Сергей Зверев

Потерянный взвод

Пролог

Черданский пехотный полк по традиции был построен буквой «П». Подобное построение происходило много раз, начиная с августа 1820 года, с того самого дня, когда Отдельный Грузинский корпус был переименован в Кавказский. Полк выстраивался, а полковник Лекунов, его командир, а то и сам генерал-лейтенант Ермолов вручали офицерам и солдатам награды за храбрость. Но сегодня не по причине праздника был построен полк. И не для ежедневной проверки личного состава. Беспокойство и тревога царили в полку. Два прапорщика второй и третьей роты первого батальона отправились ночью в аул Кайзехи и были там убиты. А подпоручик второй роты Курилов, что был с ними, сумел бежать из аула, оставив в доме щедрого на выпивку горца саблю. Не по приказу командира отправились эти трое в аул, а из желания раздобыть вина и провести время в веселых воспоминаниях о Петербурге. Может, и не о Петербурге, кто теперь правду узнает, ибо по всему видно было, что не в себе подпоручик. Но как бы то ни было, головы прапорщиков были брошены с коня под ноги часовому, который успел только один раз выстрелить, чем и поднял полк в ружье.

И сейчас головы прапорщиков лежали посреди плаца на накидке одного из них, и не видел полк картины печальнее за последние полгода. Что касается подпоручика, то находился он в палатке, приспособленной под гауптвахту, и дожидался своего часа, как дожидается человек, на прощение не рассчитывающий.

— Видите эти головы? — поднял голос Лекунов, нервно сыграв щекою. — То-то радость отцу и матери. Смотрите, долго и внимательно смотрите на головы эти, — вскричал полковник, — чтобы в ваших головах, от тела еще не отрубленных, мысль светилась ясная и прочная — смерть каждому, кто выйдет из крепости по своему усмотрению!..

Были бы последствия у этого события менее трагичные, и обошлось бы на том, но его превосходительство генерал-лейтенант Ермолов был уже на подъезде. И стоял полк еще два часа, ожидая и не ропща, ибо дешевле выходило страдать на солнцепеке, чем оказаться в немилости генерала.

— Полк, смирно! — вскричал Лекунов, вытягиваясь и становясь выше. — Для встречи справа, на-кра-ул!..

И окаменел Черданский полк, видя, как спешивается у самого плаца и сбрасывает запыленную накидку Ермолов.

Генерал молча принял приветствие, прошел мимо Лекунова и приблизился к месту, где лежали головы. Штабные у периметра плаца присмирели, за Ермоловым идти не решились. И только Лекунов прошел за командующим, остановился за его спиной и стал меньше, что ли. Так и замер, памятником.

Ермолов обвел полк взглядом, потер кулаком подбородок, завел руки за спину, качнулся.

— Половину каждого года я в лагерях и горах, — произнес наконец генерал. — Сплю по четыре часа, ем что придется. Славы никакой. Да и разве добудешь славу с такими воинами? Чьи это головы, полковник?

Признался Лекунов.

— Командиры второй и третьей роты, ко мне! — приказал Ермолов и снял с головы кивер, что носил вместо генеральской шляпы. — И кто тот герой, что в живых после схватки в корчме остался?

Лекунов велел привести подпоручика.

— Где же сабля твоя, русский офицер? — дрогнув лицом, чтобы скрыть оскал презрения, обратился Ермолов к подпоручику.

— Виновен, ваше превосходительство… Казните.

Шагнул Ермолов вперед и выдернул из ножен командира второй роты саблю. На плацу установилась гнетущая тишина.

— Казнить вы сами себя будете.

Ни слова не говоря более, просунул он клинок под левый эполет штабс-капитана Васильева и срезал его, как бритвой. Вставил под правый — и второй эполет упал к ногам офицера. Когда покончено было с подпоручиком Борисовым, Ермолов шагнул к поручику Туше.

— Ваше превосходительство… господин генерал… Алексей Петрович… Я с вами верой и правдой… три года…

— Не в том позор ваш, барон, что эполеты я вам срезаю при солдатах, а в том позор, что голова прапорщика вашего под вашими ногами лежит. — Генерал протянул саблю Лекунову и выдохнул: — В тыл всех троих! А ко мне — старейшин Кайзехи!

Смутное, трудное для Ермолова время было. Не хватало генерал-лейтенанту сил для гарнизонов крепостей, чтобы препятствовать горцам совершать набеги. Большой некомплект в полках был. Войск едва хватало для экспедиций против горцев. Тогда Ермолов стал просить императора усилить Грузинский корпус тремя пехотными полками и двумя артиллерийскими ротами и присоединить к корпусу 8-й егерский полк, временно находившийся в Грузии.

— А также для крепостей учредить особые гарнизонные батальоны, — просил Ермолов, перед императором стоя.

— И какова же численность их быть должна? — поинтересовался государь Александр.

— Четырнадцать тысяч человек.

Император прошел мимо Ермолова, подумал. Остановился и резко повернулся на каблуках.

— Переменить состав корпуса я не могу, ибо, прибавя к оному число полков, расстрою я устройство прочих армий, коих число и состав определены по зрелым размышлениям… Но.

Ермолов поднял голову и спокойно посмотрел на императора.

— Но усилить же Грузинский корпус предлагаю людьми из десяти полков, присланных вам отсюда, из России. Теперь по поводу прибавки в полки офицеров. Если по сему числу людей вы найдете нужным прибавить и число офицеров, то дозволяется вам на каждую роту прибавить по одному, что составит на полк прибавки двенадцати офицеров. Более дать вам я не могу. Не обессудьте, Алексей Петрович. Как там барон Туше?

— Служит, государь.

Разговор этот состоялся три года назад, за одиннадцать месяцев до переименования Грузинского корпуса в Кавказский. Все три года государь неизменно интересовался положением дел у барона, сына брата князя Трубецкого, что, бесспорно, должно было расположить Ермолова очевидными симпатиями к барону. К сожалению для князя Трубецкого, у генерал-лейтенанта Ермолова была плохая память на просьбы, если эти просьбы не были просьбами послать протеже в атаку.

Вернувшись из столицы, Ермолов на совещании говорил командирам полков:

— Для укомплектования по-новому корпуса вместо рекрутов, в которых всегда происходит чувствительная от климата потеря, назначены полки, и им дано повеление расположиться в ближайших губерниях, откуда я мог бы взять их, когда надобно. Моя просьба удовлетворена, но эта чехарда с перестановками сил и средств меня прикончит.

На усиление прибыли следующие полки: Апшеронский, Тенгинский и Навагинский пехотные, 41-й и 42-й егерские и Ширванский, Куринский и Мингрельский пехотные. 43-й и 45-й егерские из Крыма, а также легкие артиллерийские. Чтобы «избегнуть второй путь тем же войскам», Ермолову предписывалось отправить назад кадры полков, находившихся на Кавказе: Севастопольского, Троицкого, Суздальского, Вологодского, Казанского, Белёвского пехотных, 8-го, 9-го, 15-го, 16-го и 17-го егерских.

Кавказ кишел передвигающимися в различные стороны частями в тот момент, когда чеченцы усиливали набеги на крепости.

Усиленные полки Кабардинский, Тенгинский, Навагинский и Мингрельский пехотные, 43-й и 45-й егерские должны были составить 19-ю пехотную дивизию, а полки Апшеронский, Ширванский, Куринский и Тифлисский пехотные, 41-й и 42-й егерские — 20-ю пехотную дивизию. Кавказская гренадерская бригада оставалась без изменений и лишь усиливалась людьми из гренадерских и карабинерных рот прибывших полков.

Эти события совпали с общей реорганизацией армии, связанной с созданием корпусов на постоянной основе.

Алексей Петрович не желал расставаться со старыми офицерами-кавказцами, отправляя их с кадрами в Россию. Император требовал обратного. Ермолов хитрил.

Ермолов зашагал с плаца — строй шевельнулся.

— Ну-ка, балуй!.. — глухо прохрипел войсковой старшина, и солдаты снова вытянулись в струнку.

— Как он с имя, с их благородиями-то… — шепнул стоявший рядом старый солдат, служивший при Ермолове уж пятый год. — На нашего-то брата руку Лексей Петрович не подымет…

— Как же, не подымет, — пробормотал старшина и вытер усы. — Третьего дня является и спрашивает: «А что у тебя с постами, Якунов, где расположены?» А я возьми да соври. Бо не сам ставил, кухней занят был. Так он ночью пошел и проверил самолично. Да о том я потом узнал, когда он ночью в мою палатку зашел. Слышу — свистнуло… Всыпал мне тридцать горячих нагайкой и ушел молча.

— Да врешь!..

— Истинный крест! Сам считал… Лежу — пикнуть боюсь!.. Хоть через портки, а у Ермолова рука сам знаешь, камень перешибает… И ведь утром хожу я, зад поротый рукой держу… Горит синим пламенем зад-то!.. — простонал старшина. — А он подходит и молвит как невзначай: «А денщик-то у тебя, братец, ужасная свинья. Захожу ночью в твою палатку, а он в твою постель забрался и храпит. Пришлось выпороть скотину». Подбородок кулаком потер, крякнул и ушел.

— Да ты ж не солдат, а старшина, чай, — подумав, возразил ветеран.

— За дело… Нет у меня обиды на генерала Ермолова.

Через два часа в палатку генерал-лейтенанта Ермолова Алексея Петровича ввели шестерых стариков. В ветхих, свалявшихся веритах, в застиранных, потерявших всякий цвет, с лицами, отвердевшими от ветров и дождей, они представляли бы убогое зрелище, если бы не их взгляды. Злые, упрямые, они прятали их. Одного из старейшин ввели за руки, поскольку он был от старости слеп, и его глаза ничего не выражали.

— Вы знаете, кто я? — спросил, положив руку на эфес сабли, Ермолов. Богатырского роста, с загорелым лицом, явно уступающим в уходе штабным офицерам и придворным статским советникам, Алексей Петрович сидел за столом и смотрел ясным взором.

Казачий сотник, чеченец, перевел.

Подумав для приличия, старейшины вразнобой и нехотя закивали.

— Вы хорошо меня знаете? — повторил Ермолов, и сотник перевел.

Головы старейшин вновь пришли в движение. Генерала Ермолова они хорошо знали.

— А теперь, чтобы не было недоразумений и обид, переведи им в третий раз — они очень хорошо меня знают?

Старейшины подтвердили, что знают Ермолова очень хорошо.

— Так вот, слушайте меня и не говорите потом, что не слышали. Сегодня ночью в вашем селении Кайзехи были обезглавлены двое русских прапорщиков. Их головы ваши абреки бросили к воротам крепости. Только головы. Но мне нужны и их тела. Ваши люди принесут их мне к трем часам пополудни. — Ермолов убрал руку с эфеса и положил ее на стол, задев бокал. Бордо вылилось на карту и мгновенно превратило окрестности в красное пятно. — Если это не случится, в четверть четвертого рота Черданского полка выйдет из крепости и двинется через Кайзехи до Ведено. По дороге я сожгу все, что горит, а что не горит, то разрушу. Вы поняли меня, нохчи?

Старейшины кивнули. Их вывели за пределы крепости и отпустили.

В четверть четвертого первая рота первого батальона Черданского пехотного полка под командованием штабс-капитана Недоспасова в боевом порядке покинула крепость Грозную и направилась на юго-восток по направлению к Ведено.

— Не проще ли было отправить туда роту Белевского полка, Алексей Петрович? — осмелился спросить командир Черданского полка Лекунов.

Ермолов повел взглядом на полковника.

— Ты радуйся, что не тебе эполеты срезал. Ты нагадил, тебе и подчищать!.. Коня мне. Доложишь о возвращении роты лично!

Пыль клубилась в две стороны от Грозной. На юго-восток уходила рота Недоспасова, на север, к Червлённой, уходил Ермолов со штабом и двумя сотнями казаков.

По дороге в Кайзехи рота вошла в три аула и сожгла их, вырезав по тридцати мужчин от пятнадцати до шестидесяти лет, не тронув женщин, детей и старейшин. К семи часам вечера девятнадцатого мая 1823 года рота Недоспасова приблизилась к Ведено…

Рядовой Сажин, человек к войне не приспособленный, субтильный и неуверенный, шел в строю последним, не подпевал и к ротному барабану не прислушивался. Все это угнетало его существо и приводило в трепет. Полгода назад рекрутированный для службы на Кавказе и переведенный из тылового обеспечения в боевой полк из-за безумных перестановок, он так и не привык к выстрелам и крови. Увлекали его больше не строевой шаг и не стрельба по неприятелю в каре, а чтение стихов молодого поэта Пушкина из Петербурга.

Вот и сейчас, попросив у унтер-офицера Водопьянова разрешения отлучиться по нужде, он отстал от роты, спускающейся в поросшее яблоневыми деревьями неглубокое ущелье, и остановился у ближайшего дерева, расстегивая гульфик. Оправившись, он схватил ружье под мышку да, застегиваясь и путаясь в ножнах штыка, суетливо сбежал вниз.

Каково же было его удивление, когда он обнаружил, что остался один. Роты не было.

Похолодев, Сажин бросился вниз, отмахиваясь от хлещущих в лицо веток. Ущелье неглубокое, но оно расходилось, как пятерня, и как угадать, куда именно двинулась рота!

Врага не было, и Недоспасов решил срезать путь и, вместо того чтобы обойти ущелье, спустился в него с ротой.

— Ах, какая беспечность! — восклицал Сажин, торопясь. — Его высокоблагородие полковник Лекунов запретил ведь водить солдат по ущельям!

Сажин знал, что в роте было много желающих пошутить над ним. И нередко случалось, что шутки эти казались ему дикими и неуклюжими. Но Сажин никак не осмеливался предположить, что вся первая рота по приказу штабс-капитана Недоспасова — а как же иначе? — все унтеры, солдаты и офицеры, а также прапорщик Кудасов и барабанщик Волин спрятались и теперь пребывают в томительном ожидании развязки.

— Эй?.. — тихо позвал Сажин, хотя прекрасно понимал, что звать некого.

Он ускорил шаг и побежал, уже не обращая внимания на ветви.

Рота не могла пробежать две версты и войти в развалившийся в долине Ведено за то время, пока он приводил в порядок брюки. И рота не могла подняться из ущелья, поскольку Сажин, находясь наверное выше местонахождения роты, видел бы этот маневр.

Солдат сделал несколько неуверенных шагов и затравленно оглянулся. Первой роты первого батальона Черданского полка не было. Она исчезла. Словно поднялась на небо. Туда Сажин и посмотрел. Но там, между будто взбитой со сливками облаков синькой, не было никого, кроме трех парящих коршунов. Первая рота первого батальона Черданского полка исчезла.

На рассвете двадцатого мая пред часовым крепости Грозной предстал странный человек. Без ружья, с зажатым в руке обнаженным кинжалом, без ранца и в одном сапоге, в пыли и кителе, на котором не хватало половины пуговиц, Сажин раз за разом называл свое имя, клялся, что служит царю, и умолял впустить. А через десять минут, стоя перед нависшим над ним Лекуновым, говорил неразборчиво и бессознательно:

— Спустился в ущелье — нету роты. Ваше высокоблагородие, как перед богом говорю — спустился, а роты нету.

Полковой врач предположение о сумасшествии Сажина не подтвердил.

— Где рота, солдат?! — тряся не склонного к диалогу рядового, кричал Лекунов. — Где рота? Был бой?

— Не было боя, — спокойно отвечал солдат. — Не было. Я по саду спустился — а роты нету.

— По какому саду?!

Ермолов вернулся в Грозную к полудню. И спустя два часа после возвращения рядового Сажина в крепость Грозная он поднимает первый батальон полка. С ним и повторит путь первой роты. По дороге два аула, разгромленные штабс-капитаном Недоспасовым, будут вырезаны полностью и сожжены дотла. По Ведено, еще не ставшему цитаделью имамата, батальон прошел как смерч и достиг селения Кайзехи. Через два часа этот населенный пункт был стерт с лица земли и никогда уже более на нем не возрождался. Последние из жителей аула — шесть старейшин — были поставлены на колени и казнены. Но перед смертью старики поклялись, что ни одно воинское подразделение русских до Ермолова в поселок не входило. Их установленные на кольях головы еще некоторое время стояли посреди пепелища, и стаи ворон от них и кучи трупов отпугивал только густой дым…

Первая рота не была обнаружена. Она словно поднялась на небо в полном составе. Или сошла в преисподнюю. При возвращении, у Ведено, Ермолова догнал казачий сотник и протянул генералу эполет.

— Ваше превосходительство, я знаю, чей это эполет.

— Где вы его нашли?

— На дне южной части ущелья. С позволения сказать, это и не ущелье, вы сами видели, так, овраг… Осмелюсь доложить, я узнал этот эполет по царапине на нем.

— Говорите.

— Мы были близки со штабс-капитаном Недоспасовым, он брат моей жены, ваше превосходительство…

— Эполет Недоспасова?

— Так точно. Эта царапина… Это след от пули на дуэли, после которой Александр Львович оказался на Кавказе.

До темноты личный состав батальона, рискуя нарваться на налет чеченцев, с пристрастием обыскивал ущелье и подступы нему. Но более ничего не было найдено.

Ничего, кроме странной, побуревшей от времени и покрытой рыжим мохом пещеры. Ермолов велел нескольким солдатам войти в нее, поскольку у входа в пещеру виднелись следы сапог. Впрочем, следы сапог тянулись на протяжении всего ущелья.

Трое солдат вернулись ни с чем.

— Ваше превосходительство, мы насилу выбрались обратно. На входе показался свет, и мы решили, что это тоннель, но через сто шагов тоннель раздвоился. Наудачу мы двинулись вправо. Но вскоре тоннель снова раздвоился. Вернулись и последовали влево, однако через сотню шагов произошло то же самое…

В Грозной Ермолов думал долго и мучительно. О странных свойствах местных пещер, уводящих людей навсегда, ему было известно.

— Нужно сообщить о странном происшествии в столицу, Алексей Петрович, — неуверенно предложил полковник Лекунов.

— Вы хотите, чтобы надо мной весь Петербург смеялся?

— Но это все равно придется как-то объяснять!

Объяснять не пришлось. За неразберихой и до сих пор не прекращающейся перестановкой войск рота была признана погибшей в бою при обороне крепости Внезапная и вскоре пополнилась новобранцами.

Рядовой Сажин был отправлен в тыл на лечение, по излечении признан негодным к строевой службе и отправлен в свою губернию, где еще долгие годы рассказывал о таинственном исчезновении первой роты первого батальона Черданского пехотного полка.

1

Стольников решил не вести в поиск весь взвод. Слишком много людей на довольно открытом участке местности для проверки сомнительной информации. В полночь с одним из офицеров бригады встретился житель Ведено и сообщил о странном движении близ Сунжи. Он пас скот и заметил, как в прибрежной «зеленке» передвигались гуськом пять или шесть человек. Может, «федералы», может, боевики. Пастух плохо понимает разницу между этими людьми. Оружие при путешественниках, да, было. Только пастух не помнит какое. Может, автоматы, может, ружья. Но совершенно точно, что путники были одеты в камуфлированную одежду.

Пастуха поблагодарили, и он отправился восвояси.

— М-да, — выдавил, растирая лицо руками, начальник разведки бригады. — Если это чехи, то только из отряда Магомеда Алхоева. Хотя непонятно, что им там делать. Опорный пункт там не закрепишь, да и зачем это делать под носом у бригады?

Подполковник Пушков, начальник разведки, любил разгадывать шарады, лично ходить в разведку и доверять одному только командиру взвода Стольникову. Ни одно из этих увлечений его продвижению по службе не мешало, и он давно бы уже служил при штабе внутренних войск в Москве, подметал бы выходными брюками Арбат. Но он нужен был бригаде, и генерал Зубов объяснял застой в карьере Пушкова следующим образом:

— Уйдешь, и что? Превратишься в тыловую крысу. Где ты будешь в Москве в засаде сидеть? В Марьиной Роще алкашей вырубать?

Доводы действовали безотказно. Пушков готов был служить в бригаде еще десять лет, лишь бы ему не мешали накрывать группы Алхоева и ему подобных.

Стольников рассмеялся.

— Владимир Петрович, ждешь контратаки?

Между командиром разведвзвода и начальником разведки бригады по давно установившейся традиции шли разговоры, со стороны кажущиеся спорами и даже стычками. Изредка присутствующие на таких встречах офицеры тревожно водили взглядами и произносили что-то вроде: «Да ладно, мужики, что вскипятились? Одно же дело делаем, чего ругаться?..» И тогда Пушков и Стольников хохотали.

Смысл всех споров заключался лишь в том, чтобы выдавить из них истину. Один предлагал версию и давил до последнего, роль второго заключалась в изобретении действенных способов эту версию превратить в ошибочную. Но только — действенных, логичных, чтобы окончательно отречься от одной версии и перейти к другой.

— Жду, Саша.

— А тут все просто. Там схрон, я считаю. Лежку хотят организовывать близ Сунжи, вдали от Ведено…

— Вдали ли?

— А два с половиной километра — разве не «вдали»? Из чего палить? Из зенитной установки? И по какой цели? По райотделу милиции? Цель средства не оправдает.

— А диверсия?

— Какая? Воду в Сунже отравить?

— Логично. Нет причин для беспокойства.

— На этот счет — нет. На другой — есть. Схрон там, — настоял Стольников. — Почистить не мешало бы, Владимир Петрович.

Пушков выбрался из-за стола и прошелся по кабинету. С тех пор как оперативная бригада МВД особого назначения перебралась из палаток в благоустроенные модули, он чувствовал себя неуютно. Как хорошо было в самом начале 2000-го! Лежишь в холодной палатке в районе аэропорта Северный, стучишь зубами, дров нет, электричества нет, вода херовая — красота! А что теперь? Обогреваемые, светлые модули, совещания проводишь не при самодельном «светлячке» из консервной банки с подсолнечным маслом, а при люстре. При — люстре!.. А вот раньше зайдешь с улицы, где дождь хлещет, в темную палатку и — на влажный матрас под три одеяла. На мертвой «буржуйке» на двух таблетках сухого горючего котелок для чая полчаса уже греется для четверых. А ты лежишь, греешь понемногу мокрую одежду, и скоро одежда начинает греть тебя за твой же счет. А над головой — «шшшу!.. шшшу!..». Артиллерия с высоты «зеленку» вокруг Грозного обрабатывает. Как в сказке. Это шипение летящих над койкой снарядов убаюкивает и умиротворяет. Как-то раз артиллеристы на неделю взяли выходной, так Пушков уснуть не мог. Тишина отвратительная, от бессонницы едва серым не стал.

И вот лежишь, греешься, и это удовольствие — ожидание, когда вода закипит, чтобы в нее можно было заварку всыпать, — ни с чем не сравнится. В такие минуты начинаешь понимать, что есть счастье. И что пол с обогревом, ванна из оникса и бутылка коньяка перед телевизором никогда не сделают мужчину счастливым.

Стольников прибыл в бригаду три года назад, уже после благоустройства бригады под Грозным. И упрекнуть капитана в непонимании разницы между просто счастьем и мужским счастьем тоже нельзя. Три месяца отлежал с ранением во Владикавказе, а до этого служил в Софринской бригаде особого назначения, тоже командиром разведвзвода. Но встретились вот они однажды в Грозном, сошлись, и попросил Стольников перевода. Было между этими двумя понимание более тонкое, чем может быть между братьями-близнецами, и такое же крепкое, как между друзьями. Хоть и разница в возрасте в десять лет.

Стольников еще пару лет назад мог перебраться начальником разведки в похожую бригаду. Опыта боевого хватало с избытком, орден Мужества, ранение — все было при нем, и это открывало простор для размышлений о карьере. Но его умение по два раза получать старшего лейтенанта и столько же раз капитана сводило на нет все усилия кадровой службы подумать о его новом назначении.

Пять лет назад приехал в расположение Софринской бригады в Грозном штабист. Ну, приехал и приехал. Пожил бы пару недель в расположении, получил бы приказ об участии в боевых действиях и отвалил бы обратно. Получил в Москве «боевые» и успокоился. Но нет. Его же не за этим послали, а чтобы он, значит, погонял зажравшихся в отрыве от части лентяев. И вот сидит у палатки Стольников с командиром саперного взвода Гришей Лукьяновым — они только что из Ханкалы колонну с боеприпасами привели. Солдат уложили, а самим не спится, руки ходуном ходят после обстрела колонны. Беседуют о херне о всяческой — о Боге, женщинах и тушенке. А подполковник мимо шел и усмотрел в их действиях беспечность, грозящую безопасности внутренних войск. А поскольку подполковник не искушен был в вопросах, которые на войне поднимать нужно, чтобы отчитать, то не понравился ему нечесаный вид собаки под ногами старшего лейтенанта Гриши. Виданное ли дело — собака на войне грязная: рычит, место дислокации выдавая, да еще и без намордника. Слышал в Москве подполковник, что нет более отвратительного нарушения, чем собака без намордника. А тут еще и немытая.

Мишка, кобель саперного взвода, даже он удивился таким словам. Башку наклонил, слушает и ушам не верит. Чего, спрашивается, его мыть и чесать должны, если самим хозяевам помыться негде? Посмотрел на Гришу — что ответит? А Гриша, он старший лейтенант смирный, отвечает подполковнику: «Так точно, товарищ подполковник, непорядок. Виноват. Помою собаку. Вода-то, собственно, уже кипятится. Мы вот и ждем сидим — пока согреется. Мыло, мочалка, все готово». Удовлетворенный подполковник напоследок заметил, что о нарушении будет вынужден сообщить в Москву, и там личное дело старшего лейтенанта Гриши благодарностью украшено не будет, это ясно. Так как о собаках заботиться нужно, а то еще блох не хватало. Животное на войне нужно содержать в порядке. И вот тут-то бы разойтись им в разные стороны, но Стольников не выдержал.

— Да, жаль все-таки, — выдавил он, — что состояние личных дел офицеров зависит от животного.

Подполковник подумал и уже почти согласился с этим выводом, ибо ничего нового капитан не сообщил, но вдруг пересмотрел им же рожденную истину и сорвался на крик. Ему это было позволено, отец все-таки не где-то, а в Генштабе служил. Так через месяц после возвращения подполковника в Москву капитан Стольников получил следующее внеочередное воинское звание «старший лейтенант». А через три месяца комбриг послал документы на присвоение ему снова капитана за вывод из окружения Тувинского ОМОНа.

Но ходить капитаном Стольникову долго не пришлось, так как через три месяца после присвоения отправили его проверить, как там живет-здравствует блокпост между Толстой-Юртом и Грозным. Блок-пост тот носил название «Карьер», поскольку неподалеку добывали для строительства бригады глину. Приехал Стольников с пятком своих ребят на БТРе, посмотрел и онемел от изумления.

— Привези, братишка, пожрать чего-нибудь, — вместо «привета» попросил его командир взвода. — Второй день бойцов кормить нечем. И главное — воды. У меня есть во что набрать, а в Толстом-Юрте колонка есть, скажу где.

— В смысле — пожрать? — спросил Стольников. — Вам что, не возят?..

— Так старшину нашего во Владик с чирием увезли, а о нас что-то подзабыли маленько… — Взводный улыбнулся и закурил. — Нет, так-то ничего. По утрам двоих отправлю, пару зайцев подстрелят. Когда фазана. Но без воды хреново, честно скажу.

— У тебя связи нет? — предположил Стольников.

— Есть связь. Три раза просил. Но все некогда, обещают завезти, как по пути получится. Но не могу же я постоянно просить.

— Вы одурели, лейтенант? — рассвирепел Стольников. — Ты не можешь просить, а бойцам что жрать от такой твоей стеснительности? Ты о ком думаешь — о себе или о бойцах? Деньги давай! Свои! Из кармана!

Он повернулся к бойцам.

— На броню! — Потом подумал и добавил: — Номер грязью замажьте. И — в Толстой-Юрт.

И надо же было такому случиться, что именно в этот день и час, а не позавчера и не двумя часами позже, шла мимо Толстой-Юрта колонна «коробочек». Требования устава соблюдались безукоризненно — между машинами около ста метров, скорость сорок. На войне по открытой местности так водить колонну могут только мужественные военачальники. Или кто на войне первый день. А Стольникову некогда было, потому как времени в обрез, — нужно еды купить, воды набрать, на блокпост завезти, да еще и вернуться вовремя, чтобы в бригаде вопросов не задавали. В населенные пункты ездить нельзя ни при каких обстоятельствах. Строжайше запрещено. Лучше колонны со скоростью сорок километров в час водить, чехов искушать.

Сидя за рулем БТРа, Стольников обогнал колонну и пошел дальше. А головной «уазик» чего-то взволновался и — за ним.

— Командир! — орет сержант Баскаков, заглядывая в люк. — Там в кабине «генс» какой-то!

«Не хватало, чтобы меня здесь свои накрыли», — подумал Стольников и поддал. И «уазик» поддал. Так и влетели в Толстой-Юрт, как на Гран-при в Монако.

Такого местные не видели со времен первой чеченской кампании. По улицам, как собака, мечется бронетранспортер, а за ним «уазик» летает, будто на тросе привязанный.

— Командир, уходить надо, а то огребем! — кричит прапорщик Жулин, подняв ухо шлемофона Стольникова.

— Что за генерал, Олег?

— Не знаю, это армейцы, не «вэвэ»!..

Коров и овец Толстой-Юрт лишился еще в первую кампанию. На том месте, где блокпост «Карьер» стоял, была раскинута база Басаева. Басаева выбили, пришли «федералы». Скотинку масштабно не забивали, так, если только какая на минном поле подорвется. Блокпосту без минного поля нельзя. А чтобы мясо все-таки было, то табличку «Мины» ставили на сто метров ближе к блокпосту и на столько же дальше от переднего края. Свои знают, а скотина читать не умеет. Читать умеет пастух, на то и надежда. Гонит скотину по краю, а край чуть дальше. И вот заводит он говядину на поле, видя, что до минного поля еще метров сто, а говядина уже на минном поле. Бах! — и улетела коровья душа к своему рогатому богу. И чтобы потом вопросов по поводу странной смерти крупного рогатого скота не было, старейшинам делается предупреждение, что если их продавшийся боевикам пастух еще раз своими коровами минные поля щупать решится, то огонь будет открыт вообще без предупреждения. Как-то так. В общем, мясо свежее всегда было. Но потом скотину местные все равно извели.

Так что сбить барана или быка, по улицам села пыля, риска не было. Зато куры бегали и летали стаями, придавая погоне вид провинциального экшна.

Генерал сдаваться не хотел, а Стольникову терять было нечего. На противостоянии этих ощущений гонка держалась еще около пяти минут. Около десятка сломанных плетней. Разваленный сарай и срезанный броней десяток акаций — это можно было занести в пассив Стольникову, окажись он пленен армейским генералом.

Сделав очередной виток вокруг села, капитан резко остановился и задом заехал во двор какого-то дома. Стояки огромного загона хрястнули, ветхая крыша легла на БТР. Успевшие соскочить с брони бойцы спрятались за обломками, сам же Стольников, выскочив из люка, перебил ногой опоры курятника, и его стена, покосившись и рухнув, закрыла переднюю часть БТРа.

Около трех десятков лишенных жилья разномастных обезумевших кур метались по двору, теряя перья и кудахча. Из дома выскочил хозяин, встал посреди двора и стал водить вокруг себя налитыми кровью глазами. И в эту минуту на улице показался «уазик». Стольников выглянул из-за укрытия, став видимым для чеха, приложил к губам палец и тут же спрятался обратно.

Из «уазика» выскочил паренек в отутюженном камуфляже и только-только прорезавшимся баском прокричал хозяину:

— БТР внутренних войск видел?

— Откуда они знают, что внутренних войск, мы же все замазали? — удивился Стольников.

— Может, грязь отвалилась? — предположил Баскаков.

— Ох, сдаст он нас, ох, сдаст… — в отчаянии похохатывая, прошептал Жулин.

Чеченец, словно в обе ноги раненный, неловко повернулся и показал солдату вдоль улицы.

— Туда поехала!

Дверца хлопнула, «уазик» исчез. Еще около четверти часа Стольников со своими людьми сидел в укрытии. Выехали из загона они только тогда, когда отправленный в разведку Баскаков вернулся с информацией, что колонна миновала Толстой-Юрт и проследовала в сторону Червлённой.

Наступил женский час. Из дома, расхристанная, словно встречая подводу с убитыми родственниками, вылетела чеченка и подняла такой вой, что у Стольникова заложило уши. Хозяин стоял посреди двора молча, нервно почесывая руки.

— Баскаков, — прикрикнул Стольников. — Посмотри, что там в загоне?

Вместе с мечущейся чеченкой, вскидывающей руки к небу, он вынес из загона восемь покойных кур. На крыльцо вывалились ребятишки — человек пять от трех лет до двенадцати. Перекрыв вход в дом, они стояли и равнодушно наблюдали за происходящим. Война быстро приучает к спокойствию.

— Хозяин, что куры нынче стоят? — миролюбиво поинтересовался Стольников. — На базаре сколько за одну просят?

— Какие куры, — ожил чеченец. — Какие за копейка не нужен. Худой. А эти — сам смотри, бараны.

— Короче.

— Сто рублей.

Сотников вынул из кармана пачку денег. При виде купюр чеченка подняла еще больший вой. То ли хотела добавить к цене, то ли скорбела о незапланированной сделке.

— Восемь кур. По двести за каждую. Итого тысяча шестьсот. Вот две, хозяин, — Стольников протянул чеченцу две тысячные купюры. — Как за индюков. И еще две на стройматериалы. Прости, погусарили мы тут у тебя немного… Хозяйка! — Сотников отщипнул от пачки еще одну тысячную и задумался. Спрашивать в Чечне о картошке — дурь немыслимая. — У тебя есть очень дорогая вермишель?

На блокпост он вернулся с водой, курами и вермишелью. Хлеба достать не удалось. А когда прибыл в расположение, был тут же вызван комбригом. Огромный, как медведь, плечистый, генерал Зубов с оскалом симпатичного людоеда протянул капитану пару погон.

— Поздравляю с присвоением очередного воинского звания «старший лейтенант», капитан Стольников!

— Служу России!

— Мать твою!.. Ты понимаешь, чего мне стоило уговорить замкомандующего оставить тебя на службе?!

— Виноват, товарищ генерал-майор.

Остывший Зубов покрутил бычьей шеей и отошел к столу, на котором была раскинута карта.

— Квадрат «Рысь», по улитке три. Оттуда сегодня ночью с нашим дежурным по части чехи связывались. Анекдоты рассказывали.

— Отвлекают. Мы туда приедем, там жахнет. А в это время они с севера проскочат.

— Так вот ты на север сразу и проскочи. Пушков в курсе.

Пушков всегда был в курсе.

Через два часа на северных подступах к расположению бригады завязался бой. О масштабах подобных столкновений хорошо помнили ветераны, те, кто штурмовал Грозный и входил в Бамут. И нервничали те, кто прибыл недавно и в мясорубке не побывал. Взвод Стольникова, ввязавшись, уже не имел возможности выйти. Оказавшись между горой Ястребинская и поселком Рассвет, капитан мог увести людей к северным подступам, к Толстой-Юрту. Но тогда поселок был бы открыт для входа банды Курсуева, которая и вела радиоигры. Три часа, кое-как закрепившись в «зеленке», Стольников удерживал поселок и не давал себя обойти с флангов. «Вертушки» авиаполка из Грозного появились только через час. Хотя лететь было три минуты…

Ранение, госпиталь во Владикавказе, и по выходе — звание «капитан».

Судьбы офицерские изломаны, как хворостины. Сломаешь, но не оторвешь одну часть от другой. Сломаешь дальше — но снова не пытайся отнять. Так и тянется та хворостина — ломаясь раз за разом; все ближе к концу, но оставаясь по-прежнему одним целым…

А сейчас капитану и его людям нужно было оказаться под Ведено. Сообщение стукача можно было проигнорировать, тем более сколько было их таких, заведомо ложных… А если — нет?

Если нет, то недалеко от Ведено затевается мероприятие. А начинаются эти мероприятия всегда с концентрации оружия и боеприпасов. Носят в схрон тротил, автоматы, патроны, гранатометы, а потом враз появляются, и человеку, далекому от военной разведки, непонятно и удивительно, откуда на ровном месте могли образоваться пятьдесят или сто вооруженных от пят до макушки живодеров. Это откуда они такие обвешанные оружием пришли?

Сказал капитан Пушкову, что принял решение взвод не вести. Возьмет первое отделение: он и еще девять человек — хватит. А если там чехов до полка будет, так и взвода все равно мало будет.

— Но, скорее всего, шняга очередная, Владимир Петрович, — сказал Сотников. — Просмотрю окрестности, отыщу ямку. Сапера одного возьму, с командиром роты согласовать нужно.

— Ямка, ямка… — пробормотал Пушков и поморщился, как от боли. — Смотри в оба, Саша, хорошо? Комбригу я докладывать не буду, начальнику штаба тоже. В последнее время как только вынесешь что из избы — чехи уходят из-под носа. В штабе кто-то есть у них, Саша.

— Потом вычислим, — находясь мысленно уже там, под Ведено, пообещал Стольников.

— Вычислим, вычислим… — задумчиво пробормотал начальник разведки. — Ну, трогай.

Стольников улыбнулся, поднялся и, не прощаясь, вышел. Кто же прощается перед выходом?..

Спал он в офицерской палатке на десять человек. Он, командиры отдельных рот, взводные. Солянка бригадная. Но перед выходом Стольникова, когда собираться нужно было, будь то хоть ночь, офицеры поднимались без претензий, уходили к солдатам и там ложились на свободные кровати и спали. Потому что знали — поговорить капитану с людьми нужно.

Вот и сейчас накрыли стол, вскрыли тушенку; сало, хлеб — разложили. Каждый подошел, вынул НРС, сала себе от куска общего отрезал, на кусок хлеба положил. Нож перед выходом всегда в сале должен быть. Тогда он из ножен выходит не шепча — мягко, бесшумно. Айдаров, снайпер, сало не отрезал, просто лезвие о кусок вытер. Для врага сало на лезвии — пожалуйста, для себя — лучше убейте. Вера не позволяет. Проверили патроны в рукоятках. Скольким этот стреляющий нож жизнь спас? — никто не считал. И в рукопашной хорош, и выстрелом можно чеха завалить с двадцати пяти метров. Разгрузочные жилеты вынули, ножи для метания проверили.

Антапки на автоматах давно замотаны, чтобы карабины при ходьбе не бренчали, но еще на раз бинтами прошлись. Рассовали магазины, гранаты.

— Вещмешки проверили?

Раньше одни разгрузочные жилеты таскали, но Стольников старшине велел обычные солдатские вещмешки раздобыть. В них на выходы засыпали по триста патронов к автомату. Разное случается. Бывает, так зажмут, что с места не сдвинешься, подмоги нет, а стрелять-то чем-то надо. С магазинами большой груз получается. Да и не обмотаешь их бинтами, чтобы не стучали в дороге. А так перетянул резинкой мешок у основания, и болтается у тебя за спиной не издающий звуков груз на десять магазинов. Неприкосновенный запас.

До «летунов» прошлись молча, у часового остановились.

— Пройти сможете?

Не самое лучшее место для проведения учебного занятия. Очумевший боец стоит на посту, в руках АКС, первого года службы, не иначе. Он и «Стой!» кричит голосом, каким маму зовут. С перепугу такую пальбу устроить может, что в Москве командующий ВВ проснется.

Стоит Стольников в пятидесяти метрах у него на виду, курит. На часы посмотрел — пять минут прошло. И двинулся к часовому.

— Стой! Восемь!

Пароль на эту ночь — «двенадцать». Это значит, что часовой называет число от одного до двенадцати, а тот, кто в теме, разницу прокричать должен.

— Четыре.

Расслабился мальчишка.

Стольников мимо тенью проследовал, щелчком отбросил окурок. Улетел чинарик трассером в кусты, рассыпался там искрами и исчез. Прошел капитан мимо домиков летунов, на площадку ступил. А там все девять его уже дожидаются.

— Ну что, все? — спросил пилот, тоже капитан.

Ми-8 стоял на разогреве, гудел. Стольников протянул руку, пожал. Знал он этого капитана не близко, но при встречах они всегда улыбались друг другу, как старые знакомые. Хотя разве можно не улыбаться и не жать руки друг другу, если один тебя несет по воздуху туда, куда простые смертные даже заглядывать боятся, а другой знает, что в любой момент сбить могут. Ми-8 не «крокодил», резко не развернется и не уйдет. Хотя на борту тоже есть чем напугать боевиков.

Неделю летун на «губе» сидел, и кто бы мог подумать — за мастерство. Поспорил с комбатом второго оперативного батальона на три бутылки коньяку, не дагестанского, привозного из Моздока, паленого, а армянского, из Москвы, лежащего в сумке комбата в качестве подарка. Зависла «вертушка» над землей на полметра, а капитан и штурман-старлей соскочили с нее и лезгинку станцевали. А потом забрались обратно в кабину, посадили машину и собирались уже отправляться в палатку коньяк трофейный открывать, как вдруг появился командир эскадрильи и весь праздник испортил. Не нравилось полковнику, когда машины без экипажа в воздухе висели.

— Когда забирать, Саня?

Стольников, пропуская отделение, пожал плечами. Не любил он этих вопросов.

— Я скажу когда.

Дверь закрылась, «вертушка» поднялась в воздух, чуть присела и пошла на юго-восток.

Саша сидел на стальном полу и, щурясь, разглядывал лицо штурмана, усевшегося за ПК у бойницы. Впервые видел его, хотя слышал много. Пловцов его фамилия, кажется. Первая чеченская, вторая чеченская… Уже давно бы ушел штурман на пенсию, да некуда было возвращаться. После ранения во время штурма Грозного, когда «вертушка» его упала в жилом районе и он со «стечкиным» в руке пробирался к своим, бросила его жена. Потому что трудно жить с мужиком, у которого не стоит. Четыре месяца штурман в госпитале отвалялся, вышел оттуда импотентом и хотел лбом на «стечкина» лечь, но вдруг сыграло в нем упрямство.

«Тридцать три. И что, если я теперь проживу, бог даст, до семидесяти, то за тридцать семь лет ни одну не трахну?» И что-то так страшно ему от мысли этой стало, что стал он какие-то упражнения делать. Никто не видел какие, но книгами по китайской медицине штурман обложился в таком количестве, что командир авиаполка заподозрил неладное. Но вернувшийся от штурмана психолог сообщил, что все в порядке, человек просто самосовершенствуется. И закончилось это самосовершенствование двумя неделями разгула и оргий, которые поглотили штурмана в Питере во время его очередного отпуска. Бывшая жена пыталась дважды вернуться, но штурман был непреклонен.

И вот сейчас, за сорок восемь секунд до падения вертолета, штурман сидел и с безразличием смотрел на проплывающую под ним темноту, а Стольников с улыбкой на губах наблюдал за ним и желал этому человеку удачи…

2

Тепловые «хлопушки» рассыпались от «вертушки» в разные стороны, но было поздно. Пущенная с земли «Иглой» ракета ударила в один из двигателей силовой установки, и вертолет бросило в сторону, как подраненную птицу.

Пытаясь сообразить, сколько метров до земли, Стольников, морщась от боли в ушах, вскочил на ноги и тут же был отброшен в сторону очередным непредсказуемым маневром «вертушки». Вертолет с одним подбитым двигателем мог продолжать полет, но осколками ракеты был поврежден несущий винт. И теперь Ми-8, качаясь и теряя высоту, падал в «зеленку».

По дюралевому корпусу прошлась крупная дробь. Пробивая фюзеляж насквозь, пули боевиков превращали «вертушку» в дуршлаг. Хватаясь за плечи бойцов, Стольников, падая и поднимаясь, добрался до кабины. И капитан, и его помощник были мертвы. Кабина была залита кровью, и по прошитому насквозь стеклу сползали густые, липкие комки мозга…

До столкновения с землей оставалось метров двадцать, но «вертушка» не падала камнем, а опускалась по примеру кленового семени — кружась и заваливаясь набок.

Обернувшись и убедившись, что его видят, капитан ткнул пальцем вниз и показал кулак. Бойцы тут же зашевелились, пытаясь отыскать позу, удобную для встречи с ударом. Кричать и командовать в салоне работающего вертолета бессмысленно — Стольников сам себя не услышал бы…

«Вот тебе и „ямка“! — думал капитан, вглядываясь в кроны приближающихся деревьев. — Вот тебе и „схожу посмотрю“!..»

Вертолет с разведкой оперативной бригады особого назначения внутренних войск МВД России был только что атакован с земли переносным зенитно-ракетным комплексом. И это был не выстрел наудачу, а хорошо запланированная операция. Стольников слышал, как пули чехов бились о броню «вертушки» снизу, не причиняя вреда бойцам. Но скоро все изменится. Сразу, как только «вертушка» упадет на землю. Тогда ничто не спасет от обстрела, фюзеляж в одно мгновение превратится в братскую могилу…

Развернувшись вполоборота, капитан вскинул над плечом руку и, глядя в омытое кровью стекло, стал отсчитывать пальцами время падения: пять… четыре… три… два… один… И сжал кулак.

Удар и грохот ломаемой о деревья «вертушки» на мгновение отключили у бойцов сознание. Даже сам Стольников, видя землю, зная, в какой момент вертолет ударится о нее, был оглушен и смят.

Ми-8 упал на поросший деревьями склон. Дважды, ломая сухостой и молодую поросль, скатывался, переворачиваясь, но на третий, встретившись с крепко держащимися корнями за землю деревьями, остановился. Он загорелся в момент удара. Топливные баки разорвало о камни, керосин хлынул, и по мере того как «вертушка» катилась вниз, ее окутывало все большее и большее пламя…

Грохот стих, слышен был лишь гул ротора и скрип дюраля.

