за пятьдесят рублей приобрел двадцать два грязных, запыленных маленьких портрета. На них были изображены люди в театральных костюмах. Отдал реставрировать. После реставрации стали они неузнаваемыми, приобрели нарядный, музейный вид, и это сильно добавило Алексею энергии в его делах. Вскоре граф Петр Шереметев прислал еще несколько портретов.

Ну а потом в дом стали стремительно стекаться афиши, программы спектаклей, фотографии актеров в ролях, эскизы костюмов, личные вещи артистов, книги о театральном искусстве, многое другое, на чем, как оказалось, никто из коллекционеров ранее не задерживал пристального взгляда.

На миг остановившись, решил он, что пришло время для первых смотрин. Впервые Алексей Александрович Бахрушин показал свою коллекцию друзьям именно в тот самый день, 11 июня 1894 года. И даже когда уже выставленные им для ознакомления экспонаты будущей коллекции не оставляли сомнений в серьезности намерений их обладателя, кто-то еще продолжал принимать его страсть за забаву. Но все же большинство друзей увлечение одобрило. Отца его в тот день с ними не было, и он не мог оценить того, к чему привели старания сына сделаться настоящим коллекционером, избрав путь собственный, особый, не выигрышный и потому не простой.

Однако чуть позднее, в конце октября того же года Бахрушин организовал в родительском доме в Кожевниках выставку для всех желающих. Этот день он стал считать для себя официальной датой основания своего будущего музея.

Там, на этом показе, отец Александр Алексеевич уже присутствовал. Внимательно осмотрев коллекцию, теперь уже в полной версии, не составленную, как прежде, из случайно добытых предметов и обрывочно вставленных кусков, а доведенную до ума, выстроенную по законам музейным, с уклоном в историю развития русского театра, с воистину ценными приобретениями и на самом деле с интереснейшей и разнообразной атрибутикой, он поразился тому, как за столь краткий срок сыну его удалось достичь такого поразительного результата. Именно тогда, в тот самый день, он, дождавшись, пока гости уйдут, решил, что время, которого он так долго ждал, теперь пришло. И то, что задумал когда-то, он сделает теперь же.

Он подошел к сыну, но не стал его обнимать. Просто положил Алексею руку на плечо, как сделал это тогда, в храме, в день, когда получил милостивейшее разрешение на обустройство семейного склепа Бахрушиных, и сказал:

— Сядем давай-ка, Алеша, сядем и потолкуем, сынок. Есть у меня беседа, какую оттягивал я до нынешней поры. Но нынче скажу тебе, что именно предназначил я в подарок твоей чудесной коллекции. Только прошу тебя, сделай одолжение, не удивляйся, а просто прими это как дар, полученный не от меня. От небес — так нам обоим будет проще.

Алексей присел на расшитый шелком гобеленовый диванчик, недоуменно улыбнулся, поднял на родителя глаза.

— Ты о чем, отец? Сюрприз к открытию? А что ж к концу, не к началу?

Бахрушин опустился рядом, откинул тело на мягкую спинку, забросил за голову руки, обняв ими шею сзади, и пожевал край усов, в сотый раз обдумывая, как правильней повести свой непростой разговор. И начал издалека, не сразу.

— Знаешь, Алексей, мне тогда было столько годков, как тебе теперь, ровно двадцать девять. Я еще поразмыслил третьего дня, что не по случайности, мол, так совместилось. Есть в том знамение господне, определенно водится такое, из-за чего привел он меня к тебе в те же лета, в какие меня привел к его могиле. Привел и указал сделать. Я и сделал. И не дрогнула рука.

— К какой могиле? — не понял Алексей. — О чем указал?

— Забрать. Только до сих пор сомненья одолевают. Так и не убежден я — Господь мне все ж указал на то иль черт рогатый. А то и сатана безрогий. Только я все одно забрал. И маюсь, скажу тебе, по сию пору: то ли грех на мне лежит великий, то ль благо это для людей, несмотря, что не окончательно по-христиански вышло-то оно.

— Да что вышло-то, папа? — Улыбка уже сошла с сынова лица, сменившись выражением удивления. — О чем ты толкуешь, скажи, наконец. А то я уже начинаю тревожиться. Со здоровьем что-то? О какой могиле речь твоя, скажи мне, а?

— О той, из коей взял. И с собой унес. И сейчас имею, до сей поры. — Внезапно поднялся. — Пойдем-ка. — И, не оборачиваясь, направился к боковой лестнице, ведущей в нижнее пространство под большим домом Бахрушиных.

Полуподвалом, куда они спустились, пространство не ограничивалось: еще одна неприметная лесенка, довольно узкая, дублирующая спуск в подвал от двора, также имелась и тоже сбоку от основной лестницы — чтобы, если понадобится вдруг, зайти туда, в самый подвальный низ, не выходя на улицу.

К ней нетвердым шагом отец и двинулся. Обычно уверенный в себе Александр Алексеевич на этот раз спускался в полутьме по шатким ступеням, неуверенно держась за поручень, и раздумывал, не совершает ли он главную в своей жизни ошибку, втягивая сына, любимого и, между прочим, единственного, в то, во что когда-то много лет назад втянул себя самого. Однако закончилась лестница, и вместе с последней ее ступенькой окончились сомнения, надо было решать. И он решил бесповоротно.

Не более чем через минуту они оказались в самом узком месте подвала, в дальней от спуска точке, в полутемном тупичке, заваленном отслужившим свой век и уже непригодным старьем. Начало тупика было перегорожено ободранным шкапом времен еще Елизаветы Петровны, наверное.

— Ну-ка… — Бахрушин приложился к нему плечом, надавил, и тот, издав неприятный скрежет, сдвинулся с места и отошел в сторону. Александр Алексеевич прошел дальше: теперь ничто не мешало ему, оставив шкап у стены, перешагнуть через два старых стула, перебраться через сложенную там же на полу кучу старых каретных рессор, пригнувшись вслед за тем под низко нависающей от пола брусчатой балкой, и добраться до тупиковой стены, после которой продвигаться далее уже было некуда.

— Я им зачитывался, с ребячьих лет еще. Бабушка твоя покойница, Наталья Ивановна, — не оборачиваясь, сказал он Алексею, проделавшему с ним весь этот путь до подвального тупика, — почитать приносила, у подушки клала. Я тогда еще сам мальчик был, недозрелый, в гимназию ходил, лет так мне было с тринадцать, считаю, когда первую книжку его постиг. А остальные после сами уж понеслись, без какой даже остановки… — Отец извлек из кармана увесистый ключ и, вытянув вперед руку с подсвечником, слабым светом горящей свечи осветил пространство перед собой. Квадратная дверца, которую теперь увидал Алексей, размещалась по центру стены, прямо перед ними. — Так вот и говорю, — продолжил Бахрушин, — проглотил все, что успели к той поре выпустить. Глотал и слезы проливал, глотал и потешался, сынок. А после как унималось во мне это все, утихомиривалось, так, помню, снова как ревел. Никому не объяснялся, ни единой душе, даже бабушке твоей. Отживал читанное, терпел в себе и снова вбирал любое слово: дальше, дальше, дальше… Они, видно, во мне по-особому отдавались как-то, за душу цепляли и обратно не просились. Тропку свою с умыслом нащупывали, чтоб сердце волновалось и трепетало во мне больней и счастливей. Как получалось такое, сам не вижу. Но и, правду сказать, то один из них жалился мне, невозможно как, хоть и был не живой — измышленный. А то другому голову сам же я и грезил оторвать за негодяйство, какое об нем писано было. — Александр Алексеевич вставил ключ в замочную скважину, повернул его два раза против часовой стрелки и потянул дверку на себя. Открылась ниша. Отец осветил ее уже изнутри, и Алексей, всмотревшись в глубину пространства, увидел саквояж. Вгляделся получше. Старый кожаный, местами изрядно потертый саквояж на манер медицинского. В таком обычно доктора носят свой инструментарий. Бахрушин старший протянул руку, зацепил ручку и вытащил саквояж наружу. Поставил на пол. И только сейчас младший Бахрушин обнаружил то, что скрывала за собой отворенная дверца. И то, что загораживал собою саквояж. Это был необычной прямоугольной формы, деревянного изготовления ларь. Ларец. Весьма объемистый по форме, и, судя по виду, довольно тяжелый из-за крепкой породы дерева. Задвинутый в самый конец ниши, этот странный ларец стоял, обративши заднюю стенку навстречу ко входу. Отец притянул его ближе к краю ниши и обернулся к сыну лицом.

— А потом был «Нос», когда остальное иссякло.

— Что? — не понял Алексей. — Нос? Какой нос, отец? При чем тут нос?

— Нос коллежского асессора маиора Ковалева, — ответил родитель, — который отделился от него и стал сам по себе. Тогда я, еще подростком, подумал, а отчего голова не может отъединиться от тела и тоже стать самой по себе. Туловище остается, а голова существует в отдельности.

— И что? — Сын никак не мог ухватить суть произносимых отцом слов. — И дальше что, папа?

— А дальше вот. — С этими словами Александр Алексеевич повернул ларец лицевой стороной к ним, и Алексей замер. Через стеклянное оконце, вставленное в лицевую дверку, в тусклом свете свечи он увидел нечто такое, что заставило его вздрогнуть от неожиданности. Из глубины ларца на Алексея Бахрушина темными дырами пустых глазниц уставился череп. Он был жестко закреплен на самодельной подставке, с тем, наверное, чтобы не касаться внутренних поверхностей ларца. На череп был надет венец, металлический, похожий на серебряный. Снизу, на дне ларца лежали локоны иссохших седых длинных волос.

— Дальше я раздобыл то, что мечтал заполучить, начиная с тех самых младых лет. Мечтал как одержимый. Не знаю вот только, Господом или ж бесом. А только получил. Как — дело третье, и пускай это останется со мной. Да это не так существенно — доброму вору, как говорится, все впору. Главное, он сопровождал меня все эти годы, вплоть до нынешнего дня, череп этот, и я все время чувствовал его рядом, всем существом ощущал, головою, животом, кожею. Ну не сам череп, не кость эту, а того, кому он принадлежал. Дух его. Иль душу, не знаю. И руку его… и слово… и взгляд из ниоткуда…

— Так это… — притянув руку к подбородку, пробормотал Алексей.

— Да… — согласился с его догадкой отец. — Николай Васильевич. И плоть его перед тобой. Череп Гоголя, гения русской словесности. Мой талисман. Отныне станет и твой. И будет он самый драгоценный экземпляр в твоей коллекции, сынок. Я ожидал этого дня, и я его дождался. Я желал передать его только в надежные и верные руки, и такие руки сыскались. И я счастлив безмерно, Алеша, что это руки моего сына, Бахрушина-младшего, будущего владетеля крупнейшего собрания русского театрального искусства. Кому как не тебе обладать им отныне и находиться подле него, величайшего изо всех великих словесников наших. И успехи семьи нашей, я сполна уверен, оттого так стоящи и так ладны, что есть у нас такой оберег. И все он зрит, и все обо всех ведает, обо всей жизни нашей, я это знаю наверное. И потому не даст никого из нас в оскорбление. — Приподняв веки, Александр Алексеевич мечтательно повел головой, словно рисуя приятную себе мысленную картину. — Я, сынок, дабы не слукавить, частенько сюда наведываюсь, один, конечно ж. И нет на свете души единой, какая б об этом ведала. Всего — ты и я. Даже матери твоей полслова не сказал об нем, — он кивнул на палисандровый ларец. — Знаешь, мыслить обожаю я подле него, представлять. Случается, приду сюда, прокрадусь к нему ближе и додумываю… Как, к примеру, глядел он на всех остальных людей, как волос свой от пробора на бок закидывал, размышляя, какие мы есть, все прочие, не сродственные ему. Как понюшку табаку в длинный нос свой закладывал, как насмешничал и над собою тоже, чему печалился, мысля об себе и об нас. И как, наверно, изображал в своей голове, в этой вот самой, в гениальной, — он снова указал глазами на череп, — какой из нас городничему его родственным сделается, а какой в трубу вылетит на черте верхом, иль кто бездыханные души торговать станет, уповая на лукавый случай. И кто он, к слову сказать, Акакий Акакиевич этот, из какой материи сработан, отчего маленький мир этот, что наглухо, не имея выхода, замкнулся вокруг него, так бездарен, так бессмыслен и так нелеп? Отчего жил он, подобно тому, как существуют прирученные черепахи, не противясь всякому злу и всяческому униженью?

Алексей, все еще с трудом веря в происходящее, продолжал, однако, неотрывно слушать, о чем говорил ему этот высокий пожилой мужчина с усами и в пенсне, держащий в подрагивающей руке подсвечник с догорающей свечой. Ему почудилось вдруг, что это не он, не Алексей Бахрушин, стоит сейчас в полутемном, заваленном ненужным скарбом подвале их семейного дома на Кожевниках, вглядываясь в коронованный серебряным венком череп с глазницами из темных дыр, будто пронзающих его насквозь невидными жгучими лучами. А стоит на его месте некто иной, чужой ему, непохожий на него человек его же лет и наружности, и просит, нет, настаивает, чтобы он, истинный Алексей, внял теперь отцовскому слову, внял и подчинился. Да только не отец был перед ним сейчас, не тот родной и добрый ему человек — это он с отчаянной обреченностью успел-таки осознать, — а неизвестно кто еще: незнакомый, чужой, властный.

Он вздрогнул и вернулся.

— А там что? — спросил он, указывая рукой на саквояж на полу.

— Там? — Александр Алексеевич махнул рукой, довольно равнодушно. — Там еще один череп, из той же могилы, безвестный. Можно сказать, случайный. Обретался по соседству, так и достался заодно с нашим. Ты его, Алексей, тоже для собранья своего сохрани, может, сгодится по какому случаю. Если, допускаю, Гамлета станешь представлять, к примеру, со всей его атрибутикой. Или же просто для антуражу. Главное не он, главное — вот! — Бахрушин с нескрываемой гордостью указал рукой в сторону палисандрового ларя. — Это есть твое главное наследство, а не капитал и даже не славная фамилия. Просто продолжай делать свое благое дело, Алеша, как ты его делаешь теперь, а дальше он всегда тебе посодействует, и в жизни, и в удаче. Так и запомни мои слова, сынок…

11

Лёвка убежал по своим оружейным делам сразу после того, как юный ботаник с дырявыми коленками, включивший Интернет, вежливо попрощался и покинул квартиру. Была суббота, и Адка вполне могла себе позволить неспешно насладиться в одиночестве неиспробованным качеством новой жизни. Для начала решила отправить письмо самой себе, чтобы убедиться, что почта в порядке, а заодно попытаться настроить голову на новое ремесло. Она написала себе «Привет, милая!», после чего переложила текст в «Отправку сообщений» и нажала «Доставить». Письмо ушло и тут же вернулось уже как полученное. Точнее, пришли два письма. Первым было ее собственное, второе — от неизвестного адресата. На месте имени стояло многоточие.

— Странное дело, — пробормотала Ада в полголоса, — я же никому не давала адреса. Спам, что ли?

Однако нажала на многоточие, и письмо открылось. В разделе «Тема» было обозначено «Участливому вниманию княгини Урусовой А.Ю.» Сам же текст послания, причем — удивительное дело — рукописного, был следующим:

«Глубокоуважаемая Аделина Юрьевна! Сударыня! Княгиня!

Заблаговременно приношу вам извиненья свои за ту оплошность, каковую вполне могу предположить, не угадывая верного к вам обращенья. Прошу вас, только не изумляйтесь и поверьте мне покамест просто на слово, — я недурно знаком с вами, а, справедливей говоря, я вас знаю, хотя и не имел чести и счастливой возможности быть представленным лично. Да и невозможно было бы такое в силу непреодолимых оснований. Однако ж я пишу и всемилостивейше умоляю прочесть мое к вам послание. Милая Ада! Голубушка! (Или же милей для вашего уха будет «Аданька», как называет вас благочестивая Прасковья?)

Я намеренно привожу здесь возможные вариации моего обращенья к вам с тем, чтоб лишний раз подчеркнуть великое почтенье, какое испытываю к вам. Искренне рассчитываю, что со временем определившись с наилучшим из обращений, вы поправите меня…»

— Прикольно! — прыснула Адка. — Что за хрень такая? А написано-то, написано как… Хоть своим тараканам на факультатив тащи, как пример эпистолы из прошлого века. Кто же это дуркует так, интересно? Лёвка, что ли, откуда-то от друзей? Интернетом хвастается? — Она продолжила читать, вернув глаза на экран.

«…И еще надеюсь, что впоследствии сумею отыскать нужные объясненья, чтоб не вызывать вашего неудовольствия…

Итак, вероятно, прежде всего, вы пожелаете узнать, кто я и отчего я вам пишу, верно?»

Не отрывая от экрана глаз, Адка мотнула головой, машинально подтверждая согласие, и продолжила чтение.

«…Я готов объяснить вам это, однако загодя нижайше прошу об одолженье, от которого будет зависеть вся моя дальнейшая судьба. Это мое письмо не есть спам, я заверяю вас. Также заверяю, что сие не розыгрыш супруга вашего, милейшего господина Льва Гуглицкого — прошу снова извинить меня, отчество его мне неизвестно — либо кого-то из друзей и близких вашему дому людей».

— Нет, ну точно Лёвка прикалывается! — засмеялась Аделина. — Больше некому! Только откуда же он текст этот взял? Кто же ему писал, интересно? Кроме меня, закрутить такое больше некому. Ну оч-чень любопытно. И славно-то как, славно…

«…И потому, умоляю, отнеситесь к нему с совершенной серьезностью. Я продолжаю — и ради того, чтобы вы смогли понять, отчего внимание мое теперь приковано именно к вам, а не к кому-то иному, хочу пояснить следующее. Все дело в чугунной ручке из калитки, состоящей частью старинной ограды особняка графа Александра Петровича Толстого и супруги его графини Анны Георгиевны, урожденной княжны Грузинской…»

— Совсем чокнулся, — Адка едва сдержала приступ безудержного смеха, — ну закрутил кино, и как гладко все у него, надо же, про ручку эту даже вспомнил помойную. Зря я разрешила ему привинтить ее, надо было выбросить тогда же, как притащил с помойки. Хотя он пьяный был, кажется, ну да, после дня рождения дело было…

«…Вероятно, вы потребуете ответа, отчего я упоминаю столь несущественную часть вашего домашнего обихода, как дверная ручка, присоединенная нынче к двери вашей супружеской спальни? Отвечу сразу, испросив, однако, вашего терпенья. Так вышло, что в плачевном нынешнем моем положении я могу уповать лишь на вас и на супруга вашего, господина Гуглицкого. Проведя последние годы своей жизни в доме графа и графини Толстых, ни единый раз и не дважды, а, наверно, тысячу раз выходя и возвращаясь обратно в дом милых друзей моих, брался я за ту самую ручку при оградной калитке, о чем и догадался прозорливый супруг ваш, притянув тем самым душу мою к себе и к вашему общему с ним дому. Я решил проникнуть в ваше жилище, сударыня, с тем, чтобы ознакомиться с остальными его обитателями, на которых возлагал некоторые упования, о коих напишу вам позже. Меня, однако, остановил угрожающий выкрик, повергший меня в тревожное недоумение. Резкие восклицания, троекратные, кажется мне теперь, в мой адрес, бесстыдные и оскорбительные по сути своей и затрагивающие честь мою и добродетель, не позволили мне в тот момент поступить в согласии с прежним намереньем, отчего пришлось отложить сие до другого раза.

Выяснив, тем не менее, ваш адрес, я переместился к месту своего постоянного обитания в великой задумчивости. Над решеньем биться мне не пришлось, по сути, оно было принято в тот самый миг, как я повстречался с вашим благородным Львом и вашим добрейшим Черепом. Дальнейшие же сомненья мною отринуты, несмотря на нанесенное мне, как мужчине…»

Раздался звонок, Ада подняла трубку.

— Адуська, лапуль, слушай меня! — Лёва говорил в трубку громко, почти кричал, пытаясь перекричать шум проезжающего транспорта: звонок был явно из уличного телефона-автомата. — Я, кажется, попал, «бэха» не заводится, заглохла с концами, ни туда, ни сюда. Короче, сейчас техничку вызываю, отбуксирую в сервис. Так что, когда буду, сам не в курсе пока, ладно? — Он вел себя довольно странно. Вернее, интонация его была самой обычной и бесхитростной, каким он и сам был по большому счету… ну если не брать разве что ту историю с фруктовой ладьей Фаберже, хрусталь на серебре, оказавшейся фабержатиной не родной, а чьей-то еще, но тех же мастерских. По сути, фуфел, но с бонусом. Клеймо малость отличалось, но купец не въехал, и Лёвка, видя такое, сумел задавить в себе гада порядочности и не стал вклинивать в тему собственное знание предмета, тем более что купец так и не сообразил задать прямой вопрос, все решил сам. Гордый. Ну, Лёвка и позволил себе проявить пассивность, получив на выходе как за родного Фаберже, без купюр. И от Адки не скрыл. А значит, не в зачет…

Так вот, это и было ненормальным. Неизвестно, каким путем заслав на ее почтовый адрес это забавное письмо, Лёвка не мог бы разговаривать так, как он говорил с ней сейчас. Непременно выдал бы себя, хихикнул или прыснул по неосторожности. Врать у него всегда получалось неважно, особенно с ней. А тут… ни намека на шутку. Очень странно, ну просто очень. И главное, когда успел? Выходит, заготовил заранее, еще до установки сети? Да быть такого не может, это про кого угодно история, только не про мужа. В этот момент ей еще не стало страшно — пока длилось ощущение удовольствия и маленького праздника освоения нового для себя пространства, с его разумом, логикой и непривычным удобством для головы и рук. Однако легкий, неопределенной природы холодок внезапно кольнул ее меж лопаток, чуть ниже среднего грудного позвонка. Уколол и тут же сгинул. Воткнув глаза в экран, она стала читать дальше.

«…В тот же день я переместился к вам на Зубовку, как изволите именовать вы место вашего проживанья. И уже обитая подле вас и стараясь не причинить вашим домашним излишнего беспокойства, первым делом решил я обозначить как-то свое присутствие. Каким образом удастся мне, привлекши ваше вниманье, выйти на прямое общение, я, признаться, тогда не ведал. Да и кроме того, не имел пока я надобного инструментария для общения с вами, княгиня. Однако, приложив усилия, изыскал-таки я способ материального воздействия на предметы, что и открыло мне путь к последующим шагам. Каковые я и предпринял, порой изводя вас и близких вам существ — о, как же я знаю это! — своим присутствием в вашем безукоризненно порядочном и восхитительно дружном семействе…»

Внезапно из коридора раздался истеричный лай Черепа. Оскалившись, он стоял перед открытой дверью в спальню, где за письменным столом сидела Ада, однако не решался войти. Просто, дрожа всем телом, лаял в воздух, успевая в промежутках между всплесками лая жалостно скулить.

— Черепок, прекрати сейчас же! — Ада поднялась, подошла к двери и прикрыла ее со своей стороны. Пока шла обратно, в компьютере тренькнуло. Треньк, как объяснил ботаник, означал поступление нового письма. Так и было. Письмо лежало в почте, с тем же многоточием вместо имени отправителя. Ада непроизвольно вздрогнула. Что-то начинало не сходиться. Вроде было все еще смешно, но уже не так, по-другому. Тем более что Лёвка в это время ехал на станцию либо все еще ждал буксира. Она подтянула мышку ближе к себе и, подведя курсор, нажала кнопку. Письмо открылось.

«Сейчас я рядом с вами, княгиня, вы можете говорить, я вас услышу. Я успел переместиться в эту обитель за то короткое время, пока вы пребывали в сомнениях относительно фигуры отправителя. Впрочем, так оно и должно быть. Ответить вам словом я не сумею, нет у природы покамест силы такой, чтоб научила меня в теперешнем моем состоянье извлекать из себя звук. Однако же действием я могу засвидетельствовать свое в эту минуту у вас пребывание. Прошу вас теперь же назвать любое число, какое бы вы хотели услышать от меня для испытания моих слов. Проговорите это число громко и явственно. Я тотчас же отзовусь. Другое мое посланье отошлю вам скоро, надеюсь, не заставлю вас пребывать в ожидании дальше завтрашнего утра. Вместе с тем, полагаю, дать вам время, сударыня, чтобы уложилось в мыслях ваших это новое осознание вещей непривычных для вашего щедрого ума — тех, какие располагаются против видимой части натуральности и естества, однако же — существующих, как вы сможете увериться, и никак не противных тому самому естеству.

Остаюсь в надеждах на будущую вашу ко мне благосклонность, Ваш незваный гость, Н.В. Гоголь, литератор.

P.S. Мой E-mail: dusha@gogol.net

— Душа-гоголь-нет… — пробормотала Ада, неотрывно глядя на сочетание латинских букв, составляющих адрес электронной почты. Теперь уже это было больше, чем обычное, случайно засланное письмо в одну сторону. Интересно только, чей это адрес конкретно — явно, что не Лёвкин на стороне. Да и труда не стоит догадаться, что отправитель просто ловко пользуется провайдером «gogol.net», чтобы добавить интриги в свои написанные необычным слогом розыгрыши, построенные на доскональном знании дел внутри чужой семьи.

Однако, чтобы окончательно уже отбросить всяческую глупость, никак не дававшую Аделине Юрьевне сосредоточиться и вернуться в состояние, привычное для субботнего утра, с его расслабленным лежанием в ванне, неспешным завтраком чуть выше допустимых калорий и медитативным кофепитием на кухне в славном одиночестве… — чтобы ко всему этому приступить, наконец, пока Лёвки нет дома, Адка, отдав должное юмору и филологическим изыскам неведомого автора, тему эту решила закрыть и оставить до возвращения мужа, чтобы вместе потом посмеяться чьей-то дурацкой выходке. Она развернулась к двери на стуле-вертушке, повела затекшей шеей влево-вправо, потянулась корпусом, изогнув спину до хруста в центре позвоночника, и не слишком отчетливо, да и не так громко, как было прошено в письме, ленивым голосом протянула:

— Ну, допустим, чет-ы-ре… И что дальше?

А дальше — случилось. Произошло то, чего Аделина Юрьевна Гуглицкая, урожденная княгиня Урусова, совершенно не ожидала. Ручка, та самая помойная дверная ручка на двери спальни, внезапно опустилась и поднялась. Ровно четыре раза. И все затихло…

Ада оставалась сидеть, где сидела, однако почувствовала вдруг, как сиденье под ней против ее воли начинает делать непроизвольный поворот влево. Или нет, вправо — она даже не смогла сразу сообразить, куда. Как и остального всего не понимала вообще — что, собственно, происходит. Ручка — и она это видела своими глазами — совершила четырехкратное опускание сразу вслед за тем, как она отдала этот дурацкий приказ!

— Стоп… стоп… стоп… — внезапно пробормотала она, обращая эти невольно выдавленные гортанью слова то ли к себе самой, то ли неизвестно к кому, кто, вероятно, находился сейчас рядом. Она тряхнула головой, пытаясь сбросить оцепенение, и тут же, смастерив на лице кривую улыбочку, запустила в воздушное пространство следующее предложение к незваным темным силам:

— Ну, хорошо, а если, скажем, восемь? Слабо́?

Как и в предыдущий раз, в этом случае слабо́ так же не оказалось. Чугунная дверная ручка, очищенная Лёвкой от ржавчины и отдраенная чуть не до блеска, отсчитала ровно восемь последовательных подъемов-опусканий, не нарушив правильности счета и окончательно замерев после восьмого раза.

Аделина молчала. Умолк и Череп, бесшумно уползший к себе на коврик сразу после того, как ручка начала вести себя, не согласуясь с природой вещей. И Гоголя не было слышно. Начиная с самого утра, он еще ни разу не дал о себе знать. Лишь Прасковья вяло погромыхивала на кухне предстоящим завтраком.

Ада продолжала безмолвствовать, тупо уставившись на ручку. Она уже знала — и знание это шло от спины, от самой середины хребта — что с этой минуты жизнь ее больше не будет той, какой была прежде. Что сейчас… вот сейчас… произойдет то, чего происходить не должно, потому что так не бывает, но вне зависимости от ее мнения все равно случится. С ней, с чертовой княгиней Урусовой.

Ее снова кольнуло в позвонок. На этот раз сильней, чем было до этого, — будто середину позвоночника поддели снизу заточенным концом Лёвкиной алебарды и грубо нажали. Однако это не было болью в чистом виде, скорее это прежний холодок, успевший разом перерасти в чувствительный холод, сменился уже на что-то горячее и острое.

Чувство было неясным и тревожным. Резко возникшая у лодыжек мелкая отвратительная дрожь, пройдясь по икрам, начала стремительно перемещаться вверх, цепляя по пути кожу бедер, ладони рук, верх лопаток, шею. Достигнув лица, она задела левую щеку и заставила дважды дернуться правое веко. Ада дважды резко сжала и распустила кулаки. Сделала пару глубоких вдохов-выдохов, встряхнула кистями рук. И задала вопрос виновнику того, что происходило у нее на глазах:

— Вы здесь?

Прямого ответа не последовало. Ответом стало опускание ручки. Сразу же после ее слов. И чего-то подобного она уже ждала. Следующий вопрос был совсем идиотским. Но она задала и его.

— Простите, вы… вы Гоголь, что ли? Николай Васильевич? Я правильно понимаю ситуацию?

Тут же ручка отреагировала подобным образом. Ровно один раз.

Ада почувствовала, как и холод, и горячее принимаются медленно сползать с ее спины, утекая к голеням, от которых и началась неприятная дрожь.

— То есть, дух, разумеется, вы уж простите меня за это предположение. Дух ведь, верно?

Ручка, не отреагировав привычной методой, просто чуть качнулась и вернулась к неподвижному состоянию. Тогда Аделина задала следующий вопрос:

— Скажите, пожалуйста, а вы мне не снитесь, случайно? Быть может, это всего лишь мой странный сон такой? А вы заняли в нем место? Это возможно?

Она и сама уже знала, что это невозможно, потому что в этот момент, деликатно постучав в дверь в спальню, заглянула Прасковья и спросила.

— Аданька, кушать сделала вам с Лёвушкой. Идете иль ждать покамест?

— Лёва еще не вернулся, — ответила она, стараясь побыстрей выпроводить Прасковью. — Я не буду завтракать, его дождусь. Тогда уж мы вместе. Ты иди пока, Прасковья.

Та удивленно огляделась.

— Да? А мне почудилось, вы тут говорите с ним, Аданька. А его и нету? Совсем уж, стало быть, ум мой за разум заехал. Ну ладно тогда, простите дуру старую, пойду я.

Как только она исчезла, Ада плотно прикрыла дверь и повернула запор. Ручка же после этого дернулась дважды. И теперь это Аделину уже не удивило.

— Надо думать, два раза это «нет», правильно? А один раз — «да»? — Эти слова она обратила к духу, не отводя от ручки глаз. Та опустилась и поднялась один раз, подтвердив эту догадку.

Ноги у нее вдруг ослабли, вероятно, сказалось, наконец, дикое напряжение, которое она ощутила лишь теперь. Аделина опустилась на пол, вытянула ноги перед собой, так ей было по-любому легче. По крайней мере, такое положение тела лишало его шанса грохнуться в обморок.

— Тогда вопрос, если можно, — внезапно выдала она ручке. — Ну для того просто, чтобы нам с вами взаимно определиться в намерениях и причинах. Скажите, все же это именно вы, как и пишете об этом в вашем послании, устраивали бесконечные безобразия в нашей квартире, которые не давали нам спокойно жить все эти последние месяцы? Или же вы просто взяли это на себя, будучи в курсе, что они тут имели место? Это ведь важно знать, согласитесь.

Ручка качнулась один раз.

— Ясно. — Ада задумчиво покачала головой. Ей показалось, что не отпускавшая ее до последней минуты тревога несколько отступила, однако все еще держалась на расстоянии, достаточном для неожиданного броска. Но в любом случае, ни холода, ни горячего, ни особенной трясучки в организме больше не ощущалось.

— Ну и для чего вам все это? Я же прекрасно понимаю, что Николай Васильевич Гоголь вряд ли допустил бы такое поведение, оказавшись на вашем месте. Вы же не Гоголь, послушайте, для чего вы все это затеяли с моей семьей? Для семейных нужд у нас собственный классик имеется, там, в гостиной, — она кивнула на стену, общую с Лёвкиным музеем. — Нет, все же кто вы, серьезно, ну скажите честно? Что вы здесь пытаетесь найти?

Ручка хранила неподвижность. В этот момент до Аделины Юрьевны вдруг дошло, что те вопросы, которые она только что в запальчивости накидала этому духу, не предполагают однозначного ответа. Ответы, обозначаемые ручкой, предусматривающие только лишь «да» и «нет», никуда не годились и для общения, требующего внятности при выяснении отношений, явно не подходили. И тогда она решила уточнить ситуацию.

— Я прошу меня простить, я, наверное, несколько увлеклась и полагаю, что неверно сформулировала свои вопросы. Наверное, неправильно будет общаться с вами через эту ручку. Хотя, я понимаю, что она, вероятно, дорога вам, как память о Толстых. Но я все же предлагаю вернуться к переписке. Вы вроде бы обещали написать? Отлично, жду вашего письма. Знаете, мне и правда нужно немного времени, чтобы прийти в себя, а то, согласитесь, столько событий сразу… Мне просто необходимо все это в голове у себя переварить. А заодно убедиться, что я не схожу с ума. Хорошо?

Ручка однократно дернулась и замерла. И, похоже, надолго. Через пару секунд в коридоре дважды жалобно тявкнул Череп и синхронно его короткому лаю из гостиной раздался хорошо знакомый гортанный крик очнувшегося попугая, которого, несмотря на потраченные Гуглицкими усилия, так и не удалось научить соблюдению правил и приличий:

— Ишь-гоголем-ходит-пидор-р, пидор-р, пидор-р!

Этот внезапный выкрик Гоголя, донесшийся из соседнего пространства, так же резко вернул Аделине Юрьевне четкость в мыслях и словно оторвал ее от паркета, с которого она еще так и не успела подняться. Ада вышла в коридор, подхватила рукой замшевую сумку с лямкой через плечо, без которой никогда не выходила из дому, стянула с крючка собачий поводок, прищелкнула карабин к Черепову ошейнику и бросила в сторону кухни, где все еще кухарничала Прасковья:

— Сама с собакой схожу, Прасковья, скоро буду. — И вышла из квартиры.

12

Они перешли Садовое кольцо и двинулись по Пречистенке, держа направление к бульварам. Череп, по обыкновению ведущий себя на прогулке словно пришибленный, на этот раз тянул вперед настойчиво и энергично, проявляя непривычную резвость. Был ясный и сухой день, воздух вокруг переливался мягкими прозрачными струями, и все это в наилучшем виде соответствовало одному из последних летних дней, которые, уже успев утратить к концу сезона продолжительный свет и жгучую середину, все еще умели оставаться долгими и приятно теплыми, будто специально придуманными для легкомысленных удовольствий и симпатичных необременительных дел. Утро, пожалуй, уже закончилось, однако полноценно разгореться день так и не успел, оставалась еще самая малость для того, чтобы восходящий свет, плавно набирая силу, достиг его нижнего края и зажег собою другой, следующий, который, стремительно заполнив город ярким и прозрачным, продержится немногим дольше, но все же успеет ненадолго перекрасить из серого в голубое, розовое и бордовое даже те сокрытые от него облезшие московские переулки, какие извечно привыкли хорониться в тени, будто оберегая себя от прямых солнечных лучей.

Но к тому моменту, как они ступили на пречистинский асфальт, неведомо откуда взявшиеся плотные тучи заволокли небо, полностью спрятав солнце. Рослые пречистенские дома в одну минуту выцвели, лишились красок, сделались серыми. Аделина вертела головой, будто бы пытаясь найти причину такой внезапной метаморфозы, Череп же, не глядя по сторонам, продолжал усердно тянуть вперед, и она, сама себе удивляясь, повиновалась собаке.

Они миновали Померанцев и, оставив слева Левшинский переулок, продолжили движение дальше, по направлению к храму Христа Спасителя. Путь ей был хорошо знаком, изучен и истоптан до малых деталей — неподалеку располагалась гимназия, где она обучала русской словесности мальчиков своих и девочек, которые любили и ждали ее, умненькие, смешные, настырные, в меру нахальные, но при этом ужасно родные.

Но та же внезапная прихоть московской погоды, которая превратила небо из полуденно-летнего в вечернее, ноябрьское, низкое, преобразила до неузнаваемости и город. Пречистенские дома, вжатые прежде один в другой и разделяемые лишь нечастыми переулками, как будто заметно поредели и сделались ниже. Люди, которыми только недавно была заполнена улица, начали уменьшаться числом, оставшиеся прохожие почему-то робко отводили глаза, опускали голову и старались прошмыгнуть мимо, чтобы поскорее исчезнуть в каком-нибудь темном дворе.

«Собака! — догадалась Аделина. — Все дело в шумере. Лысина его, видите ли, никому покоя не дает, наполовину оголенный череп. Что ж, вольному воля…» — Слова эти, сказанные самой себе, к тому же довольно невпопад, особого облегчения не принесли и не избавили Аделину Юрьевну от возрастающего с каждой минутой удивления. Хотя, если трезво смотреть на вещи, столь раннее потемнение вполне объяснимо, бывают же подобные отклонения в делах природных, случаются время от времени, разве не так? Вот и сегодня утром, если вспомнить Гоголя этого с дверной ручкой и мейлом, — куда ж странней история. Лёвка бы, наверное, не стал экспериментировать, стер бы письмо это залетное, и концы в воду. Сеть, она все поглотит бесследно, как и не было ничего такого в помине, одним нажатием пальца. А про Гоголя сказал бы, что типичный фуфел. Образцовый фальшак. Провокация и шантаж. Кидняк и развод на бабки с использованием нажима на больное место адресата — неподражаемый эпистолярный стиль середины девятнадцатого века. И устроен этот цирк ради того, чтобы потом резко сблизиться с ней на почве общей любви к Гоголю, например, какому-нибудь или к кому-то там еще из девятнашки и начать пасти квартиру на предмет Лёвкиного оружейного музея. Как-то так. Только все равно, исходя из сегодняшнего рынка, самая ходовая эпистола в подлиннике никогда не перебьет ценой среднюю стоимость любого нормального предмета старинного быта. Так он, Лёва Гуглицкий, чувствует. А в оценках своих не ошибается он практически никогда…

Неожиданно Череп потянул Аду вправо, это был Зачатьевский переулок. Там они были уже совсем одни. И только теперь, по тому, как кожа ее сделалась гусиной, покрывшись частыми мелкими цыпками, Аделина Юрьевна с удивленьем обнаружила, что на улице сделалось холодно, по летним меркам — почти морозно. С правой стороны остался Зачатьевский монастырь, спереди, объятая каменными берегами, покоилась река Москва.

Они шли к ней и шли, но только никак не могли ее достигнуть. Нежданно-негаданно повалил густой снег, и княгиня на мгновенье встала, пересилив рукой своею движенье песьего хода. Волосы ее совершенно растрепались, платье, легкое, предуготовленное по летнюю пору, скрупулезно отобранное для ней нынче утром из домашнего шкапа покорной Прасковьей, также было в совершеннейшем беспорядке. Кромки низа намокли и прилепились к голым ногам ее. Туфельки на шнурках и резиновом ходу, отвердевшие от мороза, проскальзывали подошвами по мерзлой земле, не позволяя идти дальше туда, куда тянул ее преданный шумер. И все тело ее тряслось и сжималось от сильнейшей стужи, все более и более остывая и требуя отогреву и передышки. Ища укрытия хотя бы части своего тела, княгиня еще крепче прижала к боку замшевую сумку, тоже немало прихваченную морозной стужей и оттого изрядно закаменевшую.

Она огляделась вокруг — решительно все было окончательно неузнаваемым. И снова тогда двинулись они вперед, одолевая снежную преграду. Ландшафт различимо переменился и продолжал менять облик свой по мере того, как удалялись они от монастырских стен. Скоро потянулись пред ними пустынные улицы, глухие и уединенные. Фонари, что изредка попадались по пути, стали редки, а вскоре окончательно пропали из виду. Нигде не было ни души, а только тянулись нескончаемо деревянные заборы, в коих не светилось даже последней лампадки: такое разумелось уже само собой, даже несмотря на замкнутые наглухо ставни черных окон.

Тут блеснул живой огонек, вдалеке, там, где, как увиделось княгине, завершались заборы и распахивалась едва различимая глазом пустая площадь, совершенно внезапная для такой окраины и глухоты. Аделина Юрьевна вздрогнула — это было направленье, единственно то самое, по какому надлежало им пойти. Губительное, быть может, неизвестностью своею, но зато, коли сложится иначе, так оно же и станет избавленьем. Все же путь этот, что выявился для них, вел к людям, какие сумели бы укрыть их от стужи в этой черной пустынной местности, куда в силу неведомой надобности привел ее преданный Череп.

Оба они, будто сговорясь, увеличили свой ход, и вскоре затемненная площадь встала перед ними. Площадь по грудь была завалена неубранным снегом, и только две поперечные дорожки, протоптанные людьми, скрещивались посередке ее, каждая беря начало свое у дальних краев. На одном краю стоял дом, откуда мерцал тусклый свет, какой и был заметен от места их недавнего нахожденья. Свет этот исходил от лестничного фонаря, освещающего вход.

— Боже… — самым непритворным манером удивилась Ада Юрьевна, — а ведь это дом помощника столоначальника. Стало быть, там непременно люди! — Она притянула Черепа к себе и, счастливо улыбаясь, повторила, глядя в песьи глаза: — Люди, слышишь, мой милый, люди!

Однако Череп не стал разделять радость ее, он отвернул морду и внезапно глухо зарычал. В это время дверь дома осторожно приоткрылась, словно выходящий оттуда постеснялся распахнуть ее бодрей, и человек невысокого росточка, в летах, в суконной простеганной шинели с меховым воротником, так же аккуратно, как и вышел, не забывая лишний раз глянуть под ноги, потопал по одной из дорожек, в несомненном намеренье пересечь площадь и удалиться к себе домой. И коль был не его тот дом, из какого он теперь шел, то, наверно, куда-нибудь еще идти по эту запоздалую пору было ему боле некуда. И пока он приближался к центру пустынной площади, то навстречу ему от противоположного конца тропинки двигались сами они, шумерский пес Череп и ведомая им княгиня Урусова. Да и оставалось всего ничего, чтоб пересечься посредине площади этой с человеком в нарядной, с иголочки, шинели на чудесным, до неузнаваемости, образом крашеной кошке, хотя и понизу-то на шелку, не хуже прочих, — да узнать у него, как и где сейчас же получить в этой местности кров, ужин и постель, не дожидаясь другого дня да солнечной, сухой и ясной погоды, какая уж верно станет отвечать этому совершенно не согревающему туловище платью, надетому по недоразумению нынешнего наистраннейшего утра.

К этому времени луна на полностью зачерненном до этого небе уже выгоняла сабельный свой край, и видимость тут же сделалась больше и ясней. И уж заметно стало сразу после этого, как вырастала на губах у маленького того человечка искательная и заодно с этим немного боязливая улыбка, однако делающая лицо его приятней и открытей всякому встречному человеку, пускай и незнакомцу даже. И теперь приветственность, исходившая от лица его и от всего его облика, обращалась как раз к незнакомке этой диковинной, как неземной, в платье не по погоде, и ее благородному сопроводителю вида собачьего или ж рядом с таковым, да только устрашающего обличья из-за облысевшего изрядно черепа и не по-собачьи выдающейся вперед нижней челюсти.

А все оттого, что княгиню, хотя и всецело не похожую на «ее сиятельство», человек этот в шинели заметил мигом раньше, нежели заприметил он сбоку от себя тех двоих с усами, приближающихся в направленье, поперечном к направленности его хода, и какие достигнули его раньше незнакомки.

— А ведь шинель-то моя! — сказал один из них так громозвучно, ухватив человечка в шинели за воротник, что тот присел, насколько получилось у него, и сжался от страха. Ада Юрьевна видела, как исказилось страхом лицо его, как затуманился взгляд и как мелко-мелко стала трястись голова его в шапке. Второй из здоровенных мужиков этих в этот миг поднес ему кулак под нос да проговорил бессовестно и грозно:

— А вот только крикни! — И дал пинка поленом под зад. После этого он же стал сдергивать с него шинельку, покамест первый озирался по сторонам. Этого княгиня перенести не могла совершенно. Гнев ее, поднявшийся от хребта к самому верху, от самого серединного позвонка до кожи на макушке, не дал ей более терпеть несправедливость эту и измывательство над улыбчивым малорослым человеком без шинели. Скорым шагом, каким получилось, вышла она к ним, явившись на глаза, словно черт из коробочки, да произнесла сурово и назидательно:

— Немедля отпустите этого человека и тотчас пойдите прочь! Иначе я освобождаю от привязи мою гиену с ее ядовитою губой, и она вас так покусает, что вы умрете сей же час и более не воскреснете никогда. Итак, я жду.

Первый мужик ухмыльнулся и, попутно соорудив себе угрожающий вид, двинулся навстречу непонятной этой бабе, одетой, считай, в ничего, в пустое исподнее, покрытое лишь холодом и снегом. А только напрасно угрозу свою выстроил он. Ада Юрьевна, недолго думая, отщипнула карабин от Черепова ошейника, и тот, не испросив хозяйкиного благоволения, сам же метнулся в сторону незнакомца. А допрыгнув до него, с ходу вонзился зубами в ногу ему выше икры, где кончался у того сапог и начиналось уже мягкое. Да так впился насмерть, что мужик этот вскричал от нетерпимой боли и повалился на снег. Другой же, что был с поленом, напружинившись телом, со всей силы пнул собаку эту или же гиену каблуком сапога своего, да только не тут-то было. Не выпустил страшный зверь добычи из пасти своей, остался терзать ее, даже не обернувшись глянуть на нового обидчика. Тогда плюнул в снег тот от досады и неожиданности, задрал свое полено над головой да и пошел на княгиню с намереньем опустить его на голову ей. Только Аделина Юрьевна и тут оказалась проворней мужика того. Первой же подскочила к нему и, не дав сработать против себя, успела выдернуть из отвердевшей сумочки баллончик с ядовитым газом, неприятным для глаз любого человека и всей остальной кожи также, и, направив выходное отверстие на мужика, вжала хитроумную кнопочку. Сразу после этого раздался громкий пшик, и струя ядовитой отравы полетела в того, с поленом, в голову ему, в самую личность. И попала прямехонько в цель, в неприятную и злую морду. Тут заорал он, как орет без всякого значенья и резона умалишенный человек, полено то отшвырнул в сторону от себя и стал кружить на месте, как слепой и раненый. А княгиня стояла да насмешливо высказывала им, пока одного из них все еще рвали зубами, а другой кружился волчком, что, мол, предупреждала ведь я вас, отморозки, а вы не послушали. Затем, выждав еще немного, крикнула громко и властно:

— Череп, пусти его сейчас и ко мне ворочайся!

Пес тут же послушался, зубы от мужика отнял и к хозяйке воротился. Сел на снег и ждет дальнейших от ней приказов. А только глаз все равно опасный, следящий. И тогда, уже напоследок происшествия, Аделина Юрьевна произнесла им, пораненным ею же и немало униженным:

— А теперь немедля бегите прочь, иначе оба вы принуждаете меня повторить против вас мое действие. И тогда пощады не будет уже вам, так в снегу и останетесь коченеть оба. Такое доходчиво для вас, злодейские морды?

На том и стало завершенье неприятной встречи. А человечку в шинельке той княгиня способствовала подняться и обратно вернуть на себя свою драгоценность на шелку и неприметно крашеной кошке. А уж как тот рассыпался, как любезничал. Умолял к нему домой пойти скорей от этой неприятной площади, чтоб немедля обогреть все тело, нагое почти, к тому же подвергшееся ужасному замерзанию. Да чаю, чаю погорячей. А комнатку квартирует сам он не чересчур далеко от места этого, хотя и не так чтобы близко.

И уж почти согласилась Аделина Юрьевна на это предложение, и Черепа своего верного уже, нагнувшись, прищепнула к поводку обратно, да только внезапно обнаружили глаза ее, что стена монастырская, знакомая, снова навстречу им упирается, от Зачатьевского монастыря. А дальше уже и Пречистинка светится сама, и колесо серое обратно в небо выбираться начинает, рыжея прям-таки на глазах, переводя окрас переулочных строений обратно из серого и печального в ликующее голубое, нежное розовое и торжественное бордовое. И народ снует туда-сюда, по погоде нормально прикинутый, и дома участились, как будто и не редели они недавно. Тачки разные, от Тольятти до Кореи и выше, сигналят все нетерпеливо, никому неохота в пробке торчать, каждый норовит другого обойти. Все как везде в нормальной жизни. И платье на Аде прекрасно сидит, не так чтобы мини совсем, но и есть похвастать чем — ноги стройные, загорелые, смотрятся офигенно в этом платье, особенно если кроссовки «Рибок» к ним надеть. Классные, все же, кроссовки удобные, Лёвкин подарок. Он в тот день, когда притащил их домой, вещь одну пристроил. Мелочь, сказал, ничего серьезного, но за хорошее бабло ушла. И, в общем, не жалко, сказал, не для нашего с тобой музея, Адусик, обойдемся. И прижал к себе, и щекой потерся об ее щеку. И кроссовки вручил… Вернувшись к себе на Зубовку, первым делом она глянула на часы. Отсутствовала час с небольшим. Обычно прогулка с Черепушкой занимала времени только чтоб пописать, ну и, если надо, на остальное. После этого пес настырно тянул домой, озираясь по сторонам и пугливо прижимая уши.

Зайдя в квартиру, Череп сразу же кинулся к миске, пить. Однако воды в ней не было: тогда он призывно звякнул миской и лег на коврик, ожидая, пока Прасковья отзовется на знакомый звук и принесет водички. Та подоспела без задержки, и пока собака пила, Прасковья разглядела у нее что-то на голове.

— Аданька, — поинтересовалась домработница, — а чегой-то у Черепуши нашего на лыске? Вроде царапнул кто иль задел чем.

Ада нагнулась и, протерев глаза, всмотрелась. Действительно, в том месте, где начиналось левое ухо, вдоль всей линии примыкания его к голове на обезволошенной части собачьего черепа была содрана кожа, образовав неприятный задир. Кровь на задире, правда, уже практически высохла, как и два подтека, ниже и повыше раны.

— Обидел кто его, что ли? — сочувственно качая головой, озадачила хозяйку Прасковья. — Или ж сам об кого задрался, не приметил, может?

Ада, решив не пугать домработницу рассказом о сегодняшнем приключении, пожала плечами:

— Понятия не имею. Нет, на самом деле ничего такого не заметила. Шли себе и шли спокойно. На ту сторону кольца переходили. Потом… — Она подняла глаза в потолок. — Потом пописали и вернулись. Вроде все…

Сказала и пошла к себе. Нужно было что-то делать с этим Гоголем, будь он неладен. Скорей бы Лёвка вернулся — черт бы побрал «бэху» эту его треклятую, достала уже, сил никаких нет.

Отчаянно тянуло в сон. Веки, будто утяжеленные свинцом, тянулись слипнуться и замереть. Отчего это с ней так, разбираться не стала, не было сил, как и не стала сопротивляться она странному желанию провалиться среди бела дня и ненадолго забыться.

Ада прилегла и позволила векам сомкнуться.

13

Благородные дела свои, о которых говорил с отцом в подвале их дома на Кожевниках, Алексей Бахрушин останавливать и не помышлял. Напротив, старания свои умножал год от года, обрастая все большим и большим количеством ценнейших обретений. Все это время главная вещь, та самая, какую передал ему отец, оставалась в том же самом месте, в палисандровом ларце с прозрачным оконцем. Лишь ключ от потайной ниши в стене, загороженной хламом, отныне хранился у него, а не у отца. Положение Алексея, как собирателя, в этой связи было довольно интересным и непростым. Само собой, выставлять череп классика напоказ, как он есть, в числе прочих экспонатов, было совершенно невозможно, иначе возник бы излишний интерес к тому, как реликвия эта могла попасть в руки коллекционера Бахрушина. Оставалось единственное покамест приемлемое решение — хранить, как и прежде хранил, и помнить просто о черепе великого человека. Что он есть и что доступен всякую минуту. Либо ждать изменения времен и тогда уж признаться в неизвестно кем содеянном и открыть для народа драгоценный экспонат.

А дела меценатские тем временем шли и развивались сообразно росту семейных капиталов. К основному зданию больницы, той самой, на Большой Бахрушинской, были пристроены многие другие сооружения. В них разместился родильный приют, а чуть позднее — сиротский дом и дом призрения.

Деятельно процветал театр Корша, через годы ставший МХАТом, на строительство которого Александр Алексеевич выделил земельный участок и вдобавок ассигновал пятьдесят тысяч деньгами, да не от семейного капитала — личных. Создав свою труппу, великий почитатель Гоголя Федор Корш дебютировал «Ревизором», и факт такой, показавшийся отцу Алексея неслучайным, не смог укрыться от его внимания. Оттого и стал театр получать материальную помощь известного мецената и купца.

Было и многое другое. В 1894-м Бахрушины возвели на Болотной площади «дом бесплатных квартир» для нуждающихся вдов с детьми и учащихся девушек. Два года спустя неподалеку добавилось еще два здания. Полмиллиона тогда же ушло на пожертвования для беспризорных детей — колонию в Тихвинском городском имении в Москве. В 1901-м на выделенные семьей сто пятьдесят тысяч рублей в Сокольничьей роще был выстроен городской сиротский приют.

И в последующие годы деятельность благотворителей не прерывалась. Учреждались стипендии учебным заведениям, в том числе Московскому университету, Московской духовной Академии с семинарией, Академии коммерческих наук, гимназиям.

На склоне лет Александр Алексеевич Бахрушин своими средствами поддерживал даже работы по созданию отечественного воздушного флота, ассигновал средства на различные медицинские эксперименты. За благотворительность свою получил он чин действительного статского советника, и Москва навсегда осталась благодарна ему и его братьям за великий вклад в процветание города.

Умер он 1916-м, незадолго до Февральской революции, предвестием которой, однако, уже был пропитан сам воздух российской земли, когда оставалось всего немного до совсем уже другой России, в которой места ему не нашлось бы никогда. Умирая от крупозного воспаления легких в возрасте 92 лет, он был спокоен и счастлив. Господь таки, не кто-то еще, подарил ему столько лет жизни и процветания, и то, что совершил он когда-то, в далеком 1852 году на кладбище Свято-Данилова монастыря, подвергнув себя великому искушению, преступив неписаный закон православного христианина, перестало незадолго до смерти изжигать его сердце и душу сомнениями. К тому же талисман хранился в самых надежных руках, какие только можно придумать.

Да только не в надежности хранения дело. Теперь уже, предчувствуя скорую кончину, старик Бахрушин стал думать иначе. Порассудив напоследок, окончательно уверился, что пришло время предпринять обратный шаг — череп великого человека требует упокоения в земле, миссию свою для семьи он выполнил, фамилия Бахрушиных навсегда останется в памяти людской. Музей, собранный сыном, также останется навечно, как бы и куда не пошла история. Больницы, что они возвели, дома для убогих и нищих, церкви, построенные на их средства, никуда не денутся, а только будут со временем прирастать паствой… Поэтому всего лишь за день до своей смерти, которую он безошибочно предчувствовал, Александр Алексеевич сообщил последнее желание сыну, любимому наследнику и продолжателю всего фамильного дела. И сын ему пообещал…

В ранние свои собирательские годы, начиная с первой выставки, Алексей все больше и больше сближался с театральным миром, всеми правдами и неправдами добывал разные любопытные предметы, пополнявшие его удивительную коллекцию: программы спектаклей, юбилейные адреса, фотографии с автографами, тетрадки с текстами ролей, балетные туфельки, перчатки актрис. Театральная Москва обожала нового, необычайно щедрого ценителя сценического искусства.

Однако были и другие: те смотрели на это как на блажь богатея-самодура. Подтрунивали, издевались. Кто-то предлагал купить пуговицу от брюк Мочалова, кто-то сапоги Щепкина.

Однако внимания на них Алексей не обращал. А что до Щепкина, так он и так уже имел больше, чем сапоги его. Череп его, великого артиста, законно принятый от наследников, в силу завещания самого актера отделенный от скелета.

Да и не до сапог было — внезапно стало тесно. Собранные вещи уже не умещались в доме. И тогда Алексей Александрович выстроил для себя новый особняк, в 1896-м, по проекту Гиппиуса, в Замоскворечье. Еще при закладке предусмотрел три большие полуподвальные комнаты, для размещения коллекции. Однако стройка закончилась, а комнаты эти уже к моменту завершения были заполнены всевозможными вещами, и дело дошло уже до жилого верха, постепенно превращавшегося в музей.

Вслед за этим начали сворачиваться хозяйственные помещения, за ними последовали детские апартаменты, коридор, буфетная и, наконец, конюшня и каретный сарай.

А сбор, тем не менее, все продолжался и продолжался, не останавливаясь ни на один день. Причем уже не довольствовался Бахрушин тем, что предлагали ему разные торговцы и другие собиратели раритетов. Искренне полагал, что коллекционировать только через антикваров, не выискивая самому, не интересуясь глубоко, есть занятие пустое, неоправданное, и что уж если и собирать старину, то только при условии серьезнейшего личного интереса.

В поисках экспонатов Алексею Александровичу не раз довелось совершать длительные путешествия по России, из которых привозил он не только театральные раритеты. Доставались ему и произведения народного искусства, и всякая мебель, и старинные русские костюмы. Бывая за границей, неустанно обходил он антикварную торговлю, привозил личные вещи театральных знаменитостей, коллекцию масок итальянского театра комедии; многие редкие экземпляры отыскивались и среди музыкальных инструментов.

Попутно поискам своим не гнушался принимать дары и таких же, как сам, ценителей театра. Притоку этому способствовали в немалой степени и «Бахрушинские субботы», где собирались известные актеры, режиссеры, прочие знаменитости. Южин, Ермолова, Шаляпин, Собинов, Станиславский, Немирович-Данченко — со временем все они стали завсегдатаями дома на Лужнецкой улице.

Создав раздельно с прочими экспонатами литературный раздел, Бахрушин-младший собрал к тому же редкие издания пьес Сумарокова, Пушкина, Грибоедова, Островского. Ну и, конечно же, Николая Васильевича, Гоголя. В подразделе рукописей стали числиться письма, записные книжки, дневники, сочинения по истории театра, театральные альманахи, журналы, сборники.

И вновь: Сумароков, Писемский, Помяловский, многие другие — свыше тысячи наименований. И там же, но снова отдельным значением — Николай Васильевич, чей драгоценный ему череп переехал в новое место обитания вместе с владельцем.

В драматическом разделе хранились декорации, афиши, программы, портреты и скульптурные изображения актеров и драматургов, предметы театрального быта. Среди произведений декораторов были и работы крупнейших театральных художников: Константина Коровина, Александра Головина. Там же находилась портретная галерея: рисунки, гравюры, литографии, живописные и скульптурные произведения, большая коллекция фотографий. Театральный быт был представлен предметами, сопутствующими завзятым театралам, как например, уникальной коллекцией зрительских трубочек и театральных биноклей. Музыкальный отдел состоял из инструментов разных времен и народов: здесь соседствовали славянские гусли, румынская кобза, европейская мандолина, китайская флейта, африканские трубы. Со временем собрание его приобрело широчайшую известность. К Бахрушину стали обращаться ученые, историки театра, издатели, режиссеры.

В 1897-м Алексея Александровича избрали в совет Российского театрального общества, где он вскоре возглавил Московское театральное бюро. Тогда же, в 1897 году, он выставил свою кандидатуру в городскую Думу и стал ее гласным с 1901 по 1906 год. И, несмотря на короткую народную смуту, случившуюся в 1905 году, ничто не предвещало в эти счастливые для него и остальных Бахрушиных годы процветания семьи и дела, какому отдавался он без остатка, зловещих перемен, до которых России оставалось не так уж много времени.

14

Декабрьский мятеж 1905 года отшумел в Москве пресненскими баррикадами, не задев ни дома Алексея Александровича, ни коллекции его, ни жизни или же здоровья, ни чести — в отличие от богатейшего Саввы Морозова, тоже известного мецената, или же Николая Шмидта, крупного фабриканта. Те, как выяснилось потом из найденной переписки, оказались замешанными в восстании самым непосредственным образом.

Бои и стычки, имевшие место в Москве в ходе революционных событий, основным полем для действий избрали другие московские географии, весьма отдаленные от Лужнецкой улицы. Да и продлились, в общем, недолго. Шесть рот лейб-гвардии Семеновского полка под командованием полковника и восемнадцати офицеров при поддержке драгунов и казаков быстро очистили мятежные районы при помощи артиллерии и многочисленных арестов.

Именно в те дни в мятежной Москве объявился Яновский, внучатый племянник Николая Васильевича Гоголя, лейтенант военно-морского флота, мало кому известный как родственник классика. Трудно сказать, что именно привело его в революционную Москву. По одним слухам, был он непосредственным участником событий, хотя доподлинно не скажет никто, на чьей стороне выступал. По другим — в силу личных неприятностей на любовном фронте и неудач по службе просто искал уединения в столице, пытаясь обрести для себя новое занятие после прекращения службы на флоте. Зато, как было известно от нескольких близких ему людей, характер его отличался заносчивостью и несдержанностью на слово, а порою и откровенной грубостью. И родство свое, мало кем признаваемое, поскольку вторую, знаменитую, часть фамилии не носил, подтвердить лейтенант желал многажды, используя всякий случай и оборот событий. Те немногочисленные знакомые, которые так или иначе пересекались с ним в течение четырех неполных лет, пока он, время от времени наезжая в Москву, продолжал дослуживать срок на флоте, говорили после, что лейтенант не раз изъяснялся на тему приверженности своей и беспримерной любви к деду, хотя и не родному, если смотреть прямую линию. При этом неоднократно он же выражал намеренье собрать средства, чтобы возвести ему памятник, достойный великого русского писателя. По отношению к завещанию великого родственника своего, просившего памятников ему не устанавливать, выражал недоверье и этого ни от кого не скрывал.

* * *

Четыре года спустя, после очередной скандальной истории, связанной то ли с командиром его, то ли с дамой этого командира, Яновский вновь очутился в Москве. Но только на этот раз приезд его преследовал не отвлеченную, а всецело конкретную цель — использовать столетний юбилей прославленного дедушки-писателя Николая Гоголя, для собрания средств, тех самых, какие необходимы памятнику. Полновесному, а не такому, что наспех смастерили когда-то из бронзового креста, «Голгофой» прозванного, да куска морского гранита у подножья его, что сын аксаковский Константин из Крыма приволок, хотя и надпись памятную выработал на куске том, жизнеутверждающую, евангелическую: «Ей, гряди, Господе Иисусе!».

Первое же появление на кладбище Донского монастыря стало его последним визитом к могиле именитого родственника.

«Решетку чугунную, сызнова отлитую, новую, какую распорядились, чтоб поставить к могилке этой, прежнюю переменив, мы, братья Аверьян и Кондратий, обои отчеством Пафнутьевичи, пустили в работу задолго перед апрелем еще, чтоб успеть к юбилейному дню. Сказали, чуть не сам архимандрит, Его Высокопреподобие, на юбилей тот присутствовать прибудут, саркофаг этот самый благословлять станут. Ясное дело, сочинитель, по всей России знаменитейший, на месте этом лежит. Гоголь, одно слово. Узор литой, по решетке кругом пущенный, сказали тоже, ценность немалую имеет, так чтоб поосторожней с нею, все на совесть делать и крепить, как насмерть. Саркофаг-то уж после нас городить станут, говорят, готовый он, поджидает уже; ваятель, еще сказали нам, Андреев по фамилии, сработал. Как докончим, так они приступят, сами уже, своими людьми будут крепить. А нам сроку дали три дни. Ну мы, не будь дураки, и приступили сразу ж.

А тут он явился, на другой день, как вывернули мы старую оградку и тут же рядом слаживали покамест. А что, говорит, могильщики, народ-то придет сюда, кто побогаче, к празднику рожденья? Мол, не в курсе вопроса мы иль как. Говорит, слыхал, сбирать станут на памятник Гоголю этому, иль больше слухи об том? Народная-то подписка, изрекает, десятка с три, наверно, годков сполнилось как идет, а последствие где? Будет теперь что иль не будет: кто ему ответит, мол, на такое? И глядит коршуном, остро так.

Сам-то в форме был морской, офицерской, с кортиком при ней, все по чину. И сурьезный. Глаз у него такой, что будто не ртом, а взором своим тебя вопросы эти спрашивает. И нет душевности в этом взоре его, а больше суровости и обиды на бог знает кого, хоть и молчит сам про это. А только видно.

Ну а мы что, Аверьян с Кондратием, мы как есть, не скрытничаем, нам не к чему. Отвечаем, что, мол, готовят покласть его сюда, саркофаг этот, сразу ж опосля труда нашего. А он совсем уж вид злобный приготовил тогда да объясняется:

— А-а, саркофагом обойтись решили, значит, на памятник у них, стало быть, не хватает!

И за кортикову рукоять свою берется. И дышит через ноздри, с шумом, как конь долго без кобылы. И честно скажем, неприятно стало нам от такого человека. И дело нашенское стоит, и чего зря пустое толковать с человеком этим постороннним. Мы тогда и сообщаем ему, Кондратий и Аверьян:

— А вы не переживайте так за это, господин офицер, ваше благородие. Сказывали, сам Гоголь этот, юбилейщик, не возжелал над собою никакого памятника никогда. Он уж заране, наверно, знал, когда живой еще ходил, что безголовый останется. Так оно и вышло по его, как он того хотел. Чего ж теперь супротив воли-то покойного итти?

Тут глаза у него совсем как каменные стали. Он аж задрожал от такого и осведомляется у нас:

— Это вы какого рожна, могильщики, говорите мне слова эти? Знаете вы, кто я есть? Откуда вы взяли его, бред этот глупый ваш?

А вот тогда мы, Кондратий с Аверьяном, считай, оскорбились, не меньше.

— Откуда взяли, ваше благородие? — спрашиваем его. — А оттуда и взяли, что с первых рук с самых что ни на есть. Видал отец наш самолично, Пафнутий. Он всю жисть тута сторожем при кладбище состоял, до самого конца свого сторожил. А нам уж неза́долго до смерти поведал. Оттуда и взяли!

И работать стали, оградку старую долаживать, одну на одну. Долаживаем и молчим, как нету его тут. И смотрим, поменялся он, сразу ж. Головой покачал своею да говорит нам. А вид-то уж мирный его, другой.

— Вот что, братцы, коль уж вы и вправду один другому братцы. Передайте-ка мне сейчас поподробней, чего именно ваш родитель такого рассказал, что вы так его поняли. Ну, что голова отсутствует у покойника.

И кивает башкой на могилку. И сразу ж вдогонку кладет нам целковый. И тоже глазами на него приглашает. Что, мол, ваш он теперь. Ну, раз наш, то мы, Аверьян с Кондратием, целковый этот подбираем, офицеру самому кивок благодарственный производим и уразумеваем оба, что дело-то принимает вовсе не тот оборот, что до этого. Отчего не рассказать, раз его благородие щедрость такую выказывает к нам и расположенье. Ну и сообщаем ему все, как есть, как запомнилось от родителя покойного. А рассказывал он, родитель наш, хоть и старый уж был как материн сундук, все что упомнил. А мы внимали вполуха, да все одно не верилось такому, об чем вещал он. Только офицеру морскому так же все пе́редали, как в голове осталось. Да и выпимши малость были мы, Кондратий и Аверьян, не свежим рассудком вникали. Теперь пускай сам он, благородие его, хоть верит, хоть наоборот. Мы с ним в расчете по любому станем. И говорим:

— Рыли они яму тогда агромадную, эту вот, под склеп. Демьян и Хома, монахи местные, монастырские. Он и пришел. Высокий, усатый, с стеклами на глазах, а по летам вроде б не молодой был, а только и не старый, в промежутке самом. А после ушел, с саквояжиком. Отец наш мимо сторожил тогда, неподалеку. А этот, солидный, в бобре до низу, у могилы с ними толковал об чем-то. А пока сани-то его поджидали, отец наш, Пафнутий, до них и добрел от делать нечего. Табачком разжиться охоту возымел, рот себе занять. Да и осмелился, испросил возничего. А сани справные, вида пышного, богатого. Тот не отказал. Ну разговорились они.

«Кого завез?» — наш-то интересуется. Тот хмыкает да отзывается в ответ «Кого-кого! Да купца богатого доставил», — говорит. Бахвалится, будто сам богатей какой. «А ему чего здесь? — наш-то удивляется. — Какого рожна, погребли ж вчерась уже энтого знаменитого, какой с носом был». Ну тот отмахнулся да и говорит, что, мол, все они такие, Ватрушкины…» — Иль Вахрушкины, не упомним теперь, как родитель наш упокойный окрестил его. Мож, Вахрушиными, а мож, еще как… — А только Вахрушины эти, купцы именитые, всякому делу наипервейше спешат себя оказать. И тут, видать, желают посодействовать, похоронам этим, тревожатся, чтоб все по-христиански вышло и после похорон самих, и богато вышло на могиле видом своим, со всем почетом к усопшему, потому как покойник энтот чуть не Его Высокопревосходительством был для народу, навроде генерала огромного по знаменитости своей, и всяк от мала по велика знал его и почитал как себе родного» — это он так договорил про свово и про энтого. Ну покурили они табаку с извозчиком тем, так отец наш и пошел от него, дальше сторожить.

— Бахру-ушины, значит… — высказал, послухав нас, офицер этот щедрый, с кортиком наперевес, и задумливо так голосом протянул. — Они, они-и… больше некому… — и к нам опять: — Ну-у, допустим. Только при чем голова-то здесь? Откуда ж про голову-то взял родитель ваш? Саквояж увидал, так и что? Мало ль саквояжей разных на белом свете?

— А то! — отвечаем мы, Аверьян с Кондратием. — А то, что после упились обои до чертей в селезенке и по пьяному делу испужались, чего сами натворили. А только натворили-то за агромадные деньги, что купец тот дал. И пока деньжата те не пропили до самой копейки поносной, так и плакались обои родителю нашему. И наливали, как себе. И молились без укороту, то ль за упокой Гоголя самого, то ль грех свой замаливали за деянье свое неправославное. А под самый конец допились совсем и повинились ему про голову. Сказали, сами ж и попилили ее, и топором сами ж отрубали по живому. То бишь, не по живому, по мертвому уже. Но свежему еще, позавчерашнему, третьего дня. Вот это самое от родителя осталось нам, — толкуем ему. — Больше ничего не оставил он на наследье, окромя небывальщины этой вот.

— Небывальщины, говорите? — Его благородие, офицерик этот, как подскочит вдруг на месте, ну прям-таки умалишенный стал в один миг, и снова к нам: — Небывальщины, говорите?! — И тут развернулся и побег по дорожке на выход. И больше мы его не видали, ни с кортиком, ни без кортика. А рупь его целковый тем же днем пустили по надобности. Не хуже Демьяна того с тем Хомой. Такое дело…»

15

Дальнейшие вычисления не составили для Яновского особого труда. Тот факт, в который он уверовал сразу же, как только два эти могильщика-полудурка начали свой сбивчивый рассказ, требовал лишь одного — выявления того из Бахрушиных, какой дважды посетил могилу Гоголя: за день до и на другой день после похорон. Из старшего поколения годами своими под такую версию подпадал, оставаясь единственно в живых, лишь средний брат из всей меценатской фамилии — Александр Алексеевич. Да и тому, как удалось Яновскому быстро и без лишнего усилия выяснить, было уже под девяносто. Остальные члены семьи прошлого поколения покоились под храмом Бахрушинской больницы, в семейном склепе. Впрочем, этого знать Яновскому было необязательно, ему надобно было определиться с живыми. Тщательно прогнав в голове следствия и причины, изыскания свои он решил начать не со старика, а с единственного сына его. С крупного московского собирателя древностей, владельца театрально-литературного музея, Алексея Александровича Бахрушина. А там как повезет — главное, ввязаться в авантюру, найдя верный способ воздействия на незаконного обладателя черепа его двоюродного деда. Если это он, конечно же. А после череп сей отнять и захоронить по-христиански. Тогда, глядишь, и на памятник деньги сами придут, спустя время, да и на жизнь, не исключено, останется от них часть.

Ну допустим, приду, поинтересуюсь. А коли скажет, знать ничего не знаю, сударь, и пойдите вон из моего дома? Такое тоже вполне в мыслях его допускалось, однако страсть, горящая в самой середке истомленной несчастиями груди, вкупе с преследующими многолетними неудачами в делах, какие начинал да только ни одно из которых не завершил счастливо, не давали ему отказаться от своих намерений. Было уж все равно: иль так выйдет все, как задумал, или же ничего для жизни боле не останется, кроме как пустить себе пулю в лоб, проставив завершающую точку в делах своих.

В то же время что-то изнутри теребило его всяко и убеждало, что стоит он на верном пути. Пускай и без ясной перспективы, если отвлечься от одержимости идеей этой и хорошенько взвесить все дальнейшее. Даже добудет он его, даже возьмет в руки, приблизит к глазам своим, положит руку на его холодный лоб — что потом? С чего начинать другую жизнь свою, с какого шага?

Терзаемый этими размышлениями, весь следующий день Яновский провел подле особняка Бахрушина на Лужнецкой улице, стараясь не притягивать к себе лишнего внимания, в ожидании появления купца Алексея Александровича. Несмотря на прохладную погоду, прохаживался мимо с видом праздношатающегося франта, отходил в дальний конец, не отпуская взглядом подходы и выходы из особняка, ждал верного момента. Следовало непременно убедиться в том, что хозяин — в особняке и что — один. На крайний случай, допускались женщины и дети. Гости же, как и мужская прислуга, были уже для плана его лишними, невольно или же любым встречным действием могли чувствительно помешать делу.

По характеру своему Яновский был заносчив и задирист, однако в то же время считался человеком отчаянно бесстрашным и мужественным. Такое сочетание в нем дурного и высокого нередко приводило к скверным конфликтам в офицерской среде. Случавшиеся раздоры, связанные с его именем, касались преимущественно отношений с женским полом, но бывало, что возникали и иные обстоятельства, где Яновскому приходилось отстаивать и защищать честь офицерского мундира. При этом не лишен был он подлинной офицерской доблести, что не раз и не два было доказано им в жизни и в бою. И лишь благодаря последнему качеству, хотя и с немалым трудом, все же удавалось ему оставаться пока при военной службе. Однако знал, что предстоящий поход, по многим причинам, вполне может сделаться в его офицерской карьере последним. Это знание и подталкивало дополнительно, тянуло к новым событиям, могущим, как ему казалось, многое в жизни его изменить. Только кроме черепа этого, на который натолкнул его слепой случай, зацепиться жизнью покамест было не за что. И оттого решенью своему он радовался и последствий не опасался. Боялся лишь разочарования. Но это могло быть лишь впереди. А пока он продолжал флотировать вдоль Лужнецкой улицы, стараясь по возможности оставаться неприметным.

Шанса своего Яновский дождался уже на другой день, когда, засекши перед обедом убытие мужской челяди по всяческим хозяйственным нуждам, прикинул, что теперь в доме посторонних быть не должно. Сам же хозяин только подъехал к особняку на развалистых пышных санях. По предположению лейтенанта в доме оставался лишь пожилой привратник-камергер при входе, ну а дети и жена, коль такие имелись, помехой в его деле не виделись.

В своих предположениях он оказался более чем прав. Жена Алексея Александровича Вера Васильевна Бахрушина, урожденная Носова, верная помощница супруга своего во всех делах и мать его детей, и на самом деле в те дни отсутствовала в городе, как и их дети, увезенные ею в Зарайск. Там, на родине предков, семья еще в семидесятые годы прошлого века выстроила церковь, богадельню, училище. Теперь же в обозримое время предстояло еще строительство больницы, родильного дома и амбулатории.

И это обстоятельство также счастливым образом работало на задачу, хотя о нем Яновский пока не знал. Тем не менее все и так уже складывалось удачно, было и предвкушение того, что старания его не останутся бесплотными. Так и вышло. Правда только по одному лишь его разумению.

Прогулочным шагом направился он к парадному подъезду особняка. Пронзительный ветер первых мартовских дней забирался к нему под воротник, овевая шею под тонким кашне. Он же слезил лейтенанту глаза, словно желая этими невольными слезами предпринять слабую попытку избавления его от безрассудства, какое бравый морской офицер задумал осуществить. Только офицер ничего уж не хотел в деле своем менять. Он позвонил в парадный звонок и решительно стал ждать, пока ему отворят дверь.

Открыл старик, привратник. Яновский мысленно усмехнулся. Первый шаг был выигран без борьбы.

— К кому, сударь? — вежливо поинтересовался привратник, чуть склонившись.

— К господину Бахрушину, — совершенно спокойным голосом ответил Яновский, ничуть не потеряв хладнокровия, — по чрезвычайному делу.

— Как прикажете доложить?

— Скажите, Яновский, литератор и публицист, пишу о театре, имею к Алексею Александровичу предложение, от которого он навряд ли откажется.

— Сию минуту, сударь. — Старик пригласил его зайти в переднюю и немного обождать. И пока тот отряхивал с себя снег, привратник успел вернуться обратно. Принял пальто, шапку, скинул себе на руку кашне, устроил все на вешалку. Однако визитер стянул кашне обратно и обернул им шею.

— Я провожу, с вашего позволенья. — Старик рукой пригласил его следовать за ним. — Хотя, должен вам заметить, господин Яновский, что Алексей Александрович не любят неожиданных визитов, они предпочитают заблаговременность.

Последним, произнесенным стариком словам Яновский внимания не уделил, пропустил мимо ушей. В замысле его этап этот уже числился пройденным. Привратник вел его к кабинету Бахрушина, располагавшемуся в левом крыле просторного здания, содержавшего в себе жилую часть, и бо́льшую долю музейного пространства. Миновав вестибюль, они шли через вереницу залов, и, идя за стариком, офицер как бы ненароком бросал взгляды налево и направо, ища опасности от уходящих в сторону от главной залы комнат и пространств. Однако тишина, стоящая вокруг, ничем не нарушалась, кроме гулкого эха его каблуков, ударявших по навощенному паркету.

Яновский одернул сюртук — он был в штатском — они подошли к дверям кабинета. Старик распахнул обе створки, поклонился в направлении письменного стола и доложил:

— К вам, Алексей Александрович. Господин Яновский.

Посетитель зашел, и за ним тут же бесшумно прикрылась дверь. Бахрушин, чуть приподнявшись с обитого шелком ампирного стула с подлокотниками, произвел вежливый жест рукой, приглашая присесть в гостевое кресло, стоящее перед письменным столом. Сам же остался на месте: ухоженная остроконечная бородка, безукоризненно сидящий черный пиджак поверх белой рубашки с твердейшим крахмальным воротником, мушкетерские усы, чуть франтоватые, с подвитыми вверх кончиками. Пенсне, аккуратно зачесанные к затылку волосы, внимательный взгляд.

— Чем могу быть полезен вам, господин Яновский? — Он задал вопрос гостю и улыбнулся. Улыбка у него была приятной и открытой, без свойственной богатеям неискренности — гость сразу понял такое про этого Бахрушина. Тот же решил уточнить визит незнакомого журналиста другим еще вопросом: — Пишете, кстати говоря, для чьего издания?

«Жалко будет его убивать… — подумал в этот же момент гость, — сразу видно, человек славный. А только ведь придется, если что. Другого способа нет. Никому из нас».

А на словах ответил, также соорудив на лице открытую улыбку на манер хозяйской:

— Я, если позволите, сразу уж к делу перейду, господин Бахрушин.

— Разумеется. — Тот снова улыбнулся, однако успел, не укрыв этого от гостя, мимоходом бросить взгляд на напольные часы. Они как раз дважды пробили. Гость, не снимая с лица улыбки, кивнул в угол кабинета, откуда донесся бой часов.

— Слыхали, Алексей Александрович? Словно сама судьба привечает нас в нашем с вами общем деле.

— В каком таком деле, позвольте полюбопытствовать? — удивился Бахрушин. — О чем это вы, любезный?

Яновский снял с себя улыбку и произнес, медленно выговаривая слова:

— Это вы послушайте меня, любезный. Я теперь же скажу вам то, что обязан сказать, а вы уж после сами станете решать, слушать вам еще или же сразу умереть.

С этим словами он запустил руку в прореху сюртука и сразу вытянул обратно, но только уже с револьвером. И положил его перед собой на стол.

Бахрушин не дернулся, как того ожидал Яновский. Он просто помолчал несколько длинных секунд, после чего протер пенсне мягкой фланелью и негромко отреагировал:

— Хорошо, говорите, я вас слушаю, господин Яновский. Если только вы на самом деле тот, кем назвались.

Лейтенант молча кивнул.

— Тем самым, кто я есть, тем и назвался. Яновский моя фамилия. Была, есть и будет всегда. В отличие от фамилии моего деда. Она, правда, несколько отличается от моей, но звучит похоже — Гоголь-Яновский. Надеюсь вам, как коллекционеру, она известна?

Алексей Александрович задумчиво помолчал. Нужно было прикинуть, в каком из возможных направлений может развернуться теперь ход дальнейшей беседы. Не страх, разумеется, нет — достоинство и приличия не позволяли ему тотчас же подняться и указать незнакомцу на дверь. Да и не только в этом было дело, как он уже успел понять. Незнакомец этот вел себя так, словно заранее явился в его в дом хозяином положения, и это обстоятельство не укрылось от глаз Бахрушина. Настоящее означало, что если тот не просто представляет собой вульгарного грабителя, то в ином случае он знает нечто, что может поставить, его, хозяина этого дома, в зависимость от этого знания. И тогда, вероятно, на самом деле может обнаружиться повод для опасений. В любом случае следовало быть настороже.

В верхнем ящике его письменного стола лежал пистолет с рукояткой слоновой кости и серебряной монограммой, подарок покойного старшего брата, Петра. И был заряжен — это он помнил, хотя пользовался им в последний раз, лишь когда получил в руки, за год до смерти Петра, в 1894-м. Они целили тогда по воробьям, у себя в Тихвинском городском имении, к тому времени еще не перешедшем в дар под приют для бездомный детей. Петя все больше попадал, он же, Алексей, главным образом мазал. Верней, совсем не попадал никогда. А Петя смеялся по-доброму и учил его целить, так, чтоб не дрожала его рука. Руки и теперь не дрожали, а вот только искусством прицеливания он так и не овладел. А даже если бы это было и не так, а наоборот, пистолет этот все одно применять бы он не стал ни в каком случае, ни по какому человеку, пускай даже заведомому негодяю, какой теперь сидел перед ним.

— Хотите сказать, что вы являетесь внуком Николая Васильевича Гоголя? — спокойным голосом произнес Бахрушин.

— Именно так, — кивнул посетитель и любовно погладил ствол револьвера, — или же почти так. Внучатый племянник, это и хочу сказать. И уже сказал.

Разговор их в таком случае, как успел понять Бахрушин, теперь мог вестись лишь в единственно возможном направлении, и он знал, в каком именно. Только все равно сразу же мысленно откинул его от себя из-за полной невозможности подобного в принципе. Однако он ошибался.

— И чего же вы желаете в этом случае, господин Яновский? Предложить мне приобрести что-то из наследия вашего великого родственника?

Последним высказыванием, намекнув издали на неопределенного свойства денежный интерес, он решил дать сидящему напротив него визитеру шанс, поскольку тому было еще не слишком поздно переиграть причину своего визита, какой бы зловещий характер она ни носила.

Однако тот лишь усмехнулся в ответ и переложил револьвер обратно в руку.

— Наследие, говорите? Да уж нет, скорей это просто наследство, в чистом виде. Хотя и рядом слова эти располагаются. И не я вам, а вы мне его вернете, уважаемый. Надеюсь, я достаточно ясно высказываюсь?

— Нет, — пожал плечами Алексей Александрович, — вовсе даже не ясно. Искренне не понимаю, о чем речь. Если вы об одном имеющемся у меня в музее редком издании «Ревизора», прижизненном, в уникальном количестве экземпляров изданном, или же если о части рукописных дневников его, также числящихся в литературном разделе, то все это приобретено самым справедливым образом, абсолютно открыто и не задевая ничьих интересов. А если так, то о каком же наследстве вы толкуете, грозясь мне вашим оружием?

— Вы и сами знаете, о каком, — на этот раз гость нахмурился уже не играючи. Брови его сдвинулись, образовав меж собой две глубокие вертикальные складки, глаза сузились, сделались холодными. — Я говорю о черепе. Черепе Николая Васильевича, который волей кого-то из вашего семейства, против всех человеческих и божьих законов, был изъят из его могилы. Когда он даже не являлся просто черепом, а был только еще головой моего деда. Вы его уже тогда изъяли, отделив от тела, и присвоили. Я же хочу вернуть его обратно с тем, чтобы предать земле. И этот револьвер, — он угрожающе потряс оружием, поднеся его близко к голове, — он понадобится мне, чтоб в случае отказа вашего применить его в дело. Убить сначала вас, а потом уж себя. Тут два патрона и этого хватит на двоих. — Он откинул барабан и с треском провернул его, катнув по тыльной стороне ладони. Затем снова возвратил револьвер к себе на колено и вопросительно взглянул на Бахрушина: — Итак, я жду, господин Бахрушин. Ваше слово.

В том, что посетитель этот не шутит и, если что, немедля приведет угрозу свою в исполнение, Бахрушин не сомневался. Как и понимал, что теперь от быстрого решения зависит не только его собственная жизнь, но это также могло означать, что жизнь и здоровье остальных членов его семьи с этого дня могут подвергнуться истинной угрозе, не меньшей, нежели та, которой подвергается сейчас он. Да и все прочие Бахрушины также не могут быть скинуты со счетов. И странно еще, что этот безумный тип не начал изыскания свои с отца его, Александра Алексеевича, который, будучи живым, здоровым и даже отчасти деятельным, по сию пору находится в здравом уме и знатном расположении духа.

Выхода из создавшегося положения имелось четыре — это он сразу же просчитал.

Первый. Не пускаться с ним ни в какие дальнейшие обсуждения этой темы, тут же предложить отступное, такое, чтобы тотчас забыл гость о цели своего прихода, и распрощаться навсегда. Однако нет гарантий невозвращения его.

Второе. Отказать и просить немедля убраться вон, продемонстрировав бесстрашие. Однако в этом имеется риск сразу же быть застреленным на месте маниакальным визитером.

Третье. Увести его отсюда, сославшись на хранение искомого предмета вне этого дома. Здесь риск уменьшается и вполне будет возможно избавиться от преследования, заведя Яновского в людное место. Однако, озлобившись, тот может пустить по городу нехороший слух, и это повредит репутации фамилии. Пожалуй, чего-то более неприглядного, нежели такое, изобрести было бы невозможно вовсе.

Остается последнее. Самое простое и, наверно, относительно безопасное. Отдать вещь и распрощаться. Пускай предаст земле и угомонится. Только как на это посмотрит отец? Выдержит ли его старое сердце подобный финал того, что не отпускало его всю жизнь. Или же просто не сообщать ему, если оно случится. Жить дальше и ничем не выдавать отсутствие талисмана. А череп… череп просто заменить на…

Он резко поднялся — так, что в руке Яновского дрогнул револьвер. Вслед за Бахрушиным встал и сам он.

— Итак… Ваше решение. — Он навел ствол револьвера прямо в голову Алексею Александровичу и взвел курок. Бахрушин, не произнеся ни слова, медленно выдвинул ящик письменного стола, зацепив двумя пальцами, осторожно приподнял вверх собственный пистолет и продемонстрировал его гостю. Затем положил обратно и задвинул ящик до отказа.

— Видите, Яновский, при желании я мог бы застрелить вас, пока ваше оружие лежало передо мною на столе. Однако я этого не сделал. Я также мог бы дать вам понять, что череп, который вы ищете, действительно у меня, но хранится в другом месте, и даже не в этом городе. И, как вы понимаете, тем самым почти наверняка избавился бы от вашей опеки, предприняв сразу вслед за этим встречные и весьма опасные для вас шаги. Однако же этого не потребуется. Вы верно угадали, ваше наследство хранится у меня, в моем музее, как образчик истинной драгоценности для всех тех, кто почитает великого гения словесности и ценит его труды. Но если вас это не устраивает, я согласен вернуть вам ваше наследство. И я его вам верну, теперь же. Прошу вас следовать за мной. — Он встал из-за стола и направился к выходу из кабинета, не оглядываясь.

— Стойте! — властным голосом приказал лейтенант. Бахрушин остановился. И обернулся. Яновский подошел к нему почти вплотную, поднял револьвер на уровень локтя, после чего набросил на руку кашне, прикрыв таким образом правую кисть, в которой сжимал оружие. — Теперь вперед.

Они вышли из кабинета и направились к противоположному концу особняка, к восточному крылу его. Не дойдя сколько-то до стены, хозяин дома повернул направо, где обнаружилась лестница красного дерева, уходящая мраморными ступенями вниз. Он стал спускаться, кивнув своему спутнику следовать за ним. Там, внизу, был ряд комнат, выходящих дверьми в коридор, по которому они продолжили свой путь. Достигнув последней из них, Бахрушин просто толкнул ее рукой, и дверь распахнулась. За ней открылось складское пространство. Тут хранились экспонаты, не нашедшие места в основной коллекции. Полки были заставлены самыми разнообразными предметами, некоторые из них имели сопроводительную табличку с надписью, другие же не имели ничего. Но в большинстве своем там хранились выстроенные рядами в двойную, а то и в тройную толщину нескончаемые тома книг, перешедших к Бахрушину после смерти старшего брата, Петра Алексеевича, столь же неуемного собирателя, как и средний брат.

Искомая дверь, невысокая, не выше плеча, к которой он вел Яновского, обнаружилась сбоку от того места, где обрывался последний стеллаж. Бахрушин вынул из кармана небольшую связку ключей, отобрал один и вставил его в скважину. Отпер, толкнул дверку вперед. Темному помещению, которое выявилось перед ними, явно недоставало пространства.

— Подождите здесь, — бросил он Яновскому, — там тесно, вдвоем не уместимся. Сейчас я буду обратно.

Не дожидаясь ответа, пригнулся и прошел внутрь. В закутке имелось освещение, однако Бахрушин намеренно не стал его включать, на то у него были особые соображения. Яновский несколько растерялся, и это тут же стало заметно по его лицу. Казалось, он доверяет хозяину дома и музея, слова которого прозвучали достаточно веско. Не менее убедительным показалось ему и то, как вел он себя сейчас. Однако на всякий случай револьвер обнажил, скинув с руки кашне, и остался ждать у входа, как ему было предложено.

Зайдя внутрь, Алексей Александрович уже знал с точностью, что и как станет делать. И для этого свет ему был не нужен. Расположение предметов в этой чуланной комнатке было знакомо меценату слишком хорошо, в своем деле он вполне мог обойтись и на ощупь. Да и предметов было там всего три: череп под серебряным венцом, Николая Васильевича, помещавшийся в палисандровом ларце с оконцем, и другой, принадлежащий неизвестному, купленный отцом за пять целковых в довесок к основному приобретению. Тот хранился в старом-престаром саквояже. Третий череп, щепкинский, хранить в отдаленном от прочих коллекционных предметов месте нужды не было никакой, он был открыто выставлен в экспозиции, занимая почетное место на застекленной полке основной части музея.

Нащупав застежку, Бахрушин оттянул ее и, распахнув саквояж, извлек череп наружу. Затем открыл стеклянную дверку ларца и достал оттуда череп с венцом. Руки его действовали точно и скоро. Он снял с черепа венец и водрузил его на другой череп, который тут же поместил в ларец на место прежнего. Затем коротким движением вжал его в ложе и закрепил на подставке. Волосы, несколько полуистлевших локонов Гоголя, поразмыслив секунду, трогать не стал, оставил, как они были. Череп Николая Васильевича бережно, обеими руками опустил в саквояж и замкнул его створки. Саквояжный замочек негромко щелкнул, и в тот же момент снаружи раздался голос Яновского:

— Ну где вы там, Бахрушин? Или мне что, самому туда к вам забраться, ускорить ваши поиски? И на всякий случай имейте в виду — ствол моего револьвера будет направлен вам в грудь. Так что без фокусов попрошу.

— Никаких фокусов, — отозвался из темноты коллекционер и тотчас после этих слов возник в проеме низкой двери. — Просто там света нет, искал на ощупь. Однако вот он, никуда не делся, — и протянул лейтенанту увесистый ларь, откуда через прозрачный застекленный проем был виден закрепленный на подставке череп в серебряном венке. Тут же рядом, на днище, лежали локоны.

Яновский на секунду замер, не в состоянии оторвать глаз от ларца — от того, что он увидел внутри его. Медленно засунул он револьвер свой в прореху сюртука… Осторожно, будто грудное дитя, которого неопытная мать, собираясь кормить, трепеща от счастия и страха уронить, берет в руки, чтобы поднести к своей груди. Так и Яновский принял в руки ларь и тоже невольно прижал к груди.

— Да, это он… — почти неслышно проговорил он. — Несомненно… это череп Гоголя, моего деда. Он и никакой другой.

«Дальновидно папа поступил… — подумал Алексей Александрович, глядя, как этот наполовину безумный человек всматривается в то, что искал и что в итоге нашел. — И недорого, пять целковых всего…».

Как-никак он все еще оставался купцом первой гильдии, мануфактур-советником и в самом скором времени предполагал стать действительным статским советником и кандидатом в выборные Московского биржевого общества. А это обязывало уметь считать.

Не откладывая в долгий ящик, на другой же день, Алексей Александрович Бахрушин, теперь уже основательно опасаясь за судьбу реликвии и во избежание дальнейших недоразумений, вместе с саквояжем увез из дому череп писателя Николая Гоголя и поместил его туда, где место ему было самое верное и надежное.

Яновский же через непродолжительное время канул в неизвестность, прихватив с собою объемный фибровый чемодан с латунными углами. В чемодане том, кроме вещей, собранных для предстоящей в скором времени дальней поездки, имелся обернутый в кусок бумазеи палисандровый ларец со вставленным в дверцу стеклянным оконцем.

Больше Яновского никто на родине не видал, а лишь ходили про него всевозможные слухи. Были они весьма противоречивы и больше случайны, так что серьезной памяти о себе не оставили никакой.

16

Ближе к часам пяти вечера сознание ее, неохотно выползающее из провала, стало медленно, но настойчиво одолевать этот внезапный сон, затянувшийся, густой и вязкий, как застывающая карамель, липкий, словно свежий рулон мушиной бумаги, темно-фиолетовый, будто пропитанный чернилами из старой папиной непроливайки.

Сначала был сигнал. Звук, малоприятный и бесцеремонный, разбудил резко и сразу. Это, исполняя роль домашнего петуха, резко выкрикнул очередную нелепицу Гоголь. Что именно из привычного репертуара, точно не разобрала — еще не полностью выбралась из провала: веки были пока недвижимы, но глаза открылись, там где-то, внутри себя, продолжая видеть мерцающую смесь трех цветов на фоне прозрачно-солнечного колеса. Кто-то добрый и неслышный, поднатужившись, сначала приоткрыл ее левый глаз. Затем он же после короткой паузы приподнял ей правое веко. Кроме нее самой этого удивительного факта никто не обнаружил. Да и кому было подобное заметить — в спальне она все еще была одна. Лёвка пока так и не вернулся.

Ада Юрьевна моргнула два раза, плавно смыкая и размыкая веки, как в замедленном кадре, и окончательно пришла в себя. Она откинула плед, поднялась, тряхнула головой, сгоняя остатки сонной мути, и прошла к компьютеру. Включила. Тот тихо зажужжал, экран ожил и засветился. Она вспомнила про утреннее свое потрясение — про ручку эту дверную, про переписку с неизвестным хохмачом, представившимся Гоголем, про всю эту необъяснимую с точки зрения нормальной человеческой психики чертовщину. Зашла к себе на почту, подняла последние, они же и единственные, два письма — все было на месте. Все, что пришло на ее адрес сегодня утром. Она снова перечитала текст и задумалась.

Через час вернулся Гуглицкий, грязный, но довольный. Чмокнул в лоб, развалился в кресле.

— Сделали? — спросила Ада.

— Ну да, — пожал он плечами, — это ж «бэха», чего ей будет-то.

— Другими словами, все у нас теперь нормально? — Лёвка удовлетворенно кивнул. — Тогда садись и читай. — Она уступила ему место у компьютера. — А потом просто скажи, что ты обо всем этом думаешь.

Он пожал плечами и переместился на рабочее место жены. Упер глаза в текст, быстро пробежал чудны́е рукописные строки, скривил лицо.

— Это чего такое?

— Что такое? А вот теперь послушай и реши, что… — и в подробностях пересказала мужу все дальнейшие события, включая диалоги вокруг ручки. Лёвка от удивления разинул рот, но потом заржал.

— Адусь, ну кончай прикалываться. Кто писал-то? Кроме тебя самой этот текст никто не подымет. Во всяком случае, мне даже в голову не может прийти идея о чьем-то еще авторстве. Разве что ошибка сети? Или приветственный бонус по случаю регистрации нового пользователя?

— Ошибка? — Она недоверчиво покачала головой. — Да там про нас — все! Все, включая подробности и детали семейных дел, которые просто никому не могут быть известны, ты что, не понимаешь этого, Лёва?

— М-да, не сходится что-то… — Гуглицкий запустил руку в курчавую бороду и стал нервически ее теребить. Внезапно предложил: — Так давай сами ему напишем, первыми, на «душу» его, на «Гоголь-нет» этот самый. Прямо сейчас. По крайней мере, ясно станет, случайность это дурная или какая-то система.

— Слезай! — Ада вытолкнула его из стула-вертушки и заняла свое место. — Действительно, а что мы теряем, собственно говоря.

Она нажала на «ответить адресату» и стала быстро набирать текст. Лёвка стоял рядом, так и не отпустив своей бороды, и внимательно считывал возникающие на его глазах слова.

«Многоуважаемый друг!

Времени, какового я испросила у вас с тем, чтобы, собрав разрозненные мысли вместе, немного поразмышлять о том, что произошло сегодня утром, хватило мне для того, чтобы осуществить это мое намеренье и решиться написать вам первой. Призна́юсь, наша с вами короткая беседа с использованием неодушевленного предмета (я имею в виду дверную ручку, которая, как вы объяснили мне, стала источником притяжения вашей души к нашему дому), не могла не привести меня в некоторое замешательство, которое, надеюсь, не стало для вас неожиданностью. С одной стороны, ваше странное и абсолютно внезапное появление в нашей квартире немало озадачивает нас самим фактом соприкосновения с необъяснимым феноменом. Но, в то же время, оно не может и не заинтересовать нас, поскольку, если все это имеет место быть на самом деле, я и мой муж, Лев Гуглицкий, невольно становимся участниками невероятного общения с потусторонним миром, о котором и нам, и кому-либо еще из наших современников на сегодняшний день мало чего известно вообще. Другими словами, несмотря на высочайшую доказательность вашего присутствия в нашей спальне, продемонстрированную вами сегодня лично мне, мы, тем не менее, желали бы совершенно определенным образом убедиться в том, что существование ваше, как и все прочее, связанное с ним, не причудилось мне и не явилось плодом моего воображения. Итак, мы ждем, уважаемый Николай Васильевич, — если, конечно (еще раз просим простить нас) это имя согласуется с истиной.