— Наружу! — прокричал Стольников и попытался открыть дверь.

Но она была замята и не открывалась. Стольников перехватил автомат и в этот момент почувствовал сильный толчок в плечо. Не сумев удержаться на ногах, он завалился на бойцов, не успев разглядеть того, кто его сбил с ног.

Штурман, сплевывая затекающую со лба на губы кровь, держал в руках снятый с креплений пулемет. Направив его в упор на дверь, он в три очереди срубил не запор, а петли. Баскаков и Жулин тут же выбили уже почти ничем не удерживаемую тяжелую створку ногами и вывалились наружу.

— Разойтись! — прокричал Стольников, выбираясь из искореженной машины вслед за штурманом. — За камни!

Эти команды он отдавал лишь для того, чтобы бойцы почувствовали — он с ними. Его голос тверд, и он невредим. Спрятаться за камни хватило бы догадки у каждого. Особенно когда находишься под шквальным огнем.

Пылающая машина освещала местность, казалось капитану, до самого Ведено. При таком освещении трудно быть неуязвимым. Скоро займется лес, и тогда это будет уже день, а не ночь. Ослепленные, оглушенные, разведчики представляли собой удобную цель даже для новичка.

Пилоты были убиты, но оставлять их людоедам Алхоева он не имел права.

— Крикунов, Ермолович, ко мне! — Вскочив, капитан сократил расстояние до горящей машины вдвое. — Пилотов не оставлять!.. — и первым бросился к изуродованной «вертушке»…

Но в тот миг что-то большое и сильное подняло его стокилограммовое тело в воздух и, как куклу, перебросило через голову. Ударившись спиной о камень, капитан почувствовал, что легкие его слиплись, как воздушные шарики, из которых откачан воздух до последней молекулы. Лишь на третий раз, уже задыхаясь, он смог с хрипом расправить их и начать жадно, стуча зубами, хватать воздух.

Огненный шар, вырвавшись из чрева «вертушки», ослепил, сбил с ног и швырнул за камни, спасая жизнь капитану. Останься он на этом месте еще мгновение, был бы разрублен надвое очередью стоявшего в пяти метрах боевика. И теперь чех, дико крича и хлопая себя руками, катался по земле, пытаясь сбить с себя пламя. Обессиленно втягивая воздух, Стольников видел, как плавилась, дымясь, его борода и как Крикунов, подняв АКС, очередью в два патрона прекратил его муки.

— Командир, все в порядке? — хватая капитана за плечи, справился Ермолович.

— Порядок… — прохрипел Стольников, вставая и в свете огня пытаясь разглядеть свой автомат. АКС ему принес Крикунов.

— Теперь и вытаскивать некого, товарищ капитан, — уверенно, словно найдя оправдание своей вины, пробормотал он.

— Уходим! — приказал Стольников. — Уходим со света! — повторил он, последним бросившись туда, где темнел еще не занятый пожаром лес.

Встав над валуном, штурман, в одной руке держа ПК, а в другой — две коробки с патронами к нему, поливал от бедра вершину холма. Стольников машинально прикинул на глаз, сколько единиц оружия работают против него. Трассерами стреляли не все чехи, но даже тех, кто имел привычку забивать в магазины трассирующие патроны, было много. Они превосходили группу Стольникова по меньшей мере вдвое. Значит, вдесятеро, если в общем…

Потрясение после удара о землю прошло, убитых не было, зацепило одного Лоскутова, да и то на земле. Потери — пилот и его помощник. Заняв позиции, разведчики открыли ответный огонь, и выстрелы с холма и флангов сразу поредели.

В десяти метрах от Стольникова ухнула о камни и свистнула осколками пущенная из РПГ граната. «Хорошо — в глаз! — пошутил не вовремя капитан, вытирая кровь с брови. — А если бы в висок? Насмерть!»

Спускаясь все ниже и ниже, держа своих людей в поле зрения, капитан решил: если начнется преследование, можно окончательно распрощаться с предположением о стихийной атаке. Значит, человек Пушкова — человек не Пушкова, а — чехов.

Разведгруппа по два, по три человека стала сползать с высоты, утопая все глубже в темноте «зеленки». По направлению пронизывающих лес трассеров Стольников понял — их окружают. Технично, грамотно, целенаправленно — берут в кольцо и сдавливают.

Свистнув, он махнул рукой, и Мамаев, связист, дав наугад очередь, в несколько прыжков добрался до него.

— Связь с Восьмым, Мамаев! Шевелись!

«Восьмым» был Пушков. По давно установившимся — уже никто и не вспомнит, когда они установились, — правилам, до обнаружения группы связь Пушков вел только на прием. И сейчас самое время было его потревожить.

— Восьмой, я Третий! — улегшись на спину, закричал Саша.

— На линии! — Стольников сразу узнал голос Пушкова. Значит, лично сидит у станции начальник разведки бригады.

— Сбили меня, Восьмой! Ухожу вниз с холма, квадрат не понимаю!

— Сколько времени были в полете?

— Десять минут минус сорок восемь секунд!.. Я не могу сориентироваться, Восьмой!.. Подсвети наугад!

Все было налажено заранее, как десятки раз до сегодняшнего выхода. Как ухнула гаубица, Стольников не мог слышать, но через три минуты небо в километре левее от него осветилось молочным светом, потом подостыло, и еще через мгновение наступил день, в котором предметы не отбрасывают тени. Стольников и его люди прятались за камнями и были не видны, но зато спускающиеся с холма боевики были как на ладони. Разведчики дали короткий залп, и трое или четверо бандитов, роняя оружие и заваливаясь по инерции вперед, рухнули на землю.

Стольников хорошо расслышал раздирающие душу крики на чеченском.

— Я в тысяче правее! Как понял, Восьмой?

— Хорошо понял! — отозвался Пушков. — Третий, ты в трех километрах севернее Ведено! До точки высадки — тысяча! Как понял?!

— Понял!

— Уходи оттуда вниз, «зеленка» укроет! Но через километр — выход в чистое поле! Все ясно?

— Ясно! — поморщившись, крикнул Стольников.

Он уже собирался отключить связь, как вдруг услышал:

— Не укроет тибя «зеленка», Тиретий… Шкуры с вас спускать будем, Тиретий…

Стольников опешил. Разговор велся через дешифратор связи, а это означало, что кто-то имел доступ к кодам и знал частоту, на которой работали капитан и начальник разведки.

— Это кто некультурно в разговор вмешивается? — закрываясь рукой от падающих на него веток, поинтересовался Стольников.

— Твой старий знакомий, Сашья…

— Магомед, ты, что ли?

— Узнал, дарагой…

Капитан вместе со связистом и рацией сползал вниз. Его люди, неторопливо спускаясь, методично обстреливали мечущиеся в пламени горящего вертолета тени.

— Конец тебе, Сашья… — напомнил о себе Алхоев. — Не придет к тебе помощь… Пушьков «крокодилы» направит — у меня на всех ракеты найдутся… И артиллерия не поможет, Сашья… По своим стрелять нехорошо, да, Пушьков?..

Стольников осмотрелся. Пора было заканчивать этот разговор. Чехи приблизились на расстояние выстрела от бедра. Еще пара минут, и пора будет вынимать нож из ножен.

— А если я огонь на себя вызову, Магомед, дурилка? — хохотнул он. — Ты же меня знаешь, Магомед…

Подняв голову вновь, он махнул своим по направлению к подножию холма, туда, где начинала редеть «зеленка».

— До встречи в аду, Сашья?..

— Я забью тебе самый грязный котел, Магомед, — пообещал Стольников.

— Нехороший ты человек, капитан… Или тебя снова повисили до старший лейтенант?..

— Ты русский выучи, Алхоев! Могу предложить хорошего репетитора. Тарасенко!.. Скажи дяде по-русски «до свидания»!..

Боец, на мгновение остановившись, ударил огнеметной струей. Огненный плевок, прогудев, охватил пламенем несколько деревьев и двух боевиков. Крича и полыхая, как факелы, они заметались среди своих, наводя панику и отвлекая внимание.

Сотников с радистом поспешили вниз, к своим. Уже почти покинув «зеленку», капитан остановился, выхватил из жилета гранату, выдернул кольцо и швырнул наугад, стараясь лишь, чтобы рифленый кусок чугуна летел над кронами приземистых деревьев.

— Передай Восьмому, пусть перейдет на запасную частоту! — велел капитан радисту. Хотя понимал прекрасно, что, если в радиоузле бригады сидит человек Алхоева, ему ничего не стоит сделать то же.

«Вах», — сказал снайпер Алхоева, когда в полуметре от камня, который служил ему укрытием, разорвалась граната. Схватился за уши, оставив винтовку, и откатился в сторону. Все, что он сейчас чувствовал, — это запах мгновенно сгоревшего от взрыва порохового заряда, белый огонь в глазах и чудовищную боль в перепонках. Уши снайпера ломило, он кричал от боли, напрягая голосовые связки, но не слышал собственного голоса. От него качнулись в стороны метнувшиеся из зоны поражения боевики, словно та же граната могла разорваться еще раз.

Это больно. Очень больно. Это так больно, что хочется на время умереть. Шестисотграммовая «Ф-1» разлетелась на осколки, не задев ни одним из них снайпера. Но грохот, который раздался в полуметре от головы, потряс сознание.

«Больно! — кричал он. — Как больно!..» Барабанные перепонки разорваны, он уже не воин Аллаха. Он просто человек, требующий немедленной медицинской помощи. Но кто окажет ее сейчас, когда разница между жизнью и смертью не так велика и каждый это знает?..

Но по иронии судьбы из медработников здесь был лишь санинструктор Ермолович, который был занят тем, что перетягивал рану рядовому Маслову, роющему в агонии яму ногами. Маслов, стиснув зубы и моргая от заливающего глаза едкого пота, смотрел на торчащую из его левого плеча острую, как наконечник стрелы, и белую, как молоко, кость. Разведчик видел пулевое ранение, разворотившее руку, и видел внутри кости костный мозг. Свой костный мозг… Еще одна пуля пробила грудь, но Маслов не чувствовал этого…

— Черт! — вскричал Ермолович, выхватывая из кармана шприц с промедолом. — Маслов — «трехсотый»!..

Двое — Баскаков и Ключников — бросились к нему и, как только Ермолович вынул иглу из бедра товарища, подхватили раненого на руки. Могучий Ключников взвалил друга на плечо и, косолапя и спотыкаясь, помчался вниз. Следом, закрывая их и двигаясь спиной вперед, поливая «зеленку» длинными очередями и сдержанно ругаясь, торопился Баскаков.

— Командир, Маслов тяжелый!..

— Спускайтесь, мы их тормознем!.. — пообещал Стольников.

Дело осложнялось. С тяжелораненым Масловым группа теряла мобильность и представляла удобный объект для окружения. Хотя разве хоть один выход Стольникова заканчивался без подобных потерь? Каждый раз группа уходила, оказавшись в западне, с ранеными…

Это был бой. Без компромиссов, не учебный, где всегда можно отойти в сторону и отдышаться. Около ста человек против одиннадцати. Теперь уже — против десяти. В Чечне не бывает учебных боев. Бывает крайний и — последний.

Десять, обороняющиеся от сотни. Военная тактика дает расклад, подтвержденный десятками войн и конфликтов. Одно отделение, занимающее позиции, способно удержать взвод. Один взвод способен держаться, отбиваясь от роты. Рота — от батальона. Батальон — от полка. Простая арифметическая выкладка. Ты способен атаковать и победить, если втрое сильнее. Существует еще множество факторов, именуемых «техническим оснащением сторон» и «человеческим фактором». Но эта перестрелка не вписывалась в привычную схему общевойскового боя. Группа Стольникова не оборонялась на позиции. Она отходила. А при этом принцип «один к трем» рушился. Да и не об одном к трем приходилось говорить, а об одном к десяти. Это было запланированное убийство разведывательного отделения. И его гибель — лишь вопрос времени…

Перед Стольниковым спускались, тесня бойцов к подножию, на открытое место, те, кто был на площади Минутка в девяносто пятом, кто брал Грозный, кто заходил и вырезал все живое в Карамахах в девяносто девятом. Вполне возможно, кто-то из окружавших сейчас группу Стольникова в банде Тракториста отрезал головы «срочникам». И кто знает, не встречались ли сейчас те, кто уже пяток раз пытался убить друг друга?

«Аллах акбар!..» — раздался крик, и в сторону разведчиков ударило несколько десятков автоматов и пулеметов.

«Аллах акбар!» — вновь заорал кто-то, и прапорщик Жулин проводил глазами гранату, вылетевшую из-за дерева и упавшую за его спиной.

Она разорвалась, потревожив одним из осколков вещмешок на спине. Шурша, патроны посыпались на землю.

«Ну, хоть так…» — успел подумать Жулин, облизывая сухие губы… Смерть плюнула ему в спину, но прошла мимо. Чуть задела вонючим от прокисшей крови плащом, ударила по локтю черенком косы, но прошла…

Веснушчатый Айдаров, мусульманин и молчун, рухнул на землю после пущенной в него очереди и перекатился за камень. Два года Аллах спасал его от смерти, уберег и сейчас. Вскинув винтовку, он заглянул в прицел и увидел то, что искал. Прямо ему в лицо смотрел сквозь оптику ночного прицела снайпер из банды Алхоева…

Привычно задержав дыхание, Рустам мягко нажал на спусковой крючок. Как в тире. Как в Грозном. Как во время отбоя при обстреле колонны под Толстой-Юртом…

Покрытый сантиметровой щетиной боевик взял на прицел русоволосого татарина с винтовкой… палец поехал назад, выжимая спусковой крючок… И в лицо ударила густая, горячая лава.

«Вах…» — бескровными губами промолвил боевик. Лава только что вылетела из размозженного пулей черепа его товарища-снайпера, вырвав кусок с ладонь размером, и выбросила в сторону мозги. Мозги на лице, мозги на рукаве, мозги даже на мушке и прицеле автомата. Как стрелять? От плеча, не целясь… И длинная очередь, пройдясь многоточием по стволам деревьев, срубила одного из разведки неверных, прошив ему ногу.

Крики из десятков мест. Только по ним можно догадываться, сколько человек участвует в этой мясорубке и где они находятся…

— Командир, Лоскутова зацепило!..

— Сильно?

— В ногу и руку! Поцарапало, но матерится, как тяжелый!..

— Раз матерится, значит, легкий!..

— Командир!.. — подбежавший к Стольникову радист протянул капитану наушник.

— Кто? — стиснув зубы и очередью ломая пополам одного из людей Алхоева, прорычал Стольников.

— Алхоев!..

— Пусть перезвонит!.. Я занят малость!..

Боец прижал наушник к голове:

— Командир говорит, чтобы ты целовал овечий зад, извини! — И он снова протянул наушник капитану: — Говорит: срочно!

Стольников схватил наушник.

— Ну что тебе, Магомед? Нашел время!..

— Сашья, сдаваться пора, Сашья…

— Согласен. Оружие на землю и выходите с поднятыми руками.

Алхоев разразился глухим, хриплым смехом.

— Сашья, Сашья… Ты все такой же весельчьяк!..

Трассеры, ударяясь о камни, уходили в темное небо яркими, тонкими и безупречно ровными молниями. После их ухода в глазах еще некоторое время оставался мутный светлый след. Боевики бросали гранаты, взрывы ухали с перерывами в несколько секунд, и Стольников с опаской посматривал вниз. Он уже и не знал наверное, что лучше — биться здесь, в лесу, имея хоть хрупкую, но линию обороны, или же выйти на открытое место, вытянув за собой боевиков, чтобы залечь подковой и ждать, что предпримет Пушков. А в том, что подполковник уже что-то предпринимает, Стольников не сомневался…

— Сашья, зачем людей губишь? Скажи своим, пусть опустят автоматы. Мне ты нужен, а их я домой отпущу, Аллахом клянусь.

— Скажи честно, Магомед, — тянул капитан, рассчитывая время выхода к подножию холма. — За что ты меня так не любишь? За братца своего отмороженного или за тех твоих тридцать баранов, которые мой взвод под Самашками врукопашную одолеть решили?

— Зачем мне о воинах своих скорбить, Сашья?.. Их Аллах принял, им теперь хорошо. Они смерть достойную приняли, от ножей неверных, чистыми в небо ушли… Ты за брата моего ответить должен.

Ключников с Масловым на плече и прикрывавший его Баскаков уже расставались с холмом. До покрытой голубой сединой равнины им оставалось сделать несколько шагов. Между ними и Стольниковым с радистом, шедшими последними, было не более восьмидесяти метров.

— Чистыми, говоришь? А ты в курсе, что мы ножи салом смазываем? Со свининой в требухе твои выродки пред Аллахом предстали, Магомед! А брат твой, тоже выродок, сидеть ему, суке, не пересидеть! «Черный лебедь» — самая лучшая гостиница для твоего тейпа, Алхоев!.. Засим пока, до связи!..

— Ш-шакал!.. Ты и собаки твои висеть в этом лесу будут вниз головой! Я с вас лично шкуру снимать буду, с ног начиная!..

— Ты только обещаешь, — усмехнулся Стольников и бросил наушник бойцу: — Уходим, парень!..

* * *

Это случилось два года назад, во Владикавказе, откуда поправившийся после ранения Стольников собирался выехать в расположение своей бригады в Грозном. Как раз туда возвращался взвод роты материального обеспечения, в качестве караула доставивший во Владикавказ пришедшее в негодность оружие, и Стольников решил доехать со своими, не ломая голову над проблемами трансфера. Но взвод отправлялся в бригаду только через три дня, и нужно было ждать. Впрочем, Саша находил в этом положительный момент. Связавшись с Пушковым, он объяснил ситуацию, получил разрешение прибыть позже и тут же отправился к той, с кем познакомился в госпитале.

Медсестра Таня была девушкой покладистой, и двое суток ожидания превратились бы для Стольникова в сказку, если бы не брат Тани, бизнесмен. Саша два месяца ухаживал за нею, как может ухаживать раненый разведчик, живя надеждой на скорую любовь, но каждый раз, когда сказка должна была стать явью, брат девушки, Володя, попадал в неприятности, и Таня от этого теряла ощущение романтики.

Во Владикавказе Володя имел птицефабрику, а в качестве приложения к ней — чеченскую «крышу». «Крыша» должна была защищать бизнес Володи от посягательств на него других «крыш». А поскольку все «крыши» во Владикавказе были чеченскими, то на бизнес Володи покушались исключительно чеченцы. И когда они покушались, на птицефабрику приезжала чеченская «крыша» и после долгих разговоров на чеченском языке Володе сообщала решение на русском — платить нужно, потому что требуют справедливо.

Таким образом, у Володи не было никакой «крыши», и не платил он только тем чеченцам, которые не приходили и не требовали. «Крыш» во Владикавказе было много, а птицефабрика одна. От этого противоречия Таня часто плакала в самые неподходящие мгновения — то на ночном дежурстве, то дома, где Стольников иногда появлялся в качестве гостя.

И вот наконец сбегать было не нужно, и Саша поздним вечером пришел к Тане. Но девушка сидела в слезах и говорила, что к брату снова приходили и сказали, чтобы завтра утром он подготовил деньги. А у Володи денег уже нет.

— А почему бы Володе не пойти в милицию?

И Таня сообщила, что во владикавказской милиции тоже работают чеченцы, и вся надежда только на УБОП, в который Володя обращаться боится, ибо жизнь у него, как и птицефабрика, одна, а «крыш» много, и не все ли равно ему потом будет, кто этими «крышами» будет заниматься. Слушая этот бред и понимая, что и сегодня ему не отдадутся, Стольников разозлился и сказал:

— Завтра я перекрою «крышу» на птицефабрике твоего нерешительного брата.

— Правда? — спросила легкомысленная Таня, и по ее счастливой улыбке Стольников догадался, что сделать это нужно было раньше.

На следующее утро он уже сидел в кабинете брата Тани. В одном углу на полу разместился перепуганный директор, Володя, в другом — избитый и чувствующий себя прескверно человек из чеченской «крыши». Все вместе они ждали «крышу». Пять минут назад Стольников сунул в безвольную руку посланца телефонную трубку и велел пригласить старшего.

И теперь все ждали старшего.

— Что за проблема у Володи? — спросил, не отрывая глаз от дороги, водитель джипа. В принадлежности его крови к горскому роду ошибиться было невозможно, точно так же как и его спутника.

Этот кавказец лет тридцати, как и водитель, был одет в удлиненную куртку, фасон которой вошел в моду вместе с выходом на экраны фильма «Карты, деньги, два ствола». Мода минула, но ни у одной из групп людей она не задерживается так долго, как у горцев, числящих себя под знаменами криминала. Они последними сняли малиновые пиджаки, последними перестали носить вышедшие из моды у серьезных людей спортивные костюмы и теперь задержались с модой английского кроя.

— Какие-то шакалы приехали, избили Мусу и сейчас требуют, чтобы ты приехал.

— Русские?

— Не знаю.

— Сейчас узнаем.

Водитель прижал локоть к торсу, убедился, что оружие при нем, и важно качнул головой. Спесь нужно напускать еще в дороге, чтобы из машины выйти уже с грозным угрюмым видом. Морда лица во взаимоотношениях владикавказской братвы — дело первое и почти основное.

Оба были убеждены в том, что это не их знакомые, не люди Руслана Алхоева. Не чеченцы, короче. Муса ясно сказал: «Чужие». Ведь ему достаточно было сказать «Я от Руслана», и директор сразу предложил бы ему кофе. Но кофе пьют только риелторы, брокеры и директора птицефабрик. Настоящие мужчины пьют чай. Но откуда этому русскому шакалу знать об этом?

— Это что за тачанка? — у самого себя спросил водитель, разглядев у стеклянного входа птицефабрики белую «шестерку».

— А, это сестры его. Все времени нет к ней в гости заехать. Телка красивая, клянусь.

— Шакалы! — окончательно догадавшись, что дорогу ему перекрыли русские, взревел пассажир. — Совсем страх потеряли! Сто долларов ставлю, Малик, — это «гастролеры» из Москвы!.. — слово «гастролеры» он четко выговорить не смог, поэтому после второй неудачной попытки заменил его понятием «приезжие». — Пытаются и здесь все прибрать!

Спешившись, они обошли «шестерку», демонстрируя всем за стенами здания, что никуда не торопятся. Потом такой же неспешной походкой поднялись в офис.

Помеха страсти Стольникова директор Володя сидел на полу и являл собой жалкое зрелище, когда чеченцы, отворив ногами дверь в приемную, зашли в кабинет. В углу еще в более плачевном состоянии замер несчастный Муса.

Глядя перед собой, кавказцы прошли до центра необъятного кабинета и только после этого стали осматриваться. Перепутать эти хозяйские движения внутри своей собственности было так же трудно, как и понять спокойствие развалившегося в кресле светловолосого высокого незнакомца.

— Это кто? — спросил Рустам Алхоев, тыча в сторону Стольникова ключом от джипа. Среди всех неприятных чеченцев он пользовался авторитетом самого неприятного, потому что, люди поговаривали, с братом его безуспешно воюют федеральные войска под Грозным.

— Скажи ему, что я по делам, — облегчил Володе задачу Саша.

— Он по делам, — машинально повторил директор.

— Спроси эту животную, — снова показал ключом на Стольникова Рустам Алхоев, — знает ли он, в чей дом зашел? Или он хочет разговора с другими нюансами?

Стольников расхохотался.

— Чурка ты раздолбанная!..

Договорить он не успел, двое одновременно выхватили оружие.

Вскочив с кресла, Саша ногой ударил в голову спутнику Рустама, а самому Рустаму засадил кулаком в живот.

«ТТ» Алхоева улетел в угол, где сидел Володя, а над ним, в рамке, улыбался Путин. Малик оказался более цепким, выбить оружие из его руки сразу не получилось, поэтому Стольников, не мудрствуя, с размаху опустил кулак ему за ухо, а вторым кулаком нашел чеченский подбородок. Клацнув челюстью, Малик упал, потеряв сознание.

Подняв «ТТ», капитан подошел к Алхоеву, подогнул колени и рухнул ими на спину чеченцу. Тот шумно хрюкнул и стал хватать пересохшими губами воздух.

Этот русский и те, кого он представлял, были настоящими шакалами и идиотами. Они не поняли главного. Люди из Чечни прибывали сюда в течение последних пяти лет. Каждому вновь прибывшему уже были готовы место, должность, деньги и власть. Всяк встающий на пути падал ниц или навсегда исчезал. Где теперь эти Димы Большие, Паши Северянины и Гоги Каберидзе? Их нет. Они уехали. Кто в страну Вечной Ночи, кто просто за границу. И уже никто не в силах исправить вновь установленный порядок. А этот русский — конченый человек. Он покойник. Он не понимает, кому перешел дорогу и у кого на спине сидит. Очередной неверный, занявший место на кладбище. Хотя нет, не занявший. Эти русские постоянно норовят попасть туда вне очереди.

— А теперь я тебе объясню, что такое «нюанс», — услышал Рустам Алхоев, родной брат Магомеда Алхоева. Он смотрел, как русский взвесил на руке «ТТ» и рукавом вытер ствол. Ненависть душила Алхоева, у него перед глазами плыли картины мести, и каждая последующая была страшнее предыдущей.

А Стольников между тем рывком схватил его за пояс, придавил ногой поясницу и одним движением разорвал ремень. Такого унижения Алхоев-младший никогда не испытывал.

— Словарь русского языка трактует слово «нюанс» как «тонкое, едва уловимое различие в чем-нибудь», — говорил, сидя на нем, командир взвода разведки оперативной бригады особого назначения. — Но ты не знаешь, что такое «трактует», а потому я объясню тебе проще…

— Ты что делаешь, покойник?! — взревел Рустам Алхоев, чувствуя, что его освобожденные от брючного ремня брюки соскочили до колен.

Повернув голову, он заметил, как русский взмахнул его «ТТ», и в следующее мгновение перед глазами брата главаря незаконного вооруженного формирования вспыхнул фейерверк разноцветных огней. Рустам дико закричал, а директор Володя, округлив глаза, смотрел на нижнюю часть туловища своей «крыши». Так с его «крышей» еще никто не поступал.

Между тем Стольников поднялся на ноги, отряхнул колени и, не обращая внимания на изумление пришедшего в сознание Малика, склонился над звонко кричащим Алхоевым.

— У тебя пистолет в заднице, — сказал Стольников, — и у меня пистолет тоже в заднице. Вот эта большая разница и называется нюансом. Если подозреваешь, что я нарушил твои конституционные права, имеешь право обжаловать мои действия в районной прокуратуре. А я пока позвоню в УБОП.

Через четверть часа СОБР антимафиозного ведомства упаковывал «крышу» Володи, и по всему чувствовалось, что УБОП этой нечаянной встрече жутко рад и у него есть масса вопросов к задержанным.

Этой ночью Стольников испытал глубокое удовлетворение от содеянного. Свобода, которую получил ее брат, сотворила с Таней чудеса.

И эту короткую сказочную связь, и свое знакомство с братом Магомеда Алхоева Стольников хотел бы сохранить в тайне, но слава, как известно, бежит впереди лошади воина. Еще неизвестно, кто вперед узнал о нецелевом использовании «ТТ» — комбриг или Алхоев. Как бы то ни было, но, куда бы ни отправлялся Стольников на задание, он имел дело только с Алхоевым. За редким исключением разве что…

3

На этом участке уже нечем было дышать. И сейчас, кашляя от раздирающей горло едкой пыли, сырого и хорошо прожаренного мяса, пороховых газов и раскаленного железа, разведчики с отчаянием разглядывали встречающую их равнину. То и дело раздавался переходящий в шипение гул, и тогда лес озарялся длинной огненной струей: Тарасенко методично поливал боевиков из огнемета.

Это была смерть. Сейчас Стольников отдаст приказ добраться до лощины и закрепиться в овраге. До рассвета будет жизнь. А потом — смерть. Если не поможет Пушков. Хотя все понимали — ничем он не поможет. Авиацией? Так своих накроет. Или Стольникову отдать приказ накрыть свою позицию артиллерией?

Но тогда уж лучше подраться… Пусть лучше чехи всех положат, чем — свои…

— Алла!.. — кто-то гортанно закричал за спиной разведчиков, и Стольников услышал «свой» выстрел.

Как это странно… среди сотен выстрелов услышать «свой». Но его всегда слышишь. И знаешь: этот — твой. Твой, который пройдет мимо. Который тебя достанет неслышим, он поражает молча.

Пуля прошла под мышкой Стольникова, между левой рукой и туловищем. Она надорвала ткань «разгрузки», оцарапала и обожгла кожу.

— Черт!.. — вырвалось у капитана, он, споткнувшись, последние метры спуска преодолел кубарем.

— Командир?! — сообразил Ермолович.

— Порядок! — отозвался, поднимаясь и тряся головой, капитан. — Выносите Маслова! Все — к ущелью! Все видят яблоневый сад?

— Есть яблоневый сад! — отозвался кто-то.

— Да там не ущелье, а овраг! — добавил прапорщик Жулин.

— Хоть овраг, хоть ущелье — туда! — прорычал Стольников. — Занять оборону! По двое — вперед!..

И тут же радист, единственный из группы в «сфере», упал, обняв дерево, как женщину.

— Заберите его и радиостанцию! — приказал Стольников, давая знак Тарасенко, чтобы тот следовал за ним на высоту, навстречу чехам. — Уходите все в лощину, я их тормозну!..

Он оглянулся, провожая отделение тревожным взглядом. Только бы вышли. Только бы все. А сам он выйдет. Обязательно выйдет. Вместе с Тарасенко. Только так.

Боевик шестьюдесятью метрами выше удовлетворенно качнул головой. Его выстрел превзошел ожидания: пуля из СВД хоть и не пробила «сферу» разведчика, но голова дернулась так, что можно надеяться на вывих позвонков. Аллах акбар. Одним неверным на земле меньше. Ему заплатят компенсацию за утрату здоровья — сто долларов под роспись в их грязной ведомости. Столько же в девяносто девятом заплатили бы воину Аллаха за его смерть. Сколько тогда заработал он, Омар? Две тысячи двести долларов, кажется. Но в штабе Хоттаба тогда ошиблись и выдали половину фальшивыми. Это не вина Хоттаба — сводного брата Магомеда. Хоттаб никогда бы не обманул. Просто так получилось.

«Я тоже уйду к всевышнему», — вдруг подумал Омар, с удивлением посмотрев на то место на груди, куда только что, выбив из его рук винтовку, ударилась пуля. Из кармана, где лежали паспорт и водительское удостоверение, кровь не лилась. Она расползалась по черной майке блестящим пятном.

О, нет предела благодарности тебе, великий и могущественный Аллах… Ты позволил умереть с кровью на теле. Воин должен умирать, видя свою кровь. Рай господень, кущи небесные, блаженство вечное, Тобой дарованное…

И тут же пуля из автомата Стольникова раскроила ему череп.

Уже овладела чехами уверенность, что дело идет к завершению. Уже не было никаких сомнений. Разведчики сгруппировались и скоро появятся на равнине. Вот тогда все и закончится. И давно бы чехи бросились вперед, чтобы застать русских еще до лощины, на открытом месте они были как зайцы на траве! — но кто-то засел на самом подножии холма и стрелял как заводной. Превосходство в количестве теряется, когда по тебе безостановочно лупит огнем хотя бы один человек, достать которого выстрелами из-за камней невозможно.

Здесь командует опытный командир. Магомед его знает и ненавидит. Этот «капитан», как называет его Магомед, хитрая лиса. Он смог увести своих от пылающего вертолета, а сейчас уходит по равнине! Он и засел в камнях, это он сдерживает воинов Аллаха!.. Его хорошо видно в прицел, но он лис хитрый — выскочит, посмотрит и снова в укрытие. И — бесконечный огонь…

Два раза воин Алу брал его в прицел и дважды ругался, когда лис оказывался хитрее охотника.

Они уходят. Пора давить, пора! Уже дважды Магомед давал приказ выдавить русских из леса, но как можно давить, если двое не дают поднять головы сотне?

— Уничтожьте этих тварей! — взревел Магомед. — Тысяча долларов тому, кто вышибет мозги у этих двоих, и десять тысяч — кто приведет ко мне командира разведчиков!.. — Он не знал, что один из тех двоих Стольников. Тот, за пленение которого он заплатил бы вдесятеро больше. Но в голову Алхоеву не пришла мысль, что это капитан остался прикрывать своих. Давно такого не видел Магомед, с девяносто пятого. Это там командиры в героев играли…

Алу трижды отползал, дважды вскакивал и перебегал. Десять тысяч — деньги немыслимые!

Он вскочил, пробежал еще метров сто, затаился за деревом и увидел Шамиля. Ему тоже нужны десять тысяч! Нет, Алу будет первым!.. И вдруг он почувствовал, что опасность миновала и он будет жить. Алу засмеялся. Пусть умирают Шамиль с Мусой! Пусть все они умрут! Он придет к братьям и скажет: «Это был настоящий ад. Наши братья умирали у меня на глазах. Неверные наваливались десятками, они стреляли в нас, забрасывали гранатами. Рядом со мной разорвалась одна — Аллах всемогущ! — он отвел руками осколки, но ему не хватило рук отвести волну. Она накрыла меня и завалила пылью… Я пришел в себя, когда бой был закончен. Мы бились до конца, до последнего патрона. Меня не заметили, и я пролежал до вечера. Аллах уберег меня во второй раз. Он хотел, чтобы я остался жить и рассказал вам о смерти его воинов. И у меня есть тысяча долларов».

Он скажет так. Алу будет героем. Его отвезут подлечиться в Турцию или Грузию. О нем будут слагать песни. Да, Аллах не хочет его смерти.

Отвалившись от дерева, Алу развернулся и захлебнулся собственным влажным дыханием. Прямо перед ним стоял высокий светловолосый русский с лицом, измазанным зеленой краской. По щекам русского струился пот, этот русский выглядел усталым, очень усталым. Но взгляд был настолько силен и неприятен, что Алу стало страшно. И вдруг он почувствовал, что снизу, начиная с колен, к его сердцу поднимается горячая, густая волна…

Алу опустил взгляд и тут же ощутил боль, которую не чувствовал еще несколько секунд назад. Эта боль перехватила судорогой челюсти, сковала мозг. А Алу стоял и смотрел на руку русского, в кулаке которого была зажата рукоятка ножа. И рукоятка эта была уперта во впалый живот Алу до упора…

— Я знаю, — прошептал русский ему на ухо, — ты мирный житель. У тебя пятеро детей, и ты никогда не брал в руки оружие. Прости за мою ошибку. — И русский одним движением вспорол Алу живот до грудины.

Шамиль сжимал в руках автомат и двигался от дерева к дереву. Ему нужно успеть вперед Алу. Тысяча долларов. На эти деньги он купит много героина. Можно жить и убивать русских солдат месяц. Уже давно подсчитал он: тысяча долларов — это месяц войны.

Он остановился как вкопанный, прижавшись плечом к дереву. Почему Алу стоит, словно его тошнит, и качается?

Треск автоматных очередей и гудящие плевки огнемета слились в одно — непрерывный, оглушительный шум.

— Алу! — позвал Шамиль. — Алу!..

Тот развернулся, и Шамиль увидел, как из Алу, дрожа и переваливаясь, вываливаются, падая к ногам, кишки… Где-то рядом, шагах в двадцати, разорвалась граната, но остывший от страха и отвращения Шамиль даже не шелохнулся.

И в этот момент перед ним появился русский. Широкоплечий, с широкими скулами и раскосыми глазами парень с ранцем за спиной и странной трубой в руках.

— Я болен, не убивай меня, — сказал Шамиль, вспомнив, отчего в Аргунском ущелье отошел к Аллаху брат Резван, — у меня лейкемия…

— Тебе повезло, — оживился спец, и скулы его пришли в движение. — Я как раз по части онкологии.

Повалив окоченевшего от ужаса Шамиля ударом ноги в грудь, разведчик стал спиной вперед быстро спускаться вниз. Десять шагов, пятнадцать… двадцать…

Шамиль пришел в себя и стал искать рукой упавшее на землю оружие. И в этот момент на него понесся огненный шар… Струя из огнемета сожгла его сердце, мозг и легкие. Выжженный изнутри, полыхающий пламенем, Шамиль упал на землю, и огонь с него тут же перекинулся на сухое дерево…

— Тарасенко! — кричал, стараясь заглушить грохот перестрелки Стольников. — Палить опушку леса! Палить деревья!..

Задержавшись на несколько мгновений, Тарасенко облил огнем лес справа и слева от себя. Деревья, как и в лесу, на холме, вспыхивали и занимались, как костры. Стольников поднял голову. В двухстах метрах выше до сих пор активно горел, клубясь и покрывая гарью пространство вокруг себя, вертолет. А ниже, куда не опускался взгляд капитана, горели с треском, освещая холм гигантскими факелами, деревья… Опушка леса пылала густо, как в чреве домны.

— Уходим! — приказал Стольников.

Убедившись, что Тарасенко следует за ним, Саша побежал к ущелью, где уже расположились для обороны его люди. Занявшие оборону на краю оврага, они ждали возвращения командира. Трое или четверо уже помогали командиру огнем, стреляя по подножию холма, где огонь шумно и жадно облизывал край леса.

На мгновение задержавшись, Тарасенко развернулся и выпустил еще две струи. Среди треска очередей в месиве огня раздался дикий человеческий крик.

Не чувствуя за спиной подчиненного, Стольников резко развернулся и присел, чтобы прикрыть бойца очередью. И в эту секунду он стал свидетелем события, потрясшего его и заставившего сесть… Одна из пущенных из леса трассирующих пуль ударила в ранец огнемета, пробила его и самого разведчика. Стольников словно при замедленном воспроизведении видел, как пуля вышла из груди Тарасенко… Как изо рта одного из лучших его бойцов появилась и вылетела далеко вперед кровь… Как вслед за пулей из груди солдата стала пробиваться тонкая струйка огня… Как она увеличивалась в размерах — Стольников видел… как пожирала она Тарасенко и как боец упал на колени, словно пронзенный огненным копьем… Стольников видел это… И как наконец разорвалась в ранце смесь, уничтожая Тарасенко…

Ослепленный Стольников упал на спину и почувствовал невероятной силы жар…

— Командир, быстрее сюда!..

Но капитан не мог встать. Он смотрел на то место, где только что стоял Тарасенко, а теперь ничего не было.

«Что же я в Ярославль повезу?..» — мелькнула дикая мысль в голове Стольникова.

— Прикройте!.. — проорал Жулин и, слушая грохот автоматов разведчиков, бросился вслед за Баскаковым к капитану.

Прикрываемые огнем, они схватили Стольникова под мышки и рухнули вниз, держа его на руках…

Наступал рассвет девятнадцатого мая двухтысячного года.

4

Он понимал, что это ерунда, а не ущелье. В нем нельзя ни затеряться, ни запутать следы. Он видел огромный овраг глубиной метров тридцать даже в самой низкой его точке. Но движение предполагало группе жизнь, а ожидание на краю ущелья означало смерть. Сколько они могут продержаться в обороне? Дадут с холма пару десятков выстрелов из минометов — вот и закончится вся оборона… И придется все-таки уходить вниз по ущелью, но тогда будет уже поздно. Боевики обойдут ущелье флангами и начнут поливать огнем с двух сторон. У тех, кто выше, всегда преимущество. Да и не спрячешься в ущелье — рассвет наступает. Перебьют, как в тире… Как скотину в яме.

«Хорошо, не зима, — промелькнула нелепая мысль в голове Стольникова, — наследили бы как стадо».

Он шел последним, и перед ним стояла картина — Тарасенко превращается в огромный огненный шар.

Через пять минут люди Алхоева достигнут границы ущелья. Еще через минуту он сообразит отдать приказ своим людям разделиться на три группы и первой последовать в ущелье. Две другие пойдут параллельным маршрутом, но по высоте. Нужно успеть. Куда именно — Стольников не знал. Это был район Ведено, где он не был ни разу. На карте значился овраг, но карта составлялась давно. Со временем овраг благодаря подземным водам подмыло, и он стал оседать. Странное дело — в ущелье растут яблоки. Обычно эти деревья требуют света. Яблоки, твердые как камень, били ему по лицу, когда он не успевал убрать ветку рукой…

Между тем небо справа и слева исчезло, вместо него теперь были видны изрытые временем и похожие на шоколадный щербет с камнями вместо орехов стены ущелья. Стольников обратил внимание, что выстрелы смолкли. Алхоев осуществляет перегруппировку. Есть, есть еще время…

Но куда выведет это ущелье? Вон и конец его виден — черной стеной пятиэтажного дома встает перед разведгруппой. Но ущелья не бывают как ямы, вырытые экскаватором. У них подъемы такие же пологие, как и спуски. Зайдя в ущелье, нельзя натолкнуться на стену.

— Пора подниматься, командир… — прохрипел Жулин. — Здесь нам крышка.

— Товарищ капитан! — где-то далеко впереди себя услышал Стольников голос Крикунова. — Пещера!

Продравшись сквозь хворост, которым было переплетено дно ущелья, Стольников приблизился. Действительно, прямо перед ним, темнея и дыша сыростью, виднелся вход.

— Даже не думай об этом, командир! — догадавшись о намерениях Стольникова, заявил Жулин.

Выдернув из чехла на бедре фонарь, Стольников пробежался его лучом у входа. Он искал следы. Недавние, старые, человеческие, любые — их не было.

— Зайдем туда — нам конец, Саша, — зловеще сказал Жулин.

Штурман вертолета, кашлянув, закинул тяжелый пулемет за спину.

— Я посмотрю.

— Не надо смотреть, надо подниматься! — запротестовал Жулин.

— Помолчи, — отрезал Стольников, кивая мимоходом летуну. — Разве я не сказал, что на выходе нас ждут?

— Нет, ты не сказал! Ты сказал — вперед, к ущелью!

— Я забыл. Баскаков — в пару с товарищем старшим лейтенантом!

Баскаков, повторять которому дважды еще ни разу не приходилось, скрылся в могильной темноте вслед за штурманом.

— Олег, тебе сейчас будет отдельная задача, — миролюбиво заметил Саша и отвел Жулина за руку в сторону от бойцов.

— Я же тебе говорю — нужно выходить!.. — не догадываясь, о чем пойдет речь, заговорил прапорщик. — Какая пещера, опомнись! Мы себя запрем, как в клетке зоопарка!..

— Олег, Олег. — Стольников похлопал Жулина по плечу. — У меня в жизни только два правила. Не лезть на рожон с открытым забралом и не бить прапорщиков в ухо при бойцах. Одно правило я сегодня уже нарушил, так я тебя умоляю — не заставляй меня нарушать второе. — Капитан заглянул Жулину в глаза. — Еще раз поперек скажешь — тресну не раздумывая.

— Прости, Саша… — остыл Жулин. Прапорщик не боялся, он всего лишь почувствовал, что из всех находящихся сейчас в ущелье выглядит самым слабым. Чтобы это произошло, ему нужно было ощутить это похлопывание по плечу. — Я, видимо, просто не выспался.

— Это был правильный ответ.

Стольников развернулся и пошел к входу в пещеру. На полпути остановился и развернулся.

— Я помню, что ты мне только что спас жизнь. Но два года назад я чуть-чуть помог тебе в Самашках, так что мы квиты.

— Саша! — взмолился Жулин.

Из пещеры тем временем появились штурман и Баскаков.

— Капитан, — заговорил старший лейтенант. — Там тоннель метров восемьдесят. Потом он расходится в две стороны. Мы с бойцом договорились разойтись и через пятьдесят шагов вернуться.

— И что?

— Каждый из коридоров, по которым мы ушли, расходится еще надвое.

— Я светил фонарем, — вмешался Баскаков. — Каждый из моих коридоров метров через пятьдесят разделялся еще надвое.

Над ущельем взметнулись не менее десятка осветительных ракет. Овраг превратился в русло молочной реки.

— Сейчас будут светить и пулять из всего, что пуляет, — предсказал Ключников, снимая с плеча автомат.

— За мной, — не раздумывая, приказал Стольников. — Все идут за мной, не уходя в сторону! Дистанция — один метр! Если кто-то вдруг не обнаруживает позади себя товарища, тут же дает знать идущим впереди. Я впереди, потом — те, кто несет раненых. Замыкающие — Жулин и… Вас как зовут? — обратился он к штурману. — Я все время забываю…

— Пловцов, — отозвался старлей. — Сергей Пловцов. Можно на «ты», знаете ли. И вы не забывали, потому что мы никогда не знакомились близко.

— Замыкающие — Жулин и Пловцов. Все ясно?

И Стольников первым зашел в пещеру. Вход был узок и невысок, но уже через десять шагов он распрямился. И чем дальше он шел, тем выше становился свод.

Как и говорил штурман, первый коридор тянулся метров на семьдесят-восемьдесят. И потом он расходился, как змеиный язык, под углом в шестьдесят градусов.

— Свечу только я, — предупредил Стольников, и бойцы отключили свои фонари. — Нам здесь батарейки заряжать негде.

Подумав, он выбрал левый коридор.

— Нужно было направо идти, — пробормотал Крикунов, помогая передвигаться приходящему в себя после попадания пули в «сферу» связисту. — Мамаев, ты как думаешь? То, чем ты думаешь, в себя пришло?

— Я думаю, что он знает, куда нужно идти.

— Да я тоже так думаю, но почему не направо?

— Заткнись, у меня голова разламывается.

Крикунов вынул из кармана аптечку и на мгновение включил фонарик.

— Кто-то там не понял? — раздался далеко впереди голос капитана.

Найдя нужную таблетку, Крик протянул ее Мамаеву:

— На. И запей. Через минуту повеселеешь.

Они шли уже сорок минут. Каждый коридор расходился на два, и было таких переходов уже не менее десяти. Прикинув, Стольников решил, что под землей они прошли не меньше километра. Обогнав колонну, Пловцов догнал капитана.

— Саша… Можно — Саша?

— Разумеется, — согласился Стольников.

— Саша, а ты не боишься, что мы сейчас снова на Дерибасовскую выйдем?

— В смысле?

— В том смысле, что чехи не стали нас преследовать в ущелье. Они спустились в пещеру, но не зашли в нее. Может быть такое, что все до единого коридоры в этом подземелье ведут в одну точку, и боевики нас там уже поджидают, распивая лимонад?

Стольников остановился.

— Может. А у тебя есть какое-то решение этой проблемы?

— Нет.

— Тогда вернись на свое место, Сергей.

Штурману нравился этот капитан. Он хрен знает что делает, поступает вне всякой логики, но вид у него такой, словно всю жизнь только тем и занимается, что падает в горящих вертолетах на землю, а потом водит людей под землей.

Раненых было трое, один из которых постепенно пришел в себя. Холод и сырость подземного марш-броска и странная таблетка, которой угостил Мамаева Крикунов, оживили первого, и он перестал придавать потрясшему его событию — пуле в голову — какое-то значение. Ранен был и Лоскутов, но в отличие от Маслова, которого несли на руках, он передвигался сам, хотя и не без помощи сержанта Баскакова. Перелет к Ведено стоил группе троих — Тарасенко и летчиков.

Зайдя в пещеру, Стольников, скорее по давно заведенной привычке, чем по особой нужде, включил секундомер на ручных часах. И теперь он показывал, что разведгруппа прошла под землей без малого три часа. Это значило, что при средней скорости движения два километра в час они продвинулись на шесть километров. Последний коридор растянулся уже метров на триста, и пока ничто не свидетельствовало о близости нового распутья.

— Ермолович, — тихо позвал Айдаров. — Ермоло-ович…

— Ну? — ответил тот, идя впереди снайпера.

— История одна есть…

— Как ты в общежитии телку трахнул, а она потом Ксенией Собчак оказалась? Я ее слышал.

— Да не эту! Из истории Древней Греции… Что ты ржешь?.. Там, короче, парень один полез в подземелье с чудищем драться, а телка дала ему клубок ниток. Чтобы тот, значит, в лабиринте не заблудился. И вот он шел, шел и клубок разматывал. А потом, за нитку держась, вышел.

— Тесей.

— Чего?

— Это Тесей был. А нить ему Ариадна дала.

— А, тоже знаешь… Вот я и думаю — может, командиру нужно было чем-то помечать повороты. А то у меня чувство такое, что уйдем мы сейчас под Африку, да там же и останемся.

— Да, жаль, что Стольников не помечал мелом повороты. А так чехам нас ни за что не найти, — согласился Ермолович.

Некоторое время Айдаров шел молча, потом кашлянул и пробормотал:

— Да, правильно. Не надо ничего отмечать. Молодец Стольников.

Постепенно свод стал уменьшаться в размерах. Еще недавно можно было смело поднять руку, не опасаясь задеть склизкую поверхность. А теперь уже следовало идти пригнувшись, отчего уставала шея и начинало ломить спину. И снова — коридоры, только теперь уже их было не по два в конце каждого, а по три, а иногда и по четыре. В самом начале марша Стольников пытался запоминать, куда сворачивает. Первые четыре коридора он вел людей, сворачивая только налево. И когда понял, что разветвлениям нет конца, а очередной левый коридор привел его в тупик, он вернул группу и шепотом запел. И больше уже не переставал. Доходя до очередного поворота, он напевал незабвенное Макаревича: «Каждый, право, имеет право на то, что слева, и то, что справа». Он так и вел группу: направо-направо-налево-направо. Со стороны это казалось хаотичным выбором, но Стольников шел и напевал, стараясь не сбиться и заставляя себя снова и снова повторять слова, ставшие ему уже ненавистными. Чтобы не забыть, куда он свернул, капитан освобождал из кулака большой палец соответствующей руки и прижимал снова, отжимая на руке другой, когда входил в новый коридор.

И только когда теряющий яркость луч высветил впереди очередную стену, Стольников поморщился и чертыхнулся. Все это не имело никакого смысла. Любая формула пути заводила его все дальше, а появись необходимость выбраться наружу в обратном направлении, он все равно бы заплутал.

Долгий коридор обещал скорую развязку — выход наружу, но вместо этого появилась новая развязка двух дорог. Повернувшись, он приказал остановиться. И снова повернулся, чтобы осветить место привала. Бойцам нужен был отдых и еда. Они могли идти за Стольниковым вечность и умереть от голода и переутомления, и никто не попросил бы о пощаде. Они верили в то, что один капитан знает, когда нужно принимать пищу, а когда отдыхать. Опасности нападения, явной по крайней мере, не было, поэтому Саша приказал остановиться.

Но когда он поворачивался, луч света выхватил на стене что-то странное, на что он сразу не обратил внимания. И теперь снова луч скользнул, позволив взгляду на мгновение зацепиться за что-то в темноте, а потом снова сорваться. Стольников поднял фонарь и посветил в то место, которое вызывало у него подозрение. Тусклый свет разрядившихся батарей темную стену превратил в бледно-желтую, и он прочел на стене фразу, которая при данных обстоятельствах показалась капитану странной, чтобы не сказать — невероятной: БОГЪ ОСТАВИЛЪ НАСЪ.

— Что это? — прошептал Жулин. Его шепот в оглушительной тишине показался почти криком.

— Надпись на русском языке еще до реформы семнадцатого года, — послышался голос Пловцова.

Протиснувшись, он выступил вперед и провел рукой по стене. Даже не трогая глубокие, потемневшие от времени буквы, можно было заметить, что они неровные, и тот, кто хотел их оставить, царапал долго и усердно. Повторные линии сильно расходились с предыдущими, так что каждая буква имела причудливую вязь. Но все-таки угадывалась при прочтении. Расстояния между буквами тоже разнились. Где они почти сливались, как в случае с О и Г, а между некоторыми можно было уложить ладонь, как, например, между В и Л. Надпись, как на школьной доске, уходила вниз.

— Пьяный, что ли, писал? — предположил Мамаев, трогая рукой голову в опаске, что снова появится ломота. По дороге он уже много раз пытался связаться по рации с бригадой, но безуспешно.

— Нет, — возразил Стольников. — Он писал в полной темноте, вот в чем дело.

— Выходит, не мы здесь первые, — заметил прапорщик.

— И ощущения те же, — угрюмо пробормотал раненый Лоскутов.

После привала капитан отправил Баскакова и Айдарова на пост, к повороту, остальным велел отдыхать. Его просьба была выполнена почти мгновенно. Не успели бойцы опустить головы на снятые и уложенные на землю разгрузочные жилеты, как усталость отняла у них остатки сил. Через час Стольников сменил на посту сержанта со снайпером и на оставшееся время, что выделил для отдыха, погрузился в раздумья. Группа была спасена от неминуемой гибели. Но что делать дальше? Сунувшись в пещеру и поняв, что дальнейшее продвижение обещает огонь в грудь, боевики отступили. А если Пловцов прав и сейчас они ожидают разведчиков у выхода, к которому капитан неминуемо выведет людей?

Терзаться сомнениями Стольникову не хотелось. Одно дело, когда из нескольких вариантов решений выбираешь правильное, самое логичное, и совсем другое, когда сидишь на полу в катакомбах, даже не предполагая, где находишься, и фантазируешь.

Дорога одна — наверх. На свет божий. К жизни. Здесь же — смерть, и надпись на стене лучшее тому подтверждение. Но все-таки интересно, кто ее оставил? Судя по грамматике — до революции, Пловцов прав. А когда Ермолов пришел на Кавказ?.. В начале девятнадцатого века, после войны с французами, кажется…

Поняв, что сейчас заснет, Стольников посмотрел на часы. Привал продолжался уже полтора часа, его пора было заканчивать.

Через несколько минут, проверив оружие, боеприпасы, перебинтовав раненых и отдохнув, группа продолжила марш.

Через четверть часа, пройдя еще по двум коридорам, капитан поднял освещенную фонарем руку и прислушался. Разведчики послушно опустились на одно колено и уложили Маслова на землю. За все время пути это была первая привычная команда командира, на которую они реагировали автоматически. Не раздумывая.

Саша слышал странный шум. Что-то похожее на шум в батареях центрального отопления, когда сантехники делают пробный запуск.

Осторожно ступая, он двинулся вперед. Группа, передвигаясь бесшумно, последовала за ним. Лишь Ермолович остался на время с Масловым. Коридор, в котором они находились, заканчивался тупиком. Больше не было ответвлений. Глухая стена от потолка до пола. Но справа, как бассейн в сауне, шевелилась, находясь в странном, едва заметном глазу волнении, вода. При свете фонаря она казалась голубой и в том месте, где бассейн сходился с тупиком, бурлила — на поверхность поднимались пузыри. Это движение под стеной и производило тот звук, который насторожил Стольникова.

— Свет, — зачарованно пробормотал Мамаев, опуская осточертевшую рацию под ноги.

— Что ты сказал? — спросил Жулин.

— Я сказал — свет! — ответил связист и показал рукой на воду под стеной. — Воду пронзает свет, а это значит, что снаружи — солнце!

Стольников машинально посмотрел на часы. Они показывали одиннадцатый час утра. Наверху в это время уже жарко.

— Нет-нет, должен быть другой выход! — засуетился Ключников.

Стольников рассмеялся.

— Ты чего, боец?

— Должен быть другой выход. Я видел у предпоследнего коридора дорогу направо! Там скорее всего и есть выход!

— Он плавать не умеет, товарищ капитан, — объяснил Лоскутов, трогая набухшую от крови повязку на ноге.

Стольников спрятал улыбку и подумал, что за все то время, что он командует разведвзводом, он еще ни разу не заходил со своими бойцами ни в воду Терека, ни в воду Аргуна. Даже Сунжа, и та не омыла тела разведвзвода. Пересекать водные преграды и ручьи приходилось. Но чтобы плавать или просто искупаться — никогда.

Пожалуй, это был единственный выход наверх. «Хотя чего там душой кривить… „пожалуй“… — подумал Стольников. — Это единственный выход наверх». И стал снимать с себя снаряжение.

— Я попробую поднырнуть и оказаться на свежем воздухе. — Оставшись лишь в брюках, ботинках и с ножом в ножнах на бедре, он спрыгнул в бассейн. Дотянувшись, выдернул из жилета Лоскутова моток веревки и одним узлом привязал его к ремню. — Через две минуты потяните веревку на себя. Если она пойдет туго, вытягивайте мой труп. Если она выйдет свободно, следуйте за мной. — Немного подумав, он улыбнулся. — Хрен знает, какие указания еще давать. Вместо меня остается старший лейтенант Пловцов, что бы ни случилось. Жулин, поможете ему, если что. Это все.

Сказав это, Стольников набрал побольше воздуха и, опустившись под воду, стремительно поплыл навстречу бурлящим пузырям.

— Как вы думаете, две минуты уже прошли? — спросил Айдаров через десять секунд.

Жулин потянул веревку. Она все еще держалась крепко.

— Нет, не прошли… — тревожно ответил он.

— А сейчас?

— Какого черта тебе надо, Татарин?! — вскипел Ключников. — Не можешь теплую воду в заднице держать?

— Я волнуюсь.

— Все волнуются!

— Заткнитесь! — рявкнул Жулин.

Наступила тишина.

Жулин снова потянул веревку. Она была по-прежнему закреплена на поясе Стольникова. Живого или мертвого.

— Минута, — не отрывая глаз от часов, сообщил Пловцов.

И вдруг Жулин почувствовал, что напряжение пропало. Не поверив, он потянул на себя. Обратной связи с капитаном больше не было. Рывками, метр за метром, он выдернул из воды веревку. И вот уже конец ее, вскинувшись вверх змеиным хвостом, вылетел из воды. На нем было завязано два узла подряд.

— Стольников завязал! С ним все в порядке!

Радость скорого освобождения из каменного плена, просто радость жизни — оживила бойцов. Послышался первый за долгие часы смех.

— Вашу мать, — бормотал, снимая одежду, Ключников. — Вашу мать… У меня аквафобия с детства… Я воду боюсь, даже когда пью! Как мне плыть в ней целую минуту?!

— Честно говоря, из меня ныряльщик тоже не очень, — успокоил его Пловцов, кладя тяжелый ПК под ноги и расстегивая молнию на легком летном кителе. — Я в реку глубже чем по пояс никогда не захожу.

— Вот дела! — расхохотался Ермолович. — Товарищ старший лейтенант, как же с такой фамилией можно не уметь плавать?

— А тебя как зовут, боец?

— Яша Ермолович, а что?

— И теперь вот скажи мне, как с такой фамилией в разведке бригады особого назначения служить?

Хохот разведчиков взорвал тишину подземелья.

— Вообще-то я урожденный не Ермолович, это мама во втором браке фамилию взяла, — огрызнулся Яшка.

— А урожденным кем значился? — щурясь от луча фонаря, спросил Пловцов.

— Зильберваргом. И что?

И хохот снова прогремел по лабиринту коридоров.

5

В последний раз махнув руками, Стольников выскочил из воды в тот момент, когда надежды на спасение, как ему показалось, уже нет. И дело не в длине водного тоннеля. Ослабевшая веревка провисла, и во время очередного поступательного движения зацепилась за камень. Капитан дергался вперед как на поводке, но ничего не мог сделать. И лишь когда он вернулся и освободил веревку, он понял — выживет. С последним взмахом руками последние молекулы кислорода, что были в его легких, ушли в кровь.

И вот сейчас, широко открыв рот и держась рукой за скользкий, отполированный водой валун, Стольников дышал и успокаивался. Когда глаза привыкли к солнечному свету, а дыхание выровнялось, еще лежа щекой на холодном камне, капитан осмотрелся.

Он находился на краю горного озера, у подножия уходящих ввысь скал. Насколько далеко уходили эти скалы, он мог лишь представлять, поскольку его от мира отделяла полоса водопада. Вода шумно падала в озеро, взбивая серую гладь в молочную пену, и в узкий просвет между лентой воды и каменной стеной светило, ослепляя, солнце.

«Что за черт? — думал Стольников, выбираясь на камень. Отвязав от пояса веревку, он завязал на ее конце два узла. Там, под землей, должны понять, что все в порядке. — Откуда здесь водопад?»

По его подсчетам, до ближайших гор было не менее десяти километров. Но группа шла на север, а горы на юге.

Вытянув нож и перехватив его лезвием к себе, капитан вышел из-за водопада и, морщась от водной взвеси, прижался спиной к каменной стене. Еще минуту назад он хотел выбраться и осмотреться, чтобы исключить сюрпризы. Но в этот момент в расщелине, из которой совсем недавно появился он, показалась голова.

«К черту, потом! — решил он. — Сейчас главное, чтобы все вышли!»

Схватив за плечи Ермоловича, он вытянул его на воздух. Отплевываясь и кашляя, тот вцепился в капитана и рассмеялся.

— Мы живы, командир?!

— Пока да.

К поясу Ермоловича тоже была привязана веревка, но отпускать ее сержант не торопился. Схватив ее за конец, он тащил ее до тех пор, пока не появился груз. Прыгнув в воду, капитан помог поднять его на камни. Это были три разгрузочных жилета, три автомата и снайперская винтовка. Свалив все доставленное на берегу, Ермолович отвязал первую веревку и на два узла прихватил ее со второй, что показалась из воды. Груз был закреплен меж ними.

— Умно, — похвалил Стольников, вытряхивая из ствольной коробки своего автомата воду и надевая тяжелый от воды жилет. — Принимай группу, я поднимусь выше.

Веревка уползла в расщелину, как змея.

Труднее всего оказалось с раненым Масловым. То приходя в сознание, то снова теряя его, он был мало пригоден для перемещений под водой. После того как пещеру оставили Баскаков, Лоскутов, Жулин и Мамаев, Пловцов решил транспортировать его.

— Ты потерпишь, парень? — спросил он, почти уткнувшись носом в лицо Маслова. — Нужно потерпеть. Просто набери воздуха и успокойся. Ребята знают, что делать. Они вытянут тебя. Все будет хорошо, лады?

Маслов попытался улыбнуться, но у него не получилось. Он еще меньше Пловцова верил в благополучие этого мероприятия.

— Я пойду за ним и буду проталкивать, — решительно заявил, спускаясь в воду, Айдаров.

— Ты останешься здесь, — приказал штурман.

— А если он застрянет в проходе?! — возразил снайпер. — Он ум…

Штурман зажал его рот рукой и прижался щекой к его щеке.

— Ему как раз твоих прогнозов не хватает сейчас, очень не хватает… Если он застрянет, погибнете вы оба! — зашептал он на ухо Айдарову. — Поэтому делай, что я тебе говорю!

А ничего особенного Айдарову делать не нужно было. Всего-то пронырнуть семь метров под водой, появиться на воздухе и доложить Стольникову, что сейчас «пойдет» раненый Маслов.

Когда четыре подряд рывка веревки убедили штурмана, что снаружи готовы, он спрыгнул в воду и стянул к себе Маслова.

— Ты просто не вырубайся, хорошо?.. Впрочем, лучше вырубись.

На голову Маслову надели «сферу» Мамаева. Тянуть разведчика придется головой вперед, руки ему привязали к поясу, чтобы он не зацепился ими за выступы. «Черт знает, за что там зацепиться можно, но помогать себе руками он все равно не сможет!» — решил Пловцов.

Дернув за веревку, он почувствовал с другой стороны сильную тягу и силой толкнул Маслова в водный коридор…

— Ну вот, — скрывая тревогу, пробормотал Крикунов, глядя, как Ключников опускается в воду и наматывает на руку веревку. — Все будет нормально, Ключик, ты, главное, не гоношись.

— Я не умею плавать, ты понимаешь? — Ключников покусывал губу, и пальцы его слегка дрожали.

— Старик, я тоже не умею плавать, — рассмеявшись, воскликнул штурман. — Я же тебе говорил полчаса назад! И что? Посмотри на меня! Неужели ты хуже?

— Возможно, не хуже. Но мне лучше нож и троих чехов с ножами, чем такое мероприятие…

— Да не ссы ты! — подогрел атмосферу Крикунов. — Сейчас тебя наши примут!

После того как Ключников торпедой ушел в светящийся тоннель, Крик поднял осторожный взгляд на штурмана.

— Товарищ старший лейтенант, может, вы сейчас?..

— Почему?

— Ну, вы же плавать… не очень хорошо умеете?

Старлей присел на корточки перед бассейном.

— Я мастер спорта по скоростному плаванию в ластах.

— В смысле?

— В прямом. Чемпион Европы.

— Так чего же вы Ключу заливали?!

Пловцов прилег рядом с водой.

— Как же его еще было успокоить?

Крикунов некоторое время разглядывал лицо старшего лейтенанта, а потом не выдержал и расхохотался. Но вскоре поостыл, и на лицо его легла тень подозрения.

— А почему первым не пошли?..

— А ты почему первым не пошел?

— Ну так… — Крикунов подумал. — Он же командир?..

— Вот именно. Счастливого плавания, наутилус…

* * *

Ключников так и не показался на поверхности. Поняв, что боец застрял в проходе, Стольников бросил автомат и прыгнул в воду. Через какое-то мгновение он, ощущая дикую, с детства ненавистную резь в носу, открыл глаза и осмотрелся. Мириады пузырьков, словно прилипнув к нему, сопровождали каждое его движение.

Ключников, застряв между камней и уже наглотавшись воды, спокойно и равнодушно смотрел в потолок тоннеля. Руки его безмятежно парили, взгляд из полуоткрытых век был спокоен и ясен. Не раздумывая ни секунды, капитан схватил бойца за шиворот и резко дернул на себя. Толчками продвигаясь в тому месту, где вода кипела от падения с высоты, Стольников боролся со смертью за двоих.

Для Стольникова, выросшего на реке, это была не работа, пустяк. Но он слишком много времени потратил на ориентацию. Сколько времени Ключников не дышит? Минуту? Еще, одна и — как знать… Его голову разрывала дробь участившегося до предела пульса. Виски разрывало, вены на лице и лбу вздулись, словно капитан испытывал невероятный по тяжести приступ гипертонии…

Вырвавшись на воздух, он хрипло вдохнул, впуская в легкие свежий, теплый воздух…

Еще никогда в жизни он не испытывал такой жажды жизни за другого человека. Выбравшись из воды вслед за Ключниковым, которого разведчики выволокли на камни, он оттолкнул всех и упал перед своим солдатом на колени.

Он до треска вдавливал свои руки в его грудную клетку и дышал ему в рот, задыхаясь от нехватки кислорода…

Когда изо рта бойца, как из крана, хлестнула вода, когда взгляд его ожил и стал осмыслен, Стольников сначала улыбнулся, потом отвалился на спину и обессиленно засмеялся.

Ключникова выворачивало, он подозревал, что умрет, если кто-то сейчас не окажет ему помощь. Он синел и задыхался, но капитан знал наверное: парень выживет.

И вдруг перед лицом Стольникова засияло черное солнце… Оно очертило свой круг на фиолетовом небе и зависло над головой капитана, как приближающийся метеорит. Пытаясь встать на колени, он посмотрел на него и вдруг рухнул на бок.

Странная картина открылась перед штурманом, когда он вынырнул и осмотрелся: на камне сидел Стольников, а санинструктор Ермолович держал перед его носом пузырек с нашатырным спиртом.

— Что Маслов? — вытерев лицо, поинтересовался штурман.

— Жив.

— А ПК мой жив?

— Выжать только нужно, — отозвался Ермолович.

6

Пока группа чистила оружие, Стольников вынул из-за пазухи полиэтиленовый пакет, а из него карту. Жулин и Пловцов сели рядом, посматривая на высоты.

— Командир, пост бы неплохо выставить, — заметил Жулин.

— Мы через три минуты снимаемся.

Но сняться через три минуты не получилось. Крикунов, забираясь по камням наверх, поднялся на высоту и осмотрелся. Изменить решение капитана заставила карта. Вернее, географические особенности на ней. Как ни старался Стольников в радиусе пяти километров от Ведено найти водопад и озеро, ничего у него не получалось. Ближайший водопад был в Аргунском ущелье, но озера там не предполагалось.

— Что за ерунда, — пробормотал капитан. — Крикунов, что видишь?

— Товарищ капитан, вам следует сюда подняться!

— У тебя голова от высоты кружится, что ли? — съерничал капитан.

— Нет, просто я ничего не понимаю!

Оставив карту прапорщику и штурману, Стольников быстро взбежал на высоту. Уже там, на вершине, пригнулся и добирался до бойца почти ползком.

— Я правда ничего не понимаю… — бормотал солдат.

Стольников добрался до него и улегся, чтобы бинокль оказался в тени. Но увиденное поразило его задолго до того, как он поднес его к глазам.

— Что за хрень, солдат? — выдавил он.

— Вот и я о том же…

Перед Стольниковым раскинулась долина без каких-либо признаков жизни. Веденский район Чечни и эта местность были очень не похожи друг на друга. Отсюда, с высоты, Стольников, как ни старался, не мог увидеть ни одного поселка. Даже если предположить, что они прошли под землей не пять километров, а десять, что невозможно в принципе, они не могли удалиться от обжитой части так далеко.

— Я страшно извиняюсь, но если мы двигались на север, то где Гуни, Регина, Эрсеной?.. Если на юг, куда подевался Харачой?.. Мы не в Дагестане случайно, парень?..

— Я бы не хотел, чтобы в Дагестане… — усмехнулся Крикунов. — Мне письмо от подруги в бригаду везут.

— Мистика, — проговорил, разглядывая в бинокль окрестности, Стольников. Он был потрясен, но ему не хотелось, чтобы люди видели его состояние. — Мы на такой высоте, что не грех и Шатой увидеть! Но его нет. Ничего нет.

Действительно, ничего, что было бы похоже на поселки, с высоты не обнаруживалось. Только лесные массивы темной «зеленки», как кляксы на светло-зеленом листе бумаги, несколько естественных водоемов и, куда ни кинь взгляд — от горизонта до горизонта, — ожерелье гор с тонущими в облаках вершинами.

— Крик, спустись и пригласи сюда штурмана с Жулиным. — Это единственное решение, которое мог сейчас принять Саша после рекогносцировки. — И передай Баскакову, чтобы готовил группу к выходу.

Дождавшись Пловцова, Стольников схватил его за рукав и уложил на землю.

— Сергей, сколько ты летаешь над Чечней?

— Пятый год, — еще не бросив взгляд на пейзаж, машинально ответил штурман.

— Тогда скажи мне, идиоту, какому району Чечни соответствует этот ландшафт?

Через мгновение Стольников заметил, как с лица Пловцова сошел цвет.

— У меня тут мысль родилась, — продолжал Стольников. — Мы не в Дагестане?

Пловцов прокашлялся и размял рукой шею.

— Ну, если мы пробрели в лабиринте километров пятьдесят, тогда пожалуй, — согласился штурман. — Очень похоже на участок местности в районе Дагбаша… Но ты же понимаешь, Саша, что такое невозможно! Тем более мы в кольце гор, в центре кольца диаметром километров в сто!.. Нет в Дагестане такого места!

— Тогда, — Стольников посмотрел по очереди на прапорщика и штурмана, — что это за место?

— Выяснить можно только одним способом.

— Вот именно, — согласился Стольников и посмотрел на часы. — Сверим. Половина двенадцатого. Ермолович, Маслов, Лоскутов и Баскаков остаются у водопада. Мамаев с ними. Я, Жулин и Крикунов отправляемся в район тех двух озер. Сергей, возьмешь остальных и проверишь местность восточнее озер.

Уже внизу, проверяя оружие и боеприпасы, Смольников усмехнулся.

— Товарищ капитан, не могли бы вы ввести нас в курс дела? — попросил Ермолович.

— Сейчас я введу вас в курс дела. Я ничего не знаю. Теперь вы в курсе дела.

Ермолович обернулся в группе, ища поддержки.

— В принципе мне все равно, кого резать. Но где мы все-таки находимся? — спросил Ключников.

Стольников указал Жулину — «наверх!» — и улыбнулся.

— Связи нет. Зато есть много боеприпасов и воды. Это главное. Значит, скоро мы выберемся отсюда. А сейчас Баскаков организует службу войск на этом, отдельно взятом, не существующем в Чечне долбаном водопаде. Думаю, к вечеру вернемся. Думаю, на «вертушках»… Мамаев! Каждые полчаса запрашивай начальника разведки. Каждые полчаса по три минуты и — отключай связь. Все меньше вероятность, что засекут.

И две группы поднялись наверх, чтобы оттуда, с высоты, разойтись в разные стороны.

— Что это значит? — ошеломленно пробормотал Ермолович.

— Это значит, — отозвался Лоскутов, — что долго находиться в холодной воде капитану Стольникову нельзя.

— Рот прикройте! — прикрикнул Баскаков. — Ты за Масловым смотри, Ермола, а не трепись! Вон, трясет парня!

— А что я сделаю? У меня в сумке нет передвижного госпиталя!

— А ты найди и через час доложи! А я проверю!

— Что?.. — Ермолович прильнул ухом к губам Маслова, который снова пришел в сознание. — Что ты говоришь, Васек?..

Раненый прошептал что-то и затих.

— Сооруди над ним шалаш! — приказал Баскаков Лоскутову. — Что он сказал?

— Он сказал, — глядя прямо перед собой, выдавил санинструктор, — что мы не в Чечне…

— Бредит. Ты смотри за Васькой, Ермола, иначе голову сниму, понял? — рассердился сержант и, подхватив с камней автомат, стал подниматься на высоту.

* * *

За час пути Стольникову не встретилось ничего, указывающего на то, что на этой необъятной и в то же время просматриваемой насквозь территории есть обжитые места. Не было следов скота у ручьев и озера, к которому подошла группа, ни разу не были замечены остатки былых костровищ. Складывалось впечатление, что этот район вообще не тронут цивилизацией.

— Глазам не верю, — бормотал Жулин, исколесивший за две кампании всю Чечню по всем направлениям розы ветров. — Мы в каком-то предгорье, а где именно — я понять не могу. Площадь в двадцать квадратных километров — и это только видимо глазу — совершенно безлюдна! Да разве может быть такое в краснознаменной Ичкерии?!

Он хотел поговорить еще, но путь пролегал через лесной массив, и прапорщик вынужденно замолчал. Через пять минут они углубились настолько, что за спиной перестали быть видны просветы меж деревьев, а чириканье сурков окончательно стихло. Теперь глухо покрикивала кукушка. Эти ее объемные, как в колодец, «ку-ку» прокатывались по лесу и глохли. Стольников вынужден был признаться, что устал. Во время последнего привала, еще под землей, он не сомкнул глаз, и усталость давила, заставляя остановиться.

Ориентироваться по компасу и солнцу не было необходимости. Они уже несколько раз заходили в «зеленку», но это были колки дикой айвы и яблонь, а не лес. Если идти все время прямо, то на солнце можно и не смотреть. Двигаясь по наитию, как там, под землей, Стольников выбрал направление строго на север и теперь его придерживался.

Еще через час, зайдя и выйдя еще из двух лесных массивов, они оказались в третьем. Жулин заметил:

— Командир, я ничего не имею против, но если мы присядем на полчаса и перекурим, что-нибудь изменится?

— Да, — отозвался Стольников угрюмо. — Меня беспокоит Маслов, который вряд ли одобрит твое предложение.

— Он обязательно одобрит, если предположит, что мы свалимся через час.

«Он прав», — подумал Саша, чувствуя ломоту во всем теле. Кивнул, и прапорщик с Крикуновым бесшумно опустились на землю. «Но если я сейчас прислонюсь к дереву спиной, у меня закроются глаза», — прикинул Стольников и, заведя руку за спину, вытянул из жилета фляжку с водой из водопада. Несколько глотков освежили его.

— Будьте здесь, я вернусь через десять минут.

Но вернуться не получилось. Через пять минут прогулки наугад он был вынужден опуститься на колено и всмотреться. Сквозь прореху между деревьев он различил очертания какой-то деревни, или сторожки лесника, или жилище отшельника. Как бы то ни было, он видел дом. Грубо срубленный на скорую руку, причем давно — дерево потемнело от старости, — подмазанный глиной и с торчащей из крыши трубой дом. В таком не будешь жить, в таком — «переночуешь».

Еще никогда Стольников так не радовался жилищу. Тем более в Чечне, где каждое строение — это укрытие для врага. Но сам факт существования на этой странной территории дома, объекта творения рук человеческих, заставил капитана возликовать. Он словно нашел доказательство тому, что не спятил. А ведь еще минуту назад он думал обратное.

— Полежите, ребятишки… — пробормотал он, поднимаясь и машинально ощупывая рукой в подсумке магазины и гранаты. — Папа на разведку сходит…

Отделившись от одного дерева, Стольников сделал несколько шагов вперед и прилип к другому. Прислушался, присмотрелся. Очередной переход — и снова осмотр. Он принюхивался к окружающему миру, как собака. Дрогни сейчас на ветке птица — и тотчас он бы устремил туда взгляд. Через несколько минут почти невидимого передвижения капитан наконец-то добрался до дома. Теперь, на расстоянии двадцати метров, он выглядел более старым и сколоченным менее искусно, чем издалека. Стены, крыша, окна — все было сделано хоть и умелыми руками, но наскоро.

Закусив в зубах былинку, Стольников стал ждать. Если есть враг, то он не в единственном числе. Их несколько. Чехи по одному не ходят. Статистика утверждает, что один человек вынужден справлять нужду один-два раза в час. Если чехов несколько, то через десять-пятнадцать минут кто-то выйдет из дома, чтобы облегчиться. По внешнему виду Стольников давно научился отличать чеченца от наемника, будь оба в камуфляже и одинаково вооружены. Так кто здесь — боевики местные или опять солянка? Предположение, что в доме мирные жители, для Стольникова выглядело нелепым и смешным. Мирным людям нечего делать в глуши, вдали от источников еды и воды.

Пятнадцать минут ничего не решили. Никто к избе не подошел, никто из нее не вышел. Уже давно было понятно, что это не дом на отшибе села. Это просто сруб в лесу. Интересно, есть ли здесь те же традиции, что и на севере России, — оставлять для будущих гостей самое необходимое?..

Поднявшись, Стольников двинулся к дому крадучись, как кошка…

«Нет, почему здесь должны быть боевики, спрашивается? — размышлял он, прижавшись спиной к стене рядом с окном. — Здесь могут быть геологи, верно?»

Думать об этом можно было до заката. Предохранитель автомата был установлен на автоматический огонь. Из подствольного гранатомета выглядывала граната. Ручные гранаты рядом — стоит только руку в локте согнуть. Выставив АКС перед собой, Стольников ударом ноги распахнул дверь и вошел в дом.

Ни чехов, ни наемников, ни русских, ни французов. Зато на столе — Коран в сафьяновом переплете с золотым тиснением. Рядом: АКМС со сложенным прикладом, GPRS-навигатор в невиданной Стольниковым ранее конфигурации и початая бутылка минеральной воды «Эвиан». Еще: нож с рукояткой из рога какой-то скотины, воткнутый в столешницу, и пластиковая тарелка.

Все, кроме тарелки, вписывалось в интерьер. На ней лежали две куриные ноги, покрытые мутной поволокой, — сваренные и остывшие.

И в этот момент он услышал чеченскую речь. Стольников быстро взял со стола навигатор и, заведя за спину, уложил в задний карман жилета.

Лихорадочно осматривая интерьер, он подумал, что делать дальше. Тарелка сбила ход его мыслей — это она отняла у него пять секунд времени и столько же отнял навигатор. Чтобы у бандюков, да пластиковая тарелка?.. Стольников присел под окном. Больше прятаться негде. Подняв голову, выглянул.

К дому, переговариваясь, шли трое боевиков. На шеях их болтались автоматы, «разгрузки» были расстегнуты — так ходят люди без предвидения встречи с противником. Вместо привычных военных кепи на головах их бейсбольные кепи. Настроение хорошее.

Стольников стал искать причины его испортить. Он скосил взгляд вправо: маршрут пролегал в сторону отдыхающих в «зеленке» разведчиков.

«Прокашляйся сейчас кто-то из них, и — конец». Стольников поймал себя на мысли, что немного изменился с тех пор, как вошел в пещеру. Ни у одного из его людей не хватило бы ума кашлянуть в поиске. «Нервничаю?» Мозг не получал команд от нервных окончаний. Плохо дело. Ухудшается оно тем, что Жулин и Крикунов ждут его возвращения, а не троих чехов. Встреча может оказаться для всех неожиданной, и тогда три автомата против двух в упор могут сыграть зловещую шутку.

Прятаться негде. Чердака нет. Подпола — тоже. Но Стольникова туда в такой ситуации и силком бы никто не затащил.

Приняв единственное верное решение, капитан придавил плечо прикладом и замер в трех шагах от двери… Когда она заскрипела, открываясь, автомат задергался в его руках, издавая сочный равномерный кашель. Никаких длинных очередей с уводом ствола влево-вверх. Раз-два-три! Раз-два-три!.. И он ощутил сладкий, привычный запах сгоревшего пороха! И услышал приятный цокот гильз по некрашеному полу!

Мозги, ошметки бейсбольной кепки и щепки из дверного полотна смешались в кучу, взлетели, и чех, вошедший первым, умер так быстро, что не успел даже удивиться. Он грохнулся назад, на спину, и из груди его от удара вылетели наверх струйки крови.

Второго Стольников ранил, но это ранение было пустячным. Точно так же ранен был Лоскутов, который матерился от злобы и чувствовал боль, какую чувствует человек, вбивавший гроздь, но промазавший молотком.

Этого второго загораживал, как щит, товарищ, теперь уже покойный, остальное пространство закрывал узкий проем двери. Последняя пуля, выбивая из старого дерева пыль, впилась в самый косяк. Она-то и должна была прошить второго. Но ему повезло. Лишь крик дал понять Стольникову, что цель поражена.

Теперь чеченская речь звенела в ушах как единственный фон. В доме резало глаза от гари. Капитан поморщился и переместился ближе к окну. Схватив со стола АКМС за ствол, он с размаху врезал им по неумело слепленному оконному переплету.

Звон разбитого стекла, треск сухого дерева. Одна из створок осталась на месте. Стольников добавил по ней ногой, и она вылетела куда-то вперед и вниз. В ответ раздалась очередь, и стена напротив от окна застонала от пуль. Выходить через окно было поздно.

Задыхаясь от гари, Стольников бросился к двери, но тут же заскочил обратно. Напротив входа расположился один из чеченцев и тут же врезал по двери очередью. Так, наудачу.

Откинувшись в сторону, капитан выпустил очередь в проем, тоже наугад, заведя автомат меж колен.

«Они там что, не слышат?!» — пронеслась в голове мысль.

Откатился и вдруг услышал звуки, которые разведчик не перепутает ни с какими другими: тяжелый удар по деревянному полу — и как будто гайка размером с кулак покатилась. Стольников резко перевернул стол и упал за него, чтобы укрыться как за щитом.

Грохот разорвал замкнутое помещение, и осколки разметались по комнате, выбив из всех четырех стен щепки. От стола оторвало угол — капитан видел, как ножка, проскакав как живая, ударилась в стену и упала к его ногам.

«Еще одна граната, и мне конец», — успел подумать Стольников. И в этот момент в дверной проем залетела вторая. Вскочив, капитан бросился в окно, как с тумбы бассейна, и вылетел из дома в тот момент, когда грянул взрыв. Вслед ему полетели доски от стола, щепки и потянулся дым…

Над головой что-то просвистело. Несколько осколков, не зацепив разведчика, улетели в лес. И тут же ветки, срезанные очередью с айвы, посыпались ему на спину. Раздался грохот двух очередей сразу. И следом — чеченская речь.

Вскочив, Саша различил в ландшафте полянки, на которой стоял дом, неглубокую ложбинку. Скатившись в нее так, чтобы чехи видели — он уходит влево от них, то есть готов к обороне именно там, капитан, отплевываясь от слежавшейся гнилой листвы, пополз по дну канавы в обратную сторону.

Его выкурили из избушки и теперь теснили в лес. Он почти забыл о Жулине и Крикунове. Щадящая подчиненных мысль, что разберется сам, что два чеха — это не противник, запрещала ему даже думать о том, что стрельба и взрывы, конечно, услышаны ими, и сейчас прапорщик и солдат окажутся здесь. Он разберется сам, сам!.. Как-нибудь потом поможете, хорошо, ребята? Когда его зацепят и он не сможет идти — вот тогда вы и поможете… Но не сейчас — хорошо?..

Он лег на бок и положил АКС на землю. Несколько минут была тишина. Наверное, от него ожидали каких-то действий.

Хорошо, он согласен.

Эти трое скорее всего имеют какую-то специальную задачу. Не Аллах их завел в эту глушь, а навигатор. Кстати, как он там?.. Стольников ощупал карман жилета. Главное, чтобы в него не угодили пуля или осколок.

Хотя Саша и ждал появления чехов рядом, но не думал, что это произойдет так нелепо. Бородатая морда в кепке нью-йоркских «Янки» с любопытными, как у собаки, глазами появилась над капитаном, как в кино. И потому реакция его была тоже как в кино — молниеносной. Кровь сливалась по кулаку Стольникова с зажатой в нем рукояткой ножа и сразу теряла блеск. Выпученные глаза чеха в тридцати сантиметрах от лица Стольникова, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

Кха!.. — и изо рта боевика хлынула густая, черная кровь.

Над головой Стольникова качала зеленые плоды айва. Как-то нечаянно вспомнилось: чеченки кладут айву в сосуды с мукой — так мука не сыреет и дольше хранится…

Где третий? Он мог сейчас все испортить. Коренастый, с рыжей бородой, голубоглазый чеченец. С короткими сильными руками и кривыми мощными ногами — где он? Стольников машинально, по привычке разглядел всех троих за те несколько секунд, что смотрел в окно.

Вытянув нож из горла мертвеца, он не глядя, так же машинально, вставил его в ножны и взялся за автомат. Когда такая тишина — это всегда плохо. Стольников не любил тишину, потому что она обещает большой шум. И вообще пора уже выбираться из этого леса и двигаться дальше. Теперь на душе капитана было легко и свободно: он убедился, что находится в Чечне.

Поднявшись, он двинулся вдоль ложбинки таким образом, чтобы обойти дом слева. И, пока шел, раздумывал: «А где, простите, Жулин с Крикуновым?..» Куда они пропали? С момента его первой очереди прошло три-четыре минуты. Достаточно, чтобы всполошиться и поспешить на помощь командиру. Но в «зеленке» была точно такая же тишина, какая встретила его в момент знакомства с фасадом дома.

Обойдя колок леса по периметру, Стольников не услышал ни одного хруста, и ни одна ветка не качнулась вопреки ритму остальных. Пригнувшись и просчитывая, сколько патронов осталось в магазине, он решил, что немного, и перевернул связку. Так, осторожно ступая и двигаясь по петле, вновь вернулся к дому.

Где третий?.. И вдруг Стольников подумал: «Он уже далеко». Увидев смерть двоих приятелей, он дал деру. Капитан уже встречал чехов, которые покидали бой из страха. Они возвращались к своим, чтобы доложить о русских. Так получалось, что они не сбегали, а уходили, чтобы доложить полевым командирам о «федералах».

Не опуская автомата, он выпрямился и быстро направился к дому. Рванул дверь, вошел. Тихо. Вышел и тут же услышал:

— Стоять!.. — Это «стоять!» прозвучало для Стольникова как гром среди ясного неба.

«Твою мать…» Остановившись и замерев, он услышал, как сзади, шагах в пяти, хрустнула ветка. Именно сейчас. Почему это не произошло двумя минутами ранее, когда он прочесывал лес?

— Бросай оружие!..

Что будет, если он не бросит? Чех расстреляет его в упор. Конечно, ему очень хочется взять русского витязя в плен. За это хорошо платят. И заплатят еще лучше, когда выяснится, что это офицер. И отвалят совсем уже немыслимые деньги, когда станет ясно, что пленный — командир разведвзвода Стольников. За Стольникова Алхоев уже обещал десять тысяч долларов здесь и сто тысяч во Владикавказе. Правда, и Караев тоже обещал… Но сколько ни обещали бы покойник и еще живой полевой командир, биться насмерть этот чех не будет. Он просто прошьет Стольникова очередью.

Вытянув руки, капитан разжал ладони. Автомат шлепнулся на землю.

— На колени!..

Редко можно увидеть капитана Стольникова на коленях перед боевиком. Об этом мечтали и мечтают многие. Как был, спиной к нему, Саша встал сначала на одно колено, потом на другое.

— Лицом ко мне!..

Стольников почувствовал досаду. Если бы можно было последние две команды поменять местами! Смешно переставляя ноги, он повернулся лицом к рыжебородому чеху.

Коренастый, лет тридцати, с забуревшим от постоянного нахождения на ветру и солнце лицом, он стоял, широко расставив косолапые ноги. Сжимал АКС уверенно, не как солдат-первогодок, и руки у него не дрожали. Половина его лица была перепачкана кровью. Рукав на плече чуть надорван и тяжел от крови. Так вот кого капитан зацепил, стреляя из дверей на улицу…

Стольников медленно поднял на меднобородого тяжелый взгляд. Чех должен почувствовать страх. Только это сейчас может заставить его совершить необдуманный поступок. Например, сделать шаг вперед. Или поднять ствол автомата сантиметров на десять. Или окинуть взглядом окрестности над головой Стольникова. Любое из этих действий может породить страх, который и нужно в нем породить.

— Шакал!.. Собака!.. — закричал чех. — Ты убиль его, ты убиль Исмаила!.. Русская свинья, ты убиль мой брат!..

Еще один кровник. Сколько их у Стольникова в Чечне?

А он в истерике. Это даже лучше, чем взгляд над головой. Это не страх, это жажда мести. Она одна стоит тысячи страхов. Он не убил сразу, значит, хочет насладиться убийством. Например, связать руки, а потом снять с живого разведчика кожу. Начинать они любят с ног. Просто отрезать голову — мелко. Не соответствует тяжести содеянного Сотниковым.

«Ну, иди, свяжи мне руки», — мысленно попросил капитан, наблюдая за истерикой боевика.

Реактивное психомоторное состояние — так это психи в белых халатах называют, кажется. Пациент не контролировал себя, не контролировал обстановку. Пациент, как заведенный ключиком, твердил, что Стольников убил брата. Саша увидел, как палец чеха, лежащий на спусковом крючке, чуть побелел. Нехорошая примета…

Крючок отъехал назад. Свободный ход закончился. Еще чуть-чуть, и он умрет.

— Смотри мне в глаза!.. — заорал меднобородый. Выпуклые белки его глаз блестели от напряжения. На губах появилась пена. Ему было плохо — Стольников понимал это. Даже если не позже, а сейчас начать оказывать чеху психологическую помощь, понадобится много времени и куча антидепрессантов. — В глаза мне смотри, животная!..

Он хочет, чтобы Стольников смотрел ему в глаза. Чех желает увидеть в них страх или мольбу о пощаде. Только это компенсирует ему хоть какую-то часть морального ущерба.

Стольников мог бы объяснить ему, что уже минуту смотрит ему прямо в глаза и смотреть в глаза еще более внимательно нельзя, но разве можно объяснить что-то сумасшедшему? Больной даже не заметил, как капитан опустил руки. А Саша, нащупывая пальцами и вынимая из ножен на голени нож для метания, улыбнулся.