С уважением, Аделина и Лев Гуглицкие».

— Ну что? — спросила Адка, поставив завершающую точку. — Так пойдет?

— Супер! — восхищенно отреагировал муж и сделал лицо. — Я б и сам лучше не начиркал. Только я понял, Адунь, все же ду́ришь ты меня с этой ручкой. А письма эти сама сочинила. Вон, смотрю, как гладко кладешь, сама как гоголь-моголь, не меньше.

— Ну вот и посмотрим теперь, кто у нас Гоголь, а кто заурядный моголь, затейник и врун. — Она вопросительно подняла на него глаза: — Ну что, обедать? Прасковья там, наверное, пятый раз уже разогревает.

Когда они вернулись в спальню, письмо, на которое оба, признаться, совершенно не рассчитывали, уже лежало в почте. Отправные данные те же — многоточие с адресом dusha@gogol.net. Адка опустилась в вертушку и стала зачитывать его вслух. Текст был следующим:

«Дражайшая княгинюшка, любезная душе моей Аделина Юрьевна!

Безмерно счастлив и рад, что в столь краткий срок сумел принять от вас на свою электронную почту известье, содержанье какового окончательно уверило меня в исключительности моего выбора. И поверьте, милые друзья мои, с этой самой минуты мне стало многим легче переживать, в очередной раз делая тщетную попытку заглушить их в себе, те больные чувства, какие будоражат сердце мое и душу (хотя слова эти и не вполне справедливы по существу своему, однако же об этом чуть позже) в теченье всех, без малого ста пятидесяти лет посмертного обитания моего в земном пространстве.

О, какое это высочайшее наслаждение обрести друзей по переписке! И пускай даже не явится никто из них Белинским, Языковым, Толстым иль самим Александром Сергеевичем, но все одно быть в ожиданье ответа на письмо твое и получать его — удовольствие не из малых. В особенности, когда душа болит томленьем, стремясь вырваться из пределов обитанья своего. «Внутренний человек» — так нарек я когда-то то внутреннее, что еще при жизни тела и мозга обитает и здравствует во всяком человеке, однако ж не являясь при этом частью его животворной плоти.

В один прекрасный день, не так и давно, вскоре за тем, как мною был зарегистрирован домен «gogol.net», проявил я старанье завязать переписку с неким лицом, принадлежащим к весьма именитому ныне сайту знакомств. Увы, старанье это мое оказалось тщетным. За все это время добился я всего лишь единственного и недоброго отклика, где несправедливо был оболган и обвинен в ужасном, никогда не содеянном мною содомском грехе. На сем попытки мои установить какое-либо единенье с лицами для меня случайными были мною же самим решительно пресечены.

Первым проблеском света в моем посмертном существовании стало соприкосновенье с драгоценнейшим Львом, вашим законным супругом, княгиня. Повторюсь, именно то, что он угадал сопричастность калиточной ручки руке моей, и привело меня в ваш дом».

Ада прервалась, бросила гневный взгляд на мужа.

— Даже не соизволил сказать мне тогда, откуда ты ее выломал.

Лёва пожал плечами.

— А чего говорить, она ж ни хрена не стоит. Не именная же: ни клейма, ничего. Так, разве что классик ее пообжимал носатый. Просто прикольно стало, я и подобрал.

Ада махнула рукой — безнадежно. И вообще — проехали. И продолжила читку.

«…Однако я едва не был, как и в самые неприятные минуты свои пребывания на сайте, расстроен и ужасно огорчен первым визитом в ваше жилище. Трижды произнесенные, до чрезвычайности неприветливые слова вынудили меня в тот раз отступить. Однако оплошность моя обнаружилась сразу же на другой день после перемещения моего в ваше гостеприимное пространство. Птица, испускавшая сии отчаянно неприличные звуки, тотчас же была мною извинена по причине неразумности ее пустопорожнего попугайства. Одновременно смею оставить при себе соображенье ума, что слова дурные для сей божьей твари сочинены и вложены в ее нечистый клюв не вашими преднамеренными уроками, а сложились самопроизвольно, из обрезков слов и всяческих слогов, ловимых ею по недоразуменью птичьего ума.

Оставлю, впрочем, сей предмет, перейдя к более насущному — доказательству того, что я не являюсь ни плодом вашего, княгиня, воображения, ни неуместной шуткой кого-нибудь из близких вам людей. Сегодня утром, после нашей беседы, я взял на себя смелость сопровождать вас, Аделина Юрьевна, и вернейшего пса Черепа во время вашей прогулки; таким образом я стал свидетелем самоотверженного и отважного вашего поступка в обстоятельствах, так странно и внезапно напомнивших мне — и вам, я совершенно уверен — печальную развязку моей истории про бедного Акакия Акакиевича. Припомните, милая княгиня: в тот момент, по случаю внезапного ненастья, во всем переулке не было никого, кроме пятерых действующих лиц: вас, вашего смелого пса, двоих негодяев и несчастной жертвы (каковую, повторяю, и поныне в мыслях называю Акакием Акакиевичем!). Таким образом, если кто и мог стать свидетелем вашего великодушного поступка (если же вам мало простого свидетельства, то, уверяю, я способен воспроизвести обстоятельства произошедшего в мельчайших деталях), то лишь бесплотный дух — каковым я и являюсь.

Сказав это, понимаю, что теперь вам просто целиком необходимо, будучи в спокойном и уравновешенном состоянье ума, поразмыслить над прочитанным, и потому откланиваюсь, оставляя вас наедине с собой, с мыслями вашими и с вашим супругом.

Надеюсь, вы откликнетесь обратным посланьем сразу же, как только станете к нему склонной. И уже после этого я позволю себе предварительного характера просьбу, каковая, уверен, существенно упростит для нас с вами дальнейшее общенье.

Преданнейший вам, Н. Гоголь».

Они еще пару минут сидели и молчали, думая каждый о своем. Нет, не так — думали об общем, но только разными способами, каждый по-своему.

«Не хотел же я брать его тогда, урода. Черепушкин мне глянулся сразу, помню, а этот ведь подозрения тогда еще вызвал у меня, хамлетина. А Гоголя этого, мало того, что на сайте его отоварили по полной, так на тебе, его к тому же еще и наш Гоголь пидором обозвал. Бред какой-то…».

«Господи боже… — думала Ада, не отрывая глаз от букв на экране, — неужели все это происходит здесь, сейчас, с нами, на нашей Зубовке…» — Она вдруг поймала себя на мысли, что вплоть до малейшей детали помнит все, что случилось с ней и Черепом сегодня на прогулке. «Конечно, — продолжала она размышлять, — можно предположить, что я попросту сошла с ума. Сама написала себе эти письма, выдумала про дергающуюся дверную ручку… Но ссадина-то? Ссадина кровавая у Черепа на черепе, та самая, от удара ботинком — откуда?» Супруги синхронно посмотрели друг на друга. Лёва спросил:

— Адусь, а при чем Акакий Акакиевич? Что за Акакий еще такой? Ты что, с кем-то подралась? А я думаю, чего это у Черепушки нашего полчерепа в засохшей крови.

Она оторвала глаза от экрана, крутанулась к мужу, сделав полоборота на стуле, и, подумав еще пару секунд, сказала:

— Лёв, призрак этот есть. Это точно. Не знаю, слышит он нас сейчас или нет, но только он есть все равно. И это Гоголь, Лёв, настоящий Гоголь. Не очень понимаю пока, в каком он облике присутствует и для чего мы с тобой ему понадобились, но уверяю тебя, так или иначе мы вышли с ним на контакт.

— Он — с нами, — поправил ее Гуглицкий, — не мы, а — он. Вот только не понимаю, как он в сеть забрался. Домен какой-то там зарегистрировал, адрес свой имеет. Чушь какая-то. Ну как призрак может командовать в сети, сама подумай. Да, в конце концов, как печатает на клавишах-то Гоголь этот самый — носом, что ли, своим длинным кнопки нажимает? — Снова на лицо его наползла маска человека крайне сомневающегося. — И кто ему Интернет дал, тоже любопытно бы знать, и платит кто, кстати? Он что, по ночам виртуальным дворником подрабатывает, а бабки за него сами провайдеру падают? Безналом?

Это было то, о чем Аделина не подумала вовсе. Действительно, если так, то одно с другим не увязывалось совершенно. Если это субстанция души, призрака, духа или кого-то еще из бытующих воплощений, то по любому оно, вещество это одушевленное, не сумеет пользоваться компьютером, требующим приложения рук или, если угодно, любого другого предмета, руки заменяющего.

— Слушай, а может, это тараканы твои бесятся, с факультатива? Придумали себе развлечение и осуществили, чтобы ты их каким-нибудь Гоголь-моголем меньше доставала? Может такое быть, а? Они же с сетью на «ты» все, не то что мы, убогие.

— Лёва, не неси чепухи, они его так же, как я, боготворят. Да и потом, откуда им знать, что тут у нас делалось все это время в квартире, включая ручку эту, княгиню, птицу, оскорбления ее безобразные, шумера нашего, пострадавшего в бою, и все остальное! Я уж не говорю про Акаки… — тут она запнулась, не желая развивать тему, и закончила фразу неопределенно, — и все прочее.

— А давай его спросим, через ручку, тут он или нет? — неожиданно предложил Лёвка. — Хотя бы знать будем, слышит он сейчас нашу с тобой перебранку или отпуск взял по уходу за самим собой?

Она молча кивнула, соглашаясь. И спросила в никуда:

— Николай Васильевич, я прошу меня простить, мы бы просили вас, в том случае, если вы присутствуете здесь сейчас, дать нам знать об этом один раз. Как всегда, ручкой.

Ответом была тишина. Ручка оставалась пребывать в неподвижном состоянии, несмотря на изысканно вежливый Адкин призыв.

— Ну вот, — разочарованно пожал плечами Гуглицкий, — видишь, нет его. Как не было, так и нет. А кастрюля сама упала, от обычного полтергейста. И все остальное. Но полтергейст, по крайней мере, писем никаких никому не пишет и не разговаривает через ручки. — Он поежился, как от холода. — Чего делать-то будем, Адусь? А может, плюнем да забудем?

— Что делать? — переспросила она. — Я ему сейчас снова напишу, попрошу конкретных объяснений. А если он их нам не предоставит, вот тогда и подумаем насчет того, чтобы плюнуть.

И она крутанула стул обратно к экрану.

«Милостивый государь!

Дела наши нынче обстоят таким образом, что как сама я, так и супруг мой достигли в сомненьях своих той самой драматической точки, после какой, полагаем, всем нам всенепременно следует прийти к общему осмысленью содеявшегося. Оба мы самым внимательнейшим образом изучили ваше к нам посланье и не можем не признать того обстоятельства, что отдельные положенья, нами в нем выявленные, к великому огорченью, не имеют почвы для разумных объяснений. Мы не берем ситуацию в целом, говоря о разумности, как о таковой, в отвлеченных вариациях и смыслах. Нас скорее смущает — и не хотелось бы подобного от вас утаивать — обилие ссылок на применение вами с легкостью, необычной для вашего теперешнего нематерьяльного, как мы понимаем, состоянья тех нынешних приемов, каковые присуще применять лицам, обладающим свойствами исключительно физических тел…»

Лёвка, внимательно отслеживающий глазами возникающий на экране текст, внезапно остановил ее движением руки:

— Постой, Адусь, надо убрать про физические лица, а то он может перепутать с юридическими и не въедет в содержание. Ты и так на слишком уж классический стиль перешла, совсем его запутаешь.

Она отмахнулась:

— Это я в такой манере ответную вежливость выказываю, в его же духе, чтобы оценил и отстал. Или объяснил, наконец, кто он и зачем нас мучает.

И продолжила:

«…Так вот. Мы нижайше просили бы вас, Николай Васильевич, приложить еще сколько-то усилий, с тем, чтобы, независимо от теплого и самого искреннего к вам отношенья, совершенно снять мои и моего супруга последние подозренья касательно как самой вашей личности, так и природы и способов ваших действий, предпринимаемых вами для вхожденья в нематериальные контакты подобного рода.

Заранее благодарим и ждем ответных слов ваших, проясняющих дело.

С не меньшим почтением, от имени семейства Гуглицких

Аделина Гуглицкая (Урусова), княгиня.

P.S. Хотелось бы также добиться от вас объяснений, отчего с эдакой приятной для меня настойчивостью вы, Николай Васильевич, изволите величать меня княгиней. Мне, право, лестно это необыкновенно, однако могу ли я рассчитывать быть посвященной и располагать сведеньями большими, нежели те, каковыми располагаю я сама?»

Это письмо она написала больше для того, чтобы не оказывать противодействия Лёвке, иначе — понимала — скоро оба они дойдут до ручки. Проще согласиться и далее взять паузу, дожидаясь ответной реакции. Та, впрочем, не заставила себя ждать. Ответ пришел уже через час с небольшим. И содержал в себе следующее:

«Многоуважаемые княгиня Аделина Юрьевна и Лев!

Несказанно обрадовался вашему письму. Хотя и не смог прочесть его сразу же по поступлении — был занят компьютер, и, к несчастью, не мною. Наверное, как вы сразу же подумаете, такое мое объясненье выглядит совершенно слабым и неубедительным касаемо даже такой малости, как невозможность употребить компьютер по принадлежности в любое по моему же выбору время. Огорчу лишний раз себя и вас — так оно и есть на деле. Компьютер, к какому я имею доступ, располагается в месте моего постоянного обитания, а именно в городской библиотеке на Никитском бульваре, дом № 7а, в бывшем городском имении Толстых. Неподалеку от него же вы, милейший Лев, и отжали ручку старинной ограды от калитки ее, к какой была она креплена, еще начиная от существенно более ранних, нежели мои, времен. Сей компьютер, однако, помещен в ту часть музея, где ютится научная библиотека. И коли по рассеянности милейших сотрудниц библиотеки сей ценный инструмент остается на ночь неотделенным от питающих его электрических сил, то именно такое совпаденье и предоставляет для меня счастливую оказию быть связанным с вами почтовый перепиской.

Касаемо же справедливых сомнений ваших, Лев и княгинюшка, соглашусь, что они требуют от меня незамедлительных прояснений. Однако помышляю, что подобное действо, исполненное наспех, абы как, лишь усугубит ваше недоверие ко мне и сделает дальнейшие отношенья наши не столь обнадеживающими для меня. И потому я прошу вас… Нет, я вас умоляю, драгоценные мои друзья, об одолженье великом, какое в огромной мере облегчит нашу переписку. Позже я поясню все надлежащие резоны. А теперь скажу лишь, что надлежит купить, присоединив ее к вашему компьютеру, добавочную вещицу. Названье ее — планшетная доска «Ваком» («Wacom» по названию бренда — прошу вашего прощения за сбивчивость и уход в современный и столь ненавистный мне язык) — при ее посредстве общение наше станет полноценным, лишившись тягостных пауз».

— Это еще чего такое? — удивился Лёва. — Какая дощечка? Что за дела?

— У ботаника узнаем, не мешай! — не отрывая глаз от экрана, бросила жена. — Слушай лучше, не отвлекайся на ерунду.

«…Именно это приспособленье выручает меня теперь. Как только ваш компьютер обзаведется таким же устройством, я тотчас объявлюсь и смогу дать вам самые удовлетворительные объяснения по существу высказанных вами сомнений.

Преданный друг ваш, Николай Гоголь.

P.S. Касаемо моего обращенья к вам, княгиня, то (уж не судите строго) явился очевидцем ваших с супругом бесед об истории семьи Урусовых. И за это обстоятельство я теперь всякий раз благодарю путеводную звезду, проявившую ко мне благосклонность, направив в спасительном направленье. С князем Михаилом Александровичем Урусовым, милейшим и благороднейшим человеком, губернатором Нижегородским, помнится, сошелся я дружеским образом, когда Его высокопревосходительство принимал меня в вотчине своей, в Нижегородской губернии, и не один раз: хлебосольством славился, а еще строитель был великий — преобразился город под его началом. Водопровод провел предок ваш, фонтаны установил, многое и другое из замыслов своих осуществил. Супругу его дражайшую, Екатерину Петровну, также не забываю самой наилучшей памятью — лично попечительницей двух детских приютов стала — усердствовала, чтоб ни в чем, что в силах ее, от вашего прапрадеда не отставать. Сам он, запомнилось мне еще, с бароном Дельвигом в ближайших друзьях состоял, стихи почитал многие и знал на память, а вместе с этой страстию своей придавал он огромное к тому же значенье развитию и поддержанью словесности русской в целом. Характер имел прародитель ваш радостный, легкий, шутки обожал всяческие. И не придавал недоброжелателям своим вниманья особенного. Те недовольные, кто с губернаторством его не соглашался, больше Урус-ханом князя именовали, а само правленье его — татарским игом. А только князь шутил больше, не отзывался на недовольство. Дело делал. Оттого и след оставил незабываемый, и память о себе. Рассказывали, помню, при вступленье на должность свою князь Михаил Александрович принял некоего откупщика Евреинова. Так вот откупщик этот и сказал вашему предку, что, мол, Ваше превосходительство, наше положенье вам известно: губернатору целковый с ведра вина и об этом никому ни слова. Он же на такие слова улыбнулся лишь да с полным хладнокровьем ответствовал, что знаете, мол, дайте мне два рубля с ведра и рассказывайте об этом кому угодно.

Великого, великого уваженья достоин предок ваш…»

17

Продолжая перебирать глазами строчки письма, по новой уже, снизу вверх, Аделина, голосом, не предполагающим иных вариантов, коротко произнесла, а скорее, просто распорядилась в не присущей ей манере:

— Звони ботанику, Лёв, прямо сейчас, пускай штуковину эту немедленно притащит. Сколько надо, столько заплатим.

После озвученного женой постскриптума предлагать любую альтернативу Гуглицкий уже не отважился, ощутив по напряженной Адкиной спине ее ультимативный настрой. Просто решил, что даже если те приличные потери, которые он как глава семьи понес, приобретя эти почтовые ящики для связи с чертом, сделаются уж вовсе неприличными в силу прихоти этого самого беса, то спокойствие любимой жены ему по любому дороже. А дополнительный расход возместится тем же кортиком Пельше — купцу, если вещь тому действительно глянулась, она встанет просто процентов на десять дороже. И все дела.

Вежливый мальчик, явившийся к Гуглицким все в тех же дырявых штанах, присоединил им этот самый «Ваком» на другой день после Лёвкиного звонка и объяснил принцип работы с ним. Прасковья, признав ботанического мальчика, только руками всплеснула и сокрушенно покачала головой. А когда закрывала за ним дверь, успела, поджав голос, поинтересоваться, куда ж, мол, столько он деньжищ пускает, на какую нужду, что штанов не может приобресть себе цельных, а не ходить в порватых до голых коленок. Головастый мальчик вопросу бабушкиному не обиделся, а обходительно пояснил, что дыры эти надобны ему для связи с космосом, через них космическая сила лучами своими проникает в его организм, используя незащищенные коленки, после чего, остывая по пути, подымается в голову и далее питает знаниями мозг. А деньги нужны, чтобы накопить на путевку для космического полета на платной основе. Сказал, не улыбнувшись, и оттого получил Прасковьино благословление.

Свежеприобретенную дощечку Ада Юрьевна освоила моментально. Уже через час после установки она специальной ручкой с тупым окончанием выводила на поверхности планшета разнообразные фантазийные закорючки и тут же наслаждалась полученной картинкой уже на экране монитора. А еще через час они с Лёвой получили письмо все с того же адреса. После очередного пространственного вступления, состоящего по обыкновению из россыпи благодарственных слов, отправитель все тем же глубоко заваленным вправо остробуквенным почерком, к которому Аделина начала уже привыкать, писал:

«…Теперь же, когда с божьей помощью и при наиценнейшем вашем содействии все препятствия успешно устранены, я совершенно готов всецело и полно изложить вам, княгиня и Лев, историю мою, начиная от даты телесной смерти и до нынешнего благодатного дня. Прошу лишь предназначить так, чтоб «Ваком», какой имеется теперь в употребленье вашем, был постоянно приготовлен к действию, потому как я намереваюсь употребить его сейчас же для наших с вами бесед. Менее чем через несколько минут от момента, как вы завершите разбирать мое послание, я уже буду подле вас, переместившись из постоянной обители моей на Никитском бульваре в ваш гостеприимный дом. О прибытии тут же дам вам знать, трижды опустив и подняв известную вам дверную ручку. Далее я буду просто слышать и слушать вас — вам не будет нужды писать мне. Отвечать же я буду при содействии этой спасительной дощечки. Итак, ожидайте меня. Я перемещаюсь к вам, княгинюшка и дражайший Лев. До скорейшего свиданья.

Ваш Николай Васильевич Гоголь».

Оба помолчали. Снова — каждый про свое. Говорить какие-либо слова более не было нужды: все было сказано и разложено, не раз и не два. Оставалось только ждать и реагировать по факту.

— Может, сказать Прасковье, чтобы прибралась на всякий случай? — запустив руку в бороду, невпопад спросил Лёва. — А то этот свалится на голову, как черт из коробочки, а у нас не прибрано.

— Сядь в кресло и помолчи, — оборвала мужа Ада Юрьевна. — Подумай лучше, какие вопросы тебе следует задать этому призраку. И прошу тебя, постарайся по возможности обойтись без слов-паразитов, а то они у тебя в организме не слишком задерживаются.

Лёва криво ухмыльнулся и уже собрался было откликнуться на несправедливый Адуськин упрек собственным выпадом, однако не успел, потому что в этот же момент ручка на двери спальни трижды дернулась вниз-вверх и замерла в исходном положении. А это означало, что — началось. Сомнений больше не оставалось — гость прибыл.

Ада развернула вертушку к двери и, собравшись духом, тихо проговорила.

— Здравствуйте, Николай Васильевич. Вы здесь, с нами?

Пронесся будто легкий ветерок, едва ощутимый кожей лица; воздух над поверхностью вакомовского планшета будто бы сгустился, и на экране компьютера возникла рукописная вязь, уже хорошо знакомая обоим, с наклоном вправо и заостренными верхушками части букв.

«Здесь, милая княгиня, я уже с вами, как и обязывался…»

— Нет, это все же невероятно… — прошептала изумленная Ада, вперившись в экран. Она перевела взгляд на дощечку и, последив за рябью на ее поверхности, снова вернула глаза к экрану, на котором быстро-быстро вырисовывались написанные от руки буквы. — Этого просто не может быть…

— Послушайте э-э-э, господин Гоголь, а как же вы пишете на доске-то на этой? Чем? Если вы, насколько я понимаю, кто-то… э-э-э… что-то… вроде пустотелого духа? — Лёва, заметно волнуясь, поднялся из кресла и тут же уронил себя обратно. — Я хочу сказать, вы же не твердый сами, а буквы, смотрю я, вон как ловко вжимаете. Как же это у вас получается?

Тут же по дощечке вновь пробежала рябь, и на экране потекли буквы, складываясь в рукописный текст.

«Весьма справедливый вопрос, Лёва — вы позволите мне вас так именовать? — и я отвечу вам сейчас же. Однако для начала предприму попытку пояснить вам, дорогие мои, некоторую важную для понимания подробность. Я не есть дух, как вы изволили выразиться. Я всего лишь душа, неприкаянно обретающаяся на земле в поисках перехода к вознесенью. К Богу, к отцу нашему. Душа ведь, вы знаете, несовершенна, она ограничена в деяньях и устремленьях своих, она сотворяется духом. Дух же сам, в отличие от нее, вечен, совершенен и несотворим. Душа — вдох, дух — выдох. И вслед за плотской смертию моей в 1852 году душа моя приняла существованье в особо легком теле, невесомом и невидном, однако же сохраняя внутреннюю фигуру, присущую мне же, как и сберегая первостепенные особенности тела. Дух же, и теперь, и всегда, свободен от определимых разумом нашим воплощений. Дух, Лёвушка, вездесущ, он несложно проходит повсюду и столь же незатруднительным становится ему покинуть всякие пределы — оттого и способен он достигать самых вершин мирозданья. Он неизменно беспокоен, он переменчив, он мало в каком месте задерживает себя, и он сотворяет все новые и новые свои определенья. В отличие, опять же от души. Моей, в том числе, да и любой прочей…»

— И нашей с Адкой? — не выдержал Лёва. Он уже успел подвинуть кресло и теперь неотрывно смотрел на экран, считывая рукописный текст. При этом, на какое-то время утратив контроль за собой, он часто-часто сглатывал слюну. Кадык его интенсивно двигался туда-сюда, однако сам он этого не замечал. Ада незаметно пихнула его в бок, кивнув на горло, но Лёва толчка ее не понял и не ощутил, и потому никак не отреагировал.

«От всякой, Лёвушка, определенно от всякой…» — выползли слова на экране.

— Ну допустим, — подала свой голос хранившая все это время молчание Аделина. — Но кто же в таком случае есть человек духовный? И кого можно назвать бездушным? Точнее, бездуховным. Или это, по-вашему, не одно и то же? Что вы на этот счет думаете, Николай Васильевич? — И уставилась в экран. Ноги ее мелко подрагивали. Дрожь, медленно поднимавшаяся снизу, уже достигла сведенных коленей, и Ада почувствовала, как они начинают, словно получая отдачу от неслышного отбойного молотка, так же мелко колотиться друг о друга.

Через непродолжительный промежуток экран ответил новой серией слов.

«Милая Аделина, Ада… могу я вас так называть? — так вот… душа всякого человека, какая долгое время не принимает живительных посланий духа, увядает, и человек такой напрочь лишает себя участья в цельном бытии. Однако, оплодотворясь духом, душа у человека расцветает, раскрывается и зримо улучшается; и сам человек вместе с ней. Духовностью называю я оплодотворенье души духом и извечную тягу ее к вершинам бытия. Бездуховность в разуменье моем являет собой отрыванье души от духа, замыкание способностей ее на единственном занятии всего лишь — обслужить свою телесную оболочку да сберечь достигнутое этой оболочкой материальное благополучие. А ведь вещественные потребности человека рано иль поздно ублаготворятся, лишь духовными исканьями своими человек никогда не пресытится, ибо обогащает тем себя и в самой жизни, и после нее. Сомневаюсь, однако, доходчиво ль изложил я сие, милые мои?»

— Куда ж ясней, Николай Василич, — развел руками Лёва, — нет, серьезно говорю, будто на лекции посидели в обществе «Знание». И все ваши соображения на тему жизнь-смерть-дух-душа понятны, разумеется. Более того, я с этим со всем в принципе согласен. Только я не могу вот никак понять, отчего сами вы, раз уж так все красиво излагаете, зависли тут на земле и не оторвались в положенный срок?

Ада кинула на него бешеный взгляд, но на этот раз Гуглицкий отреагировал довольно спокойно — сделал ей навстречу успокаивающий жест рукой и еще добавил глазами.

На экране тем временем появилась новая порция текста.

«Ждал этого вопроса, конечно же, — как не ждать? Добавлю к сказанному мною следующее, ежели я не утомил вас еще моими нравоучительствами. Потружусь быть кратким, друзья мои.

Вопрос гармонии души и плоти внутри тела имеет вероятные решенья. Плоть владеет душою. Душа владеет плотью как своим оружием. Душа и плоть взаимно увязаны меж собой в нашем теле. На вопрос же о посмертном пребывании души все мы, люди, отвечаем по-разному. Кто толкует про «тот свет», далекий от нас, за морем, на острове, под водою, под землею в аду или же на небе в раю. А кто рисует себе мир, отделенный от идей пространственных, в невероятной по бескрайности своей бездне духовного бытия.

Это я — готовясь к ответу на ваш, Лёвушка, справедливый и верный вопрос. Так вот. Полагаю, что вознесенью моему воспрепятствовало ужасное деяние, каковое имело быть совершенным с телом моим сразу же после плотской моей кончины».

— А что такое? — с нескрываемым интересом спросил Гуглицкий. — Какое деянье? Чье деянье-то?

«Ну, полагаю, не тайна для вас, что голова моя была отделена от моего тела. Это факт общеизвестный. Правда, выяснилось такое лишь 31 мая 1931 года, при вскрытии могилы моей на кладбище Свято-Данилова монастыря…»

— Это про что твоя математичка клиенту рассказывала? — Лёвка кинул быстрый взгляд на жену.

Ада молча кивнула. Потом тихо и как будто обиженно пробормотала:

— Выходит, проститутка знала, а я… педагог… ценитель… знаток и историк литературы… в первый раз об этом слышу… — Ада подняла резко намокшие глаза и развернулась к мужу: — Он же просто лежал в гробу перевернутым на живот, и все, про голову ни слова, ни от кого, никогда. Ну почему я знала только это, а она все остальное, ну как такое могло быть, а, скажи, Лёв?

Гуглицкий, пытаясь неприметно сжаться в комок, осторожно поднес палец к губам и задрал глаза в потолок — тихо, мол, слышит же этот все… Аделина протерла глаза и понятливо кивнула. Было стыдно, но и поздно уже было стыдиться. Она просто стала читать дальше.

«…Так вот, сей факт, сам по себе, был принят к сведению, однако же ни причин, ни даты самого изъятья так никто и не установил, несмотря на многие старанья и властей, и отдельных исторических расследователей. Лишь сам я — душа моя — был свидетелем отделения от тела и последующего выкупа головы».

— Не, ну что за козлы! — не сдержался Лёва и ткнул пальцем в текст, приглашая Адку разделить его негодование. — Зачем им голова от трупа-то?

Ада не ответила, продолжая отслеживать возникновение букв на экране.

«…Дальнейшее, впрочем, я еще поведаю вам. Теперь же имею целью объяснить причины пребывания души моей на земле. Я полагаю, и уже окончательно и совершенно в том уверен, что невозможность вознесенья ее связана именно с отделением существенной части ее, убывшей совместно с унесенной головой. И пока соединенье обратное не содеется, так и будет душа моя разобранной и несоединенной. А стало быть, и невознесенной. Это и есть неприкаянность, милые мои Аделина и Лёвушка…»

— Так голова-то где сейчас ваша? — неожиданно громко воскликнул Гуглицкий, так, наверное, чтобы Гоголь понадежней его услышал. В этот момент из гостиной до ушей присутствующих, живых и всех остальных, донесся гортанный выкрик:

— Гоголь-хор-роший-гоголь-дур-рак, дур-рак, дур-рак!

— Извините, пожалуйста, Николай Васильевич, — смущенно пробормотал Лёва, — глупая птица, сама не знает чего вещает, это не мы, это прошлые хозяева ее так научили. И вообще, это он не про вас — он больше про себя. Имя у него такое, Гоголь.

«Не парьтесь, Лёвушка… — Буквы на экране не заставили себя ждать. — Я в курсе дела. И попугай ваш вовсе не столь дурен, как вам кажется. Он весьма мудр и существенно замысловатей, нежели вы себе представляете. А за отдельные слова из лексики моей нижайше прошу меня извинить, эта чудесная птица отчего-то воздействует на меня так, словно не сам я, а она рукой моей водит и заставляет иные слова применять, чужеродные, мало привычные языку и стилю моему. Я уж заранее извинялся, припоминаете? Не обессудьте, милые, но только не знаю вот, куда заведет меня это, коль скоро он в смертном грехе содомском в очередной раз обвинять меня станет».

Лёвка хмыкнул и спросил в воздух:

— Кстати, Николай Василич, так вы так и не сказали нам, как вы рукой по доске-то этой водите. Ну и остальное все, с кастрюлями, с занавесками, с одеялом. И про машинку пишущую не забудьте, она княгинюшку нашу чуть до сердечного приступа не довела, я уж не говорю про бессонницу. Ваших рук дело?

«Непременно, Лёвушка, подробнейше изложу, однако не теперь. Хочу откланяться покамест с тем, чтоб явиться к вам завтра, в таковое же время, если не возражаете. Дам о себе знать как обычно, посредством чугунной ручки. Тогда и расскажу вам остальное. Согласны?»

— Спасибо вам, Николай Васильевич. — Аделина поднялась с вертушки, вежливо склонила голову и даже чуть-чуть присела, невольно обозначив ногами кусочек книксена. — Нам, пожалуй, действительно потребуется какое-то время, чтобы прийти в себя. Переварить это все. Иначе не потянем, и так голова уже кругом идет. Лёва, наверное, теперь вообще спать не будет.

Она сказала последнюю фразу и посмотрела на экран. Тот светился пустым и слабо-сиреневым.

— Ладно, выключай, — махнул рукой Лёвка, и, обессиленный, упал в кресло. — «…он улетел, но обещал вернуться. Милый, милый…» — процитировал он домомучительницу из «Карлсона».

— Ну-ка… — Ада быстро вошла в сеть и набрала в поиске «голова Гоголя», — посмотрим…

На экране возник текст, сопровождаемый картинкой — фотографией Свято-Данилова монастыря. Адка стала читать вслух:

«Перезахоронение останков Гоголя с кладбища Свято-Данилова монастыря на Новодевичье кладбище произошло 1 июня 1931 года и было связано с постановлением властей города о закрытии монастыря, которое являлось частью масштабного плана реконструкции Москвы… Вскрытие могилы Гоголя состоялось 31 мая 1931 года… Согласно письменным воспоминаниям свидетеля вскрытия — писателя Владимира Лидина, происходило оно с большими трудностями. Во-первых, могила писателя оказалась расположена на существенно большей, чем другие захоронения, глубине. Во-вторых, при раскопках обнаружилось, что гроб с телом Гоголя был вставлен в кирпичный склеп «необычайной прочности» через отверстие в стенке склепа. Черепа в гробу не оказалось, и останки Гоголя начинались с шейных позвонков: весь остов скелета был заключен в хорошо сохранившийся сюртук табачного цвета; под сюртуком уцелело даже белье с костяными пуговицами; на ногах были башмаки, тоже полностью сохранившиеся; только дратва, соединяющая подошву с верхом, прогнила на носках, и кожа несколько завернулась кверху, обнажая кости стопы. Башмаки были на очень высоких каблуках, приблизительно 4–5 сантиметров, это дает безусловное основание предполагать, что Гоголь был невысокого роста… Когда и при каких обстоятельствах исчез череп Гоголя, остается загадкой. При начале вскрытия могилы, на малой глубине, значительно выше склепа с замурованным гробом, был обнаружен череп, но археологи не признали его, как принадлежащий классику русской литературы, и по имеющимся сведениям, череп был передан в Театральный музей им. Бахрушина…»

— Нет, ты представляешь, Лёв? Головы нет, как не было, а человек улететь из-за этого не в состоянии. Бред какой-то!

— Адусь, это что, единственный бред, который ты вынесла из всего, что произошло с нами, в нашем доме, здесь и сейчас? — Лёва завалился на ковер и истерически захохотал. — Все остальное тебя устраивает? — Он хохотал и не мог остановиться. Внезапно откинулся на спину и театрально задрыгал ногами; джинсы вздернулись, обнажив голени его коротких ног, густо заросших курчавыми и почти целиком седыми волосами. Все это напоминало нервный приступ, если не сказать припадок. Аделина стояла рядом и молча наблюдала, как ее муж выпускает из себя пар совершенно незнакомым для нее способом. Стояла и дожидалась, пока он придет в себя. — Нет, ты посмотри только на него, на этот призрак дома Гуглицких! Не поняла еще? Является юный обормот в дырявых штанах, впаривает нам эту доску, предварительно отпиарив ее через свой стилизованный под старину текст, затем монтирует и запускает навороченную программу. После чего слушает нас через микрофон и строчит замороченные ответы. Не используя клавиатуру — рукой. И ржет над нами, как ненормальный, и рожи строит! А мы с тобой, два взрослых идиота, учительница и спекулянт, пребываем в полной уверенности, что перетираем и умничаем с Гоголем за жизнь! С самим маэстро! Про то, что, понимаете ли, в этой жизни главней — полновесный дух или ж ущербная бездуховность? Гармония души! Слова-то, слова какие! Только все это на придурков рассчитано и на блаженных! Что-то неохота мне ни тем, ни другим становиться. Нет, ну надо же, как все просто на самом деле — выискал в сети про мертвую голову и устроил нам разводилово по полной программе! Как же я сразу-то не просек!

Приступ смеха оборвался так же внезапно, как и начался. Лёва сел, вытянул ноги вперед и одернул штанины.

— Все? — тихо спросила Аделина. — Закончилась падучая?

— Вроде да. — В ответ он пожал плечами и сделал глубокий вдох-выдох.

— И ручку?

— Что ручку? — не понял Гуглицкий.

— И ручку дверную — тоже он подергал, ботаник наш? И опять через свою дощечку?

Что-то все же не сходилось. Лев поднялся и двинул на кухню — внезапно захотелось любых калорий, он только сейчас ощутил, насколько безумно устал после сеанса этой эфирно-дощатой терапии. По пути передумал и завернул в ванную. Полежать в горячей воде, размякнуть, отпарить мозг, отодрать от себя это черт знает отчего вскипевшее в нем раздражение, смыть эту дьявольскую пену непонятки и суеты и вернуться, наконец, к реальным делам — поиску, обмену и приобретению коллекционного оружия и предметов старинного быта. Именно это ему сейчас было просто необходимо.

Он подождал, пока ванна заполнится до переливной дырки, после чего забрался в нее и откинулся на спину. От горячей воды поднимался полупрозрачный пар. Немного повисев над поверхностью воды, он утягивался к вытяжке, обволакивая по пути Лёвкину голову влажным и горячим. Ощущение было приятным и тоскливым. Оба они устали, что сам он, что Адка. Затянувшаяся чертовщина никак не давала расслабиться. Перевертыш этот фуфловый, классический фальшак, Вий доморощенный. Гуглицкий глубоко вздохнул, втянув в легкие вместе с воздухом шматок теплого пара. «Душа… — подумал он, — вдох — это душа…» Затем резко выдохнул. «Дух…» — вспомнил он и про другую часть этой замысловатой конфигурации, также упомянутую в лекции нахального ботаника-дыроплета: — «Дух — это выдох…» Он глянул на настенные часы и выдернул сливную затычку. Время было вылезать, сушить бороду феном, жить дальше. Подождал, пока сойдет вода, поднялся, накинул банный халат и переступил через борт ванны. Под босой ногой было мягко и шелковисто. Он перешагнул другой ногой, затем протер глаза от остатков влаги и пошел по направлению к селу.

18

Шелковистая трава внезапно закончилась, перейдя в узкую пыльную грунтовку. Солнце уже клонилось к закату, верней, почти закатилось, однако окрестность все еще славно просматривалась всей своею невеселой картиной. Идти было пока еще ничего себе, каменья да сучки на пути ему не попадались, и босые ноги его могли без затруднений терпеть под собою накатанный телегами и утоптанный пешим людом путь. Разве что меж пальцев сразу же набилась плотная пыль, и сбитые комки ее давили на ложбинки. Кругом грунтового пути рос густой бурьян и чернел густой терновник.

Само село стояло левей, как и облегающая его река с водою чистой, будто бы с растворенной в ней серебряною пылью. Церковь же, деревянная, почерневшая, убранная зеленым мхом, с тремя конусообразными куполами, уныло стояла по правую руку от Лёвы, в чувствительном отрыве от крайних сельских домов, ближе к полю, уходящему в совсем уже бескрайнюю даль. Заметно было, что в церкви этой давно уже не отправлялось никаких служб.

Лёва прикинул глазом — шагать ему было еще с полчаса, не менее того: однако ж — ничего не поделать, и он пошел себе прямо на церковь. Не дойдя шагов ста с небольшим, уперся в страшно запущенный сад. От сада этого, он почуял, исходила волнительная сила, она и остановила его на самом уже подходе. Однако, не миновав сей сад, к церкви самой дороги не было, если не посчитать за дорогу одну всего неприметную тропку. Остальное было закрыто от глаз густо разросшимися вишнями, бузиною да лопухом, проросшим вверх стеблями своими с розоватыми шишками. Поверху всего растительного запустенья раскинулся хмель, обволакивавший собою сад почти целиком. Со стороны плетня, отграничивающего церковь от сада, сеть из густо переплетенных между собой плетеных хмелевых ростков, разбавленных синими вкраплениями от синеющих чашек колокольцев, прикрепившихся бог знает как на самую крышу, опускалась вниз и далее стелилась уже по самой земле, образовывая собою еще одну, кроме плетня, живую препону, будто назло свитую нездешнему путнику незнаемой и недоброй силой.

Задрав полы своего халата, Гуглицкий кое-как преодолел это внезапное препятствие на своем пути и оказался в небольшом дворике перед самым входом в церковные двери.

Теперь по всем законам жизни и смерти следовало перекреститься, чего, однако же, Лёва не исполнил, несмотря на забрезжившие в середине живота его легкие сомнения. Отбросил их напрочь, не стал вводить себя во искушенье, какого не мог себе позволить, будучи человеком не православным и не верующим вовсе ни в кого. Адуська — та была крещеной, еще с поры грудничкового детства, и хотя веры своей пред супругом не выставляла напоказ, однако в церковь порою заворачивала, супротив Лёвкиных улыбчивых качаний головою. «Хуже не будет… — на всякий случай полагал для себя Лёва, — и расход пустячный — никакой».

Он взошел по крутой лестнице на крыльцо, вступил в церковь и осмотрелся. Посредине церкви стоял черный гроб. Пред темными образами, висящими по стенам, теплились свечи, испуская слабейший свет. Заметно светлей было у иконостаса, там и свечей было чуть больше, и оттого темнота, залившая собою церковную внутренность, казалась не столь удручающей. Перед возвышением, на котором покоился гроб, на полу был начерчен мелом круг. Посреди круга стоял неприметный человек в черной хламиде, непонятной для смотрящего: то ль был это некрасиво пошитый сюртук по колено, то ль мешочная накидка с веревочным перехватом по поясу, а то ли укороченная не по порядку семинаристская ряса. Человек стоял к Лёве спиной, лицом к гробу и уперши глаза в книгу, видом своим напоминавшую теперешнюю брошюру, из тощих и ярких, негромко читал вроде бы заупокойную молитву, невнятно бормоча себе под нос. Лёва подошел ближе и прислушался. А вслушавшись, немало подивился содержанию. В бормотании семинариста он нежданно-негаданно разобрал знакомые слова. Тогда он приблизился больше и на этот раз удивился уже совсем. Поначалу — тому, что, вглядевшись в фигуру, обнаружил на ней вылезающие из-под хламиды джинсы с неопрятными прорехами по коленям и ниже. Второе удивленье, впрочем, догнало первое и тут же обогнало его по силе своей. Слова молитвы, ставшие теперь уже вполне различимыми для уха, звучали:

«…после чего необходимо выполнить дополнительные настройки… для этого нажмите на свойства и выберите учетные записи… в открывшемся окне выберите учетную запись нашей почты и снова нажмите кнопку свойства… перейдите на вкладку серверы и пометьте галочкой в разделе сервер исходящей почты пункт проверка подлинности пользователя, после чего станет активна кнопка настройка… необходимо на нее тоже нажать… в открывшемся окне необходимо проверить, чтобы был выбран пункт как на сервер входящей почты и нажать о’кей…»…

Человек сей непонятный был вежливый ботаник, насмешник и издеватель, установивший семейству Гуглицких хитрую дощечку для подлой и глумливой игры.

Мысль о мщении стала по счету второй. Поначалу в голову залетела другая и тут же сделалась первостепенной — пошто он сюда явился, коллекционер антикварного оружия, но никак не икон и дощечек, Лев Гуглицкий, в эту забытую всею божьей жизнею церковку с черным гробом посреди нее и всем этим убогим убранством, какое разобрать глазами совершенно невозможно даже при великом желании. Что ему здесь, какой навар и польза от стоянья в этой полутьме наедине с хитроумным врагом, отвернутым от него лицом к алтарю. Кабы еще был он Михайло Шварцманом, так, может статься, пригляделся б острей да прицельней. Но только он-то, Лёва, оружейник ведь, а не досочник какой сомнительный, чего ж ему за чужое-то хвататься, один убыток выйдет да порицанье от обученного делу люда.

Однако потолковать с глазу на глаз все ж надлежало. И он сделал шаг по направлению к ботанику в рясе. Этот шаг, однако, стал последним в его намерении потолковать. Внезапно словно дунул, пройдясь по рукам его и полам слабо запахнутого банного халата, неизвестный ледяной ветер, и за окнами загудело и громозвучно завыло страшным, то ль от само́й неприветливой природы исходящим, то ль от одичавшего зверья, то ль от каких-то иных, неведомых сил.

Тут же резко, с железным лязгом откинулась крышка у гроба, и сам он стал вертикально. Ботаник задрожал всем своим телом и выронил брошюру из рук. В ужасе отвернул он от гроба лицо и прижал к нему ладони, ограждая глаза свои от ужасного зрелища. Лишь чрез губы его доносились до Лёвиных ушей обрывки отдельных слов молитвы, какую ботаник не бросил читать:

— …перей-дите-на-вклад-ку-сер-веры-по-меть-те-гал-очкой-враз-деле-сер-ве-исходя-щей-по-чты-про-верка-подлин-ности-поль-зовате-ля-пос-ле-че-го-ста-нет-актив-на-кно-пка-настро-йка-не-об-хо-ди-мо-на-нее-то-же-на-жать…

Так или иначе, распахнувший глаза ведьмин труп, высвобожденный гробом, уже стоял пред семинаристом-компьютерщиком, у самой черты, проведенной на полу мелом, и упирал мертвые вежды в несчастного. Внезапно распахнулся мертвый рот и оттуда послышалось глухое страшное ворчанье, перемежаемое железным лязгом мертвых зубов. Глотка покойницы хлюпала и хрипела, пропуская через себя ужасные звуки и усиливая их звучание до такой оглушительности, что семинарист перевел ладони на уши и постарался прикрыть глаза сведенными локтями. В ответ на это раздался хриплый хохот, и уже неясно было, кто же на деле издает такой звук. Потому как в это же время задул и завыл студеный вихорь, гроб оторвался от пола и со свистом стал летать по всей церкви. Тут же раздались хлопки как от множества летящих крыл и в дверь заскреблись чьи-то когти, и снова как железом по железу. Ботаник стоял, ни жив, ни мертв, а только продолжал дрожать и, запинаясь, произносить предписание, какое могло б приспособить почтовую программу Outlook Express под семейную нужду Гуглицких. Лёва же, невзирая на то, что был тут же и тоже испытывал немалый страх, никакому нападению не подвергался, как будто и не стоял он на видном месте близко от входа. Что предпринять, тоже не мог он сообразить — все началось так внезапно и происходило настолько страшно, что мысли его, охваченные ледяным вихрем, сделались тоже застуженными и квелыми, не умея соединиться вместе, чтоб найти верный шаг наперекор опасной неизвестности. И в этот момент случилось самое ужасное — вихорь, набравший окончательную силу, взметнулся ввысь, под самый свод, закрутился, завертелся там волчком, разметывая вокруг себя слетевшие со стен иконы, завыл, загоготал, и тут же послетали с петель двери, и сонмище страшных чудищ ворвались в церковь. Лёва едва успел отскочить в сторону, иначе он был бы сметен ураганом из зубьев, когтей, жал, оскаленных волчьих морд, мохнатых хвостов, всяких клювов железных и огромных костяных крыл. Все это летало и носилось, ища семинариста, так и стоявшего, сжавшись в безрукое пугало, внутри своего защитного круга.

— Вирус, вирус, вирус, вирус… — разобрал вдруг Лёва отдельно выкрикиваемые семинаристом, резко переменившим молитву, странные, неуместные этому ужасу слова.

«При чем тут вирус! — подхватилась в голове у Лёвы шальная дума, — ему «Отче наш» надо, а не про вирусы свои тварям этим вдалбливать. И не про настройки идиотские. Но и жалко пацана, хоть и намудрил он с нами, урод такой, а все ж толковый, не совсем конченый еще…»

И тут раздалось, со всех сторон и сразу:

— Приведите Вия! Вия! За Вием ступайте!

И вдруг все вокруг затихло, лишь слышны были тяжелые шаги, звучавшие по церкви. И появился Вий — грязный, весь перепачканный черной землею, косолапый человек с железным страшным лицом.

— Подымите мне веки, — приказал он, и тут же все сонмище чудовищ бросилось к нему, и подняли веки его, бывшие опущенными до самой земли. Ботаник так и стоял, не отжимая от глаз сведенных своих локтей. Тело его стало дрожать еще более прежнего, ноги подкашивались, и лишь одна меловая черта, обведенная вкруг его, спасала его от неминуемой погибели.

— Вот он! — закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на ботаника. И в этот момент Лев Гуглицкий вспомнил — все-все. И заорал из затемненного угла своего, рискуя быть схваченным тварями:

— Петуха! Петуха сюда! За петухом ступайте!!!!!

Тут же откуда-то сверху на каменный пол рядом, прямо под ноги ему шмякнулась обезглавленная петушья тушка. Лёва нагнулся и поднял ее. Голова была, видно, оторвана только сейчас, кровь и сукровичная жижа еще продолжали сочиться из лохмотного обрыва птичьей шеи, тело же пульсировало в неоконченных судорогах. Он бережно положил тушку на пол и, собравшись с духом, крикнул что было сил:

— Не гляди! Глаза не открывай свои, чертов ботаник!!!

Однако ж было поздно. Чудища, преодолев заповедную черту, уж развели когти, раскрыли клювы, оголили зубы свои перед последним броском… Но только в эту же секунду посыпались осколки стеклянные из верхнего окна церкви — это, разбивши грудью своею стекло, с ходу влетела под свод, громко хлопая крыльями, разноцветно окрашенная птица и заорала трижды по петушьему, разинув мощный свой клюв:

— Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!!!