Чехи после этого не убивают. После этого мечтают умертвить жертву страшным, мучительным способом. Стольников не первый день на Кавказе. Но вдруг раздалась короткая очередь. Этот грохот Стольников не мог спутать с другим — работал не АК, это прозвучала очередь из АКМ.

«Так не бывает…» — еще успел подумать он. Изумленный, он не чувствовал ударов. Капитан посмотрел на грудь. Кровь — была. Засохшая, она покрыла куртку черными пятнами. В эту степь не заходят распространители «Тайда». Но это была не его кровь.

Подняв взгляд, он увидел, что меднобородый, выпучив глаза, держит автомат стволом вниз и не шевелится. Саша оглянулся и никого не увидел. Из уголка рта чеха, появившись и набрав силу, выскользнула и помчалась к подбородку тонкая струйка крови.

И вдруг раздалась еще одна очередь. Ослепленный брызнувшей ему в лицо кровью, капитан зажал в руке нож и откатился в сторону. Не хватало еще стать мишенью для последнего выстрела меднобородого! Но тот, качнувшись, повалился вперед и упал плашмя. Его изувеченный лохматый затылок замер в шаге от колен капитана.

Саша быстро поднял голову, качаясь как пьяный. В стороне стоял Жулин. Он тупо смотрел прямо перед собой и держал потертый АКМС. Разгрузочного жилета на нем не было, кепи тоже. Кажется, он даже не видел Стольникова.

— Жулин?.. — осторожно позвал Саша.

Вместо ответа прапорщик, глядя куда-то вдаль, подошел к капитану, опустил ствол автомата и нажал на спусковой крючок. Несколько пуль заставили пошевелиться уже мертвого меднобородого.

— Ему хватит, — чувствуя, что Олег не в себе, заметил Стольников. — Жулин… Что с тобой?

— Они взяли его, Саша…

— Кто взял? — вскипая, Стольников вскочил на ноги. — Кого взял?! Где Крикунов?!

— Они взяли Крика, Саша…

— Кто взял?! Ты одурел, Жулин?! — не помня себя, вскричал капитан и тряхнул прапорщика. — Ты ранен?!

— Меня ударили по голове… чем-то… Я видел, как вязали Крикунова… Сань, я сейчас вырублюсь, прости…

Сказал — и тут же упал, точно так же, как меднобородый, так что Стольникову пришлось подхватить его, чтобы прапорщик не разбил себе лицо.

Почувствовав во рту воду, прапорщик снова пришел в себя.

— Как чехи смогли вас взять, Жулин?! Вы что, спали, мать вашу?!

Прапорщик посмотрел на командира пустым взглядом.

— Это не чехи, Саша…

— А кто? — уже почти сходя с ума от непонимания, выдавил Стольников. Ему казалось — шутка вот-вот закончится и из кустов выйдет не подозревающий, что сейчас будет жестоко избит вместе с остроумным прапорщиком, Крикунов.

— Я не знаю, кто это, но это не чехи. Нам нужно уйти отсюда, скорее… — Взгляд у него был какой-то странный, блуждающий.

Впервые за все время поиска группы Стольников почувствовал страх. Он не мог припомнить случая, когда бы Жулин, служивший вместе с ним уже четвертый год, был выбит из равновесия и выглядел испуганным.

Но он прав. Пора отсюда убираться. К тому месту, где взяли Крикунова. Сейчас Стольников ругал себя за слабость. Ему нельзя было оставлять этих двоих в лесу. Хотя кто мог предположить, что опытные Жулин и Крикунов поведут себя как дети?.. Если только те, кто на них напал, не были опытнее во сто крат, конечно.

— Ты можешь идти? — спросил Стольников.

— Я готов бежать! Чтобы догнать этих тварей!..

— Каких именно?

— Тех, кто увел Крикунова! Да, — сбросив обороты, вдруг заговорил прапорщик, — готов… Только послушай меня внимательно, командир…

Стольников усадил его под айву, и Жулин сразу стал похож на потерявшего дорогу домой пропойцу: ноги раскиданы в стороны, руки — вдоль туловища, голова опущена, подбородок упирается в грудь.

— Когда поймешь, что я уже не ходок, не тащи меня, договорились?

— Нет, я тебе сегодня все-таки набью морду, — пообещал Стольников.

— Уходи один, когда поймешь, хорошо?

Ни слова не говоря, Стольников подсел под Жулина, взвалил его на себя и, держа в каждой руке по готовому к немедленной стрельбе автомату, направился к тому месту, где оставил прапорщика и бойца…

— Почему они взяли Крикунова, а не тебя? — спросил он. — Почему чехи решили взять Крикунова, который в полтора раза крупнее, а тебя оставили, хотя то, что ты старше по званию, у тебя на лице написано?

Жулин поднял измученный взгляд.

— Это были не чехи…

— Прекрати пороть чушь! Кто еще здесь может быть?! Гвардейцы швейцарской армии, охраняющие Папу Римского?!

— Это были не чеченцы, командир!..

— Тогда кто?!

— Я не знаю, мать твою!..

Стольников заставил себя успокоиться. Он даже представить не мог, что Жулин мог убежать, оставив в беде Крикунова. Тем непостижимее для понимания было происходящее. У дерева, где он их оставил, он свалил прапорщика на землю.

— Как они были одеты?

Жулин плеснул на голову из фляжки. По щекам его тут же поползли розовые струйки.

— Ты видел когда-нибудь этих… сеятелей?

— Кого?

— Тех, кто ходит по полям и зерно разбрасывает?

Стольников вынул из кармана аптечку и разыскал в ней релиум. Штатное содержимое не предусматривало его нахождение в аптечке, но капитан уже много раз убеждался — иногда он просто необходим. Каждый раз, приезжая в отпуск, Саша просил тетку, и она доставала ему релиум без рецепта.

— Сунь под язык и рассоси.

— Ты думаешь, я псих? — разозлился прапорщик.

— Да.

— Я не псих! — побледнел Жулин.

— Ты появляешься передо мной без Крикунова, без «разгрузки», с каким-то полинявшим «шмайссером», говоришь, что вас двоих, отличников рукопашного боя, избили сеятели, и после этого пытаешься уверить меня в том, что ты не псих?!

— Это автомат чеха, которого ты убил!

— Это я понял! И оттого ситуация еще страннее!

Жулин отобрал АКМ у капитана и глотнул воды из фляжки.

— Их было четверо или пятеро. Одеты в холщовые штаны и рубахи. Меня вырубили и отшвырнули в сторону. — Жулин скрипнул зубами в бессильной злобе. — Они сильны как тигры, Саша… Я видел, как трое вяжут Крикунова, а двое собирают наше оружие.

— А ты?

— Мне все это не понравилось, я вскочил и бросился к оружию. И тогда получил по голове во второй раз.

— В последнее — верю.

Стольников прокашлялся, сплюнул и потянулся к карману, в котором лежала непочатая пачка «Мальборо». В крайний раз он всегда курил в «вертушке», закуривал во второй раз там же, возвращаясь. Сейчас хотелось курить так, что сводило скулы. Но позволить себе распространять по «зеленке» табачный дым он не мог.

— Теперь можно и отдохнуть, — неожиданно для Жулина заявил капитан. — Полчаса. Мне просто нужно поспать тридцать минут. Ты можешь охранять меня полчаса, Олег? Так, чтобы я был уверен во сне, что не проснусь связанным и без оружия?

— Саша!..

— Верю.

Стольников лег так, чтобы в бок и спину не давили гранаты, магазины и трофейный навигатор, поерзал, как кот, устраиваясь поудобнее, и через минуту уснул.

Но перед тем как уснуть, подумал:

«…Жулин невысокий, коренастый, у Крикунова рост сто девяносто, стройный как тополь; Жулин черноволос, Крикунов — блондин; у Жулина татарская внешность, хотя татарин у меня Айдаров, а не он, у Крикунова лицо рязанского парня… Жулину тридцать четыре, Крикунову двадцать пять; Жулин — прапор, Крик — рядовой. Они берут в плен Крика, а Жулин этого не достоин… Они его просто бьют по голове. Не перерезают горло, не душат, не пристреливают. А просто бьют по голове и выбрасывают как мусор, даже не проверяя, жив он или мертв…»

Таким образом, если подвести итог, выходило следующее: нападавших интересовал высокий, молодой, со славянской внешностью человек. Звание — не в счет, так как погон нет. А невысокому, коренастому, темноволосому спутнику его они дали по голове, чтобы не мешался.

— А на каком языке они разговаривали, когда работали, Олег? — не открывая глаз, спросил Саша.

— Они не разговаривали, когда работали.

«Мечта командира разведвзвода, а не сеятели», — подумал Стольников и тут же уснул.

В ста метрах от них за ними наблюдали две пары внимательных глаз…

7

Крикунов очнулся от ощущения, что вот-вот упадет с верхней полки купе. Его трясло, и от этой тряски голова болела даже тогда, когда он не мог воспринимать действительность. И вот сейчас, когда появился свет и он стал понимать, что все происходящее не сон, догадался, что его несут на плече. «Минута все равно ничего не решит», — подумал боец и постарался вспомнить все, что с ним случилось.

Он сидел у дерева с Жулиным, ожидал возвращения Стольникова. Когда раздались выстрелы, они вскочили, чтобы бежать на помощь капитану, но…

И здесь воспоминания Крикунова заканчивались. Потому что больше он ничего не помнил. Он даже не разглядел нападавших. Только сейчас, приоткрыв глаза, он видел какие-то странные брюки, мелькавшие под его опущенной головой. Он бы назвал ткань, из которой они шиты, мешковиной, но все-таки материал был благороднее. Новая форма чеченцев? Закупили опять у америкосов?..

Ну да и хватит уже висеть. Олега эти сволочи убили, капитан если не погиб, то ранен. А в плен — не надо. Начнется там то, о чем вспоминать потом будет неприятно: отстрелят палец, будут просить назвать адреса родственников, чтобы выкуп попросить. Он откажется от предложения, ему отстрелят еще один палец. Потом следующий и так далее. Чтобы кровь не вытекла, перетянут запястье бечевкой… Через полчаса боль от этого будет невыносимой, и захочется, чтобы пристрелили. Но они вместо этого начнут отстреливать пальцы на другой руке. На следующие сутки ему, уже не жильцу, придумают еще какое-нибудь развлечение. А после отрежут голову — и все это под запись видеокамеры. Нет. Лучше пусть прикончат здесь и сейчас. А он отобьет им желание тянуть время.

В мгновение сгруппировавшись, Крикунов обхватил мощную шею несшего его чеха и, завалившись вперед, резко повернул в сторону. Раздался знакомый треск, и «несун» упал вперед, заливая руки Крикунова кровью изо рта. Вскочив на ноги, он впечатал ногой в грудь стоявшему перед ним здоровяку. Выдохнув, тот спиной вперед полетел на землю. Но в какое-то мгновение Крикунов растерялся. Он видел четверых высоких мужчин с накачанными торсами и крепкими ногами. В этом ничего необычного, среди чеченцев часто встречаются крупные ребята. Дело было в другом. Они не были похожи на чеченцев. Русоволосые, голубоглазые, с откровенно славянскими чертами лица, они ничем не походили на горцев.

«Что за ерунда?!» — только и успел подумать Крикунов, увертываясь от руки одного из них.

Кулак со свистом разорвал над его головой воздух, и Крикунов с удовольствием пробил в открывшуюся ему печень. Противник устоял, но Крикунов, делая два шага назад и поглядывая, чтобы не обошли, особенно на этот счет не тревожился: через секунду правый бок здоровяка резко сожмет боль, а дышать будет нечем.

Так и вышло. Русоволосый гигант, его ровесник, упал на колено, лицо его стало молочного цвета, и рот гиганта стал открываться, как у выброшенной на берег рыбы.

К Крикунову бросился третий, но разведчик, сделав ложный выпад в сторону, изо всех сил пробил ему ногой в голову.

Обычно после таких его ударов люди падают как подкошенные. Но этот устоял и даже, кажется, разозлился.

— Ну, иди сюда, сука! — прикрикнул Крикунов, потеряв из виду четвертого.

— Не дергайся, — послышался совет сзади, и боец почувствовал на выбритом затылке ствол оружия. — Здоровее будешь.

Логика проста. Если не убили сразу, значит, он нужен для разговора. Послали «шестерок», значит, те просто обязаны довести его до нужного человека живым. Соответственно, убивать не станут ни в коем случае. Это давало некоторую свободу в действиях. «Дергаться» он, конечно, не стал. Просто повернулся на сто восемьдесят градусов. Повернулся и увидел два взволнованных лица. Нервничают. Понимают — выполняют важное задание. Если не выполнят — пострадают.

Перед глазами Крикунова продолжал дрожать дульный срез пистолета. Переведя взгляд, он рассмотрел «кольт» сорок пятого калибра. Подарок Соединенных Штатов Америки. Он мешал хорошо разглядеть стоящего перед ним, но вполне позволял сопоставить силы и возможности. Вот этого, что перед ним, Крикунов уберет одним ударом. Выбить пистолет — не проблема. Но вот второй… Второй весил около ста килограммов, он пришел в себя и стоял сзади. Сцепиться с ним означало потерять времени и, как следствие, инициативу. А там и третий в себя придет.

Четвертому уже никогда не суждено подняться. Шейные позвонки восстановлению не подлежат.

Теперь их нужно немного расслабить…

— Что за шутки, братва?

Расслабились… Крикунов прикинул, кто перед ним. За три последних года службы в разведке со Стольниковым он впервые встречался с типами, одетыми в домотканые одежды. Но удивительнее всего для Крикунова было то, что это русские.

— С тобой никто не шутит. — Владелец «кольта» аккуратно взял Крикунова за рукав куртки и потянул в сторону прежнего маршрута. — Двигайся своими ногами. Только больше так не делай. И тогда все будет хорошо.

— Что с Петром делать? — услышал Крикунов за спиной.

— Он мертв? — спросил этот, с пистолетом, главный, по всей видимости.

— Не то слово.

— Забери его, — вынимая из-под одежд веревку, приказал русоволосый хозяин «кольта». — Чеченам его не оставим.

— Да кто вы такие?! — изумленный до того, что позволил поставить себя на колени, прогрохотал Крикунов. — Чехи ваши враги, тогда какого черта вы меня вяжете?!

Вместо ответа старший присел перед ним и без злобы заглянул ему в глаза.

— Тебе придется хорошо потрудиться, парень, чтобы заслужить прощение и остаться среди нас.

Устало — ему так хотелось, чтобы это выглядело устало, — боец поднялся с колен и завел руки за спину. Когда великан приблизился к нему, разведчик решил действовать. Если они сейчас завладеют его обеими руками, рассчитывать будет уже не на что…

Короткий удар с выдохом через нос! «Кольт» летит в одну сторону, старший — в другую. Великан полез правой рукой за пазуху. Молодец, спасибо!.. Не так часто ты на улице дрался, видимо!..

Крикунов молниеносным ударом раскроил обе губы амбала сквозь открывшийся промежуток. Удар был настолько силен, что кровь из рассеченных губ брызнула еще тогда, когда кулак бойца не успел отлететь от головы жертвы. Но для стокилограммового тела этого было мало. Тот лишь на мгновение потерял ориентацию в пространстве. Нокдаун вместо предполагаемого нокаута.

Старший, собрав в кулак волю и желание выполнить поставленную задачу, уже поднимался с пола. Его рука, как в фильме ужасов, медленно ползла по земле к пистолету…

Крикунов с размаху опустил на нее каблук ботинка и одновременно уклонился от летящего кулака амбала. Надавив плечом, старший пытался сдвинуть разведчика со своей руки. А Крик, продираясь сквозь заслон, выставленный ему громилой, качнулся и головой ударил амбала в лицо. Раздался короткий треск. За пять секунд драки «великан» потерял два зуба, и теперь ему свернули набок нос.

Крикунов вырывался из крепких рук. Там, в Софрино, когда он сдавал экзамен сначала на краповый берет, а после на значок «Отличник рукопашного боя», было так же трудно. Двенадцать бойцов по очереди поднимались с татами и крушили его, как мешок. Там главным было просто устоять на ногах, не упасть, здесь — выжить… И сколько потом было таких драк, сколько рукопашных… Но сегодня разламывалась от боли голова, и избыток адреналина не снимал эту боль…

Вырываясь из рук, Крикунов оказался спиной к тому, кто стоял на коленях и глубоко дышал, успокаивая потревоженную печень. Казалось, еще одно мгновение, еще пара мощных ударов… Не важно куда, главное — в цель. На поражение… Удар, еще удар!.. Из оружия у них «кольт» и автоматы разведчиков, но они почему-то не хотят ими пользоваться.

Громила стал обмякать, но продолжал держать Крикунова мертвой хваткой… Старший — тот уже не входил в боевой расчет. Фаланги его пальцев были сломаны, и сейчас он пребывал в состоянии болевого шока.

Крикунов скорее почувствовал, нежели услышал, как спину его окатил поток воздуха. Он даже успел обернуться. Но увидел лишь белый свет. Свет, ударивший его по глазам…

«Я знал, что умру в Чечне, — подумал, угасая, Крикунов. — Но не думал, что от рук русских…»

* * *

— Я не могу понять, что он показывает, — признался Стольников, вглядываясь в экран навигатора и поочередно нажимая на нем кнопки. — Какие-то названия на английском, маршруты следования…

— Мамаева бы сюда, — с досадой выдавил Жулин, который после пленения Крикунова не находил себе места. — Как я не заметил?.. Саша, скажи, как я мог не заметить, что нас окружают?

— Надо было по сторонам смотреть, — отвлеченно, почти не слушая прапорщика, заметил капитан. Поняв, что изучение навигатора ничего не даст, он снова спрятал его в жилет. — Давай обсудим ситуацию. Крикунова увели. Раз так, то не для того, чтобы убить сразу. Полагаю, будут требовать выкуп или выходить на меня, чтобы поменять на Крикунова. Алхоеву нужен я, вот в чем дело.

— Да я тебе уже тысячу раз говорил, что это были не чехи!.. — заорал Жулин. — Русоволосые, у них морды часовых почетного караула у Мавзолея!.. Ты видел на посту у Мавзолея хоть одного чурку?!

Стольников криво ухмыльнулся.

— Олег, тебе же не по ноге ударили, правда? А по голове. У тебя сейчас сотрясение. Ты же принял их за сеятелей? Отчего же тебе не могло показаться, что они светловолосые?

— Как мне воевать с тобой, если ты мне не доверяешь? — уже с отчаянием проговорил Жулин.

— А как мне воевать с тобой, если тебя пионерским звеном взять можно? — Помолчав немного, Саша сунул в зубы былинку и посмотрел в сторону дома, от которого они отошли километра на три. — Меня другое заботит. Чехи оставили навигатор на столе и ушли куда-то. Потом возвращались. Там же, на столе, лежал автомат. Чехов было трое, все с оружием. Чей это был «калашников»? Четвертого?

— Хочешь сказать, что он все видел и сейчас спешит сообщить главным силам о появлении разведки «федералов»?

— Это я и хочу сказать. Там — чехи, здесь — русские. Очень странные русские… Почему ты им не понравился, Олег? Почему они взяли Крика?

— Не знаю!

— А я знаю, — подумав, заметил Саша. — Потому что он больше похож на русского.

— А я не похож на русского?! Олег Жулин!.. Мой род ведет начало с семнадцатого века! Мой предок плечом к плечу с Ермоловым воевал! У меня в генах никаких примесей!..

Некоторое время Стольников сидел с безразличием в глазах. А потом вдруг ожил.

— В генах никаких примесей… — Встав, он поднялся на пригорок. — «Бог оставил нас»… Олег, а что ты знаешь о том своем предке?

— Каком предке?

— Который с Ермоловым воевал, — Стольников наморщил лоб.

— Только то, что он погиб в одна тысяча восемьсот двадцать пятом году. Письмо из канцелярии есть, но оно в музее Твери. Бабка отдала.

— И где он погиб? Где именно?

— Где именно неизвестно, знаю лишь, что служил он рядовым в первой роте, в Черданском полку. Зачем спрашиваешь?

— Пустое, — отозвался Стольников. — Не обращай внимания.

И в этот момент Жулин, резко развернувшись, разрезал заросли кустарника длинной очередью. Автомат в его сильных руках даже не повело в сторону. В зарослях раздалась чеченская речь, если так можно было назвать дикие крики. Ветки полетели вертикально вниз, а Стольников, перехватив АКС, стал стрелять по кустам не целясь, от бедра. Когда в магазине закончились патроны, он нажал на спуск «подствольника», и граната с грохотом ушла в заросли. Через мгновение раздался взрыв. Капитан и прапорщик бросились к поросшей неопределенного вида растительностью ложбине. Это было единственное укрытие.

— Вот тебе и сеятели! — прокричал Стольников, переворачивая связку магазинов и вставляя в АКС тот, что был полон. — Странно, что они нас не пристукнули первыми!

— Это потому что я их первым увидел! — отозвался Жулин.

— И сколько их было?

— Видел троих!

— Если только это не те самые ожили, значит, дело рук четвертого! Привел-таки!

«Навигатор? — пронеслось в голове Стольникова. — Им так нужен навигатор или это как раз навигатор их навел?»

Поливая кусты очередями, разведчики добрались до оврага.

— Олег, ты сейчас уйдешь и будешь искать группу Пловцова!

— Я никуда не уйду!

— Нет, ты уйдешь! — Стольников вынул из жилета навигатор и протянул его прапорщику. — Я не знаю, что это такое, но Мамаев должен разобраться! Пока единственная дорога домой — через него!

— С чего ты взял?

— Я так думаю! Разыщешь Пловцова, вернетесь к водопаду, и пусть Мамаев поговорит с этой приблудой! Выполняй!..

Спорить было бесполезно, тем более что прозвучал конкретный приказ. Жулин вяло пошевелился.

— Иди, я разберусь! — успокоил его капитан. — Встретимся обязательно!

Спрятав прибор, прапорщик стал пробираться по ложбине, чтобы выйти из зоны вероятного обстрела.

— Ничего, ничего, я вас тут приторможу, ребятишки… — криво усмехнулся Стольников, вынимая гранату из кармашка.

Жулин ушел. Стреляя коротко по кустам, чтобы к его местоположению привык снайпер, Стольников перебирался на другое место и стрелял оттуда. Скоро снайпер к этому действительно привык. И когда в следующий раз капитан выглянул, чтобы оценить обстановку, нажал на спусковой крючок. Пуля ударилась в камень, выбив искры в нескольких сантиметрах от головы разведчика, и с гулом ушла в небо.

Равнина была перед Стольниковым как на ладони. Чехи сгруппировались в лесу и не могли начать обходной маневр. Они сделали бы это чуть позже, но внимательность Жулина спутала их планы. И теперь неясно было, кто находился в более выгодной позиции — капитан на высоте или боевики в «зеленке» чуть ниже. Стольников стрелял коротко, нечасто, и в лесу было неясно, куда направится его следующая очередь. Сам же Саша ждал пулю в любой момент, зная, что автоматы боевиков ищут одну-единственную цель. Меняя позиции, он долго мог так держаться. Мог, но при других обстоятельствах. Автомат у него не вечный, и сколько выдержит сам Стольников, не смыкавший глаз уже двое суток?

— Сашья!.. — раздался из кустов знакомый голос, и Стольников рассмеялся.

— Да, Магомед!

— Как ты себья чувствуешь?

— Спасибо, дорогой, хорошо! Лучше, чем твой брат в то утро!

— Выйди, поговорим как мужчины, — предложил Алхоев.

— А разве не это мы сейчас делаем?

— Пуля — дура, Сашья.

— У вас не только пули дуры.

Алхоев что-то прокричал своим, и вдоль опушки шевельнулись кусты. Боевики занимали позиции. Разговор разговором, а Магомед между тем делал два дела сразу.

— Ответь мне на один только вопрос, Сашья, — голос Алхоева донесся уже левее того места, откуда звучал прежде. — Как ты здесь со своими воинами оказался?

— Что ты имеешь в виду? — понимая, что именно сейчас наступает самая интересная часть громкого разговора, уточнил капитан.

— Здесь, в этой местности, — объяснил Алхоев. — Мы гоняемся с тобой друг за другом вот уже два года…

— Два года и два месяца, Магомед!

— Правильно, Сашья. Ты Чечню хорошо знаешь. Тогда скажи, где мы сейчас находимся?

— Может, ты мне скажешь?

— Скажу, — согласился Алхоев. — Но сначала отдай мне ту штуку, которую ты в домике прихватил.

Навигатор.

— АКМ?

— Не дури, Сашья. Зачем мне АКМ? Я себе другой найду.

— Тогда какую штуку?

— Ты знаешь, Сашья. Если отдашь, я отпущу тебя сейчас, чтобы найти в следующий раз.

— Найти? Меня? — Стольников рассмеялся. — Магомед, ты забыл! Это ведь я тебя ищу!

— Это не имеет никакого значения по сравнению с тем предметом, о котором мы говорим.

— Тебя интересует навигатор? Я спрятал его в лесу. Можешь начать раскопки от домика до этого места. Прятать я умею, поверь.

— Верю. Поэтому и прошу миром — отдай.

Стольников поступил по примеру Алхоева. Шевельнув куст над головой, он быстро сменил позицию. Но никто и не думал стрелять.

— Расскажи, где мы, — попросил он.

— Ты не поймешь, — тут же ответил Алхоев. — Ты посчитаешь, что я обманываю тебя, Сашья.

— Попробуй правду говорить, тогда получится.

— Эта правда хуже самой изощренной лжа…

Алхоев был настоящим горцем. Он четко выговаривал слова сложные и совершенно не умел склонять слова простые. Насмешливый тон бандита сохранился, однако манера говорить резко отличалась от их последнего разговора. Тонко реагирующий на любые изменения речи Стольников мгновенно обратил на это внимание. Если раньше полевой командир Алхоев обещал спустить с него шкуру, и причиной тому была кровная месть, то теперь бандит, отрезавший не одну солдатскую голову, почти уговаривал и был учтив. И позор родного брата во главу разговора уже не ставился. «Неужели ему так необходим этот чертов навигатор? — думал, лежа на спине и глядя в небо, капитан. — Это же просто навигатор».

— Прапорщик Жулин! — раздалось вдруг из кустов, и у Стольникова испортилось настроение. — Ты слышишь нашь разговор? Скажи командиру, чтобы он уступил.

Пока Алхоев не знает, что Жулина в ложбине нет, он не организует за прапорщиком погоню. Олег хороший мастер путать следы и уходить от преследования, но у него ранение и он не понимает, где находится. Он идет на ощупь, по наитию, по солнцу.

— В моем подразделении, Алхоев, подчиненные разговаривают только тогда, когда я им разрешаю!

«Ему крайне нужен навигатор. Этот прибор, видимо, больше чем просто путеводитель…»

— Жулина нет с тобой, да, Сашья? Ты отправил его к выходу из пещеры? С навигатором, да, Сашья? Капитан, у меня портится отношение к тебе… Сейчас я потеряю к тебе интерес, и у тебя начнется проблема…

Стольников глухо рассмеялся.

— Магомед, Магомед… Это вечная история. Я неинтересен женщинам, которые интересны мне.

С опушки «зеленки» раздался механический кашель. Словно трижды пролаял плохо работающий громкоговоритель.

Сообразив, в чем дело, Стольников вскочил на ноги и, стараясь, чтобы тело его не выглянуло из-за края овражка, разбежался и рыбкой бросился на его дно.

На том месте, где он только что лежал, раздались три взрыва. Боевики стреляли по ложбине из подствольных гранатометов прямой наводкой. Расстояние было достаточным, чтобы граната пришла в действие. Еще на заре своей боевой службы, во время зачистки Грозного, Стольников, услышав шум в подвале одного из домов, направил ствол автомата в подвальное окно и отстрелил гранату. Она глухо ударилась о стену и не разорвалась. Уже потом опытные бойцы подсказали, что стрелять в упор нужно не менее чем с двадцати метров.

— Началось. — Саша сплюнул и, выглянув, дал прицельную очередь по кустам.

Алхоев догадался, что Жулин ушел, и уже не сомневался, что навигатор у прапорщика. Только так объяснялась эта пальба. Зачем капитану прикрывать отход прапорщика, оставляя у себя предмет, в предназначении которого только предстоит разобраться?

И еще один вопрос: значило ли это, что навигатор для Алхоева важнее, чем месть за брата? Ведь Стольников ему живой нужен был для этого?

Затрещала по кустам чеченская речь. Двое боевиков вырвались из «зеленки» с флангов и с криками «Аллах акбар!» бросились, поливая ложбину огнем из автоматов, вперед. Поднявшись по пояс, Стольников очередью повалил одного на землю, стрелять во второго было нельзя — он уже находился на прицеле. Упал, прослушал свист пуль над головой, снова вскочил и в упор расстрелял второго. Тот сменил направление после появления капитана и бежал прямо на него. Две пули остановили его движение, заставив упасть и забавно поднять ноги. Но пуля из его автомата — она все-таки успела вылететь и ударить Сашу в грудь. Он сначала даже не понял, что произошло.

«Ранен?!»

Хлопок на груди был ему ответом.

Он посмотрел туда, куда угодила пуля. Ударившись о ребристый корпус гранаты, она сорвала кольцо и выдернула его вместе с усиками.

«Твою мать!» — пронеслось в голове Стольникова, и он понял, что у него секунды две, не больше.

Бросив автомат, он правой рукой сорвал «липучку» на кармашке, выхватил гранату за взрыватель, швырнул в сторону и упал на дно ложбины. В метре от него раздался грохот, взметнулась земля и посыпалась на лицо.

Нащупав автомат, капитан поднялся и, ослепленный, стал стрелять наугад веером, зная наверняка, что после попадания в него чехи рванули вперед. Крики «Аллах акбар!» слышались со всех сторон. Со слезящимися глазами Стольников расстрелял первый магазин, перевернул связку, передернул затвор и стал посылать перед собой короткие очереди. Он стрелял в боевиков в упор, чувствовал их запах, пробивающийся сквозь пелену сладкого запаха сгоревшего пороха. Бандиты падали один за другим, кто раненный, кто — увертываясь от очереди, и в тот момент, когда он насчитал двенадцатую по счету очередь, Саша понял две вещи: рукопашной не избежать, и — его не пытались убить, его хотят во что бы то ни стало взять живым. Алхоев готов класть во имя этого столько чужих жизней, сколько понадобится.

Последняя очередь попала в голову добежавшего до Стольникова боевика, и автомат разведчика стал бесполезен как огнестрельное оружие. Но еще годился для драки. Поняв, что русский утратил возможность стрелять, чехи замедлили шаг. Из «зеленки» — Саша видел — вышли около двадцати человек, среди них Алхоев. Еще с десяток окружили капитана и дышали тяжело, говоря друг с другом отрывисто, зло.

8

Стольников скинул с себя жилет с магазинами, выскочил из ложбины и схватил автомат за ствол. Руки обожгло. Он перехватил за пластиковую накладку ствольной коробки.

— Сашья, не обостряй ситуацию. Ты уже в плену. — Дойдя до ложбины, Алхоев погладил левой, свободной рукой бороду. Благодарил Аллаха за исполнение мечты всей своей жизни, видимо. Выставил ногу вперед и оперся на колено.

— Ну, до плена еще далеко, — возразил Стольников.

— Так вот ты какой, Сашья, — произнес Алхоев, рассматривая капитана. — Мне казалось, что ты старше. А ты совсем молодой.

— Хватит предварительных ласк, — усмехнулся Стольников, перехватывая автомат поудобнее. Он не ставил на него, он думал о ноже, который в ножнах на бедре. — Приступим к делу. Магомед, самое время показать себя.

Алхоев рассмеялся. Было видно, как по лицу его от гнева пробежала судорога. Русский капитан позорит его, Алхоева.

— Взять его, — тихо произнес полевой командир.

Второму приблизившемуся, увертываясь от первого, Стольников зарядил ствольной коробкой по голове с такой силой, что она вогнулась и весь удар пришелся на раму. Саша видел, уходя по инерции в сторону, как изо рта чеха вылетели несколько зубов. В том, что у бандита сломаны лицевые кости, он не сомневался. Такое не лечится. Жить человеку Алхоева оставалось не больше минуты.

Чехи, замыкавшие кольцо, сделали шаг вперед. Махать автоматом дальше было бессмысленно. Отшвырнув его, Стольников выдернул из ножен НРС, держа лезвием к себе. Пальцем сдвинул предохранитель и посмотрел на Алхоева — заметил ли?

А тот не сводил глаз с руки разведчика.

Вскинув руку, Стольников нажал на спуск. И Алхоев, схватив за руку одного из боевиков, укрылся за ним, как за щитом. Пущенная из ножа пуля пробила горло бандита, и кровь забила двумя струями в разные стороны, как из дырявого шланга…

Кто-то что-то крикнул за спиной. Приседая и разворачиваясь, Стольников выбросил руку вперед по дуге. Вороненое лезвие, просвистев, разрезало глотку второму. Хватаясь за широкую рану обеими руками, боевик упал на спину и засучил ногами. Некоторое время боевики стояли в оцепенении, но потом кто-то бросился и ударил Стольникова по плечу. Руку охватила боль, и в этот момент второй удар лишил капитана ножа.

Первой мыслью было — перерубили связки… Саша посмотрел на руку и шевельнул пальцами. Ничего страшного, просто отбили руку. Это был не нож…

— Сашья, Сашья… Прекрати эту комьедию.

Стольников улыбнулся, и нижнюю губу резанула боль. Значит, кто-то все-таки достал… А он и не заметил. Или осколком своей же гранаты?

— Ты сейчас просто безоружный человек.

— Безоружный человек и безоружный командир разведвзвода — это все-таки разные вещи, Алхоев…

Стольников рассмеялся.

Чтобы у Магомеда не осталось сомнений в его правоте, он неожиданно бросился назад и изо всех сил и с разворота рубанул ладонью по горлу стоящего за ним чеченца. Он не видел его, он слышал дыхание. Выронив ручной пулемет, боевик схватился руками за шею и упал на колени. Он хотел кричать, но воздух не выходил из поврежденной гортани и рвался назад, в легкие. И наконец изо рта боевика хлынула кровь.

— Отбейте ему все, что можно отбить, но не ломайте кости!.. — прокричал в бешенстве Алхоев по-русски. Видимо, он хотел, чтобы и Стольников был информирован о ближайшем своем будущем. — Кости — это моя добыча!

Круг воинов Аллаха тут же разошелся так далеко, что в нем можно было устроить бой по версии WBA. И в него зашли несколько, потряхивая руками и не сводя с капитана плотоядных взглядов. Их принадлежность к людям, занимающимся единоборствами, трудно было не заметить.

«Сейчас, Саня, тебе наваляют», — подумал Стольников, выпрямился, шагнул назад и крутанул шеей, разминаясь. Они предлагают правила игры. Пусть будет так. Жулин ушел. Догонять его банде бессмысленно. Проще расспросить Стольникова, где прапорщик и навигатор. «Навигатор ему нужен, навигатор», — понимал Саша.

Мысль о том, что будет с ним, он отбрасывал. Он не боялся телесных мучений. Продолжительное страдание всегда незначительно, значительное — кратковременно. И то, и другое, таким образом, можно перетерпеть.

Того, что слева, Стольников в расчет не брал. Пародия на бойца единоборств. Двигается коротко, амплитуда движений невысока, реакцию его Стольников видел — боевик даже не успел голову повернуть, когда Саша рубил по горлу рядом стоящего с ним чеха.

С ним все будет просто. Проблема была во втором. Тот был шире Стольникова в плечах, а узкий, рассеченный в нескольких местах лоб говорил о том, что перед разведчиком — боец, закаленный в драках не только на ринге, но и в уличных разборках. Остальные замерли, полагая, что двоих хватит…

Шагая осторожно, глядя перед собой в землю, Стольников контролировал каждое движение двоих боевиков. Переключившись окончательно на второго, профессионально оценивая его реакцию на свое приближение, пытался определить его стойку. Для человека, который занимался боксом хотя бы месяц, одним из важнейших моментов выбора действий в отношении противника является именно определение его ударной руки. Но пока решить эту задачу было сложно — гигант ходил по большому кругу, ступая так же осторожно, как и капитан. Стольников улыбнулся. Эта задача с неизвестным решалась просто. Он сделал выпад в сторону гиганта, и тот, мгновенно реагируя, быстро отвел назад левую ногу. Стольников поднял взгляд и улыбнулся.

Лицо гиганта залила краска. Два бойца правильно поняли ситуацию — один из них уже ошибся и выдал свою маленькую тайну.

«Левша…»

Те, кто вышел, но в бое не участвовал, нетерпеливо переминались. Каждому хотелось доказать, что он герой. Заодно, предоставляя право быть героем своим друзьям, они страховали их от неприятностей. Иногда стать героем просто.

Поймав момент, когда опорная нога гиганта оторвалась от земли, Стольников бросился вперед и, помогая туловищем, сокрушительным ударом справа пробил гиганту в подбородок. В последний момент тот успел среагировать, но его реакции хватило лишь на то, чтобы слегка развернуть лицо.

Молниеносно провернувшись на месте, словно крылья ветряной мельницы во время урагана, капитан с хлопком рукава куртки вонзил сокрушающий прямой левый в грудь первому. Если удар по гиганту получился чуть смазанным и пришелся не точно в подбородок, а скользнул по скуле, то со вторым вышло все просто идеально. Утратив способность дышать, боевик стал хватать побелевшими губами воздух и завалился на спину. Но тут же встал и Стольников, не выпуская из виду гиганта, с силой пробил ему в грудь во второй раз. Сложившись, как перочинный нож, боевик завалился набок, уже не думая о том, как выглядит в глазах зрителей.

Замеченное краем глаза движение заставило Стольникова обернуться в сторону большей угрозы. Как он и предполагал, парень оказался из стоиков. Удар он пережил терпеливо и быстро пришел в себя. Если бы такой удар получил первый, его голова уже давно болталась на туловище, как воздушный шарик. В одно мгновение восстановившийся после потрясения «боец» обрел точку опоры и рывком двинулся на врага… Соперников здесь не было, здесь были враги.

Дважды нырнув к поясу гиганта, Саша услышал, как над его головой просвистели руки бандита. Ни под один из этих ударов попадать не хотелось.

«Ххы!.. Хы!.. Хха!..»

Глотка бойца работала, как выхлопная труба мощного двигателя. А капитан резко выдыхал через нос, уходя в сторону, как маятник.

«Пусть, пусть поработает, скоро мышцы забьются, с ним будет полегче», — думал капитан, отгоняя мысль о том, что с победой над этим гигантом, случись таковая, его проблемы не закончатся, а только начнутся.

И тот, и другой были хороши. Умение нырять под удары и уклоняться в сторону позволяло врагам некоторое время тратить энергию вхолостую. Но капитан тратил сил меньше, потому что уходил, не отвечая. При других обстоятельствах так же поступил бы и гигант, но сейчас был не бой на ринге до команды судьи, а бой насмерть. Ну, или до полусмерти, учитывая пожелания Алхоева. Вместе с этим гиганту хотелось поддержать свой авторитет лидера в этом деле. Но проявить себя лучшим образом никак не удавалось. Русский был неуловим, как муха. А нетерпеливые боевики невольно двигались вперед, сужая круг до тех размеров, когда перемещения становятся невозможны. Замкнутое пространство круга заставляло обоих драться по правилам старинной дуэли, где исключена возможность отхода и смены позиции. Стольников уже дважды получил по корпусу, и однажды рука гиганта чиркнула по печени, не потревожив ее.

Боли не было. Было лишь желание смести со своего пути врага. Стольникову хотелось причинить максимальный ущерб банде Алхоева, о другом он и не помышлял, и в своем будущем он уже не сомневался. Перед гигантом стояла другая задача и вмешивались личные мотивы. С таким грузом драться всегда тяжелее…

В любом случае бить друг друга до вечера им никто бы не позволил. Алхоев уже сожалел, наверное, что устроил этот спектакль. Вместо поиска навигатора он организовал бои без правил с кучей болельщиков и выглядел сейчас недостойно. Попытка унизить русского уже провалилась. Но дать команду «стой» он тоже не мог. Русский должен быть побежден.

Еще в годы своей спортивной молодости Стольников славился тем, что одним своим прямым правым мог вырубить противника.

Едва капитан увидел перед собой открытую левую половину лица гиганта, его рука сама определила точку поражения. Голова гиганта безвольно качнулась назад, подсказывая Стольникову — враг «поплыл»… а потом упал на колени.

Ни секунды не медля, капитан просунул руку под подбородок чеха, вторую положил ему на затылок. Разворот всем телом — и Стольников, глядя в землю и сплевывая кровь, отступил. Мертвый боевик рухнул вперед, ударив лбом ботинок разведчика…

— Убью, сука!.. — прокричал один из зрителей, бросил автомат и, выхватив из ножен мачете, бросился на Стольникова.

Саша отпрыгнул в сторону, перехватил внизу руку боевика и резко свернул ему кисть внутрь. Треск своего лучезапястного сустава — это было последнее, что услышал бандит.

Все — потому что разведчик, перехватив оружие, взмахнул, рассек череп бандита и отпустил рукоятку. К ногам Алхоева труп рухнул с мачете в голове.

— Я опять чьего-то брата обидел, Магомед? — обнажая в улыбке окровавленные зубы, спросил Стольников.

Тот выхватил из рук рядом стоящего боевика автомат и с силой ударил капитана по голове прикладом. Расстояние было слишком мало, чтобы среагировать. Разведчик лишь успел повернуть голову, чтобы стальной торец автомата со сложенным прикладом не раскроил ему череп. Но сила удара все равно была велика. Капитан рухнул к ногам полевого командира как подкошенный…

Наверное, это был самый лучший исход боя. Потому что драться с кем-то еще у Стольникова просто не было сил. Он едва держался на ногах еще до начала схватки с теми двумя. Ныне — покойниками.

— Похороните воинов по нашим законам. А этого — на базу.

Некоторое время, наблюдая за своими людьми, Магомед Алхоев стоял молча. И лишь когда одна группа людей двинулась на пригорок, чтобы воздать усопшим правоверным почести, а вторая понесла разведчика на север, он глухо выругался по-чеченски, сплюнул и оскалился не то в усмешке, не то в сдерживаемой ярости.

— С-сука!.. — добавил он и, положив автомат на плечо, направился за теми, кто нес капитана.

9

Жулин слышал выстрелы. Он бежал, раздираемый желанием вернуться и лечь плечом к плечу со Стольниковым. Все годы службы он размышлял, как это выглядит на самом деле — «Отходите, я вас прикрою». Он рисовал патетические картины в голове, но вот уже дважды за двое суток Стольников оставался, чтобы задержать боевиков и дать возможность своей группе отойти, а всего на памяти Жулина таких случаев было четыре. И всякий раз это выглядело по-обыденному просто, никакой патетики.

Он потрогал рукой навигатор, лежавший в кармане жилета. Командир велел отдать его Мамаеву. Значит, Жулин должен сделать это во что бы то ни стало. Иначе зачем оставался Стольников?

Выстрелы за спиной стихли. Или капитан разговаривает с людьми Алхоева, или… Или те уже стоят над телом Стольникова. Черт! Думать об этом прапорщику не хотелось. Он вбежал на пригорок и остановился как вкопанный, даже не успев упасть. Если бы это были боевики, ему пришел бы конец. Упал бы он уже мертвый. Но перед ним, уже готовые дать залп навстречу неизвестному путнику, стояли Пловцов, Айдаров и Ключников.

— Свои!.. — опережая выстрелы, крикнул Айдаров.

Дождавшись, когда прапорщик спустится, Пловцов уставился на него.

— Командир остался. Это он просил передать Мамаеву. Нужно разобраться…

Говоря все это, Жулин чувствовал себя все гаже и гаже. Он ушел, оставив Стольникова умирать. Как бы ни звучал приказ капитана там, в ложбине, здесь любое его слово против него. И каждый думает сейчас: «Он оставил Стольникова умирать», — считал Жулин. Конечно, так никто не скажет. Люди разведки скупы на эмоции и действительность воспринимают иначе, чем другие на войне. Всем понятно, что Жулин ушел не просто так. Просто так прапорщик не ушел бы. Ему был отдан приказ. И посмел бы только Жулин его не исполнить!..

— Вы сделали то, что просил командир, — произнес Айдаров, кладя винтовку на плечо. — Мы должны доставить прибор к водопаду.

— Ты уверен, что Стольникову не нужна помощь? — выдавил Пловцов.

Ключников поднял на него тяжелый взгляд.

— Товарищ старший лейтенант… Командир сказал доставить прибор Мамаеву. Это значит, что сейчас мы должны доставить его Мамаеву.

Пловцов кивнул.

— Где Крик? — спросил Айдаров.

Жулин рассказал.

Пловцов выругался и сплюнул под ноги. Подкинул ПК и завалил на плечо. За спиной его, на заимствованном у раненого Маслова автоматном ремне, висели две тяжелые коробки с лентами. В летной форме, с погонами, он выглядел среди разведчиков странно.

— Я ничего не понимаю, ничего! — почти прокричал он. — Стольников в окружении, Крикунова похитили какие-то славяне! Радиостанция здесь не работает! Покажи прибор!..

Жулин вынул из жилета навигатор и отдал Пловцову.

— Это навигатор, факт! Он в рабочем состоянии — факт! — Поработав прибором наугад, как работает с только что купленной зеркальной фотокамерой бывший хозяин «мыльницы», он вернул его прапорщику. — Я вижу проложенные маршруты, но нет их описания. Нужен специалист!.. А я штурман, я всего лишь штурман, а не инженер из «Майкрософт»!.. Я знаю навигацию, но я не знаю, что указывает мне эта прилада!..