И посыпались прочь все они, отродье сатаны, кто был изнутри, унося с собой клювы свои, зубы, жала, когти, ноги да хвосты. Вслед им, сбивая с ног и лап, несся громкий собачий лай, для всех тварей губительный, как и петушиный крик, в точности шумерский, только издаваемый не Черепом, а все тем же спасительным, вконец охамевшим Гоголем.

И вмиг стало чисто и безопасно для живота и души. А птица, что ко времени как нельзя кстати пришлась, села Лёве на плечо, потерлась клювом об щеку его и проорала на конец ужасного этого происшествия:

— Гоголь хор-роший! Го-голь дур-рак! Залогинься-по-пр-риколу-точка-р-ру!!!

Лёва одобряюще кивнул и потер себе лоб, силясь возвратить мыслям понятность. Потряс головой, проморгался. Вода в ванне была уже не горячей, а теплой, почти прохладной. Кряхтя, Гуглицкий вторично, теперь уже по-настоящему, выбрался из ванны; на сей раз под ногами вместо шелковистой травы был куда более уместный в московской квартире кафельный пол.

— Лёв, ты скоро? — раздался из-за двери Адкин голос. — Тебя к ужину ждать или сам потом поешь?

Он надел халат, пощупал бороду — почти сухая, повернул запорную ручку и открыл дверь.

— Сейчас, — ответил он жене, — иду уже. Вместе, разумеется, поедим.

— Просто ты так долго купался, что я уж подумала, обиделся.

Лёва притянул ее к себе.

— Да за что, Адусь, ты с ума сошла? Чего ради мне вдруг обижаться?

Аделина неопределенно пожала плечами, решив не проявлять настырность.

— Ладно, жду тебя, переодевайся и приходи.

Однако прежде чем скинуть халат и влезть в домашнее, Лёва зашел в гостиную, навестить птицу. Гоголь сидел на жердочке и косил на него привычно недобрым глазом.

— Поворотись-ка, сынку! — коротко бросил ему Гуглицкий, ни на секунду не сомневаясь в том, что негодяй этот понимает каждое его слово. Попугай молча повернулся к нему боком. Лёва распахнул дверцу и приподнял у птицы крыло. Там, чуть прикрытая жидкими подмышечными перьями, обнаружилась внушительная царапина с успевшей уже подсохнуть кровью, идущая от пролысины и уходящая в невидное для глаз место в складке птичьего крыла. Лёва опустил крыло и закрыл дверцу.

— Молодец! — в довольно сдержанной форме похвалил он птицу. — Вовремя подоспел. Если б не ты, кранты б пацанчику. А может, и мне с ним заодно, я и сам, если честно, не в курсе.

Гоголь молча выслушал признание хозяина и никак не отреагировал: ни криком, ни глазом, ни щелчком. Однако для Льва Гуглицкого это ничего уже не меняло. Теперь он знал наверняка — Гоголей на свете два. Один — птица и принадлежит она его семье. Другой — неживой писатель в виде реального существующего и взывающего к конкретной помощи домашнего чёрта, витиевато кладущего остробуквенную гладь с заметным наклоном вправо. А умненький мальчик ботанического вида с дырками на штанах тут совершенно ни при чем.

Он подумал об этом и пошел ужинать. В дверях его догнало троекратное попугаево напутствие:

— Хер-ровато! Хер-ровато! Хер-ровато!

19

В июле 1913 года после долгих проволочек положение о музее Бахрушина было, наконец, подписано царем и стало законом. Предыдущие многолетние усилия Алексея Александровича передать в дар городу свое уникальное собрание натыкались на абсолютное нежелание городского чиновничества повесить на себя еще и эту дополнительную обузу. Отцы города, лишь заслышав об этом, всячески отмахивались от такой напасти.

«Что вы?! — говорили они Бахрушину, — да мы с третьяковским и солдатенковским собраниями достаточно уже горя хлебнули. А тут вы еще с вашим! Увольте, Христа ради!..»

Бахрушин пребывал в отчаянии — огромное собрание, уже тогда стоившее сотни тысяч, предлагаемое бесплатно государственным учреждениям, оказывалось никому не нужным. Сломить чиновничью косность казалось просто невозможным.

Однако 25 ноября 1913 года состоялся торжественный акт передачи музея Академии наук. За принесенную в дар Академии коллекцию Алексею Александровичу Бахрушину был пожалован орден Владимира четвертой степени. Академия выделила средства на содержание и зачислила в штат музея нескольких служащих, во главе с хранителем музея В.А. Михайловским.

Бахрушин воспрянул духом. Тем более что с этого времени музей стал носить его имя, как основателя. Кроме того, он возглавил правление музея, став его пожизненным почетным попечителем.

В 1916-м, после смерти отца Алексей Александрович подумал и решил, что специальных мер по захоронению черепа классика, обещанных отцу, все же предпринимать не станет. Посчитал, что череп и так можно считать захороненным, поскольку нахождение его в месте нового постоянного хранения вполне возможно приравнять к преданию земле. Однако в своих предположениях он ошибался. Новое обиталище не стало для черепа могилой, и еще долгие годы душа писателя неприкаянно витала у земли — до тех пор, пока супруги Гуглицкие, наши с вами современники, не взялись за дело основательно.

После переворота 1917 года Бахрушин не только не принял участия в антибольшевистских акциях, но и активно сотрудничал с рабоче-крестьянской властью, считая, что именно она дала, наконец, широкий доступ к искусству народным массам.

С 1918 года он сделался председателем музейно-архивной секции при Театральном отделе Наркомпроса и был назначен пожизненным директором собственного музея. Таким уж непрямым и обидным путем повела его судьба — от широчайше дарованной предками купеческой жизни, от депутатского статуса и высочайших государственных чинов до рядового пайка обычного совслужащего на должности заведующего «Театральным музеем Театрального отдела Народного комиссариата по просвещению имени А. Бахрушина».

В 1921–1927 годах Бахрушин заведовал подсекцией истории театра в Государственной Академии художественных наук.

Алексей Александрович Бахрушин умер в подмосковной усадьбе Горки близ станции Апрелевка Киевской железной дороги 7 июня 1929 года и был похоронен на Ваганьковском кладбище в Москве.

Однако еще до той поры, пока не занял он мало-мальски заметный пост, дающий шанс не быть уничтоженным или же вконец обнищать при новой власти, происходили события, чрезвычайно важные для семейной памяти Бахрушиных. В том же 1919-м большевики издали декрет о ликвидации всех домовых церквей и склепов под ними. Останки предписывалось свозить на кладбище. Бахрушин прекрасно знал, что если по какой-то причине потомки не делали этого или, к примеру, некому было позаботиться о покойниках, кости просто-напросто вышвыривались из склепов на близлежащую помойку.

Из-за этого Алексей Александрович страшно дергался, понимая, что его фамильный склеп под храмом вот-вот сделается очередным в деле разрушения памяти и самой истории. В последней надежде он отправился к председателю Моссовета, с которым был немного знаком. Тот подумал и отказал. Однако дал дельный совет — замуровать наглухо подвал этот между храмом и каретным сараем, где размещался склеп. Однако сделать такое в тогдашней Москве было совсем не просто. Даже невозможно вовсе. Найти же транспорт, чтобы перевезти останки на кладбище, — исключено, совершенно нереально. И тогда Алексей Александрович принял решение…

«Стенка эта, что мы, Леха и Николай, подрядились покласть, встала работою в три дня, кажись, иль около того. Гражданин этот, иль по-новому товарищ, что выискал нас, сам-то из бывших, сразу видать, хотя и одетый по обычному и разговорами простой, обещался цементом разжиться самолично. И кирпичом. А также все доставить подводой — сказал, на бензиновом ходу не выйдет подвезти, нету его. И обещал не обидеть, хоть и дать совзнаками, какие только-только власть напечатала. Мы, Леха и Николай, говорим ему, что, монеткой, мол, царской чеканки не богат ли будет он за наш труд, так он отвечает нам, что нету уж таких у него, кончились. А других не будет более уж никогда.

Поверили мы гражданину тому, взяли у него совзнаки, хоть и не верилось ни в бумагу ихнюю, ни в саму власть эту новую, поганую, злую какую-то, недобрую к рабочему народу, несмотря что на кажном углу про крестьян да про рабочих бахвалится. А мы, каменщики Николай да Леха, чего от ней видали?

Ну привез он матерьял, как говорится, да только не сам, а другой господин-товарищ, такой же как и первый, из бывших, даже еще бывшей, чем энтот, тоже сразу по ему видать. Хоть и тоже одетый не по прошлому времени, не богато, а зато мордой — чистый фон-барон, не меньше. То ль Володимир, то ль Андрей, не упомним. Нам чего — мы стали ложить. Только до того, как замес первый делать велел, главный-то, какой первый подряжал нас, гражданин этот сам же туда слазил, в подвальный низ, порядок доводил перед последним концом. А после вернулся, и видим мы, места себе не сыщет. Сказать силится, а только не решается. А мы кладем. Возводим. В два кирпича просил, чтоб насмерть. И песку меньше. А цементу самого не жалеть, чтоб накрепко. Ну мы што — делаем как хочет.

А только созрел на утро другого дня. Говорит, вот что мужики: что ты, Николай, что ты, Леха, давайте пройдем теперь со мной туда, где в склеп проход из подвала, и дело вместе до ума доведем одно важное. А работу свою уж после этого дальше будете доделывать.

Ну мы и спустились туда с улицы, где были, в глубь подвальную. А оттуда снова проходом да к стеночке, а в ней вход крепкий. Зашли и ахнули. Помещенье не так, чтоб огромное, но аккуратное и порядок внутри, красивый вид, хоть и подземный. А потолок — сводом. И гробы стоят, семь штук черного мрамору саркофагов, подряд, один за одним в рядочек. И подпись золотом на каждой плите, кто и чего. Он на один, не доходя крайнего, пальцем указывает и говорит, что, мол, этот вот не могу одолеть, крышка не поддается, не достает у меня сил отодвигнуть ее. Уж вы, говорит, Леха да Николай…

А мы чего — надо, так подсобим. Ну мы налегли втроем, и поддалась она со скрипом, край отъехал ее на аршин, наверно, и дыру сделал, проем. Тут он говорит, что благодарен премного нам, Лехе и Николаю, и чтоб шли обратно класть. И мы ушли. А вскоре тут же орет снизу, чтоб по новой обратно явились, закрывать, стало быть, надумал. Ну сошли мы и подвигнули плиту ту взад. Чего он там делал такого сам без нас, неведомо нам, да и охота была ведать-то. Тем более, что надбавил к тем совзнакам еще. Только, говорит, за добавку эту прошу стену нашу так вот покласть, с хитриной одной. Посередке, говорит, выдвиньте семь кирпичей от кладки в рядок, через один от другого, чтоб торчали концами своими на два ногтя, не больше, а один, перед последним вправо, пятый на счет он начатки, так на вершок пускай тот выделяется торчком своим вперед.

Мы, Леха с Николаем, говорим, пошто, мол, этакая кладка чудная, обобьется ж после, цеплять станет. А только товарищ этот гражданин не сконфузился от нашего спроса, а откликнулся, что — пускай. Что, мол, надо так на потом, если что, чтоб сам же и не заплутался, коль власть новая храм Божий опрокинет когда-никогда.

Ну мы и сработали все, как желал он, и ему подошло. А после поглядели, что сами ж сполнили, так и подивились даже — ни в жизнь не смекнуть, что за стенкою этой, нами возведенной, имеется чегой-то еще нужное.

А после расстались мы и уж боле никогда гражданина данного не видали…»

В своих предположениях Алексей Александрович оказался прав. За годы советской власти здание частично разрушили; оставшаяся же часть подверглась существенной перестройке и перестала быть Домом Божьим.

Лечебницу переименовали — она превратилась в городскую больницу № 33 имени профессора Остроумова.

Через годы и годы, когда в стране началось восстановление отдельных храмов, некто из людей осведомленных припомнил, что в подвале под бывшей церковью вроде бы должен находиться склеп, где покоятся останки купцов Бахрушиных. Однако ни искать, ни тем более вскрывать склеп, даже если бы таковой и обнаружился, исследователи не решились.

20

Назавтра, к тому моменту, когда ручка их спаленной двери дернулась трижды, все основные вопросы, связанные с чертом, супруги Гуглицкие для себя уже в основном выяснили, достигнув окончательной взаимности, и решили, что как только душа уважаемого Николая Васильевича все же изложит версию своего воздействия на твердые предметы, и та представится обоим супругам доказательной, то у него (у нее) появятся шансы получить искомую им (ею) помощь — в том случае, разумеется, если такая подмога не потянет за собой неоправданных и необъяснимых расходов из семейного бюджета.

Прошедшая ночь сблизила их необычайно, вернув супружеским отношениям прежнюю игривую воздушность и привычное чувство тепла и близости. Легкое взаимное раздражение, пришедшееся на последние дни, усугубленное общей нервотрепкой истекших месяцев, казалось, просто перестало существовать, как будто его не было вовсе. Когда они, измученные каждый своим, легли после ужина пораньше, Лёвка, сделав три глубоких вдоха и запустив руку в бороду, пересказал Адке свой странный сон и те выводы, которые он для себя из этого сна сделал.

Жена слушала с большим интересом, не перебивая и не отводя от него глаз, разве что иногда уточняла какие-то детали, а иногда — было видно — еле сдерживала смешок: настолько ярко описывал ей Гуглицкий тощего очкарика в роли гоголевского семинариста Хомы с компьютерной книженцией вместо молитвослова. Лёва понял вдруг, что ему страшно интересно с ней говорить. Что нет у него, Лёвки Гуглицкого, в этой жизни больше никого, с кем хочется просто беседовать, вообще, на отвлеченные темы. Или даже просто трепаться. Даже выпивать не любил со своими же, из-за того, что постоянно выслушивать приходилось всякую мутную чушь. Плюс анекдоты. Потом к бабкам непременно разговор перейдет, по пути про девок чего-нибудь непристойное прицепится и вернется все к исходной точке. И так — чертовым колесом, по кругу. Адка называла это «не оплодотворенное смыслами». И права, кстати, если вдуматься. А с ней ему всегда, если сам он не пребывал в состоянии краткосрочной обиды, хотелось говорить и говорить нескончаемо — и при этом не думать о марже, о рынке, о моде на ту или иную вещь, о том, что «бэха» уже достала до печенок и нужно ее немедленно сменить на другой секонд-хэнд, поновей. О том, что единственный более-менее близкий ему перец среди всего цехового народа, Мишка Шварцман, хоть и пижон, трепло и недоучка и дальше средней школы не рыпнулся, а бабок делает несравнимо больше, чем сам он, образованный и вдумчивый собиратель со связями в самых достойных кругах. В общем, про хреновое все и про пустое — не думать, и уже только одно это — чудо само по себе.

Так вот, в ту же ночь и всплыли все до мельчайших подробностей детали этого призрачного сна: седовато-лиловые колокольцы, мозаично вплетенные в живую крышу, опускавшуюся до самой земли, сотканную из безмерно разросшегося над садом хмеля. Брошенная церквушка, вид которой уже сам по себе источает волнение, тоску и тревогу. Тихий мерцающий свет от свечей, расставленных вкруг ботанического семинариста, бормочущего едва слышно свою инструкцию-молитву. Летающие по воздуху крючья, зубья, крылья, хвостья, когтья, гробья и все остальные ужасья. Плюс явленье бесстрашного Гоголя, грудью своей разбивающего храмовое стекло… Адуська, в свою очередь, ответила другим, но в чем-то схожим — поведала о встрече во сне с Акакием Акакиевичем на занесенной снегом площади, про мужиков с поленом, про достойное награды поведение Черепа в ходе случившейся стычки. Про то, как вернулась с этой поразительной прогулки, обнаружив себя на Пречистенке в момент, когда рыжее колесо на московском небосклоне добралось до наивысшей точки и перекрасило на ее глазах дома в переулках.

— А раньше чего молчала? — осведомился Лёвка, обнял жену и тесно прижал ее к себе.

— Не решалась, если откровенно, — честно призналась она, — полагала, станешь думать, что чокнулась. У тебя ведь с этим не застоится, правда? — И поинтересовалось ответно. — А сам?

— А сам подержал в себе сколько-то, дальше не получилось. Пораскинул для себя — что хочет, пускай, то и думает, а только не рассказать не могу. Вот, раскололся.

И они поцеловались. Так, как не делали уже давно: глубоко и длинно, с внезапной, неудержимой страстью. И не расцеплялись еще долгое время. А заснули лишь под утро, чтобы проснуться прежними Гуглицкими.

— Лёв, а ты меня не бросишь? — спросила она, когда Лёвка разомкнул веки после сна. — Ты же знаешь, я тебе никогда не рожу. — И с серьезным выражением лица потребовала серьезного ответа. Он улыбнулся.

— Не родишь, так, в крайнем случае, Черепка нашего геройского повяжем, еще один кобелек в доме будет, шумерский. Коляном назовем, в честь классика. — И снова притянул ее к себе.

Вечером классик явился, как и обещал. Дощечка уже была настроена, и оба супруга расположились у экрана: Аделина — на своей вертушке, Лёва — на придвинутом к письменному столу кресле.

Ручка подергалась, и Лёва первым произнес, заметно добавив уважения голосу против вчерашнего:

— Добрый вечер, Николай Васильевич! Рады снова приветствовать вас!

Ада присоединилась к мужу без малейшей задержки — сказалась общая работа над ошибками, закончившаяся лучше не бывает:

— И я вас приветствую, Николай Васильевич, здравствуйте!

И снова, как в прошлый раз, воздух над «Вакомом» будто бы потерял часть своей прозрачности, а по экрану монитора потекли рукописные слова.

«И я безмерно счастлив вновь оказаться в гостеприимнейшем доме вашем, милые мои. Все более и более с каждым часом тешу себя надеждой на скорое избавление от тяжкого положенья, в каком обретаюсь теперь. Я не забыл о том вопросе, коим завершили вы вчерашнюю нашу беседу, но позволите ли вы мне, прежде рассказа о природе моего воздействия на материальные тела, в кратких, насколько получится, очертаньях описать историю мою, верней сказать, души моей, остающейся и по сию пору в наших земных пределах. Могу я полагаться на благосклонность вашу к такому моему предложенью?»

Оба, не сговариваясь, отреагировали практически одновременно:

— Ну конечно, о чем речь, Николай Василич! — пожал плечами Лёва.

Аделина выступила чуть более пространно:

— Безусловно, Николай Васильевич, разумеется. И в дальнейшем уверяю вас, не стоит утруждать вашу руку, чтобы выяснить наше мнение по такому поводу. Поверьте, нам просто невероятно интересно узнать все из того, что сами вы сочтете возможным изложить. Я имею в виду, о душе вашей неприкаянной и обо всем остальном.

— Аделина хотела сказать, не «руку», а «усилие воли» или «духа», извините уж за возможную неточность в формулировках. — Адка с интересом посмотрела на мужа — тот явно менялся в неожиданную для нее сторону, причем резко, и процесс этот шел непосредственно у нее на глазах. Между тем экран начал быстро заполняться все теми же остробуквенными словами.

«Отменно, в таком случае я приступаю. Наберитесь терпения, любезные мои Лёвушка и княгиня, и дайте мне знать, как только ощутите усталость либо потеряете интерес к моему повествованью. Надеюсь, оно не станет чрезмерно затяжным, как и не оставит вас равнодушными…»

— А сами-то не утомитесь вы, Николай Василич? — участливо осведомился Лёва, окинув уважительным взглядом окружающее пространство. — Вон сколько исписали уже, — он кивнул на экран, — никакая ж душа не выдержит такого напряжения. — Спросил и тут же, не успев тормознуть в голове устройство, отвечающее за разумное начало в живой материи, подумал о том, сколько же, интересно, по самым скромным прикидкам, могут дать на Sotheby’s или Christie’s за прошедший успешную атрибуцию оригинал гусиного пера, которое вжимал в бумагу классик мировой и русской литературы Николай Гоголь. Ада дернула его за руку и в негодовании раздула ноздри. Однако ничего не сказала, чтобы Гоголь не отвлекался на пустое. Текст потек дальше.

«…Полагаю, до сей поры не успели вы запамятовать, что голова моя отчленена была от тела моего — прошу прощенья за сию жутковатую подробность. Будучи свидетелем самого события, я испытывал высшее негодованье от той неприглядности, какую зрели очи мои. Буду и впредь употреблять, с вашего позволения, слова, не слишком справедливо отражающие существо вещей или действ всякого рода. «Зреть» для души — есть понятие более нежели условное, как и «слышать», и многое иное, свойственное человеку во плоти. Взору моему представилась картина ужасающая — двое кладбищенских, вытянув тело мое из гроба, изуверски обезглавливали его, способствуя этому неправославному делу грубой пилою, рвущей, но не пилящей жилы у шеи мертвого тела. Рубили снова же гадко, не удалив с топора застаревшей ржи, а после сызнова нещадно драли по жилам и по остальному. И тело мое обезглавленное удвинули обратно в гроб, не поворотив даже на спину.

Так вот. Неизвестный, унесший голову мою, отнятую могильщиками, увез ее на санях совместно с черепом неизвестного для меня происхожденья. Я последовал за санями теми, и вскоре обнаружилось, что неизвестный тот — не кто иной, как весьма прославленный на Москве господин, промышленник и благодетель, один из сыновей носителя громкой купеческой фамилии, Александр Алексеевич Бахрушин. Причин для подобного нехристьянского святотатства я не ведал и ведать, бесспорно, не мог, тем более что действо его было тайным и после его совершенья сей господин ни одного разу никак его в услышанье не толковал. Местом обитанья своего после плотской смерти избрал я дом милых друзей моих Толстых, в коем произошла кончина моя, с тем, чтоб там и дождаться той минуты, когда, наконец, покину земной предел. Однако такому, как вы уж знаете теперь, случиться не довелось. Не один раз осуществлял я попытки отрыва от грешной земли нашей. Однако всякий раз были они безуспешны и ничего, кроме терзаний и мук страдающей душе моей не принесли.

Так проходили годы и годы. Лишь только через сорок с недолгим лет от смерти тела сделались ясны мне резоны деяний купца Бахрушина. Надобно заметить, время от времени навещал я дом Бахрушиных, перемещаясь от Никитского бульвара к московским Кожевникам: тянуло меня туда, к месту хранения головы моей. В один из таких визитов стал я свидетелем беседы меж отцом и сыном Бахрушиными, Александром Алексеевичем и Алексеем Александровичем…»

— Ну и? — Лёва, казалось, не выдерживает недостаточности темпа чтения, опережая глазами скорость возникновения экранных знаков. — Зачем ему голова-то ваша понадобилась?

Ада посмотрела на него так, что он немедля вернул себя в обратное состояние и просительно развел ладонями.

— Вы, пожалуйста, не обращайте на нас внимания, Николай Васильевич, продолжайте писать. Это так… всплеск эмоций, не более того, повышенный темперамент моего мужа.

— Энергия разума, а не темперамент, — еле слышно пробурчал Лёва и воткнулся в экран.

«…Человек глубоко верующий, в чем не имею малейшего сомненья, глава дома, отец Алексея искренне заблуждался, полагая, что якобы предуготовленный для него судьбою талисман в виде моей мертвой головы станет сопутствовать удаче их славной фамилии. Злого чувства, друзья мои, к слову сказать, не держу ни против него, ни против других членов доброго семейства Бахрушиных, потому как не было дурного умысла в том деянье, а было лишь пустое чаянье и полная возможность его осуществить. По прошествии двух лет я вновь навестил Бахрушиных, застав переезд семьи к новому месту их проживанья. Дом они возвели себе новый, прелестный особняк в русском духе, на Лужнецкой улице. Он и теперь там, с размещенным в нем музеем, именованным в честь купца Бахрушина-младшего. Туда и череп мой переселился вкупе с выдающимся собранием древностей от истории театра, от музыкального дела, от всей русской словесности.

Все годы пребывания моего у Толстых помышлял я об одном лишь, наиглавнейшем для меня — как и в какое время сумею выискать я способ сделать так, чтобы череп мой предан был земле. Я и тогда полагал, и теперь в совершенной уверенности, что вознесенье мое, пускай на годы и годы запоздавшее, осуществимым сделается лишь по исполнении такого непременного шага».

— Непременного — в землю? — вновь не выдержал Лёва, забыв о только недавно проявленном женой недовольстве. — А в воду если, например? Или через кремацию, допустим?

Ада оторвала глаза от экрана и спрятала лицо в ладони.

— Лёва, что ты такое говоришь… — стараясь произнести слова почти неслышно, проговорила Аделина. — Как ты можешь вообще об этом спрашивать?

— А что такое, Адусик? Это ведь важно, правда, Николай Василич? — Он призывно посмотрел по сторонам, с явным намерением сразу же призвать классика к участию в обсуждении параллельно возникшей темы. И тут же развернулся обратно к Аделине: — Забудем же потом спросить. На черта надейся, а сам не плошай! А вдруг найдется! И чего делать станешь?

— Я тебя умоляю, Лёва, — едва слышно, снова максимально поджав голос, проговорила она, — уймись, уймись, пожалуйста. Речь сейчас не о способе утилизации, дай человеку душу излить, он этого так долго ждал. — И только уже собралась она озвучить слова очередного извинения за своего несдержанного мужа, как на экране, после короткой заминки, вновь потекла буквенная вязь.

«…Вы теперь задали мне вопрос до чрезвычайности важный, Лёвушка, и также не теряю чаяний, что и насущный. А вы уж не браните своего супруга, княгиня, нижайше прошу вас. Лёвушка выказывает лишь самую приятную ко мне чуткость, и это лишний раз обращает чувства мои к радости от знакомства с вами и от приближенья моих ближайших надежд…»

Гуглицкий, не отрываясь от экрана, толкнул Адку в бок и процедил через сжатые губы, на ее же манер.

— Понятно тебе?

Она кивнула — безнадежное дело. Оба стали читать дальше.

«…Кремация — это есть сжиганье огнем, если я верно помню слово?»

Оба кивнули. А Лёва добавил:

— Есть заведения специальные, где такое с трупами производят. Вполне себе ничего, без особой мороки — потом просто горшок с прахом получаешь и в могилу его. Пара копков и все дела.

«…Да-да, по индусскому обычаю. Там, однако, прах по ветру пускать принято, либо отдают его воде. Вода — та же земля в этом смысле, она все равно впитает прах и упокоит. Но я был бы безмерно признателен судьбе, кабы прах черепа моего упокоился именно в земле, все равно в какой, а лучше б в местах любимых сердцу: в итальянской, быть может, Римской… А то и просто в яму опущен ближайшую и присыпан. Однако речь об этом впереди, дорогие мои. Далее повествую. Маялся я и в последующие годы, в тщетной надежде о том, что некто сердечный в одно прекрасное время череп мой отыщет и уговорит Алексея Александровича отказаться от дальнейшего храненья его, предав забвенью и земле. Многие ведь завещанье мое читали, опубликованное еще в 1845 году, в каком определенно просил я о том, чтобы предать тело мое земле, не разбирая места, где лежать ему, ничего не связывать с оставшимся прахом; стыдно тому, кто привлечется каким-нибудь вниманьем к гниющей персти, которая уже не моя: он поклонится червям, ее грызущим; прошу лучше помолиться покрепче о душе моей, а вместо всяких погребальных почестей угостить от меня простым обедом нескольких не имущих насущного хлеба…

Надеялся, сыщется в оказии какой добрая душа, слово свое пред собирателем замолвит да душу мою высвободит поступком этим от заложничества. Да только никак такое возможным не оказывалось — хранился он втайне у владельца, единственно знавшего о нем изо всех».

— Слушайте, так, может, он и теперь там, а, Николай Василич? — внезапно воскликнул Лёва, отметя протокольные излишества. — Лежит себе, понимаете, отдыхает где-нибудь на полочке, вполне себе анонимно, а вы столько лет ерундой занимаетесь, а не пойдете и не потребуете!

— Боже мой, Лёва, Лёва! — не сдержалась Аделина Юрьевна и снова обхватила голову руками: — Ну что ты такое несешь, какой еще «пойдете потребуете»! Кто пойдет? Дух Николая Васильевича пойдет? То есть, душа, извините. Она, что ли, потребует?

— М-да, это я погорячился чего-то… — Гуглицкий сник так же внезапно, как и возбудился. — Но вы же поймите и меня тоже. — Он развел руками, призывая присутствующих разделить его негодование. — Вместо того чтобы разобраться с имуществом, незаконным, кстати говоря, и вернуть его владельцу, они держат его — ни себе, ни людям — взаперти и не принимают никаких мер для выяснения источников проблемы!

— Лёва, какой проблемы, для кого проблемы? — Ада никак не могла успокоиться, видя, что мужа ее понесло в новом, иначе не назовешь, — идиотском направлении, и оттого она испытывала сейчас чувство стыда за такую его не по возрасту горячность. — Ну ты успокойся и подумай сам: откуда и кто может реально иметь представление относительно каждого экспоната, случайно завалявшегося в запаснике. Люди меняются, годы идут, десятки лет, предметы теряются и пропадают, две войны огромные позади, революция, эвакуация, перестройка эта фуфловая, кризисы-шмизисы всякие, дефолты, вторники бесконечные эти черные, серые, девальвации, коррупция за гранью мыслимого! Какой еще там анонимный череп! Да кануло все это в Лету, вместе с Бахрушиным и остальными всеми, как же ты не понимаешь таких простых вещей!

Она совершенно не собиралась говорить всего того, что вырвалось у нее непроизвольно и к тому же, неприлично, скорей всего, прозвучало. Но, только выдав последнюю фразу, она почти одновременно с восклицательным знаком поймала себя на мысли, что непрерывно думала об этом все последнее время. Не о музее, конечно, а о словах Николая Васильевича, что душа, как выясняется, подвержена разделению, хотя это и происходит чрезвычайно редко. Но отчего в таком случае разделу этому подвергаются одни из самых великих душ на свете? Нет — самые великие! И за что конкретно писатель Гоголь несет свой крест? И почему этот крест — его? За «Вечера на хуторе близ Диканьки», что ли? За «Нос»? За несуществующих чичиковских мертвяков? Ведь не случайно Бахрушин этот старший именно его, Гоголя, кусок, прости Господи, забрать себе решил. Предпочел любой, самой драгоценной иконе. Нет, все же это просто непостижимо.

— Так-то оно так, — согласился Гуглицкий, — но других же вариантов все равно нет, как я понимаю?

— И что с того? — Она пожала плечами и скрестила руки на груди. — Это же не означает, что нужно немедленно бежать с пистолетом и требовать выдачи музейного имущества, потому что кто-то неосязаемый и бестелесный залетел в твой дом, расколотил твою кастрюлю, трижды подергал дверной рукояткой и нашептал тебе о черепе великого писателя. — Она глянула в потолок. — Извините, Николай Васильевич, ничего личного, это я, наверное, от отчаянья. Тупик какой-то просто. Ищу лихорадочно выхода и не вижу.

— Ну с пистолем или без него — не обсуждается, допустим, — согласился муж. — А вот через Ленку, кстати говоря, можно попробовать. А что — сунемся, не убудет нас от этого.

— Куда сунемся? — не поняла Аделина. — Через какую еще Ленку? — Но, вспомнив, что они тут не одни, виновато улыбнулась. — Николай Васильевич, дорогой, снова простите нас, пожалуйста, — это все так, попутные соображения, сразу же и высказываем, чтобы не утерять по дороге. Вы не против?

«Господь с вами, Аделиночка, Лёва, любые дискуссии ваши столь лестны и настолько важны для меня и для нужды моей, что милостивейше умолял бы ни на какую минуту не останавливать их, а, напротив, и далее развивать так же всеобъемлюще…» — написал им экран через минуту с небольшим. Оба прочитали написанное одновременно.

— Куда сунемся? — переспросил Лёва, произведя одобрительный кивок в адрес не видного глазу Гоголя, предоставившего испрошенную индульгенцию. — Да в музей этот. Бахрушинский. Ленка, Мишки Шварцмана жена, коллеги моего по цеху, хотя он, правда, больше по иконам, я же тебе говорил, — так она там искусствоведом, черт-те сколько лет сидит: то ли хранителем, то ли замзав отделом рукописей, то ли экскурсии водит. Не знаю, не уверен. — Он задумчиво склонил голову и задрал глаза вверх, — а только понимаю, что потереть на тему эту можно запросто, в принципе. И если сама не в курсе, даст того, кто в курсе, по всем делам. Если они вообще там имеются, дела эти.

— Это уже кое-что, — Адка хмыкнула и почесала нос. — Этот вариант непременно нужно проверить.

— Проверить можно, не вопрос, — согласился Лёва, — только есть один момент.

— Какой момент? — насторожилась жена.

— А такой. Ленка ничего без Мишки делать не станет, так уж он ее приучил, с самого начала. Он ей сразу вдолбил, когда девчонкой брал еще — сказал, нет таких дел, из которых нельзя отжать. — Лёва развел руками и снова глянул на стену, призывая высокоморального гостя, несмотря на его разрешение, частично разделить с ними правду жизни. Почему-то он сразу выбрал близлежащую стену для обращения к классику, Аделина же предпочла для себя потолок. Так им, в силу индивидуальных особенностей каждого, было понятней и ближе. А Лёва продолжал доводить до ее ушей простые корпоративные истины. — Каждая просьба, пускай и маленькая, тянет за собой добычу в некотором эквиваленте. Личная и небольшая — в ответном одолжении, оттянутом на неопределенный срок. Неличная, по делу и уклончиво-интригующая — всенепременно подтолкнет просимого к встречным соображениям. Тот начнет прикидывать и считать — что было бы без его участия и насколько его отзывчивость в этом деле, где явно утаивается существо вопроса, повысит благосостояние просителя. Другими словами — на сколько сам он попадет, поскольку упущенные бабки всегда, считай, есть тот же убыток; плюс затраты на потерю и восстановление нервов. — Он уже окончательно по-свойски кивнул стенке: — Вы поняли, Николай Василич, какие дела? И так повсеместно, куда ни сунься. В ваше время было такое, ну скажите, только честно? Я имею в виду, когда вы еще с головой были, при жизни, в нулевом варианте, изначальном.

По экрану поползли слова.

«Отвечу просто — перечитайте «Ревизора», там и отыщутся ответы. Это я — вам, Лёвушка, княгиня-то пьесу мою не хуже, чем «Отче наш», помнит, я ведь не раз бывал на уроках ее гимназических и не два. Истинное, скажу я вам, наслажденье испытывал… Все намеревался слова благодарные вымолвить, да только не до того было, главней для меня отрекомендоваться стало и доверьем вашим заручиться. Сейчас же — пора, княгиня, о чем и глаголю теперь трепетно и с придыханьем».

— Вы? На моих уроках, Николай Васильевич? Когда же? Каким образом?! — Она вскочила и взялась за голову. — Что же вы не предупредили меня? Я бы… я бы… — Она окончательно потеряла дар речи и заплутала в собственных мыслях. Навалилось все сразу: музей этот Бахрушинский, завещание Гоголя, оторванная голова, пистолет для атаки, жена-искусствовед под игом Мишки Шварцмана, дергающаяся ручка, уроки словесности с незваным гостем под потолком, исцарапанная голова Черепа… Абсурд, сплошной абсурд!!

Вероятно, классик ощутил небольшую запарку, возникшую в ходе обмена мнениями, и сделал попытку вернуть их общению прежнюю, изначально взятую сторонами направленность.

Об этом супругов Гуглицких сразу же проинформировал экран монитора:

«Позвольте вернуться, Лёвушка и княгиня Аделина Юрьевна, к моему рассказу…

Я продолжал навещать бахрушинский особняк, изводя себя надеждой на случайное везенье, да только не было такого, кто знал бы о месте, где укрыт череп мой. Не сбылись и слова графа Александра Петровича Толстого, который и мысли не допускал, что так длительно задержусь я на земле. С графом, любезным сердцу моему, мы повстречались ненадолго в одна тыща восемьсот семьдесят третьем году, в июле месяце, там же, где и преставился он — в особняке на Никитском. И вместе провели какое-то время, пока душа его не покинула земных пределов. Клятвенно обещал он — сразу, как врата минует, изложит про меня святому апостолу. Да только, видно, не сумел ни сам он, ни апостол, ни Господь всемогущий призвать мою разделенную душу к себе, маяться оставил. Вот и решил я тогда, уж через время после графа, что кроме воссоединения частей разорванной души моей, нет и не будет мне выхода…»

— Это вы настолько в нем уверены? — с подозрением в голосе спросил Лёва. — А может, он просто-напросто вообще забыл о вас поговорить? — На этот раз подозрение его уже сменилось открытым негодованием, и в этом своем заочном противостоянии с неизвестным графом Толстым, не тем — главным, а еще одним каким-то, он буравил стенку глазами. — Или не захотел даже? Знаете, Николай Василич, как ведь бывает, насулят с три короба всякого, наобещают, авансов наберут, а потом ищи их свищи по всему белу свету.

— Нет, это уже слишком! — Ада вскочила на ноги, отбросив вертушку ногой. — Ты же представления даже не имеешь малейшего, о ком говоришь! Александр Петрович Толстой выдающийся военачальник, дипломат, церковный деятель! А еще… И еще…

Заребрился планшет, ожил экран монитора.

«…и, кстати говоря, он же возглавил Нижегородское ополчение в ходе Крымской войны, правда, было это в скором времени уже после моей кончины — это уж я после, обретаясь в доме его, узнал от княгини Анны Георгиевны. Как и то, что дружен был он самым тесным приятельством с прапрадедом вашим, княгинюшка, с князем Михаилом Александровичем. Князь еще на должности состоял губернаторской по ту пору, в том же Нижнем Новгороде. А граф вскоре и сам на должность встал, сделался обер-прокурором Священного Синода. В 1856-м генерал-лейтенантским званьем одарен. А еще с многими в коротких отношеньях числился: Карамзин Николай, Пушкин, Жуковский Василий, Даль, Вильгельм Гумбольдт и другие многие еще. А супруга его, Анна Георгиевна, — та женщина редчайшей просто красоты и порядочности была, образована прекрасно, знаток светской литературы. Правда, больше предпочтенье отдавала чтенью духовному, в особенности Евангелие любила и проповеди. Оба набожнейшие были супруги до чрезвычайности, церковь домашнюю имели даже. А уж за мною ухаживали, не хуже чем за ребенком малым, неловко сказать. Обед, ужин, чай — где скажу, там подаются. Белье мое всякое мылось да укладывалось, будто духами невидимыми, в комоды. Разве что на самого меня не надевалось. И Семена в прислужники дали мне, паренек был из Малороссии, смирный и преданный бесконечно. Так что сомневаюсь, Лёвушка, что словами своими бросился Александр Петрович да выпустил из себя впустую. Душе такое делать негоже. Быть такому не допускаю, ни умом, ни сердцем моим…»

— Ты понял? Нет, ты понял теперь, что ты такое несешь, Лёва?! — Аделина уже снова сидела в вертушке, переваривая прочитанное. — С предком моим дружил, с генерал-губернатором, а ты говоришь, не передал информацию про Николая Васильевича!

— Ага, с Пушкиным на короткой ноге! — съязвил Гуглицкий в ответ на упрек жены. — Бывает, встречает его да спрашивает: «Ну чего, мол, брат Пушкин? Как?», а тот ему в ответ, да с улыбочкой, с улыбочкой широченной: «Да так, брат… Так как-то все…» К тому же прокурором был. Да ты знаешь, кто они такие, прокуроры? Они сожрут и не подавятся, во все времена! Мишку Шварцмана четыре года назад ни за что упечь собирались. Сначала один прокурор дело дутое не отменил, сплошь на фальшаках сфабрикованное, целиком, но его самого потом сняли, слава богу, и закрыли по другому делу, слишком крупно взял не у того. А потом другой на его место пришел, нормальный, сказали, неподкупный. Этот неподкупный с Мишки пятерик слупил зелени, чтоб дело отменить, как возбужденное без оснований, но при этом дал дружеский совет со следаком отдельно разобраться, двушник занести и тоже не деревом, кстати. А через год фигуранта выявили, настоящего. Только денежки Мишкины тю-тю, так и не вернулись. И кто они все после этого! Он пошел разговаривать, вежливо и все такое. А они глаза ему лупят навстречу, какое еще такое бабло, Михаил Залманович, вы нас с кем-то перепутали, наверно. А ты говоришь, верить прокурорам, хоть простым, хоть — обер!

Однако монитор не дал закончить мысль. Судя по всему, Николай Васильевич принял решение, там у себя, с самого начала пресечь беседу супругов на повышенных тонах, не желая становиться причиной раздора, и продолжил писать. Они же оба — отслеживать возникающие буквы, на их глазах соединяющиеся в слоги, слова, предложения.

«…Последующие годы, после смерти графа, приходилось еще и к другому приноравливаться, неудобному мне и нежеланному — хозяева у дома меняться стали, у места обители моей. Попервоначалу в 1876-м следующая владелица усадьбы нашей — извиненья прошу, что выражаюсь по привычке своей — штабс-капитанша Мария Александровна Столыпина заменила второй этаж с восточной стороны на каменный. Мне же шум этот да суета от стройки — хуже нет; душа моя, как и тело при жизни, уют и тихость любила, привычность всякую, несуетность да одинаковость. И только приладился к вдове я, прижился, так в 1878-м усадьбой нашей другая вдова завладела — действительного статского советника, Наталья Афанасьевна Шереметьева. Новое обитанье, новые порядки, другое беспокойство для души. К тому ж окна второго этажа, два проема, закладывать решила — это где я большей частью обитал, глухие были комнаты, стояли не занятые никем.

Ну и последняя владелица, Марья Владимировна Каткова — та тоже не в спокойствии жила, несгораемую лестницу встраивать надумала, в западную часть как раз, ту, где душа моя новую обитель сыскала. Но это уж в 1909-м было.

И так до самой революции обретался я там. Дальше же сущий кошмар сделался, когда в муниципальный фонд особняк наш передали, с употребленьем под жилье. Скажу как есть, как упомнилось — к 1964 году проживала в нем, дай Бог памяти душе моей неприкаянной, тридцать одна семья, семьдесят семь душ — живых, в отличье от моей. Вот когда мученья были мои наивысшими: чего не наслушался я, чего не насмотрелся только, чего не натерпелся, сострадая то одним, а то другим человекам. Жаль, перо держать не мог, а планшетов графических не измыслили еще. От хохота гомерического до последней болячки людской — все было, все целиком. Знаете, дорогие мои, даже в самой Красной Армии за одну провинность солдату двойная кара не полагалась. Мне ж — положили: от земли оторваться не вышло, как ни силился, и к тому же еще сущий ад привесили, первому несчастию попутный. Так что прежнее существование мое при этих вдовах просто раем земным представилось, истинно говорю я вам, сравнительно с теми летами при Советах. Однако же могу не признать и другого — полезным оказалось немало, точно на гауптвахте отсидел без выходного пособия, хотя и — через новую боль, через новое осмысленье всего прошлого мирского бытия моего…»

— Лёва, Аданька! — Дверь в спальню была наполовину открыта, и Прасковья вошла, не опасаясь, что на нее заругаются. Те же, кто не заругался, будто припаянные, сидели рядышком, вперившись в одну точку на новом телевизоре, что пацаненок в дырявых штагах налаживал, и молчали.

«Чудно́е дело, — подумала Прасковья, — что ж они там выискивают такого, что молчат обои, как рыцари Левонькины, иль глядят в стенку да на потолок, будто б обиделись дружка на дружку и глядеть не желают. И какого-то все Николай Васильича поминают. Помер, что ль, кто у них? А вроде б на похороны сами не ходили, не приметила». А на словах сказала осторожно, чтоб не спугнуть от телепередачи:

— Кушать-то будете иль как? Давно ж не евши ничего, с самого дня. У меня все гретое, сырников напекла, они, пока горячие, пышней. Иль потом скажете давать?

Вслед за Прасковьей, протиснувшись между нею и дверью, в спальню осторожно просеменил Череп, стукая когтями по паркету. Зашел и застыл, вопросительно оглядывая пространство. То, что оно сейчас находилось в доме, он определенно чуял. Чуяла и птица. Про попугаевы чувства, к слову сказать, шумер знал. Собственно, как и птица-Гоголь про Черепа. Единственным существом в доме, какому, как ни посмотри, недоставало чутья, оставалась Прасковья. Однако недостаток этот она с успехом компенсировала безыскусной личной добротой и ежевечерней молитвой на картонку.

21

Общим страхом, как и единым безошибочным чутьем, словно сообщающиеся сосуды, оба зверя, такие разные по характеру, принадлежности и внешнему устройству, были повязаны, начиная еще с первых совместных лет невеселой жизни в семье отъезжантов. Вместе испытывали обиды, в одно и то же время бывали наказаны, сообща подвергались унижениям плоти и духа, стойко переносили оскорбления и терпели прочие изобретательно подбрасывамые младшеньким владельцем лишения. Однако же со всем этим они свыклись — элементарно не было вариантов не свыкаться. Просто один, четырехлапый, окончательно притерпелся к абсолютному и безоговорочному подчинению и при каждом удобном случае не упускал шанса представить доказательства истовой преданности, заглядывая в глаза, облизывая руку, опрокидываясь на спину, и, стянув веки, всячески демонстрировал верноподданническую униженность. Он же, этот шумерский наследник, легкой пулей исчезал с глаз долой, как только учуивал перемену в отношении к нему любого движущегося предмета на той же жилплощади. Когда кто-то из гостей тыкал в Черепа нетвердым пальцем, имея в виду поржать над черепковой лысиной, тот угодливо растягивал складки на морде в том месте, где кончалась пасть, и изображал преданную собачью улыбку, не обидную ни для кого.

Двулапый же вел себя иначе, да и поумней был. Собственно, он и продолжал таковым оставаться, если уж на то пошло. Страшась в очередной раз быть подвергнутым скручиванию против часовой, Гоголь выбирал усредненный для себя способ существования в униженности и нелюбви, делая, однако, все возможное, чтобы сохранить при этом лицо. Играл на опережение, в поддавки. Широко разевал клюв, набирая полную тушку воздуха, — мало кто сомневался, что в этот момент резкий и неприятный крик попугая не вырвется наружу и не отравит окружающим уши, как и остальную среду обитания, непрошеным и бессмысленным децибелом. Однако птица-Гоголь всего лишь ограничивался демонстрацией сдержанного зевка и запахивал свой мощный разводной ключ обратно. Пугал. На том и стоял. Точнее, сидел на жердочке, если не висел вниз головой, обнажая облысевшее исподнее.

В этой же семье, зубовской, все с самого начала пошло наперекосяк. Никто не издевался, никто не шалил играючи, как прежде, когда после шалостей под перьями или шерстью оставались обидные следы, вид которых мало кого интересовал. Кормить тут не забывали, силком гулять не тащили, «голос» не просили, «базар», хотя и птичий, отслеживали минимально. Короче, малоинтересное прозябание среди приличных двуногих. Правда, это лишь Гоголь полагал так, он один. Череп же придерживался твердого мнения, что живет в абсолютно незаслуженном им раю, и по этой причине положение свое на Зубовке не считал устойчивым, всякую минуту памятуя о вероятности быть выкинутым за полной ненадобностью. По случаю попав на этот адрес, тактику жизни своей, как до известной степени и стратегию, Череп сменил в самый короткий срок. Лыской почуял, что лизоблюдство, излишняя угодливость и мелкотравчатость не отдается в этой семье ожидаемым эхом, и это немаловажное наблюдение переключило привычно настроенные регистры внутри его собачьего существа. Оба они, что хозяин, что хозяйка, совершенно не ждали от Черепа проявления преданности и такой уж совсем прямо дикой любви: скорей сами полюбили его, просто так, ни за что, и этого оказалось достаточным, чтобы кормить содержанца, дав ему кров в теплом уютном доме с собственным музеем, и безвозмездно предоставить в прихожей мягонькое под лапы и живот.

Преданность свою, хотя и единожды, подтвердить-таки кобельку удалось. Это когда он впился зубами своими в ту мерзкую ногу здоровяка, который подло ударил слабого человечка в шинели, в то время как другой, такой же страшный, намеревался нанести хозяйке урон неизвестным способом. Правда, она и без Черепа проявила отвагу и отпугнула негодяя, пшикнув ему отравой в морду. Сразу после этого, как он запомнил, стало тепло и солнечно. А было зябко, погано и темно. Хотя голова, на которую пришелся удар ботинка, некоторое время ощутимо болела, Череп не только не сожалел о невероятном этом событии в его довольно серой и весьма однообразной жизни — а наоборот, подсознательно мечтал о повторении подобного острейшего ощущения, какое испытал в тот темнющий и солнечный, чрезвычайно теплый и ужасающе промозглый день.

Однако было и другое удивительное в жизни Черепа, в их квартире, начавшееся с того самого дня, когда круглая с дырчатыми ушами массивная штуковина из Прасковьиного хозяйства грохнулась на кухонный каменный пол. Тогда и началось. Оно возникало из ниоткуда и, натворив различных бед, неслышной птицей улетало в никуда. Оно страшило и не давало расслабить голову и члены, потому что не делало тех дел, какие можно было бы принять за понятно хорошие или же за нетерпимо дурные. Творимые безобразия чаще носили безобидный характер, не нанося хозяевам чувствительно вреда. Что-то падало, не разбиваясь, что-то хлопало одним по другому, что-то задиралось и оставалось в таком непривычном для хозяев виде. Но что-то и заставляло их нервничать, особенно в спальне, допуск в которую был ему ограничен, и что там у них валилось, мялось и регулярно перекручивалось — об этом Череп лишь мог строить предположения, исходя из отдельных знакомых слов, доносившихся до его шумерских ушей.