Жулин взял Пловцова за рукав и отвел в сторону. Точь-в-точь как отводил его самого Стольников сутки назад.

— Товарищ старший лейтенант. — Жулин мог назвать его Сергеем, но не стал. — Вы единственный офицер среди нас. Я возьму руководство на себя, но вы будьте офицером, хорошо?..

Пловцов посмотрел на прапорщика. Как прав этот крепыш. Ему, Пловцову, нужно успокоиться и вспомнить, что он пока единственный, кто пытается посеять панику.

— Нужно вернуться за Стольниковым, — упрямо произнес он.

— Вы правы, — согласился Жулин. — Ради этого стоит нарушить его приказ. А когда нас перебьют, навигатор снова окажется у Алхоева, и станет ясно, что Стольников отдал свою жизнь зря. Пойдемте! — Ни секунды не раздумывая, он стал снова подниматься на пригорок.

— Стойте, — прошептал Пловцов. — Идем к водопаду!

— Я с вами согласен. Айдаров, вперед сто метров! Ключников — замыкающий! Сигналы прежние, огонь открывать немедленно. Мы на открытой местности. Бояться нечего…

Когда до водопада оставалось не более километра, Жулин поднял голову, чуть замедлил бег и поравнялся с Пловцовым.

— Сергей, что у вас? Пусто?

Речь шла, конечно, о результатах поиска.

— В пяти километрах восточнее озер есть селение.

— Селение?!

— Его не видно, потому что оно за двумя высотами, которые хорошо просматриваются в бинокль с водопада. Но они заслоняют поселок.

— Транспорт видели? Военную технику?

— Я бы назвал это селение аулом, — словно не замечая вопросов прапорщика, продолжил Пловцов, — если бы не…

— Если бы не что?

— Если бы не крепостная стена.

— Бред какой!.. — вспыхнул Жулин. — Какая крепостная стена? Мы в двадцать первом веке! В Чечне нет селений с крепостными стенами!..

— Я тоже так думал. С воздуха-то виднее, ага… — штурман усмехнулся криво. — С воздуха виднее… Так вот я за все годы полетов над Чечней не видел ни одного селения с крепостными стенами!

— А большое селение-то?

— Домов в тридцать. Может, больше, может, меньше. — Пловцов рывком поправил на плече ремень с коробками. — Стены четырехметровые, Олег. Не разглядеть.

— Ничего не понимаю. — Подумав, Жулин обернулся и подозвал Ключникова. Тот быстро приблизился, несмотря на недавнее потрясение от ныряния. — Ключ! Сейчас доставляем прибор Мамаеву и уходим в этом составе на восток! У тебя ракеты были…

Ключников мгновенно остановился, осмотрелся и бросился к одиноко растущему карагачу. Вынул из кармана сигнальную ракету, намертво примотал один конец стальной проволоки к стволу и растянул проволоку на несколько метров так, чтобы она проходила над следами только что прошедшей группы. Из другого кармана жилета вынул штырь и несколькими ударами приклада вбил его в землю. К нему двумя движениями примотал «сигналку» и, вырвав с корнем засохший чертополох, украсил им ракету. Отбежал со стороны возможного преследования, присмотрелся. Ракеты не видно, проволока на солнце не бликует. Отлично.

Отщелкнул из магазина патрон, бросил на землю, где травы нет, — и поспешил за уже скрывающейся за высоткой группой…

* * *

Из четверых оставшихся у водопада бойцов сопротивляться могли только Ермолович, Баскаков и Мамаев. Лоскутов сделал лишь попытку дотянуться до оружия, но автомат был отброшен ударом ноги раньше, чем его коснулась рука разведчика. Его так и взяли — матерящегося, пытающегося нанести удары головой.

Маслову повезло. Он не видел, как брали его друзей. В беспамятстве, в бреду, его крутило и ломало то от жара, то от холода. Ермолович ничего не мог поделать. У самой воды, с ножом в руке, он стоял почти в положении приседа. Перебрасывая НРС из руки в руку, он плотоядно смотрел на окруживших его странных людей и ждал нападения.

Выстрел из ножа повалил насмерть одного из врагов, еще один корчился в агонии от удара в сердце. Но теперь Ермолович был окружен, и минуты его были сочтены.

На высотке, где Баскаков организовал наблюдение, уже давно кипела борьба. Около десяти странно одетых рослых, сильных мужчин пытались одолеть сержанта и связиста разведгруппы. Но делом это оказалось непростым. Разведчики, как и Ермолович внизу, стояли пригнувшись, спина к спине, и не подпускали никого ближе чем на два метра. Так же как и санинструктор, они по разу выстрелили и сейчас готовы были к последней схватке. Вокруг них корчились от боли, умирая, несколько человек в простых домотканых одеждах. Но даже имея огнестрельное оружие, те, что оставались живыми и здоровыми, не спешили его использовать.

— Что за херня, Мамай?.. — шептал через плечо Баскаков. — Кто эти клоуны?!

Три минуты назад он оторвался от бинокля, растер уставшие глаза и сполз на метр вниз, чтобы закурить. Но не успел щелкнуть зажигалкой, как сверху на него кто-то рухнул. Ошеломленный, он вскочил, чтобы врезать одуревшему от ожидания Мамаеву под дых, как вдруг увидел перед собой странное существо. Для разведчика в поиске на территории Чечни есть три категории людей — свои, чужие и гражданские, которые могут оказаться как своими, так и чужими. Все остальные двуногие — до тех пор, пока не будет установлена принадлежность к какой-то из трех упомянутых категорий, — просто существа. Дело прошлое, в бригаде один сержант, накурившись, видел архангела Михаила о двух крылах. Тот спикировал, попросил сержанта подвинуться, взял косяк из его руки, дернул разок и, сопя, спросил: «Ну как дела, горемыка?» Поскольку стрелять в архангела было как-то неприлично, сержант просто ткнул святому явлению кулаком в нос. И в тот же момент дежурный по части капитан Ясликов, держась за лицо и страшно матерясь, велел арестовать сержанта и отправить на «губу».

Баскаков траву не курил, алкоголь презирал, был чемпионом Москвы по боксу, но Чечня — территория аномальная, тут можно утром упасть от солнечного удара, а вечером подхватить ангину. А утром следующего дня не помнить ни о первом, ни о втором. Поэтому, когда перед Баскаковым возник упавший на него с курчавой рыжей бородой, как у Александра Невского, здоровый мужик лет тридцати, он первым делом схватился за оружие, рассудив так: «Если померещилось, автомат можно будет и положить; а если нет, тогда можно будет валить всех чужих, а также похожих на них гражданских».

Но автомат был выбит у него из рук, а чтобы у сержанта уже не было никаких сомнений в том, что его атаковали, славяноликий великан врезал ему кулаком промеж бровей с такой силой, что Баскаков упал на спину. Но одетому в белые просторные брюки и такую же рубаху с глубоким вырезом на груди великану не было известно, что ударов таких за свою жизнь Баскаков получал сотни. Вскочив, сержант тут же переломил великана ударом ноги и, подпрыгнув сверху, добавил локтем.

И в этот момент с бруствера, откуда он вел наблюдение, посыпались еще трое или четверо.

— Ермола, Мамай, в ружье!.. — прокричал Баскаков, выхватывая из ножен НРС.

Выстрелом он завалил того, что стоял прямо перед ним. На груди русобородого расплылось красное пятно, он прохрипел по-русски:

— Прими душу мою грешную, Господи!.. — и завалился на бок.

Чтобы не оказаться спиной над самым водопадом, Баскаков несколько раз резанул лезвием воздух перед лицами неизвестных и вскочил на камень справа. Потом отпрыгнул в сторону и оказался на земле. Но этим он только загнал себя в группу одетых, как пахари, мужчин.

Он слышал мгновением ранее выстрел «этажом» ниже. А потом еще один. Грохот патрона калибром 7,62 миллиметра трудно спутать с хлопком патрона 5,45. Это значило для Баскакова, что отработали ножи Ермоловича и Мамаева. А это в свою очередь означало, что странно одетые люди так же, как и ему, не позволили использовать автоматы и другим.

Через мгновение за спиной сержанта раздался шум осыпи — кто-то взбирался на высотку над водопадом. Баскаков обернулся, чтобы встретить его ножом, но увидел лицо Мамаева. Из носа связиста текла кровь, взгляд был взбешенного человека.

— Баскаков, их там семеро! Они Ермолу окружили! Гранаты есть?!

Кто-то из нападавших, что окружили сержанта, бросился после этих слов к разведчикам, но Баскаков достал его ножом. Наотмашь, вскользь.

— В рот тебе дышло, окаянный!.. — разразился бранью мужик в рубище, зажимая чуть порезанное плечо.

И когда сержант и связист встали, прижавшись спинами, Баскаков выпалил в азарте:

— Что за херня, Мамай?.. Кто эти клоуны?!

— Бросьте ножи! — скомандовал им тот, что был постарше, хотя из-за бород определить возраст было крайне затруднительно. Но голос, глубокий, властный, выдавал в говорящем лидера. — Если вы убьете больше, чем сможете родить, ваши жизни не имеют никакого смысла!

— Чего он сказал? — выдавил оглушенный услышанным Мамаев. — Я не понял, что он сказал!

— Он говорит, что мы родить кого-то должны! — повторил, одной рукой рисуя восьмерки перед врагами, а второй вытирая пот с лица, перевел Баскаков. — Ну, ты!.. — крикнул он в лицо старшему. — Иди сюда, я тебе кесарево сечение сделаю!..

— Баскаков, те таблетки, которые нам полчаса назад Ермола скормил, это точно витамины?!

Баскаков уже ни в чем не был уверен.

— Скажи, кого ты видишь?! — прокричал он, двигаясь одновременно с Мамаевым по кругу и не давая возможности стоящим вне этого круга напасть неожиданно.

— Амбалов!

— Они в портках и рубахах, с бородами и дубинами?!

— Да!

— Я Ермоле руки оторву!

В этом не было необходимости. Под ними, под лавой ледяной воды, четверо неизвестных, истекая кровью, валили на камни и вязали санинструктора. Глухо матерясь и не понимая, зачем его вяжут, а раненых осторожно поднимают, Ермолович извивался всем телом и бил врага головой. Его нож, как и остальное оружие у водопада, перекочевало в руки напавших. И теперь единственный очаг сопротивления находился только наверху, где бились за свои жизни Баскаков и Мамаев.

— Кто вы такие? — роняя крупные капли пота с лица, бросил сержант.

— Мы — русские! — был ответ.

— Вы — русские?! И вы напали на своих?! — Баскаков воспользовался этой ложью и своим возмущением лишь для того, чтобы выпрямиться, заставить сделать то же самое стоявшего перед ним молодого бородача, а потом молниеносным выпадом поразить его в бок ножом и снова принять боевую стойку.

— Остановитесь, иначе мы отымем ваши жизни! — призвал старший. — Остановитесь, Богом прошу!

Несколько чужих после этих слов вдруг вынули из-под одежд огнестрельное оружие. Только выглядело оно странно при сложившихся обстоятельствах. Перед разведчиками появились пистолеты, и их вид еще сильнее удивил бойцов. Два нагана, тяжелый «маузер» и «парабеллум» времен Второй мировой войны.

— Кажется, картина маслом становится понятной. Психи сбежали из дурдома и ограбили исторический музей! — заключил Мамаев.

— Только в Чечне нет исторических музеев! — отозвался сержант.

— Остановитесь и гляньте вниз! — попросил старший, отступая сам и приказывая то же сделать своим людям. — Гляньте вниз!..

Баскаков, не сводя взгляда с неизвестных, быстро посмотрел вниз, как и просили. Но рассмотреть что-то было невозможно.

— На вас никто не нападет со спины!

— Не верь им, Баскаков! — крикнул Мамаев.

Но Баскаков, уже уставший от потрясений, опустил голову и посмотрел. Семеро чужих поднимали по камням Маслова, Лоскутова и несли Ермоловича, прекратить сопротивление которого оказалось возможным лишь ударом по голове.

— У нас нет времени устраивать здесь токовище, господа, — произнес старший. — Смиритесь и следуйте за нами. Мы пленили вас не для того, чтобы убить. Откройте дорогу здравому смыслу в ваши головы.

— Они разговаривают как педики, — не желая сдаваться, проскрипел Мамаев. — Стольников придет и отобьет нам почки за общение с ними.

— Капитан Стольников захвачен в плен кавказцами.

Эти слова оглушили бойцов как гром.

— Откуда ты знаешь это? — пробормотал Баскаков, вонзая взгляд в переносицу бородатого мужчины.

— Вам следует идти за нами. Как видите, мы не желаем вам вреда. Бросьте ножи.

Подумав, Баскаков с размаху вонзил НРС в землю прямо перед сбой. Мамаев, помедлив, просто разжал руку.

Когда разведчики были подняты на высоту, старший, глядя, как следом поднимают тела его людей, проговорил сквозь зубы:

— Вам придется самим нести своих друзей. Потому что мы понесем своих.

— Мы наказаны, что ли? — огрызнулся Мамаев.

— Вы перерезали половину моих воинов, — зло процедил старший. Мамаеву показалось, или это было так на самом деле, но кто-то из мужчин назвал этого человека Трофимом.

И странная процессия двинулась на восток. Туда, где часом ранее в поиске штурман Пловцов разглядел в бинокль крепостные стены селения, невидимые с этой высоты.

10

Стольников чувствовал, как от пронизывающего насквозь холода не слушаются ни ноги, ни руки. Вокруг него царила кромешная тьма и гробовая тишина. Пол был покрыт инеем, и капитан с трудом оторвал от него сначала майку, а после и брюки. Поднявшись и стуча зубами, он потрогал лицо. Переносица разбита, но кость цела. Ледяная корка покрывала лицо. Сколько же он лежал на полу, если кровь превратилась в лед?

Через несколько секунд тело вновь обрело упругость, и его забило крупной дрожью. Голова болела так, как в тот раз, под Самашками, когда неподалеку разорвался снаряд «Града». Тогда его откинуло, и он утратил способность соображать. Стольникову что-то кричали, а он раскрывал рот, и в голове, которая, ему казалось, должна скоро разорваться от боли, непрерывно гудела корабельная сирена. Его тогда вытащил на себе Жулин. Сейчас вытаскивать было некому, хотя и эта боль тоже не чета той.

Пытаясь согреться, капитан обхватил себя руками и несколько раз присел. Ничего, кроме резкой боли в затылке, это не принесло. Но кровь все-таки заструилась по венам, он ощутил подвижность мышц. Вытянув вперед руку, стал мелкими шажками двигаться вперед. Вскоре кулак уперся в толстую корку льда. Повторив такое перемещение несколько раз, капитан понял, что находится в помещении площадью около восьми квадратных метров. Нет сомнений в том, что его чья-то заботливая рука поместила в промышленный холодильник. Чтобы не испортился. Значит, убивать сразу его снова не станут. Терпение Алхоева не бесконечно. Полевой командир должен вывести отсюда разведчика, чтобы начать допрос, состоящий из одного только вопроса: где навигатор?

«Бог оставил нас», — вспоминал Стольников слова, нацарапанные на стене пещеры, и вопрос Алхоева: «Тогда скажи, где мы сейчас находимся?»

— Что здесь происходит?.. — думал он уже вслух, чтобы отогнать мысли о холоде. — Точнее сказать — где это происходит?

Он не узнавал район Чечни, это был участок местности, на котором он ни разу еще не бывал. Это подтверждал и вопрос Магомеда, и — опять не давали капитану покоя написанные на стене тоннеля слова. Кого оставил Бог и когда? Русские оказались на Кавказе с Ермоловым в начале девятнадцатого года девятнадцатого столетия. Вполне возможно, что эти слова приблизительно в то время и написали, а может быть, и позже… Но от этих мыслей Стольникову легче не стало, ситуация не прояснилась.

Еще больше ее запутывали показания Жулина о людях, атаковавших его и пленивших Крикунова. Холщовые рубахи…

А разве не так одевались лет сто, двести назад? Крестьяне, что ли? Бред…

Нужно двигаться. Если он будет стоять столбом, через двадцать минут потеряет способность соображать. Мороз не трескучий, но он слишком долго лежал на полу и остыл до состояния бутылки пива в холодильнике. Звать кого-то бесполезно. Его сюда поместили не для того, чтобы забыть. И если не вынимают обратно, значит, не хотят этого. Вынут, когда Алхоев решит, что пришла пора поговорить. И важно, чтобы к этому моменту он имел возможность работать.

Безостановочно приседая и махая руками, Стольников медленно передвигался по морозильнику. Стараясь разогреться, он одновременно думал о том, чтобы и не вспотеть. Это самое худшее, что может сейчас произойти. Когда-то придется остановиться, чтобы отдышаться, и тогда стоящий в порах пот превратится в лед. Двигаясь, можно сохранить себе жизнь, а двигаясь бездумно — ускорить смерть. Удерживая себя на этой грани, разведчик перемещался по холодильнику и ждал.

И вдруг, оказавшись в одном из углов камеры, он почувствовал, как нога его ударилась обо что-то твердое. Стольников наклонился и на ощупь определил очертания предмета.

Под его ногами лежало тело мертвого, замерзшего, словно кость, человека. Очень мило. Его предшественник тоже не пользовался большим выбором в решении вопроса — как умереть. Ему было суждено замерзнуть. Здраво рассудив, что сейчас не самый подходящий момент для паники, Саша вернулся на середину камеры. Размахивая руками и насвистывая, он разгонял остывшую от холода и страха кровь.

Не боится только дурак. Все боятся. Страх — такое же нормальное человеческое чувство, как радость. Главное, чтобы эти чувства не начали безраздельно властвовать над тобой…

— Ислам, — позвал Алхоев, сидя на стуле и просматривая газету на арабском языке. — Он пришел в себя?

Дверь в холодильную камеру была частью одной из четырех стен помещения, похожей на комнату для допросов в полицейском участке. Мебель от ИКЕА — два сдвинутых стола, настольная лампа, четыре стула. На одном из них сидел Магомед Алхоев, полевой командир. Высокий, широкоплечий, он давно заслужил славу беспощадного к неверным воина. Непостижимым образом он оставался неуловимым для федеральных сил и всякий раз, когда оказывался в засаде, уходил вместе с людьми и ранеными. Нельзя сказать, что Алхоев полностью контролировал южные подступы к Грозному, но каждый раз, когда появлялся со своей группой, численность которой иногда доходила и до двухсот человек, наводил ужас на мирных жителей и поднимал на ноги федеральные силы. Его особенной, ничем не объяснимой тактикой во время ухода от преследования и окружения было стремление уйти под Ведено. И там исчезнуть. Именно — исчезнуть, потому что, сколько бы человек ни было с ним и какой бы груз ни несла банда, разведка федеральных сил, стиснув кольцо окружения, натыкалась лишь на перепачканные кровью бинты, шприцы с остатками обезболивающего и героина, пустые бутылки и окурки.

Алхоев последние два года искал Стольникова, опозорившего его тейп, а Стольников тем временем не прочь был познакомиться со старшим из братьев Алхоевых. И теперь они находились на расстоянии трех метров друг от друга. Командир разведвзвода в промышленном холодильнике для хранения мяса, а полевой командир в комнате с кондиционерами. Их разделяла только дверь.

Алхоеву было около сорока, он был старшим из братьев Алхоевых. Самые младшие два брата отдали жизни Аллаху во время первой чеченской кампании, средний проявил себя не с лучшей стороны, не сумев справиться с русским во Владикавказе. Старший сейчас сидел на стуле и читал египетскую «Аль-Ахрам». Алхоев был бы красив по европейским меркам, наверное, если бы не длинная, сантиметров тридцать, борода и отсутствие усов. В костюме от Бриони, он со своим рубиновым перстнем на безымянном пальце левой руки мог подходить к дверям любого отеля в Европе, не беспокоясь о том, что дверь не успеет открыться.

В самом начале девяностых двадцатилетний Алхоев по рекомендации родственников в Грозном уехал к родственникам в Москву и некоторое время промышлял разбоями на западе столицы. После одного провала ему пришлось бежать домой.

— Он занимается спортом.

Алхоев уставился на боевика немигающим взглядом. Он подумал, что ослышался. Ислам наверняка сказал — «плачет», «кричит» или «зовет».

— Я говорю — капитан занимается спортом.

Магомед раздраженно подошел к стенке холодильника и обратился в слух. Отсюда ему хорошо было слышно частое дыхание разведчика. Тот или отжимался от пола, или приседал.

— Может, уже пора выпустить? — предложил боевик.

Вместо ответа Алхоев подошел к двери.

— Сашья!

— Оу! — раздался голос из камеры. — Привет, Магомед!

— Не холодно?

— Холодно, — крякнул Стольников. — А что поделаешь?

— Ничего, — согласился Алхоев. — Где навигатор, Сашья?

После короткой паузы — узник отжимался от пола — из морозильника донесся голос:

— Ты же знаешь — я все равно не скажу.

Алхоев оскалился и погладил бороду. Посмотрел на Ислама.

— Ну-ка, добавь парку.

Боевик двинул ручку вниз, и через пять минут наружный термометр стал показывать температуру не восемнадцать, а двадцать два градуса ниже нуля. В майке и тонких брюках находиться на таком морозе неуютно. «Все равно откроют, — думал Стольников. — Не в его интересах меня убивать. Потом — конечно. Но пока я знаю, где и у кого навигатор, а Алхоев — нет, я — жив. Значит, нужно потерпеть».

— Магомед, куда прицепить датчик? — спросил Ислам, вынимая из кармана предмет размером с десятикопеечную монету. — Он в одной майке. Дождаться, пока сознание потеряет, и сунуть в карман брюк?

— Если он потеряет сознание от переохлаждения, датчик будет уже не нужен. — Поднявшись со стула, Алхоев в задумчивости стал ходить по комнате. — Убери автоматы из комнаты.

Ислам поднял со стола два АКС и положил на пол в подсобном помещении. Вряд ли русский капитан будет осматривать подсобки. Дверь на выход — вон она, ее ни с какой другой не спутать… «Кольт» на поясе полевого командира оставался единственным оружием.

— Выйди на улицу, — приказал Алхоев. — Кто у двери?

— Кахир.

— Поговори с ним… — Алхоев прищурился и погладил бороду. — В его разгрузочном жилете достаточно места для глаза Аллаха.

Ислам понимающе кивнул и направился к двери…

Полевой командир сел на стул и развернул газету. Ему хотелось читать, но он пробегал глазами строчки и не понимал прочитанного. Все его мысли занимал человек, который даже сейчас продолжал оставаться человеком. Встряхнув газету, от чего Ислам вздрогнул, как от удара, он встал и решительно подошел к двери.

— Раз, два!.. Раз, два!.. Сели, встали!.. Сели, встали!..

Что над ним издеваются, сомнений не было. Почти нагой человек находился в морозильной камере уже второй час. С яростью плюнув в угол комнаты, Алхоев вернулся к газете.

Голос внутри становился все глуше и прерывистее. Человек замерзал. Замерзал, но продолжал бороться со смертью. Он не звал на помощь, не впадал в истерику. Он просто замерзал, окоченевшими губами считая количество выполненных упражнений. И Алхоев понял — даже если бы не шла сейчас речь о навигаторе, а если просто сейчас дать ему умереть — он, Алхоев, проиграл. Этот неверный так и уйдет непобежденным.

— Открой, — сквозь зубы процедил Магомед.

Ислам быстро исполнил приказание, и уже через секунду из открытых дверей камеры вырвался пар. В комнате мгновенно установился холод. Но капитан выходить не торопился. Умер?!

Ислам метнулся было внутрь и чуть не столкнулся с подошедшим к двери Стольниковым. На капитана было страшно смотреть. Он был синим. Ислам вывел его из камеры и усадил в кресло напротив Алхоева. На столике стояла пузатая бутылка армянского коньяка и несколько стаканов. Ислам плеснул коньяку в стакан Алхоева. Обслуживать капитана он не собирался.

— Алхоев… — едва слышно прошептал Стольников. Его тело била дрожь. — Тебя мама учила… прессу вверх ногами… читать?

Алхоев с досадой отшвырнул газету. А Стольников дотянулся до коньяка. Он около минуты наполнял свой стакан. Но налил только до половины. Двумя руками поднес ко рту и выпил. Были слышны лишь судорожные глотки и клацанье зубов о стекло. Возвращение к жизни всегда дается тяжелее, нежели приход смерти. Посидев некоторое время со склоненной над столом головой, разведчик наконец выпрямился. Алкоголь совершенно не брал его здоровый организм. Он лишь почувствовал невыносимую боль в отмороженных кончиках пальцев рук и ног. Сжав кулаки, Стольников спокойно посмотрел на Алхоева.

— Где прибор, капитан? Я буду задавать этот вопрос до бесконечности, пока ты не сойдешь с ума. А тебе недолго осталось.

— Прибор у Жулина. Но куда он ушел — я не знаю. Чечня большая.

— Чечня?

— Мы же в Чечне?

Алхоев выдохнул и почистил зубы языком.

— Сашья, я тебя убью все равно. Но у тебя есть выбор. Или я буду убивать тебя долго, сутками, или просто приставлю пистолет к твоей виску и нажму на курок. Есть разница?

— На курок нельзя нажать, Алхоев. Нормальные люди нажимают на спусковой крючок.

— Ислам! — позвал полевой командир и погладил бороду.

Боевик быстро зашел в морозилку и выволок оттуда труп.

— Узнаешь?

Антон с ужасом глядел в застывшие голубые глаза Пушкова и не мог поверить, что это тот самый начальник разведки бригады, которого он знал. Он видел его окоченевший труп, переломы на руках и ногах и понимал, что подполковник умер не самой легкой смертью.

— Что скажешь? — продолжал, жадно глядя в лицо Стольникову, Алхоев.

Происходящее здесь и сейчас выглядело ирреально, так что кружилась и болела голова.

— А что ты хочешь от меня услышать? — Саша покрепче охватил себя руками. Озноб понемногу стал отступать.

— То же самое будет с тобой и твоими людьми, если я не получу навигатор.

— Как подполковник оказался в твоих руках?

Алхоев рассмеялся.

— Я же знал, Сашья, что он лично бросится тебя спасать! Вы же друзья, да? Большие друзья… В гневе человек беззащитен, как ребенок. Нельзя брать Магомеда Алхоева одним разведвзводом…

— Убийца ты, Алхоев. Жадная, мерзкая тварь, — выдавил Стольников. Ему хотелось вскочить и схватить за горло сидящего перед ним боевика. Но он понимал — не время. Силы неравны. — Знаешь, о чем я сейчас подумал, Алхоев, — процедил капитан. — Я хочу, чтобы ты убивал меня сутками.

— Что?

— Не глухой. Ты все услышал. А Жулин донесет навигатор до штаба бригады. Этот — донесет. И там выяснят, почему он тебе так важен, что ты даже память о брате за него готов продать.

По лицу Алхоева пробежала судорога.

— Не серди меня, Сашья.

— Да пошел ты на хер, волчара!.. Убивай меня часами, сутками. А я буду улыбаться тебе! Но только все-таки убей! Потому что если ты не сделаешь этого, я найду тебя и вставлю головой вперед твоей маме туда, откуда ты появился! И пусть твой папа тебя переделывает!..

Алхоев откинулся на спинку стула. Он уже начал понимать, что толку от всех этих мероприятий, включая разговор по душам, не будет. Больше всего ему хотелось взять нож и начать резать русского. По сантиметру. Порезал — рюмочку выпил. Порезал еще — еще рюмочку. Но тогда навигатор для него будет потерян навсегда. С разочарованным видом Алхоев приказал себе успокоиться, закурил и бросил пачку сигарет на стол, поближе к капитану.

— Что ты за человек такой, Сашья? По-хорошему ты не понимаешь, по-плохому — тоже. Что с тобой делать? Я из-за тебя как Ленин. В постоянных бегах. Я ведь не прошу тебя Родину продать. Просто отдай то, что принадлежит мне. Я даже готов с тобой поделиться. Мне — прибор, тебе — жизнь.

Сигарету Стольников прикурил, но делиться не пожелал.

— Твои люди все равно окажутся в засаде! — вскричал вдруг Алхоев. — Их возьмут у пещеры, у самого входа!

Стольников на мгновение замер, отрывая сигарету от губ.

«Пещера? Какая пещера? Вход в пещеру? — Саша выпустил дым в потолок. — Мы вышли через водный канал, к водопаду. Я не знаю, где вход в пещеру. А он утверждает, что мы оказались здесь, выйдя из пещеры. Значит, сюда как минимум два входа?..»

От мысли, что Алхоеву не приходит в голову зачистить зону водопада, у Стольникова поднялось настроение.

— Чему ты улыбаешься, русский капитан? — вскипел Алхоев. — Я сказал что-то смешное?

— Не обращай внимания, я о другом думаю. Не о нас с тобой.

Он поднял взгляд на приблизившегося с бутылкой, чтобы наполнить стакан полевого командира, боевика.

Продолжая держать в зубах сигарету, разведчик вскочил со стула и профессионально, вложив в удар вес тела, вбил кулак в лоб Ислама. Чувствуя, что нос сломан, и ощущая ужасную боль, от которой хлынули из глаз слезы, Ислам заорал и упал на Алхоева. Удержать вес двух тел хлипкий стул не смог. Хрястнув во всех соединениях, он сложился, как карточный домик. На полу возились полевой командир и боевик…

«Кажется, это называется — „не теряя позиционного преимущества“», — пронеслось в голове капитана, и он с разворота пробил ногой в челюсть Исламу. Дотянуться до Алхоева было невозможно — тот был закрыт телом Ислама, как щитом. По хрусту костей и по ставшему вдруг тяжелым телу боевика Саша понял, что тот без сознания. Удар был рассчитан на попадание в висок, но два часа в морозильной камере сделали свое дело — капитан промахнулся. Однако и того, что случилось, оказалось достаточно. Стольников сумел вырубить Ислама.

Капитан бросился к двери.

— Взять его!.. — захрипел Алхоев, пытаясь выбраться из-под тела весом в центнер. — Взять!..

Но брать было некому. Разве что самому.

Рванув дверь на себя, Стольников почувствовал за спиной тяжелое дыхание. Помня, чем закончилась его схватка в ложбине, Саша решил в контакт не входить. Подсев, он опять с разворота, но уже рукой, пробил в пространство позади себя. Расчет был верен. Почти приблизившийся к нему вплотную Алхоев получил сокрушительный удар в живот. Издав хрюкающий звук, он сел и наклонился. Добавив два раза по загривку, уже не по-боксерски, а как в драке, сверху — чтобы просто ошеломить, Стольников побежал по коридору.

С того момента, как он встал, и до того, как буквально пополам переломился Ислам, прошло не более пяти секунд. Саша понимал, что сейчас все зависит лишь от скорости его движения. В его распоряжении не более трех-четырех секунд. Вдвое меньше времени полевому командиру Алхоеву понадобится, чтобы достать оружие и передернуть затвор. Скорость полета выпущенной из «кольта» сорок пятого калибра пули — тысяча метров в секунду. А сколько метров за это время пробежит он, Стольников?

До конца коридора оставалось двадцать метров…

11

Еще двадцать метров, и — свои!

Шум водопада достиг слуха Жулина, едва он вбежал на пригорок.

Обессиленный, он упал на колени и повалился на бок. Влажные пальцы перехватили автомат, и нестерпимый жар тут же высушил мокрые пятна на горячем металле. Оружие раскалилось, как при стрельбе. Человек привыкает к жаре, железо — нет.

— Где они? — тяжело дыша, прохрипел Айдаров.

Последние три километра они бежали, не останавливаясь. Они рвались к своим, и эта жажда единения была сильнее усталости. Желание быть рядом в минуты опасности двигало ими всегда, но не случалось еще ни разу, чтобы они не встретились в назначенном месте. Бывало, часть группы отходила, но об этом было известно, и другая часть, догоняющая, меняла маршрут. Но сейчас не было возможности известить своих.

Это и пугало больше всего. Баскаков знает, что связи нет, — и уходит с места дислокации, не уведомив всех. Что могло подвигнуть его на это? Только смертельная опасность.

Смертельная…

— Куда они могли податься? — спросил Пловцов, понимая между тем, что ответов у друзей не больше, чем у него самого.

Удерживая винтовку на согнутой руке, Айдаров спустился к водопаду. Камни и осыпь торопились вперед него, так что, когда он оказался у воды, она уже бурлила.

— Здесь следы и кровь! — крикнул он.

— Разумеется! — ответил ему Ключников. — Там лежали раненые Маслов и Лоскутов и всю площадку истоптали наши берцы!

— Здесь следы босых ног и каких-то онучей! — отозвался снайпер. — И кровь разбрызгана по камням! Если только Лоскутов с Масловым не подрались, то подрались Баскаков с Ермоловичем!

Склонившись к земле, как следопыт, он стал взбираться наверх, повторяя маршрут чужих, поднимавших наверх раненых разведчиков.

Пловцов с Жулиным обошли водопад и вскоре встретились с поднявшимся Айдаровым. По напряженному лицу снайпера струился пот.

— Их увели… — сказал он.

— Кто?! — вскричал Жулин.

Вдалеке послышались выстрел и звук. В безоблачную раскаленную синь, чуть забирая вправо, уходила красная ракета. Сигнальная растяжка, установленная Ключниковым, дала знать о появлении людей Алхоева.

— Два километра, — даже не посмотрев в сторону ракеты, бросил Жулин. — Они будут через десять минут.

— Айдаров, ты можешь определить направление движения здесь, наверху? — Пловцов сделал несколько шагов с высотки и оглянулся. — Куда повели наших?

Снайпер спустился к нему и уверенно двинулся на северо-восток, изредка бросая взгляды под ноги.

— Они особенно и не скрывают, куда идут! — прокричал он. — Кроме того, наши могут что-нибудь скинуть для ориентира.

Он оказался прав. Не прошли они и ста метров, как Жулин, бросившись в сторону, поднял с земли зажигалку.

— Мамаева, если не ошибаюсь! Говорил же ему как человеку! — не покупай кресало с пьезо-элементом! В ночи как щелкнет — у меня аж холод по спине!

Пловцов толкнул его плечом и поправил ремень пулемета.

— Олег, если они ушли недавно и Айдаров знает направление, почему нам не обойти их?..

Жулин поднял голову и прищурился. Перед группой раскинулась панорама сложного рельефа. Поднимающиеся, как тяжелые волны, вдалеке от берега возвышенности… По виднеющимся за ними скалистым очертаниям угадывалось ущелье.

— Ты за этими высотками видел поселок?

— За ними.

— Теперь понятно, куда они идут. Айдаров! — Прапорщик повернулся к снайперу. — Ты можешь определить, как давно их увели?

— Я забыл в бригаде свой хрустальный шар, товарищ прапорщик!

— Молчать, — огрызнулся Жулин и метнул в сторону ущелья хищный взгляд. — Приготовиться к марш-броску. Время в пути — сорок минут. Мы должны перехватить их в ущелье. Им тяжело, они несут Маслова. Если Лоскутов умен, а он умен, он тоже прикинется «тяжелым»!

Группа скатилась с пригорка и двинулась на северо-восток. Уже через двадцать минут стало заметно, как она чуть отклоняется от заданного маршрута влево. Можно было принять и вправо. Но слева раскинулась вплоть до ущелья «зеленка».

Они еще не знали, что через несколько минут после того, как войдут в нее, сами окажутся в засаде…

* * *

Оглушительный выстрел вспорол тишину подземного коридора. Осыпав голову Стольникова снопом искр, пуля срикошетила от стены, угодила в потолок и впилась в тяжелую входную дверь. По тупому, мощному удару капитан понял, что дверь не пробита насквозь. Прошив первый стальной лист, она застряла в створке. Проще говоря, мечта выбить ее ногой выглядела наивно.

«Если она закрыта, мне конец», — успел подумать Саша.

Она на самом деле была закрыта. Но выстрел Магомеда сыграл с ним дурную шутку. Услышав удар изнутри, находившийся снаружи боевик машинально откинул в сторону засов и потянул дверь на себя.

Увидев полоску света, Стольников с разбегу ударился о створку и вылетел наружу вместе с запоздалым вторым выстрелом Магомеда. Удар тяжелой дверью по голове сбил боевика у входа, и он, нелепо шевеля руками и переступая ногами, отошел назад и замер.

В мгновение сообразив, что вокруг, снаружи, никого больше, а этот, что стоит, еще пару секунд будет не опасен, Стольников развернулся, прихлопнул дверь и задвинул засов на место. И только потом, оттолкнувшись от стены укрытия, шагнул к боевику.

Тот уже пришел в себя и был готов к встрече. Ему мешала кровь, заливающая глаза, но он быстро стирал ее и двигался вполне осмысленно.

Автомат стоял рядом с дверью, в руке боевика был тесак. Между капитаном и человеком Алхоева было не более двух метров. Схватить АКС не получится. Значит, нужно сделать так, чтобы потом взять его, уже никуда не торопясь.

Шагнув влево, Стольников качнул в ту же сторону боевика и, когда левая нога бандита стала опорной, пробил по его бедру голенью. Мощный лоу-кик подсек боевика, но Стольников не торопил события. Судя по всему, двое были заперты внутри, и только один находился снаружи. Форсировать события не следовало. Тесак длиною полметра не нож, руку не перехватишь…

Стольников знал, что сейчас левое бедро боевика онемело, и это сбивает с ритма. И он снова ударил по тому же месту.

На этот раз бандит подсел и выпрямился уже не так лихо. Лицо его залила розовая краска гнева и боли. Однако он не кричал о помощи и не выкрикивал ругательств. Первое убедило Стольникова, что они здесь одни, второе — что боль оказалась сильнее желания выругаться.

Махнув рукой, капитан заставил боевика выбросить тесак ему навстречу. Не выбивая оружие, а просто освобождая себе место для маневра. Стольников ударил ладонью по лезвию так, чтобы оружие ушло вправо от него. Удерживая равновесие и занимая исходное положение, бандит снова оперся на левую ногу.

Третий удар Стольникова потряс бандита, и он что-то прокричал. В крике этом было больше злобы, чем отчаяния, но капитан видел — на левую ногу человек Алхоева может теперь только слегка опираться, и не более.

Внезапно, с места и без размаха, он правой ногой ударил боевика в грудь. Тот шагнул назад и, чтобы вернуться, снова напряг левую ногу…

Держа руку наотмашь, чтобы рука бандита, реши тот рубануть капитана, сошлась с его рукой, Стольников сблизился с боевиком и ударил в отбитое бедро уже не голенью, а коленом. Удар повалил бандита на землю, и было видно, что встать он уже не сможет.

Развернувшись, капитан подошел к автомату, передернул на всякий случай затвор. Патрон в стволе все-таки был. Вылетев, он сверкнул на солнце и перелетел через голову боевика.

Опустив автомат, Саша нажал на спусковой крючок.

Стерев с лица кровь, он освободил мертвое тело от разгрузочного жилета, убедился, что магазины полные, и поднял с земли влажную от крови бейсбольную кепку с логотипом «Нью-Джерси Дэвилз». В Чечне нельзя без головного убора.

Выбравшись из оврага, он подумал, что входов в бункер, конечно, несколько. Ну, два как минимум. На то он и бункер, а не мышеловка. Алхоев и его подручный перестали долбить в дверь, когда разведчик наносил свой второй удар по ноге несчастного стража ворот. Значит, первые двое уже в пути к запасному выходу. Знать бы, где он…

Бросив быстрый взгляд на солнце, Стольников посмотрел на часы. Электронные, подарок отца. Сколько им — лет тридцать?.. Часы… Подари он ему те, золотые, они уже давно бы стали трофеем Алхоева. Так что лучше уж эти.

Половина четвертого. Водопад — на юго-западе. Стольников поправил на себе обмундирование и вприпрыжку спустился в первую из сотни находившихся впереди низин. Нужно было ускорить шаг.

Пушков… Немыслимо. Немыслимо, что он мертв. И немыслимо, что его доставили сюда так быстро. Есть, есть еще один выход в эту странную часть света! И ведущая к нему дорога явно короче той, по которой шла его группа. БОГЪ ОСТАВИЛЪ НАСЪ…

Как это верно…

* * *

Скорость передвижения, едва они вошли в «зеленку», сразу упала. Но иного пути обойти тех, кто пленил сержанта Баскакова и оставшихся у водопада товарищей, не было. Коренастому, невысокого роста Жулину было легче. Он пригибался под ветвями и легко скользил между деревьев, тогда как остальным приходилось, не тратя сил и не сбивая дыхания, отмахиваться от веток. «Зеленкой» или лесом заросли, в которых они оказались, назвать можно было условно. Окажись над ними вертолет, они не сумели бы замаскировать свое присутствие. Заросли не были густы, кое-где даже виднелись проплешины. Этих прореженных участков больше всего и боялся Жулин. Как только группа появлялась в очередном таком месте, прапорщик стремительно осматривался в поисках признаков засады. Он сам, организуя засаду, так бы и сделал: расположил своих бойцов по периметру зарослей и, когда противник в полном составе показался бы из леса, дал команду открыть шквальный огонь. Укрыться было негде.

— Запах!.. — приглушенно выкрикнул бежавший справа от Жулина Ключников.

Для Пловцова, всю службу проведшего в кабине вертолета, это слово ничего не значило. Однако, глядя, как валятся, беря оружие на изготовку, остальные, он сделал то же самое. И вовремя…

Впереди, в зарослях, раздалась очередь. С ближайших к Пловцову деревьев посыпались срезанные, как ножницами, ветки. В форме с погонами он даже не вызывал вопросов, кто тут главный и по кому стрелять в первую очередь.

Размахнувшись, Ключников швырнул над кронами кряжистых деревцев гранату. «Ф-1», перелетев листву, утонула в зарослях и осталась незамеченной людьми Алхоева. Взрыв гранаты взметнул над кронами сорванную с ветвей листву. Кто-то, метрах в сорока впереди, закричал. Группа прорвалась вперед, стреляя в невидимого врага.

Перед Жулиным, шагах в тридцати, корчился на земле, пытаясь заправить вырванные осколком кишки, боевик. Он дико кричал, и Жулин, пробегая мимо, прервал его бесконечный крик выстрелом.

Отходя, банда отвечала короткими очередями.

Это была случайная встреча. Боевиков было трое или четверо, они никак не рассчитывали наткнуться на разведку внутренних войск. Судя по всему, это было то, что называется «маршем в предвидении встречи с противником». С той лишь разницей, что разведка ждала этой встречи каждую минуту, а боевики нарваться на русский поиск не рассчитывали. И теперь люди Алхоева — а это были они, поскольку формирования двух полевых командиров на одном участке местности не работают, — стремительно откатывались назад.

Пловцов обнаружил среди отступающих, то появляющихся между деревьев, то снова за ними исчезающих, черный овал лица. Это был чернокожий парень. Злоба и досада овладели штурманом.

— Начало третьего тысячелетия! — прокричал он, перехватывая ПК для стрельбы. — А по России негры с автоматами бегают! Твою мать, да что за страна!.. — И он, подняв пулемет, перерубил очередью ствол дерева, стоящего перед ним. Он уже видел цель и не собирался от нее отступать даже тогда, когда стало ясно, что он сам цель номер один.

— Иди сюда, я тебе банан дам!.. — взревел он, видя, что очередь только напугала чернокожего. — Хорошо, два банана! — пообещал он, мчась за негром, который уже перестал отстреливаться и просто убегал от дикого русского, вооруженного тяжелым пулеметом.

— Экономь патроны! — крикнул ему Ключников.

Первый боевик погиб спустя минуту после преследования. Пуля попала ему в голову, вошла в один висок, вышла из другого.

Ко второму они приблизились, когда тот умирал. Рядом валялся пулемет Калашникова со спиленным креплением для сошек. Пробегая мимо, Ключников вспомнил, как в девяносто девятом, выбивая людей Басаева из Кизляра, он видел эти пулеметы, превращенные в автоматы, на каждом углу, почти у каждого трупа. Чехи просто убирали сошки, и в их руках оказывался длинноствольный АК с магазином большей емкости и прицельной дальностью и убойной силой куда выше автоматных.

Сколько их осталось там, впереди?

— Олег, они стреляют одиночными! — крикнул Ключников.

— Я же не глухой! — отозвался Жулин.

Он уже давно заметил, что отходящие вниз по «зеленке» чехи стали отвечать, переведя предохранители на стрельбу одиночными выстрелами. У них, по всей видимости, заканчивались патроны и не было гранат.

«Они гуляют как хозяева! Суки!.. — подумал прапорщик. — Им даже лень патронов лишних прихватить!»

Теперь неожиданность встречи была очевидной. Знай люди Алхоева о группе Стольникова, не остался бы ее поджидать пяток боевиков, у которых по четыре магазина на брата.

— Где Пловцов?! — Только сейчас Олег заметил, что среди преследующих банду нет штурмана. — Ключ, он перед тобой бежал!.. Он что, упал?!

— Да какой упал!.. Он за негром побежал!

— За каким, мать твою, негром?! Тебя что, контузило?!

— Негр среди них был, они на десять часов побежали!

Жулин стремительно развернулся. «На десять часов» — это налево от него.

— Какого хрена летчику за неграми бегать?!

— Я не летчик, откуда мне знать?!

Жулин вставил в автомат новый магазин и передернул затвор.

— Уходим за Пловцовым! — приказал он, смещаясь влево.

Команда была понятна без разъяснений. Преследование Пловцова одновременно означало и обход отступающих боевиков.

Двоим бандитам все-таки удалось ускользнуть. Видя, что группа сместилась в сторону, они тоже изменили направление отхода и быстро потерялись из виду. Вскоре выстрелы и вовсе прекратились. Группа Жулина сосредоточилась только на поиске штурмана. Но искать долго не пришлось. Короткой цепью в три человека они прочесали около трехсот метров «зеленки», и Айдаров, шедший крайним слева, коротко свистнул. Прапорщик и Ключников выбежали на небольшую, размером с центральный круг на футбольном поле, поляну. И перед ними открылась странная картина.

Пулемет штурмана стоял на земле. Рядом валялись коробки с лентами. Сам старший лейтенант, закатав рукава и расстегнув куртку почти до пояса, обходил кругами — действительно — негра. Высокий, крепко сбитый, как спринтер, с редкой кучерявой бородкой, чернокожий наемник держал в руке нож и просто поворачивался на месте, не спуская глаз с Пловцова.

— Я могу узнать, что здесь происходит? — взбешенный тем, что как минимум двум чехам удалось скрыться, прорычал Жулин. Закинув автомат на плечо, он приблизился к сошедшимся в рукопашной штурману и боевику. Расстояние до них было не более пяти метров. — Я спрашиваю — можно узнать, что вы делаете, товарищ старший лейтенант?

— Он должен знать, что негры здесь не живут! — в бешенстве проревел Пловцов. — Что делает здесь эта тварь?!

— У вас что, патроны закончились, товарищ старший лейтенант? — участливо поинтересовался Айдаров, держа негра в прицеле.

— Нет, это у него патроны закончились! Он хочет честной драки?! Он ее получил!.. Отойдите, он мой!

Жулин снял с плеча автомат, опустил до пояса и три раза нажал на спусковой крючок. Первый выстрел сбил негра с ног, второй швырнул в сторону, третий прибил к земле.

Почесав нос, Жулин посмотрел на штурмана.

— Можно вас на минутку?

В запале Пловцов резко снялся с места и направился к прапорщику. Они обошли лежащего на траве боевика и встали почти над ним.

— Что вы делаете, Пловцов? — тихо спросил прапорщик. — Вот что вы сейчас делаете?

Возбужденный штурман молчал и смотрел на Жулина взглядом, каким смотрят люди, оторванные ради пустяка от дела всей жизни.

— Я делаю свою работу, прапорщик!.. Вы решили прочесть мне лекцию?

— Да.

Пловцов прожег Жулина ненавидящим взглядом.

— Кажется, у вас не хватает для этого статуса, а?

— Не хватает, — согласился Жулин. — Но я все-таки прочту.

— Ну, я послушаю! — с сарказмом проговорил Пловцов. — Я с удовольствием по…

— Вы что, на охоте? — прервал его Жулин. — Или думаете, что у нас здесь рыцарский турнир?

Заклекотав, негр оторвал от земли голову и взмахнул ножом, целя штурману в пах.

Не глядя, прапорщик навел на него автомат и спустил курок. Пуля пробила переносицу чернокожего одновременно с пулей из винтовки Айдарова, пробившей чернокожему затылок. Фонтан крови вскинулся наверх и окропил лица старшего лейтенанта и прапорщика.

— Я прошу вас обратиться к своему статусу и понять, — заговорил Жулин, вытирая лицо рукой, — что вы здесь — единственный офицер. У нас с вами был разговор на эту тему, но я, кажется, неправильно все объяснил. Попытаюсь еще раз. Здесь не небо. Мы на земле. Стольникова нет. Если бы он был здесь, я бы не парил ни задницу, ни мозги, а просто делал то, что он говорит. Но его нет. Поэтому я делаю его работу. — Жулин закинул автомат на плечо. — Как могу. Но подразделение без офицера — это не подразделение. Вы ничего не понимаете в том, что мы делаем, но умеете стрелять, бегать и убивать. А большего и не надо. Делайте это. И будьте офицером рядом с нами. Настоящим.

— А я, по-вашему, не настоящий? — возмутился Пловцов. — Или, быть может, я трус, по-вашему?

— Не в этом дело. Вы не трус. Вы просто не понимаете, что творите. То, что вы делаете, — это не круто. Это смерть подразделению. Сейчас вас здесь могла ждать засада. А мы непременно пришли бы к вам на помощь. И здесь бы полегли. Потом нам отрезали бы члены, засунули бы эти члены нам в рот — в общем, они весело бы проводили здесь время. Из-за одного старшего лейтенанта, который решил подраться с ниггером. Вместо того чтобы сделать вот это… — Прапорщик опустил автомат и несколько раз выстрелил в труп наемника. — Стольников хотел бы, чтобы мы спасли наших, и я передал навигатор Мамаеву. И вы не обижайтесь, Пловцов, но, еще раз убежите куда-нибудь, как собака без поводка, заберем вас только на обратном пути. Договорились?

— Товарищ прапорщик, — позвал Ключников, — нам пора. Они идут быстро, можем не успеть.

Жулин хлопнул старлея по плечу и, посмотрев на солнце, побежал маршрутом, выбранным изначально.

Когда штурман поравнялся с ним, Жулин улыбнулся.

— Понимаете, Пловцов… В подразделении должен быть офицер… должен… Даже если впервые делает такую работу… поймите… Это как Россия без царя — пусто и без идеи. А группа без офицера — это как воинская часть, которая знамени лишилась… Вы меня понимаете?..

— Я понимаю… Состояние ронина…

— Чего?

— Состояние самурая, не сумевшего спасти жизнь хозяина.

— Вижу, вы меня поняли.

— Вижу их!.. — приглушенно подал голос Айдаров, и группа, ускоряясь, стремительно исчезла в ложбине.

С восточной стороны к ней приближалась странная процессия…

12

Стольников столкнулся с двумя чехами, когда они, как две ящерицы, впивались пальцами в землю и поднимались по крутому склону. У одного из них была перебинтована рука, пятнистая «натовская» куртка второго была расстегнута, жилета на нем не было. Саше хватило одного взгляда, чтобы понять — эти двое только что вышли из боя. Рельеф местности был таков, что можно было не слышать перестрелку в соседнем овраге. Единственной подсказкой служили разрывы ручных гранат, но Стольников их не слышал. Двое чехов, путая дорогу, уходили на север. Там, за спиной капитана, если память ему не изменяла, не было ничего, что могло бы служить пристанищем. Значит, они просто бежали от смерти. Неважно куда. Лишь бы подальше.

Стольников прижался спиной к чахлому стволу деревца и посмотрел вверх. Над его головой висели завязавшиеся плоды айвы. «Сколько же их здесь? — подумал Стольников, чтобы отогнать волнение. — И почему их никто не собирает, почему я ни разу не видел в магазинах и палатках фрукты из Чечни?»

Отстегнув магазин, он заглянул в него. Патроны тускло блестели, выстроившись в два ряда. Он пристегнул магазин и привел автомат в готовность стрелять одиночными выстрелами. Двое бандитов приближались к вершине крутого склона; пятьдесят метров разделяло их и капитана. Стольников установил «постоянный» прицел.

Сидя на месте, поерзал, устраиваясь поудобнее, тщательно прицелился и мягко надавил на спусковой крючок. Боевик в куртке НАТО выгнулся дугой и стал съезжать по склону. Его автомат, зацепившись за сук поваленного дерева, сполз со спины и еще некоторое время позволял хозяину уходить вниз. А потом перевернулся, ствол уперся в голову бандита, а приклад в землю — и движение прекратилось. Куртка, завернувшись, заползла на плечи, и Стольников увидел когда-то белую, а теперь грязную от земли майку чеха. На ней расползался, неравномерно пропитывая ткань, красный круг…

— Отличное попадание, — пробормотал Стольников. — Только целился я в голову!..

Отстранившись от дерева и активно двигая ногами, он сполз с холма на метр, вскинул автомат и выпрямился во весь рост.

Боевик, которого выстрел и смерть товарища застали врасплох, перевернулся на спину и стал поливать склон напротив себя огнем. Несколько пуль просвистели над головой капитана, на какое-то мгновение он закрыл глаза и снова взял в прицел зеленую косынку на голове чеха.

Как в тире, он выстрелил — расслабленно и не торопясь. И чуть опустил автомат после отдачи, чтобы убедиться в точности выстрела. Однако увидел лишь пыль от попадания пули в землю.

— Что за черт?!

Он вскинул автомат, сделал поправку и снова выстрелил. Пуля ушла левее, но уже ближе к бандиту.

— Дьявол вас побери, уроды! — закричал он ему. — Как вы с таким оружием воюете?!

Он снова вскинул автомат, и снова — мимо.

У чеха закончились патроны. Теперь он уже хорошо видел русского и мог стрелять на поражение. Отбросив пустой магазин, он выхватил из подсумка полный и пристегнул. Стольников услышал этот знакомый щелчок — сочный, густой.

Саша вскинул автомат и нажал на спуск. Пуля прошила плечо чеха, но это не помешало ему выпустить длинную очередь. Видимо, ранение было сквозное и неглубокое или просто царапина.

Стольников разбивал в спички коробок на расстоянии сто метров, едва касаясь взглядом прицела. Сейчас же у него в руках было оружие, которое на дистанции пятьдесят метров било мимо цели ниже и левее на полметра.

— Убью, сука!.. Убью, сука!.. — как заводной орал ему почти в лицо боевик и стрелял короткими очередями, почти не целясь.

Ветки и пыль оседали на изумленного Стольникова. Он в очередной раз нажал на спуск, но крючок ушел до упора назад, и отдачи не последовало.

«Магазин закончился! — вскипел разведчик. Он не совсем понимал, как на войне можно ходить с пристегнутым к автомату магазином, в котором четыре патрона! Отшвырнув в сторону рожок, он выдернул из жилета новый и, вставляя, неприятно поразился его весу: — Пустой?!»

Он мог сказать, точно зная, что магазин пуст. Но, видя, как чех пристегивает свой очередной, все-таки передернул затвор и нажал на спусковой крючок. Последовал щелчок. Уже совершенно ничего не понимая и вспоминая, насколько легок или тяжел был жилет, который он захватил в качестве трофея вместе с автоматом, он вытащил второй магазин. Пуст. Третий. Пуст! Оставался четвертый. Но Стольников уже знал наверняка: тот тоже без единого патрона. Из всех боевиков на территории Чечни ему попался тот самый, который участвует в боевых действиях без боеприпасов.

Тогда почему жилет до сих пор тяжелый?! Раздумывать дальше уже не было времени. Он безоружный стоял напротив вооруженного чеха. Они поменялись ролями. Теперь капитан, торопясь, старался как можно быстрее покинуть ложбину. А бандит, устроившись поудобнее, бил наверняка. Пули выбивали пыль перед самым носом Стольникова, одна обожгла бок, но он, стиснув зубы, взбирался наверх, как варан. И вот наконец вершина. Перевалившись, капитан развернулся и посмотрел назад. Чех, живо работая руками и ногами, тоже взобрался наверх со своей стороны и исчез в «зеленке».

Сверившись с солнцем и прикинув маршрут по часам, которые не показались Исламу ценными, он подкорректировал направление и стал стаскивать на бегу жилет.

Пустая «разгрузка» не может тянуть руку. Перевернув ее, Саша с неподдельным изумлением стал смотреть, как из карманов для магазинов и из карманов на спине заструился песок.

— Может, я чего-то не понимаю?.. — пробормотал Саша, заодно поднимая левую руку и рассматривая ожог от новой пули. Бинт от старой перевязки почернел и забурел. Повязка почти срослась с рукой, он перестал ее чувствовать. Новая рана горела от пота, но на это можно было не обращать внимания.

Он закинул жилет на плечи. Ни один профессионал не выбросит на войне снаряжение. Оно не нужно сейчас, но может понадобиться через минуту. Война полна сюрпризов.

Он бежал к водопаду. Там были свои.

Его палец утонул в гнезде пластикового приклада, где должен был храниться пенал с принадлежностями. На пятьдесят метров автомат бил без поправки на полметра вниз, почти столько же в сторону. Это значило, что на дистанции в сто метров значения удваивались.

— Как можно воевать с таким оружием?! — Стольников уже не удивлялся, он недоумевал.

«Впрочем, делов-то… — продолжал он, тяжело дыша и обливаясь потом. — Вставить отвертку в мушку, ввернуть мушку на один оборот… Вот и убрали погрешность по вертикали… Погрешность по горизонтали точно не уберешь, но на минуту остановиться… камушком подстучать…»

Его палец погрузился почти до конца в гнездо. Пенала не было.

— Да что же вы за идиоты?!

Все очень походило на комедию, дурной сон. Только во сне могут твориться такие глупые, необъяснимые вещи!

«Автомат не пристрелян, магазины пусты, в карманах жилета песок!.. Что происходит?!»

По той же привычке сохранять ненужное, он одним движением закинул автомат за спину и, решив подумать обо всем этом позже, заспешил к очередной преграждающей ему дорогу к водопаду лощине.

Воздух, пахнущий налившейся жизнью травой, небо, солнце — все казалось ему знакомым и привычным. Но в то же время он ощущал себя неуютно. Он был в Чечне, он видел ее своими глазами, и окажись на месте Стольникова тот, кто прослужил в этих краях полгода, то он бы не испытывал этого неприятного чувства. А Стольников видел Чечню и не узнавал ее. Он словно много раз видел ее по телевизору, и вот приехал и не может в ней сориентироваться.

Он вбежал на пригорок, скатился вниз, и перед ним возник некто в пятнистой форме. Не раздумывая ни секунды, он ударил ему локтем в лицо. Вместе с потерявшим сознание врагом скатился на дно лощины и вскочил, намереваясь добить…

— Саша!..

С перекошенным лицом Стольников развернулся и увидел Жулина.

— Саша!

Прапорщик бежал к нему, светясь улыбкой на грязном лице.

Отступая от объятий, Стольников посмотрел себе под ноги. Там, раскинувшись, лежал Ключников. На левой стороне его лица набухала прямо на глазах гематома размером с блюдце.

— И все-таки я рад вас видеть, товарищ капитан… — прошептал боец, моргая правым глазом.

— Привет, Ключ, — задыхаясь, пробормотал капитан и рассмотрел позицию.

На бугре, изготовившись для стрельбы лежа, лежали и смотрели в его сторону штурман с пулеметом и Айдаров с СВД. Ключников, судя по распахнутому вещмешку и рассыпавшимся на траве патронам, набивал магазины. На него-то и скатился Стольников.

— Что это значит? Почему вы не у водопада?

— Потом, командир, — пообещал объяснить Жулин и стал взбираться на бугор. — Они уже рядом.

— Кто?

— Сеятели.

Решив выяснить все после, Саша вытащил из приклада автомата Ключникова пенал-принадлежность, развинтил и на глаз поправил мушку отверткой. Оставив командиру вещмешок и пару связок магазинов, Ключников последовал за Жулиным.

— Навигатор цел? — тихо спросил он, щелкая патронами. Пальцы не слушались, срывались с масляных патронов. Стольников понял, что нервничает.

— Цел.

— Где наши?

— С сеятелями. Саша, они появились… — сообщил Жулин и решил уточнить: — Сеятелей сразу валить будем или как?

Стольников взбежал на бугор и плюхнулся рядом с Пловцовым. Сейчас, находясь на высоте, он хорошо видел движущуюся по равнине странную колонну.

Двенадцать или четырнадцать необычно для этих мест одетых людей и посреди них, в центре шествия, — Крикунов, Баскаков, Ермолович. Маслова и Лоскутова, а также троих бородатых — всех, кто не мог идти самостоятельно, несли на руках. У всех бородачей были фляги, оружие — Стольников уже не сомневался, что это оружие его бойцов, и только сейчас он обратил внимание, что это не те бородачи, которыми переполнена Чечня. Люди, пленившие его разведчиков, носили окладистые бороды на старорусский манер, и те, кто был молод и у которых растительность на лице выглядела скудно, были стрижены «под горшок». Если бы не режущий глаз камуфляж разведчиков на фоне светлых домотканых рубах и штанов, можно было решить, что здесь снимается кино о временах Петра Великого.

Но еще страннее выглядело селение в трех или четырех километрах западнее от засады, в том направлении, в котором неизвестные вели разведчиков. Обнесенный высокой глиняной стеной поселок со сторожевыми башнями по периметру напоминал средневековый замок феодала. Где-то в центре виднелся остроконечный шпиль, и на нем угадывался, сверкая на солнце, как острие иголки, крест.

— Что это такое? — нахмурившись, изумленно выдавил капитан.

— Это место, куда ведут наших, — объяснил Жулин.

— Я спросил, как называется это место, вообще-то.

— У меня нет ответа.

— У меня тоже, — вмешался Пловцов. — Я ни разу не пролетал над этим районом.

— Дай-ка, — прошептал Стольников, берясь за ручку его пулемета. — Жулин, разберите этих крестьян…

Когда спешащие на восток приблизились на тридцать шагов, Стольников поднялся во весь рост, держа перед собой ПК.

— Одно движение — и я открываю огонь! — громко, чтобы суть команды дошла до каждого, произнес Стольников.

Группа остановилась. Где-то в глубине ее раздался смех Лоскутова. Как и предполагалось, он прикинулся тяжелораненым и теперь находился на плечах неизвестных.

— Все, ежики! — объявил Лоскутов, соскакивая и поддергивая брюки. — Пришли, вокзал! — Если бы он увидел сейчас не Стольникова, а кого-то другого из своего взвода, он бы продолжал разыгрывать тяжелораненого до последнего. Появление же Стольникова решило все.

— Сейчас вы аккуратно положите раненого на землю, отдадите моим людям оружие и отойдете вправо на десять шагов, — уже тихо произнес капитан. — Я не хочу крови, тем более что вы не похожи на моих врагов, но если кто-то из вас поступит иначе, вы умрете.

— Это вы все умрете, если не последуете за нами, — ответил ему тот, что шел впереди и был, по всей видимости, старшим.

Из этих слов Стольникову стало ясно, что говорящий уже обнаружил укрывшихся в засаде, и он удивился спокойствию, с которым произносились эти слова. Он чуть шевельнул стволом пулемета:

— Давайте не будем считать до пяти, как в дрянных фильмах. У меня нет времени на болтовню.

— Делайте, как он говорит, — не оборачиваясь и глядя Стольникову прямо в лицо, приказал старший.

Его люди опустили Маслова на землю, сложили оружие. После этого вразнобой двинулись отсчитывать шаги вправо.

— Вы, видимо, храбрый воин, — с тем же ледяным спокойствием добавил так и не сдвинувшийся с места мужчина. — Но позвольте и мне побыть немного провидцем.

Стольников, не опуская пулемета, краем глаза наблюдал, как его бойцы собирают оружие, радиостанцию и относят Маслова к своим.

— У вас есть минута, — разрешил он.

— Если вы не последуете за нами — пленными либо нашими друзьями, — через четверть часа вы погибнете.

— Чтобы посчитать на пальцах, сколько раз я такое слышал, мне придется еще и разуться, — бросил Саша.

— Горцы рядом.

— Они всегда рядом.

— Сейчас они рядом как никогда. Видимо, вы недавно в этих краях?

— Жулин, все? — бросил через плечо Стольников.

— Все!

— Вынужден попрощаться с вами, — произнес капитан, отступая.

— Я даю вам последний шанс выжить, — после недолгого колебания предложил мужчина. — Кажется, мы одной крови с вами.

— Поэтому вы напали на моих людей дважды?

Мужчина махнул рукой, и его люди послушно побежали в сторону поселка.

— Долго объяснять. У меня нет на это времени. — Развернувшись, мужчина последовал вслед им, но шагом. — Через полчаса оставшиеся в живых будут стучать в ворота крепости. Но вам никто не откроет. Потому что на плечах у вас будут горцы.

— Как называется ваш поселок и как далеко он от Ведено? — бросил ему в спину Стольников.

— Крепость Надежная. Ведено здесь нет.

— Но здесь должно быть Ведено!

— Не здесь, — мужчина остановился и обернулся. — Не здесь. Там…

— Где — там?!

Но мужчина, легко для своих лет, уже бежал, догоняя товарищей.

— Кто вы такие, черт вас возьми?! — прокричал Стольников ему в спину.

И не получил ответа.

13

Ермолович хлопотал над Масловым, Ключ перетягивал рану Лоскутова новой повязкой. Остальные, не слыша приказа, но действуя по привычке, приводили оружие в порядок и стучали патронами, набивая магазины. Работали сосредоточенно, торопливо.

Жулин слушал рассказ Стольникова, качая головой, Пловцов просто сидел молча, подставив лицо солнцу и жуя травинку. Казалось, он здесь временно, скоро за ним прилетит из его части вертолет и унесет обратно. Но никто не знал наверное, о чем думает штурман. Впрочем, попроси его самого сейчас сформулировать свои мысли, он бы вряд ли это сделал.

— Мамаев, ты разобрался с прибором? — закончив рассказ, капитан повернулся к Мамаеву.

— Пока нет.

— Если Алхоеву так дорог навигатор, почему прибор оказался брошенным в сторожке? — не обращаясь ни к кому конкретно, промолвил прапорщик.

— Да, странно, — согласился Стольников. Этот вопрос он задавал себе не единожды, последний раз об этом думал в морозильной камере.

— Нет, не странно.

Они с удивлением посмотрели на Пловцова.

— Объясни.

— Не странно, — повторил он, выплевывая изжеванный стебелек. — Потому что никого в этом районе, кроме чехов и этих, — он кивнул в сторону крепости, — нет. Ни одной живой души. Только чехи и они. И если у русичей в распоряжении только крепость, то люди Алхоева ходят здесь как хозяева. Что смешного?

Улыбавшийся Жулин все-таки рассмеялся.

— Алхоев забыл прибор, — продолжал штурман, — потому что бандюки могут здесь оставлять вещи. Придут — вещь лежит на том же месте. У меня все, — закончил Пловцов и отвернулся.

А Стольников поднял голову и посмотрел на запад. Туда, сплоченная приказом, удалялась, уменьшаясь в размерах, группа странных людей. Словно машина на хайвэе в Мэриленде, она то появлялась, поднимаясь по склону, то исчезала, спускаясь. И каждый раз, когда Стольников вновь находил их взглядом, фигурки становились все меньше и меньше.

— После такого объяснения так и хочется попросить: «Не останавливайся». — Жулин обернулся. — Ермола, как Маслов?

— Стабильно тяжелый. Только если мы не найдем тень и я не введу ему что-то вроде кордиамина, все может закончиться плохо.

— Так введи!

— Так организуйте тень, товарищ прапорщик! Он сгорает на жаре! — Бросив это, Ермолович вынул шприц и сломал ампулу. — Ему покой и прохлада нужны, а что я могу сделать…

— Штурман, так что там насчет твоей теории? — спросил Стольников, прикидывая время. Минут через пять можно будет двигаться к водопаду.

Пловцов боялся своей теории. Он знал, что к ней никто не отнесется с доверием, потому что сам в нее не верил. Но все, что он видел и слышал, нарушало правила логики, подмывало ее нерушимость, подрывало веру в незыблемость бытия и вводило в ступор.

— Мы в какой-то зоне, господа, — проговорил он, усаживаясь и поглядывая то на Стольникова, то на Жулина. — Это не другое измерение, не параллельный мир, но это точно не Чечня. А если и Чечня, то неизвестная.

— Ладно, хватит чушь пороть, — прекратил разговоры Стольников. — Ермолович, через час начнет темнеть, Маслову полегче будет… — Он втянул воздух носом и опустил автомат. — Кто закурил, бродяги?! Голову оторву!..

Разведчики с недоумением переглянулись.

— Да никто не курит, товарищ капитан… — пробормотал Баскаков.

Стольников бросил быстрый взгляд на заросли в трехстах метрах от лощины. Он продирался сквозь них сорок минут назад, чтобы через минуту свалиться на Ключникова.

— Кажется, к водопаду мы сегодня не попадаем… — процедил Саша.

— С твоим бы нюхом — «носом» в Доме Шанель работать, — похвалил Пловцов, вынимая из кармана компас. — Что за ерунда, а?! Почему из всех возможных направлений они выбрали именно… — Он присмотрелся. — Именно направление в двести семьдесят три градуса? Откуда они могли знать, что мы здесь, а не идем к водопаду? Или не спускаемся к какому-то из озер?

Жулин, несмотря на жару, поежился и скользнул взглядом по Стольникову:

— Они словно за тобой по следам шли…

Саша махнул рукой:

— К бою! Пулемет на левый фланг, Айдаров — на правый. Патроны экономить, по возможности стрелять одиночными! Сколько гранат?

Подсчитали. Их осталось девять. Карманная артиллерия хорошо поиздержалась за последние сутки. Но патроны еще были, и с ними можно было держаться, расходуя экономно, долго.

Разместив бойцов, Стольников вынул сигареты, посмотрел и снова спрятал.

— Один из чехов ушел. Я его слегка зацепил. Он мог указать направление.

— А сколько раз после перестрелки ты менял направление?

Много, много раз… Не могли же они идти за ним с собакой, в самом-то деле… Учитывая еще, что чехи стараются от собак подальше держаться. Да какая собака, о чем вообще разговор?!

Оставив автомат на земле, Стольников вскочил и снял бейсболку и уставился на нее, будто видел в первый раз.

Жулин в бинокль заметил, как в зарослях первый раз качнулись ветки. Кто-то укладывал ствол между ними и не рассчитал. В разведке за это бьют и отправляют на исправление в роту материально-технического обеспечения.

— Непристрелянный автомат… Пустые магазины… Песок в жилете для тяжести… — бормотал он, глядя на Пловцова. Тот не удивлялся этим словам, потому что всю историю уже знал от начала до конца.

— Непристрелянный? Или — со специально сбитым прицелом, а? — выждав, спросил штурман. — Чтобы капитан-разведчик мимо чехов бил? А песок в карманах жилета, чтобы капитан решил, что магазины полные? А четыре патрона в первом магазине, чтобы капитан, по привычке проверя, отстегнул магазин и убедился, что стрелять есть чем? За четырьмя патрошками-то, Саша, пятого не видно, а?

Стольников оторвал от кепи козырек, осмотрел, выбросил. Разорвал оставшуюся ермолку, осмотрел. Выбросил.

Бойцы молча наблюдали за происходящим.

— А я вам говорил, — прошептал Лоскутов на ухо Баскакову, — долго находиться в холодной воде капитану Стольникову нельзя!

— Заткнись, Лоскут! — посоветовал Крикунов.

Саша скинул жилет и стал сантиметр за сантиметром изучать внутреннюю часть карманов. И через минуту из правого крайнего, отковыряв, вытащил предмет размером с десятикопеечную монету, похожий на батарейку.

— Маячок? — спросил, ухмыляясь, Пловцов. — Саша, ты точно помнишь, как у тебя оказался этот жилет? Ты точно снял его с трупа убитого тобой чеха? Тебе никто его не подарил?

— Сейчас будет бить летчика, — предсказал на ухо Баскакову Лоскутов.

Но Стольников даже не шевельнулся.

— Так вот почему мне удалось уйти… — рассматривая ладони рук и стирая с них блеск ружейного масла, процедил он.

— Алхоев дал тебе уйти, чтобы ты привел нас к группе, — продолжил мысль Жулин.

— Не к группе, — поправил штурман. — На группу Алхоеву наплевать. Он все равно всех перебьет.

— Я должен был привести его к навигатору, — согласился Стольников. — Хотя формально Олег прав. Я привел Алхоева к группе… Ну что там, Баскаков?

— Они здесь. Сколько — не могу сказать точно, — глядя в бинокль, бубнил сержант, — но не меньше трех-четырех десятков наверняка наберется.

Стольников поднялся на бугор, прицелился и выстрелил одиночным.

Пуля срезала ветку с зеленой айвой. Теперь автомат был послушен.

— Перебьют? — Он улегся рядом с Ключниковым. — Скажи спасибо, штурман, что не разведчик. Иначе бил бы я тебя самого сейчас на глазах чехов нещадно и с чувством глубокого морального удовлетворения.

На этот раз позиции боевиков были не так выгодны для них, как в прошлый раз. От зарослей до рубежа обороны разведчиков было не менее трехсот метров, оврагов и других удобных для перебежек укрытий не было, да и сами заросли были очерчены в зоне видимости Стольникова. Так что, реши Алхоев обойти группу, его люди оказались бы на открытой местности. Правда, если Алхоев пошлет смертников ползком, а не перебежками, у тех есть шанс приблизиться шагов на сто и забросать группу гранатами. Но и этого недостаточно, чтобы штурмом выбить Стольникова из лощины.

Первый выстрел в сторону разведчиков прозвучал из снайперской винтовки. Пуля просвистела в нескольких сантиметрах от головы Ключникова и ушла в сторону крепости.

Стольников оглянулся. «Через полчаса оставшиеся в живых будут стучать в ворота крепости. Но вам никто не откроет. Потому что на плечах у вас будут горцы…» Тот человек с бородой был прав. Не прошло и получаса. Но до крепости не менее трех километров. С Масловым на руках уйти далеко не получится…

— Ермолович, Баскаков, Мамаев!.. — выкрикнул капитан. — Берите Маслова и отходите к крепости! Мамаев, навигатор должен попасть в штаб бригады! Ты понял меня?

— Я понял, но не лучше ли мне остаться, а Ермолович с Баскаковым уйдут?

— Ма-ма-е-ев… — без выражения протянул Стольников.

Подхватив до сих пор находящегося без сознания Маслова, бойцы спустились в лощину и потерялись из вида…

— Мы можем идти за ними, — заметил Жулин, оглядываясь, — рельеф удобный. Каждые десять минут устраивать чехам фейерверк, а после отходить. Группа Баскакова доберется до крепости за полчаса, мы — за час.

Стольников уже думал об этом. Алхоев там, в «зеленке», не в нарды играет. Его люди уже обходят рубеж обороны разведчиков. Отход нескольких из них они еще не обнаружили, но когда фланги банды Магомеда стеснят фланги Стольникова, четыре фигурки, спешащие к крепости, будут хорошо видны даже без бинокля.

— Жулин, Пловцов, Ключников. — Саша вынул из кармана пачку сигарет и с удовольствием закурил. — Оттягиваетесь к крепости. Ориентир… — За рукав капитан подтянул к себе прапорщика и показал рукой на высоту, которую только что покинул, спустившись с нее, Баскаков с товарищами.

«Принцип гусеницы». Не разрываясь, она движется в нужном ей направлении, то собираясь, то распрямляясь. Хороший принцип для движения ночью и без контакта с противником. Днем это опасно. Но сейчас у Стольникова не было другого шанса спасти группу.

Молчание в «зеленке» выдавало активные движения чехов. Боевики всегда неоригинальны. Если они на расстоянии выстрела в упор и не стреляют, значит, скоро они начнут стрелять в спину. Имей Алхоев желание атаковать Стольникова, уже давно бы это сделал. В отличие от капитана ему не жаль людей. Недостатка в кадрах он не испытывал. И то, что полевой командир сейчас не бросал их в бой, свидетельствовало не о желании сохранить жизнь подчиненным. Алхоев не знал, у кого навигатор. Один случайный выстрел или разрыв гранаты мог уничтожить прибор, который был ему дорог.

— Просто удивительно, что у этого урода нет ни минометов, ни самодельного «Града», — пыхтел Жулин, торопясь от одного куста к другому.

— Ни «Град», ни минометы сюда не затащишь, — бросил Пловцов.

— О чем вы там болтаете, страдальцы? — весело вмешался в разговор Стольников, оглядываясь. До крепости оставалось не более пятисот шагов, группа Баскакова была уже у ворот, надо полагать. Если Алхоев не ударит сейчас всеми силами, группа спасена.

— Наш летчик заладил старую песню, — объяснил прапорщик, падая в клубах пыли и отплевываясь. — Он нам пытается внушить, что мы не в Чечне, а в стране, которую открыла Алиса. И что через кроличью нору не протащишь систему залпового огня.

Вблизи крепость выглядела неприступной. Слепленные из глины стены окаменели и казались тверже гранитной скалы. В стенах были прорезаны вертикальные бойницы, так что капитан мог видеть лица людей, находившихся внутри.

Ничего подобного ранее ему не встречалось. В Чечне нет таких строений. В Чечне нет стен, окружающих селения. Он рассмеялся бы в лицо еще сутки назад тому, кто заявил бы о существовании этого строения в радиусе десяти километров от Ведено. Но что казалось неприступным, на самом деле было всего лишь ненадежной преградой. Один выстрел из танка мог пробить в этой стене дыру, через которую в крепость могла въехать колонна бронетехники. И удобно там разместиться, судя по размерам укрепления. Караван-сарай для военных действий…

Потемневшая от времени, принявшая прочность камня глина, осыпающиеся местами сторожевые башни — все указывало на то, что крепость стоит здесь много лет. И тем невероятней казался факт ее существования.

— Они лепили из глины блоки и потом сводили их вместе! — прокричал Баскаков. — А ворота-то — деревянные!

Защитникам крепости неоткуда было взять лес для строительства укрепления, и те бревна, что виднелись в качестве опорных стояков башен и на воротах, принесены были, видимо, издалека. Как бы то ни было, все время, что Стольников находился в этом странном краю света, он не видел ни одного высокого, крепкого дерева вроде тополя, сотни которых украшали дорогу из Грозного в аэропорт Северный, где стояла бригада.

— Откройте! — крикнул он, задрав голову и опустив автомат. — Вы нас знаете!

Он смотрел в лица людей в бойницах и видел в них равнодушие и ледяное спокойствие. Ни отчаяния, ни тревоги, ни удивления, только — равнодушие и спокойствие. Эти люди словно сами были вылеплены из глины. Стольников попытался разглядеть хотя бы одно женское лицо — и не нашел.

— Я предупреждал вас! — раздался знакомый голос. Капитан узнал того, кто руководил стайкой мужиков, пленивших разведчиков. — Но вы ослушались!

— Как тебя зовут, человек? — громко спросил Стольников, растирая шею и глядя туда, где шевелились крошечные фигурки людей Алхоева.

— Трофим. Но это вряд ли тебе поможет, воин.

— Поможет, — улыбнулся Саша. — Потому что я сейчас один раз попрошу по-человечески, а после войду в крепость сам. Только в этом случае я буду уже не гостем, а хозяином, и на благодарность не рассчитывай.

— Ты не сможешь войти.

— Итак, Трофим, я прошу: впусти нас, пожалуйста, пока боевики еще далеко.

— Нет!

— У тебя тоже был выбор, — коротко подвел черту под разговором Стольников. — Крикунов!

Сбросив вещмешок, боец вынул из заднего кармана несколько тротиловых шашек. Носить тринитротолуол за спиной — смерти подобно. Любая шальная пуля, угодив в шашку, могла прекратить жизнь разведчика в одно мгновение. Но та же самая пуля могла в одно мгновение прекратить жизнь разведчика, угодив ему в затылок. Тарасенко ходил со смесью для огнемета на спине несколько лет, и пули били его ранец, били и осколки. Но все случилось тогда, когда должно было случиться. Часто необходимо было подорвать вход в пещеру, чтобы отойти, или просто уничтожить технику боевиков во время налета. И тогда тротил был незаменим.

Сложив шашки перед воротами, Крик приложил к шнуру спичку и чиркнул по ней коробком. Занявшись, шнур зашипел и стал оплавляться.

— Секунд семь, — предупредил Крик, и группа отошла за выпирающее из стены основание крепостной стены.

— Мы открываем ворота!.. — прокричал назвавшийся Трофимом, и Стольников услышал звук включившегося в работу механизма.

— Крик! — окликнул разведчика капитан.

Боец бросился к воротам, выхватил шашку, к которой был присоединен огнепроводный шнур, и швырнул в сторону, рухнув на землю. Пролетев метров двадцать, шашка разорвалась в двух метрах от земли.

Ворота открывались медленно, и только сейчас Стольников заметил, насколько они тяжелы и насколько велика толщина стен. В месте крепления ворот она достигала не менее двух метров. И все равно это не было помехой выстрелу из танка.

Первыми в крепость вошли Баскаков, Крикунов и Ключников. Держа оружие перед собой, они могли открыть огонь в любой момент. Следом занесли Маслова, и последним, бросив взгляд на приблизившихся почти вплотную людей Алхоева, вошел Стольников.

Вновь послышался шум работающего механизма, и ворота закрылись. Огромное трехметровое бревно, бесшумно скользнув по натертым каким-то салом петлям, заперло створки.

И только теперь, когда воцарилась тишина и можно было перевести дух, Стольников вышел вперед и остановился.

Везде, куда достигал его взгляд, находились люди. Десятки людей толпились на балконах стены, сотни выглядывали из окон двухэтажных строений. Около ста одинаково одетых мужчин, вооруженных луками, узловатыми дубинами и копьями, расположились впереди тех, кто не был вооружен. Если разведчики в любой момент могли сорваться и начать опустошать магазины, то те, что были напротив, готовы были, сорвавшись или услышав приказ, броситься на них с похожим на садовый инвентарем.

— Трофим! — позвал Стольников, не шевеля головой, а только стреляя взглядами по толпе.

— Я здесь, — раздался голос сверху. Уже хорошо знакомый капитану мужчина спускался по лестнице со стены. — Прикажи своим людям опустить оружие.

На стене послышалось несколько щелчков. Кто-то из местных снимал оружие с предохранителя.

Стольников отпустил левой рукой автомат и осторожно перевел оружие для стрельбы одиночными выстрелами.

— Они опустят оружие, но если кто-то из твоих людей сделает неосторожное движение, я устрою здесь массовое убийство.

— Атаман! — раздался голос, и вперед вышел высокий, крепкий мужчина лет тридцати с волевым взглядом. Он появился из толпы, небрежно растолкав своих соплеменников. И теперь показывал рукой на Стольникова. — Их нужно убить! Мы никогда не нарушали правила! Никто, кроме нас, не может войти в стены этой крепости! Я их не знаю!

— Они могли нас убить, но не сделали этого. — Трофим спустился вниз и подошел к Стольникову. — Кто вы? Сейчас самое время поговорить.

— Неужели так трудно узнать? — проговорил Стольников. — Мы не похожи на подразделение федеральных сил?

Трофим поднял руку, и стоящие за его спиной люди опустили оружие. На стене снова послышалось несколько щелчков.

— Что такое федеральные силы? — помедлив, спросил Трофим.

— Они горцы, атаман! — упрямо продолжал второй.

Разведчики задыхались от напряжения. Пот струился по их лицам, разъедал глаза. Усталость валила с ног. Единственный из дееспособных, кто не принимал участия в противостоянии, был Ермолович, хлопотавший над Масловым.

— Ваш человек при смерти, — посмотрев на Маслова, сказал Трофим.

— Я знаю, — процедил сквозь зубы Саша и сплюнул на землю перед собой.

— Отдайте его мне.

— Не понял? — нахмурился Стольников.

— Прикажите отдать его моим людям, — терпеливо повторил Трофим.

— Если только я мертвый рядом с Масловым лягу, тогда они его возьмут, — пообещал озлобленно Ермолович.

Осторожно переступая, штурман подошел сзади к Стольникову и шепнул:

— Саша, кажется, тебе только что предложили трубку мира…

Капитан продолжал изучать обстановку вокруг. Случись переполох, хотя бы один из всех должен знать, что делать. Лучше, если это будет командир, к чьим приказам привыкли. И Стольников, рассматривая пространство вокруг себя, вбирал информацию с помощью зрения и слуха. Он заметил несколько женских лиц в окнах, несколько лиц детских, он видел стариков и старух. Ожидание — вот общее настроение всех. Чутьем капитан понимал — эти люди привыкли ко всему, и нужно постараться, чтобы удивить их. Войди сейчас в крепость динозавр, разломав ворота, вряд ли выражение этих лиц изменится. Так выглядят люди, вынужденные жить в постоянном страхе от внезапной смерти. Он видел такие лица в Бамуте, Самашках, Ведено, он видел их по всей Чечне.

Место перед воротами, судя по архитектуре, было площадью для частых встреч всего города. Стольников и сам не заметил, как стал называть крепость «городом»… Здесь, видимо, решались все важные вопросы общины. Он не заметил и как население города стал именовать общиной.

И от этой площади перед крепостными воротами расходились узкие — двоим только-только разойтись — улочки. Они терялись за углом здания, но явно продолжались дальше. Не в интересах защитников крепости было сооружать здесь тупики. Что-то очень похожее на улицы старой Италии, где белье сушится прямо над головами прохожих.

И над этими улочками — шпиль церкви с сияющим крестом.

Стольников чувствовал запах пищи — в домах готовили еду, и он без труда, лишь водя носом, мог угадать, где жарят рыбу, а где варят мясо. Он только сейчас понял, насколько голоден.

— Ермолович, передайте Маслова людям Трофима.

— Товарищ капитан?!

— Выполняйте.

Поднявшись, санинструктор с нездоровым блеском в глазах наблюдал, как несколько человек отделились от толпы и вошли внутрь разведгруппы. Но капитан стоял не оборачиваясь, и Ермолович лишь прикрикнул, когда голова Маслова качнулась при подъеме его тела в сторону:

— Осторожно, бродяги!..

На руках четверо мужчин в домотканых рубахах вынесли раненого из одной толпы и внесли в другую. Там и исчезли.

— Надеюсь, мне нет необходимости расписывать, что случится, если Маслову вдруг станет хуже? — спросил Стольников и посмотрел на Трофима.

— В любом случае ему сейчас не хватает женских рук и лекарств.

— Которых у вас, вероятно, в избытке? — язвительно бросил Жулин. Идея с перемещением Маслова ему изначально не нравилась.

— Вы о лекарствах или о женщинах? — поинтересовался Трофим.

Прапорщик не ответил.

— Горцы, атаман! — раздался голос с башни, и толпа зашевелилась.

— Наверное, это слышится здесь чаще, чем слово «триппер» в вендиспансере?

Трофим посмотрел на Стольникова.

— Что такое триппер?

— Это когда мужчина не может пить вино и гулять с женщинами, — коротко объяснил капитан.

— Тогда это промысел Божий, — заметил Трофим и перекрестился.

— Если горцы узнают, что вместо битвы с ними мы устроили здесь разговор на эту тему, они заплачут от обиды. Что-то мне подсказывает, что чехи пришли сюда только за моей головой. Вы не будете возражать, если ваши люди уберутся с крепостных стен со стороны ворот, а мои люди их займут?

Трофима схватил за плечо тот самый, высокий, недоверчивый великан.

— Им нельзя верить!.. Откуда ты знаешь, что они не в сговоре с горцами?! Они откроют ворота, и дело предков погибнет!.. — Он убрал руку под взглядом Трофима, но не отступил.

— Дело предков?.. — Стольников прищурился.

Очередь из пулемета вспорола тишину за стенами, и от сторожевой башни отлетели, крошась и пыля, куски парапета. Часть из них упала за стеной, часть осыпалась к ногам бойцов у ворот.

Несмотря на видимое потепление в отношениях, разведчики продолжали находиться в тесном и многочисленном кольце оцепления. Эти нелепо вооруженные люди все-таки могли, действуя сообща, нанести непоправимый вред группе. А в том, что жители города будут биться до конца и ничто, кроме смерти, их не остановит, Стольников не сомневался.

— Мне нужно взойти на башню, — сказал капитан.

— Зачем? — тут же спросил Трофим, и это было похоже на отказ.

— Чтобы командовать своими людьми за стенами, зачем же еще?! — вскричал неугомонный великан.

— Командир, — окликнул Стольникова Айдаров, — можно я его пристрелю? Клянусь Аллахом, он меня уже достал!..

— Аллахом!.. — провозгласил великан и указал на Айдарова. — Аллахом! Не его ли имя славят те, кто вырезает нас?! Ты и теперь в сомнениях, Трофим?!

— Господи, из какого вы века, лапти?! — рявкнул Жулин. — А ты чего шумишь, придурок?! Это же ты меня и Крикунова по голове бил!..

— Ах ты сука! — подключился Крик. — Это точно он, товарищ прапорщик?

— Хватит! — отрезал капитан. — Хватит… — и повернулся к Трофиму. — Неужели вы не понимаете, что, если бы мы были на стороне боевиков, вас давно бы уже в живых не было?

— А зачем мы горцам мертвые?

Поморщившись, словно надкусив лимон, Стольников почувствовал невыносимую головную боль.

— Как только вы начинаете говорить, я перестаю вас понимать!

А еще его ждал Алхоев по ту сторону стены. Разговор должен был дать ответы этим странным жителям крепости на многие вопросы. Шагнув к атаману, чем вызвал волнение среди местных, Саша протянул ему автомат.

— Дайте мне подняться наверх, и все станет ясно. Вы же этого хотите — ясности? И уймите этого своего амбала, иначе мои его сейчас или заколют, или вырубят.

Под «амбалом» Стольников имел в виду высокого мужчину, который продолжал взывать уже не к старшему в крепости, а к согражданам. Большинство было на его стороне, и это вселяло в капитана опасения. Задача заключалась в том, чтобы остаться в крепости и не допустить кровопролития внутри нее. Но по напряженным лицам разведчиков капитан понимал — оно близко.

— Николай! — громко, заглушая ропот толпы, призвал атаман. — Будь благоразумен! Поднимайтесь! — последнее слово было адресовано уже Стольникову.

Новая автоматная очередь, вспоров тишину, отбила несколько кусков глины из башни с другой стороны ворот. Алхоев настоятельно приглашал Стольникова к разговору.

— Что мне сделать, чтобы вы поверили мне? — спросил Саша у атамана.

— Убейте любого из них.

Вырвав из его рук свой автомат, командир разведгруппы стал подниматься по лестнице. Выйдя на балкон, он приблизился к бойнице, вставил в нее ствол автомата и пустил очередь в два патрона в сторону боевиков.

— Он упал! — закричал один из защитников крепости, махая Трофиму. — Он убил!

— Он убьет еще десять, чтобы захватить бастион! — не унимался названный Николаем гигант, шагая мимо разведчиков. — Их нужно обезоружить!