Он всегда ощущал момент прихода и ухода неясной силы. Облаивал, конечно, назначив сам себе глупую и формальную цель у стены против своего коврика. Хотя и достоверно знал, что там пусто и оно сейчас, скорее, в спальне, чем тут.

Догадки его неизменно подтверждались стремительной реакцией Гоголя. Тот встречал привидение резким выкриком, и в зависимости от совершенного безобразия или длительности пребывания неизвестной силы, вел себя по-разному. Порой просто замыкался в себе, отрабатывал пустой номер, вяло пугнув незваного хулигана дежурным словом, без потребных делу эмоциональных затрат. Иногда же нервничал открыто, не таясь, фразы свои обвинительные подбирая с расстановкой и по существу — и это, как казалось Черепу, зачастую срабатывало. Гость оставлял помещение раньше обычного и какое-то время после нелюбезного приема уже с делами своими неправедными особо не частил.

Другими словами, обратная связь с существом явно обнаруживалась, и от понимания этого Черепу было особенно неприятно. Проще было б, если все это оказалось бы случайной аномалией неодушевленных природных сил: ветра, воздуха, звуковых колебаний, идущих от уличных троллейбусных проводов, или же случайной игрой земных магнитных полюсов в какие-нибудь взаимные прятки.

На какое-то время все утихало, сила не проявлялась, и на Зубовке устанавливалась привычная жизнь, без потрясений, нервотрепки и прочих избыточных беспокойств. Но затем оно возвращалось снова, отравляя жизнь всем и каждому в отдельности, и никто про него не знал наверняка, останется или уйдет. И если хозяйка с хозяином все ж как-то приноравливались и терпели, то по несчастной Прасковье наличие в доме этого так никем и не познанного явления било больше, чем по другим.

Прасковья зримо сдала, под глазами ее заметно провисла кожа, явно добавилось складок и морщинок на лице, она стала плотно кутаться в домашний платок, в какой раньше никогда не прятала голову. Как догадывался Череп, таким способом домработница оберегала ее от нашествия неизвестного. А вечерами молилась — лишь он один, хотя и не все целиком, но знал и слышал то, что Прасковья произносила в адрес еще одного неизвестного ему существа. Но там было другое, то было свое, родное, не поганое и явно не опасное. Говорилось в словах ее чуть распевных про защиту от нечистой силы и начиналось все это примерно так:

«Гоподи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя…» Потом шло-шло-шло всякое, на совсем уж непонятном наречии, а к концу более-менее слова прояснялись и даже немного улавливались знакомые смыслы, такие, например: «…помоги мне, недостойной рабе твоей Прасковии, избави мя от всех навет вражиих, от всякаго колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут они причинить мне некоего зла. Господи, светом Твоего сияния сохрани мя на утро, на день, на вечер, на сон грядущий, и силою Благодати Твоея отврати и удали всякия злыя нечестия, действуемые по наущению диавола. Яко Твое есть Царство и Сила, и Слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь».

Последнее слово этого ее обращения в добрую пустоту обычно доносилось до настороженных ушей Черепа отчетливей других и выговаривалось с особой пронзительностью в голосе. В такие моменты ему было особенно жалко несчастную Прасковью: как-никак она его кормила, хоть и не на свои, выгуливала дважды в день и по всякому обиходила. Она вообще хорошая, Прасковья, она любит всякое живое существо, она сыплет крошки голубям, она делает приветные глаза совершенно посторонним детям, и она берет на рынке вдобавок к мясу всегда еще голяшек и костей, чистых, отдельно от всего, круглых и огромных, от коровьего бедра, потому что знает, что он, Череп, обсосать и сгрызть такой кругляш дочиста просто обожает. А тут такой вдруг облом, тупик, полнейшая безвыходность. И потому по отношению к ней не стеснялся он и не сковывал себя в желании лишний раз благодарно лизнуть руку и нежно подтолкнуть Прасковью боком в ногу, подбадривая и намекая на свое, если что, защитное покровительство.

А потом вдруг все остановилось. Нет, оно снова было, просиживая время от после обеда и допоздна, но беспокоить перестало совсем — что в доме оно, что на дворе, что нет его совсем. Теперь присутствие его ощущалось исключительно в спальне, особенно когда оба хозяина были на местах, там же. И слышно было, как они разговаривали уже не меж собой и не теми словами, обычными для себя, а чуть другими: то с непривычным удивлением в голосе, то с восторгом, а то и с раздражительностью в адрес стенки или потолка. Он, бывало, прошмыгивал мимо, специально, как бы прогуливаясь без причины или же просто направляясь в музей, к другу Гоголю: на деле же — чтобы засечь и постараться найти для себя объяснения этим странным новшествам в поведении собственных хозяев. Любопытство оказалось неодолимей осторожности, шумерская кровь дала-таки о себе знать напоминанием о неудовлетворенной тяге к познанию мира — в итоге обязанность соблюдать заведенный в доме порядок и прямой животный страх отступали перед новым чувством. Теперь его неодолимо тянуло к хозяйской спальне, где имели место непонятные события, участия в которых он не принимал никаким своим боком.

И когда Прасковья зашла в неприкрытую дверь спальни, Череп не преминул воспользоваться шансом и проскользнул туда же вслед за ней в надежде разжиться, чем удастся, в плане своего последнего интереса. Стоял и ждал: или же вежливо попросят вон, или что-то станет ему ясней.

На Прасковьин призыв покушать Аделина обернулась и неопределенно сделала ей рукой, сказав:

— Позже, Прасковья, попозже, ладно? Ты иди, ложись, мы с Лёвой сами.

— Бросьте посуду после как есть, я утром пораньше подымусь и перемою. Не пачкайтесь сами, — развернулась и пошаркала к себе.

— А ты чего торчишь? — осведомился Лёва у Черепа. — Не гулян, что ли?

Череп последовательно посмотрел сначала на стену, затем на потолок и послушно вышел.

Воздух над дощечкой сгустился, побежали по экрану слова.

«Отправлюсь и я, дорогие мои княгинюшка и Лёвушка… До завтра — в это же самое время, с вашего позволенья. Знаю, утомились, да и сам несколько приустал, правду сказать. Приятных всем вам сновидений…»

Лёва выключил монитор, и экран погас. Он посмотрел на жену долгим и как бы отсутствующим взглядом, прикидывая что-то про себя, и, почти не разжимая губ, выдавил из себя полушепотом:

— Думаешь, отбыл? Переместился, хочу сказать?

Ада пожала плечами, явно не понимая, для чего Лёве понадобилась эта конспирация.

— Наверное. А что такое?

Лёва покрутил головой, то ли решаясь продолжить разговор, то ли все еще обдумывая, стоит ли это делать вообще, и, определившись, выдавил с той же громкостью и качеством звука:

— А если он сказал, что ушел, а сам остался. Понимаешь, о чем я, Адусь?

Ада Юрьевна не вполне понимала, что, собственно, имеется в виду. И самым обычным голосом решила уточнить для себя ситуацию:

— Ну даже, если и здесь Николай Васильевич еще, то что с того? Чего ты хочешь сказать, Лёва?

Гуглицкий все еще не решался разжать рот до нужных пределов, но, видно, все уже к тому шло. Демонстративное неврубание собственной жены в элементарное грозило накалить обстановку до неприличного градуса. Глубоко вдохнув, Лёвка пояснил Аде свою мысль:

— Нет, ну как, сама подумай, ложимся спать, Адунь, все такое, я имею в виду, мало ли чего может происходить между любящими супругами. А Николай Васильевич, между прочим, не только пишет распрекрасно, но и слышит отменно и видит, наверное, всеми возможными точками оболочки своей, включая темное время суток, как в инфракрасном свете. — Он победно посмотрел на жену, но все же голоса не изменил и вышептал напоследок: — Ну что, въехала?

Она не ответила — снова включила монитор, загрузила почтовую программу, вызвала адрес dusha@gogol.net и быстро напечатала:

«Спокойной ночи, Николай Васильевич! Успешно добрались?».

И нажала на «Доставить почту». Через минуту динамик пикнул, зафиксировав почту, и Ада открыла ответное послание:

«Спокойной, любезные мои Аданька и Лев! Переместился без приключений, пробки облетал стороной. Искренне ваш, Николай Гоголь».

— Он еще и шутит, — махнул рукой Лёва и притянул жену к себе. — Ладно, пошли спать, пока он обратно не переместился.

— Я люблю тебя, Лёва, — сказала Ада и еще тесней прижалась к мужу. Так они стояли и смотрели на экран, где черным по голубому отпечаталась рукописная вязь классика русской литературы, с этого самого дня невероятным образом сделавшегося полноправным членом зубовской семьи.

22

Дошлепав до своей комнатки, Прасковья зашла, закрылась на шпингалет и опустилась на пол, встав на колени перед картонным образом. Помолилась коротко: середину пропустила, оставив начало молитвы и заключительную часть — давала знать о себе сегодняшняя усталость. Затем поднялась, переоделась в ночное и, включив маленький телевизор, прилегла. Она всегда, прежде чем ложиться уже совсем, до утра, немножко баловала себя этим Лёвочкиным подарком, вылавливая из него такое, про что сроду не знала, но быть в курсе могла б. Именно оттуда, например, узнала она о страшном дефолте, поразившем самое нутро народного благосостоянья, и подумала тогда еще, как удачно жизнь ее сложилась, что не имеет она и отродясь не имела этих проклятущих долларов, о каких все только и долдонят, а то б вылетела вместе с ними в трубу и поминай как звали. А тут еще евро какое-то измыслили, евреи, наверно, умные да хитрые, кто ж еще — мало с долларами этими горя да беды хватанули, так теперь к ним других невзгод добавится, прибавочных. Хотя и не так это, может, если всмотреться. Лёвушка, вон, тоже не русак, а зато какой добрый, щедрый да уважительный. Со всем барахлом ее сюда жить перевез, и животных не обошел стороной даже, совсем для них с Аданькой бесполезных. Комнату выделил полностью мебелированную, и даже иконку поставили к ней и телевизорик этот самый с пультом, чтоб выключать прям от постели и менять телепрограммы. А уж кошмары, кошмары сплошь кругом в телевизоре этом — что тогда были, что сейчас, даже еще жутче стало, чем раньше. Людей живьем бомбами из сахарного песку взрывают, вместе с домами: на Каширке давеча, под Ростовом, на Гурьяновской, под землей в переходе на Пушкинской и в магазине для зажиточных под Манежной площадью. И все это, почитай, за два месяца, не боле. А тут нового, сказали, председателя всех министров назначили, Путин по фамилии. Того сняли, а этого взяли на новенького. Ну, Бог даст, справится, остановит беспредел-то нынешний…

Несмотря на вечные заботы по дому, по хозяевам и отдельно по домашней скотине, Прасковья успевала-таки попутно насыщать голову знаниями, для ее неприметной и тихой жизни совершенно посторонними, лично ее никак не касаемыми и оттого имеющими особую притягательность. Она и в этот раз вдавила первую кнопку — так ей было привычнее и надежней. Отчего-то глаза ее сегодня слипались раньше обычного, тем не менее, она не стала нарушать непродолжительной стандартной процедуры и глянула в голубой экран. Шел вечерний выпуск новостей, дело, наверное, уже шло к концу, потому что про новость рассказывали неинтересную, самую обыкновенную, не дающую особого простора и подпитки уму. Сказали, Вацлав Гавел, президент Чехии, принявший в свое время власть от Гусака какого-то, какой до него президентом был, выступил с заявлением, призывающим, чтобы кто-то там не забывал, что еще с австрийской империи династии Габсбургов, которые правили Чехией 400 лет, вплоть до начала двадцатого века…

Дальше было сплошное бу-бу-бу, и она вжала на выключение. Погасила прикроватный светильник, протянула ноги, накрылась одеялом и пошла по главной улице — Миргорода, конечно ж, какой другой еще из остальных малороссийских городов сравниться сможет с дивным Миргородом этим!

А лужа, какая раскинулась чуть не доходя площади, с одного ее края по другой! Это ж не просто лужа, а красота нечеловеческая, с зеркальной гладью, глядящею всею личностью в небо и вышиной по пояс самой откормленной свинье.

Прасковья задрала голову ввысь и подивилась небу — все отражалось в небе том: зеленые леса, синие реки, мельницы, возы с горшками, все-все. Шла она бодро, и шаг ее был упруг и смел, словно чья-то посторонняя сила подталкивала ее следовать вдоль главной улицы и дальше, уж после того, как миновала она красавицу-лужу, подобрав длинный подол, и свернула на боковой прирост, уводящий к стороне. Там уж потянулись другие домики и дома, всякие, да хоть и избы были; какие из строений этих невысокими стояли, бедноватыми, а какие, наоборот, ничуть не запрятывали прелестей своих, устремляясь кверху белыми трубами. Мимо тащился воз, наваленный мешками и другой поклажей, и мужик, что правил истомленными волами, сдернул шапку и поклонился головой Прасковье.

Она глянула перед собой и подивилась — то не сила чужая была, влекшая ее теперь от главной улицы вбок, а это с такой настойчивостью Черепок тянул ее вперед. Справа осталась церковь, белая, как свежий снежок, какой бывает и у них на Зубовке, во дворе дома, лежа непродолжительно на асфальтовом покрытии до той поры, пока не станет ржаветь да киснуть от газов всяческих и нечистых транспортных средств. А вот Лёва ее, подумала еще, хотя и лишнего времени не имеет особенно, а машину моет свою, хоть та и не новенькая у него, жалеет.

К церкви той подоспела рогоженная кибитка. Оттуда вышла семья и зашла вовнутрь. «К обедне, видать, — подумала Прасковья, — ишь какие, соблюдают, не то что наши городские».

Тем временем вкруг нее опять поплыли строенья, а меж них совсем уж в чуточные бока, то вправо, а то и налево уходили неприметные улочки. Хмель повсюду обвивал плетни и заборы, на заборах кверху дном повисали горшки, за заборами краснел мак, мелькали толстые тыквы.

Прасковья шла и любовалась округой. Была сама она не так чтоб молода, но и не особенно старуха — где-то посередке обычной жизни. Череп же был такой, каким был всегда, — лысый по голове, шерстянистый по спине и бокам и с выдвинутой до необычности вперед нижней челюстью. Пес этот несомненно знал, куда тянул. Домики вокруг не кончались, а все стояли себе и красовались, разнообразя видом своим округу.

Так они и двигались себе дальше, и так Прасковья шла бы себе да шла нескончаемо, а только стало вдруг быстро темнеть заметно глазу, как темнеет обыкновенно в южных местах. А Череп все оглядывался на нее и тянул, тянул, мол, поспешаем, Прасковьюшка, нам бы ко времени поспеть, к событию.

Тут совсем уже затемнелось: не выколи глаз, конечно, и дорогу саму видать, и дома со дворами, с огородами да с густыми садами, и веревки длиннющие с навешанными, чтоб выветрить их как следует, панталонами да кофтами, да прочим залежалым платьем, а только все ж беспокойство мало-помалу одолевать Прасковью стало, кабы не застрять в пути, где и загодя до крайней уж совсем ночной поры к месту добраться, когда окончательно выколи глаз сделается.

Длинная просторная юбка индийского пошиву, ситцу набивного, с карманами, приустроенными по бокам крупной прострочкой, подарок Аделины Юрьевны к женскому дню, длиною своей ходьбе не мешала совсем. Мягкий вечерний ветерок овевал ноги теплой нежностью, играя юбочным низом и не давая запылить ей концы, и этим делал Прасковье ласково и приятно, споспешествуя легкости движенья ее. Поверх черной майки с рукавами и надписью «Интерфест 1999» на груди, какой Лёвушку по работе наградили, а он уж ей от щедрот своих для вечной носки передарил, была на ней кофта с высоким мохеровым ворсом, из своих, прежних, еще от давешних времен, косынка из креп-жоржета, брошенная на плечи и прихваченная у горла узлом, и, опять же, ношеные Аданькины кеды на резиновом ходу. Та их намеревалась бросить, да только Прасковья не дала, к себе прибрала, на дурную погоду и чтоб на рынок под длинное надевать — больно уж славно они об землю терлись, нисколько не скользя.

Голова была неповязанной: волосы, гладко прибранные в натяг под скругленный черепаховый гребень с застежкой, округляли Прасковьин череп, способствуя аккуратному виду, и об этом она знала, и гребень тот берегла пуще самой приятной драгоценности, какой у ней все одно отродясь не имелось. Последний раз гребенку, правда, не с черепаховой спины, а деревянную, дарил ей только муж, да только сожглась гребенка в лютом пожаре вместе с мужем, домом и дитем, когда еще все они в деревне, в Тульской области, жили. А после несчастья того в город подалась. Поначалу в самой Туле с детьми нянчилась, с проживаньем, а уж оттуда в саму Москву вывезли ее, к другим хозяевам, где жила она в очередь по квартирам до той поры, пока дети ихние не вырастали.

Так и длилась карусель, покамест не попала в работницы к тем, что уехали с концами, — неприятные люди, сами безучастные, ни саму ее не жалели, ни Гоголя с Черепом не привечали — а только деваться все одно некуда: ни кола, ни двора, ни сбережений каких, ни дитя собственного, какого к сердцу завсегда прижать можно.

Внезапно Череп встал как вкопанный и оглянулся на Прасковью.

«Пришли, — поняла она, — куда вот только…»

Дом, что стоял прямо перед ними, был хорош и справностью своею, и видом всем. Да и соседний, отделяемый невысоким плетнем, был, если рассудить, совсем не хуже. Равно крепкие, белого колеру, с высокими трубами и резными, тоже выбеленными, ставнями — будто братья одной белой крови, красовались они, глядя темными окнами друг на дружку. А сады какие! Что яблони, что груши, что вишни со сливой да с черешней — ветки так и ворвутся в комнаты, коль окна распахнуть!

Тут же — огороды, чуть поодаль, краем смотрятся, да только даже и краем угадываются в нем огурцы с дынями, да мак с капустой, да горох тяжелыми стручками, да подсолнечник головою своей с круглое корыто.

Там и тут, неверно, уж спали, никаких признаков жизни не ощущалось. Прасковья вопросительно глянула на Черепа, однако тот ни смятенья не проявлял никакого, ни виноватости не выказывал. А просто стоял, как замер, и ждал. И только вознамерилась она стребовать со пса своего разъяснений, как Череп напрягся всем телом и стал в охотничью вытяжку, будто на медведя шел иль на вепря лесного. Прасковья придвинулась к плетню ближе и всмотрелась в окончательно заполнившую улицу тьму.

Сам двор, целиком, виден был ей теперь не до конца. Крылечко с навесом на двух дубовых столбах, что охорашивалось перед входом, теперь уже отплыло вдаль и сделалось мутным. Ладно же просматривали глаза ее лишь ближнюю сторону да хлев на четырех столбах — гусиный, верно, постановила она, какой еще-то. А Череп уж дрожал всем телом и подергивал шеей поводок — отпусти, мол, хозяюшка, не держи меня боле, дай пойти по надобности моей. Она и отомкнула карабин-то.

В этот момент он и обнаружил себя, злодей. Ростом высокий, с сутулиной, хоть и гнулся, крадучись, а в руке пила. Осмотрелся по сторонам, да и перебрался через плетень к соседу. К тому, чей дом перед ними напрямую стоял, к ближнему. К хлеву подкрался, подлез под него, пилу перед собою выпятил и, оглядываясь поминутно, давай ею туда-сюда водить, да не проворно пилил, а с расстановкой, чтоб излишнего шуму не делать.

Это и был сигнал для шумерского сторожа. Кобелек напружинился, с ходу плетень перемахнул, у какого они с Прасковьей поджидали, и бросился на обидчика неведомого ей гусиного хозяина. А уж залаял — будто полжизни этакого ждал происшествия, не меньше — тишайшую эту ночь насквозь пронзил лаем своим призывным, громогласным. Добежал до незнакомца и в порты ему зубами вцепился. Тот пилу бросил да бежать — так рванул, что только клок портяный в зубах у Черепа остался, а сам уж обратно через плетень перекатом улетел и к дому скорей, к дому. И пропал в нем, в темноте его внутренней.

А только выскочил все ж другой хозяин, какого обидеть намеревались, услыхал, да с ружьем. Да и как не услыхать — Череп, так и не успокоивши глотки, продолжал греметь лаем в пустоту. А тот выскочил, да пальнул из него в небо, для острастки. Тут и бабы завизжали, и гуси загоготали в хлеву бешено, как перед убоем: тощая старуха выскочила на двор в одной рубашке да девка-молодуха в накинутой на плечи цветастой хламиде, обе напуганные до смерти, обе босиком. Сам же — голый, считай, с открытым пузом, в широченных одних шароварах, а боле ни в чем. И только он снова пальнуть в небо вознамерился, как Прасковью обнаружил у плетня, перед калиткой. Да и Череп, сразу же умолкнувший, к хозяину приблизился и всякое расположенье к нему тут же изобразил: уселся перед ним на заднюю часть и улыбку себе растянул, как он делать умел, чтоб не такой устрашающий вид иметь от выпирающей челюсти.

Толстячок этот поначалу рот распахнул от удивленья, но тут же спросил неизвестную даму:

— Кто ж вы будете, сударыня?

— А можно зайти к вам… э-э-э… товарищ? — произнесла в ответ Прасковья. — Я и сама не очень соображаю, как мы тут очутились. Шли себе с Черепом, гуляли, а вдруг ни с того ни с сего заметили во дворе у вас нехорошее, вот и остановились. А Череп, — она кивнула на собаку, — не устоял, кинулся на того человека и, кажется мне, покусал.

Тем временем дворовые запалили единственный фонарь над крыльцом, и от этого сделалось посветлей. Да и луна уже высовывалась лучше, чем торчала до того, и желтизной своею дала тусклому свету от масляного фонаря чувствительный добавок. И дядька этот с ружьем, без облаченного во что-либо туловища, тоже стал теперь глазам Прасковьиным повидней. Она даже разглядеть сумела, что глаза тот имел маленькие, желтоватые, совершенно пропадающие между густых бровей и пухлых щек, нос же его напоминал окончательно спелую сливу.

«Нет, все же приятный толстячок, — подумалось ей. — Кто ж против такого мирного мужчины умысел свой обратил нечистый, пошто?»

Она вошла во двор и приблизилась к хозяину.

— Какого еще человека? — удивился дяденька, с трудом округлив маленькие глазки. — Что за человек? — сказал и пригласительно сделал пухлой ручкой к крыльцу. — Да вы сюда, прошу любезно, присядьте, присядьте скорей и скажите, что приключилось да с кем. — И указал мясистым пальцем на пса. — Это он Череп-то? Ваш, говорите?

Она согласно кивнула.

— Мой, чей же. Он и заметил длинного того с пилой.

Дядька изменился в лице. Однако прежде изумленья успел крикнуть молодухе:

— Эй, Гапка, накорми-ка животную, вишь, утомилось оно с дороги. И пить дай. — И мигом погодя, вернув лицо обратно, уточнил-таки: — Длинного, сказали? А какого длинного? Откуда?

— А оттуда, — Прасковья указала на соседний дом, — оттуда перелез сюда, туда же и сбег обратно. А Черепок ему штанину задрал. Вон, кусок валяется от исподнего его.

Хозяин сделал три шага в сторону, нагнулся и поднял с земли валявшийся там кусок панталонной тряпки. Он стоял на месте, освещаемый луной, и под этим освещеньем Прасковья уже вполне явственно могла видеть, как медленно затекает красным и пунцовым упитанное лицо владельца дома, сада и гусиного хлева.

— Оттуда, стало быть… — произнес он, раздувая сливовые ноздри и явно обращая слова эти скорее к самому себе, а не к Прасковье или к дворовым девкам. — Затем он поднес отрывок штанов к носу и втянул в себя воздух все еще не улегшимися обратно ноздрями. Потом пошел к хлеву и, не доходя двух шагов, окаменел на месте. Там валялась брошенная разбойником пила. После такого все становилось на места, складываясь в конечную картину совершенного преступного деянья. Соседом, кем еще ж.

Толстяк с голым пузом вернулся к крыльцу и с вежливостью, несмотря на страшное открытие, чуть поклонясь, выдавил принудительную улыбку:

— Извольте, сударыня, внутрь пройти со мной. Не откажите отвечерять с дороги. Я-то уж покушал, да только с вами лишний раз за честь сочту повторять. Борщ Гапка такой наварила с голубями, что на губах после стоит и мажется, хоть в крик кричи да плачь.

— Так я с удовольствием, раз с голубями. У нас-то они, правду сказать, другие ж совсем, здоровенные все да грязные, вонючие какие-то, неприбранные, всяко гадкое с дороги подбирают и в себя его, химическое. А эти-то ваши, поди, с райской кущи кормятся, с природы такой, как на картинке прям, как же не отведать вкуса ихнего… — Прасковья поднялась со скамейки и последовала за хозяином.

Там, внутри дома, уже успели запалить свечи, и в зале было светло настолько, что видеть достаточно и кушать можно было уже безо всякой лишней помехи.

— Да и, не полукавлю, проголодалась я, пока гулялись мы тут у вас, — выразила робкое согласие Прасковья, — борщ — оно даже без голубей чудненько, борщ я и сама готовлю частенько, своим, домашним. А кость после Черепок убирает, до ничего. А Ада Юрьевна, бывает, серчает, просит мясо не опускать. Говорит, вред один от навару. Нужно больше овощей и вместо сметаны йогурт, нулевой от Данон. А я думаю, какой с мяса может вред? Оно ж с рынка все, парное беру, домашнее, только с комбинату.

Хозяин пока шел, успел накинуть на себя сероватого оттенка бекешу, приняв окончательно приличный вид, и это не укрылось от Прасковьи. Пузо, наиболее сомнительная часть из устройства его туловища, скрылось теперь под тканью, а остальное все и до этого было вполне себе ничего.

Они сели за огромный, крытый белой с кружевом по низу скатертью деревянный стол, друг напротив дружки, и только теперь оба вспомнили внезапно, что так и не успели познакомиться.

— Прошу прощенья, сударыня, — хозяин приподнял над стулом зад и тут же опустил его обратно, — не представился. Довгочхун, Иван Никифорович, здешний помещик, дворянин Миргородского повета. — И уставился в Прасковью, ожидая встречного представленья.

— Прасковья я, — смутилась гостья, — с Зубовки мы. А отчества не люблю, не надо, так можно, без него.

— С Зубовки? — задумался Иван Никифорович. — Не слыхал я, не совру. Это где ж она такая, Зубовка ваша? Не под Полтавой часом?

— Так нет же, в Москве это, недалеко от Парка культуры живем, — с подобающей подробностью принялась объяснять Прасковья, — но все ж ближе к Пироговке, если по шагам померить. Я с Черепком один раз туда пойду чтоб вывести, а другой раз в обратную от него, от Парка. Когда как.

Иван Никифорович непродолжительно помолчал, ворочая мыслями. Но осведомиться-таки не преминул:

— С Московии, получается? Эко вас занесло, сударыня, кто б поверил в таковское, коли сами не сказали б об нем. По нужде какой иль по семейным делам к нам?

Ответить она не успела, в этот момент появилась девка, что подавала. Да и хорошо, что так, — все одно ответа у Прасковьи не было, а придумать — надобно время. Гапка же, по случаю гостей ставшая принаряженной, одетой в цветастую юбку и шаль поверх нарядной белой сорочки, обхватывающей шею воротом с застежками, уже тащила немалую фарфоровую супницу, из которой дымился пар. Проворно расставив тарелки, разложила вдогонок ложки и салфетки и замерла, ожидая очередного хозяйского приказа.

— Водки подай! — коротко бросил тот, не глядя на девку. — Персиковой на золототысячнике. И шафранную поставь, пусть рядом себе стоит, на случай какой.

— А из закуски чего прикажете к борщецу? — угодливо решилась уточнить меню Гапка. — Балычку? Селедки? Икорочку?

— Селедку не тащи, от ней у меня изжога третьего дня сделалась под ложечкой, — недовольным голосом произнес Иван Никифорович, — как я могу селедкою, от которой сам как неживой три дни ходил, гостью мою угощать. А балыку и икры тащи немедля, да на ледницу спустись, чтоб сияло все тут у меня. Да, и пирогов еще грибных, вчерашних, не запамятуй!

Гапка понятливо кивнула и унеслась исполнять слова помещика.

— Стало быть, без сметанки будете? — сокрушенно покачав головой, обозначил расклад вещей Иван Никифорович. — А я уж, прошу прощенья, с нею буду, без нее и пробовать ни к чему, не будет у борща ни нежности языку, ни мягкости горлу. Сам я, позволите?

Он поднялся, обошел стол и, зачерпнув фарфоровым половником борща, влил содержимое в глубокую Прасковьину тарелку. На отдельную, плоскую, выловив из той же супницы, уложил неразделанную голубиную тушку. То же действие произвел и для себя. В это время возникла Гапка. Так же проворно, как делала и все остальное, она расставила хрустальные стопари, подвинула ближе к хозяину бутыль с водкой во льду, подала наслоенный тонкими листьями балык и тут же донесла к столу икру, тоже в хрустальной икорнице. Добавила круг пышного хлеба, напластанного огромными ломтями. Ну и масличко, из погреба — как без масличка да под икорочку.

— Ступай пока, — махнул ей Иван Никифорович, — надо будет, кликну. И самовар зажги пока, чаю буду.

Гапка поклонилась и унырнула в двери упругим своим молодым скачком.

— Знаете, Иван Никифорович, — смущенно улыбнулась Прасковья, — а, пожалуй, и я со сметаной. Когда еще доведется вашей домашней откушать, местного производства.

— Это другой разговор, — искренне обрадовался хозяин, — так бы сразу. А то ебурт какой-то придумали у себя там вместо сметанки. — Он протянул руку, черпанул из жамки и шлепнул в Прасковьину тарелку ложку густейшей сметаны с верхом. Потом и себе, так же. После чего налил в обе стопки водки и поднял свою: — Ну, с богом! За приятное знакомство!

Оба выпили, только Иван Никифорович — с последующим кряком, а Прасковья без ничего, тихо. Однако напиток ей неожиданно пришелся по вкусу: и на удивленье сильным ароматом, и прохладой руке и лаской языку, и тем, как без задержки содержимое стопаря будто само стекло вниз, не ожегши гортань, а лишь доставив приятное тепло рту и пищеводу. Давно не приходилось ей употреблять в себя крепкое, очень давно. Лёвушка, когда вместе сидели, бывало, предлагал, пытался уговорить, только она не поддавалась, а всегда заменяла всякое крепкое сладким и послабже. Наливка там иль кагор, если был. От него голове становилось пространственно, а животу тепло. Сейчас же, здесь, сидя за гостеприимным столом в этом уютном доме, утонувшем в кудрявой зелени одной из очаровательных миргородских улочек, ей вдруг нестерпимо захотелось напиться, потерять рассудок, потворить милых безрассудств — отпустить на волю застывшую в ней, с годами окаменевшую собственную сердцевину, давно не знаемую ею же самой.

Однако на том Иван Никифорович не остановился, а бодро приблизился и вновь наполнил стопарь. Прасковья, однако, и не возражала, а первой приподняла свой, да со словами:

— За здоровье хозяина дома! Больно все у вас тут уж красиво устроено, Иван Никифорович, и очень заодно вкусно.

Чего сказать больше, не нашлась. Выпила. И они стали закусывать. Иван Никифорович порвал вареную тушку голубя руками, на две части, без церемоний, и она, глядя на него, поступила так же. Он запустил половину в рот, и рванул от нее широким укусом, и она откусила от половины, без примененья вилки и ножа. Тот утерся салфеткой, прожевав кусок, и она аккуратно промокнула себе губы. Между тем мысли ее сразу же по совершении второго тоста стали уже набирать нужное настроенье для дальнейшей беседы. Только прежде сама она теперь сделала уже в направленье рюмки своей смущенный, но и явно пригласительный жест глазами. Начинающий тоже помаленьку прихватываться хмелем и оттого размякший приятным для себя образом Иван Никифорович тут же спохватился, подскочил и налил гостье. И сразу ж себе.

Эти опрокинулись уже сами собой, без тоста — не упомнилось об нем просто ни с какой стороны стола, а все оттого, что стало хорошо обоим и повышенно любезно для теснейшего сближенья. Череп, откушавший на дворе принесенное Гапкой, тихо примостился в углу залы и внимательно отслеживал глазами происходящее.

— Так я спросить хотела еще, Иван Никифорович, — вспомнила вдруг Прасковья, хлопнув себя ладонью по лбу и запустив в рот от голубиной грудки, — пошто сосед-то ваш на гусей нападать осмелился? Ему такое зачем?

Иван Никифорович тут же приободрился, разговор этот обещал стать для него изрядно привлекательным вероятностью своею лишний раз выказать негодованье в адрес недостойного соседа и накипевшую от него же раздраженность.

— Так разбойник — оттого с пилой явился, — пожал он плечами. — Разбойник и мошенник и боле ничего. И кандалы по нему плачут.

— А гуси при чем? — искренне удивилась Прасковья. — Гуси-то чем виноваты?

— Гуси, может, сами тут ни при чем, а только месть свою зловредную хотел он через них ко мне показать. И что поблизости к его плетню хлев мой для птицы располагается. Ну да дай срок, упеку мошенника, как есть упеку в острог и пусть все нажитое прахом после него пойдет, не пожалею его ни малость.

Прасковье уже было так хорошо, так волнительно и одновременно покойно, и в голове, и в теле, что хотелось и дальше рассуждать обо всем, где только, чуть натуживши фантазию, можно сотворить доброе и полезное. Чего — не знала пока, но только это вовсе не означало, что такого нету здесь и сейчас.

— А в чем раздор-то ваш с ним, Иван Никифорович, вы ж так и не сказали мне? — она сделала попытку тут же, пока не забылось, выявить истину — с тем чтобы окончательно разобраться в сути конфликта. — Он, что же, всегда враг вам был, хоть и сосед? Когда началось-то у вас с ним такое, как гусей завели, что ли? Как зовут-то его хотя бы?

— Вы икорочку, икорочки, сударыня… — не зная, как сказать про все поточней, пробормотал хозяин, — и на балычок ее, на балычок накладывайте, вместо булки. И подолью еще с вашего позволенья?

Она с готовностью кивнула и пододвинула ему штофик. Он снова наполнил оба и тут же махнул свой, не дожидаясь каких-либо слов. Лицо его, и так пунцовей некуда, теперь уже набрало той лишней силы, какая начала уводить пунцовость в прилежащую синеву. Он утер салфеткой выступивший на лбу пот и с внезапной решимостью в голосе произнес:

— Ну сами посудите, сударыня. Явился ко мне незванно он, Иван Иванович, Перерепенко, сосед, когда я почивал, между прочим, и стал ружье мое выцыганивать: да за что, спросите вы, на какой мен? А на свинью поганую да на два мешка овса! Вот и весь разговор. — Иван Никифорович откусил от грибного пирога и стал жевать, показывая всем видом, что жует из чистой вежливости, а не для удовольствия души.

— Так что же тут обидного? — Прасковья повела плечами и тоже откусила от грибного пирога. — Нет, так нет, отчего обижаться? Потолковали и не сошлись. И дальше живете себе и соседствуете по-доброму. Откуда ж он разбойник? От гусей этих несчастных всего-то? Это больше нервы, а не разбой, Иван Никифорович, вы уж меня простите, я так взаправду помышляю про вас и про него.

Помещик молча посидел еще после этих слов, глядя на остатки голубя в своей тарелке. Такой неожиданный подход к неразрешимой ситуации, скорей всего, пока не посещал его мысли.

— Ну допустим, сударыня, допустим, не сошлись. А для чего ж он тогда так некрасиво обижаться стал? Шел бы к себе, откуда явился, и делу конец: сам — при свиньях остался, а я при моем ружье.

— А что же такого сосед ваш, Иван Никифорович, услыхал от вас, что так обиделся на вас? Неужто эдакое гадкое, что даже до смерти непростительно? — с участием спросила Прасковья, чувствуя, что язык без ее на то воли медленно начинает уходить правей нужного положенья во рту. Уводится, и при любых словах, каким способствует, плохо возвращается обратно.

— Что сказал… — вздрогнув всем туловищем, неохотно выдавил из себя Иван Никифорович, — что сказал, так тьфу сплошное, пустяшное слово, никакое. А он, видно, считает, такое только в преисподней сказать могли, а не при добром отношенье.

— Нет, ну все же, — не унималась Прасковья, — какое — такое? Само слово назовите сейчас, мы и поглядим, в преисподней или где еще его можно.

Внезапно он махнул рукой и резко перешел на «ты».

— Ладно, давай, Прасковьюшка, скажу. Только налью нам сперва.

Он с трудом оторвал тело от сиденья стула, нетвердой рукою дважды плеснул в две посуды и сел обратно. Они махнули, оба, практически одновременно. Персиковая эта нравилась гостье все больше и больше, и забирала голову все мягче и мягче, укачивая и память, и всякую излишнюю теперь уже опасливость в действиях и в словах. Она и сама вдруг почувствовала, что все это время напрасно частила так с избыточной вежливостью по отношенью к этому удивительно симпатичному человеку, такому трогательно обидчивому и так легко ранимому.

— Так какое слово, Ваня? Слово-то какое?

— Гусак! — выпалил он в ответ. — Гусаком я его назвал. Да и то дело — вон нос у него какой, ну есть гусак, ни много ни мало. И на что тут дуться, скажи на милость, на то, что нос имеет? Так любой имеет нос, и на любой нос можно свою похожесть подобрать.

— И все? — изумилась Прасковья. — И всего-то?

— Так и говорю, нос и все. А он мне хлев гусиный пилить решил, ночью, как вор последний и преступная личность с большой дороги.

Прасковья откусила от пирога и попутно добавила в рот листок балыка.

— Не смеши меня, ей-богу, Ваня, я вас помирю. Это же невозможный стыд какой, а? Взрослые люди, добрые соседи из-за пустяшного чуть не поубивали друг дружку.

— Как это? — вперился в нее глазами Иван Никифорович, — это как ты нас интересно, помиришь, Прасковьюшка?

— А просто, — она покачнулась, в положении сидя, даже не пробуя привстать, и, с трудом ворочая языком, постаралась объяснить доходчивей:

— Ты, Ванюша, просто растолкуй соседу своему Ивану Иванычу, что не про птицу высказывал ему, а про другого гусака, про человека, на него лицом похожего. А оно так, между прочим, и есть. Тот тоже долговязай и с носом. Правда, в очках еще, давеча видала по передаче.

— Чего? — не понял помещик. — По какой передаче? От кого? Кому?

— По первой, — махнула рукой Прасковья, — они там всегда на ночь пустое изображают, ненужное. А тут, смотри-ка, пригодилось.

— Я, наверно, того… — в некотором замешательстве признался Иван Никифорович, выговаривая слова тоже не вполне уже твердым голосом, — что-то не ухватываю суть самою. Значит, говоришь, Гусак фамилие у него? А сам-то он кто будет, откуда?

— Сам-то? Сам он президент бывший, ну император, считай, в Чехии.

— Это где ж такая? — озадачился помещик и задрал глаза в потолок, ища там загадочное местонахожденье этого слова.

— Это где Германия неподалеку, — уверенно отбилась Прасковья, — она под австро-венгерцами, кажись, четыреста лет состояла, под династией Габсбургов, а он у них был император, Вацлав Гусак. Иль Густав, не упомню. А только знаю доподлинно, побожиться могу — похож на соседа твоего, просто одно лицо. — Тут она немножечко приврала, лицо само ей не так чтоб сильно запомнилось — так… очки мелькнули в хронике, а сразу следом пошла реклама и погода. А божиться — тут же сообразила это сама, потому что важно было — она обещала не за эту часть, а за ту, что шла первой.

— Хм, Германью знаю, об австрияках слыхал, как не слыхать, а Чехью эту, наговаривать на себя не стану, не ведаю, кто она и с чем ее кушают, — никак не соглашался хозяин дома. — Это ниже хотя б иль сбоку от Германии, ежели впрямую глянуть?

— Тебе не самому знать надо, а соседу про нее сказать, — успокоила его Прасковья, — так и поясни ему, хотел, мол, для сравненья показать, что ты, соседушка, с императором шибко схожий. А не с гусем. И помиритесь вы, тут же обратно задружитесь, коль он не последний дурень.

— А хлев как же? — все еще пребывая в раздумьях, произнес Иван Никифорович и, запустив руку под бекешу, почесал туловище, ближе к левой подмышке.

— А сарай твой целый стоит, разве что поцарапал он его пилой своей чуток да и пускай — есть чего затеваться по-пустому? Ты ж дворянского племени, Иван Никифорович, — не абы кто!

Иван Никифорович медленно поднялся с места и качнулся два раза. Сначала в сторону левей себя и сразу вслед за левым качком — правей. Затем осторожно, стараясь не завалиться, выправил тело, насколько получилось, и медленно, держась одной рукой за стол, двинулся к гостье. В другой руке он нес прихваченную по дороге персиковую, какой осталось на самом дне. В лице Ивана Никифоровича появилось нечто новое, другое, какого раньше Прасковья в нем не подмечала, несмотря на всю того расположенность к ней с самой первой минуты. Череп насторожился и неотрывно следил за действиями хозяина дома. Тот шел с бутылью в руке и с явным намереньем обратить гостевую ситуацию в нечто другое, устроенное гораздо более тесным образом, нежели обычное сидение друг напротив дружки.

— Золотая… золотая… — выговаривал Иван Никифорович, все более и более приближаясь к Прасковье. — И какая ж ты мудроголовая у меня да рассудительная, ишь как все расставила, словеца единого не воткнешь посередке твоих… И откуда ж ты такая явилась сюда к нам, с какой-такой Зубовки?

Череп глухо заворчал, упредительно на случай, если понадобится вдруг его содействие. Однако Прасковья цыкнула на него, и тот послушно умолк. Боязни она не испытывала, никакой, хотя и была в силу извечной забитости трусихой и, как никто, подходила характером для послушницы. Ощущение любой опасности также напрочь отсутствовало — скорей внутренность ее охватило непривычным волненьем, давным-давно уснувшим и так же давно и бесповоротно забытым. Тем не менее, через муть, окутавшую голову изнутри и снаружи, услышала Прасковья далекий зов. Она еще не успела даже сообразить, кто иль что так зовет ее и притягивает к себе сейчас, маня и прося не противиться самой же себе. И поняла вдруг, откинув тело на спинку стула и опустив руки к полу, — то звала ее к себе же самой истосковавшаяся по мужской ласке плоть, ее руки, ее кожа, ее грудь, плечи, покрытые косынкой из креп-жоржета. Она распустила узел у горла, и косынка соскользнула на пол. Затем отщелкнула черепаховую заколку, и та с твердым стуком тоже упала на узорчатый пол наборного паркета, отпустив волосы и дав им рассыпаться по плечам. Иван Никифорович, однако, был уже позади нее. Он обхватил ее руками, вместе со спинкой стула, вжав, ладони ей в живот; сверху же, опустив голову вниз, приложил щеку к ее макушке и тоже вжался ею в голову со всей своей силою, обуявшей его мужской страсть.

— Золотая… — шептал Иван Никифорович, — золотая моя… Прасковьюшка…

— Ладно… — прошептала она, не противясь его напору, — я согласная… Только беспременно сходи после к Ивану Ивановичу и помирись с ним, а то на душе у меня будет неспокойно… — и, перестав сдерживать себя, распахнула глаза навстречу новому старому чувству…

Распахнула и увидала тонкую полоску утреннего света, делившую надвое стену напротив. Полоса эта, просочившаяся сквозь щель между неплотно стянутыми гобеленовыми шторами, верхней частью своей упиралась в старую, единственно сохранившуюся фотографию сгоревшего мужа, держащего на руках их грудного сыночка, а точнее, в самую середину высокого мужниного лба. Дальше, поделив снимок на две косые части, линия уходила вниз, к паркетному полу под лаком, последовательно оставляя колею на невысоком Лёвушкином комоде, какой оба они с Аданькой называют так смешно — «Буль», и отсекая по пути часть правого подлокотника того самого лишнего для хозяев кресла с изрядно обтертой обивкой, которое не влезало к ним в спальню. В конце длинного пути узенький лучик этот светом своим упирался в покрытый белым маслом плинтус и там же заканчивался.

Между плинтусом и кроватью валялась скинутая одежда: мохеровая кофта, юбка от Аделины Юрьвны, ее же старые кеды и майка от Лёвы. Тут же, на полу, но чуть поодаль обнаружилась байковая ночная рубашка, в которой она вчера ложилась, сразу после того, как про Гусака этого сказали. И это она помнила точно. Как такое могло случиться, что сама собой, без ее на то воли, ночнушка эта слезла с тела и оказалась на полу, дотукать Прасковье, как ни старалась она, не удалось. Но и страха отчего-то тоже не было от такой необъяснимой находки. Как и отчаянья, какое вполне могло настичь бы голову и подвергнуть ее суровому наказанию. Но если по-другому глянуть, то вещи эти, по крайней мере, имелись в наличии, хотя и не на своих местах. А вот косынки из креп-жоржета и заколки-гребня из черепаховой спины не было. Совсем. Нигде.

Она опустилась на колени и заглянула под кровать — там, за исключением тапок, было пусто, как в новом чемодане. Прасковья подобрала юбку, какую не носила с прошлого сезона, и, сложив, аккуратно повесила на спинку стула. Однако юбка перевесила с одной стороны и сползла на сиденье. Прасковья подняла ее, и тут рука ее нащупала нечто мягкое и приятно-упругое. Оно же, кроме того, было еще и довольно увесистым и находилось в накладном кармане. Она запустила туда руку и вынула продолговатой формы, довольно объемный пирог, явно не покупной, уж больно шикарным и пышным было само тесто дрожжевого замеса.

«Грибной», — тут же установила она, не понимая, отчего знает об этом с такой определенностью. Впрочем, точно так же была она и неколебимо уверена, что никогда больше не увидит в этой жизни ни косынки своей старорежимной, ни черепаховой заколки. Однако, несмотря на этот весьма огорчительный факт, на душе у нее все равно было светло и покойно. Она отменно выспалась и ощущала непривычный для утреннего времени прилив свежих сил, неведомо откуда взявшихся вдруг в ее пожилом теле. Суставы отчего-то не ныли, шею тоже не ломило как обычно, с медленным последующим отпусканием болевых ощущений к обеденному времени, к тому часу, когда боль эту она уже размотает шеей по всякому.

Когда Лёва с Аделиной Юрьевной вышли к завтраку, то немало удивились тому, когда же это Прасковья успела испечь грибной пирожок. Он был аккуратно разделан на ломти, и каждый из них она обжарила с двух сторон, на постном масле.

— Чудо просто! — похвалил ее Лёва, дожевав деликатес. — А чего сияешь сама-то как после санатория какого — гормональный фон, что ли, шалит? — и подмигнул жене: — Как подменили Прасковью нашу, не находишь, Адусь?

Та понимающе улыбнулась и вместо ответа осведомилась у домработницы:

— Все в порядке, милая? Спала нормально?

— Не знаю я, — покачала головой та. — Ничего понять не могу, вроде б все как всегда, а только не болит. Опасаюсь, кабы не рак, уж больно разом навалилось, как опухоль, их же поначалу никогда не видать. А везде уж понесло, чую я, повсюду ломоту сымает, чтоб голову задурить. Когда ни в каком месте ничего не ломит и не саднит, тогда оно самое жуткое и есть. Не к добру это все, не знаю…

23

К привычному часу, плюс-минус, классик был на месте, как кортик Пельше. Ручка трижды качнулась и замерла.

— Добрый вечер, Николай Васильевич! — приветствовала его Аделина. — Очень рады вас видеть.

— Здрасьте! — добавил Лёва и от себя. — В смысле, не «видеть» она хотела сказать, а приветствовать вас в нашей спальне.

Экран к этому времени уже давно светился голубоватым, дощечка же была настроена еще раньше того. Все это и заработало сразу же после обоюдного приветствия.

«Доброго вам вечера, Лёва и княгинюшка, безмерно счастлив неизменному радушию вашему, Господь все же, хочу надеяться, слышит меня и не противится усилиям моим вскорости встретиться с ангелами на небесах…»

— Сразу вопрос, Николай Василич, если можно! — Лёва влез со своей темой, не дождавшись завершения письменно изложенной мысли гения русской литературы, но уж слишком у него сильно жглось изнутри, ну никак не получилось удержать в себе любопытство. — А куда, если не секрет, Прасковья наша ночью сегодня припутешествовала? А то прямо перо ей вставь, сами знаете, в какое место, так полетит не хуже Гоголя нашего. — Получилось довольно двусмысленно, и Лёва тут же сообразил, что лоханулся; но он тут же исправился, отменив бесконтрольно выпущенную фразу. — Я хотел сказать, попугая нашего, птицы-тройки, не хуже. — Относительно «тройки» предварительное согласие между ними так же отсутствовало, во всяком случае, главный Гоголь не был в курсе Лёвкиных терминологических изысков, и потому Гуглицкий, снова поймав себя на неточности формулировки, перефразировал всё с самого начала, в окончательном теперь уже варианте. — Я имею в виду, Николай Васильевич, что будто заново Прасковья наша родилась, говорит, не болит у нее больше ничего и к тому же еще пирогов напекла с самого утра.