Поставив автомат у бойницы, Стольников вышел в просвет между зубцами башни. Все, что он видел, полностью вписывалось в его представление о расположении банды, когда он еще разговаривал с атаманом. Он говорил с Трофимом, главарем этого странного народца, а сам прикидывал, какую позицию займет Алхоев перед крепостью. Все было так, как он и ожидал.

До взвода боевиков расположилось за естественными укрытиями на фронте, до взвода оцепило крепость справа и еще столько же — слева. Судя по долгому молчанию, крепость была окружена.

«Сколько их здесь, батальон? — встревоженно подумал Саша. — Если крепость оцеплена, то и до двух… А какой смысл Алхоеву окружать крепость не целиком? Чтобы я со своими людьми ушел?..» Стольников даже улыбнулся этой своей мысли.

Убивать его не станут, факт. Пока навигатор у разведчиков, Алхоев будет беречь Стольникова, своего кровного врага, как родного отца. Неизвестно, что случится с прибором, окажись капитан мертв. Его бойцы могут разбить устройство, и тогда…

«А что тогда? — в который уже раз подумал Саша. — Что случится, если эта штука окажется разбитой?»

— Магомед, дружок, где ты прячешь свой разбитый нос? — крикнул он, не выглядывая из укрытия. — Прости, там, под землей, я не удержался. Кто ж так нагло открывает фасад перед отличником рукопашного боя?

Вечер наступал. Очертания «зеленки», оврагов и каменных скопищ потемнели, размылись, стали невыразительными. Час между волком и собакой, когда тайное не всегда становится явным…

— Сашья, Сашья… — заговорил Алхоев, выходя из-за валуна. Сев на него, он посмотрел вверх, туда, где в просвете зубцов светило, словно разрезая башню, солнце. — Специально там встал? — Улыбнувшись, Магомед вынул из кармана и надел темные очки.

— Ты сейчас за кем пришел, Алхоев? — крикнул капитан. — За человеком, который опозорил твой тейп, или за человеком, который спер у тебя навигатор?

— А разве ти человек, Стольников? Ти — зверь.

— Я — зверь? — удивился Саша. — Разве опустить братца убийцы — это зверство? — Он рассмеялся. — Эй, нохчо! Маршала догийла! — Стольников привлек к себе внимание и дальше продолжал уже на русском: — Что бы вы сделали с русским офицером, если бы он трахнул вашего родного брата?

— Не гневи своего Бога, Стольников! — выкрикнул в бешенстве Алхоев.

— За Тарасенко и Пушкова я и тебе что-нибудь вставлю, Магомед. Обещаю! Только это будет уже другой калибр.

— Кто такой-сякой Тарасенко, маршалла-баршалла?

— А тот парень с огнеметом, помнишь?

— А, — отозвался Алхоев. — Так кто бы в него стрелял, если бы он моих людей не жег?

— А зачем ему нужно было бы вас, уродов, жечь, если бы вы «вертушку» не сбили?! — крикнул Стольников.

— Кому бы нужна был этот «вертушка», если бы ви на ней не летел меня убивать?!

— На кой черт мне понадобилось бы тебя убивать, если бы ты не резал русских под Ведено и Шали?

Среди обитателей крепости началось волнение.

— О чем они говорят, Трофим? — сыпались вопросы к старшему. — Откуда они знают так много друг о друге?

— Не так уж и много, — сам не понимая происходящего, ответил Трофим.

— Если бы ваш Ермолов не убивал чеченцев, то не надо было мне и русский резать!.. — раздался голос Алхоева. — Сашья, мы теряем время!

— Врешь, Ермолов ни при чем! Ты гоняешься за мной из-за брата!

Баскаков кашлянул и сплюнул под ноги стоящего перед ним Николая.

— Вот так всегда. О чем бы русский с чеченцем ни заговорили, всегда закончится Ермоловым и чеченской задницей.

Фамилия Ермолова произвела на жителей странное впечатление. Они словно по команде обмякли и опустили оружие.

— Что вы слышали о его превосходительстве Ермолове, господин поручик? — спросил Трофим и тревожно посмотрел на Пловцова. Он был единственным среди всех со звездочками на погонах.

— О Ермолове? — переспросил, поправляя ремень оттянувшего ему плечо пулемета, штурман. — Довольно много.

— Откуда?

— Странный вопрос. — Пловцов подумал, как объяснить доходчиво. И не придумал ничего лучшего: — Мы из армии, которой раньше командовал Ермолов.

14

Стольников вынул пачку и с сожалением заглянул внутрь. Оставалось две сигареты. Он вытянул одну, закурил и выглянул, стараясь рассмотреть в сгущающейся темноте Алхоева.

— Магомед, чего ты трясешься над этим прибором? — крикнул.

— Не твое дело, Сашья! Я же не спрашиваю, зачем ты здесь, вместо того чтобы в Москве пить вино, любить девушек! У каждого свои интересы!

— Так если он тебе так дорог, навигатор этот, чего же ты его в избушке бросил?

Алхоев рассмеялся хрипло и устало.

— Моя вина, капитан! Тебя не ждал! Поэтому просто послал троих дураков… — Помолчав, Алхоев прокашлялся — кажется, он тоже курил, и закончил: — В общем, так, Сашья. Даю тебе шесть часов. После этого возьму город. Всех вырежу. До единого. И женщин, и детей. Решай.

Стало тихо. Спустившись вниз, Стольников обратил внимание, что кольцо людей сузилось, почти сдавило разведчиков, но уже не чувствовалось напряженности, что была раньше. Да и бойцы его расслабились — кто опустил оружие, кто просто повесил автомат на шею. Но Саша знал — одного сигнала достаточно, чтобы все изменилось. Однако он не хотел ничего менять.

— Они не смогут взять крепость, — сказал Трофим, он и другие хорошо слышали разговор Стольникова с полевым командиром. — Толщина стен не позволит. А у ворот я поставлю лучших своих людей.

Смяв окурок, капитан бросил его на землю и растер подошвой.

— Алхоев посадит гранатометчика с десятью кумулятивными гранатами, и тот с расстояния семидесяти метров будет долбить в одну точку. Через пять минут в стене будет дыра, сквозь которую можно будет въехать в город на коне. А ворота ваши… смех и грех… — Капитан посмотрел себе под ноги и покачал головой. — Он возьмет крепость в течение часа без нас и в течение двух суток, если я приму в обороне участие.

— Трофим, он ерунду говорит, — упрямо дал о себе знать неугомонный Николай.

Понемногу Стольников стал находить разницу в лицах этих людей. Оказывается, они не все одинаковы. Бороды мужчин, не сбриваемые то ли по какой-то обязательной причине, то ли от лени, перестали быть масками.

— У вас есть что-то вроде конференц-зала? — поинтересовался Саша.

— Не понимаю, о чем вы говорите, видимо, речь идет о каком-то большом помещении?

— Точно. — Стольников улыбнулся.

— Просто я тоже чувствую потребность объясниться.

— Да уж! — встрял робко Крикунов и потер ушибленный затылок. — Не мешало бы!

Трофим развернулся и пошел в гущу людей. Мужчины и женщины расступались перед ним, как льдины под ледоколом. Но не расходились далеко, потому что всем хотелось увидеть и даже потрогать неизвестных в пятнистой форме со странным оружием. Люди Стольникова представляли собой привычное для них самих, но необычное для местных зрелище. С короткой щетиной, коротко стриженные, огромные и крепкие, внешне они ничем не уступали лучшим из защитников крепости. Но, поскольку были издалека, казались более могущественными и величественными.

— Смотри, какая подруга, — бросил Ключников Айдарову, кивая на девушку у стены одного из домов. В холщовой юбке и чистой рубашке, она выглядела просто и привлекательно. — Ну прямо как в ночной рубашке.

— Не гневи Аллаха, — попросил Айдаров. — У меня невеста в Казани.

— А чего это я Аллаха гневить буду? Он ко мне никакого отношения не имеет. А девочка просто прелесть… Ей бы платье от Валентино и косметики от Диора…

— И она сразу превратится в телку с Рублевки. Заткнись…

Просьба Айдарова замолчать имела свои причины — Трофим, за ним Стольников, а после и все остальные входили в огромное пустое помещение, на полу которого, усевшись и слегка тесня друг друга, могли разместиться до трех сотен человек. Перед входом Ключников поднял голову, пытаясь разглядеть шпиль, однако увидел лишь темное чеченское небо. Но разведчик точно знал — над крышей этого сооружения днем горит на солнце крест.

— Господин капитан, пусть ваши люди сядут с одной стороны, мои сядут с другой. Женщины принесут воды и пищи, пусть воины едят, не стесняясь.

— Они не будут стесняться, — пообещал Стольников. — Мы не видели еды почти сутки. Мы не угорим здесь? — Он с тревогой посмотрел на вяло шевелящиеся факелы, развешанные по периметру стен.

— Это здание строили еще наши деды. И за минувшие годы не угорел ни один. Нам пора объясниться, господин капитан.

— Хорошо, — согласился Стольников. — Хотя у меня к вам вопросов больше. — Он сел по-турецки и положил автомат на колени. За спиной его разместились разведчики. — Вчера вечером я со своей группой вылетел на задание. В окрестностях Ведено была замечена подозрительная группа людей. А у меня, знаете ли, работа такая — появляться там, где подозрительные люди двигаются… По пути следования вертолет был обстрелян с земли и сбит. Небольшая высота позволила нам выжить, и моя группа, отбиваясь, стала уходить вниз по склону. Вскоре мы были окружены, но в одном из оврагов обнаружили пещеру…

Стольников заметил, что как только он произнес слово «пещера», Трофим наклонил голову, словно слышал эту историю не раз.

— Как бы глубока она ни была, — продолжил капитан, решив быть теперь быть еще более внимательным к реакции атамана, — пещера оказалась единственным укрытием. Мы вошли в нее и обнаружили сеть коридоров. Мы углублялись все дальше и дальше и через шесть часов оказались у странного, светящегося источника. Поняв, что водный тоннель является единственным способом выйти из катакомб, мы погрузились поочередно в воду и вынырнули у водопада. Так мы оказались здесь, Трофим…

— Скажите, какой сейчас год и какое число? — вдруг спросил Трофим, и разведчики переглянулись.

— Сегодня двадцатое мая двухтысячного года.

По толпе местных прошелся сдержанный ропот.

— Мы считали, что сегодня тринадцатое мая, — признался Трофим.

— Вы неправильно считаете дни, — заметил Жулин и потрогал многозначительно мочку уха. — Наверное, Николай считает…

— Значит, вы — Оттуда?

— Откуда оттуда? — уточнил Стольников, вглядываясь в лицо Трофима.

— Оттуда, куда дорога нам закрыта?

Стольников отложил автомат и встал на колени. Усталость сковала его мышцы, сделала тело непослушным.

— Чтобы нам поговорить на эту тему, атаман, мне нужно выслушать вас. Многое в этом краю кажется удивительным не только для меня. Я воюю с бандами полевых командиров в Чечне пять последних лет и хорошо знаю республику. Наверное, нет в Чечне места, где бы я не побывал. Но этот участок местности… Я здесь впервые и ничего не понимаю. Но ладно — я! Вот этот человек, — капитан указал рукой на Пловцова, — летает над Чечней много лет. Но даже с высоты птичьего полета он не видел ничего подобного!

— То есть как, простите, летает?.. — понизив голос, уточнил Трофим.

— А как летают военные в Чечне? Не на метле же. На самолетах, на вертолетах… Старший лейтенант кружит на «вертушке».

— Тебе морочат голову, Трофим! — вскрикнул Николай. — Неужели ты не видишь, что тебе морочат голову?!

— Почему этот молодой человек так враждебно настроен? — осведомился Лоскутов. Он сидел, прижавшись спиной к стене, и морщился от боли. Теперь, когда в бесконечной схватке наметился перерыв, адреналин схлынул, и рана напоминала о себе. — И почему он вмешивается, когда говорят мужчины?

Николай вскочил, распихивая своих земляков, но Трофим знаком велел ему успокоиться.

— Он жених моей дочери, — шепнул атаман капитану. — Молодые люди редко упустят шанс проявить себя, вы меня понимаете?.. — И борода Трофима шевельнулась, выдавая короткую, осторожную улыбку.

Стольников кивнул и постучал пальцем по ствольной коробке АКС:

— И теперь я хотел бы понять, что здесь происходит.

— Перед тем как заговорить, позвольте еще один вопрос, господин штабс-капитан?

Стольников никак не мог понять — нравится ему такое обращение к себе или его выставляют на посмешище. Но думать об этом нужно было не сейчас, и он кивнул.

— Откуда вы с Магомедом так хорошо знаете друг друга?

— А вы?

— Я отражаю нападения его людей вот уже семь лет.

— И я отражаю его нападения, только не семь лет. Поменьше… Кроме того, он мой кровник. Я смертельно оскорбил его родного брата, и теперь помимо работы у нас еще личная неприязнь.

— А что вы сделали с его братом?

— Превратил его в кобуру для пистолета, — подал голос Баскаков. — Товарищ капитан, у меня в руках каша для вас.

— Позже, — отмахнулся Стольников. — Итак?

Трофим принял из рук женщины, судя по всему — жены, чашку воды и выпил.

— В ночь с девятнадцатого на двадцатое мая одна тысяча восемьсот двадцать пятого года рота Черданского пехотного полка вышла из крепости Грозная и двинулась на юг в район Ведено. Девяносто пять солдат, три унтер-офицера и три офицера во главе с командиром — штабс-капитаном Постниковым…

— Спасибо, атаман, — на слове «атаман» Стольников сделал ударение.

— За что? — не понял Трофим.

— За то, что начали не с исхода евреев из Египта.

Трофим посмотрел мимо капитана спокойно и расслабленно.

— Вам стоит слушать меня не перебивая. Наберитесь терпения, господин офицер.

Стольников промолчал, дав понять, что согласен, но при этом посмотрел на часы, намекая, что отведенное Алхоевым время начало свой отсчет.

— Полковником Лекуновым, командиром Черданского полка, было дано задание сжечь селение Кайзехи близ Ведено. Говорят, этот приказ полковнику отдал сам Алексей Петрович Ермолов. Причиной тому стало убийство горцами троих солдат полка. Рота в пешем порядке выдвинулась к селению, и по дороге капитаном Постниковым была обнаружена пещера. Решив, что это тоннель, который сократит им путь, капитан ввел роту в пещеру. Через десять минут, когда путь назад был уже отрезан, штабс-капитан понял свою ошибку. Попытка вернуться ни к чему не привела. Коридоры подземного лабиринта были извилисты и многочисленны… Я повторяю ваш рассказ, господин офицер, не находите?..

— И что было дальше? — спросил Стольников.

— Рота продолжила путь и заблудилась под землей. Через восемь часов людьми овладели отчаяние и страх. Двое из солдат сошли с ума, и капитан уже почти смирился с участью, но вскоре был обнаружен источник, сияющий голубым светом… Догадавшись, что это единственный путь наружу, капитан велел нырять в тоннель. Этот приказ был выполнен, и еще трое солдат захлебнулись и были похоронены у водопада. На том самом месте, где нами была пленена часть вашей группы…

— Я не заметил могил.

— Сто семьдесят пять лет прошло, господин капитан.

— Хорошо, — согласился Стольников. — Я вас понял. Но мой вопрос был — кто вы?

— Мы — потомки тех солдат и офицеров роты Черданского полка, оставшихся здесь навсегда и не умевших найти дорогу обратно. Я — потомок штабс-капитана Постникова. Это, — Трофим указал на сидящего рядом старца, — потомок унтер-офицера Жулина.

— Жулина?.. — раздался голос прапорщика из группы, расположившейся у самой стены. Его лицо, освещенное факелом, было бледно, почти прозрачно.

— Да, я Жулин, — подтвердил семидесятилетний старик. — Почему вы спросили, молодой человек?

— Мой предок, Георгий Жулин, погиб во время Чеченской кампании в двадцать пятом году позапрошлого столетия… — пробормотал прапорщик. — Он носил звание унтера…

— Однофамилец, — хлопнул Олега по плечу Баскаков. — По фамилии Баскаков я искал однажды деда в школьном поисковом отряде. Нашел в Казани двадцать восемь человек, и все они оказались сержантами и имели медали «За отвагу». Остынь.

— Хватит болтать, — попросил Стольников, и разведчики молча принялись за еду. — Атаман, я кое-что не понимаю… Итак, девяносто восемь человек вышли из-под земли и оказались здесь. Прошло сто семьдесят пять лет, как верно вы заметили… Передо мной — потомки тех, кто входил в штатное расписание пехотной роты… Даже по скромным подсчетам выходит, что вас здесь не менее тысячи, а?

— Одна тысяча сто восемь человек. Если Агафья родила, значит, добавьте еще одного. Хотя повитухи утверждают, что будет двойня. Тем лучше.

Стольников поморщился и взлохматил волосы на голове.

— Простите за нескромный вопрос… В другое время я бы его не задал, разумеется… Но коль мы здесь собрались, к черту условности… Атаман, как размножались ваши предки? Здесь же шаром покати — ни единой души, кроме вас и жулья Алхоева!..

— Война Там продолжалась, господин, не здесь…

— Я — капитан.

— Хорошо, господин капитан. Война продолжалась. Оказавшись здесь, штабс-капитан Постников, как и вы, бросился искать свои войска. Но не нашел, потому что здесь их не было. Климат, солнце, трава, айва — все было как и Там, но здесь не было ни войск генерала Ермолова, ни горцев. Только тишина, богатый дичью край и первая рота первого батальона Черданского полка. Соблюдая осторожность, Постников велел построить укрепление, которое со временем выросло в крепость. И пять лет его люди охотились, строили, жили надеждой и предпринимали попытки выбраться отсюда. Раз в месяц Постников снаряжал в дорогу одного из солдат, и тот отправлялся к водопаду, чтобы повторить путь роты в обратном направлении… Но ни один из них не вернулся и не привел помощь. Но война Там продолжалась, и вскоре одна из частей русской армии попала в окружение под Ведено. Случилось это в одна тысяча восемьсот тридцатом году, когда мюриды набрали силу среди горских народов. Чтобы спасти раненых, командир полка Некрасов приказал двенадцати сестрам милосердия укрыться в пещере с двумя десятками раненых. И через сутки они, заплутав в подземелье, наткнулись на источник. Женщины смогли проникнуть сюда через водный тоннель, а из числа раненых повезло только троим… Вскоре они вышли на укрепление Некрасова и остались здесь, как вы понимаете, навсегда… Раз в десять-двадцать лет здесь оказываются люди — женщины, мужчины. Они приносят нам удивительные новости Оттуда и остаются здесь навечно. Потому что обратной дороги нет, господин капитан. Еще ни один из тех, кто вошел в пещеру, не взял на себя труд запомнить расположение лабиринта. Потому что ни одному из них не пришло в голову представить, что он бесконечен в полном смысле этого слова…

— Значит, те медсестры…

— Жизнь диктует свои условия, — поспешил продолжить Трофим. — Они вышли здесь замуж и родили столько детей, сколько смогли. Их дочери родили еще и еще, и в третьем поколении пропавшей роты родилось столько девочек, что возникла угроза исчезновения нашего города. Сейчас эхо той девичьей весны… Нам нужны мужчины. Все защитники города находятся перед вами. Нас осталось не более двух сотен. Вот почему, увидев вас и поняв, что вы не горцы, мы приняли решение захватить хотя бы нескольких из вас.

— Простите, если снова покажусь странным, — заговорил Пловцов, — но разве две сотни мужчин не в состоянии… как бы это сказать… Если откинуть детей, стариков и старух, то женщин будет не менее шести сотен, верно?

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — перебил его атаман. — Но мы живем по законам христианской веры. Теперь вы понимаете, о чем говорю я?

Пловцов кивнул.

— Вот почему, — продолжил Трофим, — нам нужны новые мужчины, свежая кровь.

— Значит, — жестко заговорил Жулин, — Крикунова вы захватили, а мне дали по голове? У меня кровь, выходит, не свежая?

— Нам важно, чтобы род продолжали высокие, сильные русские мужчины, — просто объяснил старец, сидевший рядом с Трофимом.

— Тогда вы ошиблись. — Стольников рассмеялся. — Прапорщик Жулин стоит многих из нас.

— Прапорщик? — ожил старик. — Вы носите стяг части?

— Он уносит стяги частей, — пробормотал Айдаров. — А после меняет их на консервы.

— Товарищ капитан, — тихо позвал из темноты зала Мамаев.

— Потом, — отмахнулся Стольников.

— Вам нужно на это посмотреть!

— Я сказал — потом!.. Атаман, что было дальше?

— Здесь не было войн сто семьдесят восемь лет. Но восемь лет назад начались какие-то странные действия. В пещеру стали проникать люди с оружием. Мы и раньше таких задерживали и отнимали пистолеты и винтовки, но эти люди выглядели так, словно Там шла настоящая бойня. Озлобленные, они отказывались идти на контакт и всякий раз бежали, убивая наших людей и не догадываясь, что выхода отсюда нет…

— Алхоев? — напомнил Саша.

— Тот, кого вы называете Алхоевым, а мы зовем Кровавым Магомедом, появился здесь семь лет назад. И после этого у нас стали пропадать люди. Мужчины уходили на охоту, как было полтораста лет, и не возвращались. Лишь однажды одному из захваченных воинами Магомеда мужчин удалось бежать, и он вернулся в крепость. Он-то и рассказал, что на севере, у самого подножия гор, странно одетые люди — совсем не горцы, а русские и разговаривающие на неизвестном языке иноверцы, построили сооружение, которого он никогда не видел. Оно высоко, как наш храм, гораздо выше, сделано из железа и работает само, без человеческих усилий. И руководит всем этим — Магомед. Это происходит последние пять лет.

— Как же вы… ассимилировались здесь?.. Как привыкли, как живете? — изумленно задавал вопросы Стольников. — Вы что, никогда не видели самолетов, автомобилей… не слышали голос Майкла Джексона? Ну, о Путине-то вы слышали?

— Я Путин!

Стольников поднял беспомощный взгляд и посмотрел туда, откуда донесся голос.

— Это наш пасечник, — объяснил кто-то из горожан.

— Этого не может быть… — прошептал Саша, поворачивая голову и глядя на лица окружавших его людей. — Этого не может быть, простите.

— Нет, я — Путин! — упрямо настоял мужчина у стены.

— Я вам верю, — не глядя на него, выдавил Стольников. — Многие наверху теперь мечтают, чтобы вы здесь оказались. — Под сдержанный хохот бойцов он наклонился и заглянул в глаза Трофиму. — Я не верю, что вы все существуете. Я не верю уже, что сам существую, что существуют мои люди…

Трофим подсел ближе к капитану.

— Знаете, сколько раз нам приходилось слышать эти слова? Мне и моим предшественникам?

— Когда в последний раз приходили к вам люди Оттуда?

— Четырнадцатого апреля одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Мужчина с киркой, с бородой, назывался Геологом. Мы так и звали его — Геолог.

— Где он? — Стольников поднял голову.

— Ему было пятьдесят лет к тому дню. Его уже давно нет в живых.

— Я хочу каши, — обреченно процедил Стольников, откидываясь и кладя ладони на лицо.

Включенный секундомер на его часах отсчитал два часа из выделенных Алхоевым шести.

— Товарищ капитан, простите, это важно, — снова услышал он голос Мамаева. — Посмотрите сюда.

Разведчики смешались с местными, и теперь шли между ними странные разговоры, изредка прерываемые хохотом с обеих сторон. Стольников поднялся, оставил автомат и дал знак Трофиму следовать за ним. Когда они подошли к связисту, он держал в руках навигатор, мигающий разноцветьем жидкокристаллического дисплея.

— Что это? — поинтересовался Трофим.

— Сейчас узнаем.

— Здесь сотни программ, — заговорил Мамаев. Как и любой человек, помешанный на электронике, он переставал интересоваться всем вокруг, когда в руках его оказывалось сложное техническое устройство. — Это — контроль за объектами, я так понимаю. Смотрите… — Он стал переключать кнопки, и на дисплее прибора появился повторяющий окружность зала рисунок и красная мигающая точка в углу. — Прибор охватил контур помещения и вычислил кого-то… кого-то, мать его, из нас!

Стольников вспомнил о маячке, который еще за стенами крепости из кармана жилета переложил в карман брюк.

— Дальше.

— Дальше — больше! Я наткнулся на программу с бесконечными коридорами. И нет конца и края этим коридорам. Вот, предположим, — я. Я стою у входа в лабиринт…

Мамаев осекся, побледнел и посмотрел на командира.

— Продолжай, Мамай.

— И если я поведу себя по этому лабиринту, то передо мной оказывается несколько предполагаемых решений… — Мамаев защелкал кнопками. — Это как игрушка. А может, и есть игрушка? Я не вижу решения этой задачи.

— А что нужно, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки? — В IP-технологиях Стольников был абсолютным «чайником», поэтому сформулировал вопрос как смог.

— Ну… Считаю, что необходим контакт прибора с чем-то внутри лабиринта. Что-то вроде системы «свой-чужой» у самолета.

— А проще говоря?

— Куда проще? Ну, я попробую… — Мамаев присмирел под взглядом капитана. — Если проще, то… Ариадна клубок ниток Тесею дала, и тот выбрался, помните?

— Помню. И что?

— Ну давайте представим, что голова Тесея — это навигатор, а нитка Ариадны — объект контакта в лабиринте. То есть Тесей включил свой навигатор, тот увидел нить, и Тесей пошел по ней, как самолет с автопилотом. Понятно?

— Ты хочешь сказать, что… Послушай, Мамай, мы сейчас говорим об одном и том же лабиринте?.. — Стольников прищурился и облизнул сухие губы.

— Я думаю, о том самом, — торопливо подтвердил, понимая, что это разговор не для посторонних ушей, связист. — Я думаю, товарищ капитан, что на стенах есть какие-то метки, определенным образом вступая в контакт с которыми навигатор решает задачу и указывает верный путь. Но…

— Что — но?

— Батарейки… Тестирование прибора займет некоторое время, а переключение программ сжирает энергию. Датчик показывает половину зарядки. Я не знаю, на сколько часов работы рассчитана полная зарядка.

Стольников выпрямился и посмотрел в стену перед собой.

— Так вот почему Алхоев готов предать память о брате и отложить кровную месть. Ему нужен этот прибор, чтобы исключить возможность нашего исчезновения отсюда. Мы уйдем, и я, конечно, приведу федеральные войска… А он на севере строит какие-то железные устройства…

Мало понимавший из сказанного Трофим потрогал Стольникова за рукав.

— Вы знаете, я не искушен в смысле вашей речи… Но то, о чем вы говорите, — это плохо для нас или хорошо?

— Все зависит от того, есть ли у Алхоева еще один навигатор, — с земли подал голос Жулин.

Пловцов отвалился на спину и закрыл глаза. Лишь вздрагивающие ресницы его свидетельствовали, что штурман не спит.

— Конечно, у него есть еще навигатор. И не один. Стольников прав — Алхоев не хочет появления здесь властей. Пока отсюда никто живым не вышел — он король не существующего на политической карте мира этого государства. В котором есть рабы, подданные и вооруженные силы. И полезные ископаемые, конечно, иначе что же это за Чечня такая, без углеводородов?

«Пловцов прав, — подумал Стольников. — Одним бы глазком взглянуть на механизмы Алхоева… Устройство для выкачки нефти я узнаю сразу. А что, неплохо! — присосался к луже, которая под всей Чечней, и никто эту врезку не заметит…»

Но как тогда эту нефть подавать Туда?

Стольников вдруг почувствовал легкое головокружение и следом — резкую головную боль. Схватившись за виски, он опустился на землю.

— Что с вами? — бросился к командиру Ермолович.

— Пустое, Ермола. Пройдет…

Трофим кивнул Пловцову, и тот поднялся.

— Ему нужно отдохнуть, поручик. Просто — отдохнуть.

Он направился к своим, но был остановлен за руку.

— А вы думаете: я — не схожу с ума?.. Как он? — шептал Трофиму на ухо штурман. Отстранившись, он посмотрел в переносицу атаману и снова наклонился. — А вы сами — в своем уме?.. Вы хоть понимаете, что происходит и о чем вы говорите?

Переступая через спящих бойцов и их оружие, Пловцов с атаманом выбрались к факелу у входа в зал.

— Это маразм, понимаете? Ирреальность!.. — Штурман волновался, и губы его были сухи, как при сердечном приступе. — Площадь в триста, пятьсот квадратных километров — неизведанная и недоступная! Ее нельзя спрятать от топографов, спутников и пеших исследователей! Тем более в Чечне!.. Где мы находимся, бородатый?.. Ответь — и останешься жив!.. Мы в горном районе Грузии?

— Вам тоже нужно отдохнуть, — посоветовал Трофим, отрывая руку Пловцова от воротника своей рубахи.

Штурман неожиданно быстро обмяк, и лицо его посерело. На губах появилась влага.

— Наверное, вы правы… Наверное, вы правы.

За стеной крепости послышались сначала звуки зажигательной лезгинки, а потом песни на чеченском языке. Кто-то из чехов, находясь в хорошем настроении, включил магнитофон. Не без ведома Алхоева, надо полагать.

Стольников сидел, прислонившись спиной к стене крепости. Рядом, поджав ноги и глядя на неторопливое движение людей в той части улицы, что была видна, разместился Трофим.

— Вам придется остаться, Александр. Я могу называть вас по имени?

— Почему бы и нет? Я же вас называю Трофимом? — Стольников подумал и вспомнил о главной теме. — Где остаться?

— Вам придется остаться. Городу повезло. Появились сильные, здоровые мужчины. Вы вступите в брак с женщинами, которых полюбите, родите детей, нас станет больше. Рано или поздно мы станем хозяевами этой земли. Вы меня понимаете?

Стольников молча разглядывал небо. Луна была затянута облаками, звезды то появлялись, то исчезали.

— Когда вы в последний раз отправляли человека под землю? — вместо ответа спросил он, разглядывая свои грязные руки. Капитан вдруг подумал, с каким удовольствием вошел бы в парилку русской бани, к которой всегда был равнодушен.

— Надеюсь, вы не о похоронах спрашиваете?

— Вы поняли, о чем я, — твердо настоял Саша.

— Семь лет назад, — ответил Трофим. — Среди нас был человек по имени Валентин. Он попросил сварить и выпарить смертельной отравы, а потом ссыпал ее в короб, взял палку и ушел, пообещав вернуться с людьми.

— Палку? — переспросил Стольников.

— Отбиваться от крыс, — пояснил атаман. — Появляющиеся у нас люди Оттуда свидетельствовали о полчищах крыс, живущих в лабиринтах.

— Мы не встретили ни одной.

— И это странно.

— Возможно, крысы уничтожили все живое под землей, после чего сожрали друг друга?

— Возможно, — согласился Трофим. Он соглашался со всем, не споря. Где-то внутри него жила мысль о том, что спор с людьми Оттуда лишен всякого смысла. — Но потом снова должны были появиться крысы, нет?

— Если их не убивать регулярно.

Трофим задумался.

— Отравы — чтобы сыпать ее позади себя? — напомнил Стольников.

— Верно. Крысы жрали ее и мгновенно дохли. Валентин говорил, что крысы будут пожирать собратьев, но утащить всех не смогут. Так появится дорога из крыс, указывающая дорогу обратно.

Стольников улыбнулся с закрытыми глазами:

— Откуда он знал, что дорога, которой он идет, верная?

— Он не мог объяснить. Он словно видел ее. И уверенность его была так велика, что я разрешил нашим лекарям сварить ему отраву. И отпустил Валентина. Как и все перед ним ушедшие, он не вернулся.

— Когда, вы говорите, он ушел? — спросил, открывая глаза, Стольников.

— Семь лет назад.

— А когда появился Алхоев?

— Семь лет назад, — помолчав, повторил Трофим.

— А что случилось раньше — Валентин ушел или Алхоев появился?

Атаман подобрал под себя ноги и медленно поднялся над капитаном.

— Кровавый Магомед впервые появился у ворот крепости через два месяца после того, как из них вышел Валентин… Вы хотите сказать, что…

— Вот так предашься воспоминаниям и находишь ответы на простые вопросы, верно, атаман?

Трофим был взволнован и возбужден.

— Но Валентин… — Он качал головой и тер виски пальцами. — Валентин не мог привести сюда бандитов!.. Это был человек, на которого можно было положиться!..

— Вы плохо знаете чехов, — успокоил его разведчик. — Послушайте, атаман. У меня есть датчик, который указывает мое расположение. Алхоев видит, где я нахожусь каждую минуту. Мне нужно уйти из крепости, чтобы оказаться у своих. Как только я уйду из крепости, он снимет осаду. Ему нужны будут люди для охоты за мной. Я же выберусь к своим и выведу вас из этого ада.

— Это не ад, это наша земля.

— Есть земля лучшая.

— Лучшая для нас — здесь, — не раздумывая, подтвердил Трофим. — И я, конечно, позволю вам уйти. Но только потому, что твердо знаю: обратно вы не вернетесь. Ваши воины останутся здесь и начнут свой род заново. Город пополнится новыми мужчинами, а через несколько лет — крепкими, здоровыми детьми.

Стольников молчал, думая о своем.

— До появления Алхоева мы жили счастливо и спокойно. Возделывали лен, из которого шили одежду. Теперь он заканчивается, а выйти за стены крепости для работ означает плен и каторгу вдалеке отсюда. То есть смерть. Мы охотились на зайцев, фазанов и косуль. Пришел Алхоев, и пищи стало меньше. Он делает все, чтобы поработить мой народ.

— Вы говорите как вождь.

— Я и есть вождь. Нам нужны здоровые мужчины, а ему — здоровые рабочие…

— Поэтому он до сих пор вас и не уничтожил?

— По-видимому, да. Приводить рабочих Оттуда связано с хлопотами. Зачем это делать, если здесь есть свои рабы?

Стольников поднялся.

— Предупредите часовых на постах, чтобы отвлекли внимание боевиков, если мой побег из крепости будет обнаружен сразу.

— Я сделаю то, о чем вы просите. И сожалею, что больше не увижу вас.

— Вы ошибаетесь, увидите, — возразил Стольников. — Потому что ухожу я не для себя, а для тех, кого оставляю здесь.

Стольников выделил себе час для подготовки и пошел в здание, предоставленное для ночлега его людям.

До рассвета оставалось несколько часов.

15

Спрыгнув со стены, капитан перекатился в сторону, в тень, подальше от плящущих по траве языков костра. Распластавшись, он замер, очень надеясь на то, что прыжок его останется незамеченным. Но надежды его были напрасны. Перестав хрустеть, один из троих чехов отложил в сторону цилиндр с чипсами, беззвучно похлопал в ладоши, сбивая с них масляные крошки, — Стольникову показалось: аплодирует его горной подготовке. Затем боевик поднялся и, перехватив автомат за ствол, двинулся в его сторону.

Саша лежал, прижавшись к земле, в полной темноте. Чем ярче у стен горели костры, тем непрогляднее вокруг них была тьма. И сейчас он невидим. Но как только боец Алхоева зайдет в эту тьму, она перестанет быть помощником. Отпустив автомат, капитан медленно донес руку до голени и вытянул один из позаимствованных у Маслова ножей. Перевернулся на бок и отвел руку назад.

Уверенный, что шум — не что иное, как дерзость голодного шакала, боевик вышел из освещенной пламенем зоны и вошел в темноту. Еще несколько шагов он сделал по инерции, привыкая и присматриваясь. Сдержавшись, чтобы не выдохнуть шумно при броске, Стольников резко послал нож в черную тень.

Автомат упал за землю, боевик рухнул на колени, и обе руки его — Стольников видел — взметнулись куда-то к голове.

Нож, просвистев, вошел точно в горло. Невидимый своими боевик упал на бок и стал двигать ногами, как если бы ехал на велосипеде. Он не мог крикнуть. Чтобы известить своих, не имел возможности даже захрипеть. Приближение смерти, такой нелепой и неожиданной, было сильнее пронзившей тело боли. Он рыл каблуками землю с таким усердием, что на одном из армейских ботинок разорвался шнурок — Саша услышал этот звук, и он показался ему почти выстрелом.

Медлить было нельзя. Взяв автомат и прыжком подобрав под себя ноги, он быстро, стараясь не ступать шумно, побежал от крепости. Между постами оцепления, обозначенными словно в помощь Стольникову кострами, было не менее пятидесяти метров. Невидимая зона составляла не больше десяти. И вот сейчас Саше нужно было уходить от крепости, стараясь не оказаться на свету.

Разбить так посты при осаде мог только дурак, думал он, удаляясь все дальше и дальше. Чехи словно специально указывали место своего нахождения. Если только нет второй линии оцепления, невидимой…

Как только эта мысль пришла к капитану, он сбавил скорость и стал вглядываться в темноту более пристально. Не хватало еще нарваться на засаду, после того как удалось успешно покинуть пределы крепости.

Когда стали появляться кусты, он понял, что отошел от города метров на триста. Двигаться к подземному бункеру Алхоева по прямой он не мог. Единственным слабо защищенным местом в оцеплении была восточная стена, с которой он прыгнул. И теперь приходилось делать крюк, что отнимало силы и время.

Стольников уже не думал о растяжках, которые могли быть установлены здесь много лет назад, о змеях, водившихся здесь. Если принимать во внимание еще и эти мелочи, то не стоило вообще покидать город. Он всего лишь боялся нос к носу столкнуться с патрулем армии Алхоева.

Луна была затянута облаками, но ее место на небе все-таки определялось. Рассмотреть Большую Медведицу было делом трудным. В кармане был компас, но чего он стоил, когда вынуть его и откинуть крышку было все равно что пустить в небо ракету. Фосфорный циферблат тут же выдал бы Стольникова. То же самое случилось бы, включи он навигатор.

Когда капитан вошел в «зеленку», за спиной его раздался выстрел. Любопытный боевик, получивший нож в горло, был обнаружен. И теперь, пальнув для острастки, бандиты пытались сообразить: нож вылетел из крепости или его бросил кто-то с земли? Выстрел — это машинальная реакция, сигнал. Значит, у Стольникова есть еще порядка двух минут до той поры, пока на выстрел не явится сам Алхоев. Тот сразу поймет, в чем дело, и тут же организует погоню.

— Я должен дойти, — пробормотал Стольников, успев подумать, что выглядит это слишком по-киношному. Должен — так дойди.

Наверное, ему хотелось поддержки. Чтобы кто-то, дыша рядом, бросил насмешливо, грубовато: «Не ссы, кэп! Две, ну три сотни чехов! Это раз плюнуть! Это ж не с телкой на экономическом форуме познакомиться!» Но катализатором его активности сейчас, источником второго дыхания были только бойцы, оставшиеся в городе. Это ради них он рискует. Он, командир. Это он должен пройти этот путь. Потому что его не сумеет пройти никто другой.

Оглянувшись, он увидел несколько светящихся точек. Это горели костры вдоль стен города. Сейчас Алхоев просит часового на стене пригласить Стольникова для разговора. По любому поводу. Чтобы проверить, что маячок, двигающийся внутри крепости, по-прежнему у капитана. Еще несколько минут пустой болтовни, и Алхоев поймет, что маячок играет против него — Стольников ушел.

И что тогда сделает Кровавый Магомед?

— А что бы сделал я?.. — пробормотал, учащая шаг, Саша.

На месте Алхоева он бы тут же известил оставшихся в бункере о скором появлении гостя. Ирония происходящего заключалась в том, что это были бы пустые хлопоты, реши Стольников уйти водным тоннелем под водопадом. Алхоев не знает об еще одном входе в этот свет. Но идти к водопаду Саша не мог. С ним навигатор, а он запрограммирован, если догадка Мамаева верна, на коридор подземный, выход которого находится в бункере Алхоева. Поэтому, имея возможность дойти до водопада незамеченным, Стольников упрямо двигался к опасности.

У Алхоева связь была — в этом не было никаких сомнений. Но в каком диапазоне частот она работает? Мамаев мучается над решением этой проблемы всю ночь и не находит решения. Длинные волны, короткие, ультракороткие, дециметровые… Какие там еще есть?

Встреча оказалась настолько неожиданной, что даже готовый к ней капитан растерялся. Выбравшись из «зеленки», он уже в последний момент увидел раскинувшийся перед ним овраг. Последние очертания леса — деревца дикой яблони — росли прямо на его краю. Подвернув ногу до хруста в суставе, Стольников покатился вниз и, когда встал и понял, что с ногой все в порядке, поднял голову и увидел стоящих прямо перед ним чехов.

Двое людей Алхоева, держа уложенные на плечи автоматы за приклады, открыв рты смотрели на него, пытаясь понять, что происходит. Это секундное замешательство спасло Стольникова. Вскинув автомат, он нажал на спусковой крючок и очередью прошил того, что стоял справа. И тут же почувствовал в руке боль — ботинок второго боевика, угодив капитану в запястье, выбил оружие из его рук.

Опускать свой автомат чех не стал. Откинул его в сторону и выхватил из кобуры на бедре пистолет. Стой он тремя метрами дальше, и для Стольникова его действия оказались бы невидимы. Темная ночь, а теперь еще и на дне оврага, куда вообще не достигает какой-либо свет.

«Передерни затвор», — мысленно попросил Стольников, думая вдогон этой мысли о том, что если пистолет боевика снят с предохранителя и патрон уже в стволе, то положение его худо.

И когда вторая рука чеченца передернула затвор, Саша сделал выпад и положил левую руку на пистолет. Не попытался выбить или отвести, а почти нежно — положил. Не ожидавший такого странного отношения к себе чех нажал на спусковой крючок. Курок мягко щелкнул, и выстрела не последовало. Средний палец капитана лежал между курком и ударником.

Отшатнувшись, Стольников резко качнулся в сторону чеченца. Переносица не выдержала ломового удара и раздался треск. Выбирая из его пальцев пистолет, капитан подумал, что очередь его скорее всего в ночи не была услышана. Опыт подсказывал, что выстрелы, если они прозвучали в овраге, не будут слышны на расстоянии километра. А он удалился от города дальше чем на километр. Но кто сказал, что нет чехов поблизости? Эти ведь двое появились откуда-то… Значит, есть и другие.

Он добил раненого и быстро обыскал трупы. Радиостанций нет. Да если бы и нашлась одна, толку от нее не было никакого. Со своими по ней на связь не выйдешь, а чеченская речь для Стольникова была китайской грамотой.

Нет раций, и не надо. Зато есть плитка шоколада, две пачки сигарет, зажигалка и… Нет, Стольников не мог не пожадничать. Карманы его жилета были наполнены магазинами до отказа, но какой разведчик не прихватит еще парочку? Думая на бегу, куда их поместить, он сунул в карманы брюк. Много патронов не бывает. Бывает нескорострельное оружие.

Выбравшись из оврага, капитан осмотрелся. Никого. Прикинув на глаз маршрут, мягко побежал по направлению к бункеру.

Саша методично переставлял ноги, дышал бесшумно и ровно и чувствовал, как тяжело и часто бьется его сердце. Не боится на войне только дурак, а дураки долго на войне не живут. Он боялся каждый день, каждую минуту. Только страх позволял ему выжить на работе, устроиться на которую мечтал с детства. Он позволял себе бояться, не позволяя другим видеть его страх. И сейчас Саша тоже боялся. Боялся, что его сломают, и он окажется беспомощным, и люди, ждущие его в городе, умрут. Это было по-настоящему страшно. Пушков мертв. Он не доложил командованию о том, что группа вылетела под Ведено. Так, во всяком случае, он утверждал. Единственный, кто может прояснить для комбрига ситуацию, — это командир вертолетного полка. Вылететь с аэродрома Северный без его ведома невозможно, и это с ним Пушков связывался, чтобы перебросить группу. И конечно, командир летчиков скажет комбригу о том, куда ушла «вертушка». Уже сказал. «Вертушка» не вернулась. Стольникова и части его взвода нет. Пушков исчез. Что сделает комбриг? Он направит под Ведено разведку и укрепит ее парой оперативных рот. Они прибудут и обнаружат костровище, останки «вертушки», следы боя, возможно, трупы боевиков. Все станет ясно. Но никто и никогда не узнает, куда исчез Стольников и его люди. Единственное предположение — плен.

Комбриг перекроет все тропы к горам, к границе с Грузией, зачистит все территории, но никого не найдет.

И поиски сначала замедлятся, а после остановятся. Их будут искать, но как искать людей, если неизвестно, куда они пропали? Разве кто-то из тех, кто по ту сторону водопада, сумеет предположить, что есть Чечня другая? Не мистическая, не придуманная, не параллельная, а просто — неизвестная?..

Саша кашлянул и чертыхнулся. Он не знал, какую Чечню пытался сейчас покинуть. Но в ней, как и в Чечне, ему давно известной, были спасающие свои жизни русские, чувствующие себя хозяевами и убивающие без сомнения боевики, кролики, гады, шакалы, растительность. Стольников сам все видел. Это все есть. Это Чечня. И что это за Чечня и почему ее никто не видит — предмет, который может ответить на эти вопросы, он нес в кармане жилета. Навигатор должен быть включен только в бункере. Если включить его сейчас — Алхоев мгновенно его обнаружит.

Пусть навигатором и этой Чечней занимаются ученые, политики и остальные, кому не нужно думать о жизни людей, оставшихся в крепости. О жизни разведчиков он должен подумать сам. Что должны были чувствовать те сто человек, что оказались здесь сто семьдесят пять лет назад? То же самое, что чувствуют сейчас Баскаков, Жулин, Мамаев и почувствует, придя в себя, Маслов, — надежду на спасение. И Стольников не хотел, чтобы эта надежда жила в них до старости, он хотел вернуть их домой.