«…Она, Лёвушка, женщина воистину просто удивительная, Прасковьюшка ваша. Одарив его существованьем, прежде полагал я, что Иван Никифорович мой и не мужчина вовсе, если по коренному счету смотреть, а не задерживать вниманье лишь на половых отличьях. Сами посудите, пошлое, никчемное прозябанье в украинской провинции, ленная жизнь, каждодневное обжорство, заплывшая салом душа, отсутствие малейшей тяги к прекрасному, исключительно обывательские интересы, превращающие человека в существо с глупыми мыслями и оттянутым пузом… все это убивает устремленье такого героя к женщине, а она-то ведь и есть самое наипрекраснейшее из того, что создала природа наша матушка на этой земле. Однако ж ошибался я, как видно мне теперь. Не стану изъясняться пространно, скажу лишь, что зажгла-таки Прасковья наша мужескую страсть в помещике этом, о какой и сам я не ведал, заставила оторвать себя от привычности и разбудить в недогерое этом моем зачаток человека. А ведь повестушка эта целиком о позоре российском нашем, всецело об нем, без всякой скидки ни на что. А оказалось, не сполна — есть остаток человечий, выискался с ее помощью — за что безмерная ей моя благодарность…»

— Жаль, переписать уже поздно, — огорченно произнес Лёва, — а то, наверное, вся история эта сложилась бы иначе, никто бы не поссорился ни с кем, а вы бы, Николай Василич, тоже не написали в конце по то, что «скучно жить на этом свете, господа…»

— Ну написал бы по другому поводу, неважно, да, Николай Васильевич? — этим своим вопросом Ада решила застопорить отрыв мужа от первой нереальности, с тем чтобы он окончательно не перебрался во вторую, гораздо более удаленную по сравнению с первой и не настолько актуальную сейчас. — Мы, кажется, остановились с вами в тот момент, когда вы обитали в коммуналке, сделанной из вашего особняка советскими властями, верно?

Поверхность планшета начала покрываться мелкой рябью.

«Совершенно справедливо замечено, Аданька, именно так. Однако в середине, если память не изменяет мне, 1964 года здание это передано было постоянному представительству Киргизской республики при Совете тогдашних коммунистических министров. Не могу сказать, что последующие двадцать два года обитанья моего при них были плодотворными с точки зрения пристрастья моего к изученью людских трагедий, а равно и комедий. В людях тех, в киргизах, населявших поместье, в их словах и поступках мало было вещей, способных возбудить мое любопытство. Отличались они замкнутостью характера, неизменно скучным, молчаливым и чаще неоправданным послушаньем начальству своему, низкопоклонством, угодничеством и даже, сказал бы, лизоблюдством. Сейчас бы о таком, в широко применяемой ныне и противной для меня фразеологии, вполне могли бы сказать — «Ревизор» отдыхает». А только не так это, господа, не столь похоже и близко моим временам. Хлестаков мой, будучи исконно русаком, мог, залив в себя вина, сделаться верховодцем, распушить хвост, выпуская наружу дурное поочередно с привлекательным, смешное с печальным, обманное с искренним. Всякий встречный для него определяем самим мигом встречи, от друга сердечного до неприязненного человека, какого характеру русскому следует сторониться. Бесшабашная беспечность, развеселая удаль, непостоянство в голове и теле, как и героическое вместе с тем, и наплевательское, и талантливое вперемешку с бездарным и не полезным сердцу и душе — все это несовместное отчего-то ладным образом уживается в русской душе, отдельно смастеренной, составленной из неведомого матерьяла, обдуваемой другими ветрами, стремящейся к самовыраженью часто бездумному, ни на что не похожему, оттого и неповторимому… Именно в силу сказанного и не втянулся я в бытие киргизских человеков, не сроднилась искренняя тяга моя к постижению людей с тем, что наблюдал я более двух десятков лет. Да, присутствовал драматизм порою, и трагедии случались, не скрою, да только скучно, скучно, господа… Тупое рабство — дурная основа для драматургии — сие не тот человеческий конфликт, наполненный страстями, слезами и отчаяньем жизни в коммуналке, как вы, княгиня, назвали это позорнейшее соединение людей в принудительное стадное единство. И если б не покой и тишина, заполнявшая дом Толстых после стольких лет ужасающего гама и вечного переполоха, и принесшая мне отдохновенье в эти годы, то легкой рукой означил бы я годы те пропащими для души моей, беспамятно вычеркнутыми даже из неприкаянного обретания моего на грешной земле.

Веселее стало после того, как к Толстым вселилась редакция журнала «Радио и телевидение». Тут постепенно все стало возвращаться на круги своя. Подонки соседствовали с подвижниками, правдоискатели безуспешно противились подлецам, дамы с длинными пальцами, короткими стрижками, как ныне у Хакамады, в крупностекольных очечках и шелковых шарфиках мучительно скрывали собственные чувства, изводя себя чаяньями на взаимность с безнадежно отдаленными от жизни их небожительскими персонами, о которых они ж и писали.

Правду сказать, проводил я там лишь дневные часы, самые мне притягательные, однако ближе к темноте, утомившись разнообразием впечатлений, возвращался я к своим киргизам, в левое крыло особняка, чтобы уже там, в абсолютном покое услаждать душу свою обдумываньем накопленного за день. Виделось мне тогда уже, представляясь все отчетливей и ясней, куда устремляется моя Россия через этот ненавистный человеческому естеству коммунизм. С другой стороны, из киргизской части особняка, виделось и другое — то, где никогда Россия моя не окажется, как бы ни поворотила ее история, обращая лицом к первобытному строю и мракобесью, столь же для судьбы ее невозможному. И то, и другое, друзья мои, равно мерзостно, как мне казалось, однако второе все ж первого гаже. Феодальное крепостничество и первобытное рабство — самое чудовищное из человеческих зол, кроме всего прочего опирающихся к тому же на фанатичность исламских религий. Это и есть то, что несет всем людям большую опасность: вам, вашим детям, внукам и потомкам.

Отвлекся… Далее идем, однако.

А вскоре зданье наше по решению Исполкома Моссовета было передано Городской библиотеке № 2, и деятельность ее началась в 1971 году — такое невозможно запамятовать, поскольку уже через два года с небольшим при библиотеке этой открылись две музейные комнаты с литературно-мемориальной экспозицией, посвященной жизни моей и моему — прошу заранее извинить за нескромность — творчеству, отданным во благо Российской культуры и процветанья. По крайней мере, именно так написано крупными буквами при входе, на стене.

Туда и перебрался я, к себе уже, как говорится, ближе к исконным пенатам. А по истеченье следующих пяти лет библиотеке этой присвоили мое имя…»

— Так я не понял, Николай Василич… — прервал его Лёва, — это в каком же году получается?

— В 79-м, — быстро просчитала в уме Аделина. — Мне тогда десять лет как раз исполнилось, в пионеры приняли, кажется. В пионерки.

Лёва хмыкнул:

— А-а, 79-й? Это я уж свой институт землеустройства окончил, в армии год отслужил и успел внутренним эмигрантом заделаться. Помню, с Мишкой Шварцманом на паях тогда первую доску пристроили, семнашку, немцу одному, ковчежную, музейного класса, праздник, по левкасу, двухрядная, 29 клейм, сплошь фишки, не деланная. Я тогда оружием не занимался еще, только входил в это дело.

Ада толкнула его в бок:

— Лёва, никому не интересна история твоего человеческого падения, абсолютно никому. Не отрывай Николая Васильевича от дела. Что ты вообще себе позволяешь?

— А что такого? — уже окончательно по-свойски удивился Гуглицкий. — Просто маленькая переменка, и вообще, я ничего ни от кого не скрываю. Я тут среди вас, кстати говоря, самый старший. Вы в курсе, Николай Василич, у нас ведь с вами три года разницы, причем в мою пользу, если посчитать. Но только надо отбросить виртуалку — виртуалка не в зачет!

Экран заработал, выдавая привычный наклонный почерк, как и было положено:

«Давно знаю об этом, Лёвушка, с первого же дня. Ценю непомерно и уваженье испытываю огромное к вашему житейскому багажу — именно на него рассчитываю в деле моем, как сию минуту выразилась Аделиночка. К этому же и веду — недолго уж осталось, потерпите меня еще самую малость».

— Пожалуйста, не влезай больше со своими комментариями, я тебя очень прошу. — Ада с укоризной посмотрела на мужа, и тот, подчиняясь, обреченно кивнул в ответ.

«Так вот, далее… Далее до встречи нашей оставалось по меркам моим совсем уже недолго — двадцать быстроходных годков. И скажу я вам, быть может, крепко даже разочаровав вас обоих, дорогие мои, что ни великие события сего знаменательного в русской истории периода, такие, как перестройка, горбачевские и ельцинские перемены, раскол империи нашей на разрозненные куски, новый путь, направляющий россиян в сторону осознанья либеральных идей устройства жизни — ничто не заставило спящий дух мой воспрянуть так и обрести новую веру в избавленье мое, как изобретенье и внедрение в жизнь человеческую компьютеров вкупе с Интернетом.

Вот способ связи с избавителем моим, подумал я тогда. Именно через это устройство смогу я привлечь к беде своей то единственное лицо, какому смогу довериться и поведать об себе. И тогда стал я предпринимать попытки достигнуть умом своим уразумения, как все же орудует оно, это хитроумное касательство меж людьми, как умеет заменить оно собою письма и почтовые отправленья. И как сделаться одним из участников такого сообщества людей, чтоб достучаться до одного из них, до единственного моего спасительного человека.

Взялся интересоваться, прицельно, с пристрастьем: поглядывал, подслушивал, считывал, коль удавалось найти открытую предо мною страницу иль изображение в любом подходящем виде. О, как сожалел я о том, что не умею перевернуть страницу! Что нет во мне силы той, чтоб научила касаньем оболочки воздействовать на предметы, чтоб водить дала мне писчим пером!»

— Постойте, постойте! — не выдержал Лёва. — А как же кастрюля? А «Оптима»? А остальное все? Чем же вы их толкали тогда?

«Еще буквально несколько слов и отвечу, Лёвушка, уже близки мы к завершенью. Итак, на дворе 1998-й. В 1998-м появляются корпорация и доменное имя Гугол. Мальчики эти умненькие, основатели, Брин и Пэйдж, создают в истекшем году совершенно новейший алгоритм поиска информации. Первостепенная идея его заключается в том, что поисковый сервер анализирует обратные ссылки: иными словами — все то множество ссылок в Интернете, каковое ведет на искомый сайт. Далее выстраивается иерархия сайтов, опираясь на обретенные сведения. Таким манером претворяется в жизнь идея, предложенная ими же, Пейджем и Брином: чем чаще имя сайта цитируется в Сети, тем более животрепещущую и надобную информацию для пользователя он охватывает…»

— Стоп, стоп, стоп, стоп!!! — неожиданно заорал Лёва, обхватив голову руками. — Николай Василич, дорогой вы наш, вы что же, решили нас укокошить этой вашей просветительской лекцией?! Да мы понятия о таком не имеем, вообще, слыхом ни о чем подобном не слыхивали и глазами своими ничего из этого всего не щупали даже!

На этот раз Аделина не стала противиться Лёвкиному демаршу, пожалев сочувствующим взглядом обхваченную мужем голову.

— Знаете, Николай Васильевич, — вежливо проговорила она, направив глаза уже в привычную для нее зону потолка над письменным столом, — мы с Лёвой даже представления не имели, что вы настолько продвинутый юзер. Мы по сравнению с вами просто малообразованная и бесперспективная шелупонь.

Остановившись было, экран тут же заработал вновь.

«Не говорите так, Аделина Юрьевна, не унижайте себя, вы того не заслужили. Это дурное слово, полагаю, вы попросту не вполне в курсе его значения…»

— Да-да, это я погорячилась, — быстро согласилась Ада, — просто на себя же и злюсь: живем, ни черта не понимаем, а вы, можно сказать, гость нашего времени, ориентируетесь в этом непростом деле не хуже любого профессионала.

«У меня элементарно не было выбора, милые мои, но зато благодаря этой своей упертости, как нынче модно изъясняться, мне удалось зарегистрировать домен Gogol.net.»

— Но как, черт возьми?! — вскричал Лёва, едва сдерживаясь. — Что значит это ваше «зарегистрировал»?!

«Легко. Я всего лишь изменил порядок и численность нулей и единиц на сервере хостингового регистратора».

— Так, ку-ку, приехали… — Гуглицкий резко встал и так же резко сел обратно. Однако на этот раз экран не прекратил выдачу букв, а продолжил и дальше преобразовывать их в слова.

«…А затем придумывается имя почтового ящика и вписывается в панель управления того же хостингового регистратора. В итоге образовался мой адрес, известный вам как dusha@gogol.net.

Дальше же начались мои опыты общения в Сети, о которых я, кажется мне, уже упоминал. К тому времени библиотека наша — и это делает ей честь — приобрела к имевшемуся уже компьютеру, открывшему мне эти возможности, еще и «Ваком», невероятным образом облегчивший для меня само писанье. И теперь следует, вероятно, задержать ваше вниманье на деталях, какие изначально беспокоили Лёвушку, касательно моих умений воздействовать на твердые предметы. Наверно, пришло время прояснить и это.

Хочу заметить, что не вы, милейшие друзья мои, сделались первыми свидетелями необъяснимых вещей, причиною которых был ваш покорный слуга.

Первой была — и вследствие того, к моему великому огорченью, уволилась — библиотекарша Маргарита Марковна, в присутствии которой мне довелось усильем оболочки так продвинуть к краю стеллажа том Виссариона Белинского, что тот упал. К слову сказать, с Виссарионом Григорьевичем у меня имелись особые счеты, так что выбор мой тот случайным не стал. Жаль, однако, что событие это имело место в рабочие часы, что усугубило неприятность.

Тогда я всего лишь начинал мои упражненья, и оттого не мог еще с бесповоротной уверенностью предвосхитить плоды всякого моего опыта. Однако этот случайный успех уже значительно продвинул меня к осознанию верных приемов воздействия на предметы. Все дело в концентрации оболочки, самого́ «легкого тела», в весе его. Понятие «вес» не матерьяльно, скорее это термин духовного значения, однако в исключительных случаях «вес» этот и на самом деле «весит», хотя и ничтожно мало; таким образом, этот мизерный матерьяльный вес, какой имеет далеко не всякая душа, при сложенье воли ее с абсолютной и безоговорочной необходимостью действа может сделаться движителем, в самом сущностном значенье этого слова…»

— Нет, ты поняла? — Лёвка очумело посмотрел на жену. — Воздух сам себе приказал, и на тебе — кастрюля падает головой вниз. Беспредел!

— Не мешай, — отмахнулась Адка, — дай почитать.

«…Затем был чай, весьма горячий и крепко настоянный, с добавкой бергамота, что я, к несчастью, также не принял во вниманье, будучи чрезвычайно увлечен испытаньями обнаружившихся возможностей на разнообразных предметах. Никто особенно не пострадал, однако реферат Вероники Георгиевны оказался чувствительно залитым и основательно намок. Таким образом, не успев распечатать новый экземпляр, эта милейшая женщина не смогла принять участие в конференции, за что совершенно безвинно была лишена квартальной премии.

Этот огорчительный факт стал очередным неприятным ударом для меня, однако ж и его мне пришлось пережить во имя высшей цели своей. Именно тогда, после второй своей удачи, я перешел к освоению клавиатуры и мыши. Тумблер «on/off» остался единственно неподвластным для меня, как я ни пытался сконцентрироваться. Слишком уж мал и упруг. Оттого и сделался я заложником неких персон, каковые имеют к нему доступ, — от выказывающих леность и забывчивость, что, как можно уяснить, лишь на руку мне, до взыскательных и педантичных, каковые ничего, кроме раздражительности по отношению к ним, вызвать в душе моей не могли.

Далее… А далее затеялось исправленье усадьбы Толстых. За сей труд принялся подрядчик, постановивший началом дел своих ограду, что охватывает усадебную землю. Свалил ее наземь тем же днем и более не давал о себе знать в течение полуторанедельного срока. Подобная счастливейшая для меня безответственность и позволила оградке оной пребывать в вывернутом состоянии все это время, благодаря чему Лёвушка, прогуливающий преданнейшего Черепа, сумел отыскать нашу ручку на брошенной калитке».

— Ну и как тебе? — Лёва спросил так, будто только что покинул космический корабль, приземлившийся после сотни оборотов вокруг Меркурия, и затянулся очень специальной сигареткой. — Нет, вообще, как это все тебе, Адусь?

— Я-то с этим давно живу, — тихо ответила Аделина, — для меня гораздо важней, чтобы сам ты все понял окончательно. Скажи мне, теперь душа твоя на месте?

Вместо ответа Гуглицкий обернулся к стенке — к зоне примерного нахождения черта:

— Николай Василич, вы нам так убедительно все разъяснили, что не поверить в это ну совершенно невозможно. Но только скажите, успокойте мою душу окончательно — при чем здесь пишущая машинка, которую вы калечили и уродовали, пока мы от нее не отказались совсем? Это чтобы просто навредить нам, что ли? Там у вас Белинский этот Виссарион с рефератом и бергамотом, тут — ковшик для яиц, «Оптима» с кастрюлей и сползающее одеяло. Это вы так тренировались на нас, что ли? Личные магнитуды отрабатывали?

Едва заметная рябь возникла над дощечкой, потекли буквы, островерхие и наклонные, — как всегда.

«Вот мы и добрались, Лёвушка, до первостепенного. Хотя, если быть откровенным, полагал, такая подробность уже давно сделалась вам ясною. Именно затем и наносил я непоправимый вред печатающему устройству, чтоб вы, наконец, отвергли его и завели себе в дом компьютер, и непременно с выходом в Сеть. Впрочем, это уже само собой разумелось.

Помилуйте, Лёвушка, княгиня! Ну как еще мог бы я достучаться до вас, как не посредством Сети? Да никак, сколько безобразий в вашем милом доме я бы ни устраивал!

И еще. Посудите сами, просто проследите мысленно всю цепь счастливых и неслучайных совпадений: Лёвушка обнаруживает ручку и в тот же миг безошибочно определяет принадлежность ее к моей скромной личности, тем самым открывая мне в каком-то смысле доступ к вашему дому. Это первое.

Я перемещаюсь в ваш дом и обнаруживаю там великолепную птицу, имя которой совпадает с моим, несмотря на нелицеприятные обвинения в грехах, мною не совершаемых. И это два.

Открывается родство ваше, Аделина Юрьевна, с моим добрым знакомым Михаилом Александровичем Урусовым. Это было третьим.

Далее идем. Оба вы, что один, что другая, оказываетесь людьми чрезвычайной культуры и образованности. Об этом кроме всего прочего говорит прекрасное собранье старинного оружия и предметов древности. Подобные изумительные экспонаты оказали бы честь любой, самой изысканной музейной коллекции, и в этом у меня нет ни малейших сомнений. И то было четвертым в перечне счастливых совпадений.

Пятым же удивленьем стала для меня семейная ваша фамилия — Гуглицкие, и этот неслучайный факт в свете моих компьютерных изысканий также примечателен.

И, наконец, последнее, шестое. Вы, княгиня, окончательно поразили воображенье мое, когда я, переместившись вслед за вами в гимназию, имел честь и наслажденье присутствовать на вашем литературном классе, где вы с горящими от восхищенья глазами беседовали с детьми, столь еще незрелыми сердцем и неопытными душою, такими непохожими, однако уже ставшими такими самостоятельными — не по возрасту, но рассужденьями своими. Вы говорили с ними о прекрасном, о подлинном, о самом главном — о великом русском языке. В том числе и о моей скромной писательской личности. И не скрою — мало от кого слыхал я подобные слова за все мои литературные годы. А все оттого, княгинюшка, что служил я не искусству, а отечеству моему — уж не укоряйте за возвышенный штиль…»

— Надо же, прям Хоттабыч какой-то, — хмыкнул Лёва.

Аделина еле слышно цыкнула на него, пытаясь незаметно для невидимого гостя соорудить недовольную физиономию. Однако она тут же опомнилась и, переменив выражение лица, как ни в чем не бывало обратилась к воздушному собеседнику:

— Николай Васильевич, а хотите, я вам Набокова скину, на «душа-гоголь-нет»? — неожиданно спросила Адка у потолка. — По-моему, лучше, чем он, никто о вас не написал. А называется просто — «Николай Гоголь». У меня, к сожалению, нет в электронном виде. Но я могу сканировать текст и переслать отдельным файлом. Не будете возражать? Сегодня же вечером и скину.

«Княгиня, драгоценная вы моя, безмерно благодарен и рад, буду ждать с нетерпеньем, ведь чтенье для меня неизменно было делом чрезвычайно тяжким, почти неосуществимым — уложить книгу перед собой усилий моих еще довольно, однако перевертывать страницы несподручно, они немедля ворочаются обратно, и дело на том оканчивается…»

— Так, ясно! — Гуглицкий поднялся с кресла и начал мерить спальню шагами. — С этим разобрались. С тем… с тем вроде тоже. Ну и со всем остальным, кажется. — Он выдержал сценическую паузу, вздернул руки к стене и спросил в воздух: — Что дальше делаем, Николай Василич? Чем, как говорится, помогать будем, раз уж мы с Адкой такие для вас подходящие?

«Для начала отыщем череп… — буквы побежали без малейшей задержки, — а уж после будем решать, каким путем предадим мы его земле. И тогда остаток продолжительной жизни вашей, искренне хочу думать именно так, проживете вы безо всякого беспокойства с моей стороны, бесценный друг мой Лёвушка и ненаглядная моя Аделина…»

— Ну это-то ясно. — Лёва по-деловому пожал плечами, словно вопрос при обоюдном непротивлении сторон был уже давно решен и обсуждению теперь подлежали лишь мелкие детали. — И с чего начнем?

«Полагаю, с Мишани Шварцмана, коль скоро сами вы о нем упомянули, Лёвушка, и, наверное, также с супруги его, Ленки? Елена Шварцман величать ее, надо думать?» — встречно осведомились с экрана.

— Нет, не Шварцман она, не брала, не захотела. Суходрищева. Сказала, когда расписывались, что, мол, если б уверена была, что не сядешь, Мишаня, то, по крайней мере, понимала бы, ради чего терплю такую фамилию. А поскольку тебя все равно рано или поздно посадят по делам твоим, то уж лучше останусь Суходрищевой, хотя и ненавижу ее, фамилию эту, еще больше, чем твою. Так и живут по сегодня: он не сел и уже теперь не сядет по гроб жизни, а ей уж смысла нет фамилию менять, она с ней больше прожила, чем осталось, — объяснил ситуацию Гуглицкий. — Короче, делаем так: я связываюсь с Мишаней и договариваюсь о встрече. Если все нормально, едем к Бахрушину этому в музей. А там как Бог на душу положит. Или на дух, — поправил он сам себя, — в общем, как само получится.

24

С Мишкой удалось встретиться лишь через четыре дня — того просто не было в городе. Лёва подумал еще, может, не стоит ждать, а самому потолковать с Ленкой по душам. Но в итоге не решился, побоялся завалить дело в самом начале. Этих мне все равно не обойти, подумал, а напрямую в музей сунуться — попрут и больше на порог не пустят.

Проблемой своей, когда они уже встретились, наконец, он в шутливой форме поделился со Шварцманом. Тот согласился, попутно придав лицу серьезный вид.

— Ты пойми, старик, — объяснил Мишаня, — ты просишь посодействовать в деле, за которое по статье пойти, как штаны после арбуза намочить. Хищение музейной реликвии приравнивается к особо опасным преступлениям, тем более, когда оно совершается по предварительному сговору, к тому же группой лиц. Статья… — он задрал глаза в потолок, перебирая в уме близлежащие, — статья ломовая просто.

— А почему групповое, я не понял? — удивился Лёвка. — Ленка найдет и вытащит предмет. При чем тут сговор группы лиц?

— Потому что Ленка тебя первая тут же и сдаст, — не моргнув глазом, отреагировал Шварцман. — Они все такие, Суходрищевы, вся их порода. Нет, сама она баба хорошая, но сдаст без проблем и еще скажет, угрожал и шантажировал.

Лёва недоверчиво покачал головой.

— Мишань, я не понял, она у тебя что, совсем дикая? Ты ей разве сам не сможешь объяснить, как и что надо делать, если чего?

— Ясное дело, объясню, ты, чего, Лёвчик? Именно это и скажу, чтобы только так и делала. А ты думаешь, я зачем вообще? Чтоб жену топить? Она, знаешь, хоть и Суходрищева, а все ж своя. И вообще, чего ради, скажи мне, жопу свою под статью подставлять, а, Лёв? Это потому что у тебя залетный купец на черепушку подписался? Из сатанистов, что ли? — Шварцман сказал это и заржал. Потом закурил и, выпустив толстое кольцо дыма в Гуглицкого, предложил: — Давай лучше сделаем таким образом, старик. Ты отдаешь нам купца, мы решаем вопрос, сами уже, а ты, как посредник, имеешь пять процентов. Нормально?

Лёва встал и тупо уставился на Мишку.

— Ладно, десять. Десять процентов и ни процентом больше. — Мишка сделал обиженное лицо и, демонстрируя раздражение, загасил сигарету. — Ты пойми, Лёва, она ж у меня святая почти, Суходрищева. Я ж ей еще должен легенду какую-нибудь поднести красивую, чтоб сломалась. Она ж принципиальная у меня, не знал? А ты думал, вот так сразу прям и подкачу? Да она меня первого сожрет и с говном смешает. Тут нужен подход. А это — денег стоит, сам знаешь. — Он поднялся и протянул Гуглицкому руку. — Ну что, состоялось?

Лёва руки не подал — вместо этого снова опустился на скамейку. Они встречались напротив памятника Льву Толстому, недалеко от Лёвкиной Зубовки, там, где начиналась Большая Пироговка. К назначенному месту Шварцман подкатил на новенькой «Тойоте-Камри», и отсюда следовал прямой вывод, что просто так он не сдастся. И чтобы доказать это несговорчивому Гуглицкому, он повторно присел на скамейку и прикурил новую сигарету.

Сентябрь, любимейший Лёвкин месяц, все еще тянулся и, кажется, совершенно не планировал заваливаться в глухую осень. Лёва Гуглицкий любил его за то, что всякий погожий сентябрьский день, пребывающий в постоянной готовности быть вытолкнутым из календаря надвигающейся погодой, которая вот-вот обвалится на голову ветреным, мокрым и противным, будто терпел над собой насилие, настырно упирался неизбежному и, всеми мышцами не пуская к себе непогоду, перетекал в другой, в следующий, и в очередной, и дальше… до той крайней поры, когда уже, не в силах противостоять сильнейшему, не выключал он последний свой рубильник и не выталкивался взашей, чтобы уступить место тому, что с ходу навалится и заявит о начале пакостных перемен.

— Миш, думай что хочешь. Но только нет никакого купца, точно тебе говорю. Нет и не имелось даже в виду. — Этими словами Лёва приступил ко второй стадии переговоров.

Щварцман искренне не врубился.

— Лёвчик, ты не в себе, что ли? Для чего тебе эта хрень? Риску — океан, а навару — высохшая лужа, как я понимаю?

— Тебе ничего не надо понимать, Мишаня, — спокойно отреагировал Гуглицкий. — Просто прими на веру, что эта вещь мне нужна. И дальше моих рук никуда не уйдет. Это я тебе обещаю, — и посмотрел ему в глаза. И увидел, что Мишка поверил. А это было уже кое-что, немало. Однако также знал, что веры своей в доброе начало Шварцман никогда не предъявит, не тот человек был Мишаня — слишком уж большой и нелегкий опыт внутренней эмиграции реял у него за плечами. Был момент в Мишкиной биографии, когда его прихватили и довольно крепко, то ли менты, то ли контора, и никто из близкого ему круга не угадывал даже, чем история закончится. Однако концы уже рубили все, попутно складывая удобопонятные версии на случай, если Шварцман откроет рот, после чего непременно начнут заодно с Мишкой топить и кого-то из круга братьев-подельников.

Лёвка подельником не был никогда, ограничивал свои контакты с ним мелочовкой. Та семнашка, праздник, с клеймами — из серьезных, достойных разговора, была единственным его с Мишкой общим предприятием. Остальное вырастало больше из случайностей и нерегулярных взаимных удобств. Но только не кто иной, как Лев Гуглицкий, задавив в себе робость и откинув колебания, явился тогда к Ленке, в открытую, не таясь от наружки, и сказал нужные слова. О том, что ежели чего, то он, Лёвка, не даст пропасть. Сказал и ушел. И не дал бы, точно.

Мишка, конечно же, знал об этом и не забыл. Он вообще никому ничего не забывал. Однако прошли годы, и благодарность, так и не отыскавшая для себя оказии проявиться, рассосалась вместе с приходом новых уложений, поступков и капиталов. И то правда, если б Лёвушка тогда пострадал хотя бы финансово или как-то еще ощутимо, то было б, может, о чем подумать. А так что — овеществить благодарность просто за то, что доброй души мужик? Маловато для нормального человека, согласитесь.

Теперешняя ситуация, в которую вовлекал его Гуглицкий, Мишке пришлась по вкусу сразу же. Еще до того как Лёва завершил окончательно формулировать эту странную просьбу, Шварцман уже мысленно просмотрел расклад. Подвигал пешками туда-сюда, съел слона и убедился в полной безопасности короля с королевой. Тем более, как объяснил сам Лёвка, костяшка эта наверняка, если и есть, то не в экспозиции, а заныкана где-то в запасниках, крайних от пригляда. И так же стремительно Мишка принял решение в дело это упасть, из которого теперь лишь оставалось выкроить привычный максимум. В любом эквиваленте, привередничать он не станет.

— Хорошо, Миша, — помолчав, предложил Гуглицкий, — наградной кортик Пельше, Арвида Яновича, члена политбюро. Именной. Рукоять — золото 96-й пробы. Подарок ЦК КПСС. С документами. Отвечаю, что не фуфловый, ты меня знаешь.

Эквивалент был грамотный, это Мишка сразу для себя отметил. Но это же самое обстоятельство его и смутило. Лёва не первый год в их делах, сам грамотей каких поищи, расстанется с вещью? А кортик этот был вещь. Уж он-то понимал в этом, Мишка Шварцман. Любой мало-мальски уважающий себя банкодел с Рублевки схватит и не выпустит из рук — потом друганам-банкоделам похваляться станет, пальцем в монограмму тыкать. И бабки там — не вопрос. Что-то в этом раскладе явно не соответствовало шкале привычно устроенных Мишкиных ценностей, выбивалось, разрушало заведенный порядок жизни.

Именно по этой причине, предварительно сделав лицо, он и сказал Гуглицкому то, что сказал. Знал, что может вообще остаться ни с чем, но решил-таки идти ва-банк.

— Ты в своем уме, Лёва? — Удивление его было искренним ровно настолько, насколько того требовала разработка. Он медленно поднялся и отчеканил по слогам: — Кортик за музейную вещь, выкраденную из этого же музея? — и захлопал глазами, изображая не потрясение даже — уход в иную реальность. — Ленка получит срок, а я должен этот самый кортик Пельше воткнуть себе в глотку, что ли?

— Чего ты хочешь? — сухо спросил Лёва. Разговор этот ему уже начал надоедать, но других вариантов не просматривалось. Подкупать неизвестного сотрудника — себе дороже выйдет, никакой Гоголь потом не спасет при всем желании. Как бы ловко ни перемещался он легкой своей оболочкой и не двигал тяжелые предметы.

Мишка снял с лица непонятку и сел обратно. И уже по-деловому сформулировал условия сотрудничества.

— Значит, так, Лёва. Рыцарь, в полной амуниции, как это у вас там… латное облачение, и со всем прикидом до нательной поддевки. Комплект, короче. — У Лёвы захолодело подмышкой, левой, ближней к сердечной мышце. А Мишка продвигался дальше, не выказывая лицом ни малейшего смущения. — У тебя их два, Лёва, один четырнадцатого века, кажется, другой — пятнашка, верно? — Лёва кивнул. — Так вот, отдашь четырнадцатого который. Того, что слева у тебя стоит, от окна. От попугая — справа. — Лёва приоткрыл было рот, но Шварцман жестом руки остановил его. — И еще. Заберу до дела. Иначе… сам понимаешь, Лёвчик. Риск попасть на кидняк, как и ненужные разборки — не моя сильная сторона. Так что считай, это неукоснительное условие нашей с Ленкой работы по твоей голове. Ну не по твоей, а по той, что тебе понадобилась.

— Послушай, Шварцман, а ты хотя бы имеешь представление о том, сколько сегодня на рынке стоит то самое, что ты хочешь поиметь за никому не нужную кость круглой формы? — тихо спросил Лёва, чувствуя, как буровой станок, включенный на самые низкие обороты, начинает медленно, подымаясь снизу вверх, буром своим наматывать на себя его кишки и селезенку.

— Само собой, — в том же духе, не прибавив громкости, отозвался Мишаня. — А сам-то в курсе, сколько я и Суходрищева моя оттянем на двоих, если дело не выгорит?

— Ну, а не отыщется он там, тогда как же? — Последний вопрос, который задал Лёва Гуглицкий, был абсолютно справедливым и своевременным. Но, видно, Мишаня и к нему был готов. Он пожал плечами.

— Возврат, какие вопросы. За беспокойство накроешь поляну, и все дела.

«Пора кончать этот бредовый базар, — подумал Лёва и поднялся со скамейки, — нет так нет, значит, не судьба ему в отрыв уходить, классику, пусть тут сидит, в комнатах своих мемориальных и пишет письма со своей души-гоголь-нет. Ну не могу я выше себя прыгнуть, не умею».

И сказал Мишке, уже на прощанье:

— Только я хочу присутствовать при этом сам. Искать буду вместе с Суходрищевой. Я должен убедиться, что он оттуда, а не с помойки.

— Да не вопрос, Лёвчик, — пожал плечами Мишаня. — Вместе так вместе, даже веселей будет.

Когда еще через два дня Шварцман приехал забирать рыцаря, тот уже был разобран на куски, каждый из которых был нежнейше упакован заботливыми Лёвкиными руками. Пока Шварцман, взяв на подмогу человека, перетаскивал вниз фрагменты рыцарского облачения, Прасковья стояла рядом и охала вслед каждой упаковке, уносимой из дома чужими людьми. Там, где возвышались оба железных истукана, нынче предстояло торчать всего одному. Гоголь, кося глазом, молча наблюдал за разграблением. Лёва подошел к клетке, просунул палец между прутьев, почесал Гоголю голову и сказал:

— Это Шварцман нашего рыцаря уносит. Запомни — Швар-р-ик!

Судя по всему, печаль события птице все же передалась, и поэтому, провожая в последний путь обернутый поролоном финальный кусок истукана, Гоголь откомментировал ситуацию, не сумев удержать себя от прощального слова.

— Швар-р-ик — зар-раза! Швар-р-ик-зар-раза! Швар-р-ик-зар-раза!

— Научил уже? — бросил через спину Мишаня, выходя уже совсем. — Поглядим, что он скажет, когда ты свое получишь. Кто у него заразой будет и кто благодетелем.

В это время другой Гоголь строчил в адрес Аделины очередное неравнодушное послание.

«…да, несомненно, во многом могу согласиться я с господином Набоковым в том, что и сам я испытываю отменным образом… Изворотливый лгун? Пожалуй… Быть может и даже в немалой степени… однако ж там, где я сатиричен, где насмешлив, где остер против собственного на то порой моего же желанья… где не жажду и не борюсь против устремленья своего же вычистить и прилизать действительную картину провинциальной и не только жизни народа моего… там я и смею и могу быть названным изворотливым лгуном, понимая под этим выраженьем и придавая ему иное, отчасти шутовское значенье слова самого…»

Проводив Шварцмана, Лёва зашел в спальню. Адка, согнувшись у стола крючком, неотрывно считывала с экрана буквы и слова, сыплющиеся на нее как из пулемета средней скорострельности.

«…провозглашая абсурд моей любимой музой, господин Набоков достигает важного уточненья, что абсурдное, а вовсе не причудливое и не комическое, граничит у меня с трагическим…»

Лёва склонился к экрану и тоже попробовал почитать.

«…под абсурдным понимает он для себя такую ситуацию, когда нечто, вызывающее жалость, то, что в менее уродливом мире связано с самыми высокими стремленьями человека, с глубочайшими его страданьями, с самыми сильными страстями… оказывается в кошмарном, безответственном мире, какой смастерил именно я…»

— Понимаешь чего или делаешь вид? — Гуглицкий потер переносицу и уставился на поглощенную чтением жену. — А я рыцаря нашего отдал. Шварцману.

— В каком смысле? — пробормотала она, не отрывая глаз от экрана. — Зачем?

— Зачем… А затем… за этим, за самым, — вяло отозвался Лёва, удаляясь от письменного стола, — за тем, что голову надо возвращать, Адусик… — и уже находясь в дверях и подергав на всякий случай ручку спальни, добавил: — Голову… абсурдисту нашему, башку его. — И вопросительно глянул в потолок над письменным столом. Однако буквы на Адкином экране бег свой не замедлили и не остановили, продолжая столь же стремительно вырисовываться и складываться в очередные слоги и слова…

«…именно тогда жалкий мой Акакий Акакиевич становится у него абсурдно трагическим, поскольку, как человек, он порожден силами, каковые и пребывают в подобном противоположении к его человечности…»

25

Леночка Суходрищева, милейшая дама, опытный музейщик и искусствовед, хранитель отдела рукописей Бахрушинского музея, узнав о намерениях мужа использовать ее в качестве сообщника при выносе из запасника чьей-то черепушки, в восторг, разумеется, не пришла. Однако выяснить необходимую для дела информацию пообещала.

— Как интересоваться хотя бы? — первым делом спросила она Мишку. — Чем конкретно? В каком он отделе хоть числится, экспонат этот? И вообще, что за череп, чей?

— Ни хрена сам не знаю, Ленок. — В ответ Шварцман лишь пожал плечами. — Просто череп, голый, обыкновенный, костяной. Чей — не знаю, мне толком ничего не объяснили. Сказали только, что, скорей всего, заныкан куда-то подальше от глаз. Короче, нужно его отыскать, изъять из запасника и сразу после этого отправиться в круиз по Карибским островам, тот самый, которым ты мне всю плешь проела.

— Да-да, помню-помню — тот, что ты мне наутро после бракосочетания обещал, двадцать шесть лет назад, — съязвила в ответ Ленка.

— Ну вот видишь, — пожал плечами Мишаня, — обещал и слово свое держу.

— А кто заказчик-то, известно, по крайней мере?

К этому вопросу Мишка был готов и уже заранее для себя решил, что имя скрывать не станет — не имеет смысла. По всем делам выходило, что лучше сказать как есть и тем самым стимулировать отчасти Ленкино согласие.

— Лёва Гуглицкий, — ответил он, — только убей, я не в курсе этой его затеи. Но только, что надо ему — факт. Он уже, кстати, расплатился. — Мишка кивнул на полностью собранного рыцаря, разместившегося в углу столовой: — От него. Короче, отступать некуда, Ленок, что хочешь делай, а башку ему эту достань. Иначе мне свою придется отдать, потому что железяку эту он обратно от меня все равно не получит: она раз в шесть стоит больше, чем весь я целиком: с головой, туловищем, дурным характером и «Тойотой» в придачу. Рынок сейчас такой, Ленок, я тут ни при чем.

— Ну, если он у нас, реально… — теребя рукой шейный медальон, задумчиво выговорила Суходрищева, — то, думаю, скорее всего, в декорационном отделе. В крайнем случае, в отделе старинного костюма, как реквизит, если он только не распознан, череп этот. У нас вообще, чтобы тебе стало понятно, всех экспонатов, если взять экспозиционные и что в запасниках, около полутора миллионов единиц, можешь себе представить? Ну, а больше у меня нет идей… — Подняв глаза в потолок, она мысленно перебрала еще пару-тройку вариантов, чтобы окончательно увериться в правоте своего предположения, и подбила черту: — Ну давай я для начала в книгах записи хранения справлюсь, по всем отделам, но только если вещь нигде не числится, останется разве что идти в запасники, напрямую. И глазками, глазками… по всем без исключения точкам хранения. Больше — никак.

— Ну вот и сходи, — ободрил ее Мишка, — по точкам этим, по стеллажикам, по этажеркам вашим по всем. А только найди мне его, Суходрищева, чего хочешь делай, а сыщи и доставь.

— Миш, ты пойми, не это главное, есть он там или нет его. Даже если отыщется, главный вопрос — вынести. Ключ у хранителя, все предельно строго, постороннему зайти невозможно.

— Ну хорошо, а если его, допустим, в долю? — недолго думая, отреагировал Шварцман. — Или ее, кто там у вас на каком месте, не знаю. Она, к примеру, запускает тебя в свой запасник и имеет, ну, скажем… — он коротко задумался, — и имеет с этого, скажем, путевку в тот же круиз, в наш с тобой. Этим нехитрым делом мы просто увеличиваем надежность нашего договора и самым приятным неформальным образом закрепляем отношения. И чтоб ты понимала, Ленок, тур такой обойдется мне порядка пяти-шести штук на человека. Зеленью. Вот и пускай хранительница твоя или хранитель думает после этого, заслуживает какая-то там, понимаешь ли, неучтенка бабок этих или не заслуживает.

— Мишенька, да пойми же, наконец! — Ленка вскочила и начала мерить шагами комнату. — Это только у вас, у деловых, в вашем хрен знает как его помягче обозвать кругу, все без исключения покупается, продается и имеет конкретную цену. А тут люди собрались совершенно другие. По самой сути своей, понимаешь? Подвижники, знатоки, фанатики. Работают за копейки и о другом даже не помышляют. Над экспонатами, веришь — нет, трясутся, как лихорадочные, каждый над своими. Сидят, описывают, каталогизируют, сверки себе же регулярно устраивают. Да они сдохнут скорей, чем вещь на сторону отдадут. Это, я имею в виду, в другой отдел музея, если принадлежность ее носит спорный характер — ну, короче, кому владеть, а кто пролетел — можешь себе это вообразить? Кому — просроченный кетчуп, кому — свежий помидор с лишней грядки. Они с ключами от хранилища своего в обнимку спят, из рук не выпускают. Уборщица лишний раз не уберется — только в присутствии командирши. — Суходрищева вздохнула и села обратно в кресло. — Это я только, наверное, дура, — одна такая, кто не трясется и не фанатеет. У нас ведь все наоборот, Мишань, не как у нормальных, потому как быть у нас нормальным это значит быть, как все они. А чокнутые — это те, кто больше на меня похож — кто думает о работе, только находясь на этой самой работе. Если я, например, рукописи не досчитаюсь у себя в запаснике, то просто напишу заявление в правоохранительные органы. А эти не в милицию пойдут, а петлю мылить себе примутся в ту же минуту. А ты говоришь, в долю. В какую еще долю, Мишенька? Да они слова такого не слыхали, о чем ты говоришь! Какие круизы, какие там бабки ваши зеленые — они этот доллар проклятый от лотерейного билета не отличат: ни того, ни другого сроду в руках не держали.

— Ясно… — коротко прокомментировал Шварцман слова жены. Нельзя сказать, что на лице его нарисовалась хотя бы минимальная удовлетворенность услышанным. — Ну и как ты, Ленок, в этом случае будешь добывать нам черепок? — Он намеренно произнес эти слова с интонацией, не оставляющей сомнений относительно объявленного ранее бонуса, уже сейчас выскользающего из рук одновременно с отплытием из Пуэрто-Рико многопалубного красавца «Роял Карибиан» без Ленки Суходрищевой на борту.

— Миш, давай сделаем так… — Последними словами мужа она была заметно расстроена, однако старалась вести себя так, чтобы муж этого не просек. Их со Шварцманом маленькая личная не то чтобы война, но многолетнее противостояние давало ей определенное право не уступать позиций сразу.

В любом случае, расстройство свое она постаралась Мишке не показать. Просто сказала, сделав равнодушное лицо:

— Я завтра все выясню, попытаюсь книги хранения поизучать, какие получится достать, и потом скажу. Что есть, то и будет.

После этого разговора Мишка сразу набрал Лёву Гуглицкого и сказал, что дело, можно сказать, уже на мази, все идет строго по плану, и что уже имеются некоторые подвижки. Однако требуется уточнить кое-какие детали, и он будет держать Лёву в курсе событий. И повесил трубку, сославшись на дела. То, что истукан в латах из дому не выйдет, Мишка знал наверняка, какой бы ценой ни далось ему это решение. На крайний случай был готов вариант, который пришел ему в голову, как только Гуглицкий пожелал лично присутствовать при поиске экспоната. Этот пункт следовало просто-напросто отмести, ссылаясь на полную невозможность доступа в запасник. И таким образом получить возможность выдать за череп-экспонат любую черепушку, купленную на стороне или любым другим способом добытую. На другой день к моменту, когда Ленка вернулась с работы, он уже был дома как штык. Ждал, чего она скажет.

— Есть три новости, — сообщила Ленка, — плохая, так себе и хорошая. С какой начать, Шварцман?

— Давай с середины, — предложил Мишка, — чтоб не сразу расстраиваться, если чего, и не сразу думать, где бабок набрать на Карибы эти. Тоже если чего. — И выжидательно уставился на жену.

— Требуется уборщица, — озвучила Суходрищева серединную новость.

— И чего? — пожал плечами Мишаня. — И пусть себе требуется. Давай лучше хорошую.

— Череп неизвестного был и передан, и оформлен по всем правилам в наш музейный фонд 4 мая 1931 года неким комсомольцем Аракчеевым, директором кладбища при Свято-Даниловом монастыре. В архивной книге есть пометка, что, по его словам, череп изъят из могилы классика русской литературы Николая Васильевича Гоголя. Все. Есть бирка с номером. Как я и думала, декорационный отдел. Единственная из наших хранителей, с которой у меня нет отношений, как раз она и есть.

— Это еще почему? — удивился Мишка. — У тебя ж характер золотой, я ж с тобой все двадцать шесть лет как в раю сижу, знаю по себе.

— Потому что фанатичная сука, — без каких-либо эмоций отозвалась Ленка.

— Ну, знаешь, была б ты такой уж сукой, я б не стал с тобой жить, ты уж лишнего давай на себя не наговаривай, Суходрищева, не заслужила пока еще.

— Не я, Миша. Она сука, хранительница эта. Я сука одна, а она другая, — ничуть не удивившись Мишкиной реплике, уточнила Ленка. Это и была плохая новость.

— А Гоголь при чем? — внезапно спросил Шварцман. — Это что же, его голова получается? А Лёвка мне за нее всего только рыцаря втюхал какого-то?

— Не говори глупостей, прошу тебя, при чем тут Гоголь? Это череп неизвестного, ясно сказано в описании, но зачем приняли, никто не знает. Такое бывает в нашем деле — экспонат придет неизвестно откуда, его приходуют и после этого он целую вечность на балансе висит, пока не выяснится, что либо фальшак, либо оплошность исполнителя — искреннее заблуждение, как у нас говорят.

— Так, спокойно! — Шварцман обхватил голову руками и помотал получившимся конструктом влево-вправо. — Итак, что мы все-таки с тобой имеем, Суходрищева?! — И ответил сам же: — Мы имеем вещь, которую ищем, зная, что она хранится в декорационном отделе музея. Мы имеем гадину, не дающую нам вещь эту оттуда забрать. И мы имеем… — и вопросительно посмотрел на жену…

— Правильно, — тут же подхватила Суходрищева неозвученную версию мужа. — Мы имеем подставную уборщицу, которую я представлю нашему заму по хозяйству, как свою дальнюю родню. — Тут она на секунду сбилась, но как ни в чем не бывало продолжила: — Как твою дальнюю родню, так будет справедливей. И после этого мы уже вместе с ней думаем, как и в какой момент будет лучше сунуть этот череп в ведро под тряпку. И сразу плывем на Карибы. Все правильно, Шварцман?

— За исключением одного, — уже находясь в глубоком раздумье, ответил Мишаня. — Тряпку, допустим, мы добудем, об этом я позабочусь лично. Вот только где нам взять такую надежную, деревенского вида, сообразительную, рисковую и непродажную дуру? И во сколько она, если найдется, мне станет?

Однако вопрос этот, даже не успев еще пройти стадию окончательной укладки в голове, разрешился сам собой, без его, Шварцмана, практического участия в поиске кандидата, как и без несения дополнительных финансовых затрат. Удача состояла в том что, разминая тему, наряду с рассказом о промежуточных наработках, он дал понять Лёвке, что некоторая заминка, имеющаяся в их общем деле, обусловлена объективными кадровыми трудностями.

— Ты пойми, Лёвчик, — объяснял он проблему своему заказчику, — ты думаешь, это такое плевое дело отыскать в нашем избранном кругу надежную женщину с видом простецкой тетки и замашками преступного элемента? Если она реально тетка, то не справится как вор, а если она воровка и профи, то унесет твою голову и иди ее после свищи.

— А зачем воровке череп? — искренне удивился Гуглицкий этой странной версии Шварцмана. — Что она с ним делать будет? В ступе измельчит и настойку себе сварганит? Или для хэллоуина прибережет, людей пугать?

— Зачем пугать? — пожал плечами Мишаня. — Просто она отыщет крутого купца, серьезного, не то, что мы с тобой, и предложит ему краденое. Скажет, это череп мирового гения. Гоголя, к примеру, какого-нибудь или еще кого-то. Скажет, вынесен из музея, в чем тот сможет легко убедиться, сверившись с их амбарным реестром. Там, кстати, черным по белому писано «череп из могилы Н.В. Гоголя», инвентарный номер присвоен, все дела.

Он сказал это и быстро уставился на Лёвку: в лицо, в лицо, в лоб, в глаза. И по тому, как Гуглицкий непроизвольно сжался, как тут же образовались у него две вертикальные морщины, от носа и до лба, Шварцман догадался, что бьет сейчас куда-то близко к теме. Может, Гоголь, может, шмоголь какой-то еще, а только нечисто тут, слишком уж круто отстегнул Лёвчик за фу-фу, не отторговавшись как положено, как предусматривает порядок ведения нестандартных дел меж нормальными спекулями со стажем.

Впрочем, придуманная им пугалка сразу же забылась, уступив место обсуждению неожиданной идеи, которую, внимательно выслушав Мишку, выдвинул сам же Гуглицкий.

— Прасковья! — воскликнул он и указал пальцем за стенку. Они сидели вдвоем в зубовской гостиной; Аделина была на работе, а гостевое время Николая Васильевича еще не началось.

— Что Прасковья? — не понял Мишка. — При чем Прасковья?

— Уборщица… — пояснил свою мысль Лёва, — пусть Леночка устроит ее в музей и даст все нужные инструкции.

— Гениально! — с восхищением отреагировал Шварцман. — Только уборщица эта, по версии Суходрищевой, — моя родня.

— И что? — удивился Лёва. — Родня и родня.

— Лёвчик, ты посмотри на нее и погляди на меня: где она и где я?

— Ну это уж сами вы разбирайтесь давайте, кто кому кем придется. Моя задача, как я понимаю, заручиться ее согласием. Адуська придет, я сначала с ней поговорю. А вечером скажу. Да — да, нет — извини, Мишань.

Как он и ожидал, Аделина была решительно против.

— Не хватало еще, чтобы Прасковья срок реальный заработала и тебя с собой прихватила, паровозиком. И Суходрищеву эту заодно. Шварцман твой один тут на свободе останется. Если не считать меня.

— И Николай Василича, — внес уточнение Лё-ва. — Ты, кстати, не забывай, пожалуйста, ради чего мы все тут подставляемся. В смысле, ради кого. А Шварцман, хоть и свинья по большому счету, но только без него все мы пустое место. Это тоже — к слову сказать.

К моменту, когда трижды дернулась ручка и Аделина Юрьевна заняла свое привычное место перед экраном, вопрос относительно привлечения Прасковьи к операции по вызволению черепа из запасника хранительницы-стервы был урегулирован. Лёвке все же удалось уломать жену, приведя неоспоримые аргументы в пользу своей идеи. Дело оставалось за малым — отыскать нужные слова, чтобы объяснить Прасковье ее задачу.

— Это, значит, убираете меня от вас? — спросила Прасковья, выслушав тщательно отрепетированный Лёвой монолог успокоительного характера, и страшно огорчившись, тут же заплакала. — В уборщицы отдаете, а жить, стало быть, тут оставляете, у себя? Для чего ж я вам нужна-то, коль работу делать не буду?

Лёва утешал, как мог, хотя внутри его самого в это же время боролись два равных по схожести чувства: человеческая, почти родственная жалость к Прасковье и искреннее же сострадание к Николаю Васильевичу. И пока в противостоянии этом верх все же оставался за душой-неприкаянкой, тем более что в дело уже были запущены такие средства, что самим чертям мало не покажется. А там как пойдет.

— Ты пойми, милая, это же только временно, может, несколько дней всего-то и займет. Леночка Суходрищева тебе все объяснит, как делать и чего. Ты и сделаешь, незаметно ни для кого. Вещь пустяковая, денег не стоит, но нужная нам просто ужасно, а по-другому ну никак не получается. А вернешься, сразу в санаторий тебя отправим, в какой выберешь: по нервным делам, или по крови, а захочешь, на воды поезжай, в Кисловодск, к примеру, пей не хочу.

В общем, так или иначе, но к моменту обратного перемещения воздушного гостя на Зубовку вопрос с Прасковьей был улажен окончательно. Доводы, которые Лёвка, приводил, крутя их так и эдак, маневрируя поочередно флангами, сдавая чуть назад и вновь наезжая по фронту, в результате убедили ее и успокоили. Сам же факт того, что без нее у них ничего не выйдет, еще и ободрил дополнительно. А в санаторий она и сама не хотела — боялась, что после обратно в дом не пустят. Промямлила только под финал беседы, успев, правда, дать уже бесповоротное согласие отправиться на выручку семейному делу:

— Только у меня и пойти-то не в чем в приличное заведенье. Туфельки, на каблучке какие, совсем плохие уж стали. — И вопросительно глянула на Лёву.

— Да с туфлями решим, не беспокойся, при чем туфли? Какие скажешь, те и будут твои, не вопрос. С Адуськой вместе пойдете и выберете, лучше нее все равно никто тебе не подскажет.

Освободившись примерно через час, Аделина спросила у мужа, имея в виду Прасковью.

— Ну и как она?

— Да не вопрос, Адунь, — Лёва привычно пожал плечами и намотал на палец кусок бороды, — вообще без проблем. Сразу ж согласилась, без никаких, с удовольствием.

26

Уже на другой день музейный хранитель Елена Суходрищева привела Прасковью в Бахрушинский и представила заму по хозяйственным делам.

— Не смущает зарплата? — на всякий случай поинтересовался тот. — Мы, знаете ли, бюджетники, к тому же культура, как известно, всегда по остаточному принципу финансируется.

— Да нет, нормально, — ответила за нее Суходрищева, — муж мой более-менее помогает, так что на жизнь, думаем, хватит ей.

Следующим утром Прасковья была уже на месте. Ей показали площади, подлежащие уборке, объяснили, что делать и как, и она приступила. К запаснику, где, судя по инвентарной книге, находился экспонат, Суходрищева провела ее в первый же день, ознакомить с путями отступления, если что. Это был полуподвал с вереницей запертых помещений. Тут же на месте Суходрищева дала необходимые инструкции: про ведро, тряпку и небезопасную суку-хранительницу, в чьем веденье числится запасник с предметом поиска.

— Зовут ее Раиса Захаровна, — предупредила Ленка Прасковью, — имейте в виду, она будет стоять на пороге и лично надзирать за уборкой в четыре глаза. Как только обнаружите экспонат, наберите меня по вот этому телефону, — и вручила ей мобильник. — Просто нажмете вот сюда, а говорить не надо. Я сразу приду и отвлеку ее, а вы изловчитесь и суньте экспонат в ведро. И когда будете выходить, в глаза ей не смотрите, Раисе этой. У нее нюх, как у волчицы. Идите себе спокойно, как ни в чем не бывало. Это понятно?

Вместо ответа Прасковья угрюмо кивнула, ощутив холодок в боках и между ног. Но слова эти запомнила. И еще справилась дополнительно, преодолев смущение:

— А она одна там будет, голова-то эта сушеная? А то, ежели их там больше окажется, то какую брать-то? Все ж в ведро не влезут, никакой тряпки не хватит укрыть.

— Один, Прасковья, всего один череп будет, с биркой, а на бирке инвентарный номер, вот такой, — и она протянула ей бумажку с цифрами.

Утром Лёва на машине отвозил Прасковью к музею, а вечером уже Шварцман доставлял ее домой — так они договорились меж собой. Каждый при этом руководствовался своими конкретными соображениями. Лёвка исходил из того, что именно он втянул несчастную женщину в сомнительное дело, хотя это и не было его прямой обязанностью, и доставка ее к месту будущей операции хотя бы незначительно, но все же облегчит ему переживания. Мишка же придерживался точки зрения не гуманистического, а скорее практического толка — на колесах гораздо эффективней быстро исчезнуть, если вещь будет при бабке. К тому же грохнется она еще да раздавит, не приведи Господи, — и что тогда, возврат Гуглицкому? Полрыцаря за черепки?

До запасника отдела декораций дело дошло на шестой выход Прасковьи в музей. Раиса Захаровна, сверившись с графиком уборки, нашла ее в вестибюле и распорядилась быть внизу через пятнадцать минут со всеми причиндалами. Пыль — протирка и влажная уборка пола. Прасковья послушно покивала и потопала за ведрами. Коленки ее сгибались с трудом, руки в локтевых суставах внезапно также утратили подвижность.

В назначенное время она приступила к делам. Запасник оказался не столь огромным, как она себе представляла. Однако, кроме большеразмерных экспонатов, сгрудившихся по углам помещения, обнаружились нескончаемые кучи всякой театральной мелочи, которой были, если не сказать, завалены, то уставлены бесчисленные высотные стеллажи.

— А я туда как, Раиса Захаровна? — спросила Прасковья у расположившейся на стуле в дверном проеме хранительницы, — мне б лесенку какую, стремяночку лучше. Не дотянусь я без ней.

Начальница сидела, вытянув перед собой ноги, и Прасковья отметила про себя, какие ладные синего колера туфельки были на той. Крепенькие, с охватом полстопы по высоте, на невысоком каблучке, с широкой резинкой посередке, чтоб и в размер втиснуться, и не жало потом.

— Сегодня протрите, до чего дотянетесь, в другой раз доберете остальное, с лестницей. — Сухо отреагировала та, глядя на уборщицу через толстые очки, — и воды-то, воды в ведра налейте. Как вы пол протирать собираетесь? Насухую, что ли?

Почему-то тот факт, что ведра будут наполнены водой, никто из заговорщиков не учел, и подобная опрометчивость теперь самым радикальным образом могла повлиять на весь план, вплоть до полной невозможности его осуществления. Об этом Прасковья тут же догадалась сама, однако, исполняя приказ, пошла в туалет наполнять ведра.

Вернувшись, принялась за протирку. Пока трудилась, шастала глазами по стеллажам, пытаясь охватить взглядом как можно шире. Работала споро, методично передвигаясь от стеллажа к стеллажу. Череп обнаружился, когда она закончила со вторым и перешла к третьему по счету стеллажу. Это явно был он, тот самый, искомый, потому как присутствовал в одиночестве. Круглый костяной затылок высовывался из-за рулона синего картона с наклеенными на него золотыми звездами, и внизу, в воздухе, на тонкой бечевке, тянувшейся от черепа, висела прикрепленная за ушко бирка. Однако имелась в деле затыка — полка находилась на высоте — так, что, не приподнявшись над полом с помощью чего-то подставного, рукой вещь саму было не достать. Лестница же, как выяснилось, в этот раз не полагалась. И непонятно было, когда в следующий раз доведется здесь прибираться. Надо было что-то решать. Подумав, Прасковья ткнула пальцем в телефон, что вручила ей Суходрищева. И стала ждать, пока события обретут какое-либо развитие.

Раиса Захаровна, словно привязанная глазами, все смотрела в ее сторону и смотрела. В этот момент из коридора донеслись чьи-то шаги: Прасковья слышала их, но не могла видеть шагавшего. Затем она разобрала короткий разговор, происходивший на повышенных тонах. Снаружи женский голос стал в довольно резких интонациях отчитывать Раису Захаровну, что та безо всякого ее уведомления забрала уборщицу для собственных нужд, наплевав на график уборки, согласно которому сейчас надлежит производить уборку в отделе рукописей, а не в ее запаснике. Раиса Захаровна оторвалась от наблюдательного стула и стала возмущенно реагировать — почти в крик. Что она, мол, действует сообразно графику и порядки знает не хуже некоторых вконец обнаглевших сотрудниц. На что Ленка, а это была она, криком же отвечала, все сильней таща огонь на себя и выманивая этим звонким огнем Раису глубже в коридор, что разбираться будем, мол, в дирекции, если так этого угодно Раисе Захаровне.

Пока шла перебранка, Прасковья успела определиться с порядком собственных действий. Она поставила стопу на нижний стеллаж и, схватившись руками за другой, что был чуть выше уровня груди, резко оторвала тело от пола. Из этого положения, максимально вытянув руку вверх, можно было зацепить не сам череп, но его болтающуюся в воздухе бирку. Что она и сделала, потянув бирку на себя. Череп, последовавший за биркой, полетел вниз раньше, чем Прасковья успела оценить последствия своего необдуманного поступка. Однако ситуацию спасли ведра с водой. Оказавшееся, на счастье, здесь же одно из них приняло в свою замутненную уборкой глубину стремительно спикировавший с верхотуры череп неизвестного. Обалдевшей от неожиданности и страха Прасковье оставалось лишь констатировать факт получения ею искомого предмета таким необычным путем. Когда она разогнулась, стряхнув мокрое с халата, то встретила внимательный взгляд Раисы Захаровны.

Взгляд этот поведал Прасковье, что ее маневр с музейным черепом остался незамеченным. Страх тут же отпустил женщину.

— Мне б воду поменять, пожалуйста, Раиса Захаровна, — вежливо испросила разрешения Прасковья, обращаясь к руководительнице уборочного процесса, — а то вон черная уж вся сделалась.

— Надо, так идите, — равнодушно пожала плечами та, — только не задерживайтесь, а то у нас с вами конца не видно.

Зайдя в туалет, Прасковья вытащила многострадальный экспонат из грязной воды, обтерла его по кругу отжатой половой тряпкой и стала лихорадочно осматриваться по сторонам, ища способа укрыть его от любых посторонних глаз. Решение пришло сразу, поскольку было единственно возможным. Она откинула керамическую крышку сливного бачка, отогнула рукой в сторону спускной механизм и, опустив череп в бачок, положила крышку на место. Затем она поменяла воду в ведрах на свежую и вернулась обратно, чтобы закончить с уборкой помещения, после чего уже уехать домой на Михаиле и более никогда в этот музей не возвращаться, пропади оно все пропадом вместе с немытыми экспонатами.

Вечером следующего дня Суходрищева хладнокровно и без каких-либо проблем вынесла череп из музея в обычной сумке для покупок и вручила Шварцману со словами:

— Когда плывем, Мишаня?

Тот расчувствовался и чмокнул Ленку не как обычно, мимоходом, в область между ухом и затылочной частью, а в самые губы и по центру. Это означало, что — скоро и без обмана. На радостях ей этим же вечером даже удалось развести Мишку на быстротечную супружескую близость, какой она не имела с ним последние года четыре.

В общем, проделанными манипуляциями довольны остались все: Шварцман, ставший владельцем рыцаря рыночной ценой под две сотки тысяч североамериканских денег, Ленка Суходрищева, огребшая тур на Карибы и, хотя и вялый и одноразовый, но все же секс с мужем, Прасковья, честно исполнившая поручение хозяев и проявившая при этом мужество и смекалку, и, наконец, оба Гуглицких, Аделина и Лев. Удовлетворенность последних успешным предприятием длилась ровно до трех вечерних биений спаленной ручки.

В предчувствии реакции Николая Васильевича на то, что ему предстояло сейчас узнать, Адка светилась нездешним светом, словно не только он, Гоголь, но и сама она сделалась теперь невидимой, и лишь излучаемое ею сияние могло быть засечено человеческим глазом. Лёвка вел себя поскромней, хотя внутренне чрезвычайно гордился собственной щедростью и той удивившей его самого легкостью, с которой он расстался с железным человеком. Он порой ловил себя на мысли, что железные изделия, присутствовавшие в его доме в двух, до недавнего времени, экземплярах, всегда были для него не просто мертвым железом — оставался чуток места и для железной души их. Они были кусочком овеществленной Лёвкиной детской еще мечты о далеких странах и обитающих там прекрасных людях. Потом Лёвка вырос, и мечта заросла заботами. Но вместе с открывшейся залысиной вдруг показалась снова. Оттого и уперся он в этих рыцарей всем существом своим, назначив их первыми среди прочих остальных оружейных древностей. Вот почему шевелящаяся внутри Лёвкиных кишок гордость за свой поступок никак не давала успокоиться всей остальной нутрянке. Это еще Адка не в курсе, сколько он стоит, один полный рыцарский комплект, даже пускай для обычного воина. А если б военачальник, вельможа? Или даже высший вариант доспехов — королевский? Узнала б — с ума сошла, натурально. А Шварик, хотя и не смыслит ни хрена, а владеет теперь и ни гу-гу.

— Вот! — Лёва со стуком положил на письменный стол добытый череп и не смог сдержать довольной улыбки. — Принимайте и распишитесь в получении, Николай Васильевич! Свежий. Только из хранилища, с пометкой «Осторожно, хрупкое». Куда закопать прикажете?

Тихий шелест прокатился над поверхностью планшета, зачастили, посыпались островерхие буквы, заваленные все так же направо.

«Что сие, мои милые друзья?»

— Как что? — не выдержал напряжения Лёва и выкрикнул в потолок, едва контролируя громкость голоса: — Почему «сие»? Да это ж ваш череп, Николай Василич, родной вы наш, настоящий череп от вашей отрубленной головы! Из Бахрушинского вынесли, там он и хранился, как сами говорили! Прасковья наша вытащила тайком, в ведре.

«…Милая, милая, храбрая женщина… Но, предвещая ваше недоуменье, отвечу, что это совершенно не присущей мне формы голова, милый Лёвушка, — самою же голову сию и дам про заклад. Мой череп имел теменные выступы один против другого, в равности и в симметрии, не заметить каковые дело весьма затруднительное. Этот же идеален и пригож, как шар. И зубы мои, прошу прощенья за подробность, неизменно отличались некрасивостью, были мелки и весьма редко отстояли один от другого. Здесь же предстают виденью моему зубы крупные и частые, с мощными резцами, густо устроенные в челюстях, хотя и далеко не все наличествуют, что, впрочем, совершенно объяснимо воздействием времени».

— Боже мой… — Аделина обхватила горло руками и медленно опустилась на паркет. — Но как же это можно, Николай Васильевич, Лёва? Мы же все так этого ждали, мы же были уверены, что скоро все для вас окончится, все эти ужасные мучения истомившейся вашей души.

«Простите, великодушные мои друзья. Как никто ценю вашу нежнейшую обо мне заботу, однако исполнить такое, скорей всего, не в ваших силах, как и не в силах сделать это ни одному из человеков… Видно, так и суждено обитать мне в нынешних пределах, и будет сие до той поры, пока не дождусь я самого конца света…

Впрочем, дражайшая моя княгинюшка, несмотря на тщетную попытку нашу обрести для меня возможность земного отрыва, теперь хотел бы я продолжить прерванную вчера поздним часом беседу нашу и вновь поговорить вот о чем. О, как же нескончаемо прав Владимир Владимирович, излагая мысли свои о самодовольном и величественном мещанстве, говоря о поддельной значительности, поддельной красоте, поддельном уме и привлекательности! О том, что, припечатывая словами этими, творим мы нравственный над ними суд. О том, что питаются люди эти запасом банальных идей, прибегая к избитым фразам и клише, их речь изобилует тусклыми, невыразительными словами, как и поступки их же являют собой деянья убогие и недальновидные, лишенные всякого душевного благородства…

О да! Простой человек не бывает пошляком — и тут он снова тысячу и тысячу раз будет прав. Однако, чтоб сделаться таковым — и тут я не соглашусь с господином Набоковым, — полагаю, явно недостаточным будет для крестьянина всего лишь перебраться в город. Мне представляется, что, кроме помещения человека, выросшего и воспитавшегося вдали от пошлых красивостей мира, в городскую среду, потребно также и другое, столь же значительное, дающее тому переродиться в то, чего жаждем мы осуждать. И для этого должен изначально красивый душою человек, не умея противиться обстоятельствам, отринуть от себя накопленный прежде духовный и душевный багаж и поплыть по веленью горьких для всех нас причин в мерзоту и паскудство новой для себя привлекательности… Но тем и силен наш же обычный русский человек, что дурно прилипает к нему такое, и коль скоро сумел он изначально не покрыться зловредной коркой из пошлого и грязного, то и не покроется и далее, даже если город, о котором говорит Владимир Владимирович, съест его целиком, без остатка — заглотит и не поперхнется…»

Лёва нагнулся над экраном, почитал пару фраз и разогнулся обратно.

— Ну пошла коза по капусте… — выдавил он еле слышно, скривив рот. — Кому чего, а нашего хлебом не корми, дай поумничать. Есть голова, нет головы — не эпохально. И чего я только рыцаря своего Шварику задвинул. Стоял бы, железяка, сейчас да стоял, как вкопанный, цену набирал…

Он махнул рукой, развернулся и пошел звонить Шварцману, требовать возврата. Аделина же, дождавшись окончания последней фразы Николая Васильевича, выдержав короткую паузу, начала быстро набирать ответ.

Узнав о требовании Гуглицкого отыграть с рыцарем обратно, Мишка пришел в неописуемую ярость.

— Да ты чего, совсем озверел, Лёвчик?! — заорал он на него. — Какой еще возврат? Дело сделано, товар доставлен. Чего тебе, понимаешь, еще надо?

— Мишенька, ты пойми, — стараясь не терять самообладания, увещевал его Лёва, — ну не он это, не тот. У того темечко широкое и зубы мелкие, а у этого башка как у Хакамады, хоть сейчас на конкурс черепов.

— Лёв, ты прикинь, как все было, — попытался оказать разумное сопротивление Шварцман. — Заказ на вещь: где, чего — сказано было четко. Так или не так?

— Ну так, допустим, — вяло согласился Гуглицкий. Он знал, разумеется, что никакого своего имущества ему не видать больше вовек, как и писателя Гоголя в твердом исполнении, но вместе с тем попытку эту не осуществить он просто не мог, чтобы не сожалеть потом весь остаток жизни, что не использовал шанс не быть окончательным идиотом.

— Ну вот! — с нехорошим торжеством в голосе подбил черту Шварцман. — Сам же признаешь! И потом… — он шумно подышал носом в трубку, преодолевая остатки негодования, и озадачил Лёвку вполне справедливым вопросом: — Кто тебе сказал, что это не та голова, а другая — сам этот Гоголь-моголь, что ли, или кто?

— При чем тут Гоголь? — с явной тревогой в голосе вздернулся Лёва. — Он-то чего спать тебе не дает?

— Не знаю я, кто кому чего дает или не дает, — Шварик тут же воспользовался коротким Лёвкиным замешательством и перешел в законную атаку, — и вообще я ничего не знаю, Лёвчик, и знать не желаю. Получил — пользуйся, а меня больше не дергай. Пожалуйста, прошу тебя, у меня и так с этими твоими проблемами сплошной расход и нервы ни к черту. Все дела напрочь отмел, пока бабку твою возил, понимаешь, туда-сюда.

— Туда я ее возил, а не ты, — поправил его Лёва. — Ты возил обратно.

— Туда-сюда, какая разница! — раздраженно отозвался Шварцман. — Главное не это, главное — что Ленку мою до сих пор в дрожь бросает, как вспомнит, что из бачка говняного башку эту вытаскивала и на себе, к сердцу, можно сказать, прижав, через весь музей тащила, думая, что вот-вот менты ее примут и закроют до конца жизни. Ты чего, не в курсе, Лёвик? Про Раису Захаровну слыхал, наверно, от бабуськи своей? Та еще сучка, живым никого не выпустит, ведьма натуральная. — И не давая Гуглицкому встречно открыть рот, бросил на прощанье: — Ладно, все, давай, не могу больше базарить, идти мне надо. — И дал отбой.

Странное дело, но после разговора этого Лёвке стало легче. Все, что он мог сделать, теперь уже можно было считать сделанным — рыцаря просрал, с возвратом определился. Верней, с невозвратом. Он свистнул Черепа, прищелкнул карабин поводка к ошейнику и вышел за дверь.

27

На улице было непривычно зябко для сентябрьского вечера, и Лёва поежился. Да и посветлей могло быть ранней осенью в это время суток. Череп, нервически озираясь, словно это был чужой ему двор, внезапно взял непривычный курс, каким он обычно не ходил ни по собачьим делам своим, ни для короткого и ненавистного променада. Однако повеял ветерок, сбив ему чутье, пес в растерянности задрал нос вверх и стал с явным любопытством внюхиваться в студеный воздух. Тем временем мороз крепчал. Повалил густой снег, обильный и скученный, как гусиный пух на птицебойне, на небе зажглись тусклым звезды. Месяц, что поначалу лишь робко высунул заостренный край, теперь уже отпустил себя на полную волю и, в считаные минуты набрав нужную круглость, выпялился весь уже, полною луной, без малого остатка. Двор вмиг залился желтым, и свежий снег, играя ослепительными блестками и глумясь над Лёвкиными глазами, в первый момент заставил его стянуть веки. Но тут же Гуглицкий тряхнул головой, сбрасывая слепое оцепененье свое, однако же снег от этого не растаял и желтый свет так же не исчез прочь. К тому же Череп, освоивши новое для себя пространство, резко потянул хозяина в сторону, за дом, через арку. Лёва последовал за псом, вверив тому неведомый маршрут их передвиженья. Сразу за аркой пошли домики, вросшие в землю, белые цветом и крепкие видом, хотя и непривычные глазу, коль сравнить их с разновсякими зубовскими постройками. Да и хатки то скорей были, ежели всмотреться пристальней, а не домики.

Навстречу по утоптанной неширокой тропе, единственной средь всей этой белой бескрайности, скользили сани. Конь, с раздувшимися ноздрями на покрытой изморозью морде, выдыхал крупно и сильно, выбрасывая из себя горячий пар. Мужик, что держал вожжи, беззлобно покрикивая на уставшее животное, был в тулупе, в овчинных необъятного размера варежках и лохматой круглой шапке из бараньей шкуры. Заметив Льва Гуглицкого, он сдернул шапку и коротко поклонился головой, не выразив никакого удивленья тому, что сей прогулочного положенья белобородый барин стоит в ихней местности, посреди наваленных снегов, в чудны́х, потертых на коленках голубых портах, линялой фуфайке без рукавов, в необычных резиновых ботиках на белой зашнуровке и с прикрепленными к руке круглыми часиками безо всякой цепочки. Как был он и безо всего остального, сугревающего от морозу, выдавшемуся на Рождество. А еще чудно́й, не меньше самого, была собака у странного барина этого: африканская, не слабей, страшная, тамошних, видать, пустынных пород. И только Лёва в ответ на мужиково приветствие вознамерился испросить обратного пути в собственную подворотню, как конь всхрапнул, рванул с нежданной силой и в один миг растворился вместе с санями и мужиком в снежном дурмане.

Редко в каких хатах теплился огонек, видный через стекло, однако ж дымы, упругие, вихрастые, хорошо заметные глазу, исходили отовсюду, где торчали высокие, обмазанные белой известью печные трубы. Дымы эти подымались в небо толстыми неровными столбами, уже не имея от ветра никакой помехи, потому как внезапно ветерок этот поутих и снег, глядя на него, тоже поумерил валиться. А вскоре и вовсе прекратил свое паденье на зимнюю рождественскую землю.

Отчего-то Лёве перестало быть зябко, как сделалось поначалу. Он расправил плечи, оправил бороду ладонью, распрямляя курчавость, и двинулся по направлению к селенью.

Крайняя хата показалась ему видней других, то ли из-за не такого уж тихого света, струящегося изнутри, то ль из-за снопа искор, вырвавшихся на его глазах из трубы и устремившихся вверх, опережая темный дым. А быть может, по той еще причине, что обнаружился торчащий из-за угла хаты край знакомого бампера. Такой бампер, франтовской, с сияющим кенгурятником по фасаду, приладил себе третьего дня Мишаня, любезный Лёвушкин приятель и недавний подельник его же по умыканью черепа неизвестного из потайного места его храненья.

Лёва, придержав Черепа, норовя не скрипнуть лишний раз подошвой по морозному снегу и оттого переступая с осторожностью, зашел за угол и подивился той картине, какой никак уж не мог ожидать он в этом оставленном Богом селе. Притертая к самой стене хаты, стояла новенькая Михаилова япошка, поверху занесенная снежком, «Тойота-Камри» — он признал ее не единственно по навороченному облику, но и по нумерам самим. Сие было диковинно и ненормально.

«Что ж он делает тут, Шварик этот чертов? — подумалось ему в то время, как огибал он «Тойоту» с правого боку, пригнув туловище так, чтоб не быть запримеченным через окошко хаты. — Куда ж его занесло-то? Пошто? И где ж Суходрищева его — любопытно знать заодно…».

Однако он все же решился и осторожненько, приподнявшись с корточек, заглянул-таки сквозь нечистое стекло. А, заглянувши, всмотрелся в две сидящие близко одна к другой человечьи фигуры и вслушался в слабо доносившийся до ушей его разговор, что происходил меж ними. Одной фигурой, однако, являлся сам Шварцман, и никакой другой человек. Второй, судя по виду и поведенью, — хозяйка дома. В доме было натоплено, это ощущалось Лёве даже через окно: по запотевшим изрядно оконным стеклам, по раскрасневшейся и маслянисто поблескивающей хозяйкиной роже, по ее голым полноватым рукам, прикрытым лишь от верху коротеньким рукавчиком из тонкого батиста, по голой же шее ее с надетым на нее нарядным монистом, которое низом своим уходило в глубоко приоткрытую ложбинку меж тяжелых грудей. Мишаня подсел к хозяйке ближе, кашлянул, потянулся рукой к ее обнаженной ручке, тронул пальцем чуть выше локтя и произнес, делая игривый вид и мастеря слегка самодовольный голос:

— А что это у вас, великолепная Раиса Захаровна?

— Как что? Рука, Михал Залманыч, — отвечала хранительница чертового запасника.

— Хм, рука! Хе, хе! — сердечно произнес довольный своим заходом в тему Шварцман. Он поднялся на ноги и прошелся по комнате.

— А что это у вас, дражайшая Раиса Захаровна? — произнес он с таким же видом, приступив к ней и прихватив ее слегка рукою за шею и тут же отскочив назад.

— Будто не видите, Михал Залманыч! — с новым кокетством ответила та. — Шея, а на шее монисто.

— Хм, монисто! Хе, хе! — Шварик снова прошелся, покашливая, по комнате. Затем вернулся к хозяйке. Присел к ногам, приподнял подол и погладил ее туфлю.

— Ну а это что ж за красота такая на ноженьке вашей, несравненная Раиса Захаровна?

— Хм, черевичек это, будто черевичков вовек не видывали, Михал Залманыч! — закатив глаза в потолок, жеманно отыграла она глуповатый Мишкин вопрос.

Все это: то, как один испрашивал и приставал играючи, и как другая, жеманничая, ответствовала этой приставучести, то, как дым отходил в небо, освещаемый ясной луною, и то, как скрипел от Лёвиных резиновых ног морозный чистый снег, — все-все это было таким знакомым Лёвке и таким окончательно родным, что нутром своим прочуял он внезапно, чему свидетелем станет он сей же час.

Так оно и вышло. Лёва пребывал в своей ледяной засаде в ожиданье, пока не случится то, о чем помнил он еще с далеких отроческих времен. Тем временем Шварик подкатил к Раисе Захаровне, втянул в себя воздух от ее волос и с загадкою в голосе вымолвил:

— А желаете, Раиса Захаровна, луну я вам спущу? Целиком с неба стяну и вручу презентом?

Хозяйка кокетливо поправила волосы и пригнулась, чтоб ловчей было выглядывать за окно, в самое небо.

— Тю-ю, Михал Залманыч! А луны-то там больше и нету, месяц лишь только, где ж луна-то у вас затерялась, миленький вы мой? — и повела плечиком, давая понять о неприступности своей и об обиженности немалой.

Шварцман тоже глянул и, убедившись в справедливости хозяйкиных слов, затараторил:

— Сами же глядите, дражайшая Раиса Захаровна, теперь не полный круг, как вы изволили справедливо подметить, а лишь сабельный край ее, так он и есть самый ценный по факту базарного спросу. Это ж чисто турецкий ятаган, натурально дамасской стали, золоченый, клинок изогнутый, однолезвийный, клиновидного сеченья. А вы ж даже, предчувствую так, не имеете знать, какую цену за него испросить могут? Мне — так и страшно сказать даже, какую ее стребуют за такое драгоценное. Так вот, чтоб вы знали, добродетельная вы моя, теперь же я в небо заберусь и унесу его для вас. — Он приблизил рот к ее уху и прошептал это с негромкостью в голосе. Однако ж тихие слова его донеслись-таки до Лёвиных ушей: — А ежели по-нашему слово такое «ятаган» разгадывать от турецкого значенья, то обозначать оно будет «укладывающий спать…»

Приободренный сказанным, Мишка распрямился, хрустнул лопатками и решился окончательным образом выяснить свой интерес: — Так что же, Раиса Захаровна, лечу я? Забираю?

Та выстроила на лице милостивую улыбку и разрешительно кивнула.

— Забирайте, Михаилко, забирайте, чего уж там церемонничать. А там поглядим про укладку эту самую и про все остальное.

— Что ж… — тут же вспыхнуло в печке пламя, отобразившись на Мишкиной физиономии таинственным блеском. Глаза его замутились, волосы приподнялись над головою, словно кто-то внутренний выдул их изнутри наверх, плечи разогнулись и весь он как-то сжался, сузился, подобрался…

Затем резко пыхнуло вверху, над крышей, и сноп искр и пламени вырвался к небу. Череп от неожиданности испуганно гавкнул и прижался к Лёвкиным ногам. Лёвка задрал глаза вверх и увидал, как, стремительно набирая высоту, возносится в небо Михаил Шварцман, известный московский коллекционер-досочник, не брезгующий заодно и рыцарскими доспехами, как и всем остальным антиком, приносящим истинное мужское удовлетворенье от получаемого при его реализации навара.

Уже через одну всего минуту или около того Шварик был на небе, на самом его крайнем верху, сбоку от светлого центра, в том месте как раз, где завис над селом несчастный месяц. Он обхватил его руками и потянул на себя. Месяц, несмотря на значимость свою для людей, с обреченностью поддался и уплыл прямо в Мишкины хваткие грабли. Тогда Шварцман перехватил его поудобней и с ходу сунул острой головой в мешок. Перехватил мешок у горла, перекинул за спину и коршуном ринулся вниз, обратно к заснеженной земле, к крайней хате с трубою, какая только недавно изрыгнула его вместе с искрами от горячей печи.

Тут же сделалось темно, как под заслонкой в нетопленой печи. Дальний шум колядок и песен, что голосили парубки и девки на том конце села, какие слабым звуком достигали Лёвиного слуха, тут же смолкли совсем. Видать, страшная наружность сделавшегося черным в один миг рождественского неба, какого нет и не бывает в божьем естестве совершенно никогда, напугал селян до трепетной жути, и те, молясь и причитая, кинулись искать спасенья в домах своих. И если б свет из хаты бахрушинской хранительницы не продолжал изливаться за окно, в то место между наличником, сугробом и Мишкиной «Тойотой», где притулился Лев Гуглицкий, то и он бы оказался в полнейшей тьме и устрашающей неизвестности…

Надо было чего-то решать. Изначально требовалось, по меньшей мере, наказать Шварцмана за общую подлость, за сотворенную им гнусность и прибавочный, ни на чем не основанный интерес к его, Лёвкиному, законному имуществу. Ну, а еще важнее было воротить месяц селянам, для свету, для радости и для самой жизни под лунным небом. В особенности в рождественскую ночь.

Лёва прицокнул Черепу языком и со значеньем кивнул ему, приложив палец к губам. Тот понимающе посмотрел на хозяина и поднялся со снега, выказывая готовность к любому действию, на какое ему будет указано. Вместе обошли они дом и остановились у ближайшего ко входу окна. Лёва сложил палец крючком и громко постучал костяшкой в стекло. Сам же метнулся в сторону, чтоб стать неприметным, коль глядишь через окно. Внутри возник легкий переполох, хозяйка подскочила к окошку и сделала попытку высмотреть в заоконной тьме постучавшего в стекло. Не найдя никого, пошла отворять, блюдя благоразумную осмотрительность. Откинула дверной крюк и, придерживая ход двери ногою, высунула голову в образовавшуюся щель.

— Кто здесь?

Отзываться Лёва не стал, просто втолкнул хранительницу внутрь и затворил дверь, накинув крюк обратно. Та заорала в голос, и в тот же момент в сени всунулась испуганная голова гостя, какой увел с неба месяц. Гость получил свое тут же и тем же манером, будучи грубою силой впихнут в комнату. Следом за ним туда же влетела подталкиваемая Лёвиными тычками в бока Раиса Захаровна. Она споткнулась об стоящий в дверях мешок с углем и растянулась на дощатом полу. Ладные черевички соскочили с ног ее и улетели к стене. И уже вслед за всеми в хате, попутно стукая когтями по доскам пола, возникнул Череп и, неприятно рыча, принял боевую стойку, переводя грозящий взгляд с гостя на хозяйку.

«Все же нормальные у нее туфельки, — ни с того ни с сего вдруг подумал Лёва, — на невысоком каблуке таком правильном. Резиночка опять же для пожилой ноги. Ровно то, что Прасковья имела в виду». Однако соображенье сие оставил при себе.

— Сядьте и заткнитесь оба, — дивясь собственному спокойствию, суровым голосом изрек он. — Ты, — он указал пальцем на хозяйку, — сейчас замрешь на месте и не станешь мешать никакому моему действию. Это доходчиво? — Та согласно мотнула головой и пошла пунцовыми пятнами по лицу и по пышным обнаженным рукам. — А ты, злодей, — на этот раз он ткнул в Мишку, другим пальцем, — ты сейчас же полетишь обратно и вернешь людям то, что тебе не принадлежит. Такое тоже понятно?

Шварцман исподлобья глянул на незваного подельника и с неохотой подтвердил согласие кивком. Но все же выдавил из себя:

— А не пожалеешь потом, Гуглицкий?

— Сказано тебе, Шварцман, заткнись. А то я карбюратор сейчас у «Тойоты» твоей вырву и останешься тут навечно, с этой своей фанатичной сучкой. — Он снова ткнул пальцем в хранительницу декораций и черепов.

— У меня инжектор, мог бы знать, — процедил сквозь зубы Шварик, — это у «бэхи» твоей карбюратор, наверно, до сих пор говняный стоит.

— Тогда инжектор вырву, — не растерялся Лёва и столь же угрожающе добавил: — Вместе с экономайзером.

— Я всегда знал, что ты скрытый антисемит, — сузив глаза в щелки, почти не открывая рта, в ответ процедил Шварик, — только не думал, что столкнусь с тобой на этой почве.

— Что ты сейчас сказал, Шварик, повтори? — спросил пораженный его словами Лёва и медленно пошел на Шварцмана. В том же направленье двинулся и Череп, максимально оголив клыки, плохо прикрываемые из-за особенности строения шумерских челюстей.

— Ладно, ладно, да слетаю я, слетаю, не вопрос, — быстро согласился Мишка и обнял за горло так и не раскрытый еще мешок с турецким ятаганом. — Ждите, скоро буду… — и направился к печной заслонке.

— Стой! — внезапно выкрикнул Лёва, — стой, где стоишь! — Он приблизился к Мишке и заглянул ему в глаза. Выдержать взгляд Гуглицкого Шварику, однако, не удалось, и он отвел глаза к печке. И тогда Лёва, миг поразмышляв, отдал другой уже приказ обоим негодяям: — Значит, так, слушай сюда, оба слушайте. Вместе полетим — я и ты, — кивнул он Мишке. — И крепить обратно при мне станешь, а крепость я сам проверю, чтоб насмерть прицепил. И чтоб с месяцем не сбежал. А то после ищи тебя свищи, заразу такую. Так ты, кажется, говорил, не запамятовал?

По глазам Швариковым увидал он, что тот не запамятовал, что помнит все и еще больше, чем надо.

— Не выйдет вдвоем, Лёвчик, — вдруг выдал Мишка, — не выдержит тяга двоих нас. Не вытолкнемся из трубы как надо. Самого толчка не хватит изначального. Так что либо я, либо уж сам ты, без меня.

Тут, правду сказать, Лёвку одолело сильное сомненье. Хотя и объяснимое, да только легче от объясненья такого все одно не сделалось. Шварика одного отпустить — опасно, уйдет, негодяйская морда. Самому катапультироваться в темь небесную — боязно и небезопасно. И как там будет и что — неведомо покамест.

Но пришел на выручку Череп, верный помощник и участливый друг, все это время сосредоточенно внимавший словам с той и с другой стороны. Он просто на миг отлучился в сени и вернулся уже не один — с метлой в зубах. Положил ее к ногам хозяина и отвернул взгляд к печке.

Лёва понял.

— А теперь? — ухмыльнулся он, глянув на Шварцмана, — теперь летим уж, надо полагать?

— Да летим, летим, — не скрывая ненависти в глазах своих, через неохоту выдавил из себя Мишка.

— Нет!! — внезапно заорала Раиса Захаровна и бросилась к метле. — Никогда!! Это не ваше, это мое, мое! Она у меня во всех реестрах значится, это вещь чрезвычайной ценности, несравнимо ни с какой другой! Не смейте прикасаться, не троньте, приказываю я вам, сгиньте, сгиньте, пропадите отсюда совсем — оба, оба вы, оба!!!

Так бы орала она и дальше, да только в дело вступил Череп. Выдвинув гиеновую челюсть еще дальше, чем была, глухо урча, он устремил на хранительницу недобрый взгляд и угрожающе двинулся по направленью к ней. Переступал, снова страшным звуком стуча когтями по деревянному половому настилу, словно отбивал последние удары перед броском, и от стука этого даже Лёве сделалось беспокойно на душе: впервые за все годы понял он вдруг, что Череп-то его чистый зверь, не меньше. Лысая часть собачьего черепа, как и у врагини его, принялась медленно наливаться пунцовым, не менее впечатляющим, нежели та, какая незадолго до этого прошла неровными пятнами по рукам и щекам Раисы Захаровны. Та остановилась, будто вкопанная, и задрожала мелко и противно.

— Вот так и держи ее, милый, — в самой одобрительной интонации распорядился Лёва, — и ежели чего, объясни по-простому, за ляжку. — И обратился к Шварцману: — Ну давай, стронулись.

— С этой не туда, — указал на печку Шварик, — не через трубу. С этой туда, — кивнул он через окно на улицу, — сразу вверх и по прямой.

— Да мне хоть по кривой, — пожал плечами Гуглицкий, — ты, главное, свет людям возверни, паскуда. Пошли!

Они вышли в морозную темень: сам он, как был, считай, без ничего, а Мишка в дубленке своей пижонской и ондатре. В руке сжимал горло мешка с месяцем-ятаганом. Он завел метлу себе меж ног и пригласительным жестом указал Лёве обжать его сзади. Тот так и поступил, обхватив Шварцмана руками и сведя кисти замком. Внезапно он почувствовал, как Мишка задрожал, мелко и дергано, но додумать, отчего такое с ним случилось, не успел — они уже оторвались от снежной земли и, стремительно набирая высоту, неслись к месту кражи.

— Долго нам? — выдавил из себя Лёва, так, просто чтобы спросить, неважно об чем: в этот момент ему требовалось услышать элементарно человеческий голос, чтобы снять волненье от полета.

— Счас будем, — не обертываясь, отозвался Шварцман через свист встречного ветра, — вот-вот уже.

И то правда, скорость их начала заметно снижаться, и вскоре они замерли в небесной пропасти, вися между верхом неба и землею. Выше их стоянки была чернота, ниже — та же чернота, но с вкрапленьем точек слабого света от редких хат.

— Давай, доставай и вешай, Шварик, — строгим голосом распорядился Лёва, — крепи как хочешь, а только чтоб никто больше не оторвал, ни одна сволочь воровская. Иначе сам знаешь, теперь я в курсе твоих делишек.

— Само собой, — вяло откликнулся Мишка, — сейчас, дай только руки освободить. И свои-то ослабь, а то не выйдет мне насмерть прицепить.

Лёва машинально ослабил хват, давая тому бо́льшую свободу действий. Тут и случилось то самое, чего порядочный человек никак не мог ожидать даже от записного негодяя. Шварцман дернулся всем корпусом, пытаясь сбросить Лёву вниз и остаться на метле один. Да только получилось у него то неважно: не учел, что Лёва не одет был и это придавало ему лишней цепкости. Кисти Лёвкины разжались, да только успел-таки перехватить он ими Мишкины карманы и повиснуть на них. От получившегося толчка Шварикова ондатра слетела у него с башки и камнем унеслась к черной земле. Теперь голова разбойника и спекулянта была непокрыта, и небесный ветер нещадно раздувал его волосы, бросая их так и эдак. Тогда и обнаружились они. Рожки. Маленькие, аккуратные, почти невидные, если волосы не в беспорядке.

— Черт! — выкрикнул Лёвка. — Черт проклятый, а не Шварцман!

— А это тебе за черта! — выкрикнул в ответ Шварик и выпустил из рук мешок с ятаганом. Тот, вслед за ондатрой, канул без задержки в черную пропасть. Сам же Мишка стал предпринимать нечеловеческие попытки освободить себя от лишнего груза, крутясь во все стороны и отрывая Лёвкины руки от своих дубленых карманов. И это у него стало получаться. Карманы затрещали и поехали вниз, рвя выворотку с мясом. И уж оставалось немного, совсем чуть-чуть до того момента, когда Лёва Гуглицкий, почти окончательно разъединивши собственное туловище с Мишкиным, по всем законам тяготенья Диканькской земли должен был начать стремительное падение к смертельной, несмотря на всю ее снеговую толщу, земной тверди… он и возник. Из ниоткуда, свалившись в прямом смысле слова на голову Шварцману. Вцепился когтями в плечи и начал бешено клевать его в голову, меж двух чертовых рогов и теменных выступов. Он, Гоголь, само собой, кто ж еще, спасительная птица-тройка из зубовской обители. Между поклевками успевал лишь выкрикивать, задирая клюв по-петушьему, так, чтобы слышала вся вселенная:

— Швар-р-ик-зар-раза! Швар-р-ик-зар-раза! Швар-р-ик-зар-раза!

Теперь уже Мишка не мог действовать руками. Ему надо было отбиваться от летучего зверя, долбившего ему голову разводным наконечником своего костяного газового ключа. Этим и воспользовался Лёва: подтянувшись на руках, он перехватил метлу и, резко дернув на себя, вырвал ее из рук врага. Он и ухнул вниз, Шварцман. А пока летел, Гоголь продолжал долбить его голову.

Не долетев малость до земли, далее каждый пошел своей дорогой: Мишка влетел в трубу, как объект теперь уже не отягощенный излишком веса, Гоголь же, с лету подхватив в клюв мешок с погашенным месяцем, снова взмыл ввысь и устремился к хозяину, продолжавшему висеть на метле в месте будущего монтажа осветительного ятагана.

Вдвоем они быстро справились с задачей. Дело оказалось не таким и сложным — к родному месту ятаган прикрепился намертво, сразу сев как влитой. И тут же засиял, испуская желтые лучи, какие вмиг добрались до земли и зажгли рождественскую ночь. Тут и там зазвучал смех, девки заголосили песни, парубки вторили им бодро и протяжно, кучи молодого звонкого народу высыпали на улицу — колядовать. Залаяли собаки, хатки внутри ожили огнем — жизнь Диканьки потекла своим чередом.

Все это оба они, сам он и верный Гоголь его, увидали уже, опустившись к дому на метле. «Тойоты» у хаты не было, лишь тянулись в направлении города, из какого явились все они в волшебную Диканьку, следы протектора от зимней резины. Так и двинулись по ним. Гоголь сидел на Лёвкином плече, исследуя глазом зимнюю окрестность, Череп же, не пристегнутый, семенил впереди, вынюхивая путь. В зубах он держал синие туфельки на невысоком каблучке…

Домой они явились с потерями, но и с приобретениями. Отсутствовал поводок, оставленный в хате Раисы Захаровны, зато синие туфельки, о которых мечтала Прасковья, были вполне наяву.

— Откуда? — удивленно спросила мужа Аделина, увидав стоящие в прихожей туфли. — Симпатичные. Для Прасковьи? Ей наверняка понравятся, именно такие и хотела.

— Да не знаю, Адусь, — честно или не очень признался Гуглицкий, — гулял себе с Черепком, так он откуда-то в зубах притащил. А поводок я посеял, прости, милая…

И если бы в истории этой, какую только что пришлось ему пережить, Шварцман не оказался натурально чертом, Лёвка несомненно рассказал бы Аделине о том, какой славный полет ему довелось совершить, вернув людям их законное имущество — рождественский свет.

28

Узнав, что совместная их с Прасковьей добыча есть чистейший фальшак, Ленка огорчилась невозможно.

— Возврат, Мишаня, — сразу же, как только стало известно о такой неприятности, сказала она мужу.

Шварцман взвился:

— Да ты чего, разумом подвинулась, Суходрищева?! Какой еще возврат? Они просили — мы добыли, все по уговору. А тот — не тот, об этом речи вообще не шло. И потом, как же ты поплывешь тогда на Карибы свои, если железо это вернуть теперь придется? — сказал с издевкой и победно глянул на рыцаря. По поводу истукана он уже начал переговоры с купцом. Осталось лишь предъявить товар и прийти к удовлетворительному соглашению.

— Да плевала я на Карибы, Миш, — сухо, безо всякого надрыва в голосе вдруг выдала Леночка. — Лёва тебе родную для себя вещь отдал, драгоценную, по кускам его, наверное, собирал, годами, во всем себе отказывал. А тут — на тебе, Шварцман нарисовался и одним хапком к рукам прибрал. Меня саму ты, помню, тоже похожим образом присвоил. Завалил и дышать не дал, скотина, харизматик чертов! А как очнулась, сунул брошку под нос и сказал, что примовой брильянт. А на деле — цирконий. А потом сказал, ошибочка вышла, поменяю. Так вот все двадцать шесть лет меняешь, Шварцман. И еще столько же менять будешь, пока не сдохну.

— Слушай, Ленок, а может, он еще где у вас там болтается? — пропустив мимо ушей женины обвинения, решил вдруг справиться Мишка. — Ну не этот фальшак, что у суки твоей в кладовке парился, а другой, не учтенный какой-нибудь?

— Не учтенный? — Ленка сосредоточенно задумалась, так, будто никаких возмущений среды с ее стороны не было и в помине. — Ну я могла бы, в принципе, узнать в одном месте, может, там и выяснится что-то, конечно. Хотя, если честно, не верю, слишком уж в далеком отрыве от тех времен родня его сегодня обитает. Так мне почему-то кажется.

— А кто такие, Ленусик? — оживился Мишаня, и тут же попытался выведать еще дополнительно, с явной заинтересованностью в голосе. — Что за родня такая? Может, есть там у них чего на продажу?

Ленка не ответила — дальше начиналось уже окончательно бессмысленное дело, Мишкин бомбардировщик заходил на второй круг, привычно отбомбившись на первом, и бомбовых кассет этих хватило бы еще на четыре Эфиопии.

На следующий день она сверилась на работе с музейным архивом и, выискав там нужные данные, хотя и без номера телефона, поехала на адрес к Михайловским, к предполагаемой родне того самого Михайловского, бахрушинского хранителя.

Леночка ошибалась, полагая, что в данном случае родня совсем уж отдаленная. Все вышло не согласно ее предположениям, а совсем наоборот. Дверь ей открыл благообразного вида старик, лет под девяносто. Еще стоя внизу, она представилась ему через переговорное устройство. Сказала, что из Бахрушинского музея, хранитель, отдел рукописей. По важному делу.

Предварительно, до того еще как ехать к Михайловским, вычитала все, что удалось найти про главного, того самого, первого хранителя музея, В.А. Михайловского, поставленного Академией наук на должность еще в 1913 году. Вот только инициалы не смогла расшифровать: везде, по всем без исключения документам шел он как «В.А.» и все.

— Удостоверенье имеется? — строго спросил дедушка и пристально посмотрел в суходрищевские глаза.

Ленке вдруг стало не по себе. Она резко оробела и протянула старику музейную книжицу, ожидая, что вот-вот ее отсюда выставят, документ задержат и сейчас же к какому-нибудь оперативному сотруднику, исследовать причины ее сатанинского интереса к неизвестным останкам. А еще сообразила, что наскоком тут ничего не выйдет, больно уж серьезным с самой первой минуты оказался прием.

Они прошли в столовую, обставленную в тяжеловесном стиле румынских шестидесятых, и сели за стол, друг против друга.

— Излагайте, прошу вас, — разрешил старик, произнеся это ни с достаточной вежливостью, ни с открытой неприязнью в голосе — скорей, просто по необходимости случая.

— Мы разыскиваем родственников господина Михайловского… — на мгновенье она запнулась, — вот только, к сожалению, не знаем его имени отчества… того, кто в вашей семье В.А… который был В.А., простите.

— Владимир Андреевич Михайловский мой отец, — довольно сухо произнес старик, — я же сын его, Андрей Владимирович. И с какой целью, позвольте узнать, вы меня разыскиваете, уважаемая? И «вы» это кто? Музей? Отдел рукописей? Архивариус?

— Мы пробуем отыскать информацию касательно некоторых важных единиц хранения.

— А при чем тут мой отец? — таким же не слишком приветливым голосом спросил Михайловский. — Моего отца большевики изгнали с места одновременно с приходом к власти. Луначарский бумагу подмахнул, и его в одночасье выставили за дверь. Бахрушина они к рукам прибрали, посулами своими заморочили, а папу просто вышвырнули на улицу. Надо сказать, дружили они с Алексеем Александровичем и хорошо дружили, папа рассказывал. Да только тот не принадлежал к дворянскому сословью, из купцов, больше мещанского разлива был по их большевистским мерилам. А мы дворяне испокон веков, наш род тянется от боярина Никиты Михайловского-Данилевского, участника Русско-польской войны 1654–1667 годов, первейшего соратника по военной службе князя Семена Андреевича Урусова, такого же, как и наш предок, боярина и воеводы Новгородского. Так что не у меня вам про утраченные экспонаты интересоваться следует, а у господ большевиков. У Зюганова справьтесь, у его людей — какое они культурным ценностям примененье нашли? И куда подевали, коли не содержатся они в гроссбухах ваших. А заодно и про Эрмитаж спросите и про многое еще другое, что эти мерзавцы у собственного народа похитили и на личные унитазы обменяли.

Он поднялся, намекая на окончание аудиенции. Лена тоже встала. Но все же успела озвучить просьбу, хотя и не надеялась на результат.

— Вы меня простите, Андрей Владимирович, но, быть может, все же остался у вас от папы какой-либо семейный архив? Дневники, возможно, вел он, записи какие-то имел. Нам бы это невероятно помогло. Вдруг, паче чаянья, отыщется то, что не можем мы столько лет отыскать.

— Если они и есть у меня, то это, как вы понимаете, личное, — не поддался Леночкиному уговору Андрей Владимирович, — и никакому постороннему ознакомлению не подлежит. — Он сделал рукой жест в направлении коридора. — На этом вынужден откланяться, милейшая… э-э… госпожа Суходрисчева. Жаль, что не сумел оказать помощь вашему музею. Но иначе никак нельзя, так уж заведено: личное не должно предназначаться для посторонних глаз.

Ленка ехала и ревела, держа руль левой рукой — правой утирала глаза салфеткой. Все было плохо. Лёвку они со Шварцманом, можно сказать, обокрали, голову взамен антикварного рыцаря всучили не ту. Чистое кидалово, если по-Мишкиному. К тому же подло обошлись с этой пожилой женщиной, добрейшей душой бессловесной Прасковьей, подставив ее под прямой удар. И, кроме того, Шварцман не желает делать законный возврат, подставляя этим уже саму ее, Ленку, которая, получается, должна теперь просто заткнуться и не возникать. Потому что, как бы она ни отбрехивалась и ни орала на него, призывая к совести, но на Карибы все ж хочется страшно, невозможно просто как. Господи, слова-то какие, если вслушаться — Аруба, Антигуа, Барбадос, Сент-Джеймс, Пуэрто-Рико!

В общем, под ложечкой, как ни старалась она вывернуться перед самой собой, жгло и черт знает как сосало. Лёвка тогда, единственный, кто не испугался, пришел и сказал, можешь на меня рассчитывать, Леночка, не дадим тебе пропасть, если Мишку закроют. А мы что? Кидняк ему устроили со Шварцманом? Гадость, гадость! И этот еще, святоша дворянского разлива, повышенно обидчивый. Для личного пользования у него, понимаешь, и никак по-другому. Мы, говорит, бояре да воеводы, поляков били, и вы тут своим свиным рылом в калашный ряд не суйтесь, плебс. Да если историю отечества нашего многострадального как следует встряхнуть и нормально просеять, еще неизвестно, кто для нее больше сделал: Михайловские эти с Урусовыми какими-то или Суходрищевы, сами по себе и без никого!

Внезапно зажегся красный, и Ленка, не успев вовремя среагировать на светофор, резко ударила по тормозам. Пронзительно заскрипели колодки, машину по инерции протащило еще на несколько метров вперед и, заехав на пешеходный переход, она остановилась как вкопанная. Однако сдавать назад Леночка Суходрищева не стала, вместо этого, не обращая внимания на недовольство пешеходов, выдернула из сумки телефон и стала быстро набирать домашний номер Лёвы Гуглицкого.

29

Дело близилось к вечеру, и как обычно в это время Аделина сидела в Сети. Верней сказать, непосредственного отношения к самой Сети каждодневная переписка ее с Николаем Васильевичем не имела. Буквы появлялись на экране, соответствуя заведенному порядку, по кратчайшему пути, от графической дощечки прямиком к изображению на мониторе. Лёвка носился где-то по торговым делам, пытаясь хотя бы отчасти компенсировать утрату железного человека, и она могла, не отвлекаясь на его сомнительные комментарии, спокойно пообщаться с классиком, вечера без которого все больше и больше становились, если не сказать невыносимыми, то, по крайней мере, едва терпимыми.

Вдруг зазвонил телефон. Аделина сняла трубу, успев бросить в потолок:

— Извините, Николай Васильевич, я отвечу.

— Ради бога простите, это, наверное, Ада? — спросил ее женский голос.

— Да, — ответила она, — это я. С кем я говорю?

— Это Лена Суходрищева, жена Миши Шварцмана. Мы с вами не знакомы, Ада, но думаю, вы о моем существовании знаете.

— Конечно, Леночка, — я в курсе, а что случилось? Лёву ищете? Есть какие-нибудь новости?

Голос замялся.

— Не знаю, как и сказать правильней… Ад, вы ведь Урусова в девичестве, не ошибаюсь?

— Урусова, не ошибаетесь, — удивилась Аделина, — а при чем здесь это, простите?

— Можно заеду, прямо сейчас? — вместо ответа спросила Лена. — Дело общее и довольно срочное.

— Жду вас, — коротко ответила Ада, — приезжайте, — и, поглядев на часы, обратилась к Гоголю: — Николай Васильевич, думаю, у нас с вами есть еще минут сорок. Вы уж не серчайте, неожиданный визит.

То, о чем рассказала ей Лена Суходрищева, пока они пили на кухне заваренный Прасковьей чай, заставило Аделину задуматься. С одной стороны, плохо верилось, что один лишь факт принадлежности ее к урусовскому роду убедит старика допустить их к семейному архиву Михайловских. С другой, — даже если это и произойдет, то снова не факт, что в записках старшего Михайловского обнаружится хотя бы случайный намек на судьбу искомой реликвии. Да и с какой стати Алексей Александрович Бахрушин, если на самом деле именно он являлся владельцем черепа, стал бы распространяться об этой семейной тайне уволенному сотруднику своего музея. Однако это не означало, что пробовать не стоит.

Они поехали к нему на другой день, вдвоем и без предупреждения. Тем более что номера телефона Лена так от старика и не получила.

— Слушаю, — раздался глуховатый старческий голос в домофоне.

— Это княгиня Аделина Юрьевна Урусова, — безмятежным голосом произнесла Адка, — я бы хотела поговорить с вами, князь, если это возможно.

Заранее она не готовилась. И слова эти, что вылетели из нее против любого плана, образовались сами по себе, в последнюю секунду. Однако именно они и явились пропуском в дом старика.

— Открываю, — проговорил голос после короткого замешательства, и замок произвел нужный щелчок.

— Снова вы? — пасмурно спросил он, увидев перед собой Суходрищеву, — все, что посчитал нужным, я уже вам сообщил, милейшая. — И перевел на Аду вопросительный взгляд.

— Аделина Урусова это я, князь, — пропустив мимо ушей первые слова Михайловского, представилась Гуглицкая. — Вы позволите нам войти?

Старик, видно, взвесил ситуацию и коротким кивком головы разрешил, отступив шаг назад.

— Мы надолго вас не задержим, Андрей Владимирович, — сразу перешла к делу Аделина. — Просто милейшая Елена сочла возможным попытаться преодолеть ваше недоверье к ней, испросив моего участья в деле, каковое и мне самой представляется бесспорно значимым. — По глазам хозяина квартиры Адка поняла, что витиеватый слог, каким она обратилась к старику, вкупе со спокойной деловитостью, которой она сама от себя не ожидала, пробили брешь в настороженном недоверии Михайловского. Только бы это не оказалось бесполезным! Хотя, если откровенно, Аделина Юрьевна чувствовала сейчас, что просто отрабатывает номер, последний, чтобы закрыть тему и поставить точку в деле спасения души классика. Раз нет черепа, то, значит, не судьба классику улететь на небеса; зато есть с кем проводить потрясающие вечера. Жаль, невозможно факультатив свой втащить, не поверят мальчики и девочки, скажут, крыша у училки окончательно поехала на почве усиленной слабости к литературе.

— Что ж, пройдите в залу, прошу… — ответствовал старик. Они прошли. — Итак… — спросил он, когда все уселись, и подслеповато обвел глазами присутствующих.

— Попрошу вас, князь. — Аделина вынула из сумки листы бумаги и разложила перед собой на столе.

— Что сие? — взяв в руку листок, осведомился Андрей Владимирович.

— Сие — генеалогическое древо семьи Урусовых, к каковой я имею прямое отношение. Вот, князь, извольте взглянуть сюда, — она положила перед Михайловским остальные листки, распечатанные утром на принтере, — история тянется от Семена Андреевича, с коим ваш предок состоял в теснейшей дружбе и чьим покровительством, как военачальника, пользовался неизменно. Далее — ниже смотрите, вот… к девятнадцатому веку важная веха — генерал-губернатор Урусов, Михаил Александрович, Нижний Новгород, затем… вот… и вот… вплоть до моего покойного родителя Юрия Евгеньевича, известного ученого-орнитолога.

— Допустим, — оторвав глаза от бумаг, произнес старик, — допустим, это и есть так, как вы изволите излагать. И что же это означает, княгиня?

Суходрищева сидела, ни произнося ни единого слова. Она даже на всякий случай отвела от стола глаза и сосредоточилась на рассматривании румынской стенки образца начала семидесятых. Коль скоро вчера ни фамилия ее, ни музейная корочка не произвели на дедушку впечатления, то сегодня — спасибо, что вообще не выгнал.

— Я прошу вас, князь, дать мне возможность ознакомиться с дневником вашего отца. — Слова эти Аделина произнесла, не отводя от него глаз. Более того, глядела в лицо старику прямо, с твердо обозначенной надеждой: так, как равный общался бы с равным, не предполагая отказа. — Поверьте, если бы дело, с каким мы к вам обращаемся, не было столь чрезвычайным, я никогда бы не осмелилась потревожить вас, Андрей Владимирович.

На ней был строгий черный костюм: идеально скроенный по фигуре жакет, несмелая юбка существенно ниже колен и белоснежный свитер-гольф с широким горлом — безупречный вариант для княгини, в силу крайней к тому необходимости сменившей эпоху и избравшей этот единственно для себя возможный вариант одеться и выглядеть, перекопав существующий рынок готового платья. И ноль косметики. Лёвка не уставал повторять ей, Адке, пока она окончательно не въехала и в чем-то не согласилась с ушлым мужем — к чертям собачьим эти безразмерные когти со жгуче-бордовым лаком, делающие пальцы короче, а не наоборот, ко всем хренам эти уродские синие тени под глазами и отвратно румянистые разводы по скулам, обезличивающие женское лицо, пропади все они пропадом накладные ресницы эти и махровые туши для одноразовых дурочек.

Пригодилась Лёвкино трынденье, по глазам стариковским догадалась, что заметил и оценил.

Михайловский помолчал и спросил неожиданно, обращая вопрос свой к Аделине. Суходрищева, судя по всему, в сложившейся ситуации рассматривалась лишь в качестве провожатого.

— А чем вы в жизни занимаетесь, позвольте полюбопытствовать?

— Я учительница, школьная. Русский язык и литература. Средние и старшие.

Старик пошевелил губами и рассеянно покачал головой: то ли соглашаясь с услышанным, то ли раздумывая, то ли одобрительно, то ли никак, то ли просто по слабости шеи — во всяком случае, не давая повода этим своим жестом понять что-либо окончательно.

«Все, поплыл дедушка, — подумала Ада, — теряет нить. Ни хрена мы от него не добьемся».

— Только из дому вынести не позволю. Здесь будете изучать, в моем присутствии. Так я удовлетворю вашу надобность, княгиня? — неожиданно спросил он, переставая покачивать головой. И посмотрел на Аду глубоким и внимательным взглядом.

— Несомненно, Андрей Владимирович, исключительно в вашем присутствии, — стараясь не выдать радости, ответила она совершенно спокойно. — Я почти уверена, что работа с бумагами вашего батюшки много времени не отнимет.

Суходрищева, продолжая исследовать глазами мебель напротив, шумно вдохнула и так же звучно выпустила из груди воздух.

Старик вышел и вернулся через минуту, держа в руках увесистую тетрадь толщиной с хорошую книгу, и положил ее перед Аделиной.

— Он в вашем распоряжении, княгиня. — Сказал и вышел из зала, давая понять, что не намерен лично контролировать процесс.

Ада взяла дневник в руки и открыла наобум. Страницы были желтоватыми, несколько обтертыми по краям, но в целом состояние было вполне приличным, во всяком случае, текст был абсолютно читаем. Почерк автора был мелкий и плотный. И это несколько затрудняло чтение, к тому же эти бесконечные «ять»… Главное, удобно было то, что даты описываемых событий, вынесенные за правые поля, написанные к тому же очень крупно, отчетливо просматривались.

Записи начинались с июля 1913 года, с момента, когда положение о музее Бахрушина было подписано царем и стало законом. Короче говоря, с первых дней Михайловского-старшего — хранителя, только-только назначенного в музей.

Дело пошло гораздо быстрей их ожиданий. Брали страницу: Адка читала сверху, Ленка — шла глазами от середины и вниз. Так они, сканируя текст в четыре глаза, вскоре добрались до 1919 года, когда Владимир Андреевич был уже, как повествовал документ, изгнан с совслужбы, но, тем не менее, оставался в самых дружеских отношениях с оставленным при должности директором, Алексеем Александровичем. А дальше…

А дальше нашлось то, что они искали. Вернее, не то, быть может, самое, несущее в себе ответ, единственный и конкретный, но вместе с тем подозрительно близкое, заставившее обеих вздрогнуть и, напрягши зрение, поднести дневник ближе к глазам. Текст был такой:

«1919. Мая, 22. Третьего дня нанял подводу и отвез цемент с кирпичом к Бахрушинской больнице, где разгрузили ее посторонние мне работники. Алексей крайне просил об этом, сам отчего-то не взялся, что меня весьма удивило. По устройству своему, Алеша скорей предпочитал лишний раз оказать содействие, нежели обращаться за подобными пустяшными одолженьями. Выдал совзнаки, чтобы рассчитаться с возчиком. Вручил явно более потребного количества, просил оставить разницу на жизнь, учитывая аховое мое положенье. Под храмом больницы той, как известно мне из бесед наших с Алексеем, помещен семейный склеп Бахрушиных, семь гробов. Странное время, однако же, предпочел Алеша для ремонта. Не сегодня-завтра большевистские изуверы уничтожат храмы окончательно, и не строительством следует сегодня заниматься да латкой дыр, а бежать из про́клятой Богом земли этой, в надежде возвратиться обратно, когда следа их поганого не останется на земле отечества моего многострадального… Не перестаю денно и нощно молить Господа нашего о том…»

Далее шли июньские записи. Аделина с Ленкой пролистнули еще около трех лет вперед, однако вскоре убедились в бессмысленности дальнейшего поиска. Ни в одной строке не содержалось более упоминания фамилии Бахрушина. Судя по всему — и такое впечатление складывалось у обеих — отношения были прерваны, видимо, существовали непреодолимые к этому причины.

Ушли они, не попрощавшись. Старика обнаружили спящим в кресле, когда, не дождавшись ответа на стук, приоткрыли дверь в спальню. Дневник оставили на столе и неслышно для спящего прикрыли за собой входную дверь.

— Благородный человек все же дедушка этот, — прокомментировала их визит Суходрищева. — Я думала, убьет меня, когда во второй раз увидит. — И хохотнула. — Ну и ты молодчинка, Ад, как ты своевременно княгиней заделалась, как такое вообще в голову тебе пришло карту эту сентиментальную разыграть!

— У меня хороший учитель, — то ли обращая услышанное в шутку, то ли говоря слова эти вполне всерьез, ответила Аделина и добавила, закрывая тему: — Ладно, проехали. Лёвке расскажу, а там пусть думает, что нам с этим дальше делать.

— Ада, скажи мне, а что вообще за сыр-бор такой вокруг какой-то черепушки? Это что, родня ваша какая-то или чего? Зачем такие страсти накалять вокруг такой вещи… ну… малозначимой, что ли?

Гуглицкая апатично отмахнулась.

— Сама не знаю, если честно. Лёва в курсе. Это его дела, не мои, я ему просто помогаю. Может, заказ чей-то, конкретный. Он мужик, ему карты в руки, я не лезу.

Врать было неприятно, но соврать пришлось-таки, иного выхода уйти от вопроса просто не существовало — не грузить же эту Суходрищеву идиотической правдой про неприкаянного писателя всея Руси.

— Ну что, надо ехать в Остроумовку, — почесав бороду, выдал Гуглицкий, внимательно выслушав рассказ жены о походе к старику. — Разговаривать. И склеп этот искать. Или что от него осталось, если вообще осталось. Больше негде, край. Останется разве что от другого какого-нибудь классика, тоже неживого, болванку его отделить и нашему взамен предложить. Может, проскочит там у них, баш на баш? — и посмотрел в небо через потолок.

— Лёв, ты шути, пожалуйста, поосторожней, — с осуждением в голосе проговорила Аделина, на всякий случай глянув по сторонам. — Николай Васильевич скоро будет уже, время подходит.

— Вот дернет рукояткой, замолчу, — прыснул Лёвка, явно ободренный новостью про заныканный под больницей склеп, — а пока имею право, я ему, между прочим, неслабый отрубок его же души добываю, все дела остальные в упадок привел, средства трачу беспрерывно. И даже постебаться нельзя малек?

На другой день, пока добирался до Сокольников, обдумывал новую для себя тему — с кого начинать обработку: с главврача или зама по хозяйству. Помозговав глобально и еще прикинув дополнительно с учетом мелочей, решил сразу идти наверх: если начинать снизу, то нижнему — к гадалке не ходи — так или иначе придется делиться с верхним, а это всегда двойной расход. Ну полуторный, не меньше. А уже открыв однажды план, потом не передумаешь — шантаж начнется. И ничего не поделаешь — коррупция, господа.

Чтобы историю эту замутить грамотно и красиво, Лёвка с помощью Аделины приготовил хитросплетенную бумагу, для предъявления оной своему будущему контрактору — чтобы у того был шанс не потерять лицо, принимая материальную благодарность. Версия предлагалась следующая: Урусовы и Бахрушины — дальняя родня, изошедшая из единой исторической фамильной ветви. Они же, Лев Гуглицкий, известный коллекционер, искусствовед, специалист в области старинного оружия, и законная супруга его, Аделина Урусова, историк и преподаватель литературы, прямой потомок Урус-хана, как и Бахрушины, отыскивают останки своей родни, замурованные в фамильном склепе где-то на территории современной больницы им. Остроумова. Верней, не «на», а под территорией, в месте, где ранее, до снесения их большевиками стояли возведенные этой самой родней, братьями Бахрушиными, Скорбященский храм и каретный сарай.

Таким образом, предлагаемая Лёвой плата за услугу превращалась из взятки в вознаграждение за надлежащее исполнение лицом, облеченным властью, гражданского и человеческого долга. На крайний случай в кармане у Лёвы покоилось служебное удостоверение красно-бурого сафьяна на имя сотрудницы музея Бахрушина Елены Суходрищевой. Насчет того, как и в какой момент в придачу к посулам пришлось бы ненароком махнуть книжицей перед носом ответлица, Лёвка пока и сам был не в курсе, он решил придержать этот последний аргумент на случай полной и драматической безысходности.

В каком-то смысле ему повезло — главврач оказался един в двух лицах, занимая обе должности сразу, собственную и директорскую.

«Так, один уже, по крайней мере, в минусе», — удовлетворенно подумал Лёва, заходя в начальственный кабинет.

— Что у вас? — не поднимая глаз от бумаг, озадачил его дядя лет примерно Лёвиных и комплекции чуть шире средней. Был он в неслучайного пошива костюме, выглядывающем из-под белого халата, при модном галстуке и правильных часах. Сообразив, с кем предстоит бодаться, Лёва тут же изменил план.

— У меня вот, — спокойно произнес он и положил на стол двойного начальника кортик в ножнах.

Тот уставился на предмет и удивленно спросил:

— Это что?

— Это вам, — пояснил Лёва, — личный дар от потомков Бахрушиных и Урусовых. — Главврач понятливо кивнул: видно, подобным поступком, даже столь непривычным, ошарашить с ходу его не удалось. — Коллекционная вещь, именной парадный кортик члена политбюро ЦК КПСС Арвида Яновича Пельше. Золотая рукоять 96-й пробы, подписной.

— В смысле? — искренне не понял хозяин кабинета. Однако при этом вон из кабинета не попросил. И это был добрый симптом.

— В этом вот смысле, — Лёва вытянул из портфеля наградные документы на холодное оружие и положил рядом с кортиком. — Это доказательство подлинности. И этот же документ определяет стоимость изделия на рынке культурных ценностей. — И протянул кортик начальнику.

Главврач принял изделие в руки, всмотрелся в пробу, почитал накладную монограмму на борту с текстом ЦК КПСС в адрес Пельше, подвигал клинком в ножнах туда-сюда. И вопросительно посмотрел на посетителя. Далее по всем неписаным законам следовало слушать, но не звучать самому.

— Сяду? — спросил Лёва. Тот молча кивнул. — Рассказываю. — Одним коротким поворотом рта Гуглицкий соорудил физиономию подвижника и добряка. И проговорил: — Нам и надо-то ничего всего, добраться до семейных останков, навестить склеп и выйти наружу. Все! — и мягко улыбнулся.

Дядя, само собой, ничего из сказанного не понял, но и спрашивать тоже ничего не стал. Ждал. Так было надежней.

— Смотрите, — продолжил гость… и за пару минут изложил суть дела. И сразу же подвел оптимистичный итог: — Найдется склеп — навестим его, не отыщем — извинимся за беспокойство. Хотя, если подумать, беспокойства от нас никому и никакого, уверяю вас. И, само собой, все своими силами и ресурсами: открыть, закрыть, подкопать там чего. У меня, собственно, все.

— Значит, поступим так, уважаемый потомок, — без единой эмоции на лице солидным голосом, не допускающим вариантов, произнес главный по больнице, — дам человечка, он поможет в поиске. Подвалы там, подсобки, по корпусам пройдетесь по всем. Будет результат — навещайте, если технически не окажется затруднительно. Не будет результата… Ну вы сами сказали — нет так нет. — И отодвинув ящик стола, спрятал подношенье внутрь. — Бахрушины — наше все, они нас построили, они дали жизнь больнице, так что отказать я вам не могу никак, не имею права, как человек и, главное, как врач. — Он поднялся и глянул на «правильные» часы. — В общем, завтра приступайте, человек мой с вами свяжется, зовут его Игорь.

30

«Четыр нас хадыл: хозаин Лиова с белий барод на морда, сам тоже белий и маленкой роста, ищо адын Игор зват был, и мы, Турдым и Тургун. Многа хадыл, силна хадыл, дома хадыл, корпус-морпус низ опустил, там был, тут был. Балница не балница, целый как кишлак балшой. Две дни лазал, сматрел, где работа искал нам. Игор тот морда делал, не силно хател ходыт нас, торопылся очен, ругался на Лиова, а толыка мы, Турсун и Турдым, ничего не говорыл Игор тот, а Лиова сказал всо нормално, ребиат, всо путем-мутем будыт.

Третый ден паследный падвал пошел мы все, туда низ пришол, там пустой никого был, мусор не был, лопат не стоял, мокрый тоже не был. Сухо был. Темно был. Лампочка свет не был.

Игор тот этот гаварыт, всо Лиова, тут нету если будет, трогат ребят твои и конец гаварыт на это дело и ходыт совсем от балныц, как началника каманда давал.

Лиова гаварыт, ладно Игор, если пустой работа тут, уходым совсем, сам он и мы уходым, Турсун и Турдым. Зажиг фанар свой и стенка светит, одын стенка светит, втарой стенка светит, потом другой ешо тры стенка тоже светит лампочка фанар свой. Самый паследний стенка гаварыт для Игор этот тот, что открыват будет мы, Турдым и Турсун. Бит нада стенка кувалда силно, туда нада хадыт, за стенка.

А толка Игор тот этот не хател стенка мы долбат, гаварыл балныц падат будыт на падвал. Тогда Лиова белий барод к другой стенка Игор за рука брал, они уходил и по темнота тиха гаварыл ему слов. А Игор слушат слов не хател, и гаварыт громка как орал на барод. А барод фанар окрыват, денги достават, много денги и Игор тот этот дават. И гаварыл лампочка свет делат тоже. А мы, Турдым и Турсун, это то видет.

Четыр ден начал мы работ. Дурной стенка был, толстый на два кирпич, и сем кирпич из стенка торчал, а адын болше торчал других кирпич. Барод белий Лиова палец кирпич трогат, барод свой этот тот палец крути-верти, много думай голова. Патом кирпич болше торчал одын опят трогат палец и опят думай палец барод свой.

Кирка был, скарпел был, кувалд был, малаток был болшой и болшой тижолай. Мы бил силно, долго бил и дырка делал за стенка этот тот. Барод белий дырка тот хадыт и мы хадит с ним туда. Там опят пустой никого не был, мусор не был, лопат не стоял, мокрый тоже не был. Сухо был. Темно был. Лампочка свет опят не был. Лиова опят фанар зажиг и по стенка сматрет давай. А на последний стенка двер большой, красывий двер, замок двер. Барод белий гаварыт нам, Турсун и Турдым, бей тут, бей по двер, вход ламай савсем на… И слов гаварыт нехарошый. А толка видим мы, барод как болной, глаз дурной, туда-суда бегат и рук его много трясти брало, как сам балница тепер лежат нада.

А двер этот тот совсем ни тижолай для бит и открыват. Два раз балшой малаток Турсун кувалды, три раз другой малаток Турдым, и двер этот тот падат совсем. Падат и пол лежат.

И опят пустой никого не был: мусор не был, лопат не стоял, мокрый тоже не был. Сухо был. Темно был. Лампочка свет опят не был. А барод белий фанар опят зажиг и светит стенка. И видит мы, Турсун и Турдым, коробк стоят, сем коробк, балшой как огромнай, рядок как на парад. Мы черз двер лежачий переноск лампочка свет дават балшой. О, Аллах! Гроб! Сем штука гроб тижелий, камен делан, мирамар делан, гиранит делан, залатой букв писан верх кришка каждый гроб этот тот.

Мы, Турдым и Турсун, колен падат, Аллах молытв гаварыт.

«Аллахумма инна настагыйнукя уа настагъфирукя уф настахдикя уа нуэмину бикя уа натубу иляйкя. Уа натауаккялу галейкя уа нусни галейкяль-хайра уа нахлягу уа натруку ман яфджурук Аллахумма иййякя нагбуду уа лякя нусалли уа насджуду, уа илейка насга уа нахфид нарджу рахматакя уа нахша газабак. Инна газабакя биль-куффари мулхикъ…»

А Лиова улибк делат и сказат нам, что с молитва на устах, с работа на руках. И по гроб парад ходыт. Одын гроб до конец не пришол, на место встал и гаварыт нам, Турсуну и Турдыму, двигат надо, братки мои, и палец паказыват на этот тот гроб.

Ну мы с коленка поднимат и кришка мирамор сторона толкат. А на кришка букв залатой «Бахрушин Александр Алексеевич, 1823–1916».

А толка не хадыт кришка тижолай. И барод белий тоже талкат памагал вместе. И паехал кришка мирамор этот тот гиранита к сторона. Мы, Турсун и Турдым, сматрет туда ни стал на мумий, сторона ушол, а Лиова стал, фанар зажиг и стал. А потом в гроб этот тот улез и назад пришол толка с груз рука, чимадан с ручка на защелк. Раскрыват и смотрет туда. Потом закрыват и гаварыт нам двер абратно ставит харашо нада, стенка, какая кувалды бил закрыват тоже нада, цемент брат нада и кирпич брат нада, другой ден на машина привозит будет и кончать нада вся работа.

Другой ден не обманыват белий барода, мы цемент, кирпич разгружат, кладка делат, двер назад ставит. Лиова денги дават за работа, болше чем ранше гаварит. Хороший человека белий барода, толка мы, Турсун и Турдым, не видат его болше ни одын раз савсем…»

31

Письмо это, пришедшее с адреса электронной почты DUSHA@GOGOL.NET, стало последним в переписке Гуглицких с Николаем Васильевичем Гоголем. Текст письма гласил:

«Мои драгоценные! Княгиня Аделина Юрьевна и Лёвушка!

Нет слова другого, какое так же могуче и надрывно вырывалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и трепетало, как метко сказанное русское слово. Так вот скажу, не кривя душою моей, что истинно нет такого слова у меня теперь, как и не имею и любой фантазии выразить неизмеримую ничем благодарность к тому, что сделали вы для упокоенья несчастной души моей.

Знаю доподлинно, что оторвусь от грешной земли нашей в самые ближайшие часы, как только вы, дражайшие друзья мои, предадите череп мой земле, у дома Толстых на Никитском бульваре, как вы и обещали мне поступить. Дней и часов, проведенных мною в вашем гостеприимном доме, в общенье и беседах с вами, уж никто и никогда не изымет из нетелесного сердца моего, из самой теплой и затаенной середки мыслей и чаяний моих об вас и об ваших ближних. Я буду неустанно молиться за всех вас и памятью моею буду вечно оставаться подле вас — хочу, чтоб знали вы это обо мне, родные мои и любимые друзья.

Просьбу вашу, Лёвушка, сделаю мольбой своею и не стану помышлять даже, что не будет услышана она…»

— Это он про какую просьбу, Лёв, я не поняла? Я чего-то не знаю? — удивилась Аделина, оторвавшись от экрана.

— Да-а… — отмахнулся Гуглицкий, — ну просто намекнул ему, что типа имею нижайшую просьбочку одну.

— Это какую еще просьбочку? — подозрительно глядя на мужа, осведомилась Ада. — О чем? Чтоб рыцаря тебе вернул? Конфисковал у Шварика и бандеролями оформил отправку с неба малой скоростью, отдельными доспехами? Вместе с кортиком Арвида Яновича?

— Ну просто сказал ему, что, мол, как долетите туда, передайте, если не затруднит, всем местным, кому надо по принадлежности, ангелам там, апостолам, кто там еще у них при должностях, что живут, мол, на Зубовке Адуська и Лёва Гуглицкие. — Лёвка сунул палец в бороду и накрутил на него седую прядь. — Ну или, если вдруг наткнетесь там на… на самого их главного, то уж и ему, если чего, словечко замолвите. Скажите, что, ваше преподобие, мол, посодействуйте, если в ваших силах. Собственно, все.

Ада, распахнув от изумления глаза, смотрела на Лёву, не в силах прокомментировать услышанное.

— Лёв, ты в своем уме? — очнувшись от короткого шока, выговорила она, наконец. — И в чем же это, скажи на милость, Николай Васильевич через «его преподобие» должен будет тебе посодействовать?

— В том, что бездетный, — отведя глаза, ответил муж. — Хотел по-тихому, а он, видишь, сдал меня, Гоголь-моголь горемычный.

На это Ада ничего не ответила. Она отвела глаза к экрану, вздохнула, и они стали читать дальше.

«…Я всем обязан вам, Аданька и Лёва. Теперь же я ухожу в бесконечность. Без стремленья к бесконечному нет жизни, нет развитья самого, нет прогресса, нет ничего. И ваша бесконечность также в вашей же будущности, в вашей взаимной любови, какой я имел счастье быть свидетелем на всем протяженье нашего знакомства и нашей непорочной дружбы, не замутненной ничьим расчетом…»

— Ты понял? — Ада с укоризной поглядела на Лёву. — А ты с просьбами своими невыполнимыми в душу к человеку полез.

— Так я же просто… — вздохнул Лёва, — попутно разве что, не то чтоб специально упираться там или как.

«…Брак есть двойственность любви. Любить истинно может только лишь вполне созревшая душа, и в таком случае, как ваш, любовь видит в браке свою высочайшую награду в виде продолженья рода; и при блеске венца, и при первом крике младенца не блекнет она, а только пышней распускает свой ароматный цвет, как при лучах солнца…»

— Надо ж как кладет затейливо, — оценил последний выпад классика Гуглицкий, — я б и сам круче не объяснил про это дело.

— Лёв, заткнись, пожалуйста, — вежливо попросила его Ада, — дай дочитать до конца, потерпи еще, немного осталось.

«…Быть в мире и не обозначить свое существованье в продленье рода людского, это представляется мне ужасным. И оттого, мои милые, верю всем своим существом, всею оболочкой моею, простите уж за подобное выраженье, что Господь всемогущий услышит вас и даст вам просимого — и не станет никак иначе, потому как быть такому просто не должно…

Не стану более утомлять вас словами своими, вы, по-видимому, и так устали читать их за время, пока мы были вместе. Напоследок испрошу лишь об великом одолженье, какое в памяти моей чаю задержать навсегда, — проститесь со мною все: сами вы, княгинюшка и милый мой Лев, Прасковьюшка драгоценная и верные Черепок и Гоголь, птица-тройка наша — все, ближе кого не стало мне, начиная от самой смерти тела моего на этой земле…

Засим, прощаюсь окончательно и бесповоротно, навеки любящий вас Николай Гоголь, литератор».

— Ну что? — грустно спросил Лёва, дочитав письмо. — Сегодня копать будем или когда?

— А как же мы Гоголя туда доставим? — в ответ на его вопрос спросила Адка, промокнув глаза салфеткой.

— Ну это моя забота, не заморачивайся. — Вместо ответа Гуглицкий махнул рукой и посмотрел на часы. — Скоро десять, самое оно…

Странная компания вылезала из подержанной «бэхи», запарковавшейся на Никитском бульваре у дома № 7. Первым наружу выбрался смешного вида дядька, похожий на гнома, с седой лохматой головой, чуть залысой ото лба, и такой же седой и курчавой бородой. Он открыл багажник, достал оттуда короткую лопату и потертый саквояж. Лопату он закинул через плечо, отчего сделался еще смешней. Следом за ним вышла привлекательная молодая женщина в повязанной на голову черной косынке, держа в руке поводок, к которому был прищелкнут на карабин то ли пес африканской наружности, то ли лысая гиена, то ли шакал с выдающейся нижней челюстью, всем видом своим напоминающий персонаж фантастического комикса. Напоследок из машины выбралась пожилая тетка в черном платке — самого простецкого вида, но в очень приличных синих туфельках на широкой резинке. В руках она держала громадную, местами облезлую птицу породы то ли ара краснобрюхий, то ли аратинга оранжеволобый, то ли какаду гологлазый ожереловый — никто из его хозяев так и не удосужился это выяснить.

Компания осмотрелась по сторонам и двинулась через арку дома во двор, туда, где располагался особняк графа и графини Толстых. Они дошли до возведенной недавно, крашенной кузбаслаком ограды, и остановились. Лёва взялся за ручку от новой калитки, потянул ее на себя. К его удивлению, калитка отворилась. Они зашли и сразу оказались под сенью деревьев.

Начинался октябрь. Листья помаленьку уже отваливались от веток и, долетев до низу, укладывались под ноги всяческим людям, хорошим и похуже, постепенно образовывая на поверхности прохладной земли шуршащий пестрый ковер. Череп задрал ногу у ближайшего дерева и оставил влажный след на земле.

— Вон там, — Лёва указал на место будущей могилы, чуть в стороне от подмоченного дерева. Он поставил саквояж на землю, после чего приблизился к назначенному месту, отгреб ногой сухие листья и воткнул лопату в грунт.

— А кого хороним-то, Аданька? — все еще не понимая причин своего присутствия на этой странной процедуре, озадачилась Прасковья, — кто помер-то?

— Черт! — не переставая выбрасывать землю из ямы, то ли в шутку, то ли всерьез отреагировал Гуглицкий. — Черт помер, Прасковьюшка. И просил тебя быть на погребении. Еще вопросы имеются?

К этому моменту яма была уже достаточно глубокой, и Лёва, махнув компании рукой, пригласил всех подойти ближе. Он отщелкнул замок саквояжа и вытащил оттуда предмет скругленной формы, обернутый в серую ткань.

— Прощайте, Николай Василич, — торжественно произнес Лёва, — пусть земля эта будет вам мягче воздуха. И не забывайте нас там у себя… на небесах… — И, помолчав, добавил с грустью в голосе. — С вами было прикольно…

Прасковья в испуге осенила себя крестным знамением и зашептала молитву.

Череп сделал шумерскую стойку и замер, словно перед броском в вечность.

Гоголь, сидя на руках у Прасковьи, насупился, покосил глазом туда-сюда и гортанно выкрикнул в потемневший октябрьский воздух, троекратно, как всегда:

— Гоголь-хор-роший-гоголь-дур-рак! Гоголь-хор-роший-гоголь-дур-рак! Гоголь-хор-роший-гоголь-дур-рак!

Какая часть высказывания относилась к нему самому, а какая к извечному оппоненту его, никто выяснять не стал — сегодня все и всем было можно.

Лёва бережно опустил предмет в яму и бросил вдогонку горсть земли. То же сделал и Аделина.

— Спасибо вам за все, Николай Васильевич, — тихо произнесла она, глядя в яму, — и пишите, если найдете вариант для связи, любой, я буду ждать. — И добавила совсем уже неслышно: — Вольному воля, спасенному рай…

— Бывайте здоровы… — неуклюже вставила свое слово Прасковья, отослав комок земельки вслед за остальными, плохо понимая, что происходит здесь и сейчас. Но только было положено провожать в последний путь, она и проводила. Пускай даже неведомо кого.

Лёва быстро закидал яму землей и утоптал сверху ногами.

— Все! — подвел он итог их короткого путешествия на бульвар. — Двигаем на Зубовку?

Внезапно Адка скорчилась и, обняв руками лицо, отдалилась к ближайшему дереву. Ей явно было дурно — так, как не мутило никогда раньше.

— Что? — встревоженно спросил Лёва. — Что такое, родная?

— Не знаю… — утерев рот платком, едва выговорила она, — тошнит меня что-то… Нехорошо себя чувствую… Поехали домой, Лёв.

Странная компания, суетясь и поспешая, проделала обратный путь до машины; все расселись, и Лев Гуглицкий, заведя мотор верной своей «бэхи», энергично тронулся с места. Нужно было поскорей попасть к себе на Зубовку и только после этого решать, что делать с Адкой…

Послесловие

Изначально с милейшим другом моим Лёвой Гуглицким я познакомился с год тому назад в турецкой Аланье, где, отбывая ежегодную творческую повинность с февраля по апрель, сидел над очередным своим романом. В отеле, как и на всем побережье в период межсезонья, было тихо, скучно и довольно одиноко, особенно по вечерам. К этому времени дня, утомившись писанием, я доводил свои глаза до окончательного изнеможения, каждый раз достигая момента, когда буквы начинали плыть и раздваиваться в воздухе, выдавая на экран ноутбука не только привычные для меня слова и обороты, а еще и заурядную и недостойную чушь.

Явно, начиная с определенного момента, требовалась умственная разгрузка. Однако, не имея реального шанса ее осуществить из-за отсутствия в отеле мало-мальски подходящего мне для общения человека, приходилось наплевать на идущие от организма призывы и изводить себя и дальше сочинением следующей главы.

Именно в такой момент, ровно посередине моей отсидки, когда уже почти иссох начальный запал и работа обрела стадию устойчивого противоборства между желанием писать и нежеланием переусердствовать в деле, за которым приехал, на горизонте и нарисовался Лёва.

Так же, как и я, был он один, очутившись в этих местах с целью пересидеть в спокойствии южной глуши пятидневку между двумя очередными наездами в Стамбул по торговым оружейным делам, как сам он мне потом объяснил. Вел там переговоры с владельцем-турком на предмет покупки и нелегальной доставки в Москву нескольких уникальных оттоманских сабель XVIII века и одного гылынджа, подаренного царем генералу Паскевичу за взятие столицы азербайджанского Иранского ханства — крепости Ираван в октябре 1827 года.

В первый же день нашего знакомства, не утруждая себя опасениями насчет количества выпитого, мы практически уговорили литровую емкость очень приличного вискаря. И тогда Лёва, расчувствовавшись оттого, что нашел, наконец, собеседника, к тому же оказавшегося профессиональным писателем, который согласился послушать про оттоманскую империю и про виды холодного оружия этой замечательной во всех смыслах эпохи, неожиданно для себя самого переключился вдруг на совершенно другую тему.

В тот чудный, первый наш с ним вечер, невообразимое повествование свое он успел лишь начать. Затем, отрезвев к утру, взял двухдневный тайм-аут, вероятно, размышляя о том, стоило ли ему вообще касаться этой тайной части его семейной истории. Однако в итоге он все же решился и в общих чертах, не задерживая моего внимания на деталях, изложил-таки историю — ту самую, которая стала основой текста, помещенного на этих страницах.

Следует сказать, что, как и всякий нормальный человек, оказавшийся бы на моем месте, поначалу я мало чему поверил из того, что довелось мне услышать от Гуглицкого. Однако по истечении времени, когда уже окончательно и самым приятным образом я сошелся с ним, подружившись и с милой женой его Адочкой, и с их замечательным одиннадцатилетним сыном-подростком Николашей, с пожилым, но вполне бодрым еще зверем шумерских кровей по кличке Череп, с хитромудрой, местами облупленной, неопределимого возраста птицей-тройкой Гоголем, то, преодолев последние сомнения, Лёвушка поведал мне, и на этот раз уже от самого начала и до конца, обо всех без исключения невероятных вещах, имевших место в его зубовской квартире накануне нового тысячелетия.

* * *

Аделина Юрьевна, урожденная княгиня Урусова, блестящий преподаватель, кандидат педагогических наук, по-прежнему работает в той же гимназии, правда, уже в должности завуча. Там же учится и Николаша Гуглицкий, сын. Он трепетно любит русскую литературу и в будущем собирается поступать на филологический.

Сам же Лёвушка, как и прежде, увлечен собирательством. Коллекция его постоянно обновляется, однако неизменным в ней остается одно — единственный рыцарь, оставшийся с давних пор, стоя в углу гостиной все той же зубовской жилплощади, молчаливо напоминает всем им о дорогих сердцу временах, когда дверная ручка спальни, дернувшись троекратно, впустила в их размеренную жизнь душу величайшего творца и художника слова.

Также не жалуется на жизнь, сохранив вполне приличную физическую форму, и добрейшая Прасковья, помощница Ады и Лёвы по семейному хозяйству. Она по-прежнему живет в маленькой комнатке, что расположена сразу при входе в квартиру, с тем же Лёвкиным Булем и все той же святой картонкой. Она усердно заботится обо всех без исключения Гуглицких, однако все же, не скрывая этого факта, особо выделяет среди прочих любимца своего — Николашеньку. Синие туфельки, самые ею обожаемые, что когда-то достались по случайности, она бережет и по сей день, надевая лишь по праздникам да по событиям, главнейшим из которых находит для себя рожденье в семье наследника, Николая Львовича Гуглицкого.

Насколько я знаю от добрых друзей моих Аделины и Лёвы, все хорошо и в семье Михаила Залмановича Шварцмана и Леночки Суходрищевой. Несмотря на то, что ни на какие Карибы они так и не сплавали, тем не менее, живут они и по сегодня совместной жизнью, регулярно перебрехиваясь, но иногда и мирясь, если уж совсем прижмет. Мишаня продолжает заниматься иконами, поскольку времена меняются, однако святыни, которыми он успешно торгует тут и там, остаются в цене неизменными, а с учетом инфляции, с каждым годом еще и приносят пущий навар.

Андрей Владимирович Михайловский не дожил самую малость до окончания мною работы над романом, о чем я искренне сожалею, учитывая, что, идя навстречу просьбе княгини Аделины Юрьевны Урусовой, он предоставил мне в пользование те самые дневники своего отца. Записи эти в немалой степени помогли мне в работе над книгой, за что я чрезвычайно благодарен этому удивительному и благородному человеку.

Что касается самой идеи создания книги, основанной на услышанном от Гуглицких, то мысль эта пришла мне в голову сразу же, как только Лёвка открыл рот после первого тоста. Там же, в Аланье, еще сидя над прошлым романом, я уже начал обдумывать этот. Каюсь, грешен — тогда же, не дожидаясь разрешения участников событий, я приказал себе, отбросив приличия, книгу эту издать в любом случае, пускай даже потеряв Лёву и Аду, новое в жизни моей, удивительное и исключительно ценное обретение.

Однако к великой радости моей подобного не произошло. Лёвка просто отмахнулся и сказал, мол, делай, чего хочешь, старик, все равно никто не поверит: ну будет типа фэнтези что-нибудь и все дела. Ада отреагировала не сию же секунду — прежде чуть подумала. Но, поразмыслив, тоже согласилась. Более того — сказала, что, скорее всего, книга такая, кроме задачи развлечь читателя, станет еще и полезной в прямом смысле слова, поскольку с известной вероятностью может навести его на мысль о реальном существовании человеческой души, пускай даже и неприкаянной. И не стоит к тому же исключать, добавила она к сказанному, что лишнее напоминание о прекрасном, сделанное в такой причудливой форме, обратит его лицом к сочинениям бессмертного писателя.

И еще. Будучи человеком поистине высокой культуры, дополнительно просила посвятить по возможности больше страниц истории семейства Бахрушиных, благороднейших людей, русских меценатов, великих благодетелей. И этот Адочкин наказ, призна́юсь, я воплотил в жизнь с большим удовольствием, уделив Бахрушиным немало строк в этом романе.

* * *

Ну и напоследок. Хочу сказать, что читатель вправе не верить совершенно всему, о чем он прочтет в этой книге. Разумеется, тот неоспоримый факт, что некоторые диалоги, как и фрагменты событийного ряда, мне пришлось определенным образом додумывать из-за невозможности восстановить историю с ювелирной точностью, вплоть до мельчайших нюансов, предоставляет ему такое право. Однако — и в этом я прошу мне верить — отсутствие достоверности в деталях никоим образом не повлияло на самою суть приведенных в романе поразительных и абсолютно правдивых фактов.

Впрочем, недоверчивого и сомневающегося читателя с легким сердцем отсылаю к первоисточнику.

Вы можете лично обратиться ко Льву и Аделине Юрьевне Гуглицким, написав им на адрес электронной почты: adalev@mail.ru и получить подтверждение как моих слов, так и описанных мною событий. В случае, если по какой-либо причине вам не удастся добиться у них взаимности, могу адресовать вас еще сюда: dusha@gogol.net — с той же самой благой целью.

Ну, а уж если и там не отзовутся на ваш призыв, то в этом случае для вас остается самый последний шанс испытать свое неверие в чудеса, отослав ваше персональное прошение туда, где не откажут никому и никогда. Для этого нужно всего лишь зайти на сайт www.чертовщина. net и, зарегистрировавшись, изложить суть вашей последней просьбы.

Остаюсь с надеждой на общность в понимании целей,

преданный вам, автор.

Примечания

1

Буль (фр. Boulle) — мебельный декоративный стиль, названный по имени французского мастера Андре-Шарля Буля.

Content

Григорий Ряжский
Муж, жена и сатана

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Послесловие

Примечания