Саша бежал и чувствовал, как страх проникает от сердца в голову, руки, ноги. Бояться нужно, но нельзя, чтобы это чувство тебя захватывало и тобой управляло.

Его мысли перескочили на другое: «Пушков убит и доставлен в эту Чечню. В бригаде крыса. Пушков так и сказал — „в штабе у них есть кто-то“. Он был прав. Ничего, — пообещал Стольников. — Вернусь — вычислим… Вычислим, кто тебя Алхоеву отдал, старик…»

16

Интуиция подсказывала: до бункера не больше двух километров. Он почувствовал легкий выброс в кровь адреналина. Это ощущение близкой схватки никогда не подводило капитана. Еще не было ни разу, чтобы он взволновался понапрасну.

На этот раз он увидел их первым.

Алхоев имел представление о службе войск. Воюющие с регулярными частями преступники часто с течением времени перенимают у действующих военных их лучшие методики. Так преступники становятся искуснее профессиональных военных. Алхоев исключением не был. Начиная с момента нападения на вертолет — да чего там, с коварством полевого командира Стольников сталкивался и раньше, — Алхоев вел своих людей как искусный тактик. Ему не хватало стратегического мышления, но это была не его вина, а тех, кто пытался развалить Чечню извне.

В парных патрулях не было ничего мудреного, но Стольников уже убедился — они находились там, где вероятнее всего и ожидался противник. То есть он, Стольников. Алхоев словно предугадывал маршрут капитана. Или любого другого, кто выйдет из города.

Обойти патруль не имелось возможности. Если же обходить так, чтобы не привлечь к себе внимание этих двоих, то придется делать крюк. И Саша ни на мгновение не сомневался, что во время обхода натолкнется еще на один патруль. Кроме того, уходило драгоценное время…

Ножи были бессильны. До боевиков, расположившихся для перекура посреди открытой местности, было не меньше тридцати метров. Нож, даже если и долетит, потеряет убойную силу. О том же, чтобы попасть точно, вообще речи не было.

Оставался автомат. Сколько до бункера? А он сейчас спросит… Прицелившись, Стольников выстрелил одиночным. От головы чеха отлетела, рассыпав искры, сигарета. Кепи упало в другую сторону.

Еще до того, как бандит рухнул на землю, Стольников снова нажал на спусковой крючок. Пуля прошила грудь второго боевика под ключицей правой руки. Теперь стрелять он не будет. Стольников выстрелил в третий раз. Пуля разбила левую ключицу. Теперь и гранату вытащить не сможет.

Поднявшись во весь рост, капитан быстрым шагом направился к раненому. Болевой шок сковал боевика, он лежал на земле и медленно шевелил ногами. Стольников, когда стрелял, боялся угодить в грудь. Пуля прошила бы легкое, и тогда беседа могла не состояться. Подойдя, он убедился, что разговор — будет.

Вынув из кармана индивидуальную аптечку, которую ему в последний момент успел сунуть Ермолович, он на ощупь разыскал в ней шприц с промедолом и вонзил иглу в плечо бандиту.

Есть одна минута. Сейчас боль отойдет, и секунд шестьдесят чех будет в состоянии говорить.

— Где бункер? — коротко бросил Стольников, склоняясь над бандитом так низко, словно собирался вдохнуть ему воздух в легкие через рот.

— Дел рез хил хьун…[1]

— По-русски отвечай!

— Одна километр… на восток…

Здесь манерничать было уже нечего. Стольников вытащил из кармана компас и сориентировался.

— Скоро меня вознесет в кущи, неверный… — сипел боевик, улыбаясь и вяло моргая. Промедол начал работать в его организме. — И семьдесят две гурии склонятся надо мной…

— А справишься ли? — бросил Стольников, пряча компас и поднимая автомат.

— Ты сдохнешь скоро, собака, а меня будут утешать девственницы…

Капитан склонился над ним.

— Я открою тебе страшную тайну, мудак. Аллаха нет. И кущ никаких нет, есть только «зеленка». А всех девственниц разобрали студенты.

Поднявшись, он побежал на восток.

Выстрелы слышали те, кто был у бункера, это ясно. Он предвидел горячую встречу у входа в подземелье. Поэтому, заметив в сотне метров от него засаду, открыл огонь, не таясь. Он добрался до цели. Теперь оставалось главное и самое опасное.

Расстреляв на бегу магазин, перевернул связку и стал стрелять до тех пор, пока из дымящегося автомата не вылетела последняя гильза.

Перепрыгнув через агонизирующие трупы двух бандитов, прыжками спустился с небольшого пригорка и сразу узнал местность — это отсюда он начал свой путь к городу, вырвавшись из холодильника.

У входа его встретили дружным огнем. Три или четыре автомата работали в его направлении не прицельно, наугад. Он еще не вступил в светлую полосу, начинающуюся у дверей и разрезающую пополам темную, как ночная комната, Чечню неизвестную. Стрелявшие палили туда, откуда им был слышен шум осыпающихся камней.

Саша лег на бок и вытащил из кармашков жилета две гранаты. Распрямил усики, зубами вытащил кольцо сначала одной, потом второй. Первую, левой рукой, он бросил сразу. Услышав знакомый хлопок взрывателя, чехи прекратили стрелять и спрятались за тяжелой дверью. Граната разорвалась, не причинив им никакого вреда. Стольников поднял автомат и выстрелил короткой очередью — так, шороху навести. Сразу после нее появились двое и открыли ответный огонь. В этот момент капитан бросил вторую гранату, уже прицельно, очередью из автомата заглушив хлопок взрывателя.

Чугунный корпус «Ф-1» боевики увидели, когда он упал рядом с ними. Прокричав проклятья — об этом можно было догадаться, не зная чеченского, — они раскатились в разные стороны, как бревна на лесоповале. Одному из них не повезло. Граната разорвалась в одну сторону, как иногда случается. Стольников видел, как в полосе света взметнулись вверх оторванная кисть, ошметки одежды, и через секунду дверь бункера выглядела так, словно ее окатили из ведра с красной краской.

Встав на колено, Стольников расстрелял очередной магазин. Он не видел, попал ли. Да и не важно это уже было. Оглушенный сначала взрывом, а потом смятый длинной очередью почти в упор чех был подавлен и не мог сопротивляться. Достигнув двери, Саша увидел его: жалкий, беспомощный чех лежал на спине и закрывался руками и ногами. Сколько ему — тридцать пять? Значит, он хорошо помнит времена, когда такие, как он, заходили в дома русских в Чечне, убивали мужчин-хозяев и наматывали их кишки на ограду. Это был знак тем, кто шел следом, — мужчин в доме нет, можно заходить и насиловать женщин. И те заходили и насиловали. Возможно, и этот заходил. А если не заходил, значит, возможности просто не было. Рожа обветрена, закалена, как кирза. Давно воюет, в мирного не обращается даже для виду…

А потом обижаются за кровавые зачистки в Самашках и Урус-Мартане… Но не всех зачистили, факт.

Шагнув в его сторону, Стольников обрушил приклад на прикрытую пятнистой кепкой голову. Боевик обмяк, а Стольников, не объясняя себе, зачем это делает именно сейчас, когда дорога каждая секунда, еще три раза ударил сильно, размашисто.

Перед ним зияла светом распахнутая дверь в бункер. Стольников вынул навигатор из жилета, включил и шагнул внутрь.

* * *

Капитан прыгнул, и Жулин прижался виском к краю парапета, пытаясь разглядеть — что там, у костра. Когда боевик поднялся и направился к капитану, он аккуратно совместил голову бандита с прицелом автомата.

— Товарищ прапорщик! — услышал справа голос Ключникова. — Не надо! Бабахнет, и они все сюда сбегутся! Сторублей сам разберется!..

— Я те дам Сторублей! — прошипел Жулин, позабыв о том, что это он, а не кто-то другой, автор прозвища. — Разговорились.

Он видел, как рухнул пораженный ножом боевик и как Стольников скрылся в темноте.

— Ну, с Богом… — прошептал Олег.

— Вы верите в Бога?

Жулин повернул голову. Рядом с ним стоял Трофим. Никто не заметил, как атаман поднялся по лестнице на балкон.

— Временами.

Недовольный, что его застали врасплох, прапорщик прислонился спиной к стене и осмотрел бойцов. Все находились здесь, на балконе, за исключением Маслова, Лоскутова и Ермоловича. Расстройся план Стольникова и окажись он обнаруженным, боевиков встретил бы дружный залп автоматического огня сверху.

Алхоев знал, что стрелять в его людей разведчики сейчас не будут. Жители города — тем более. Никому не хотелось первым нарушать зыбкое временное перемирие. Больше на руку это было, конечно, полевому командиру. Стольников в крепости, навигатор в крепости. Запасы еды в городе ограниченны. О том, что в городе уже нет ни кровного врага, ни прибора, Кровавый Магомед еще не догадывался.

Но когда прозвучал первый выстрел, а потом еще несколько, он с досадой подумал, что все те годы, что ищет очной встречи с капитаном, недооценивает разум своего визави. Кто-то покинул крепость, и Алхоев понял сразу кто. Стольников слишком упрям и ответствен, чтобы поручить доставку навигатора кому-то из подчиненных. Он не похож на многих офицеров, служивших здесь, в Чечне. Те вели себя как люди. С ними всегда можно было договориться. Например, выкупить людей из плена. Семья воина собирает денег, доверенный полевого командира связывается с командиром батальона и меняет деньги на людей. Все по-честному, никто ничего не знает, всем хорошо. За большие деньги можно выйти из окружения. Но офицеры жадничают, не всегда есть при себе такая сумма. Один запросил сто тысяч долларов, а у Алхоева нашлось только семьдесят. Пришлось уйти самому и двум помощникам, а троих — оставить. С тех пор Магомед всегда носит в жилете сто тысяч зеленых. Но они не помогут в случае встречи со Стольниковым. Который… который сейчас покинул крепость! Магомед был уверен, что это неугомонный капитан!

Он мог уничтожить разведгруппу, ушедшую с холма после падения вертолета, сразу после того, как капитан завел ее в пещеру. Но случилось необъяснимое. Пользуясь навигатором и углубляясь по лабиринтам все дальше и дальше, Алхоев с досадой обнаружил, что Стольников увел группу другим маршрутом. Конечно, иначе и быть не могло, ведь у разведчика не было навигатора. Надежда быстро настигнуть кровника улетучилась. Разведгруппа неминуемо должна была погибнуть в лабиринтах. Идти за ними значило погибнуть самому. Навигатор работал только по нужному маршруту, входя в контакт с датчиками — простыми металлическими бляшками, укрепленными вдоль стен нужных коридоров. Уход с этого маршрута означал потерю ориентации.

— Так сдохни, собака!.. — в сердцах прокричал Алхоев, пряча навигатор.

Наверху у него оставалось дело. Пушков, начальник разведки бригады внутренних войск, должен был прийти на помощь Стольникову. Еще одна заноза в заднице. И Алхоев не сомневался, что подполковник примет в спасении друга личное участие. Сколько голов уже сложено из-за этих братских отношений! Но русские не унимаются. Они едут в Чечню, которая им не нужна, чтобы умереть. А многие еще и для того, чтобы умереть, доказав свою отвагу и дружбу. Глупость какая. Зачем лишаться головы в чужой стране? Уж лучше получить в нее пулю где-нибудь в ночном клубе, в окружении белокурых проституток…

И Пушков появился. Отрезав его группу от основных сил федеральных войск, Алхоев потрепал остатки взвода Стольникова, оставшегося без командира и прибывшего ему на помощь, окружил начальника разведки и взял без особых хлопот, раненного, без сознания. Воины пронесли его по лабиринтам, так Пушков оказался в бункере. Начальника разведки следовало привести в чувство и тщательно расспросить. Редкий случай разузнать схемы минных полей вокруг бригады, расстановку сил и ближайшие планы.

Но подполковник оказался сукиным сыном. Вместо благодарности за спасение он смеялся и называл Магомеда словами, которые были противны Аллаху. Сломанные пальцы и руки ситуацию только обострили. Пушков вдруг стал вспоминать маму Алхоева и его ближайших родственников. Не оставалось ничего другого, как поместить сумасшедшего в морозильник. А там случилось событие еще более ужасное. Пушков оставил людей Алхоева без продуктов. Кое-как сумев расстегнуть сломанными пальцами ширинку, неверный на глазах Ислама полил мочой сваленные в кучу бараньи туши. Туш было много, все не польешь, но как есть баранину, зная, что она лежала в куче, которую описал русский подполковник?

И вдруг Вахид принес весть, заставившую Магомеда возликовать. Группа Стольникова вышла из лабиринта. Но как русские вышли из-под земли, минуя бункер? Ведь Алхоев был уверен, что среди тысяч возможных вариантов дорога к бункеру — единственный путь к жизни. Немного другой, не похожей на жизнь Там, но — к жизни!

И теперь, когда он окольцевал разведчиков в крепости, Стольников ушел. Хитрый лис оставил в городе маячок. Но сам-то он верил, что Магомед возьмет эту блесну?..

Алхоев был почти убежден — Стольников не пойдет к тому месту, где вышел в первый раз. С ним был навигатор, и тайна его скорее всего открылась. Капитан направляется к бункеру.

Напрасно он это делает. Сашья не представляет, что его ждет там…

17

Когда Жулин увидел, что боевики поспешно снимаются с насиженного места и уходят от костра, он послал Крикунова выяснить, что происходит у южной и западной стен города. Вернувшись, боец доложил: вокруг города догорают одинокие костры.

— Алхоев понял, что Стольников ушел, — подытожил Пловцов.

— Они отошли и заняли оборону выше, — сказал Трофим. — Они ждут, когда вы поспешите на помощь командиру, чтобы вас встретить и уничтожить.

— Стольникову мы уже ничем не поможем, — заметил штурман. — Если он жив, то уже в бункере. Если нет, нам пора шить холщовые штаны. У вас есть швеи, атаман?

— У нас есть все.

— И пара бэтээров найдется?

— Я слышал уже где-то это слово.

— Вы теперь услышите еще много неизвестных слов, — грустно рассмеялся штурман.

Сидеть на стене уже не имело смысла. Боевики отошли не для того, чтобы разогнаться и напасть. Разведчики сошли со стен, на балконах у бойниц остались только воины атамана.

— Верю ли я в Бога, атаман? — переспросил Жулин. — Все зависит от обстоятельств. Для себя я у него еще ничего не просил. А вот за Стольникова сейчас прошу.

— Так, значит, все-таки верите?

— Я верю в автомат и в то, что однажды умру. А еще в справедливость и счастливый случай. Все это вместе и есть для меня Бог.

Трофим улыбнулся.

— Нет, не верите, выходит…

— А вы верите?

— Я — верю.

Жулин закинул автомат на плечо и закурил.

— А я считаю самым неверующим из всех неверующих именно Бога.

У Трофима от изумления отвисла челюсть.

— То есть вы хотите сказать, что Бог отрицает самого себя?..

Они направились по узкой улочке в глубь города. Заинтересованный беседой Пловцов поспешил вслед за ними.

Жулин потрогал атамана за рукав.

— Судите сами, мэр. Если допустить, что Бог представляет собой верховное, высшее существо, отличное от мира и являющееся его единственным творцом, то прежде всего сам Бог является убежденным атеистом.

— Атеист — это…

— Это тот, кто не верит в Бога.

— Замечательно, клянусь, — ответил Трофим. — Продолжайте.

— Таким образом, если это самое высшее существо — Бог, то над Богом не существует другого высшего существа, сотворившего его. Значит, сам Бог не верит в иных богов и не допускает существования высшего над ним существа. Короче говоря, Бог является убежденным атеистом.

Атаман выразил готовность горячо спорить, но его внимание привлек шум со стороны площади. Бросившись туда, Жулин, Трофим и штурман при свете факелов на стенах домов разглядели следующее. Около сотни горожан плотным кольцом окружили Ключникова и Николая, и народ все прибывал. Почуяв неладное, прапорщик врезался в толпу и вскоре оказался у стихийно организованного ринга. Сжимая в руке нож, Николай ощупывал взглядом находящегося в центре круга разведчика. Оба они, пригнувшись, напоминали двух гигантских, приготовившихся к схватке котов.

— Что случилось? — решительно поинтересовался появившийся рядом с прапорщиком Трофим.

— Солдат проявил интерес к Ольге, — объяснил мужичок, с хрустом разгрызая что-то. Жулин оглянулся и с интересом посмотрел в его лицо. Мужичок на это никак не отреагировал.

— Кто такая, черт возьми, Ольга? — разозлился Жулин.

— Это моя дочь, — коротко объяснил Трофим и прокричал: — Николай!

Но тот не слышал его или не хотел слышать. Сверкая глазами и облизывая губы — язык зловеще шевелился в его короткой, уже блестящей от крови бороде, — Николай закончил ходить по кругу и приступил к более решительным действиям. Несколько раз качнувшись в сторону разведчика, он отступил и стал примеряться для броска.

Без труда можно было догадаться, что кулачный поединок закончился не в его пользу, и теперь будущий родственник атамана решил перевести банальную драку в ножевой бой. Между тем разведчик вынимать из ножен свое оружие не торопился. Впрочем, Николая это не волновало.

Ключников выглядел человеком, которого подняли с постели и заставили делать зарядку. Передвигался он неохотно, вяло, и никто из присутствующих горожан не поставил бы на него и копейки, если бы та у них была. У разведчиков было иное мнение.

— А Николай лучше бы спрятал ножик, — заметил Айдаров, опираясь на ствол снайперской винтовки. — Если Ключ разозлится, он может и дел натворить…

— Николай, убери нож! — крикнул Трофим. Он боялся, конечно, не за потенциального зятя, а за то, что убийство разведчика может нарушить воцарившийся хрупкий мир и понимание.

— Да пусть потрясет им маленько, если невтерпеж… — равнодушным тоном отозвался Ключников. — Идиот.

— Да что случилось-то? — рассердился Пловцов и толкнул в спину стоящего перед ним горожанина. — Из-за чего свара?

— Ваш воин взял на руки девушку Николая, — последовало объяснение. — Это оскорбление чести невесты.

— Она ногу подвернула, придурки! — бросил Ключников, не оборачиваясь. — Девчонка на землю упала, я ее поднял! Пусть лежит, что ли?

— В нашем городе нельзя прикасаться к чужим женщинам, — объяснил Трофим.

— Вы тут что, по законам шариата живете?

— Я не знаю, что такое шариат, но оскорбление женщины должен смыть кровью мужчина.

— Вы это серьезно? — удивился Жулин. — И вас не волнует, что зять сейчас коньки откинет?

Словно услышав это, Николай бросился в атаку. Вряд ли он знал, что такое коньки, но общий смысл не требовал разъяснений. Подняв локоть, Ключников просто развернулся на месте, противник проскочил мимо.

— И вы не остановите это представление? — всерьез поинтересовался Пловцов.

— Мы живем по закону, — коротко ответил Трофим. — Мы писали этот закон. Значит, мы не должны его нарушать.

— Но это же… — изумленный Жулин стал подыскивать нужное слово. — Средневековье какое-то!

Пловцов с нескрываемым сарказмом посмотрел на него.

— Ну да, — согласился смущенный прапорщик. — Я как-то не подумал… Ключ, ты можешь его просто вырубить?

— Ну, могу, — усмехнулся разведчик.

— Только не вали парня, — попросил Жулин. — Черт знает, тут законы такие… кстати, атаман, а если ваш законопослушный житель сейчас умрет, Ключникову по закону что полагается?

— Женщина, которую он оскорбил.

Штурман присвистнул.

— Правда? — увертываясь от колющих и режущих ударов и оставаясь неуязвимым, неудачно пошутил Ключников. Объяснение атамана и реакция чужака на него активировали Николая на еще большую агрессию.

— Но если она не захочет с ним остаться, она вправе наложить на себя руки, — объяснил кто-то из толпы.

Жулин пристально посмотрел на атамана.

— Вы это в первом чтении приняли или были воздержавшиеся?

— Мы приняли вас как гостей. Разве гости должны благодарить принимающую сторону поучениями, как ей жить и какие законы исполнять? — жестко заговорил Трофим.

— Действительно, — согласился Пловцов. — Ключ, усыпи этого чудака! И пойдемте сами поспим с часок. Не одно, так другое, мать вашу… — Развернувшись на месте, штурман взгромоздил ПК на плечо и стал выбираться из толпы.

После очередного выпада Николая Ключников перехватил его руку, отвел в сторону и вбил в живот соперника мощный удар ногой. Пока упавший на колени Николай беззвучно хватал ртом воздух, вынул из его руки нож и рассмотрел лезвие. Толстое у обуха, оно было отточено с режущей стороны, как бритва. Один несильный удар мог рассечь руку Ключникова до кости. Рукоятка была тоже тяжела и увесиста. Покрутив нож на руке, как пропеллер, чем вызвал немало восхищенных взглядов в толпе, он бросил его к ногам Николая.

Это было второе оскорбление подряд. Схватив нож, неугомонный жених снова атаковал противника.

— Куражится Ключ, — задумчиво пробормотал Баскаков. — Куражится, зараза…

— Интересно, сколько еще это продлится. У Ключика ведь нервы в последнее время тоже ни к черту, — после небольшой паузы поддержал разговор Крикунов.

На этот раз Ключников даже не поднимал руки. Немного отстранившись и развернувшись на девяносто градусов, он пропустил мимо руку с ножом. Перехватил ее у запястья сверху, а снизу ударил в локоть коленом. Сустав выдержал, но когда противники разошлись, хозяином ножа снова был Ключников. Держа больную руку здоровой, Николай отступил и замер. Дышал он тяжело и часто, сплевывал на землю и задыхался от бешенства.

— Квас — не кола! — негромко проговорил Айдаров, протягивая руку к пачке сигарет Крикунова. — Бей Николу!

Ключников, поиграв ножом и прокрутив меж пальцев, снова бросил его под ноги.

— У меня такой вопрос. — Жулин повернулся к Трофиму. — Я попытаюсь заглянуть в будущее. Сейчас ваш земляк окажется в нокауте. На этом инцидент будет исчерпан?

— Закон гласит, что если отстаивающий честь своей женщины мужчина оказывается поверженным, он вправе набраться сил и убить врага в течение суток или отступиться от женщины. В первом случае победитель не имеет права прикасаться к женщине в течение этих суток. Последнее означает позор для побежденного.

— Невероятно, — пробормотал ошеломленный Жулин. — Тогда давайте сделаем так. Сейчас ваш Николя окажется без сознания. Это будет ему подарком за совершенную ошибку. Ключников больше не тронет его и даже не взглянет на его девушку. Ни в эти сутки, ни в последующие. Но если этот ваш законопослушный мститель даже не попробует, а только подумает приблизиться к Ключникову, я зубами вырву ему сердце. Кажется, это вполне вписывается в ваш закон?

— Это немного изменяет его по форме, но не меняет его сущности.

— Ключ, заканчивай, — жестко приказал удовлетворенный прапорщик.

Разведчик поймал горожанина на противоходе. Перехватив его левую, здоровую руку, он ударил Николая ботинком в голень, этой же ногой ударил его в голову, выхватил нож, закрутил «вертушку» и страшным по силе ударом оторвал Николая.

Когда тот потерял сознание, тяжело и неуклюже, как мешок, упал, Ключников стоял рядом и играл трофеем. Наигравшись вволю, он схватил его за лезвие, коротко взмахнул и швырнул в сторону ворот. Просвистев, нож на треть лезвия вонзился в рассохшуюся опору ворот.

— Ключ, а Ключ, — лукаво зазывал его для общения Айдаров, — а девочка-то на тебя такими глазами смотрела, такими глазами…

Разведчики вышли из толпы и направились к дому, который указал им атаман. Похожий на десятки других маленький двухэтажный домик на одной из улочек. Он напоминал двухэтажную дачу на берегу Истры. Только весь глиняный от фундамента до крыши.

Кивком Трофим подозвал пришедшего в себя Николая. С разбитыми губами, запекшейся в бороде кровью и горящими от ненависти глазами он подошел и привалился к углу дома. После глубокого нокаута он выглядел помятым, но не опустошенным изнутри.

— Я хочу, чтобы верные тебе люди следили за поручиком и прапорщиком каждую минуту. Когда я дам знак, убейте их.

Укрытая темнотой, от стены отделилась женская тень и исчезла в глубине улицы…

18

Перед ним была распахнутая дверь в бункер. Стольников вынул из жилета навигатор, включил и шагнул внутрь.

Его ждет свалка и пули — он знал. И сейчас не был уверен, что лучше — потерять автомат или навигатор. Еще в крепости он привязал к прибору веревку. И сейчас навигатор болтался на его шее, как фотоаппарат японского туриста, прибывшего на Курильские острова, чтобы сделать несколько эксклюзиных снимков.

На дисплее четко застыло изображение коридора. Стольников на бегу повернулся — вместе с ним повернулось и изображение, снова указывая верное направление. Ошибиться было невозможно, навигатор работал четко и понятно для пользователя. Красная точка — это он, Стольников. Сказать вернее — навигатор. А это — коридоры, а за той дверью — дорога с сигнальными маячками вдоль стен. Он на верном пути…

Впереди — дверь. Если верить показаниям прибора, за ней и начинается его путь под землей. Туда, где прежняя жизнь. Но вперемежку со смертью, как и здесь.

И в тот момент, когда до двери оставалось несколько метров, невидимая сила ударила его в бок и откинула на стену. Ударившись головой и грудью, Стольников выронил автомат и упал на землю. Ноги заплетались, когда он вставал. Но, главное, был цел навигатор.

Он обернулся, торопясь к двери, ноги снова заплелись, и он вновь упал. А перед ним, обходя справа и слева, как собаки, двигались трое…

— Откуда вы взялись, черти?.. — пробормотал капитан, поднимаясь. — Вас же не было?

Только сейчас он увидел приоткрытую дверь, которую не заметил. Выходит, его ждали. И, когда он поравнялся с дверью, сбили с ног. Умно.

Он стал приходить в себя. Переместил навигатор под мышку, прижался к стене спиной и поднял ногу, опершись подошвой о шершавую поверхность бетона. Рука его безвольно упала на голень. Так должен выглядеть человек, согласившийся с тем, что не жилец.

Первым в «обороте» оказался Дага.

Стремглав промчавшись по коридору с Даурбеком и Вахидом, он первым же и ударил в дверь, сбивая ею с ног русского разведчика. Искушение получить награду из рук Магомеда было слишком велико. «Приведите мне Стольникова живым, и я не поскуплюсь», — пообещал он. Магомед никогда не нарушает обещаний.

Еще минуту назад легкие Даги, пораженные беспрерывным курением, хрипели и свистели. Он обливался потом и слушал стук собственного сердца. Но за те несколько минут, что он бежал по коридору, отрезая дорогу русскому к выходу, Аллах вдохнул в него силы, и сейчас боевик даже не замечал, что дышит глубоко и свободно.

Сделав ложный выпад, он бросился на русского, уже готового сдаться…

И в этот момент почувствовал, что резерв иссяк. Устоявшаяся болезнь легких, почек, печени и сердца, дав в последний раз подышать, обрушила на него все свои силы.

Не понимая, почему это происходит, Дага услышал треск собственных ребер, потолок перевернулся перед его глазами дважды, и он рухнул на загривок, придавленный собственным весом.

В позвоночнике что-то хрустнуло и разлилось по всему телу обжигающей болью…

Когда Дага перевернулся на живот, силясь понять, как это он так перелетел через русского, перед лицом его были запыленные, высокие ботинки на шнуровке.

Последнее, что он видел, был желтый айвовый листок, застрявший в переплетенном шнурке.

Поймавший его прыжок ногой русский рухнул на него коленом, вставил нож для метания в углубление между кадыком и ключицей и резко надавил вниз…

Теперь, резко поднявшись, Стольников получил паузу для размышлений. Трое вышли из-за двери без автоматов и, пока он барахтался на полу, спрятали пистолеты и вынули ножи. Их осталось на ногах двое, но сути это не меняло. Его на самом деле ждали. Но Алхоев мог увидеть Стольникова на своем навигаторе только тогда, когда Саша включил свой. Сколько прошло времени с тех пор? Минута? Достаточно времени, чтобы отдать приказ, и недостаточно, чтобы его исполнить. Значит, Алхоев изначально был уверен, что Саша направится в бункер. Он не знает о водном тоннеле под водопадом, Алхоев считает дорогу в Ту Чечню через бункер единственной…

Через несколько мгновений после того, как нога разведчика сломала Даге грудину, в еще более сложной для себя ситуации оказался Даурбек. Здоровьем он обладал отменным, мог на спор согнуть меж пальцев гвоздь-«двухсотку», но бегать никогда не любил из-за излишка веса. Видя, как Дага превратился в беспомощное дитя, Даурбек напрягся, заорал что было мочи и ринулся на русского. Магомед умеет награждать, но умеет и наказывать. Что скажут потом он и Вахид, когда придется докладывать о том, что русский сбежал?..

Стольников принял его по всем правилам рукопашного боя. Наука работать в тесном контакте с противником имеет свои традиции, нарушать которые не следует ни при каких обстоятельствах. Например, нельзя выбрасывать в сторону противника, вооруженного ножом для метания, ногу.

Даурбек очень удивился, когда вместо удара о пятнистую грудь его нога встретила зияющую пустоту. И тут же рухнул на оба колена. Его никто не бил, ему не ломали ноги… а он стоял на коленях и только сейчас начинал чувствовать разрезающую душу боль в том месте, где задние мышцы бедра крепятся связками к коленному суставу. Он помнил лишь, как русский завел под его ногу руку и сделал движение, какое делает игрок в настольный теннис, подрезая шарик…

Не чувствуя правой ноги, словно меж ним и ею разорвалась связь, Даурбек завалился на бок. За спиной его кричал Вахид, перед ним стоял, не проявляя больше никакого интереса, русский капитан.

— Жилы… — догадавшись, по-русски прошептал Вахид и показал дрожащим пальцем на хлещущие из-под колен ручьи. — Жилы перерезаны…

— Не жилы, а сухожилия, придурок закопченный!..

«Почему Вахид не режет русского?!» — пронеслось с отчаянием в голове Даурбека, еще живого.

Нога разведчика врезалась ему в грудь, перебив новый крик на вдохе. Следующий удар каблуком в грудину выбил из Даурбека набранный воздух вместе с кровью. Так взрывается, выбрасывая из себя красное конфетти, новогодняя хлопушка. Разорванное легкое наполнилось кровью, расперло грудь, и Даурбек понял, что умрет. Через минуту, не позже. Или через… Он ошибся в любом случае. Нож для метания распорол его горло.

Отбив в сторону руку последнего, третьего, Стольников не стал перехватывать ее и ломать, хотя мог сделать это без проблем. Заблокировав кулак бандита с торчащим из него лезвием, он с резким выдохом выбросил вперед ногу и пробил в открывшееся перед ним солнечное сплетение. Классический удар из арсенала профессионального мастера рукопашного боя застал чеха врасплох.

Икнув, словно после сытного обеда, он отлетел на несколько метров, повалился на спину, но тут же, словно неваляшка, встал. Зарычав, Вахид бросился вперед…

Встретив его ногой, не акцентируя удара, чтобы противник не отшатнулся назад, а только остановился, Стольников резко пробил ему прямым правым в подбородок. Зубы боевика клацнули, в глазах возникло недоуменное выражение… Шагнув назад, разведчик вложил в свою правую ногу всю силу и с резким, гортанным выкриком, какой не раз вырывался из него во время тренировок, пробил в опорную ногу боевика чудовищный по силе лоу-кик.

Бедро Вахида сломалось, как карандаш. Хруст кости раздался в коридоре настолько отчетливо, что вселил в бандита ужас. Находясь в полном шоке, он ступил на свою левую, сломанную ногу, кости не сошлись, боль резанула тело, нога подломилась… И он, не издав даже звука, повалился на землю.

— Ну и хватит на этом… — Не вытирая сочащегося со лба пота, Стольников присел и аккуратно, двумя пальцами, взял из руки бандита финку. А после вытащил из кобуры Вахида «стечкин». Искать автоматы бандитов или возвращаться к своему не было времени.

Он вошел в свой старый мир и захлопнул за собой дверь. В полутьме и наугад он вместе с группой затратил на дорогу из точки А в точку Б около шести часов. Теперь, один и с навигатором, к точке А он должен возвратиться гораздо быстрее.

Командир разведвзвода первого батальона оперативной бригады особого назначения капитан Стольников возвращался домой.

* * *

— Проснись!.. — Ключникову снилось, как женская рука треплет его. — Проснись же!..

Он потянулся к женщине рукой, обхватил за талию и подтянул к себе…

— Дурак! — раздалось над его ухом, и он открыл глаза.

Над ним, освещенное мерцанием настенного факела, склонилось лицо девушки. Невеста Николая, схватив плечо разведчика, пыталась вырвать его из сна.

Он вскочил, пытаясь сообразить, как в помещении, которое Трофим выделил для ночлега группы, оказалась Ольга. Еще мгновение он растирал себе лицо и наконец сел.

— Проснись немедленно!

— Да проснулся я, проснулся! — подтвердил Ключников, стараясь вклиниться в яростный шепот девушки.

— Передай своим офицерам, что их хотят убить!

— Что?.. — беспредельно удивился боец.

— Вот это и передай!

Ключников поморгал, пытаясь настроиться на разговор.

— Кто их хочет убить?

— Трофим и Николай! А потом вас разделят! Несколько человек оставят в городе, чтобы вы помогали женщинам рождать детей, а остальных отдадут Кровавому Магомеду!

— Зачем? О чем ты?

— Господи, какой ты тупой!.. — Девушка заплакала и положила руку на лицо Ключникову. — Кровавому Магомеду нужны рабочие, чтобы работать далеко отсюда, а Трофиму нужны мужчины для войны и воспроизводства потомства!.. Трофим уверен, что ваш командир обязательно умрет. Это значит, что жизнь здесь пойдет своим чередом… Ты меня понимаешь?

— Нет, но ты продолжай…

— Никто не хочет перемен, ни Магомед, ни Трофим. У каждого из них здесь власть и покой, и ни один из них не хочет этого лишаться. Ваши офицеры в отсутствие командира могут убрать Трофима, и тогда власть в городе перейдет вам. Но никто не знает, чем это закончится. Возможно, умрут все. А я не хочу, чтобы ты умирал…

Она обвела лицо Ключникова печальным взглядом.

— Передай это своим, и будьте готовы. Я прошу тебя… Будь же живым. — Слезы появились в ее глазах. — Пообещай!..

— Я обещаю. Но ты ведь, если я не ошибаюсь, дочь Трофима?

— Я его приемная дочь. Он мне не отец.

Девушка отстранилась от разведчика и исчезла в темноте.

— Черт меня побери… — прошептал Ключников и стал искать глазами спящих Пловцова и Жулина. — Черт меня побери!..

19

Стольников брел по темному коридору, изредка бросая взгляд на дисплей. Беспристрастный прибор вел его по лабиринту, а капитан чувствовал, как наливаются свинцом ноги. Сколько еще впереди? Да пока ведет прибор, столько и впереди.

«Я обещаю, что вернусь за вами», — сказал он на прощание Жулину.

Стольников не помнил, когда в последний раз обещал что-либо кому бы то ни было. Летом семьдесят седьмого года подарили его отцу за заслуги перед спортивной жизнью города золотые часы. Приехал какой-то человек из областного центра и вручил их отцу на праздновании годовщины города. Саша посмотрел — ничего особенного. Часы как часы. Желтые. Простые. Написано: «Слава». Ремешок — дрянь. Но на остальную часть присутствующих при вручении эти невзрачные обыкновенные часы произвели неизгладимое впечатление и вызвали разные чувства. Кто-то охал, как при зубной боли, кто-то с солнечной улыбкой поздравлял отца. Сам же обладатель золотых часов был, как всегда, спокоен и учтив.

— Юрка! — шипел дед Филька, которому не дали укусить часы. Он зачем-то хотел их укусить после вручения. — Сломаются — кучу денег на ремонт выложишь! Это ж как машину купить. Выложишь — это как пить дать.

— Пить Филимону не давать! — грозно предупредила всегда стоявшая вдали от всех событий, всегда в курсе всех дел Филькина жена. Она уже слабо слышала, но зрением обладала отменным. — У него каждый день повод!

— Замолчь, сорока! — не унимался старик. — Сломаются, что делать будешь?

— Выброшу! — ответил отец. — Надоел, дед.

— Выбросит он!.. Золотые!.. — послышалось в толпе.

— А вот Санька стоит, — хихикнул дед Филька. — Свидетелем будет!

Часами отец, конечно, гордился. Золотые часы в семьдесят седьмом году по ощущению жизни равнялись владению машиной. В том смысле, что человек, имеющий золотые часы, но не имеющий машины, — это человек странно выглядевший. Машина появилась только через месяц, для этого пришлось маме и отцу влезть в долги немалые, хотя покупка автомобиля никак не была связана с часами. Саша уже около года слышал о планах родителей иметь собственный автомобиль. Но пока были только часы, и это был повод гордиться.

Саша хотел бы сказать, что отец не замечал часы на руке, но тогда он солгал бы. Отец очень гордился наградой, и Саша никак не мог взять в толк, чем больше: самими часами или фактом их вручения. Вскоре ответ на вопрос нашелся. Часы забывались в лесу во время тренировки, на окне спортивной базы, во время переодевания. Значит, были у отца заботы большие, чем хлопоты о подарке. И всякий раз эти дорогостоящие часы возвращались владельцу через третьи руки. А в конце июля, то есть через месяц после награждения, Саша стал свидетелем случая, вызвавшего в нем неоднозначные чувства. Как бы то ни было, все они оформили такую мысль: лучше никогда ничего не обещать, но если пообещал — выполни.

Саша часто ходил с отцом на реку. Трудно вспомнить, когда он научился плавать, как трудно вспомнить, когда он научился говорить. Говорят, поплыл Саша сам, сразу, без всяких обучающих моментов.

Плавал как рыба, поэтому в тот день сразу добрался до мостков, находящихся в двух десятках метров от берега, и взгромоздился на них, поджидая дружка. На берегу, раскинув руки и поблескивая часами, загорал отец. Его словно из бронзы вылитая фигура с четко очерченными выпуклостями мышц вызывала в Саше, заморыше, столько гордости, словно это его выпуклости были, а не отца.

Рядом с дружком, имя которого Стольников вспомнить сейчас уже не мог, гребущим уверенно и упруго, ковылял ногами по дну, как жеребенок, Петька Китаец. До мостков можно было и дойти, глубина начиналась только после мостков, но что для Саши, что для дружка идти, а не плыть было позором. Было непонятно, на что рассчитывал Петька, добравшись до мостков. Скорее всего собирался отдышаться и двинуться в обратный путь, потому что плавал он, как мешок с овсом: погружался под воду, как только под ним исчезало дно. Однако он здорово удивил всех, взобравшись на мостки вместе с Сашкой.

— Что это ты надумал, придурок? — угрюмо рявкнул Саша, зная способности Петьки.

— Прыгать буду, — то ли от страха, то ли от долгого нахождения в воде прохрипел тот.

Заявление Сашке не понравилось. За мостками глубина достигала двух метров.

— И что потом? — осведомился Сашка.

— Вынырну. Бог научит.

— А если не успеет научить?

— Кощунствуй сколько тебе угодно, — стуча зубами, ответил Петька. — Но я нырну в воду, и Бог научит.

— Лучше бы он научил тебя по ней ходить, — сказал Сашка.

— А я все равно нырну, — упрямо произнес Петька. — Я дал обещание нырнуть и вынырнуть.

— Кому?!

— Себе.

— Ты больной, что ли? — осерчал вконец Сашка. — Ты же плавать не умеешь!

— Прыгаем! — озлобленно выдохнул Петька.

И они сиганули в воду.

Через четверть минуты Сашке стало ясно, что третья голова на поверхности так и не покажется.

Он лихорадочно осматривался. На том месте, куда прыгнул Петька, теперь кипели крупные пузыри.

— Папа!.. — заорал Сашка на весь пляж. — Петька!..

Отцу хватило мгновения, чтобы оценить случившееся. Сделав несколько гигантских шагов, настолько стремительных и напряженных, что на мышцах вздулись вены, он с разбега рухнул в воду, как спущенный с верфи крейсер.

Он был под водой так долго, что сердце Сашки забилось, отдавая в затылок и пятки одновременно. Или же ему просто показалось, что время бесконечно…

Первым появился недвижимый Петька. Он возник на поверхности как поплавок — лежа на спине, бледный и безжизненный. Не двигаясь, он плыл к берегу. Картина была настолько ирреальной, что Саша не сразу догадался о причине такой плавучести. И только когда появился отец, сразу и по пояс, уже вблизи берега, волоча за руку безжизненное тело Петьки, Саша стал приходить в себя.

Церковь находилась рядом с пляжем, и он видел, как с обрыва, путаясь в рясе и запинаясь, торопился, почти катился отец Евдоким. То ли весть, что сын его утоп, достигла священника быстрее, чем отец выволок утопленника на берег, то ли священник лично видел все с холма, да только никогда до и никогда впоследствии Сашка не видел, чтобы люди по пересеченной местности бегали так быстро.

Швырнув Петьку на спину, отец раскинул ему руки и пальцем выковырял из горла язык. Скрестил свои ладони на смуглой тощей груди и несколько раз надавил. Потом наклонился и выдохнул Петьке в рот весь воздух, что был в легких.

— Господи, помоги, Господи, помоги… — истово крестился, глядя не вниз, а на небо, отец Евдоким.

Отец между тем давил и давил, вдыхал и вдыхал.

— Господи, не оставь, Господи, воля твоя, спаси и сохрани… Херувимы многоочитые, херувимы, допустите дитя несмышленое к древу жизни…

Петька дернулся всем телом, срыгнул желтую с водорослями воду и стал, задыхаясь, кашлять, как туберкулезник.

Отец Евдоким пал рядом на колени и стал погружать лоб в песок.

— Спасибо, Господи, спасибо, Господи. — Каждый раз, когда он поднимался, чтобы послать в небо очередную благодарность, со лба его падало несколько маленьких камешков.

Усадив Петьку, отец растер ему ладонями уши. Кашель стал реже, но все равно казалось, что главная Петькина задача на сегодня — разорвать свои легкие.

— Разотрите его докрасна и дайте горячего чаю или глоток вина, — отдуваясь и ероша на голове мокрые волосы, отец постучал пальцем по спине отца Евдокима. — Алло, святая инквизиция, я с кем разговариваю? Кагор-то в храме имеется?

Счастье светилось на лице отца. Саша запомнил эту улыбку.

Вдоль берега, утопая в песке костылем, со скорбью на лице от того, что все случилось в его отсутствие, косолапил дед Филька.

И тут случилось страшное: Сашка увидел, что внутренность отцовских часов, между стеклом и циферблатом, полна воды.

— Папа, — беззвучным шепотом простонал Сашка, — часы…

Но этого хватило, чтобы рядом оказался дед Филька.

— Я что говорил?! — затрещал он, радуясь тому, что хоть что-то случилось при нем. — Нет, я что говорил? Теперь никаких денег тебе не хватит! Кранты котлам!

Отец поднес часы к уху. Никаких эмоций на лице его не было, но Сашка догадывался, что дела плохи.

Отец спокойно расстегнул ремешок и широко размахнулся. До того мгновения, пока часы не блеснули в воздухе над водой, Сашка считал это шуткой. По пляжу пронесся вдох изумления, а к месту падения «Славы» уже торопились несколько пловцов.

— Выбросил! — не веря глазам, выдохнул кто-то из свидетелей откачки Петьки.

— Это ж Юрка, — спокойно объяснил дед Филька, и столько отчаяния было на его лице, словно часы принадлежали ему. И столько гордости, словно это он, а не отец их выбросил. — Сказал — сделал.

Домой Саша шел как на эшафот, потому что понимал тяжесть предстоящего разговора.

— Нет, Юра, ты, в самом деле, маленький, что ли? — почти выкрикнула мама.

Отец молчал и развешивал в ванной полотенца.

— Можно было стекло снять, механизм высушить! — продолжала запоздало настаивать мама. — Юра, почему ты молчишь? Это же золотые часы!

Заплакав, она ушла в спальню.

— А Петька-то зачем прыгал? — выдержав паузу, чтобы мама закрыла дверь, спросил Сашку отец. — Он же плавает как лом. Столкнули? — Он хищно прищурился.

— Нет, — решительно запротестовал Саша против такой несправедливости. — Он обещал. Нырнуть и вынырнуть — обещал.

— Кому? — отец округлил глаза.

— Сказал, что себе.

Отец нежно потрепал сына за волосы.

— Нужно давать только те обещания, которые сможешь выполнить. Ладно, пойду, поболтаю с мамой. А то она, видишь, огорчилась. Было бы из-за чего…

Он встал и направился в спальню, а Сашка включил телевизор и стал смотреть передачу, в которой доярки показывали, как нужно мыть вымя коров перед дойкой…

И сейчас он шел и вспоминал, с какой сдержанной надеждой Жулин смотрел ему в глаза в ответ на шепот: «Я обещаю, что вернусь за вами». И стоял рядом отец, говоря: «Нужно давать только те обещания, которые сможешь выполнить».

— Я должен, — прошептал Стольников пересохшими губами. — Я пообещал, а значит, вернусь…

Когда силы оставили его, он прислонился к стене и сполз по ней, чувствуя рукой холодную неровность камня.

И последнее, что восстало перед ним, — это поднимающий над водой руку отец, пообещавший выбросить золотые часы, если те сломаются…

Примечания

1

Пусть Аллах будет тобой доволен (чеч.).

Content

Сергей Зверев
Потерянный взвод

Пролог

1

2

3

5

6

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания