Владимир Маканин

На первом дыхании (сборник)

На первом дыхании

Глава 1

Если брать эпиграф, я наверняка знал бы, что очень в данном случае подходит и очень мне нравится: КОГДА ЛЕГКОВЕРЕН И МОЛОД Я БЫЛ. Вот именно. Эта строка.

Легковерен. Такое вот удивляющее слово — и чем дольше в него вдумываешься, тем на душе лучше.

* * *

Вокруг была степь. Полынь, и цвет этой полыни если не совсем белый, то белесый. А посередке этой сплошной белесости, как в молоке, плавало десятка полтора крохотных наших домишек. Полтора десятка домишек — не больше. И вот там я работал.

Мне было двадцать пять, и ни цыкать, ни шуметь на меня было нельзя; противопоказано. И потому, едва лишь Громышев начал шуметь, стало ясно, что я сбегу — именно сегодня сбегу.

— А ну не ори на меня!

Я мог бы, конечно, сказать Громышеву: «Не орите». Все-таки начальник.

— Не ори на меня!

— Никуда ты не уедешь, — отчеканил Громышев.

— Да ну?

— Не уедешь!

Так и сказал. Это ж было просто смешно. Потеха.

— Да ну? — Я засмеялся. — Не уеду?.. Буду в романтику играть? А невеста моя в романтике плохо разбирается — взяла и замуж выскочила.

— Я тут ни при чем.

— Вы мне пели о трудной судьбе, а она в это время замуж выскочила.

— Я тут ни при чем.

— Неужели? А я-то думал, подстроили.

Я уже вышел из себя: я вцепился ему в пиджак и стал трясти, но Громышев раза в два тяжелее меня, как-никак начальник, поэтому с него только пуговицы сыпались. И какие-то карандаши из карманов. Картинка, должно быть, была что надо.

— Не уеду? — тряс и спрашивал его я. — Не уеду? — И опять тряс. Туда-сюда. — Не уеду?

Примчались Колька Жилкин и еще один — тоже из наших, тоже свой. Втроем они справились — зашвырнули меня в наше угловое помещение. И Громышев, весь бурый и без единой пуговицы на пиджаке, подытожил — сказал, что я буду сидеть тут взаперти, пока не остыну и не смирюсь. Смирюсь, он именно так и сказал. Опять он выбрал не те слова.

Глаза мои привыкали. В общем, большая честь. Угловое помещение, в котором меня заперли, было не какой-то там конурой, а состояло из двух комнат. И еще туалет. Можно было даже гордиться: это был отдел, где хранились наиболее ценные детали и приборы. Ну и всякие документы. Что-то вроде архива. А на окнах были решетки.

* * *

И вот я стоял у блокированных окон с решетками. И смотрел. Что было делать?.. Чад погорелого места тянул даже сюда, в закрытое помещение. Проникал, видимо, в щели. День назад случился пожар, и я понимал, что Громышев нервничает.

Я смотрел. Люди там медленно и тихо копошились — растаскивали крестовины. Они стояли по пояс в курящихся голубых дымках. А я этот сладковатый степной дымок вдыхал через щели. Остатки сладки. Пожар, слава богу, вчера начался, вчера и кончился. Грузовая тянула сохранившуюся распорку. Невесть какое, а добро. Машина гудела и тужилась, и казалось, у нее тоже тряслись колени, как тряслись они у меня после всей этой стычки.

— Давай, Петюня, — кричали шоферу, — давай, милый!

Машина тянула задом. Буксовала и фыркала из-под колес землей вполовину с пеплом.

— Давай, милый. Давай еще!

Десять домишек и полсотни людей. И запертый я. И мечущийся возле машин Громышев. Вот и вся компания. Все мы (и наши домишки тоже) лежали на степной глади, как крошки хлеба на большой и ровной скатерти. Будто вот-вот их сгребут великанской ладонью, смахнут. А краями скатерти были еле видные далекие холмы. Такой пейзаж.

Я знал, что сбегу. И как бы прощался.

Я уже — там был, с ней, с Галькой. Клеймил. Изничтожал. Спрашивал, как и почему. Что-то выяснял.

Пытался перескочить пространство, а пространство все еще лежало передо мной — голая степь.

Сначала попутные. И пыль — она тучей заносилась на левую сторону дороги. Помню ночь и мелькнувшую белую церквушку. Церковь ли, мечеть ли? — мелькнула и пропала с неразличимой во тьме религией. А машина с грохотом, с боем бортов летела дальше. Или вдруг шла мягче. Это там, где отары раздолбали дорогу в пыль.

Потом машины свое сделали. Потом был поезд. Потом самолет.

* * *

Я мчался в Москву; я нигде и ничем не был привязан.

Житейская расстановка сил, конечно, была, но самая простенькая. Существовал (и уже как бы не существовал) родной городок — там я осилил школу. Там жила моя матушка. И мой отец. Я уехал оттуда в Москву, где проучился положенных пять лет в институте. А затем распределился в степи, к этому Громышеву. Напел он мне сладких песен. Заманил.

Я барабанил у него три года без двух месяцев. Причем барабанил честь честью. На совесть. Он прописал меня в городишке с симпатичным названием Кукуевск. Дыра невообразимая. Глухомань, как в былинах. Там была база Громышева, и оттуда мы делали свои наезды в степи. Набеги. Нет, мы не были геологами. Мы были строители.

Жить там было негде, прописаться тем более. Поэтому меня прописали у одной хитроумной вдовы. А она была прописана на складе. Она там жила. Спала, варила обед и так далее. Как подробность скажу, что я ей понравился с первого взгляда. Я вдруг очутился за уютным столиком и возле уютной постели, явно перепивший и ничего не соображающий — ее рук дело. Но бог спас.

Были где-то друзья. Были рассеянные по городам однокурсники. Ну и, само собой, была Галька. И Бученков Андрюха. Вот, собственно, и все координаты. Все мои связи. Во времени и в пространстве.

…Помню еще одну картинку — и это тоже было прощанье со степью. До стычки с Громышевым. Я еще не крикнул ему: «Уеду — и кончено!» За час или за два до всего этого.

Я шагал ровной и плоской, как скатерть, степью и думал о письме. О письме, в котором Бученков сообщил мне про Гальку. А дымки, оставшиеся после пожара, еле-еле курились. Вот тебе и ковылек-ковылечек. Белая степная трава — она колыхалась совсем невинно. Мы, дескать, только кустики. Только белые кустики травы. Загорелись, но ведь нечаянно. Мы только белые кустики. Всплески живого на высохшей земле.

Слышался разговор. И рыкала машина. И крики: давай, давай!.. А когда крики стихали, монотонно скулил обгоревший Жулик, наш пес.

* * *

Москва встретила меня как родного — бабьим летом. Деревья в огне. Ворохи листьев — и асфальт сиреневый. Все как надо. Из метро я прямиком кинулся к Бученкову. К Андрею.

— Явился, — сказал я, — по твоему вызову.

— По какому вызову? — Он был растерян.

Шлепал ресницами, как персидская княжна. А в глубине, за поворотом на кухню, маячила его теща. Все, что полагается знать о тещах, я знал. Невелика мудрость. Был вечер, этак часов десять.

— Что, так и будем стоять в прихожей? — Я не скрывал своих желаний.

Мы прошли на кухню. Уже хорошо. Чай как минимум — мелькнуло у меня в голове. Когда Бученков вышел умолять тещу, я сунул руку в их симпатичную хлебницу, отломил кус, мазнул его маслом и съел. Я не умел терпеть. Я проделал это без единого звука.

Бученков ее упросил и умолил — мне было разрешено заночевать. Он упрашивал ее очень тихо, очень вкрадчиво. Процедура длилась с полчаса. Под звуки их воркованья я еще раз не удержался и съел хлеба, опять с маслом. Бученков называл ее «мама» и обещал сделать ей что-то по хозяйству.

Он вернулся на кухню на цыпочках. Но с радостным известием.

— Можно. Ночуй, — сказал он шепотом.

— А сахар к чаю можно? — таким же шепотом спросил я.

Он покраснел. Он всегда стеснялся родни. Его теща была скупа, как Плюшкин.

Как оказалось, он все еще не нашел, где можно подработать. За три-то года. Дополнительные полставки так и остались грезой. Логика жизни, неумолимая, придавила его. Чтоб отделиться от тещи, нужен кооператив. А для кооператива нужны деньги. А для денег нужны полставки. А чтоб найти полставки, нужен характер. А характера нет.

— Что делать, я слишком честен, — говорил Бученков уныло. И это еще в студенчестве возмущало меня. Потому что получалось, что я подонок. И в ответ я называл его мямлей и остаточной жертвой крепостного права. У нас, говорил я, на Урале, крепостного права не было. У нас, говорил я, не складывалась из века рабская психология. И мы не передавали ее своим детям в генах, в то время как вам и сейчас еще лет сто надо, чтоб вы оправились. Вы, мол, все еще окрика боитесь, третьесортными себя же считая…

Сейчас мы об этом спорить не стали. Повзрослели. Да и тема для разговора была совсем иная.

Выдержав некоторую паузу, я приступил:

— Ну ладно. Рассказывай.

Бедняга пил чай без сахара. Потому что я пил стакан за стаканом.

— Ну, рассказывай.

— Что рассказывать, — вздохнул он. — Я тебе все написал в письме. Вышла замуж.

— Давно?

Он замялся.

— Ну?

— Уже с полгода. Месяцев семь. Я не мог тебе сразу написать. Как-то неловко было. Рука не подымалась…

Вот именно — рука не подымалась. Я не сомневался, что так оно и было. Он и правда искренне меня любил. Бедняга.

— Н-да, — сказал я.

— Плохо дело.

— Куда уж хуже.

Было двенадцать ночи. Мы шептались, и теперь шел черед деталей. Мелочей.

— Ты, возможно, помнишь его.

— Ее мужа?

— Да. Это Еремеев. На курс старше нас учился. В водное поло играл.

— Понятия не имею.

О Еремееве знать мне было неинтересно. Нет нужды. А о Гальке он больше ничего не знал — вышла замуж, вот и все.

Я вдруг сказал Бученкову: идем подышим. Мне было невмоготу. Нехорошо было. Я уже не мог сидеть здесь и шептаться.

— Поздно уже. — Он не хотел идти на улицу, точнее, не смел.

Он потерянно глядел на расставленную для меня раскладушку. По их понятиям, я уже должен был ложиться. Меня пустили ночевать с условием, что завтра в шесть утра ни этой раскладушки, ни меня, ни моего духа здесь не будет. С утра на кухне нужно жарить печенку. И гренки.

Но я уже сорвался с места — я начал возиться с чемоданом. Чемодан у меня мятый и битый, закрывается безобразно. С трудом. Зато раскрывается легче легкого.

— Ты куда? — спросил Бученков. — Олег, ты куда?

— «Куда, куда», — передразнил я. — Конечно, к ней. Надо попытаться. Небось не выгонит, если я с чемоданом.

Бученков промолчал. Бедняга. У тещи бессонница — она приняла люминал или иное снотворное, она еле заснула, а ведь я, уходя, так или иначе бацну дверью. И еще он боялся за меня. Это точно. Это тоже в нем сейчас было — боязнь за меня. Как бы я чего не натворил у Гальки. Смешанное чувство.

— Пока.

Он не шелохнулся.

— Пока, говорю.

И я загремел по ступенькам. Выскочил на улицу. Ее адрес я уже знал. То есть адрес этого Еремеева. Не так уж далеко.

Дом я отыскал. Была ночь. Троллейбусы еще ходили. Живет моя отрада в высоком терему.

Мне открыл он. Еремеев. Да, я его видел, — кажется, видел. Смазливая морда. Я таких не запоминаю.

— А где Галька? — Я вошел, я бросил чемодан в угол.

Еремеев был крепок. Бычок. Ну ясно, в водное поло играл.

— Галя!

Он позвал ее, ласково так окликнул — он стоял в сине-белом халате, добротном, теплом, ГДР, двадцать рублей. Так-так. Знакомый халатик. А вот и Галька.

— Олег!

Олег — это я. Мы поцеловались. Но от этого не стало лучше, пожалуй, наоборот. Теперь мы стояли в растерянности — все трое. Помаленьку приходили в себя. Я ждал, что же будет. Но пока Еремеев только закурил.

— Вы что, собираетесь меня выставить на ночь глядя? — спросил я.

Я шутливо спросил, в стиле оперетки, но здесь этот номер не прошел.

— Нельзя тебе у нас ночевать, — тяжелым баском сказал Еремеев.

Ну, разумеется, нельзя, само собой. Узнал меня. По фотографиям, что ли. И сейчас меня выставят на улицу. Его право — быть начеку, беречь семейный очаг. И тут уж ничего не попишешь. Я его даже зауважал. Я на его месте, может быть, растерялся бы, пустил бы и на раскладушке бы устроил — а после всю ночь мучился. И сбросил бы его, сонного, с балкона.

— Ладно. Тогда я уезжаю обратно. В степи. Прощай, Галя.

И я (какое-то легкое помраченье) опять потянулся к ней. И даже удалось ее поцеловать. Два раза и еще раз. Как бы на прощанье.

— Хватит, — говорил он, стоя сбоку. — Сказано же. Хватит.

Я ушел. Должно быть, я только и хотел — их посмотреть. Ее.

Я спускался, прихватив свой чемоданчик, а Еремеев стоял на лестничной клетке, смотрел мне вслед. Стоял в сине-белом халате. Когда-то Галька о таком халате прожужжала мне уши. Она даже в магазин меня затащила однажды, чтоб я посмотрел. Мне было не по себе, еще не дорос, чтобы примеривать халаты. Народу в магазине было полно. Галька разглядывала ценник, а я, между делом, кадрил продавщицу.

Я не о том, что Галька была малость мещаночкой. Я о другом. А мещаночкой, кстати, она не была.

* * *

Долго не открывали. Как-никак ночь. Я даже подумал, не перебрала ли его теща люминалу. В связи с моим приездом. То-то бы я удружил Бученкову.

Но нет — открыли. Открыла теща.

— Вас, я вижу, совершенно замучили дела.

Это она, конечно, упражнялась в иронии. Оттачивала стиль.

— Все Андрей, — сказал я, перекладывая тяжесть на плечи друга. — Это ведь он меня из кукуевских степей вызвал. От работы оторвал. От хорошей, между прочим, работы.

Бученков, должно быть, не спал и прислушивался. Лежал в постели ни жив ни мертв. Завтра с него будут снимать большую стружку. Бедняга. А тут еще с грохотом раскрылся мой чемодан. Сам собой. Он у меня с причудами.

— О господи, — сказала теща.

Через десять минут Бученков прокрался ко мне на кухню на цыпочках. В доме это был, видимо, его излюбленный способ передвижения. Я уже лег — лежал на раскладушке. Свет был погашен.

— Ну что?

— Глаза слипаются, — сказал я. — Завтра поговорим.

— Олег… Ну что Галька?

Он сел на край раскладушки.

— Галька как Галька, — сказал я, потому что сказать было нечего.

Бученков закурил. На кухне ему это разрешалось. Потому что теща тоже этим делом баловалась.

— Ты опять уедешь? — спросил он.

— В степи?.. Черта с два. Мы еще повоюем.

И тут он начал вздыхать:

— Теперь уже поздно, Олег. (Вздох.) Что же теперь делать, если жизнь так повернулась. (Вздох.) Он ведь уже с ней спал. (Вздох.)

— Подумаешь, событие, — сказал я.

— Не событие?

— Может, еще и не спал. Полгода не такой уж большой срок. Может, ему недосуг.

— Все шутишь. (Вздох.)

— А ты не дергай меня!

— Тише…

Вот так мы и говорили, и я стоял на своем. Я не строю из себя гиацинт. Ясное дело, гадостно, что этот Еремеев с ней спал. Но ведь никак не переиграть. Необратимое явление. И к тому же меня часто уверяли, что, если женщину любишь, не это главное.

Глава 2

С утра я хотел было кинуться в этот самый текстильный НИИ, но здесь были двенадцатиэтажные дома, а не кукуевские степи. И было ясно, что начальника раньше, чем в обед, не увидишь. А чем заняться до обеда?

Тем более что меня выдернули из теплой раскладушки в шесть. То есть ровно в шесть. Если тебя подымают и запирают за тобой дверь в такую рань, есть два замечательных места, чтобы околачиваться. Курский вокзал и Центральная библиотека. Предпочтительнее библиотека — ее я и выбрал. Там можно было встретить кой-кого из знакомых. Пообщаться и поговорить. И глядишь — совместно с ними (у них!) решить проблему ночлега.

Но мне не повезло. Я лишь почитал, посидел в тепле и выпил кофе. Впрочем, вскоре попался какой-то возбужденный малый. Сказал, что меня хорошо знает. Но тут же исчез.

— Выпьем лимонаду? — сказал он.

— Чего?

— Лимонаду.

Он сказал это очень торжественно и через минуту исчез. Я думал, он в буфете — там его не оказалось. А жаль. Он мог оказаться студентом. И провести меня в свою общагу, а там и ночлег.

В одиннадцать ноль-ноль я уже был в текстильном НИИ.

Час я базарил в отделе кадров — в конце концов я им поклялся, что сумею временно прописаться у родичей. У таких-то. Такой-то адрес. Это были родичи, с которыми родственных связей мы не поддерживали. Я о них еле вспомнил.

Девчонка-кадровичка не верила. Она раскопала их телефон и позвонила им. А они даже не удивились. Сказали:

— Разумеется, мы его пропишем.

И еще сказали:

— А где Олег? Нельзя ли поговорить с ним?

Я замахал руками: нет, нельзя, скажи, что меня нет рядом. Я вдруг вспомнил черточку этих моих родичей. Они любили быть добрыми.

Кадровичка подытожила:

— Теперь идите к начальнику лаборатории. — И улыбнулась: — Теперь все в порядке. Теперь только от начальника и зависит.

Я уже взмок от разговоров, а еще пришлось носиться за начальником с этажа на этаж — искать. О лаборатории я за это время узнал вот что. Кое-какой наукой они, конечно, занимались, но, в общем, существовали благодаря побочным изделиям. Плетеные галстучки. Авоськи. Расшитые пояса для морских офицеров. И тому подобное. Что-то вроде подпольной фабрики вблизи Мцхеты. Но только все законно. На хозрасчете.

— Здравствуйте. Садитесь.

И когда я сел, он спросил в лоб:

— Ну и кто вы есть?

Начлабу было лет под сорок, матерый. Страшно важничал. Хрен лысый. Поглядывал с прищуром и расспрашивал. Но вся его спокойная и уравновешенная жизнь длилась до поры до времени, пока он не спросил, что же меня привело именно в эту лабораторию.

— Ваше имя, — сказал я. — Ваше научное имя.

Он слегка покраснел и улыбнулся этак насмешливо. Дескать, не проведешь. Он даже постучал карандашиком по столу. Сделал недоверчивую паузу. И тем не менее, клянусь, он поверил.

— Из Кукуевска?.. Я что-то такого города не знаю.

— Крохотный городишко. Бараки.

— И там слышали о моих работах?

— Конечно!

Он покачал головой, он сомневался. И чем больше он сомневался, тем больше он верил. Это было ясней ясного. Вздумал меня расспрашивать. Хрен лысый.

— Я хотел бы сегодня же приступить к работе.

— Сегодня же? — У него глаза полезли на лысину.

Он решил, что впервые в жизни наскочил на молодого творца, начитавшегося журнала «Юность».

Он сказал, что надо ждать приказа о зачислении.

— Но я хотя бы ознакомлюсь с работой, — настаивал я.

И тут ему стало совестно. Всем нам хоть однажды в жизни бывает совестно оттого, что мы не творцы-фанатики. Не гении. Он уже понял, что я беззаветно предан науке. И что хочу сгореть. И теперь ему стало чуточку совестно, потому что я мог разочароваться в его лаборатории.

— Видите ли, Олег Нестерович (это я), мы занимаемся не только наукой. Есть, кроме науки, всякие промышленные нужды (это авоськи!)…

Я кивнул: понятно.

— Я хочу, Олег Нестерович, чтоб вы через месяц не заявили мне, что вам у нас скучно. Что здесь не жизнь, а тоска зеленая.

И я ему опять головой. Как лошадь. Понятно. Понятно. Понятно. Понятно.

* * *

Лаборатория представляла собой длиннющую комнату. Полуцех. С совершенно белой торцовой стеной, как в кинотеатре. Там не было ни окна, ни крючка, ни гвоздя — нечто абсолютное в своей белизне. Даже глаза резало.

Сидели там две старухи в очках и вязали на спицах. Младшие научные сотрудники. Так они представились, когда я сказал, что прибыл работать.

— А где народ?

— Обедают.

— А что, мамаши, не попьем ли и мы чайку? — И я стал оглядываться в поисках чайника. Он непременно должен был находиться где-то рядом. Закипать и булькать носиком. Но оказалось, что я ошибся. Отстал от времени. Чай здесь разносили на подносе — в стаканах с подстаканниками. Фирма.

Я стал рассматривать на столах схемы вязальных станков. Не то чтоб я очень увлекся. Но я увидел намеченный кем-то перемонтаж, а я в таких случаях обожаю переделывать наново. Люблю ломать.

И вот я пробовал набросать новую схему. Я, конечно, видел, как вошла Галька. Ах ты гадость какая. Уже замужняя женщина. Такие корабли.

— Олег? — Она удивилась, а я держался спокойно.

— Чему ты удивляешься? — Я рассматривал станок.

Мы говорили негромко.

— Я за тобой, — начал я. И объяснил, что хочу, чтоб она собралась и уехала со мной. Да, в степи. Дня три на сборы. Ее замужество в степях никого не заинтересует и не взволнует. Чистая формальность. У нас там свои законы.

— Да ты просто с ума сошел!.. Уходи.

— И не подумаю.

— Я сейчас же позвоню мужу. Или скажу начлабу. Убирайся к чертям. Видеть тебя не могу. — Галька умела быть грубой.

Но все это было полушепотом. И две старухи поодаль непотревоженно и спокойно вязали из лавсана. Проводили микроэксперимент. И были похожи на этих — как же их? — богинь судьбы.

А это уже было не шепотом. Вошел лысый начлаб. И с ним другие, вернувшиеся с обеда. Начлаб громко и звучно представил меня:

— …Наш новый сотрудник. Молодой, но, как мне кажется, обещающий.

У Гальки отнялась речь. Это хорошо. Пусть знает, что это как судьба. Неумолимо. Как рок. Остальные приняли меня замечательно. Некоторые улыбались и подмаргивали: дескать, свой будешь. Все они были на фоне той ослепительно белой стены. А когда они пошли к своим столам и стали рассаживаться, мне почудилось, что сейчас станет темно. И на стене начнется показ фильма. Осталось от детства.

Не было только места.

— Мы организуем, — сказали они. — Подожди, друг, сейчас организуем: у тебя будет свой стол.

Они нашли в коридоре института какой-то гроб и еле его доволокли. Громадина застряла в дверях, ни взад ни вперед. Пропихивала и втаскивала его вся лаборатория — все они очень оживились.

Я не в свое дело не лез. Я взял стул, придвинул его к Галькиному столу и сел от нее сбоку. Сдул пыль, выложил локти на стол и склонился над каким-то ее чертежиком. Предварительно, разумеется, спросил разрешения:

— Можно полюбопытствовать?

Она шепнула: «Молчи. Ненавижу тебя», — а я тихо-тихо ей: «Я еле дышу». Это были наши с ней слова, что-то вроде позывных. Только мои и Галькины. Она их хорошо знала. Означали они — люблю тебя, люблю, люблю, не могу жить без тебя, ничего не могу и так далее.

* * *

До конца рабочего дня я для видимости ковырялся в вязальном станке. В чертеже то есть. Я весь горел, я не знал, останется ли Галька здесь хоть на минуту, когда все разойдутся.

Она осталась.

— Не ушла я только потому, что боюсь. Как бы ты еще какой-нибудь идиотский номер не выкинул.

Я кивнул — спасибо за заботу.

— Ты же псих. Ты знаешь, что ты псих?

— Спасибо, — сказал я. Кроме нас, не было ни души. Мы и белая стена.

— Ну давай, — сказала она.

— Что «давай»?

— Говори… Ты ж поговорить со мной собирался. Давай.

Она была ужасная грубиянка, если этого хотела. Кончила институт, собирала библиотечку поэтов, а выражалась, как в Рыбинске при посадке на поезд.

— Давай. А то ведь меня дома ждут, — бросала она отрывисто и жестко. Но я-то ее знал. Я видел, что вот-вот и она выдохнется. Еще и расплачется — как ни верти, а ведь виновата. И точно. Не прошло и получаса, как началась сцена — оба расклеились. Она плакала, я тоже был на подходе к скупой мужской слезе. «Что же теперь поделаешь, Олежек», — говорила она. «Как же ты могла так поступить?» — говорил я.

Плакать плакала, а уехать со мной в степи боялась. Женщина. Практицизм и реальность. Хранительница очага, пещера и звериные шкуры — ступай, муженек, говорят, к берегу пришло много рыбы.

— Перестань!..

Я уже совсем потерял голову. И к тому же стемнело. Но Галька вырвалась из моих рук. Не зажигая света, она кое-как навела порядок. Припудрилась. Осторожненько, чтоб опять не разлохматиться, поцеловала меня.

— Пока.

И цок-цок-цок каблучками. До чего ж дьявольская походка. Независимая. Хоть весь мир рухни. Такой я ее и любил.

* * *

Я остался один. Был выбор. Заночевать в этой авосечной лаборатории. Или же еще раз порадовать Бученкова и его тещу. Вот именно. Лечь на этом столе и спать, и чтоб в голову лезли всякие нехорошие сравнения.

Я лежал на спине, заложив руки за голову, — люблю эту позу. Темно и жутковато, даже уличная подсветка не чувствуется. И неясно, где я. В дороге? В кукуевских степях? Или просто в канаве? Однажды я замерз и спал в хлебе. Залез в зерно, в бурт, — только нос наружу. Господи, неужели ж я в Москве? Уже в Москве? Подумать только!

Я вспомнил о родичах и почти кубарем скатился со стола. Телефон в двух шагах.

— Здравствуйте. Это я…

Оказывается, они ждали моего звонка.

— Олег! Наконец-то!.. Мы уж и не знали, что подумать. Нам позвонили из какого-то отдела кадров…

— Да.

— Тебе правда нужно у нас прописаться?

— Да.

— Но пойми, Олег, у нас такой принцип — мы прописываем только временно. Тебя это устроит?

— Да. (Мне не нужна была их прописка, ни временная, ни постоянная. Мне б только Гальку увезти. Но кто знает, сколько мне придется торчать в этом авосечном заведении.) Да… Спасибо… Вполне устроит.

— Тогда ты поторопись. Потому что мы собираемся в Польшу — да, надолго. Работа, Олег. Года на два…

Это были милейшие и добрейшие люди. А сын у них был балбес. Его иногда звали Сынулей, славное имя.

И уж очень они были обеспеченные (хотя и добрые), уж очень говорливые и ласковые, уж очень сытые (но добрые!). Оно, может быть, и неплохо. Быть такими. Быть говорливыми и ласковыми. Но матушка моя твердила одно:

— Обращайся к ним, если уж совсем скверно. В самую последнюю очередь.

* * *

Ах, да. Я ведь должен был этим самым родичам кой-какой пустяк. Двадцать рублей. Еще со времен студенчества. Они, должно быть, уже и не надеялись, что я верну. Небось махнули рукой. Хотя кто его знает. Добрые и ласковые умеют долго ждать.

И ведь помнил про эти двадцать рублей. Память отличная. Но все собраться никак не мог. И ведь не первый раз эти штучки. Так и остались разбросанными по жизни долги столетней давности. Кому десять рублей, кому пятнадцать. Есть даже свежо хранящийся в памяти один рубль сорок копеек. То-то, должно быть, человек меня чихвостил. На возврат такой суммы нечего и рассчитывать. Бедолага. Я всегда ему сочувствовал. Так и хотелось сказать ему через расстояния и годы, что не в деньгах счастье.

* * *

Тем более что были и наоборот — те, что не возвращали мне. Через деньги мои мысли вдруг скакнули к еде — я почувствовал, что голоден. Притом зверски голоден. И что же мне делать?

Я стал бродить по лаборатории, натыкаясь в темноте на столы и шкафы. Я подумал, не водится ли у лабораторских старух каких-нибудь сухариков. Я стал шарить.

Меня так прихватило, что даже руки тряслись. Но нет. В шкафах пустота. Не те старухи. Не та жизнь… Я бродил в совершеннейшей тьме, потому что боялся включить свет.

Я трижды курил, но не помогало. Внутри гудело и болезненно ныло. Я рискнул выйти в коридор — и сразу же белым пятном в глубине коридора: холодильник! — у меня даже сердце екнуло. В холодильнике стерильная чистота, какие-то пробирки. Но в углу — бутылка коньяка. И тонкостенный химстакан. То, что надо. Я налил и выпил. Долил бутылку водой. Еще выпил. И снова долил водой. Завтра кто-то будет говорить, что, сколько ни переплачивай, московский розлив — не ереванский.

Ах как мне теперь курилось! Я курил медленными и вкусными затяжками. А соблазн был велик. И тогда я решительными шагами отошел от холодильника прочь. Настоящая сила воли. Взять и не выпить — это ерунда. Упражнение для слабаков. Вот ты попробуй выпить и остановиться — и больше не пить. Я это смог.

Я увидел девушку. Симпатичную. Она выносила какой-то технический мусор.

— Что вы здесь делаете?

— Работаю. — И она улыбнулась.

— А как вас зовут?

— Катя.

— Вот это номер!

И я пошел за ней следом. Она действительно работала. В длинных трубках перегонялось какое-то бурое вещество. А Катя каждые сорок минут записывала температуру и давление на входе и выходе.

— Третьи сутки опыт идет. — Она была ужасно горда тем, что работает ночами. Творческий порыв.

А меня поразили ее тонюсенькие ручонки. Худышечка. У нее нашлись бутерброды, и она накормила меня. Я уже хотел было приволочь коньяк. Чтоб не остаться в долгу. Но осекся. Она так тщательно записывала давление, и ручонки ее при этом тряслись от счастья. Она была вполне способна вызвать охрану. При виде коньяка, например.

Поэтому я просто сидел возле нее, и мы болтали. Как в поезде. Коротали время. Потом у нее что-то взорвалось. Какая-то колба, к счастью, не самая творческая. Катя разохалась и выставила меня за дверь. Я пошел спать, все честь честью.

* * *

С утра в роли степного энтузиаста я долбал тот самый вязальный станок. Он сплетал сорок семь нитей — идиотская цифра. Ну десять. Ну двадцать четыре. Ну сорок восемь, наконец. Я сменил ватман. Потом еще один. На свежака я с удовольствием работаю. Громышев, к примеру, знал это и частенько перебрасывал меня с места на место. Ценил. Выжимал лимон по всем правилам.

К обеду за мной стал ходить по пятам юноша. Впрочем, как выяснилось, моих лет. А выглядел совсем как мальчик. Светловолосый ангел с иконы. Стилизованный под Есенина. Типично русская красота. Хотя оказалось, что он, Игорь Петров, коми.

— Чего тебе? — сказал я.

— Хочу, чтобы ты со мной работал.

Оказалось, что у всех есть ученики. А у него, у Игоря Петрова, нет. Он улыбнулся. И еще раз сказал. Он очень хотел иметь ученика:

— Нравится мне, как ты станок разворотил.

— Уж больно ты красивенький.

И я его отшил для начала. А там посмотрим. Друг есть друг. И кто знает — может, мне еще долго вязать авоськи.

* * *

Вечером после работы мы опять с ней говорили. Этот вечер был особый. Узелок в памяти. Но сначала мы только говорили — я на порыве уговаривал ее ехать со мной.

В лабораторской комнате мы остались вдвоем на фоне белой стены. И все-таки нам мешали. В соседней лаборатории шло какое-то собрание — люди входили к нам и забирали стулья. Наконец осталось всего два стула — теперь они просто входили, оценивали ситуацию, извинялись и выходили. Им не было конца, один за другим. Затем вошел тип с усами и, глядя куда-то в сторону окон, выдернул из-под меня стул. Я поднял шум. Не отдал. И тогда Галька отдала ему свой.

— Ты надеешься, что я уступлю тебе мой, — сказал я, закипая от злости. — И не подумаю. Будешь стоять за свою доброту.

Стул я ей, конечно, отдал. И, словно только этого ждал, немедленно еще раз появился тип в усах, и этот стул уплыл за первым. Галька уступила, даже не заикнулась.

Мы остались вдвоем и без стульев — поплелись к подоконнику. Темнело. Этакая жалостливая минута. Два птенчика.

Галька ехать отказывалась — куда это она поедет? а работа? а жилье? а тот факт, что она чужая жена?

— Ты не знаешь Громышева, — говорил я.

— И знать не хочу.

— А зря. Он нам как отец родной будет.

И вот тут это случилось. В пустой, темной комнате. При незапертых дверях. Ей-богу, мы сами не ожидали. Галька сидела на полу и плакала. «Оденься. И тише, тише», — шипел я. А она все ревела. Я прикрывал ей рот ладонью, беспокоился и суетился — все было явно нервное. За несколькими стенами продолжалось собрание, и нас прикрывал гул голосов — но ведь кто-нибудь мог выйти покурить. И услышать. И вообще — могли начать вносить стулья.

— Тише, Галочка… тише, прошу тебя.

Она не унималась, и я совершенно потерялся. Не знал, что делать. Побежал вдруг за коньяком.

— Выпей, Галька.

Я ее тряс:

— Галька! Галька!

Я влил ей полстакана силой. Я сидел возле нее на полу и успокаивал. Галька понемногу приходила в себя. А я держал бутылку за горло — и тупо размышлял: долить ее водой или уже не доливать.

* * *

Я ее провожал. До самого дома.

Под ногами шуршали листья. Листья на асфальте. А Галька говорила в носовой платок:

— Мне надо подумать, как жить дальше.

Теперь она малость подыгрывала самой себе. Говорила слышанными где-то словами. Вот тогда, когда сидела на полу, она действительно была растеряна. Действительно не все понимала. Галька моя.

В их парадном, расставаясь, мы спугнули парочку. Парочка почти окаменела. Обычное дело. Осень.

Я брел по улицам и думал о том, как я буду увозить Гальку. И как ее у нас встретят… Наконец я очнулся: мать честная, куда ж это я забрел! Какие-то дома. Темные громады. И холодно, и ветер. Москва родная, нет тебя дороже. В смысле денег. В том смысле, что никто ночевать не пустит. Это тебе не кукуевские степи.

Я шмыгнул в метро и быстренько доехал до Курского вокзала. Очень люблю Курский. Я сел на подвернувшееся место и стал дремать. Сосед слева тут же попытался приладить голову на моем плече. Неподалеку гнездились цыгане. Но я не беспокоился, мой самораскрывающийся чемодан был пристроен у Бученкова.

Я подремывал и улыбался. Галька. Радость моя. Любовь моя. Улыбка моя. Ну, и все остальное тоже.

Когда я засыпал, я обычно думал либо о Гальке, либо о том, как спасти мир. Но в эту ночь я, конечно же, думал о ней.

Глава 3

Небо было светлое и ясное, как над среднерусским полем. Или над степью. И кажется, если вдруг оглянешься — будет пустота, ковыль, кони без седел. И небольшие круглые горки.

Но ничего этого не было и в помине. Город — и лишь дома, дома, дома. Башни. Глядятся как кубики, но тоже любопытно, и тоже манит к себе — люблю утро. Где б ни случилось.

* * *

Но это не значит, что утро любит меня. Утро началось скверно. Едва я явился, меня встретил начлаб — перехватил в коридоре. Хрен лысый. И уже было ясно, что он специально меня поджидал.

— Убирайтесь! (Он был на «вы» даже в эту трудную для него минуту.) Вы не будете у меня работать!

И он пустил петуха на высокой ноте:

— Трепач несчастный. Вон!..

Я еще не понял, что случилось, но понял, что оно — непоправимое, потому что непоправимое всегда чувствуешь. Лысый начлаб раскусил орешек. Пронюхал — и уже знал, что я устроился сюда из-за Гальки. А не из-за его научного имени. Такое не прощают. Конец. И вдруг стало его жаль. Это ж какая насмешка. Жить в занюханной авосечной лаборатории, вкалывать, уже ни на что громкое не надеясь, и вдруг однажды услышать, что твое имя знают в кукуевских степях. Это ж был праздник. Второе рождение…

Он орал. А я говорил себе — подожди жалеть дядю, себя пожалей. О себе подумай. Чужая печаль кажется невыносимее, но ведь это только кажется.

— Минутку, — сказал я. — Дайте мне хоть слово вставить. И дайте мне хотя бы неделю поработать. Как говорится, испытательный срок.

— Испытательный?

— Ну да.

— Считайте, что вы его не выдержали.

— Почему?

А он повернулся и ушел.

* * *

Галька сидела, не поднимая головы. Будто бы уткнулась в чертежи. Будто занята. МНЕ НАДО ПОДУМАТЬ, КАК ЖИТЬ ДАЛЬШЕ.

На меня даже не глянула. Не подходи — было написано на лице. И гримаса боли, гримаса страдания. Да, изменила мужу. Но если ты сунешься вновь, я расцарапаю тебе всю рожу. Это тоже было написано.

Она еще не знала, что меня вытурили. Сидела и переживала вчерашнее. А лицо — не оторвешься. Господи. Что ж это за лицо такое.

Я был на четвертом курсе. Она на три года младше, и лицо ее совершенно меня тогда не волновало. Еще не понимал, глупый был. На танцах. «Смотри-ка, кто это?» — «Кажется, первокурсница». — «Новенькая? Не может быть!..» И даже не помню, как я ее первый раз поцеловал. Это точно. Она мне сначала не очень нравилась. То ли на крыше целинного вагона. То ли после танцев. Не помню. Не представляю, где это случилось. А потом я ее как-то увидел в бассейне, и меня будто сшибли с ног.

* * *

И вот, глядя на ее лицо (она все еще будто бы уткнулась в чертежи), я понял, что ничто в мою пользу не решилось. И ничего я не добился. Ни да ни нет. И если меня выкинули с работы, где же я буду ее видеть и где уговаривать. Звонить из автомата? Подстерегать на улицах?.. И тут меня охватила такая ярость, что я за себя испугался. И за Гальку. Тише, говорил я себе, тише. Спокойнее.

Я подошел к светловолосому коми.

«Отличная идея!.. Идея просто блеск!» — это он говорил сам с собой. Стоял в углу у кульмана и сам собой восторгался.

— Отличная идея!

— Тсс, — сказал я ему, приложив палец к губам.

Он тоже перешел на шепот:

— Что случилось?

— Это ты мне скажи, что случилось: кто меня продал?

— А-а. Был здесь один тип… — И он замялся.

Сообразил я не сразу. Если громышевские подхалимы, так их ведь двое. Один из них был коротышка — с громадной башкой и золотыми зубами слева. Этот мог выложить лысому начлабу с предельной простотой: «Олег?.. Да он же из-за бабы сюда приехал. Гоните его немедленно!» Второй — очень болезненный и очень сутулый. Кашлюн. У Громышева их и было двое. То есть в Москве двое. Они представляли фирму. Доставали приборы. И шлялись по институтам, заманивая недоумков вроде меня в кукуевские степи.

— Ты уверен, что их было не двое? — переспросил я.

— Уверен. Был один.

Я даже растерялся. Не знал, что подумать. И вдруг спросил:

— Коротышка?

— Да.

— Башка громадная?

— Да.

— Фиксатый?

— С золотыми. Ты куда?

А я уже метнулся к дверям, я рванулся, мной выстрелили. Но у дверей пришлось остановиться и ждать — вся лаборатория опять и очень дружно вытаскивала вон мой стол. И он опять застрял. Гроб. Эй, ухнем. Последняя картинка, которую я увидел в этой авосечной конторе.

Нет. Не последняя. В коридоре еще раз мелькнул лысый начлаб — взял из холодильника коньяк и нес к себе в кабинет. Кого-то угостить. Или, может, заврачевать собственную рану. Цвет у коньяка был чуть розовенький, как у выдохшейся воды с сиропом. Кукуевский разлив.

* * *

Пусть бы я сам просчитался, ошибся, дал маху. Было б не обидно. Я б перенес.

Ярость душила меня. Я даже оглох, плохо слышал.

Я примчался на такси, хотя денег было в обрез. Здание — тонкая и высокая модерняжка в двадцать этажей. Пластик, металл и стекло. И все в клеточку. На восьмом этаже этого гигантского учреждения небольшая комнатка. Одна-единственная — это все, что выделила Москва всесильному Громышеву, великому Громышеву, могучему Громышеву, громовержцу Громышеву. И, надо сказать, даже эту крохотную келью он вымолил у Москвы с трудом.

На подхалима-коротышку с громадной башкой я налетел прямо в коридоре. Наткнулся. Посреди гудящего улья.

— Ах, что за встреча. Как давно я вас не видел… — начал я, весь наливаясь кровью.

— Олег?.. Ну давай зайдем в комнату.

— А зачем в комнату? Мы и здесь поговорим.

— Ну не в коридоре же. Такой шум.

Он отступал к своей келье. Я за ним. Он побледнел.

— Давай зайдем в комнату, — приговаривал он. — Неужели же трудно зайти в комнату…

И я все шел и шел за ним. А когда вошел — увидел, что в кресле сидел Громышев. Собственной персоной.

— Олег! Какими судьбами! — посмеиваясь, начал он.

Они расхохотались. И Громышев, и оба его подхалима — тот, что вошел со мной, и второй, тот, что болезненный, он сидел у окна.

Я стал им чеканить, что Громышев или его подлипалы (мне все равно кто) должны немедленно отправиться в тот авосечный институт. И должны сказать, что пошутили. И что я прекрасный работник. И что я устроился к ним не из-за кого-то, а сам по себе…

Они опять захохотали.

— Олег…

— Вы должны не-мед-лен-но, — уже на самом пределе чеканил я. И тут бог меня спас. Потому что я увидел себя в зеркале, которое в углу: увидел себя со стороны. Стоп. Сейчас ты схлопочешь. Милиция недалеко, и помни это. Ради Гальки. Еще не все потеряно…

Я подошел к графину, налил воды в стакан — выпил.

— Ты нигде не устроишься, Олег, — сказал Громышев.

— Это почему?

— Он, — Громышев указал на коротышку с огромной башкой, — случайно оказался в том институте. И, даю тебе слово, случайно тебя выдал…

Я молчал.

— Но отныне, — Громышев все еще тыкал пальцем в коротышку, — по моему совету он будет иногда звонить в отделы кадров. Куда бы ты ни устроился, за неделю-другую он тебя отыщет. И скажет там, что ты бросил у нас работу и сбежал в трудный час. Тебя не возьмут в штат нигде.

Это было весомо. Не отнимешь.

— Что ж, — сказал я, — побуду свободным.

— В Москве нельзя быть свободным. Это тебе не степь.

— А я попробую.

— Ты умрешь с голоду. И ты, и твоя Джульетта.

Нет, он не собирался лишать меня права на работу.

Он даже очень хотел, чтоб я работал. Но только в одном и единственном конкретном месте. У него.

— Поживи. Поживи свободным. — Он улыбнулся во всю ширь. — Поживи.

Я сказал:

— Поживу, Алексей Иваныч, и к вам не вернусь. А что касается голода, то ведь во всякой свободе есть свои пятнышки.

Это было его собственное выражение. Насчет пятнышек. Подхалим, тот, что болезненный, отметил мой выпад.

Громышев улыбнулся:

— А ведь был еще пожар, Олежка. Конечно, может, она сама загорелась, это я про степь. Но одни тушили больше, а другие меньше. А если кто-то в те же самые дни убегает…

Это был намек. Он много мне делал доброго и потому как бы имел право один раз сделать подлость. Во всяком случае, намекнуть на подлость — это он мог. Право сильного, который долго тебе потакал. Право человека, который засиделся на собственном благородстве.

— Давайте, давайте, — сказал я. — Действуйте. Видно, вам без этого не обойтись.

Я ушел. Тут же повернулся и ушел. Хлопнул дверью со звоном. Все как надо.

* * *

— Можно вас? На минутку…

Я уходил по коридору, а этот человечек жалобно меня окликнул. Стоял с тетрадкой в руке. И с мольбой в бегающих голубых глазах. Зарос недельной щетиной.

— Вы хорошо знаете математику?

— А что вы хотите?

— Кончали институт?

— Да, — сказал я и тут же пожалел об этом.

Он протянул мне тетрадку. Так и есть. Ферматист. Несчастный человек. Я их насмотрелся еще тогда, когда был студентом. Они околачиваются в коридорах всякого технического или научного учреждения. Просят проверить решение теоремы Ферма, которую они «доказали».

— Посмотрите, пожалуйста. Проверьте, пожалуйста…

И теперь я не знал, куда от него деться. Теорема Ферма формулируется очень просто и привлекает к себе целую армию шизиков. Или просто несчастных. Которым нечем унять печаль свою.

— Простите. Меня зовут. — И я бросился от него, как бросаются в воду.

Когда в конце коридора я оглянулся, он уже предлагал свое решение теоремы следующему. Совал ему свою тетрадку: «Вы сносно знаете математику? Вы посмотрите мое решение? Я, кажется, решил знаменитую теорему Ферма…» Один из этих психов треснул доктора физматнаук по голове. За то, что тот отыскал ошибку в его доказательстве. Настольной лампой. Знаменитое дело. Он был тогда в резиновых калошах на босу ногу.

* * *

Выйдя на улицу, я тут же кинулся к телефону-автомату — позвонил в министерство. В наш отдел.

— Вы знаете, что в Москву прилетел Громышев? — спросил я тоном анонимного гада.

— Да. Нам это известно.

— Он прилетел вчера.

— Да, мы знаем… Алло? Алло?

Но я уже сказал себе: прекрати, не надо. Я хотел сочинить, что он тоже прилетел в Москву из-за женщины. Как он мне, так и я ему, клин клином. И что он слишком часто выписывает себе командировки. И что, дескать, надо его побыстрее загнать в Кукуевск… Но рука не поднялась. Точнее сказать, опустилась и повесила трубку. Я стоял в телефонной будке и задыхался от неутоленного гнева.

— Эй! — крикнули мне. — Выходи. — И постучали монеткой по стеклу. — Если не звонишь, выходи. Дай другим.

И я вышел.

Я подстерег ее по дороге с работы.

— Галька!

Лицо ее было сурово. Обтянутые скулы. Сейчас будет говорить, что я подонок.

— Галька, меня с работы выперли. Знаешь?

Она не знала. Но на жалостном голоске к ней не подъедешь.

— Вот и прекрасно.

— Что тут прекрасного? Где же нам видеться?

— А разве надо видеться?

С ней можно было спятить. Если ее не знать. Я шел с ней рядом и молчал. Шел себе и молчал. А дом их был все ближе.

— Ты дурак. Ты подонок. Ты даже не представляешь, каково мне сейчас. После того, что произошло.

— Что? Что произошло? — Я вдруг взорвался. Ханжа какая. Терпеть этого не могу. Двадцать три года, и уже ханжа. — Что произошло? — орал я. — А что происходило у тебя каждую ночь? Пока я в степях коптился? Что? Что?

Но она стояла на своем. Пусть даже голос ее дрожал.

— Все равно, Олег. Для меня то, что случилось, не пустяк.

— Что-то серьезное?

— Можешь иронизировать, если хочется. А я говорю — не пустяк. И переживаю это. И мучаюсь. И мне больно.

Я замотал головой. Я уже не мог ее слушать. Я не то замычал, не то завыл:

— У-у-у…

И почувствовал, что плачу.

— У тебя глаза мокрые, — сказала она. — Вот видишь. Одно дело болтать и строить из себя циника. И совсем другое дело, когда вдруг сам свою неправоту почувствуешь.

Я чуть не треснул ее. Глаза у меня были мокрые, потому что она в каком-то смысле была дура дурой. Совершенно без ума. Вся из шаблонов. А я ее любил, именно такую. Заколдованный круг.

Увидев мои слезы, она очень скоро разревелась и сама. На нас уже глазели и оглядывались.

Мы сунулись в парадное, но неудачно. Там старички вынимали газеты и судачили о политике. О том, что в ООН голоса разделились почти поровну. И что если б филиппинец (всего лишь филиппинец!) выступил за нас…

— Пойдем, — сказала Галька, тут же шарахаясь от них и разворачиваясь на сто восемьдесят. Она всхлипывала. Ее платок превратился в жалкий комочек. Она прикладывала его к глазам.

— Вот еще парадное. Здесь тихо, — я потянул ее за руку.

— Нет.

Но мы все же зашли. Постояли там минут десять. Поцеловались. Покурили. Галька сделала две затяжки из моих рук.

А итог был таков:

— Не трогай меня эти несколько дней. Не трогай. Дай мне подумать. Дай побыть одной.

— Думай, — сказал я без энтузиазма.

Я не прошел и ста шагов, как столкнулся с этим красивым коми: он тоже шел с работы. Ходячий портрет Есенина… Если бы я прошел хотя бы двести шагов, я бы уже перестроился. И загнал бы беду вглубь. И молчал бы. А тут я как бы не успел — и сгоряча все ему выложил.

Он был потрясен. Очень за меня опечалился. А я говорил и узнавал (сам от себя, такое бывает), как выглядит со стороны вся эта история. Я любил Гальку. Галька любила меня. Но когда Громышев увез меня на три года любоваться кукуевской степью, Галька выскочила замуж. Может, и не потому, что устала ждать. Может, просто срыв. На какой-нибудь вечеринке с хорошей музыкой. Музыка кого хочешь проест.

— Обожаю Битлов, — вздохнул коми.

А я вдруг озлился на его поддакивания и сказал, что англичане позеры. Вообще позеры. У них раньше времени возник хороший театр, а это их погубило. Не знаю, зачем я говорил (может быть, подсознательно метил в адрес Гальки?). Меньше всего я думал об англичанах. Я вообще о них никогда не думал. Я просто молол языком.

Вот именно. Она не выдержала прекрасной музыки, а после ей уже ничего не оставалось, кроме как выйти замуж. И тогда я бросил все и примчался. И мы еще посмотрим, чья возьмет… Так я говорил, а слушал меня этот славный парень коми. Звали его Игорем. Игорь Петров.

И получилось, что мне, такому замечательному, так не повезло в любви.

И потому — он меня ни в коем случае не бросит. Я буду жить у него. Это как первая помощь утопающему. Как вдох-выдох.

— Ко мне, — сказал он. — Сейчас же ко мне.

Глава 4

Он пригласил, как приглашают по меньшей мере в трехкомнатную квартиру, разумеется свободную и без нагрянувших туда родичей. Но квартиры не было. Была комнатушка с крохотным темным оконцем — мечта одинокого фотографа. А в общем — коммуналка. Соседей было одиннадцать человек. Один из них, как водится, непросыхавший.

Я не был избалован так называемой пошлой роскошью. Я даже не знал, что это такое. Но я привык находить в кукуевских степях свободу, в поезде — ощущение Времени, а в Москве хотя бы ванную комнату. Здесь такая комната была, но со слишком четким расписанием, кому и когда мыться. Висела ясная как день таблица. Единички и нолики. Как первенство СССР по шахматам.

Мысль для равновесия. Ванна была потрескавшаяся, а ржавчина в ней гнусного желтого оттенка. Я ее минут десять скоблил и думал, что тем не менее в ней, потрескавшейся и проржавевшей, люди отмываются. Делаются чище.

* * *

Когда, отдуваясь и блаженствуя, я вышел из ванной, Игорь Петров сидел над схемой станка.

— Что ты так долго?

— Мылся.

— Ах, черт. Сегодня же не мой день в ванной!

Расстраивался он недолго.

— Посмотри-ка ременные передачи, — сказал он.

— Ну.

— А теперь посмотри число оборотов. Славно я придумал?

Он был, что называется, увлечен. Ушел в свой станок с головой. И меня звал туда же — работать, сейчас же работать! Он не сомневался, что к жизни меня вернет творческий порыв. А меня уже вернула ванна.

Я вдруг развеселился. Сбоку лежал листок с одним из вариантов станка, сплетавшего сорок семь нитей. Я растирался полотенцем и делал вот что — незаметными движениями пера с черной тушью менял латинское «и» на игрек. Это просто. Только подделать хвостик. А какой был эффект! — противоположные точки сливались в одну. Станок сделался треугольным. Теперь из всей прядильной продукции на нем можно было вырабатывать разве что флажки для казацких пик.

Игорь Петров долго и тупо глядел на листок. Потом — на меня.

— Флажки, — сказал я.

— Какие флажки?

— Ты думаешь, на них не будет спроса? Казацкие флажки: треугольные. В старом стиле. Для массовых съемок на «Мосфильме».

Я почувствовал, что сейчас он меня убьет.

— Ну-ну, — сказал я, отодвигаясь.

Я стал исправлять сделанное, потому что ничего другого мне не оставалось. Я уверил его, что все помню и что не ошибусь.

Когда мы хватились поесть, магазины были закрыты.

Мы пошли с протянутой рукой. Я был слишком голоден, чтобы ждать рассвета.

— Вот видите. В некотором смысле все же хорошо жить с соседями, — прошелестела женщина из соседней комнаты, давая нам хлеба и масла; сахар у нас был.

Она же уточнила:

— Правда, приходится терпеть и такое.

И она плеснула своей полной рукой налево — из комнаты, что рядом, неслась удалая песня. Там жил непросыхавший. Он пел и как будто специально напоминал мне о Гальке. Я очень терпим к пьяницам, но этот мне не понравился даже через дверь.

А в терем тот высокий

Нет ходу никому…

— Эй! Заткнись! — заорал я. И грохнул ногой в дверь. Он не заткнулся, но песню сменил.

* * *

Пока Игорь Петров был в институте, я томился в его холостяцкой комнате. К концу дня, когда я заваривал чай на кухне, туда же выполз непросыхавший. Ему было лет тридцать. Здоровячок. С мутными глазками.

— Не иди за мной, — сказал я.

— Чего?

Он все же увязался; он попытался завязать разговор о жизни, но я его выставил. В старых пьяницах есть хотя бы уважение к самому себе. Достоинство есть. Или же в них есть нечто, вызывающее пронзительную жалость. Сострадание. А в этом тридцатилетнем мутноглазом быке не было ровным счетом ничего. Ноль. Совершеннейшая пустота. И каждые двадцать минут отрыжка.

— И ты… И ты гонишь? — сказал он, когда я выставлял его за дверь.

Наконец пришел Игорь Петров. Сообщил, что Галька на работу не выходила.

— И не выйдет, — сказал я убито, — это теперь на несколько дней.

— Почему?

Я не стал объяснять. Но я хорошо знал Гальку. Она действительно будет думать о смысле жизни. Она такая.

И тут я почувствовал, что не могу больше томиться. Потому что хватит с меня. Стоп. Я почувствовал, что хочу кого-нибудь видеть. С кем-нибудь потрепаться. Из наших, из забытых.

Но дело в том, что записную книжку я оставил там, в степях. Слишком шустро бежал оттуда. А прошедшие три года — срок, конечно, немалый. Ни телефонов, ни адресов. Я помнил лишь телефон Вики Журавлевой, потому что последние четыре цифры совпадали с годом моего рождения. Но знакомство с Викой у меня было невыразительное, через других. К тому же она могла быть замужем.

— Да зачем она тебе? — кипятился Игорь Петров. Этот милый коми понятия не имел, что такое три года в кукуевских степях. Такое не объяснишь. Я затопал в коридор — телефон находился там. Общий, как и ванная. Но без расписания.

— Ты замужем? — первое, что я ей заорал.

Во всех комнатах коммуналки стало удивительно тихо. Затаили дыхание.

— Нет. — И Вика Журавлева засмеялась.

— Ну тогда приезжай. Поболтать хочется.

— Как это «приезжай»?

— Автобусом, метро, такси. Как хочешь.

— Олег. Не могу я. Я подругу провожаю.

— Приезжай с подругой.

— Бестолковый какой. Я же тебе сказала — она улетает сегодня в ночь. В Киев… В другой раз, Олег, я с удовольствием.

Главное — это долбить как дятел.

— Нет, Вика. Ты все-таки приезжай — вместе ее проводим. Я ей чемодан нести буду.

* * *

Они приехали. Подруга была с чемоданчиком. Внешне так себе. Но гордая. Держалась как княжна Тараканова.

Вика Журавлева, напротив, высказалась этак простецки:

— Как это вы нас приглашали?.. А стол-то пуст!

Вика понимала, что к чему. Не ломалась. Три года без замужества делают женщину проще.

— Сию минуту, — сказал я.

— Только учти — у нее в два ночи самолет.

— На Киев? — спросил я.

— Да, — ответила княжна величаво.

Я вышел. Толкнулся к непросыхавшему. Он сидел в полном одиночестве: как загипнотизированный.

— Эй, — тронул его я.

— Что?

— Пойдешь в магазин и купишь три бутылки вина. Одну из них возьмешь себе — за труды. Понял?

Он понял. Он мгновенно понял. Я еще не выложил деньги, а он уже протягивал за ними руку.

— Подожди, — сказал я. — Если ты вернешься пьяный, без денег и без бутылок, то помни, что у меня в портфеле есть молоток. Я проломлю тебе им голову.

— Да ладно тебе.

— Помни: я человек степной. Я сначала бью, а потом думаю.

Он взял деньги и ушел. Или он видел, что у меня никакого портфеля не было, а стало быть, не было молотка (для пьяницы мелкий факт очень важен). Или же тут действовали более тонкие законы бытового алкоголизма. Не знаю. Но только он не пришел. Как в воду канул. Прошел час, а его все еще не было. Магазины уже были закрыты.

Я не очень жалел. Вино хорошая штука, но без него иногда пьется чай. Люди несколько скованны, робеют, но в этом-то и суть. Разговор осторожный и ломкий, как тонкий лед. А инстинкты в глубоком пока резерве. Еще успеется.

* * *

Мы посидели и поболтали. Игорь, Вика Журавлева и я говорили. Княжна мило молчала. Часа через два начали собираться.

— Надо найти такси.

— Найдем, — сказал Игорь Петров.

Он очень хорошо держался. Уверенно.

Когда мы спускались по лестнице — услышали шум и гам. Потому что этажом ниже шла настоящая гульба. Пьянка классического образца: вечеринка с песнями. И никакого тебе чая. На лестничной клетке два хорошо одетых и хорошо выпивших парня спорили. Они так сыпали словами и столько вкладывали страсти, что я решил — моднючая, мол, разговорная бодяга. Физики и лирики. Стоики и нытики. Оказалось, однако же, совсем не то.

— Давай его просто выкинем на улицу, — предлагал первый.

— Неудобно.

— А в доме держать такую пьянь удобно? И как он сюда попал?

— Вдруг мы его выкинем, а он окажется их родственником.

— Нет. Они его тоже впервые видят.

— Что ты предлагаешь — прямо так вынести и положить его на асфальт?

— Если ты такой нежный, можно на клумбу.

— А если мы его вынесем, а он там даст дуба?

— А если он в доме даст дуба?

Все это они выкрикивали в темпе скорострельного автоматического оружия. Я еле смекнул, в чем дело.

— Стоп, — сказал я своей команде. — Это ж о нем речь. Это ж он!

— Кто?

И я объяснил — это, мол, наш долгожданный.

Мы приостановились. Но тут заупрямилась Вика Журавлева — опоздаем, дескать, на самолет. Дескать, как хотите, а в аэропорт доставьте. Она хотела, проводив княжну, возвращаться не одной, а с нами вместе. Ей было далеко ехать. А может, хотелось, чтобы ее проводил льняной Игорь Петров. Поди угадай, чего она хотела.

Но я при случае тоже упрям.

— Стоп, братцы.

И я объяснил им, что это нечестно. Парень все сделал, как обещал, — купил нам вино и даже принес. А если он ошибся этажом, это не умысел. Это беда, а не вина.

— Да на черта он тебе сдался?! — шумела Вика.

— Надо его уложить спать.

— Мы опаздываем!

Но я не мог его бросить: ведь посылал его я. И потому я бросил не его, а их. Игоря Петрова, некрасивую княжну и шумливую Вику. Я поднялся опять наверх и сказал спорящим на лестничной клетке, что все-таки не надо этого перепившего парня прятать в газон. Все-таки осень. Холодно.

— Я же ему говорил! — обрадовался поддержке второй. — Вот и друг говорит, что на клумбе будет холодно. Осень есть осень!

В приоткрытую дверь слышались шум и гам застолья. Я вошел. Непросыхавший сидел на стуле — свесил голову и пускал пузыри. Лыка он не вязал. Я подхватил его и поволок на этаж выше — домой.

Я совершенно взмок. Я уложил его на постель, пиджак повесил на стул. И зачем-то решил его даже разуть. Люблю, когда держат слово. Для таких я тоже всей душой.

— А еда в доме есть? — вдруг спросил он тупо. Спутал меня с женой, которая, видно, не один раз доставляла его домой волоком. — Изменять?.. мне? — И он двинул меня в подбородок.

Если это был не нокаут, то что-то очень на нокаут похожее. Я тут же улегся на пол возле кровати. Когда я очнулся, он плакал. И здорово скрежетал зубами.

— Гадина!.. Изменять мне с Шариковым!

А глаза его были закрыты. Я погасил свет и, пошатываясь, кое-как выбрался.

* * *

Повезло — я тут же схватил такси и примчался в аэропорт. Там я нашел княжну с чемоданчиком. А этой парочки, конечно, уже не было. Княжна сидела, подперев голову рукой. Нет, не спала. Рейс отменили, и она ждала следующего.

— Это называется, они тебя проводили.

— Они проводили. — И она спокойно добавила: — Здесь им незачем торчать.

— Еще бы. Вдвоем им гораздо веселее. Теперь я припоминаю — у Вики Журавлевой всегда была мертвая хватка.

— Возможно.

Она не хотела сочувствия. Держалась княжной. Ей не очень-то важно, осталась ли она одна или в компании. Она древнего рода и цену себе знает. Звали ее Валей. Сейчас стало видно, что она некрасивая.

— Я посижу с тобой до самолета.

— Посиди, — сказала она.

А мне до боли захотелось в Киев. Или в Новгород. И самолета захотелось. И еще какого-нибудь города, где я не был. Одичал в степях. Огрубел. Ну? что будем делать?.. Я сбегал в кассу и купил билет — на тот же рейс. Я не сказал княжне, не сообщил, сидел с ней рядышком, вот и все. Она очень удивилась, когда я пошел с ней до самого самолета. И тем более удивилась, когда я вошел внутрь (я приотстал и незаметно предъявил билет).

— Теперь разрешается провожать, — сказал я княжне, — как в поезде.

— А я не знала.

— С мая месяца.

Когда заревели моторы, она не на шутку испугалась.

— Иди, иди!

— Подожди, — говорил я. — Мы же еще не простились.

И я ее поцеловал. Очень нежно. Я подумал, что она ведь и гордая, и некрасивая — при таком сочетании сахара не поешь. Небось еще ни с кем не целовалась. И я готов был отдать ей душу. И ведь какая гордая. Княжна. Я хотел, чтобы ей было приятно. Я знал, что Галька меня поймет. Я только чуть прикоснулся к ней губами.

Самолет уже выруливал на дорожку.

— Иди! — А я сидел с ней рядом, не уходил. Я и просил у кассирши это самое место.

Когда самолет начал разбегаться, ей стало малость плохо, и пришлось попросить у стюардессы воды. Нам откупорили нарзан. Княжна вздохнула и приоткрыла глаза.

— Ты потрясающий парень, — шепнула она мне. Она так и осталась в неведении.

И нас уже принимал киевский аэропорт.

Она жила под Киевом. На каком-то химкомбинате — совсем не близко. Мы добрались электричкой. Потом с автобуса на автобус. Здесь было еще тепло — даже солнышко слегка грело. Я держался с Валей рыцарем. Помнил о своей любви. Такое со мной бывает.

Пока ждали проселочного автобуса, сами собой случались этакие искушающие минуты. Кругом были какие-то кусты. Кусты и деревья. Мы бродили.

— У меня в Брянске дядька. Надо будет заехать к нему обязательно, — машинально говорил я.

Мы шли в совершенном безлюдье, вдоль какого-то ручья. Мне хотелось ее поцеловать, но я сдерживался. Из-за своей некрасивости она была мне как сестренка — можно было бы, конечно, всласть нацеловаться, но она будет строить планы, думать обо мне, а ведь я не ее люблю.

Когда мы залезли в мелкую топь, я взял Валю на руки. Перенес. Правда, я упал и уронил ее. Но тут же опять взял на руки. Я сдерживался. Я старался думать о постороннем и ни в коем случае не увлечься ею. Тут главное — не посмотреть ей в глаза…

— Олег…

Она позвала еле слышным голосом:

— Олег…

Но я отвел глаза. И стал смотреть на верхушки деревьев. И конечно, опять ее уронил.

— Ты что? Нарочно, что ли? — взвилась она.

Я ее еле успокоил. Себе я на память здорово расшиб колено. Чтобы я взял ее на руки еще раз, она не захотела. Мы просто шли. Одной рукой я нес чемоданчик, а другой бережно обнимал ее за плечи.

— Тебе хорошо? — спрашивал я.

— Да.

Развязка наступила, когда мы пересаживались на тот автобус, который шел уже до самого химкомбината. Валя сказала, чтоб я не провожал ее дальше. Большое спасибо. И взяла свой чемоданчик.

— Почему не хочешь, чтобы я проводил до дома?

— У меня муж.

Это было несколько неожиданно. Во всяком случае, для меня это прозвучало свежо и ново. Но это было еще не все.

— Муж?.. Ну и что же, — вполне искренне сказал я. — Я ведь только донесу твой чемодан. Я обещал.

Но оказалось, что муж у Вали очень ревнив. Ужасно ревнив и подозрителен. Оказалось, что это ее третий муж. И, как сказала Валя, это для нее «еще не вечер». Потому что с ним она тоже жить не будет, уж очень ревнивый. Ошиблась, что поделаешь!..

Она стояла, гордо подняв голову, и улыбалась. Княжна. Я вдруг увидел, что она очень даже хороша собой.

— Эх, ты, — ласково пожурила она. — Упустил время! — Чмокнула меня в щеку и рассмеялась. И впрыгнула в автобус. И дверь за ней закрылась.

Автобус укатил. Я стоял на пыльном перекрестке и некоторое время чесал в затылке. Люблю таких. Потому что учат уму-разуму. Тихо и без нажима учат.

* * *

С этого пыльного перекрестка я отправился к дядьке в Брянск. Отправился быстро и даже с некоторым желанием его, то есть дядьку, увидеть. Но меня стало сносить в сторону. Как сносит ветром. Сначала с морячком Жорой я поехал в Николаев. Познакомился с ним я на вокзале и жил у него в Николаеве целых два дня. Из Николаева я твердо решил — теперь в Брянск. И отправился с каким-то пареньком на Кубань ловить щук.

Неделю меня носило и мотало. Я попросту не мог остановиться. Оголодал в степях — соскучился. По людям. По рекам. По городам. Ничто так не освежает, как незапрограммированное мотанье.

Наконец я добрался до Брянска. Чувствовал себя великолепно. Денег не было ни копейки. Я даже не заметил, куда они делись.

Еще два слова. Когда меня носило и мотало, я видел часовенку. Слегка разрушенную временем, но еще в теле. Опрятненькая такая — в ста шагах от перекрестка. Не знаю, что это была за часовня и в чью память. Тогда об этом не рассуждали так много. Я, конечно, постоял, вспомнил, что я уралец, — но и не больше. И птички чирикали. Вот и все.

Если птичек в счет не брать, то было тихо. Я стоял и просто смотрел на часовенку. А она смотрела на меня.

Глава 5

В Брянске дядька завел свою обычную песню:

— Кто ты есть? Есть у тебя квартира? Сколько ты получаешь?

Я уже жалел, что приехал. Дядька был из тех, с кем можно говорить только по междугородному телефону за счет вызываемого.

— Запомни! — изрекал он, а я слушал. Потому что он был брат моего отца, притом старший брат. С претензиями на главу рода или клана. Дескать, родичи должны держаться вместе. Друг другу помогать. Писать письма. Устраивать племяшей. И так далее. Я бы в жизни к нему не заехал. Матушка умоляла.

Он изрекал:

— Запомни. Кто не умеет добиваться положения или хотя бы денег на первом своем дыхании, тот уже никогда этому не научится.

Я запомнил.

— Человек, когда он уже на втором дыхании, способен только затыкать прорехи и дыры. И не жизнь у него, а затыкание дыр. Лишь бы не потонуть.

Меня он считал самой паршивой и самой дрянной овцой в столь многочисленном и сильном (все это в будущем!) клане Чагиных.

— Где ты живешь?

Дядька выглядел, как и должен выглядеть всякий солидный человек в очках с золотыми ободочками. И плюс — могучий физически. Курит дорогие сигареты. Носит узкие брюки. Не дурак. Но считает себя совсем уж умницей. Пишет лаконичные поучающие письма родичам. Иногда пишет и в газету.

— Где ты живешь? В Москве? В Киеве? В Ленинграде?.. Ах, в Кукуевске!

Это он иронизировал.

— Даже выговорить неприлично, — улыбался он.

Я сидел с набитым ртом и молчал. Я решил, что хотя бы наемся у него до отвала.

— Ты знаешь, что приходит человеку в голову, когда он слышит название — Кукуевск?

Я кивнул. Я поддакивал. Я совсем не хотел выступать в роли честного парня, презирающего блага и деньги. Мне эта роль уже надоела. Слишком она худосочная и серенькая. Для телевидения. И потому я продуманно набивал рот и только поддакивал. Я хотел спокойно поесть. И ссора возникла случайно — сама собой. Наевшись, я посетил уборную, а когда выходил, по инерции, в духе обычной моей шутовской болтовни спросил, тыча пальцем в рулон туалетной бумаги:

— Дядь, а бумагу из общественного туалета берут на первом дыхании? Или уже на втором?

Глупо, конечно. Тем более что он нигде никогда и ничего не брал.

Он прямо-таки взвыл:

— Меня?.. Меня назвать вором?

В глазах его выступили слезы. Вот уж было неожиданно. Такой сильный человек.

— Вон!.. Я и матери напишу, что я тебя, подлеца, выгнал! — И он меня выгнал.

* * *

Без билета мне, разумеется, не удалось уехать в Москву с первым же поездом. И с третьим тоже не удалось. Так что время было. На последние копейки я заказал междугородный с матушкой. Брянск связали с Южным Уралом за какие-то двадцать минут.

— Мама!.. Да, я из Брянска. Уже был у дяди. Все хорошо. Все отлично. Я уже возвращаюсь — я на вокзале.

В разгар нашего родственного воркованья я сказал:

— Мамочка, вот еще что. Дядя пришлет большое письмо на твой адрес. Это письмо мне. Там дядины мысли о том, как жить. У нас с ним был большой и серьезный разговор. Ты это письмо вложи в новый конверт и перешли мне в Кукуевск. Хорошо?

— Хорошо, Олег.

Матушка была счастлива. Оттого, что я хоть раз поладил с дядей. Поговорил с ним по душам.

Она даже вздыхала не так часто. Хотя, конечно, вздохнула:

— Значит, не заедешь? (Раз уж просишь переслать письмо.)

— Не знаю, мама. Посмотрим…

А потом я добавил:

— И не вскрывай письмо, хорошо? Там есть, как бы это тебе сказать… чисто мужские выражения.

— Бога ради, Олег. Если письмо не мне, я и не вскрою.

— Правильно, мама.

Она даже приобиделась:

— Будто ты меня не знаешь.

— Знаю, мамочка, знаю… И целую тебя. Нас прерывают.

Я ее любил. И не хотел огорчать. Главное — это беречь нервы близких тебе людей. Иначе они тебя съедят.

Но нас не прервали — забыли прервать.

— Значит, ты сейчас в Москве? — начала спрашивать матушка все заново.

— Да. В командировке.

— На месяц?

— Да.

— Много работы, Олежек?

— Не очень — как видишь, я сумел урвать денек-другой и смотаться в Брянск к дядьке. Брянск великолепен! А река! Когда идешь по…

— А в Москве ты живешь в гостинице? (Она в третий раз это спрашивала.)

— Конечно.

— А почему же там нет телефона? (Тоже в третий раз.)

— Я же объяснил, мама, — в гостинице идет ремонт.

Она глубоко вздохнула. Заплакала:

— В Кукуевске трудно работать — да, сынок?

— Нормально, мама.

— Олежек, ты не работай слишком много. Не переутомляйся.

— Хорошо, мама.

Она робко спросила, в чем цель моей командировки. Я ответил — целей несколько. Научных. Конкретных. Но, если говорить вообще, командировка расширяет кругозор…

— Ты у меня толковый, Олежка. Я тобой горжусь.

— Ну-ну, мама, — скромно остановил ее я.

— И молодой Василий тобой гордится. (Это мой двоюродный братец.)

— Уже в десятом классе?

— Да. Во всем тебе подражает. И в тот же институт поступать хочет. Узнал, что ты кофе любишь, — тоже теперь увлекается. Кофе не вредно ему?

— Пусть пьет, — во мне вдруг прорезался педагог, — но только в меру, в меру! Все хорошо в меру, мама!

— Он очень часто заходит к нам. Книги твои берет.

— Но он не сдает их в букинистическом?

— Бог с тобой, Олежек! Он скромный мальчик — вылитый ты… Когда в другой раз позвонишь, он хотел бы с тобой поговорить — мальчик мечтает о разговоре…

— Хорошо.

— Ты вечерами будешь звонить или по утрам?

— Не знаю.

— Он так будет рад. Он во всем подражает тебе. Даже в походке. Ты для него идеал… — На слове «идеал» нас прервали.

* * *

Я приехал в Москву и первым делом кинулся к Игорю Петрову. Узнать о Гальке — вышла ли она, наконец, из транса и ходит ли уже на работу? Но Игоря не было. В дверях, ожидая, торчала записка. Мне.

«Олег, привет. Галя попала под машину, когда переходила дорогу, — чистая случайность, никто не виноват. Галя в нашей больнице. Предстоит операция. Игорь Петров».

Шумела вода — кто-то наполнял ванну, соблюдая график коммунального жилья. А из комнаты непросыхавшего доносилось прежнее. Будто он и не прекращал петь.

А в терем тот высокий

Нет ходу никому…

Я примчался в больницу. Туда, понятно, не пускали. Не помню, чтоб меня сразу пустили туда, куда я очень хотел. В дверях стоял громадный медбрат. Руки — как у меня ноги. Спрашивал пропуск. Или допуск.

Плащ я временно возле него и оставил: «забыл» на стуле. Это надежно.

Я присматривался — ходил и ходил вокруг здания больницы. В Москве уже здорово похолодало. Осень — это осень. И потому окна закрыты. Жива, и хорошо, думал я. Главное, что жива. Могло быть хуже. Могло быть просто темное пятно.

Я высмотрел открытую створку окна. Оттуда валил пар. Я подошел ближе — кухня. И вроде бы ни души. Я мигом подтянул тело, протиснулся — и был уже на кухне. У плиты. Я вышел в коридор. Я знал, что Галька в одиннадцатом отделении. И что нужно на третий этаж.

Люблю удачу. Потому что только через нее постигаешь, что одарен фантазией. Когда я сунулся на третий этаж, меня погнали, и довольно грубо. А на втором меня осенило свыше. Врач, совсем молоденький, стоял у окна в коридоре — он мог быть мной, а я им, разве нет? Он смотрел в окно, в сторону морга. А может, принюхивался к запахам кухни. Не знаю.

— Послушайте, — сказал я с укоризной, — опять на вас грязный халат.

Он обернулся и захлопал глазами.

— Вы же врач, — продолжал я. — Сами должны об этом помнить, а не я вас одергивать.

— Что?

— Снимайте-ка ваш комбинезон. Халат, халат я имею в виду. Давайте сюда.

Он быстро и послушно снял халат. Отдал мне. Я взял и мигом удрал на третий.

Меня беспокоило лишь одно — близость этажей. Хорошо было бы провернуть то же самое где-нибудь на шестом. Но ведь идея захватила меня мгновенно, не до тонкостей было. И потом, удача есть удача. На нее не пеняй.

* * *

Я прошел коридором — и в палату. Женщины. Четверо. Одна из них тут же предупредила, чтоб я говорил шепотом.

— Я только гляну.

— Я ведь не против. Но могут зашуметь сестры, — пояснила она.

Галька спала.

— Ей укол наркотика сделали. Спит.

Лицо было чистое. Ни царапины. Остальное под простыней. Не видно.

— А почему тянут с операцией?

— Анализы делают. Снимки делают.

И тут меня вытурили. Влетела старшая медсестра — и за рукав, и тянет. А когда мы (она, мой рукав, а затем я) оказались за дверью, она в крик:

— У нас нет посещений. Я вот узнаю, кто это вам выдал халат!

Я молчал. Я в гневе ушел. Но не совсем. Поболтавшись на лестничных клетках, я тут же вернулся.

Я зашел в ординаторскую. К врачу. Он уделил мне ровно пять минут. Он сказал, что жизнь вне опасности. Но после операции предстоит длительное лечение. Полное восстановление организма может произойти, а может, и нет. Неизвестно.

— Что ей нужно? — спросил я.

Ответ был лаконичен:

— Гранатовый сок. Икра. Фрукты.

— Ого! — Я даже растерялся. Это ж какие деньги. И уже конец октября. Скоро снег выпадет.

Я спустился вниз, надел плащ прямо на халат и вышел из больницы. Я шел куда глаза глядят.

«Это несправедливо», — бормотал я самому себе. И думал, какая она сейчас там под белой простыней. Это несправедливо. Это они специально сделали. Они наскочили на нее машиной, хотя прекрасно знали, что я приехал, чтоб ее увезти. Они сделали мне это, как делают пакость. Чтоб я согнулся. И чтоб заблеял. Чтоб стал жалконький и тихий. Они знали, что ничем другим меня не подденешь. Суки.

Я говорил — «они» такие, «они» сякие. Я прекрасно знал, что никакие «они» не существовали и не существуют. Но так мне было легче. «Они» — это случай, судьба, удача и тому подобное.

* * *

Я очнулся, когда понял, что спешу — спешу к той длинной и высокой коробке в двадцать этажей, которая вся в клеточку — из пластика, стекла и металла.

Там, в комнатушке на восьмом этаже, сидел лишь тощий подхалим. Один-одинешенек. Тот, что болезненный и кашляющий. Симпатичный. Подхалимом он, разумеется, не был, это уж я так. Для словца. Он был представитель нашей фирмы. Вот именно. И с ним вполне можно было ладить.

— Громышев скоро придет? — спросил я, здороваясь и усаживаясь на стул.

— Алексей Иваныч не придет. Алексей Иваныч уже улетел.

Это была неожиданность.

— Ты хотел с ним поговорить, Олег?

— Хотел.

— К сожалению, он уже…

— Но если его нет, я буду говорить с вами.

И я сказал, что я согласен ехать в кукуевские степи. Согласен вернуться к Громышеву. Более того: я еду туда не один, а с невестой. Два специалиста сразу.

— Олег, да ты просто умница! — вскрикнул болезненный и худой представитель нашей фирмы. Он даже зардел. Его лицо пошло пятнами.

— Но… — сказал я.

И сделал дополнительное сообщение. Сказал, что моя невеста, к сожалению, попала на днях под машину. Для жизни опасности нет. Но нужен гранатовый сок. Икра. Фрукты. Все это должен оплатить Громышев (или его представитель в Москве — мне все равно), если он действительно хочет, чтоб мы к нему поехали работать.

Тощий представитель сразу же стал печальным. Он был хороший человек. И добрый. И делался печальным, если вдруг замечал, что мир не так же прост и честен, как годовалый ребенок.

— Эх, Олег, — вздохнул он.

— Колеблетесь. А Громышев согласился бы.

— Эх, Олег. Может, Алексей Иваныч и согласился бы — не спорю. Но он бы засомневался: хочет ли действительно девушка ехать с тобой. У тебя очень горячая голова, Олег.

— Вы что же, мне не верите?

Он молчал. Смотрел в сторону. Это был деликатный, порядочный человек. Он всегда был такой.

— Но послушайте, Кирилл Сергеевич.

А он молчал. Затем, глядя куда-то в сторону, тихо прошелестел:

— Знаешь, что сказал Алексей Иваныч, уезжая?

— Что?

— Он сказал, что Олег Чагин под тем или иным предлогом обязательно придет просить денег. И наказал: Олегу Чагину — ни копейки.

— Но, Кирилл Сергеевич. Вот вам телефон ее лечащего врача. Позвоните сами и убедитесь.

Он скосил глаза на бумажку с номером телефона. Такие, как он, не выдерживают жесткой игры. Он весь сгорбился, увял. И выписал мне пятьдесят рублей.

— Что? — взвился я. — Это только на икру и фрукты. А на гранатовый сок?

— Олег, мы не миллионеры. Ты сам знаешь, как у нас туго сейчас.

— Жмоты!.. Скряги!.. Я три года на вас батрачил!

И тут случилось неожиданное. Я сорвался. Со мной всякое бывало, но не такое. Нет, сначала я все-таки сдержался. Я даже получил в кассе пятьдесят рублей (в общем-то, это не мелочь). А затем я вернулся к нему. Я весь дрожал от ярости.

— Жмоты! Жмоты! Жмоты!

Я бранился страшными словами. И вдруг оказавшейся под рукой пепельницей — на столике у входа — я запустил в зеркало. Зеркало — вдребезги. Громадное стекло три на два обрушилось вниз стеклянным водопадом. Я кинулся бежать.

А ведь с ним можно было ладить. Он бы и в другой раз помог. Пятьдесят рублей не валяются. Нервы. Я шел по улице и думал, какая это хитрая вещь — психика. Оказывается, после той записки в двери, ждавшей меня, я только сейчас понял, что жизнь Гальки вне опасности и что она будет жить долго и, может быть, счастливо. Мозг мой давно принял этот факт, а психика только что. Дошло.

Я пришел к Игорю Петрову. Он что-то мямлил, молчал, не смотрел в глаза, а я как раз был настроен поговорить.

— Понимаешь, — объяснял я, — денег я больше у них не добуду. Это ясно. А работу нужно найти такую, чтоб они не узнали.

Я был распален:

— Я не могу рисковать. Мне надо найти что-то очень надежное.

— Н-да.

— Честно говоря, я даже не представляю, как я могу заработать в Москве на икру и гранаты. Ведь у меня плюс ко всему — вопрос ночлега! Неужели снимать комнату?!

Я был распален. А он молчал. Что касается денег, он уже дал мне сорок рублей. Более того, дал безвозмездно. Так сказать, для Гальки. Но я никак не мог понять выражение его голубых глаз, когда я упоминал о ночлеге. Если нет — то так и скажи.

И он сказал:

— Видишь ли, — выдавил он наконец. — Пойми меня. Я, Олег, кажется, здорово влюбился.

Я присвистнул — в Вику Журавлеву. Вот это номер. Вот это Вика. Мертвая хватка современной женщины. Милый льняной коми был уже проглочен. На полпути к желудку.

— Вика?! Ха! — но я только весело улыбнулся. Дескать, ого! Я, конечно, знал о кой-каких недостатках Вики. Но, в общем, с чужих слов. И не стал ему говорить. Может, для него лучше Вики нет никого на свете. К тому же у меня был опыт. Когда-то я искренне рассказал другу, что думал и знал о его любимой. Он искренне рассказал ей. Она искренне двинула меня половником, когда разливала суп. По черепу. Сверху. Без предупреждения.

— Так, так. — И я посмотрел Игорю Петрову в глаза. — Значит, Вика уже здесь поселилась. Или она приходящая?

— Олег, — сурово было сказано в ответ, — мы с тобой рассоримся.

— Так, так. — И я поджал язык, потому что поджать язык мне только и оставалось. Я в последний раз оглядел милую комнатку, на которую, честно говоря, я так надеялся. И на которую Вика Журавлева уже наложила свою мягкую лапку. Пантера. Меня здесь не было всего неделю. Свято место пусто не бывает.

* * *

Я потащился к Бученкову. Там была Вика, зато здесь была теща. Но ведь человек всегда надеется, и я тоже надеялся. Правда, недолго. Когда теща мне открыла, я сразу понял, что останусь и переночую здесь, только если ее задушу.

— Я не собираюсь у вас ночевать, — заявил я с ходу.

— Неужели?

— Пустите же меня внутрь. Не знаю, как с вашей стороны порога, а с моей очень холодно. Где Андрей?

Бученков как раз появился. Стоял в дверях, натягивал штаны. Вздремнул после работы.

Мы прошли на кухню. И я рассказал ему, что стряслось с Галькой. Лицо Бученкова стало темным — он даже одеревенел. Сидел как неживой. Он очень меня любил.

— Из-за меня, — добавил я. — Наверняка это с ней стряслось из-за меня.

— Понимаю.

— Такие вот дела.

— Может, тебе уехать к Громышеву, — сказал он. — Может, это как перст указующий. Как сигнал.

— Уехать?.. Я уеду, а она больна?

— Когда ты три года назад уехал в степи, она тоже была больна.

Я промолчал. Это была правда. Горькая правда, такая, что лучше б не вспоминать. Но ведь себя до конца не знаешь. Тогда я многого не знал о себе. Сейчас я уже знал больше и куда больше любил ее. Это ведь тоже правда.

— Тогда ее болезнь тебя мало заботила. Тогда тебя вообще мало что заботило.

— Ну а теперь заботит больше, — огрызнулся я.

Мы сменили тему. Мы поговорили о нас, о наших проказах в институте — дела давно минувших дней. Я проказничал, а ему влетало. И все равно он меня любил. Он был из таких. Из тех, кто никак не может найти дополнительного приработка.

— …Не устроился на полставки?

— Нет.

— Почему? Сейчас все это делают.

— Не умею. — И он выдал серию вздохов.

— А деньги собираются? (Они копили на кооператив, чтоб уйти подальше от ласки и от лап тещи.)

— Нет.

— Так тебе и надо.

— И когда мы от нее избавимся!

— Терпи, казак, — сказал я. — Но, если хочешь, давай ее задушим. Мне еще в дверях это в голову пришло.

Помолчали. Однако ночевать было негде, и в голове у меня настойчиво вертелся номер телефона. Обращайся к ним в последнюю очередь, говорила матушка. У них доброта, у нас гордость. И так далее. Но я решил счесть это противопоставление за предрассудок, тем более что люди действительно были добрые.

Я набрал их номер.

— Алло.

Бученков в это время уговаривал тещу усадить меня за стол. То есть ужинать. И клялся ей, что ночевать я не собираюсь.

— Алло. Кто это?

Это были не сами родичи — это был их сытенький сын. Сынуля.

— Слушай, ты, — я с этим холеным балбесом никогда не церемонился, — мать и отец обещали меня прописать, ты это знаешь?

— Слышал.

— Но прописка мне уже не нужна. А еще они обещали, что я буду жить у них. Когда они уедут за кордон.

— Опоздал. У них живу я.

— Они уже уехали?

— Уехали.

Ну, ясно. Ему же тесно в своей однокомнатной квартире. Вдруг придут гости, человек десять? Неужели же ему, бедняжке, тесниться с ними, как в собачьей будке. Как в джонке.

— Но они мне обещали, — накапливал я позиционное преимущество.

— Мало ли что.

— Тогда я буду жить у тебя.

И от неожиданности он не нашел что сказать. Уж если жлоб, скажи, что ты оставил свою квартиру приятелю. Или еще что-нибудь сочини. Но он не сочинил, он просто страдал на том конце провода. Он был и жлоб, и тупица одновременно.

— Если не дашь мне свой ключ, я напишу через посольство отцу и матери. И о том, что ты к ним переселился, тоже упомяну.

— Ладно, — согласился он. — Приезжай.

— Я приеду через час.

— Сегодня?.. Разве тебе негде ночевать?

Он спрашивал. Он интересовался. Он, оказывается, мог рассуждать. Он был на год старше меня, в свои двадцать шесть лет все еще учился в вузе и все никак не мог окончить. Уже десять лет учился, притом ничем не болея и, уж само собой, нигде не работая. В вузике, как говорил он. Крепкий такой Сынуля. Прелесть.

Ужинали в полном составе: Бученков, его измученная сонная жена, его теща и я. И маленький Бученков поодаль в коляске. Жена Андрюхи пыталась сказать мне что-то приятное. Дескать, знаю заочно. Дескать, Андрей говорил о вас много хорошего. И тому подобное. Она хотела быть милой, но ее прямо-таки душил сон. Устает и не высыпается.

Бученков пошел меня проводить. Он спросил:

— Значит, ты будешь ждать, пока Галька выздоровеет?

— Конечно.

Он вздохнул. Скомкал там, в себе, какие-то слова. Потом все-таки решился:

— Олег, ты приходи. Если что, тебя здесь все-таки покормят. Со скрипом, но покормят.

— Ладно.

— Ты смотри на тещу как на комический элемент.

— Я так и смотрю. — Я засмеялся. — Ты сам так смотри.

Он обрадовался поддержке. Вдруг ожил.

— Знаешь, что ей больше всего в тебе не нравится?

— Ну?

— Ты много кладешь в чай сахара.

* * *

Сынуля меня не впустил. Он стоял в дверях.

— Держи. — И протянул ключ.

Из квартиры слышалась музыка. И девчачьи взвизги. Разговор получился короткий и жесткий. Он так же любил меня, как и я его.

— Отец и мать уехали месяца на три.

— Значит, и я к тебе въеду месяца на три.

Он сказал:

— Только смотри, чтоб было чисто. Чтоб ни пятнышка на обоях. Понял?

Прежде чем захлопнуть дверь, он некоторое время держал ее приоткрытой. Он считал, что мне очень хочется выпить и порезвиться в их милой компании. И он меня дразнил.

А я был измотан перенасыщенным днем. Я даже не сумел сказать ему какой-нибудь пакости. Насчет его милой компании.

Я добрался до квартиры, ключ от которой был у меня в руках. Я даже ее не оглядел. Сразу уснул.

Глава 6

С утра я пошел на базар — две остановки метро и еще трамвайчиком. Рынок был дорогой. Но хороший: все в наличии.

За гранаты я заплатил безбожно много, но я был к этому готов. Я знал, что такое гранаты, когда вот-вот выпадет снег. У меня болел товарищ еще во времена студенчества. Бученков. И дело тоже было почти зимой. Так что с фруктами я был накоротке.

Я нацелился на одного симпатичного кавказца, но просчитался. Я хотел, чтоб фрукты были регулярно. По дружбе. Я хотел именно подружиться, потому что я не из тех, кто относится к рыночникам с презрением. Рынок — это тоже труд. И труд тяжелый.

Но дружбы не получилось. Кавказец оказался новичком. Он первый раз приехал в Москву. И быстро замерз. И, кажется, меня боялся.

— Холодно, — говорил он. — Очень холодно.

Я постоял около него. Он был мне симпатичен.

— И больше ты не приедешь? Я бы только у тебя покупал.

— Нет. Холодно. Очень холодно.

Погода действительно была будь здоров. Ядреная. Вот-вот разродится снегом. На кавказце была кепка с аэродром. На уши было больно смотреть.

— Ну, до свиданья, — сказал я.

— До свиданья, друг. Холодно. Очень холодно.

* * *

Я отнес Гальке фрукты и икру, которую тоже добыл. Я сделал передачу. А сам внутрь не пошел, потому что не хотел риска. Халат я носил под плащом, и он стал слишком грязным.

Вернувшись, я подбил бабки. Подвел итоги. Попросту говоря, сосчитал деньги и понял, что их мало.

В квартире Сынули телефона не было. Я вышел к автомату. И начал обзванивать всю Москву по цепочке. Звонил и, когда получал отказ, просил совета. И они мне советовали ткнуться в такое-то учреждение, давали номер телефона. Ах так. Большое спасибо… И снова звонил. Я искал работу. Такую работу, чтоб временно, потому что прописки у меня не было.

Я знал, что такую работу найти непросто. Но я взял себе за правило звонить по организациям каждый день. Что бы ни случилось. При любой погоде и в любом настроении.

Вечером я стирал халат. Впервые мне стало грустно. Я проголодался, но у Сынули на кухне, разумеется, ничего для меня не осталось. Даже макарон не было, хоть шаром покати. Что такое квартира холостяка, я знал наперед. Телевизор и холод собачий. И грецкий орех в пыли под диваном, гнилой, конечно… Ладно, не гневи Бога, сказал я себе. Не гневи. Ты имеешь жилье. Ты мог его не иметь.

* * *

Ночью я проснулся — нервы. Покурил, чтоб унять голод. Глядел в потолок и прикидывал: не беда. Операция — значит операция. Ничего не поделаешь. А потом — Галька выздоравливает. Я уже не упускаю ее ни на минуту, ни на шаг. И мы вместе едем в степи. Года на два. И когда она беременеет, возвращаемся в Москву рожать. Все правильно… А сейчас надо уснуть.

Но уснул не сразу. Раскочегарил воображение. Да и лежать было жестко.

* * *

Пройти я прошел. Халат мой сверкал ангельской белизной. Но по этажу с самым свирепым видом носилась старшая медсестра, и к палате я подойти не рискнул. Пришлось околачиваться в конце коридора. У дальнего окна.

Я увидел двух женщин и поманил их к себе. Они тут же подошли. Из ее палаты.

— Как хорошо, что вы гранаты достали, — сказала одна.

— Это ж самый гемоглобин. То, что требуется. Галя морщится, но пьет, — сказала вторая.

А первая пояснила:

— Мы давим ей из зерен сок. Пить гораздо легче, чем есть.

— Я и вам куплю, — сказал я, моментально загораясь и чувствуя, что я добрый и что я все могу.

— Не надо. Что вы!

— Куплю.

— А знаете, Галя ведь ничегошеньки не ела. А утром вдруг взяла икорки и на хлеб мажет…

— У нее всегда был хороший вкус.

Они засмеялись.

— Ой! — вскрикнула одна. — Врач.

— Гальке кланяйтесь.

— Да, да. Обязательно.

Они убежали.

Сначала он показался в глубине коридора, а теперь проходил мимо меня. Хирург. Он же — их лечащий врач.

Я рассматривал человека, который будет оперировать Гальку. Потому что оперировать будет именно он — это мне уже сказали. Я рассматривал его боязливо и с некоторой долей мистики. Лет тридцати. Молодой. Длинный и, видно, застенчивый. И шел как-то боком. Руки, конечно, как у громилы. Здоровенные. И русые небольшие усы. Усач.

Через час я наконец решился. Вошел. Галька увидела меня — я сел, — глаза ее стали наполняться слезами.

Я сидел совсем близко. Мне было не по себе. Я опять подумал, что отчасти из-за меня ее сшибло. Потому что из-за меня она была нервная, там, на дороге, рассеянная была.

Она протянула руку. Достала до моей головы — погладила. Губы ее подрагивали.

— Боюсь, — сказала она. Очень тихо сказала. Об операции. Рука у нее была ласковая и совершенно обессиленная. — Боюсь, — повторила она. И по щекам текли слезы.

Я еле вынес все это. Я ушел и, переходя дорогу за больницей, сам едва не попал под автобус. Скрипнули тормоза, я хотел отскочить — и не смог, не получилось. Колесом мне переехало ботинок. Самый носок. Ботинку хоть бы что, выдержал перегрузки и не поморщился. Дома я увидел, что большой палец ноги стал синим и огромным. Но обошлось.

* * *

У меня уже не хватало сил ждать.

Район, где я теперь обитал, был для меня незнакомый — на углу булочная. И там же кондитерский отдел. И там же продавщица Зина.

Сесть, конечно, негде, только столики. Но кофе отменный. Зина присматривалась ко мне, как ко всякому новенькому. А на меня как раз нашло нечто — волна вежливости и какой-то особой предупредительности. Я сам по себе не был таким вежливым. Но мог быть таким. Обычно это вдруг находило на меня. Как грусть. Или как радость.

— Люблю вежливых молодых людей, — отметила вслух Зина, убирая чашки.

Это было персонально мне, и избалован я таким словом не был. Я даже порозовел. А она улыбнулась, как одержавшая крупную победу.

Было ей лет тридцать, лет на пять меня старше. Толстушка. И к этому в придачу невысокий рост. Кубик. И было видно, что она из тех, кому в жизни везет не очень. А любви хочется. Очень.

Тем же вечером мы столкнулись с ней на углу. Неумышленно. Я подумал, не пригласить ли ее послушать музыку — у меня, то есть у Сынули, был проигрыватель (был и магнитофон, но его он уволок на квартиру к маме и папе). Однако я колебался, приглашать или не приглашать. Что-то меня покалывало. Все-таки Галька. Все-таки операция.

И тогда она сказала:

— Проводи меня.

А я спросил, как ее зовут.

— Зина.

Ехать было далеко — час электричкой. Но Зина с самого начала поинтересовалась, есть ли у меня время. И я ответил: конечно. Конечно есть. Тут был оттенок и вежливости, и щедрости. Той щедрости, что отлично уживается с собственной бездомностью.

Электричка свое дело сделала. Высоченные московские дома (я их тогда звал «грибами»), толпы людей, шум — все осталось позади. Мы были в пригороде.

— Как тихо! — вырвалось у меня.

Зина сказала:

— А в тех домишках я живу.

— А это что?

— Парк. Или лес. Как хочешь, так и зови.

В глубине леса замаячила решетка — танцплощадка. И музыка. Все честь честью. До чего ж ты хороша, сероглазая, — такая песня. Над площадкой раскачивались лампочки. Были прикреплены прямо к соснам. Поэтично. Это и было то самое место, которого Зина до смерти боялась.

— Хулиганов много. А мне как раз мимо проходить.

Я выпятил грудь и надулся. Я не боялся.

— Потанцуем, — сказал я.

— Что ты!

— А чего?

Мы ринулись в водоворот — мы танцевали, и я гордо поглядывал по сторонам. Трум-бум-бум-американо, — орала пластинка, такая песня. На лице Зины была счастливая улыбка. Ей нравилось. А здоровенную сумку, которую она таскала на работу и обратно, она сумела пристроить в будочке, где крутили пластинки. Сначала мы так и танцевали с сумкой. Получалось как бы втроем.

Если пластинка попадалась дурацкая, мы просто стояли.

* * *

— Здравствуй, — кивнула Зина какому-то парню через мое плечо. Затем другому: — Привет, Юрка! — Затем двум вертящимся девчонкам, шер с машер: — Привет!

Свой человек — всех знает. И ясное дело, ее скоро пригласили танцевать. Увели на время.

А ко мне подошел малый:

— Убирался бы ты туда, откуда приехал.

— Ну-ну! — сказал я, наезжая на него плечом.

Мы перебрасывались словечками. Пока как по нотам. А тут случилось неожиданное.

— Друг, — зашептал он, — я тебе по-доброму. Ты понял?

Я не понял.

— Я по-доброму, — шептал он. — Ты с ней не очень. Я как другу тебе говорю. Ты мне, в общем, очень нравишься.

И он исчез. Чудак какой-то.

Я огляделся. И тут же отметил, что Зина, танцуя, переговаривается с какими-то парнями. Они переговаривались и глазами ощупывали мою фигуру.

Все это мне не понравилось. Я был один. За оградой танцплощадки раздавались посвисты. Кого-то между делом били. Местные соловьи-разбойники… Я томился, потом пригласил какую-то девушку. Спросил, как ее зовут. Она сказала:

— А почему вы второй раз спрашиваете?

— Разве второй?

— Да, — она засмеялась.

Зина наконец подошла.

— В чем дело? — спросил я раздраженно.

— Ой, прости. Знакомые и опять знакомые. Пришлось с ними поболтать.

И она понесла какую-то чушь, и я ни одному ее слову не верил.

Мы вышли с танцплощадки.

— Идем туда. К ребятам. — И она потянула легонько меня за руку. Куда-то в темноту. И не идти я не мог. Не так воспитан. Она держала меня под руку — мы шли через кусты, напрямик.

Метрах в ста от площадки стоял столик, вкопанный в землю. И какие-то ящики. И люди самого мрачного колорита. Человек восемь. Лиц в темноте почти не видно.

Спросили:

— Кто это?

— Это он и есть. Это Олег. Это ж я о нем рассказывала, — заворковала она.

Голосок у нее был самый ласковый, сметанный.

Ни звука в ответ. Ни приветствия. Я тоже молчал. Мне налили вина. В стакан — на три четверти.

— Спасибо, — буркнул я.

Прошла минута или две. По-прежнему все молчали. Я закурил.

— Ну, пойдем, — и она потянула меня за руку.

И мы вдвоем пошли. Мы прошли лесок. И теперь пересекали железнодорожную колею. Подозрительное место, думал я.

Была ночь. Поселок спал.

— Зина, — сказал я как можно спокойнее, — а почему мы сошли с электрички на той платформе? Ведь эта ближе…

Она не ответила.

— Ведь эта платформа в двух шагах от твоего дома.

— На этой редко останавливаются, — сказала она.

И вдруг прижалась. Поцеловала.

— Устал?.. Сейчас отдохнешь. Только тихо. Наши давно спят.

Она открыла дверь — мы вошли в сплошной мрак. Мы так и не зажгли света. Все ощупью. «Вот стул. Вешай сюда», — шепнула она. От ладоней ее и голого тела шло тепло, как от печки. Потом мы уснули. Внешне я был спокоен, но какой-то страх, видно, пробрался в меня. И сидел глубоко внутри. Потому что среди ночи я вдруг проснулся с сердцебиением — кто-то шел, шаркал. Сейчас он шел мимо нас. Я затаился. Руки мои напряглись. Три… два… один… Человек прошел мимо — в другую комнату. Я тронул ее грудь, ее плечо, но она спала. Или не спала?.. Мы лежали под очень теплым одеялом, и сердце мое частило от жары и напряжения.

Опять раздались тихие, шаркающие шаги за стенкой. Прошло минут пять. Где-то далеко свистнула электричка. Я не дыша встал. Тихо оделся и прокрался к двери. Дверь заскрипела.

— Куда? — раздался бас.

Но я уже вылетел в ночь. Ночь была теперь не черная, а чуть серенькая. Я бежал по косогору вверх. А вдалеке неслась электричка. Я уже понял, что успею, я только не знал, в Москву ли она. И станет ли?

Я влетел в вагон — ни души. Было холодно. Я натянул плащ, который комком держал в руках. Завязал шнурки ботинок. Закурил.

* * *

Испуг вскоре прошел. А страх остался. И я не мог понять, в чем дело, до тех самых минут, пока не настало утро и я не позвонил в больницу. Вот что меня грызло. Я спросил, будет ли операция, сегодня назначена операция. И мне без промедления сказали:

— Да.

— И не отменили ее? Не перенесли?

— Не отменили.

* * *

Меня трясло. Такого со мной просто никогда не бывало. Я, скажем, говорил по телефону, и у меня получалось примерно так:

— Зд-д-д-дравствуйте.

А звонил я по поводу работы — в то утро мне как раз повезло, я нашел работу. Внештатную и оплачиваемую. То, что нужно. А ведь я и звонить-то пошел в то утро лишь по выработавшейся привычке. Меня трясло, и я еле попадал монетками в щель.

— И п-п-приступить я, вид-д-димо, м-м-могу завтра? — выстукивал я зубами.

— Да. Пожалуйста.

Заика я или нет, их не волновало. Работа была связана с техническими текстами. Из иностранных журналов. Перевод. И не столько сам перевод, сколько его толкование применительно к конкретной теме. Это у них называлось «теоретической выжимкой». Меня это и вовсе устраивало, потому что я мог делать дело где угодно. Хоть в метро. Хоть на улице. Хоть в больничном коридоре. Раз в две недели относить переведенные тексты в НИИ. Раз в две недели получать за это деньги. Небольшие, но все же.

А убивало меня — совпадение. И надо ж так, что я нашел работу как раз сегодня, когда оперируют, в этот же день, в это же самое утро. Удача, но не за счет ли Гальки?.. Тут поневоле станешь мнительным.

* * *

— Мама, но ведь я звоню тебе каждую неделю — по-моему, это не так уж редко.

— Неужели нельзя выкроить двух-трех минут…

— Не получается.

Она вздохнула. Она, как всегда, хотела письма.

— Может быть, ты подружился с какой-нибудь девушкой?

— Если подружусь, я обязательно тебе напишу.

Она опять вздохнула:

— Ты, Олежек, у меня мальчик неглупый. Но старомодный мальчик…

— Какой уж есть, мама.

— Уж очень ты робок с девушками. И вообще с людьми — слишком уж ты робеешь. (Матушка верила в это свято и неколебимо.)

— Природу не переделаешь, мама. — Я вздохнул.

— Застенчивость сейчас не в моде, Олежек, — ты больше шути, больше смейся. Ладно?

— Постараюсь, мама.

— Девушки это любят.

И тут же она воскликнула. Радостно. Звонко:

— Иди… Это Олег… Это Олег звонит… Как удачно!

Я понял, что сейчас буду говорить с двоюродным братцем Василием. О смысле жизни. Потому что о чем же еще можно говорить с десятиклассником, который сотворил из тебя кумира. Сотворил на расстоянии. Питаясь рассказами моей матушки.

— Здравствуй, Олег, — сказал малюточка басом.

— Привет.

На большее его не хватило. Замолк. Онемел как рыба.

— Ну как дела? — Я принялся его тормошить. — Чем занят?

Он молчал.

— Что сейчас читаешь?

— Изучаю теорию множеств.

— Это славно. Это сгодится.

— Что вы мне посоветуете, Олег, — не выдержал, перешел на «вы», — в общем плане моего развития?

При таких вопросах спрашивающий сильно и глубоко потеет. Я подумал и ответил: солидности.

— Чего?

— Солидности. Ученый должен быть прежде всего солиден. И непременно — режим дня.

— Режим — понимаю… Но не всегда выдерживаю.

— Плохо.

— Но я буду стараться.

— Непременно. Наука требует огромной отдачи. Наука забирает человека целиком. С потрохами.

И так далее. И так далее.

Глава 7

Но я проскочил. У меня так частил пульс, что я боялся попросту где-нибудь упасть. В мозгах тикало, как в апрельскую капель. А они, медбратья, стояли в дверях — в белых халатах. Почему-то вдвоем. Рагулин и Лутченко. Ну, быки, думал я, держите меня крепче. За это вам платят.

Прорвавшийся, я долго блуждал по этажу — тыкался и заглядывал, как слепой щенок. Спросить я не решался. И наконец — сам увидел. Ее везли на каталке. Не торопясь. Операция только что кончилась.

— В какую палату? — спросил я. Голос мой выдал нечто хрипловатенькое и тусклое. Будто я год перед этим провел в молчании. — В какую? — переспросил я.

На меня посмотрели, как на совсем глупенького. Сестра сказала:

— В послеоперационную, конечно. А вы кто?

Но я уже был далеко.

Одним духом я нырнул на этаж ниже. Пробежал коридор. И опять вверх — вынырнул. И теперь они должны были еще раз пройти мимо меня. Вот они. Две сестры толкают каталку. Усатый хирург сзади. Облизывает усы. И еще кто-то — целая бригада.

Галька лежала, выставив к потолку подбородок и голую шею. Под наркозом. Голова покачивалась от движения каталки. Глаза закрыты — две тоненькие щелочки синевы, больше ничего. Лицо как мел. Не Галька.

Теперь был нужен простор. Пространство. Меня что-то душило и давило. Я вошел в уборную, заперся, распахнул окно — и вывесился наружу, сколько мог. Я дышал. Меня обдавало холодом. Был виден большой кусок неба.

* * *

Я все-таки подошел к усачу, когда опять увидел его в коридоре. Как-никак он после операции. Малость чокнутый. И не станет спрашивать, кто я. Не сдерет с меня мой белый халат.

— Прошла успешно, — ответил он.

— И это уже определенно? — Я спросил еще раз, получалось несколько назойливо, но мне плевать.

Усач улыбнулся. Очень скромен. Скромняга. Ей-богу, лет тридцать. Не больше.

— Определенно — будет завтра. Или послезавтра, — сказал он.

Я спустился вниз.

В вестибюле гудел народ. Никого не пускали. Сегодня было здесь что-то особенное. Я вдруг увидел мужа Гальки.

— Привет.

— Привет.

Это у нас обоих вырвалось, от неожиданности. И тут же оба осеклись — сообразили, что к чему. И стояли оба подчеркнуто спокойные. Каренин и Вронский. А она — в опасности. Только наоборот: красив был, пожалуй, Каренин. А Вронский был в белом больничном халате и держал свернутый в трубочку лист бумаги (этот лист я брал с собой для пущей представительности).

— Операция закончилась. Кажется, успешно, — сообщил я.

— Знаю, — кивнул он.

У меня не лежала душа с ним контачить. Если б не такой день, я б и разговаривать с ним не стал.

— Откуда у тебя халат? — спросил он.

— Какая разница!

— Разницы никакой. Просто спросил. Теперь и в халате не пускают.

— Почему же?

И тут выяснилось, что в больнице объявлен карантин. Что по Москве прокатился грипп. Сезонный.

— Ты не знал? Ты где живешь? В безвоздушном пространстве? — И Еремеев мягко улыбнулся.

Он потопал к появившейся нянечке. От Гальки записки быть не могло, но он все-таки потопал. Нянечку обступили, как знаменитость, спустившуюся с самолетного трапа. Шум. Гвалт. Нянечка выдавала ответные записки. Карантин. И у дверей стояли два быка в белых халатах. Скрестили руки.

Я уже собирался уйти из этого шума и гама, но вдруг отыскался еще знакомец.

Он тронул меня за плечо. Рожа как рожа. И сначала я подумал, что он ошибся адресом. Не в ту степь. Потом я подумал, что видел его, пожалуй, во сне — в одном из кошмаров, когда я ночевал на вокзале.

— Узнаешь, друг? — спросил он.

И только тут я узнал. Это был он — непросыхавший. Сосед коми. Тот, который двинул меня в челюсть.

Он сказал, как выдохнул горе:

— Жена у меня тут. (Звучало так: жана).

— Что с ней?

— Руку сломала.

— Как же так?

Он замялся.

— Упала? — спросил я.

— Упала.

— С твоей помощью?

Он насупился. Вздохнул. Еще раз вздохнул. Думал какую-то думу.

— Проведи меня внутрь, — попросил он.

— Я?

— Посмотреть на нее очень хочу. У тебя ж халат. В халате пустят. Дай мне его.

— Шутишь…

— Почему «шутишь»?

— Да потому, что не стану я рисковать халатом.

— Я ж только спросил… Нет — значит нет.

— Мне самому сюда ходить месяц, а то и два. А то и больше. Не могу рисковать.

Он молчал. Опять думал. Опять выдал вздох с самого дна колодца.

— Понимаешь… Как бы тебе сказать…

— Ну?

— Она ласковая. А я как выпью, мне этот Шариков мерещится.

— Кто это?

— Да так. Мужичонка… Мерещится по пьянке. А кулачищи у меня видишь какие и машут сами собой. Мы ведь врачам ничего не сказали. Сказали, что упала.

Он был прост. Он не лгал и не вилял. Он был немного пьян и здорово сражен горем.

— Дай, — он опять просил мой белый халат. — Дай…

Я молчал.

— Дай…

— Бог подаст.

Я вышел и на углу больничного здания вытащил из водосточной трубы плащ и беретку. Плащ надел прямо на халат. Мимо шла женщина. Смотрела, как я отряхиваюсь.

Я шел не разбирая дороги.

Район был незнакомый. Дом, и еще дом, и снова дом. Я видел Гальку — она лежала на каталке с белым как мел и грубым лицом. Баба. И закрытые глаза. Узенькие щели синевы под веками.

Не хнычь, говорил я себе. Это любовь. Это и есть любовь. Поэтому у тебя и руки трясутся, и в глазах поэтому. Вот именно. Живи и тихо-тихо жди. А если не хватает терпения, можешь пойти на Крымский мост и прыгнуть вниз.

* * *

В некоторых своих деталях жизнь стала однообразной. Утром — базар, потом — больница. Икру и красную рыбу я доставал в ресторане. Забегал туда на пять минут. Ну, на десять. Официант не желал отпускать оптом. Так и приходилось — соскребать икру с бутербродов, а рыбу брать порезанную ломтями.

— Видишь, как приходится выкручиваться, — корил я официанта, сгребая икру ножом.

— Ничего не знаю. Не положено.

Я с ним не спорил — я сгребал. Деньги нужны. И тогда все будет положено и уложено. И завернуто. Деньги — а вот денег-то у меня мало.

А к вечеру я вдруг встретил Игоря Петрова.

— Привет! — заорал симпатичный коми. На нас оглядывались. А он шумел и совал мне какие-то листы. — Я здорово продвинулся. Станок будет чудо!

— Пошел ты со своим вонючим станком! (У меня и так голова болела.)

— Но ты хоть глянь, что я сделал.

— И не подумаю.

Мало того — я еще поперся к нему домой. И мы болтали до глубокой ночи. А за стенкой без конца жаловался сам себе на жизнь непросыхавший.

— Вы прекрасно сработались, — иронизировала Вика Журавлева.

Она была тут как тут — вдруг появилась ближе к ночи. Она жарила нам яичницу и держалась полноправной хозяйкой. Она не смущалась меня ничуть. Держалась спокойно. А если б я заикнулся о кой-каких ее студенческих похождениях, она просто проломила бы мне голову сковородкой. Уважаю таких. Женщина. Она накормила нас отменным ужином, а в два ночи, когда мы уже явно засиделись, выставила меня вон.

Мне до тоски зеленой не хотелось тащиться куда-то в ночь. Не хотелось быть в одиночестве.

— Знаешь, я, пожалуй, переночую у вас, — сказал я.

— Нет-нет, — сказала Вика.

— А что такого? Я постелю на полу. Я неприхотлив.

— Зато я прихотлива.

И она выразительно посмотрела на меня. Не желала спать втроем в одной комнате. Ее серые глаза были как сталь. Как закаленная сталь. Я сделал вид, что не понял. Я как раз бросил свой плащишко на пол. Вот, дескать, и постель. Она подняла плащ, встряхнула и надела мне на плечи. Уважаю таких.

* * *

Я шел ночными улицами, и на душе была какая-то собачья тоска. Ни фонари ночные не трогали. Ни небо. Ни высокие дома. Я шел выжатый как лимон. И никому не нужный.

Ну-ну, говорил я себе. Это на тебя не похоже.

* * *

В этот раз мне повезло. Фрукты были великолепные. Груши как закат. Золотисто-багровые, они таяли от взглядов. Оглядывались на них все, у кого были глаза.

Прошел в больницу я просто лихо. У Сынули, в ящиках, я нашел случайно рентгеновский снимок его нижней челюсти. Снимок довольно крупный — и вот несколько чистых листов, свернутых в трубочку, а сверху этот снимок, тоже в трубочку. И все это в моей руке. И сам я в белом халате. Мелочь. Мазок. А какое внушает доверие!

В послеоперационную мне, конечно, проникнуть не удалось. Но я побывал в той палате, где Галька лежала накануне. Одна из женщин этой палаты уже навещала Гальку — и теперь я допытывался:

— Ну и как она?

— Слабенькая.

— Пьет? Ест что-нибудь?

— Сама не пьет — ее поят. Руки у нее слабые. Давят сок и поят ее.

— Но хоть немножко лучше?

— Лучше. И говорить стала. Шепотом, а все-таки говорит.

И она мне улыбнулась. Гора с плеч. Я не удержался — поцеловал ее и помчался прочь. И слышал, как она засмеялась вслед.

В вестибюле опять был невообразимый галдеж, потому что опять никого не пускали. Ко мне подошел Еремеев. Муж Гальки.

— Здравствуй, — очень солидно сказал он. — Спасибо тебе.

— За что?

— За фрукты.

— Разве Галя половину их посылает тебе? Я об этом не знал.

— Не хами.

— А ты забери свое «спасибо». Спрячь, откуда взял.

Он отвернулся. Я тоже. Я не хотел лояльности, от которой так или иначе за километр несло бы фальшью. Я ему не мил дружок. Я не мог бы стоять с ним рядом и обсуждать («Правда, хорошие груши?» — «Чудесные». — «Рынок есть рынок. Но какие цены ужасные!») — не мог я обсуждать и даже покупать с ним вместе не мог.

Вернулась старуха с корзинкой, в которой разносила передачи. Записки не было ни Еремееву, ни мне. Надо сказать, Галька вообще не писала записок. Ушла в себя. И за это я тоже ее любил.

Дома я кое-как перекусил и отправился продавать проигрыватель Сынули. Все-таки родич. Может, и поймет… В комиссионном магазине не взяли — там было полно этого добра, к тому же лучших марок. В тихом соседнем ателье техник предложил мне за него две красненьких.

— Двадцать пять, — попробовал я лед.

— Двадцать.

Я согласился. Я был совсем на мели. Еще раз мне попадутся груши, похожие на закат, и я пойду хромать с протянутой шапкой по электричкам.

* * *

— Проходите, — сказал я.

И они сразу устремились к шкафу в углу. Старинная работа. Вещь что надо. Их было двое — мужчина (так себе, больше суетился) и женщина. У женщины и глаз, и ум, и хватка. Даже многовато было для одной женщины.

Понятие о ценах на старинные шкафы я имел самое отдаленное. Я попросил, чтобы она сама назвала цену. Она попросила назвать меня. И пошло, поехало. Я честно боролся, но, ясное дело, этот пират в юбке меня облапошил. Я попытался к ее цене набавить сотнягу. А она вдруг сказала:

— Ладно. Грех пополам.

— Не понял.

— Не сто, а полста набавлю.

И тут же крикнула своему мужичку:

— Иди найди машину.

— Ладно. — Он побежал.

— И чтоб шофер согласился помочь! — крикнула она вдогонку.

Я спросил, не купит ли она еще что-нибудь. Она прошлась по комнате. Потом прошлась по кухне. Вернулась.

— Нет. И вообще у вас больше никто ничего не купит.

Я невольно поежился под ее взглядом — вот это глаз. Мне казалось, она видит даже чернильные пятнышки на моей майке: под рубашкой, со стороны спины.

— Никто не купит?

— Все это есть в магазинах. Полным-полно. И новенькое. Может быть, купят у вас кухонные колонки. Но это не обязательно.

— Скажите, — спросил я, — если придут за колонками, за сколько их можно продать?

Она сказала. А я сказал ей спасибо. Я всегда благодарен людям за ясность.

Управдом не попался ни на лестничных клетках, ни во дворе. Все прошло гладко. И машину они подогнали не какую-нибудь, а мебельную. Перевозка мебели населению. То самое, что надо. Шкаф уехал в неизвестность, как и положено уезжать проданным шкафам. Деньги лежали в кармане.

К вечеру купили кухонные колонки. Больше ничего не купили. Спасибо на том.

Я подумал, не сорвать ли теперь мои объявления на столбах. «Продается мебель (разная) в хорошем состоянии». Объявления я развешивал самолично. Писал тоже сам. Бродить от столба к столбу и срывать эти белые бумажки я не стал. Столбы стояли мокрые, начал падать снег, и я решил, что мокрый снег свое дело сделает. Доделает ветер.

А затем со снегом и ветром я стал накоротке. А они со мной. Я где-то ночевал. Где-то ел. Все перепуталось. Время утратило свойство последовательности и стало прыгать, как разыгравшийся кот, — туда-сюда. И я не помню, что шло за чем. Но помню, что везде был ветер. И везде был снег. Зима.

В бродячем и бездомном существовании очень хорошо понимается, что жизнь слишком коротка и такой она была задумана с самого начала. Прекрасно была задумана. Без иллюзий. И доходит это до твоей души само собой. Особенно если мерзнут ноги. Это не шутка.

Однажды замерзшие ноги привели меня к нашему институту. Так и есть. Никаких перемен. И справа — корпус общежития. Альма-матер. Место, где я жил и учился.

— О господи! — вырвалось у меня.

Глава 8

Проходная общежития, как и всякая проходная, складывалась из двух движений — туда и обратно. На повышенных скоростях.

Я стоял и курил. Около.

— Эй, привет! — Я увидел знакомое лицо.

Он приостановился. Еле-еле узнал меня. Когда я был на пятом, он был на первом. Нет, на втором. Играли в баскетбол в одной команде. Или Витя, или Митя.

Оказалось — Олег. Как и я. В команде его звали Олег-два.

— Да постой, — удержал его я, — не беги. Проведи-ка меня в общежитие.

— Идем. — Он пожал плечами. Лицо его радости не выразило. Ничего не выразило.

Вдвоем легче пройти мимо вахтера, в студенческом общежитии это знает каждый. Привет — привет. Вахтер новый. Доска объявлений новая. Я надеялся, что хоть жизнь старая. Ан нет — жизнь, видно, тоже переменилась, потому что Олег-два очень уж доходчиво и современно сказал:

— Что-то у тебя вид голодный.

Он повторил и при этом не оглядывал меня с головы до ног. Он успел оглядеть меня раньше.

— Что-то у тебя вид голодный.

— И холодный тоже, — сказал я. — Я ведь иду погреться. Буду у тебя ночевать.

Он улыбнулся куда-то в четырехмерное пространство:

— Может быть, будешь. А может быть, не будешь.

И, подержав паузу в воздухе, добавил:

— Как ребята посмотрят.

Ваньку валяет. Не верю. И ни за что не поверю. Первейшая мысль: а почему, собственно, я ДОЛЖЕН тебя приютить? Обыватель особенно нажимает на это ДОЛЖЕН. У него аж сердце щекотится от этого словца. Я таких очень хорошо запоминаю. А они меня.

Когда мы в свое время встречали «старичка», мы не рассуждали. Мы просто вели его в общагу, а там говорили. Так, мол, и так. Ребятишки, придется вам потесниться. Ребятишки чертыхались. И теснились… Конечно, если б я приволок с собой ящик пива, меня и сейчас бы приняли веселее. Если бы.

— Ты откуда?

— Удрал. Строили полигон. А я не выдержал.

— Удрал со строительства полигона? — Он даже присвистнул.

Мы поднимались на этаж. Так и надо — красиво солгать. Я прямо-таки вырос в его глазах.

Теперь моя потрепанность была не в укор. Была в плюс, а не в минус.

Мы вошли.

— Ребята, он кончал наш институт — помните его? — Ребята что-то промычали и потеснились. Их было четверо в комнате. Как и нас когда-то.

Вечером я им рассказывал, как строятся полигоны. Мне постелили на полу. Я лежал на спине, глядел в потолок и рассказывал; было чуть дымно — в темноте двигались их руки с огоньками сигарет.

— А как оклад? — Весь этот треп их очень интересовал. Потому что выпускники. Им вот-вот предстояло распределение. Более того: распределение, оказывается, уже началось. И слово «оклад» они произносили не просто так.

— Началось? — удивился я. — У нас распределение начиналось только в апреле.

— А у нас заранее.

С утра они ушли учиться. К обеду я заскучал и пошел бродить по общежитию. Общага не переменилась. Те же ковровые дорожки. Те же огнетушители. Та же дежурная по этажу с единственным карим глазом. Она мне улыбнулась. Сказала, что помнит меня. Как же, как же. Сказала, что помнит и меня, и моих товарищей. Сказала, что отлично помнит. Но так и не вспомнила.

Я увидел кактусы. Тут мы сиживали с Галькой. Ладно, сказал я себе, не вздумай хандрить. Если тебе хочется скулить, то каково тем, кто кончил вуз десять, а то и двадцать лет назад. Тогда им волком выть. Или в окно выпрыгнуть. Как Колька Канавин. Был такой: бедолагу застукала дежурная у девчонки в комнате — и тарабанила в дверь. Колька полез в окошко: он думал, что у него вырастут крылья. От большой любви. И он не грохнется с седьмого этажа, а спланирует на газон с желтыми головками одуванчиков. Этих одуванчиков было тогда видимо-невидимо. Была весна.

В столовой я обедал и специально вглядывался в лица. Но знакомых не было.

Вечером я спросил у ребят:

— Слушайте. А где ваш Чиусов? (Я долго вспоминал его фамилию, когда обедал, — и вспомнил.)

— А-а, — небрежно сказал Олег-два, — болтун этот. Его давно выгнали.

* * *

А Чиусов был болтун интересный. Не просто так. Худющий и хлипкий парень с запущенными пшеничными волосами. Мазал их зачем-то бриолином, от которого со временем шла вонь.

Он был первокурсник, а мы уже кончали. И конечно же, ему было трудно в спорах с нами. Первокурсники вообще к нам носа не совали. А он лез. Не мог без этого. Таким и запомнился. Ничего не скажешь, боец был, отчаянный был спорщик. Ему, может, грамма какого-то не хватило, чтобы прослыть пророком.

Помню, он утверждал, что мы должны бросить науку и уйти из нее. Ни больше ни меньше. Уйти из науки.

— Выпей воды, — говорили ему. — Выпей водицы.

И все смеялись.

А Чиусов (по прозвищу «чушка», он и правда был грязноват) не смущался, гнул свое. Наука, говорил он, была хороша во времена Галилея. Когда ее преследовали. Тогда это были гении. Это были личности. Человеки. А сейчас их нет в науке. Разумеется, они славословят друг друга. Возвеличивают. Поют дифирамбы. Но все равно личностей там нет. Стандартно обученная, безликая, однообразная и продажная толпа. Вот что такое наука сегодня. Так он говорил.

И люди в этом не очень виноваты, пояснял Чиусов.

Просто наука свое сделала. Снесла яйцо. И больше в науке настоящей личности делать нечего.

— Куда же нам, бедняжкам, теперь деваться? — спрашивал кто-нибудь.

И Чиусов отвечал:

— В и-ис-искусство.

Произнося это слово, он почему-то каждый раз заикался. Он заявлял, что именно художники в наши дни становятся прозорливыми и, стало быть, смущающими всех, как Галилей. Только ис-ис-искусство глядит сейчас в глубь глубины. Начинается новая эра. Эра искусства.

По утрам Чиусов имел вид самый жалкий. Весь выложился в ночном оре. Иссяк. Утром он шел и пошатывался, будто наглотался таблеток, — шел с полузакрытыми глазами. Выжатый и пустой.

В таком вот виде он тащился на занятия. Однажды среди лекции он вдруг забрел к нам — к пятикурсникам. Ошибся дверью. Наши студяры страшно оживились.

— Чушка! Чушка! — орали со всех сторон. — Иди к нам! Садись! Мы все пойдем в искусство!

Чиусов сонно и долго смотрел на нас. Потоптался. Кое-как до него дошло, что не туда попал. Он развернулся и ушел — искать своих.

В перерыв мы опять на него наткнулись. Он так и не нашел, где идут занятия. Он забрел в закуток уборщицы и спал там на старых стульях.

Но мы любили его. Мы смеялись, но мы всегда его выслушивали. Пускали к себе. А таких, как Олег-два и его компания, мы и близко не подпускали. Уже тогда они были для нас не свои. Сладковатые, но не больше того. Как неспелый горох. Вечно зеленый.

Впрочем, может, вся штука в том, что они меня кисло приняли. Без размаха. И брось на них капать, говорил я себе. Не брюзжи. Смотри веселее. И расскажи-ка им, как устанавливаются на полигоне ракеты в зависимости от цвета боеголовок. Пусть ловят каждое слово. Пусть внимают.

* * *

С утра у них был разговор с представителями — так называемое предварительное распределение. Я тоже отправился с ними. Потолкаться.

А готовились они не меньше часа. Очень тщательно. Вся четверка была при галстуках. Олег-два сиял, как солдатская пуговица.

— Как мы глядимся?.. А? — спросил он звонко.

Мы как раз проходили мимо большого зеркала. Отразились в нем.

Я ответил, что они глядятся просто блеск.

— Товар надо предлагать в хорошей упаковке! — пояснил Олег-два. Держался просто потрясающе. Знал себе цену. Я чуть не свихнулся, глядя на них. Не понимал. Не ожидал, что за три года чувство упаковки так здорово подпрыгнет. Чувство моды и чувство хорошей одежды.

Разговор с представителями происходил в просторном холле. Была толпа. И был порядок. Были аккуратные столики с табличками. На табличках надписи организаций. «НИИ-7, ПОДМОСКОВЬЕ». А рядом: «КОНСТРУКТОРСКОЕ БЮРО. СВЕРДЛОВСК». И так далее. НИИ и КБ… На столиках были стопки чистой бумаги. Очиненные карандаши. Как в лучших домах.

Мои галстуки разбрелись меж этими столиками. Я нет-нет и подходил к ним — прислушивался. Ребята ругались вовсю. Отспоривали себе место под солнышком. Прощупывали не только какая работа, но и какая жизнь. Сражались за каждый квадратный метр жилья. За каждые десять рублей в зарплате.

— У-у-у-у… А-а-а-а… Гу-у-у-у, — гудели голоса.

Я вдруг замер на секунду. Я стоял посреди рынка. Вот именно.

— Ты куда? — спросил я, увидев стремительно вышагивающего Олега-два.

— Я?.. В туалет.

Я зашел с ним за компанию. Я пошел к писсуарам, а он к ним не пошел. Он пошел к зеркалу. Вытер вспотевший лоб, причесал волосы. Поправил белый уголок платочка, который глядел из кармана. Поправил — и вышел. За этим и приходил. Проследить, как товар упакован.

Из стадности я тоже посмотрелся в зеркало. Лучше б я этого не делал.

— Ну как? — В коридоре ко мне подлетел один из галстуков.

— Что «как»? — спросил я.

— Ч-черт!.. Ошибся!

Он круто развернулся — метнулся — и тут же прикипел сердцем к представителю какой-то солидной военной организации.

— Товарищ подполковник, товарищ подполковник… Ну а через год вы можете обещать квартиру?

Я слушал и говорил себе: не брюзжи… Мальчики идут зубастые. Еще более зубастые, чем ты. Очередное поколение, вот и все. Знают, что почем. Не дадут себя в обиду. Ты им просто завидуешь. Вот и заткни фонтан.

Я увидел еще одно знакомое лицо. Тоже из их выпуска.

— Привет, — сказал я.

— Привет.

Мы постояли. Поулыбались друг другу. Говорить было не о чем.

— Слушай, — спросил я, — а что ваш Чиусов? О нем было что-нибудь слышно?

— Нет. Ни звука.

— Так и исчез?

— Так и исчез.

Я хотел подробнее расспросить о том странном неопрятном пареньке. Как будто среди этой деловой толпы вдруг захотелось на секунду его, неделового, увидеть. Кольнуло что-то. Я хотел расспросить о нем, но спросить было некого. Этот уже исчез. Ему было не до меня. «А-а-а-а… У-у-у-у», — гудели голоса под сводами холла.

* * *

Я увидел Рябушкина — конечно же, он тоже был здесь. Громышевский представитель, крепыш с золотыми зубами. Вид у него был явно нерадостный. Ловец человеков. А сети-то плохонькие и уж совсем несовременные.

— Привет, — сказал я.

Мы все равно шли друг на друга — не убегать же.

— Здравствуй, Олег.

— Ну и как? Кого заманили?..

Он спешно выпятил грудь и придал себе более или менее процветающий вид. Дескать, ловим. Дескать, кое-что в сетях имеется.

— Понемногу ловим, — ответил он с важностью.

— Да неужели? — засмеялся я. — Из нашего выпуска вы смогли уговорить всего-навсего пять дурачков. Таких, как я. Недоделанных. А из этих деляг вам ни одного не заарканить…

— У меня есть фамилии — даже несколько отличников есть.

— Бросьте!

— Ей-богу, Олег.

— Знаете что?.. Даю совет. Вы им намекайте — туманно, конечно, — будто вы строите ракетные базы. Может, один-другой клюнет…

И вот тут-то он прямо на глазах погрустнел и сник. Видимо, именно так и намекал. Но не помогло. Не на тех напал. То-то.

— В одном ты прав, Олег. Ты был наивнее и лучше, чем они.

— Да ну? — засмеялся я.

Но теперь он, в свою очередь, меня рассматривал. И исследовал.

— А как ты, Олег?

— Я?.. Замечательно!

Он оглядел меня с головы до пят.

— Замечательно! — повторил я.

Но он так же мне поверил, как и я ему.

— А ведь нам есть что вспомнить, Олег. Мы хорошо жили. Верно?

И он, можно сказать, подарил мне вздох. Я промолчал.

— Не собираешься к нам вернуться?

— Нет.

— Жаль… А Горчаков болен, ты слышал? Он хотел тебя видеть зачем-то.

Горчаков — это был Кирилл Сергеевич, второй представитель. Тот, который высокий и болезненный. Который выделил мне полсотни рублей на гранатовый сок.

— Как он сейчас?

— Плох.

— Ну пока. — И тут у меня тоже вздох вырвался. — Алексей Иванычу привет.

То есть Громышеву. Как-то вдруг вырвалось. Само собой.

— Спасибо. Между прочим, он тебе письмо отправил.

Уже с расстояния я крикнул:

— Не получал.

Вечером выпускники вернулись умиротворенные, каждый из них полупродался в два или три места и теперь имел в запасе несколько вариантов, где жить и работать. Несколько вариантов счастья. Они были довольны. Сняли галстуки. Легли. До трех ночи они обсуждали и перебирали. Олег-два вставал и пил холодную воду, от волнения.

Я то просыпался, то засыпал.

У Громышева я вкалывал, как лошадь. Я отвечал за энергопитание, за передвижные станки и насосы, за планировку и за артезианские колодцы. Специалистов не было. И как инженер я, конечно, здорово там вырос. Стал профессионалом хоть куда. Потому что нет худа без добра, а добра нет без худа. Три года на износ. Как сказал золотозубый коротышка, есть что вспомнить.

* * *

В больнице на этот раз получилось не совсем складно.

— Ты что же это, родной, — ядовито сказала старуха с передачами.

Мои груши и яблоки лежали в левом углу ее огромной корзины.

Мы столкнулись на этаже. Возле самой палаты.

— Я таскаю твои посылки, а ты, оказывается, и сам тут.

— Тсс, бабуся.

— Чего это «тсс»! Ты думаешь, у меня руки колхозные?

— Я врач, бабуся, — залепетал я, стараясь потише. — Я врач, и ты не имеешь права…

— Какой ты врач! — махнула она рукой и, даже не дослушав, пошла по палатам. Наметанный глаз. Ведьма.

А получилось вот как — тот самый, непросыхавший вцепился в меня как клещ. И в голосе нищенство:

— Проведи, а?

— Бог подаст, — отмахнулся я.

— Проведи…

И я провел.

— Он со мной, — сказал я на входе и помахал листками и рентгеновским снимком, свернутым в трубочку. Это был риск. И немалый. Я провел, но сгоряча и наскочил на старуху с передачами. Пока обошлось. Однако это уже было как предупреждение свыше.

Глава 9

Кстати. Когда я провел непросыхавшего, мне невольно пришлось стать свидетелем сцены. Пришлось послушать, как эта милая пара занимается семейным воркованьем. Дело было на лестничной клетке больничного этажа. Ее звали Олюшкой, его, то есть непросыхавшего, — Петей. Мы стояли втроем. Я выглядывал в дверь, но в коридоре околачивалась старшая медсестра. Я был отрезан. Я ждал и томился.

А семейная сцена все длилась. Олюшка была в вылинявшем больничном халате. Она говорила мужу. С нежностью:

— Ведь ты и сготовить себе не можешь… Родименький мой. Бедненький.

Петя ей отвечал. С мрачностью:

— Ты тут смотри. В больнице почти каждая баба роман крутит.

Я добавлял:

— Это точно. Особенно если у нее поломана рука и шея набок.

Олюшка сказала:

— Не подсмеивайтесь над ним, ради бога. Он расстроен. Он это от одиночества. Он себе даже щец сварить не умеет.

Петя сказал:

— Все они такие. Они ведь с врачами кадрятся. Напропалую крутят.

Я спросил:

— Я понимаю, что ты сломал ей руку. Дело семейное. Но как ты ей шею умудрился свернуть?

— Я ее только толкнул. Я ж не знал.

— Не слушайте его — я сама упала. А это он от голода так говорит. Он ведь почти ничего не кушает.

Вот так мы беседовали. Как бы трио исполняли. Струнное задумчивое трио.

— Я только толкнул — я ж не знал, что она упадет.

— Значит, в операции «Шея» ты почти не участвовал?

— Я сама упала. Бедненький. Совсем не ест.

— Неужели он сам щей сварить не умеет? — спросил я.

— Нет…

— Лодырь он у вас. Придурок. И пьянь.

— Что вы!.. Он такой у меня, в общем-то, мальчик. Беспомощный. Голодный… Иди сюда, родной мой, — бедная женщина совсем растрогалась и уже не сдерживала слезы.

— Чего тебе? — буркнул ей он.

— Подойди к ней. Зовет же, — прошипел я.

— Только не задень гипс, родной. Боль адская.

— Не задену.

Она целовала его. Она ласково и неторопливо целовала его. А я поминутно высовывал нос в дверь. Выглядывал.

Наконец медсестра куда-то исчезла. Я быстро пересек коридор. Зайти в палату во время карантина (занести инфекцию) значило лишний раз испытывать судьбу. И я не стал ее испытывать.

Когда проходил мимо палаты, в приоткрытую дверь я разглядел Гальку. Я шел медленно.

Я увидел ее лицо — она меня не видела. Она что-то негромко говорила. Губы ее шевелились. Я видел ее одну-две секунды. За этим приходил.

* * *

Вечером произошла встреча из неожиданных. На улице. Мы столкнулись нос к носу.

— Зина? — Я был удивлен.

— Здравствуй.

Мы помолчали. Потом она сказала тихо, с укоризной в голосе:

— Что ж ты убежал среди ночи?

Я еще помолчал.

— Убежал, как вор. Ни слова не оставил… Дедушка сказал, что ты и спать не спал.

— Это дедушка взад-вперед шастал?

— Если скучно, могли бы поговорить. Я ведь рядом лежала — не за дверью. А если тебе с женщиной интересно только десять минут, то не надо с ней ложиться в постель.

Я заметил, что она немного хрипит. Она стояла толстенькая, крепенькая, как бочка, и похрипывала.

— Что с тобой?

— Ничего особенного. Простудилась. — Она продолжала меня корить: — А уж как мне стыдно было. Думаешь, у меня полно любовников. У меня никого нет. Один разочек решила закрутить роман — и на тебе! Встал и удрал среди ночи.

— Ни до свиданья, ни спасибо.

— Вообще ни слова не сказал. И нечего тут шутки шутить. Мне было так стыдно.

— Перед дедушкой?

Она негромко сказала:

— А еще я боялась, что ты простынешь. Ночь была очень холодная.

И стало ясно, где она простыла.

— Ты что — бежала за мной?

— Да.

— Не сумела догнать?

— Ты как пуля влетел в электричку.

Вот так и простыла — волновалась за меня. Бежала за мной, наспех одевшись. Потом возвращалась. Одна.

— Зина, — сказал я с раскаянием, — ты меня не очень суди. Я малость чокнутый.

— Это и видно.

— Я ведь как раненый… Нервы.

— Брось врать.

Она решила, что мне попросту с ней стало невмоготу. Стало скучно. Или она мне не показалась как женщина. Короче: что-то обидное и неприятное. А в такие штучки, как мои нервы и мой ночной испуг, она не верила и верить не хотела. Здоровая натура.

— А ты чего здесь? — спросил я.

— Я иногда в этом районе ночую.

— У подруги? — оживился я, чуя, что здесь пахнет ночлегом на дармовщинку.

— Да, у подруги. Ночую здесь. Не каждый же день мне возвращаться на электричке в такую даль.

— А мне нельзя у нее переночевать?

— У тебя ж была квартира? Твоего родича.

— Была, да сплыла.

Я сказал правду. Была, да сплыла. Она еще раньше сплыла, задолго до Олега-два и его хорошо упакованной компании.

— Нет. Не получится, — сказала Зина. — Это будет неудобно. У нее одна комнатка.

— И соседей много?

— Много.

— В этом доме?

— Да.

Теперь мы поднимались по лестнице. Перед дверью она остановилась. Желала, чтоб я ушел. Желала со мной проститься именно здесь. Не показывая меня соседям.

Я попытался доесть ее жалостью. Жалостью ко мне, бедному и горемычному. Я рассказал, что так, мол, и так — была любимая, но вышла замуж. Не за меня. Я примчался из степей, но поздно. А теперь вот новая беда — она в больнице. После сложной операции. И нужны деньги, чтоб она выздоровела. Квартиру родича, которую послал мне случай, я сдал жильцам. Взял с них деньги. Поэтому и жить мне теперь негде.

Все это было правдой от первого до последнего слова. И тон рассказа я вроде бы избрал какой нужно. И на жалость бил. И исподволь подчеркивал, что один-одинешенек в огромном городе… Тем не менее реакция оказалась совершенно обратной.

— Как же ты мог?! — вдруг возмутилась она.

— Что?

— Свинья ты. Свинья!.. Если ты ее так любишь, — возмущалась она, покраснев, как свекла на срезе, — как же ты мог?!

— О чем ты?

— Бесстыжий!.. Тьфу!

Ее даже трясло. А мне стало ясно — такую не свернешь. Дал я маху. Вот уж точно, не в ту степь.

— Зина…

— Убирайся!

Больше общаться со мной она не желала. Она вынула ключ, чтоб открыть дверь, при этом встала ко мне спиной. Давала понять, что я свинья и что все кончено. Конец фильма.

* * *

Я вышел на улицу, но идти было некуда. И озноб прокатывался по спине туда-сюда. Холодно.

Можно, конечно, на вокзал. Или к Бученкову — вдруг у его тещи случится приступ доброты. И будет чай с сахаром. И хлеб с маслом. Чего не бывает в жизни?.. Но ехать было далеко. Устал. Утомился.

И тогда я вернулся в подъезд, где Зина. Нет, сначала я заглянул в какое-то насквозь промерзшее парадное. Брр. И тут же вспомнил, что в подъезде Зины пахло кислой капустой. Капустой, старыми валенками, керосинками и всякой коммунальной дребеденью. Жизнь без прикрас. И потому там было теплее.

Я вернулся. Домишко был в два этажа, а на втором этаже — закуток. Под лестницей, а лестница уже вела на чердак. Я приметил это местечко, еще когда рассказывал Зине о своих бедах. Когда бил на жалость.

Я втиснулся в этот уголок — и аж задрожал от радости и тепла. Там были газеты. Самое то, что надо. Целые ворохи. «Пионерская правда» и еще что-то. Я завернулся в них и даже замурлыкал.

Нет. Сначала я снял плащ. Белый халат тоже снял: теперь он не изомнется. Потому что я туго скрутил ему крылышки и уложил в портфель. Это я умею.

Плащ тоже меня заботил: пришлось подыскать выступ и аккуратно его повесить. Я не хотел выглядеть, как целинник. В сносном плаще и с портфелем я еще долго могу ходить и ходить. А на брюки, кто ж на них смотрит.

Утром мы увиделись. Если можно так выразиться. Зина выходила из квартиры вместе с двумя другими жильцами — они шли на работу, были одеты, причесаны, в полном порядке. Даже одеколоном пахнуло. Этакое легкое облачко. А я как раз выбирался из своей газетной норы.

Я выбрался — стоял и отряхивался. Как пес. Зина и бровью не повела. И не подумала здороваться. А может, просто потеряла дар речи. Молчала. Я тоже не поздоровался.

* * *

— Видишь ли, мама, главное в жизни — основательность. Я решил овладеть сначала практической стороной науки.

— А потом будешь писать статьи?

— Непременно. И статьи. И диссертации. И вообще все, что пишут.

— Ты у меня умный, сынок.

Матушка заплакала. Когда я звонил, она каждый раз плакала. Не упустила ни разу.

— Поэтому ты дичишься девушек — да?

— Я?..

— Ты хочешь стать сначала настоящим ученым.

— Вот именно, мама.

— Номер у тебя в гостинице теплый?

— Солнечная сторона. И теплый. И чистый.

— А чем ты занимаешься в свободное время?

— Сейчас я вырабатываю в себе хороший вкус. Приучаюсь следить за своим внешним обликом — тут главное — привычка, мама! Купил костюм…

— Дорогой?

— Не очень. Но качественный. И видный.

— А еще?

— Галстуки модные купил. Мелочь всякую. Ботинки. Приучаю себя регулярно ходить в парикмахерскую.

— Правильно, сынок. Копейки не жалей.

— Сейчас я понял, как важно человеку иметь внешний облик.

— Еще бы, сынок, — встречают-то по одежке!

— Именно это я сейчас и усваиваю. Носовые платки и носки стираю сам.

— Это не нужно.

— Почему?

— Неужели в гостинице некому дать постирать?

— Мама!.. Я же вырабатываю внутреннюю самодисциплину. Разумеется, белье, рубашки и прочее я отдаю стирать. Но носовые платки — никогда! Это принцип, мама.

— Тебе виднее, сынок.

Мы помолчали. Телефонное время застыло, как застывает смола. И мы с матушкой были как застывшие в этой смоле божьи коровки.

— Что ты прочел в последнее время?

— Прочел?

— Из художественной литературы.

— Данте. Достоевский. Гете.

— Что прочитал из Гете, сынок?

* * *

Я съездил к Бученкову — и совершенно впустую. Надежды на ночлег в его квартире, тем более на ночлеги, не было ни малейшей. Теща шевелила губами, когда я клал в чай сахар. Я положил семь ложек. Если б она не считала, ей-богу, ограничился бы пятью. Впрочем, я знал, что сахар быстро и хорошо усваивается.

Андрюха сник. Потому что он не успел даже рта раскрыть в защиту. Теща выперла меня очень энергично и, надо отдать должное, очень обоснованно. В Москве грипп. А она всерьез боится за внука.

И на тебе — здесь действительно валялось письмо от Громышева. Алексей Иваныч расщедрился, сам написал, не на машинке. Кроме общих слов, была забавная вставка. Рассчитанная на самолюбие, которое, как известно, есть даже у ежа.

«…Мы тянем сейчас железнодорожную ветку. И один из разъездов, Олег, можем назвать твоим именем. Если хочешь, конечно. Разъезд такого-то. Звучит?.. Мы ведь помним, как много ты сделал для освоения». И так далее. И тому подобное. Тактические ходы и лесть впрямую. Дудки, Алексей Иваныч.

Бученков меня провожал. Я рассказывал ему о Гальке. А он о теще.

— Ты не обижайся, Олег, — извинялся он. — Я от нее завишу. Примак есть примак.

— Да перестань!

— Вот въедем в свою квартиру — тогда заживем.

— Пока.

— Пока, Олег.

* * *

Я торчал в библиотеке до закрытия. Томился. И смотрел в оба — как бы это и где бы это подстрелить ночлег. Но знакомых не было.

И тогда я поехал на прежнее место. Так уж человек создан. Был двенадцатый час. Тишина. Только я повесил плащ и влез в газетную нору — голос:

— Чего ты там шуршишь?

Это Зина.

— Спать ложусь.

— Ты что — здесь прописался?

Она вытянула меня из ворохов «Пионерской правды». И провела меня, не дыша, в комнату. Мы шептались.

— Только тихо.

— Ага.

— Это ведь не моя комната.

— Я помню. А где подруга?

— Она в ночную.

В квартире еще больше, чем на лестничной клетке, пахло капустой, родней и далеким детством. Жильцов здесь было немало, и по меньшей мере двое держали кошек. Сама комнатушка была меньше маленькой. Крохотная. Сверху на меня чуть не упал велосипед.

— Тише ты.

— Кто так вешает велосипеды? Повесили бы прямо на люстру.

— Не твое дело!

Так я стал ночевать у Зины. Это бывало иногда. А иногда в общежитии, у Олега-два. А иногда на вокзале. Такое было время.

Отношения у нас с ней сложились своеобразные, скажу яснее — чистые. Потому что произошла некая тихая подмена. В тот же вечер я, понятно, стал к ней приставать. То есть когда легли. Но меня не ждали. Если я люблю свою Галю, она, Зина, со мной спать не будет. Не имеет права. И это неважно, что Галя не дождалась меня и выскочила замуж. Важно, что я ее люблю.

— Но погоди, — перебивал я, совершенно рассвирепев, — ведь мы уже с тобой спали.

— Ну и что?

— Тогда была та же картинка.

— Нет, не та же. Тогда я надеялась.

— На что?

— На любовь.

— А сейчас почему ты не надеешься?

— Сейчас я все о тебе знаю.

И хоть ты ей кол на голове теши. Нет, нет и нет. Конец фильма. Я перепробовал все отмычки, но впустую.

Я дошел до того, что стал объяснять ей подсознательное. Про внутреннюю жизнь либидо. Про то, что тело подчас хочет и умеет жить своей отдельной жизнью и что независимо от нас иногда хочется тихого общения разноликих «я» и «я». Пир интеллекта. Но для Зины все эти тонкости были трын-трава. Очередная болтовня. Она обо всем этом не слышала и слышать не желала. Кремень.

Между прочим, выяснилось, что Зина замужем. А муж в заключении. Она даже не знала толком, что такое муж, — только поженились, и его за решетку. Полгода не пожили.

— Я об этом тебе и толкую: ты как женщина — еще не проснувшаяся. Тебе надо проснуться.

— Отстань!

Это ее не интересовало.

— Сколько ж ему дали?

— Восемь.

— Ого! — Я отдал должное.

Зина вздохнула. История была коротка и обычна. Выпивал. Веселился. А тут подвернулась новая работа — кладовщиком. Уговорили. Подбили на тихое дело. Вот и загремел.

— Я тебе как-нибудь покажу его фотографию, — очень серьезно пообещала она.

Я лежал и смотрел в потолок. Постелено мне было на полу. Теплый матрас. Теплое одеяло. Теплая комната. То, что надо.

Но поначалу я заныл.

— Холодно будет. Замерзну я здесь, — ныл я, целясь в кровать, где лежала она.

— Только не дурить, — сказала она жестко. — А то выставлю.

— А ты подумай получше. Я жду любимую из больницы. Ты ждешь мужа из тюри. Мы ждем оба. Чего ж нам не любить друг друга?

— Отстань. Никого я не жду.

— Как это не ждешь?

— А вот не жду. Если полюблю кого-нибудь, выйду замуж.

И она замолчала. Ушла в мечты. В то мягкое и облачное, которое есть у каждого. Которое мечталось и уже замечталось до дыр, и все равно оно мягкое и свое.

Я погасил свет. Зина скоро уснула, а мне не спалось. Я привстал и на цыпочках подошел к ней. «Зина, — позвал я и еще раз: — Зина». Она спала. При бледном свете окна (уличных фонарей) я смотрел на ее лицо. На меня сошла некая чистота, чуть ли не благодать. Такое у нее было лицо — не лицо, а чудо. Лицо святой, хотя она не была святой.

* * *

Она была замечательный человек. Иногда она вылавливала меня на улице. Я хотел еще побродить в сумерки, пошляться или поразмышлять, а она говорила:

— Пора домой.

Или:

— Снег выпал, а ты расхристанный ходишь. А ну, застегнись!

И мне нравился ее голос.

Подруга, у которой мы жили, работала весь месяц в ночную смену. Но несколько раз я ее видел. Лет сорок. Здоровенная. Если Зина была как кубик, то подруга была как шкаф. Она тоже относилась ко мне хорошо. Кормила и не гнала на ночь глядя. Ее муж тоже сидел. Они и подружились с Зиной, когда носили передачи в Бутырку. (Мужья в то время были под следствием и сидели где-то там рядышком.)

* * *

— Сегодня мы будем смотреть фотки! — объявила как-то Зина. В руках у нее были два громадных альбома. Долгая и счастливая жизнь прямых, а также боковых родичей, запечатленная в особенные минуты их бытия. Зина специально для меня привезла эти пудовые альбомы из дома — из того поселка, где я так отменно перетрусил.

— Дедушке привет передала? — спросил я, принимая альбом, от которого у меня едва не прогнулись в обратную сторону колени.

— Конечно, — сказала она серьезно, она не всегда понимала шутки. — И тебе большой привет тоже.

Мы поужинали. Посмотрели фотографии. Легли спать. Лежали и болтали — я на полу, она на кровати. Она спрашивала о здоровье Гальки. Я говорил, что Галька поправляется. А Зина интересовалась нашей будущей жизнью. Как и что.

Мы засыпали. Кислый запах бродил по всей коммунальной квартире, отстаиваясь и густея за ночь. Где-то постукивала швейная машина. Это напомнило мне барак. И детство. И железные скобы, чтоб очищать ботинки от грязи. И затхлость, и вековых старух, которые забыли все и умеют лишь одно — принимать роды.

— Ты спишь? — спрашивала Зина.

И это не было намеком, ни даже тенью на какой-то намек.

Она именно спрашивала, сплю ли я.

И я — на той же чистой и нехитрой ноте — отвечал:

— Засыпаю.

Глава 10

На рынке я видел мужа Гальки — думаю, что он тоже меня засек в толпе. Но мы не попались друг другу. Не встретились. Через два или три базарных ряда я видел на его лице застывшее кисловато-недовольное выражение. Кисловато-недовольные лица были у всех. Фруктов не было.

Перебой был уже третий день. Я торчал часа два и хорошо промерз. Но я достал.

Какой-то шпендрик (он оказался мужичком лет пятидесяти) поманил меня. Пока я к нему не приблизился, я думал, что это пацаненок. Он сказал, что сегодня прибудет посылка. С проводником. Курский вокзал.

Он назвал цену, и я чуть не присел.

— Креста на тебе нет, родимый, — вырвалось у меня со злобным шипеньем.

Он только осклабился:

— Какой уж тут крест…

— А не мерзлые?

— Ну что ты!

Делать было нечего. Мы отправились на Курский. Фрукты действительно были не мерзлые. Яблоки.

Я не поехал в больницу. Я поехал на следующий день, потому что мне нужно было раннее утро. Из-за карантина внутрь все еще не пускали. Я же хотел потолковать с врачом.

Я подстерег у входа.

— Самочувствие? — переспросил врач.

Он курил на ходу. Усы его заиндевели. Мороз. Но глядел он молодцом.

— Да, самочувствие. — Я заглядывал ему в зрачки. Я хотел бы заглянуть в душу. Я был уверен, что приступаю к длительному разговору.

— Хорошее. Можно сказать, замечательное самочувствие. Скоро выписывать ее будем.

— Как?

— А так. Выпишем, и все.

И он засмеялся. Двинулся к дверям. А я как бы обалдел. Я шел по улице как пьяный. Ну вот, думал я. Вот оно.

Я шел и шел. Тут я, видимо, и простыл. В рот надуло.

* * *

Помню, что я пришел к Бученкову. Меня вдруг осенило. Не может же Галька после больницы оставаться у мужа. Ее выпишут — и ведь куда-то мне надо ее поместить.

Кроме того, мне здорово хотелось поесть. Хотя бы хлебушка. Со всем этим я и пришел.

— Ты думаешь разместить ее у нас? — У Бученкова было очень скорбное лицо.

— Да. На пять-шесть дней. На сборы. То есть пока мы соберемся.

— А потом куда?

— А потом в степи.

Он набрал воздуху в грудь. Помолчал. И мужественно дал ответ:

— Хорошо. Согласен.

А я посоветовал. Расскажи теще правду, и она, быть может, поймет. Правду о нас с Галькой. Иногда лучше всего рассказать правду. Потому что всякий человек имеет свой тихий час. И в этот час она срабатывает. Правда.

— Объясни ей. Сам-то я где-нибудь перебьюсь. Но ведь Гальку пристроить некуда.

— Я поговорю с тещей, — мужественно подтвердил Бученков.

Теперь я хотел поесть, и желательно побыстрее, пока не нагрянули домашние Бученкова.

— Тебе кто-то звонил, — сообщил Андрюха. — Несколько раз.

— Кто?

— Не знаю. Мужской голос. Каждый день звонит.

— Кому это я нужен? — Я пожал плечами, гадать не стал.

Если это Еремеев, муж Гальки, — пожалуйста, я готов объясниться. Хотя, в общем, я могу уехать с Галькой и не давая ему объяснений. Это уж как получится. Мы ведь степняки. Мы такие — как будет, так и будет.

Как раз пришла теща — она была в магазине.

— Здрасьте, — сказал я.

— Здравствуйте.

Вернулась с гулянья и жена Андрея. С дитем. Коляска с грохотом осталась в коридоре.

— Здрасьте, — сказал я.

— Здравствуйте.

Она стала распеленывать дите, бросая на меня косые взгляды, — дескать, буду грудью кормить. Я спешно налил себе чаю. Сахар нашелся сам собой, в шкафу, в сахарнице. Спрятан не был.

— Извините. Я жду важного звонка, — сказал я, прихватил с собой стакан с чаем и хлеб — и зашлепал в коридор, где телефон.

И тут позвонили — я чуть не подавился глотком.

— Алло?

Это был не Еремеев, не Галькин муж. Это был всего лишь Сынуля.

— А-а, — сказал я. — Привет.

— Ты… ты… ты…

Он задыхался от злости.

— Родной мой, — спросил я, — что с тобой?

— Эти вещи… Сволочь… Вещи, которые…

Он ругался и плевался. Он крыл меня от и до. А ведь так нельзя. Это ж не телефонный разговор.

Я сказал:

— Если ты насчет шкафа и кухонных колонок — я верну, не трясись… Тебе их купить? Хоть завтра. Чего ты раскипятился?

— Я?.. Раскипятился?!

— Ну да.

— Сволочь! Свинья!.. А откуда взялась эта орда? Откуда?.. Эти… Эти…

— Разве они не люди?

И тут он прямо-таки зашипел. Змей Горыныч. Змея подколодная. Я даже покрутил и повертел в руках телефонную трубку — думал, что искажается звук, потому что шипенье было попросту нечеловеческое. Отбои. Из трубки посыпались короткие гудки. И несло злостью, которую он туда надышал за эти минуты.

* * *

Поразмыслив, я решил все-таки заглянуть в эту миленькую однокомнатную квартирку. Дело в том, что я сдал ее цыганам. Так что я немного беспокоился. Если уж по-честному.

Простившись с Бученковым, я помчался туда, прибыл и уже на лестничной клетке почуял что-то неладное. Дверь была приоткрыта. И сама собой ходила от ветерка. Туда-сюда.

— Добрый день, — сказал я, когда вошел.

Вошел — и на минуту потерял способность соображать. Квартира была пуста. Абсолютно пуста. Как пещера.

Посреди этой пустоты у окна стоял молодой человек, сокрушенный скорбью. Я его узнал.

— Валя, — сказал я ему, — как же так?

Валя молчал.

Все началось на Курском. Я там разговорился с пареньком; звали его Валентином, и он был цыганом. Он был оседлый. Паренек как паренек. Жил в Москве. Работал электриком.

— А это мои земляки приехали. — Он показал мне на кучку цыган в углу вокзала. Там пестрели платки и поблескивали серьги. Цыгане были очень живописны. Издали были как клумба. — Земляки, — сказал он озабоченно.

— В чем же дело? — спросил я.

— Им надо хотя бы два-три месяца пожить в Москве. Но никто не сдает комнату. Хотя они готовы заплатить больше обычного. Деньги у них имеются.

— А чего они хотят, Валя?

— Приглядеться. И, может быть, работу найти.

— И никто не сдает им комнату?

— Никто.

— Бедолаги, — вздохнул я.

— Они очень милые люди, очень работящие. Я ведь каждого из них знал в детстве. О каждом могу рассказать тысячу подробностей…

Но я его остановил. Из тысячи подробностей меня в основном интересовала одна: платят ли они деньги вперед? Нет, аванс меня не устраивает. Деньги вперед. Только так… И вот они обступили меня. Суть дела милые и работящие люди поняли не сразу, потому что некоторые стали кричать: «Погадаю, погадаю!» У меня рябило в глазах. Один из них, видимо старший, прикрикнул: «Тише!» Они выпустили еще немного пару и наконец угомонились. Мы стали договариваться. В углу вокзала напротив «Союзпечати» — там все и обговорили.

— Валя, — тихо спросил я теперь, — почему так пусто, они решили провести дезинфекцию?

В опустевшей квартире было гулко, как в раковине.

— Они обманули меня, — сказал Валя. — Они обещали жить оседло.

Он был сражен горем. Лет двадцати от роду. Симпатичный. К ударам еще не привык. В техникуме, как он сам говорил, его все любили.

— Ну что ты, Валя, — сказал я спокойно, — они не обманули. Они действительно собирались жить оседло. Но не совладали с инстинктом.

— Ты так думаешь? Или утешаешь? — В его голосе сквозь боль послышалась надежда.

— Конечно, не совладали. Им не хватило волевого усилия.

— Мне совестно, я ведь клялся тебе, что уверен в них…

— Пустяки.

Я походил по квартире туда-сюда. Кроме меня и Вали, больше никого и ничего не было. Ни предмета. Даже лампочки были вывернуты.

— Хорошо, что здесь паркет поганый и старый.

— Да, могли забрать, — откликнулся молодой цыган. — Я тоже об этом подумал.

— Пошли. Чего грустить.

— Мне перед тобой совестно.

— Перестань.

Он отдал мне ключи.

— Я бегал. Я искал им работу. Я им три места нашел.

— Пошли, — сказал я, — у них просто-напросто сработали инстинкты.

— Да, — вздохнул он. — Был у меня дружок. Работал в кондитерской — был ударником труда. И даже вымпел повесили в его отделе.

— И удрал?

— Удрал. Увидел коней по телевизору. И исчез. Сейчас в кино стали замечательно коней снимать.

— Пошли.

Перед уходом я заглянул в туалет. Здесь тоже ждал сюрпризец: не было унитаза. Беленького, фаянсового, с прожилочками. Дефицит, ничего не попишешь. Вместо унитаза зияла дыра с клокочущей там водой.

— Валя! — крикнул я. — А ведь бачок они не забрали!

— Знаю, — откликнулся он. — Но ты дергай цепочку осторожнее. И сразу же отойди. Брызги сильные.

* * *

В этот же день я лишился халата. Он был такой белый, такой чистый — я только-только его постирал. Его сдернули с меня прямо в дверях больницы. Сдернули, а меня развернули и вытолкнули. Пинка не было — и на том спасибо.

А больничная старушка, что носит передачи, ангельским голоском пела:

— Он не только, милые, сам пробирается. Он, милые, и других проводит.

Я обошел здание кругом и полез по пожарной лестнице. В комнатке для нянечек, в так называемой «бытовке», иногда покуривали больные — при этом открывали окно. Мне в таком случае только дотянуться ногой до подоконника. И я там.

Наверху — высота третьего этажа — оказался довольно сильный ветер. Руки замерзли, и я думал, как бы не грохнуться. Окно все не открывалось. Я висел на лестнице, ждал и думал о Гальке. Слабенькая она. Ну хорошо, для начала отлежится у Бученковых, но ведь впереди какая дорога…

— Эй! — заорал я. — Эй! Друг!

Кто-то наконец пришел покурить, и я тут же ему заорал:

— Эй! Открой окно!

Он открыл.

— Чего тебе?

— Посторонись-ка. Прыгать буду.

Я качнулся телом — и был уже там.

— Спасибо.

— Холод-дно, — затрясся он, закрывая окно.

— А мне там было не холодно? Только о себе думаешь, — сурово сказал я и, выглянув в коридор, добавил: — Некоторое время будем сидеть тихо. С закрытой дверью. Потому что там медсестра бродит.

В этот раз я услышал, как Галька смеялась. Смех у нее стал тоньше и счастливее. Я трижды проходил мимо палаты. Увидеть ее мне не удалось.

* * *

Я решил выпить кофе, съесть булочку. Зины за прилавком не было. Кофе я выпил, а булка не лезла в рот. Я домучил половину, а вторую половину сунул в портфель. Я, помню, удивился: как это необычно — не смог доесть.

— Где Зина? — поинтересовался я. — Сегодня она не вышла?

— Какая Зина?

— Ваш продавец.

— У нас Таня есть, Маша есть… А Зины нет.

— Но я же точно знаю.

— Да ведь и я точно знаю. — Она улыбалась из-за прилавка и смотрела мне в глаза ясней ясного.

Тут я огляделся — ну да, не в ту степь. Ошибка. Не то кафе, не тот прилавок. И тут же я понял, что со мной что-то творится. Звон в ушах. Это что-то новенькое. Заболел… Ответственность изнутри. Совесть — она, и только она спасет мир, — и я почувствовал, что эту важную мысль мне надо обязательно и сейчас же додумать.

На улице меня вдруг кто-то окрикнул. Кто-то очень знакомый.

— Что? — оглянулся я, а никого вокруг не было.

Я машинально топал по заснеженному тротуару. За каким-то троллейбусом. И по дороге к Зине. Эту дорогу я держал в голове изо всех сил.

— Привет, — сказал знакомый старшина.

— Привет.

— В вытрезвитель захотел?

— Ни в коем случае.

Он засмеялся и погрозил пальцем… Я уже знал, что болен, и знал, что меня шатает. Но я очень хотел додумать мою мысль. Ту мысль. Если совесть — это религия одиночки, то почему она не может быть религией всех? И тут я почувствовал, что совесть совестью, а фонарь вдруг пошел влево. Сам собой.

— Привет, — сказал я фонарю.

А он смотрел на меня все время сверху. С какой-то немыслимой верхотуры. И тогда я понял, что лежу под фонарем, и, значит, в случае крайней необходимости я буду хвататься руками за этот самый фонарь — и встану на ноги.

Я подумал, что Гальке все-таки очень тяжело. И миру очень тяжело. Потому что личность, в сущности, сама себе надломила хребет. Выскочки есть, а личностей нет. Выскочки не оправдывают надежд, и всех нас за это пожалеть можно… Снег жег мне щеку. Левую. Я слышал какие-то голоса. Потом повернулся набок и поджал ноги. Теперь снежинки таяли на правой щеке. Шел снег.

* * *

Зина подняла меня — и дала мне по шее. Я хотел объяснить, но тут она еще раз меня треснула. Потому что приводила меня в чувство. А может быть, думала, что я пьян.

— Стой же ты!

Она приволокла меня в комнату. Ноги у меня подкашивались. Я норовил упасть то вправо, то влево. Все равно куда. Кажется, она меня раздевала. Так и есть — стаскивала с меня брюки.

— Но подожди, — сказал я. — Мы же еще не расписаны.

Она опять треснула меня и сказала, чтоб я бросил свои шуточки.

— Стой прямо. Долдон.

— Стою.

— Господи. А рубашка какая. Ты в чем ее стирал?

— Не помню… Зина, я ведь пришел спасти мир. Я тебе говорил это?

— Говорил.

— Зина.

— Чего тебе?

— Зина, я спасу мир.

— Знаю. Знаю.

— Я пришел, чтобы его спасти. Я люблю Гальку — и через эту любовь я спасу вас всех.

— Тише ты. Спят люди. Ночь уже.

— Зина, ночи не будет…

— Знаю — будет вечная музыка. Ты это уже говорил. Подымай ногу. Да стой же, не падай.

Она раздела меня сначала до трусов. И, кажется, вела меня в ванную.

— Только тише. Да подымай же ноги — не шаркай. Если соседи…

— Надо спасать мир, Зина.

— Сейчас спасем.

И она погрузила меня в горячую ванну. Не вода, а блаженство. Я тут же постарался уснуть. Чувствовал себя великолепно, как и должен себя чувствовать бродяжка. После снега под уличным фонарем мне было хорошо, как никогда. А она стояла рядом. Чтоб я не захлебнулся.

Она растерла меня от ушей и до ног. И затолкала в постель. И еще навалила на меня что-то тяжелое и непереносимое, вроде перины. Я думал, что на меня въехал танк. Я начал хватать ртом воздух и замахал руками.

— Лежи! — грозно прикрикнула она.

И тогда я уснул. Я подергался, пометался и вдруг уснул.

Болел я неделю. Дней девять. Я просыпался и каждый раз видел эту самую комнату. Теперь я ее разглядел — типичная комнатушка. Коммунальная нора. Без претензий и с колченогим столом посередке. И кровать с никелированными шарами на спинке. Шары смотрели, как пара глаз большого неласкового насекомого. Выпуклые и выдвинутые вперед.

Когда кто-то из них, из женщин, спал на полу (я болел, я спал на кровати), стулья играли в чехарду. Ставились стул на стул. До потолка. Чтоб освободить жизненное пространство. А утром эти стулья так и стояли — стояли подолгу, как задумавшаяся или задремавшая башня. Пока их не расставляли по местам.

Теперь я частенько видел подругу Зины. То бишь хозяйку этой комнаты… А как-то однажды они спали на полу обе сразу. Голова к голове.

— Ого, сколько нас сегодня! — И тут же я захрипел: — Пить, пить!

Мне казалось, что глотка у меня из затвердевшего крахмала. Я боялся, что она лопнет, и хрипел очень тихо.

— Оживел, — засмеялась подруга Зины.

Звали ее Нелей. Она была громадная, и Зина рядом с ней лежала как кубик.

— Пить…

— А руку протяни. Чашка рядом.

Я схватил чашку с холодноватым сладким чаем — выпил одним духом.

— Пить…

— Сейчас. — Она встала, она была в комбинации. — Сейчас. — Она принесла воды. — Ого. Время-то семь часов. Зинка, эй! — Она несильно толкнула ее мыском ноги. — Зинк, а ведь работать кому-то пора!

* * *

В другой раз, рано проснувшись, я видел, как они отправляли посылки. Мужьям. Они взвешивали на безмене круги колбасы (там принимался определенный вес), укладывали эту колбасу, как укладывают веревку, а по углам ящика рассовывали носки и варежки. Укладывалась также махорка в пачках. И сухари. Зина мокрой ладонью шлепала по фанерной крышке. И тут же, по мокрому, химическим карандашом выводила адрес.

Я кинулся в больницу. Я был еще ватный, а ноги выделывали кренделя. Иногда бросало в сторону — шага на два или на три.

— Прошу прощения, — говорил я тому, на кого налетал.

И опять говорил. Следующему:

— Прошу прощения.

За эти дни здорово насыпало снегу. Природа не дремала, пока я валялся. Когда меня уносило с тротуара в сторону, мне приходилось топтаться по колено в снегу. Но я уже знал, что не упаду. Я был здоров.

Я вошел в вестибюль. Там было полно народу.

— Снят карантин? — спросил я.

— Нет. И не думают.

Я протолкался к температурному листу. Я замерз и дул себе на пальцы. При этом исподлобья глядел вверх, а там сбоку на листе против фамилии Гальки значилось: «Выписана». У меня хватило мозгов отыскать и посмотреть число.

Два дня назад.

Не помню, как я выбрался из людского столпотворения, — я уже мчался к ней.

* * *

Вот именно. Какой бы день из тех давних дней он ни вспомнил, он так и слышит прозрачную ясность звучания — Я МЧАЛСЯ. Никаких сомнений или отслоений в интонации. Никаких колебаний. Я БЕЖАЛ. Я ЛЮБИЛ. Все четко и ясно.

Прошло несколько лет. Олег повзрослел, он уже — Олег Нестерович. И, как и положено повзрослевшим, Олег Нестерович научился не толкать локтями людей там и сям. Научился понимать и чужих тещ, и своих родственников. Это пришло само, потому что рано или поздно оно приходит. Но исчез задор. Исчезла ясность и четкость голоса. Исчезло нечто.

И вот однажды, как и каждому, ему говорят:

— Ты очень, Олег, переменился. Ты ведь был совсем не такой.

И он отвечает. Оно как-то само собой ответилось:

— Что же тут удивительного — тогда я был молод. На первом дыхании был.

И с этой минуты речевой оборот и сама интонация — случайные, в общем, — берутся им на вооружение.

— Раньше ты, Олег, не колебался и не рефлексировал. Не раздумывал так долго…

— Раньше? — улыбается он. — Но это же понятно. Я был тогда на первом дыхании.

Или:

— Олег!.. Какой ты, ей-богу, стал медлительный и рассудочный!

— А возраст. Я же не на первом дыхании.

И так далее. На все или почти все случаи жизни. Этой фразой он пользуется и до сего дня — пришлась по вкусу.

Как-то выводили одного пьяного. Его выводили под белы руки, бережно с дружеской вечеринки, где он (приходится извиниться за неизящность оборота) облевал все, что было от него близко и что было далеко. Дело, разумеется, житейское. Бывает. И вот его сводили вниз, на воздух, чтобы ему немного полегчало. А он упирался и кричал:

— О моя молодость!.. О моя молодость!

Любопытно само выражение — именно так он кричал в минуту, когда ему было отвратно и скверно.

— Не ори! — сказал первый из сводивших его вниз.

— Пусть, — сказал второй по-доброму. — Пусть орет. Пусть только не блюет. Не человек, а нефтяная скважина.

— Ч-черт. На кого мы похожи, — сказал третий, отряхиваясь.

Такая вот бытовая картинка, мелкая и не очень оригинальная.

Олег Нестерович был один из них — из тех, кто сводил перепившего вниз, на свежий воздух. Уже через полгода Олег Нестерович напрочь забудет и эту компанию, и каким образом он в нее попал — он уже ничего или почти ничего не помнит. Ни тех, кто выводил. Ни кого выводили. Ни лиц, ни имен. И даже — шапка с перепившего все время падала или шляпа — не помнит. А выкрики помнит.

Он помнит, и иной раз ему въявь кажется, что это он сам кричит (хотя он вовсе не кричит, а, напротив, очень даже степенно и тихо идет из гастронома с полной авоськой). И он слышит свой собственный голос. А если очень подкатывает, он может повторять это вслух — повторять до бесконечности. И глотать ком, который все мы глотаем. О моя молодость. О моя молодость. И так далее. До бесконечности.

Это уже другое характерное его выражение. Столь же характерное, как и «на первом дыхании».

* * *

Еще штрих к портрету. Олег Нестерович при всей своей рассудительности немедленно вспыхивает и раздражается, если кто-то, пусть даже в шутку, бранит себя самого за «глупую молодость», за «потерянные годы» и тому подобное.

— Ты ничего не понимаешь в жизни! — И Олег Нестерович весь трясется от гнева.

И начинает втолковывать собеседнику, что ты, друг милый, НИКОГДА И НИКОМУ БОЛЬШЕ не говори, что в молодые годы ты был глуп и смешон. Это неправда. Говори так: был легковерен. Был искренен. Был смел. Был свободен. Был добр. Был на первом дыхании.

Глава 11

Я примчался в квартиру Еремеевых. К Гальке. Там как раз начиналось веселье — праздник по случаю выздоровления, что-то в этом роде. Полно народу и дым коромыслом.

Галька полулежала на диване, ходить еще не могла. Но выглядела отлично. Вокруг нее происходила какая-то бесконечная радостная мельтешня незнакомых мне лиц. Родичи. Я узнал только Еремеева — он сидел в углу, молчаливый и насупившийся. Он безлико кивнул мне. Как кивают тому, кто несуществен.

А Галька улыбнулась:

— Здравствуй.

И произнесла ровным, спокойным голосом. С милой улыбкой:

— Олег, загляни-ка на кухню. Там тебе дадут выпить, хочешь?

И пояснила:

— Я ведь лежу. А то бы я сама тебя угостила.

Я сказал, что да, да, хотя ни пить, ни есть мне совершенно не хотелось. Я уже чувствовал, что я как бы не туда попавший. Все было как-то странно. Я чего-то не понимал, что понимали другие. Они знали, а я нет.

— Иди, Олежка, — сказала она.

— Ага.

И я двинулся на кухню. Там был конвейер еды и выпивки. В ожидании большого стола люди заходили, подкреплялись и уходили. Две толстые тетки тут же набросились на меня и стали кормить. Не отпускали.

— Вы приятель Гали? Или ее мужа? — Первое, что они спросили.

— Гали.

— Ну и как вы думаете, чем все это кончится?

В таких случаях я отвечаю очень четко:

— Я думаю, что все будет хорошо.

Вошла еще тетка. Теперь их было три. Три ведьмы. Три вещуньи. А если проще, то три пожилые женщины, которые варили, жарили и между делом загадывали на будущее.

Тетка, что вошла, сказала:

— Боже ты мой! Неужели же будут разводиться? (Судя по интонации, тетка была со стороны Еремеева.)

— А что ж. У молодых это сейчас просто. Сегодня женятся, завтра разводятся, — будто бы с осуждением, а на самом деле с чем-то затаенно-приемлющим сказала другая тетка (тетка со стороны Гальки).

— Наше дело сторона, — сказала третья тетка (нейтральная).

— Верно. Сейчас празднуем ее здоровье, а если пригласят — и на новую свадьбу придем, — откликнулась тут же вторая (тетка со стороны Гальки).

Она же:

— Наше дело стряпать. И не вмешиваться.

— Но поговорить-то имеем право!

— А о чем тут говорить?

Чувствовалось, что они изо всех сил сдерживаются, так как Галька слаба и совсем рядом. И если б не ее болезнь, здесь был бы грандиозный скандал.

Я около получаса слушал их недомолвки и вкрадчивый треп. Я еле жевал, медленно-медленно, чтоб тянуть время и слушать. И наконец все услышал и все узнал. Оказывается, Галька влюбилась. Ну да, в больнице, когда, казалось бы, ей было совсем не до этого. Она влюбилась в хирурга, который делал ей операцию. В усача. Его звали Анатолием. И будто бы уже вся больница об этом знала и говорила, что какая это необыкновенная, и большая, и серьезная любовь. То есть он тоже ее любил.

Дело было давнее, и только я один был в полном неведении. Был дурак дураком.

Я вернулся в комнату, где Галька.

Там тянулся нескончаемый общий разговор о бычках в томате, о наконец-то крепкой зиме, о многосерийном фильме. Галька улыбалась и время от времени поглядывала на хирурга (он уже пришел). Усач очень скромно сидел в двух шагах от нее. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке. Но сидел. Выложил свои талантливые руки на колени. А вокруг шумели малознакомые ему люди, и в углу с кем-то из родичей играл в подкидного Еремеев.

Иногда Галька втягивала хирурга в разговор. И глаза сияли. Дескать, бояться тут некого, милый. И совсем не надо робеть, милый. Я тобой восхищаюсь, милый. И пусть, милый, все это видят и знают… И усач оживлялся. Отвечал на вопросы. Пояснял. Да, воспалительный процесс окончательно остановлен. Да, повезло. Да, стабилизация полная.

На кухне тоже не умолкали:

— Говорят, ему сейчас не до любви — диссертацию защищает. (Это о нем, о хирурге.)

— И называет она его как-то смешно — Анатоль. Если Анатолий — я знаю. А что за Анатоль? (Это говорили тетки, те, которые Галькины. Когда они сталкивались с тетками Еремеева, то делали вид, что Галька царевна — кого выбрала, с тем и будет, и не надо мешать. Но меж собой они Гальку осуждали.)

* * *

Я ушел, уже не мог их слушать. Мне нужен был воздух. И высокое небо. И необъятная даль.

Ничего этого, конечно, не было. Просто сыпал снег — мелкий и довольно занудливый.

* * *

Ноги привели меня сами. Будто это они, ноги, думали свою долгую думу и наконец надумали, пока я шел и морщился от мелкого снега.

Я вошел — он сидел ничуть не изменившийся, как всегда, большеголовый и, как всегда, коротенький. Коротышка с золотыми зубами. Представитель фирмы. Я вошел и с ходу выложил, что я возвращаюсь к Громышеву.

— Решил?

— Образумился.

Он подумал и сказал:

— Это замечательно… Алексей Иваныч будет рад.

А сам глядел как-то необычно. Что-то такое таил.

— Билет хотелось бы на завтра же, — сказал я. — Достанете?

— Достанем, Олег. Будь спокоен.

И он вдруг сказал фальцетом. Пустил петуха:

— Горчаков умирает.

Встал и потащился к окну. Хотел, чтоб я не видел его лицо.

Затем (он стоял у окна, не оборачиваясь: он нащупал пальцем край стола, где была вмонтирована кнопка) вызвал секретаршу. Она сделала отметки в моих бумагах. Заказала билет на завтра. Улыбнулась мне. И ушла. Секретарша была что надо. Новенькая.

Тощий представитель умирал. Мы пришли к нему домой. Он лежал, запрокинув голову к потолку и выпростав руки из-под одеяла. Ухаживала за ним какая-то заплаканная женщина.

— Олег! — Он весь просиял, будто это пришел не я, а бог знает кто.

У него были голубые глаза. А лицо черное.

Большеголовый сказал:

— Вот видишь — Олег возвращается.

— К нам? (Так и сказал. Жил здесь, болел здесь, умирал здесь, а «к нам» — это значило в степи.)

— К нам, — ответил большеголовый.

Тощий Горчаков взволновался. Его проняло — он стал говорить, что он никогда не сомневался в том, что я вернусь. Что все мы «зачарованные степью». Где бы нас ни мотало, мы вернемся. Потому что зачарованные возвращаются. Рано или поздно.

— Даже я вернусь, — закончил он. — Если помру, скажите Громышеву, чтоб отвез к нам. И чтоб там похоронил.

Он засмеялся:

— И пусть не будет жмотом. Сейчас это просто. Свинцовый гроб — и полный вперед.

Он спросил меня:

— А жену берешь с собой?

— Нет.

— Ты же хотел.

— Передумал.

— Да, холодно. Ты уж ее вези весной. А сейчас там вьюга. Ох и вьюга…

— Сейчас Громышев за дровами посылает, — в тон сказал я.

И, все трое, мы засмеялись. Дровами у нас в шутку назывался кизяк. Помет с соломой.

Оба сказали:

— Кланяйся там.

— Ладно.

— Всем кланяйся.

Я ушел и не стал думать о том, что Горчаков умирает. Я был молодой. Еще не знал и не хотел знать про смерть, хотя уже видел и знал, как умирают. Получалось, что я проходил мимо, хотя стоял около.

Горчакову было сорок с чем-то, мне он казался стариком. Он был тощ и изможден. До тридцати пяти он вкалывал в степях. Романтик. Причем чистой воды — то есть и сам романтик, и думает, что все такие. Счастливый от незнания.

Раз в год его откачивали в одной из московских больниц. Раз в год выдергивали из могилы, и он опять был представителем фирмы. Помню, однажды ему подсунули плохое оборудование. Гнилые палатки. Проржавевшие приборы. И фитили, которые горели, как бенгальский огонь, а светить не светили. Он был месяц в больнице и проследить не смог.

А мы были в степях — я стоял возле Громышева и по листочку зачитывал наши убытки. А Громышев орал на него в телефонную трубку:

— Надо было самому присутствовать при погрузке!

— Я лечился — я не знал этого, Алексей Иваныч.

— А то, что они жулики, ты знал или не знал?!

Телефонная трубка невыносимо искажала голос. Звуки шли тонюсенькие и высокие до комариного писка.

— Москва! Москва! — орал Громышев, всем своим видом и ревом требуя от столичных проходимцев хотя бы умения сносно подключить телефон.

Но трубка пищала. Доносился тоненький голос Горчакова:

— Я не знал, что они жулики. Меня лечили…

— Тебя, я слышу, заодно кастрировали — ты это или не ты?

— Я, Алексей Иваныч. Это я, — пищал голосок.

* * *

Зины дома не было. И громадной ее подруги тоже.

Я в последний раз оглядел эту тихую комнатку. Десять квадратных метров. Комната, где я болел. Комната, где я жил. Комната, где я отогревался.

Уже собравшийся и вполне готовый, я зашел в булочную-кондитерскую. Кофе с булочкой — это хорошо. Зина была за прилавком. Я был очень ей благодарен, любил ее, но прощаться с ней по-настоящему я не хотел. Сам себя боялся. Она будет сочувствовать, а я от ее сочувствия могу раскиснуть. Раскиснуть и расслабиться. И сдать билет. И застрять здесь.

Самое главное, чтоб сейчас не сочувствовали. Это я знал точно. Я ел булочку и соразмеренными глотками пил кофе.

Улучив минуту, Зина подошла.

— Улетаю, — сообщил я с подчеркнутой зверской серьезностью.

— Когда?

— Завтра.

— Придешь ночевать?

— Нет. К другу поеду. У него сегодня пустая квартира.

— Это тот, который с тещей?

— Ага.

Она помолчала. Мы оба молчали и как бы подводили итоги. Я действительно звонил Бученкову. Действительно, теща, жена и дите уехали куда-то к родным вплоть до Нового года. И Бученков меня тогда же позвал к себе.

Пауза получилась длительная. Зина ждала каких-то моих слов, а на меня накатило. Ни звука. Молчу и молчу. Некоторое время я как бы не мог их видеть. Женщин. Ни видеть, ни думать о них. Ни тем более говорить им что-то и объяснять. Обжегся.

— Жалко, — сказала наконец Зина.

— Чего жалко?

— Я б собрала тебя. Дорога ведь дальняя.

— Дорога как дорога.

И тогда она обиделась. Повернулась и пошла к себе за прилавок. Но я схватил ее за руку, успел схватить. Я как бы опомнился. Никто не жалел меня больше, чем она. Добрее и лучше ее никого не было.

— У меня на душе погано, — сказал я, пряча глаза.

Она молчала. И потихоньку высвобождала руку. А я держал ее за запястье, как клещами.

— Я тебе напишу, Зина. Обязательно.

Она молчала.

— Я тебе напишу.

— Честное слово?

— Да.

И поверила. В ту же секунду, как только я произнес «честное слово», она поверила. Такой человек. Так дышит.

Зина улыбнулась:

— Умница!..

Тут же придвинулась вплотную и чмокнула меня в щеку. Я поклялся писать, и, значит, мы друзья. Так она это поняла. И попыталась взять меня под уздцы, немедленно и как можно жестче. Настоящая женщина. Она сказала, что я не умею прощаться. Что я нечуткий.

А через минуту-две она уже покрикивала:

— Ну, где тебе собраться одному?! Ты же ничего не умеешь.

— Потише, Зина.

— Во-первых, носки с дырками…

— Тише.

— Ты же сопляк! — кричала она чуть ли не на всю булочную-кондитерскую. — И притом неблагодарный сопляк. Продукты я куплю тебе сама. В продуктах ты ничего не смыслишь.

— Зина…

— Не спорь со мной!

Она оглянулась.

— Подожди минутку, — сказала она. — Я отпущу вот этих двоих.

Она двинулась за прилавок, а я тут же дал деру.

Тут было еще одно. Она ведь обязательно будет расспрашивать меня о Гальке. И выудит все до последнего слова. Она такая. Мастачка жалеть и сочувствовать. Доброе и по-своему великое сердце. Я могу сейчас спокойно удрать и явиться к ней через пять, например, лет. И вновь уйти. И она не обидится. И, брошенная, все простит. Ей не в первый раз. И не в последний.

Неожиданно я увидел ее опять. Я стоял на автобусной остановке, а она, оставившая прилавок, мчалась ко мне и за квартал кричала:

— Олег!.. Олег!

Ее руки были загружены кульками и свертками, назначенными мне в дорогу. А женская заботливость подхлестывала ее так, что она летела как пуля. Расстояние сокращалось на глазах. И самую чуть ей не подфартило. Автобус подошел, а ей было мчаться еще метров пятьдесят.

Я впрыгнул и укатил. Не выношу сочувствия. Тем более искреннего. Не мог я тогда вынести ее сочувствия — и хватит об этом.

* * *

Я поехал к Бученкову — он только что приплелся с работы, был вял и на мир смотрел кисло.

Мы поужинали. Мы наметили, что будем нынче смотреть хоккей. Мы были вдвоем в тихой квартире, и впереди целый вечер. Телевизор, тишина, и нет тещи — разве не чудо?.. Я заварил чай. Бученков, как всегда, когда не было близко тещи, говорил о нашей дружбе. И вот мы пили крепкий чай и смотрели по телевизору что-то предхоккейное.

— А как же Галька? — вдруг спросил он. — Ты на самолет, а она?

Я уж думал, обойдется — думал, что улечу без разговоров.

— Вот это работенка! — сказал я о хоккеисте, который на разминке вдруг швырнул шайбу через весь телеэкран.

— А как Галька?.. Чего ты молчишь?

И тогда я рассказал. Пришлось. Бученков спросил:

— А что дальше? Галька выйдет замуж за этого усатого хирурга?

— Видимо, да, — сказал я как можно небрежнее.

— Не понимаю.

— Чего ты не понимаешь?

— Бился за нее, бился. И вдруг — смываешься.

Я объяснил. Была замужем, жила с Еремеевым — это все ошибки и мелочи, это не препятствие. Во всяком случае, для меня это не смертельно. А теперь она любит, и это совсем другое дело. Это как под поезд попасть. И теперь делать мне здесь нечего.

Мои слова были толковы и точны. И смысл был. И логика. Все было, правды не было. Потому что на самом-то деле я о Гальке пока не думал. Ни разу еще не подумал с тех пор, как увидел ее и рядом с ней усача хирурга в окружении воркующих теток. Я откладывал на после. Откладывал и откладывал.

— А как Еремеев? Муж ее?

— Молчит.

— Мучается? — интересовался Бученков подробностями.

— Наверняка. Я видел — сидит и без передышки в подкидного режется.

— И ничего не предпринимает?

— А что тут предпринять можно? Он ведь тоже как под поезд попал… Чаю еще заварить?

— А не будем всю ночь ворочаться?

— Да ну!

Кончался первый период. Команда играла в меньшинстве, трибуны ревели, и наш телевизор ревел их ревом — хоккей и зритель, так уж оно задумано. Я пошел выключить газ под уже закипевшим чайником и только поэтому, отдалившись и отделившись от шума, уловил, что в дверь позвонили. Звонок.

Звонок был негромкий. Одноразовый. Бученков, припавший к телевизору, его попросту не слышал.

Я нес чайник. Поставил его на коврик у двери, чтоб освободить руки, и открыл. Передо мной стоял парень. Самый обыкновенный.

— У меня тут вещичка, — сказал он.

— Что?

— Вещичка импортная. Хочешь глянуть?

И вот удивительно. Никогда не покупал я вещичек. Не покупал, не знал этого дела, да и вообще довольно равнодушен к шмоткам. Однако я кивнул ему и вышел на лестничную клетку.

Я вышел, и в ту же секунду (не минуту, а именно секунду) мне стало плохо. Удар пришелся куда-то в область виска. Бил не тот, к которому я вышел, а второй — сбоку. Всего их было трое.

Дверь они прикрыли. Так что кино продолжалось в полной тишине на просторной лестничной клетке. И не появилось ни души. Люди были заняты хоккеем. К тому же я не кричал, уже не смог. Я помню удар в сплетение такой силы, что мне показалось, что все кончено. И помню удар поперек спины, это когда я заваливался. Тут я уж точно знал, что отдал богу душу. Били велосипедной цепью.

Но я не отдал душу. Я даже зачем-то попытался встать — и встал — и опять очень скоро улегся.

Потом я лежал, пускал пузыри разбитыми губами. А надо мной, заглядывая мне в лицо, появился Сынуля. Он самый. Мой родственничек. Он и был третьим.

Он довольно четко высказал все, что обо мне думал.

Он добавил:

— Сволочь. У меня скоро опять будет все, что мне хочется. Ты запомнил?

Я запомнил. И еще вот что запомнил:

— Ты, сволочь, думал мне сделать хуже. Ты себе сделал хуже.

Словом, он выступил. Высказался, чтоб облегчить душу. Потому что избиение не утолило его вполне.

* * *

Очухавшись, я выскочил из подъезда и помчался за ними. Но оказалось, что слаб — колени не держали меня. И голова была не своя, будто на нее надели гулкую и тяжелую кастрюлю.

Я зашатался и вдруг плюхнулся на скамейку у какого-то дома. На улице было пустынно. Одни фонари. И откуда-то из распахнутой фортки доносились хоккейные страсти. Я брал снег со скамьи и прикладывал к губам. И потихоньку его ел.

И вот тут я увидел Гальку. Я вспомнил, как она гримасничает. Я услышал, как она смеется.

«А если у него блохи?»

«Олег, отстань!»

«Вымой его сначала».

Я нашел ей тогда котенка, черного, потому что точно такого котенка она в свое время клянчила у вахтерши и было выклянчила, но тот помер от чумки.

Глава 12

Я сидел и прикусывал снег. Была и такая мысль — сейчас он с дружками потащится куда-нибудь развлечься. А к часу или двум ночи я подстерегу его у входа в квартиру.

Я даже встал со скамейки, предвкушая момент, как я его подстерегу. Как он будет перепивший и испуганный, а я появлюсь перед ним. И буду стоять спокойный и голосом ласковый. Но я встал и… сел. Я улыбнулся. Бог с ним. Если уж честно, то кой-какие основания осерчать у него были. И ведь тоже человек.

Я доедал снежок и вспоминал, как Валя-цыган рассказывал о Сынуле: о том, как Сынуля, еще ничего не знавший, как-то ночью пришел в свою однокомнатную квартиру. Сынуля пришел не один — с девицей. Видно, сюда было ближе, чем в родительские хоромы. Или почему-то удобнее.

Им хотелось уединиться. Или, может, выпить, пошарив в знакомом холодильнике.

— Та квартира родительская, — шептал ей Сынуля, — а это моя. Сейчас увидишь.

Ключ у него был, они тихо вошли, но свет им включить не удалось. Сынуля решил, что перегорели пробки. А пробок просто не было — их вывинтили, как и лампочки, как и все остальное, что можно было вывинтить. «Сейчас», — шептал Сынуля. В темноте он и девица пробрались на кухню, к холодильнику. Холодильника не было.

— Олег! — позвал Сынуля, теперь он решил меня разбудить, потому что уж очень все было непонятно. — Олег! — Но жилец не отвечал. Тишина. Сынуля чиркнул спичкой. Пустота вокруг была абсолютная. Из этой пустоты возникли пять или шесть цыганят, которые обступили молодую пару, — Сынуля едва не спятил. О девице и говорить нечего. Оба еле вырвались из квартиры, облапанные с ног до головы, — у Сынули не было кошелька, у девицы перчаток, сумочку она отстояла. Все эти подробности Валя-цыган узнал от своих соплеменников. А я узнал — от Вали.

* * *

Я доел снежок и вернулся. Бученков сидел, воткнувшись в телевизор, — ничто не переменилось, трибуны подбадривали хоккеистов ревом. На все дело, вместе с едой снега на скамейке, ушло меньше часа.

Хоккей кончился, Бученков оторвался от экрана — и даже вздрогнул:

— Что с тобой?

А я, надо сказать, уже умылся. Привел себя в порядок.

— Что с тобой?

Я объяснил. Он был потрясен. Он никогда не видел разбитой морды в такой непосредственной близости. И долго не мог успокоиться. Он был в таком ужасе, как будто увидел мировую катастрофу — гибель детей и женщин.

— Как же так? — повторял он. — Как же так?

* * *

В самолете, надо сказать, тоже удивились — те, кто сидели впереди меня, — они нет-нет и косились на мою физиономию в темно-сливовых подтеках. Было утро. Самолет гудел. А эти двое время от времени на меня оглядывались. И острили.

— Нехорошая примета, — будто бы шепотом говорил один из них. — Посмотри на этого молодого человека.

— Мне думается, он прыгал без парашюта, — предположил второй.

— Думаешь, он из тех, что разбились прошлым рейсом?

— Ну, ясно.

— Говорят, их всего восемь человек уцелело.

— Семь.

Это они так шутили и пугали окружающих. Им было по пятьдесят лет, а трепались, как пацаны. Подчеркивали, что ничего они не боятся. И лица у них были соответствующие. Храбрецы.

* * *

А потом пошли дороги — они самые.

Сначала по дорогам ходили автобусы. Тебе давали билет, и ты успевал потрепаться с кондукторшей. А потом автобусов уже не было, но приходилось давать шоферу попутной кой-какую мелочишку. Тоже как бы за билет. И наконец, пошли те дороги и те грузовики, шоферы которых денег уже не берут. Снег. И снежная пыль. И ничего больше вокруг нет. И деньги тоже ничто.

Но зато один из этих бессребреников едва меня не угробил. Он гнал машину, как сам дьявол, если только дьявол ее когда-нибудь гнал. Я был в кузове. Потому что в кабине он вез какой-то огромный и важный сверток, который никак не должен был промерзнуть.

— Стой! — орал я. — Стой!

Дело было не в холоде, холод бы я перетерпел. Хуже было то, что со мной в кузове ехали три железные бочки с солидолом. Или с чем-то подобным. Одна из них вдруг вырвалась из гнезда и носилась от борта к борту, а я только успевал отпрыгивать. Я начал понемногу пробираться вперед — хотел забарабанить кулаком по кабине. Снежная пыль летела за нами тучей.

— Стой! — орал я.

Дело стало нешуточным. Бочка выбила из гнезда вторую. Борта грохотали от ударов, а я орал и прыгал из стороны в сторону. Я понял, что одна из них меня поломает, и бросил чемоданчик за борт. Затем выпрыгнул сам.

Я приземлился в снег, как кошка. На все четыре. Перевернулся, но костей не поломал. А вот с чемоданчиком было хуже.

— Идиот! Бесноватый! — орал я шоферу вслед.

Он слышал меня так же хорошо, как и сороку, которая сидела на столбе.

Вот именно. В тишине я вдруг услышал сороку. Сорока была просто красавица. А машина была уже далеко — еле видна. И была тишина. Я стоял под огромным открытым небом. И совершенство снега вокруг. Совершенство белизны. И ни души, только эта сорока.

* * *

К ночи я добрался до хуторка. Там поел и заночевал. А утром двинулся дальше.

Вот и все. Я подходил ближе и ближе. Слева осталось небольшое футбольное поле, где по утоптанному снегу наша шоферня гоняла мяч с какими-то солдатами (соседи, что ли?). Кто-то из шоферов помахал рукой: «Привет!» — будто я уезжал на одну ночь и вот вернулся. Фанерная арка — проход к домику, где кухня. И повариха Женечка сияет из окна и тоже машет.

Громышев на крыльце. Вышел. Но делает вид, что вышел не ради блудного сына, а по какому-то делу. Суров и насуплен.

— Ну?.. Вернулся?

Повесть о старом поселке

Глава 1

А жизнь идет. И всё дела, и все важные. Ну, скажем, нужные, — оно как-то обязывает, если скажешь «нужные». И обязывает, и оправдывает. То вдруг жена, и надо как-то участие принять, потому что, оказывается, несчастлива подруга жены. С которой жена когда-то училась вместе. И идешь и принимаешь участие.

А на это «участие» по времени взахлест уже наползает, как тень, муж сестры Анечки, который пьянствовал, и не в шутку. Он пьянствовал и мировые проблемы решал, а ты просто и тупо мучился, потому что сестра и потому что родная. В конце концов решился и сдал его на принудительное лечение, а он грозил: «Вернусь, Витька, убью. Так и запомни!..» И вернулся, и не убил, и даже как-то дружнее стали, но опять не слава богу. Что-то у него там в больнице обнаружили. Заодно. И вот теперь операция предстоит, и ведь тоже на тебе повисло. И никуда не денешься… И главное, что одно за одним. За год промелькнуло этак лиц пятьдесят. И это если считать лишь тех, кто крупным планом. И вдруг подкатывает холодок, и чувствуешь, что все они, в сущности, чужие. Или это они стали чужими оттого, что их пятьдесят. Уже и не разберешь, что первично. Вот именно. Весь мир, говорит, не трудно в душу вместить, ты, говорит, поди вмести моего соседа… Одно за одним. И иной раз оглянешься вот так на бегу, окинешь эту громаду домов, толпы людей и толпы собственных забот (это уж внутри себя!) — и вдруг вырвется:

— И как же это меня сюда занесло?

И ведь именно занесло, то есть само получилось. Ведь он, Ключарев, не очень-то и старался.

* * *

Приходит к нему, Ключареву, сосед — через два подъезда живут — и жалуется. Дескать, безобразие у них на лестничной клетке. Жильцы, говорит, как собаки. «Вот меняться хочу». — «Куда?» — «Все равно, лишь бы от них подальше. Уже объявление на столбах повесил». — «Винца хочешь выпить?» — «Давай», — и ведь бесконечный же идет разговор. И Ключарев даже сочувствует: да, дескать, бывает. И даже подскажет, что не на столбах надо, а в обменбюро. И про районы. И еще что-нибудь подобное, копеечное. Подскажет, а сам подумает: нигде ты, братец, лучшего не найдешь, у большого города свои законы. То есть с жильцами тебе, может, и повезет. Но, значит, в чем-то другом таким боком выйдет, что маму вспомнишь, никакая это не мистика — закономерность большого города. И он, Ключарев, это давно понял. И давно махнул рукой.

Или вот. Приятель на работе жаловался. Вчера. Говорит, любовь у него и, говорит, сразу столько хлопот. И клянет всех и сочувствия просит. И помощи всякого рода. А уж где помочь ему, когда свои-то дела расталкивать не успеваешь. Тут не то что любовь, насморк боишься подхватить… «Ты ж знал, на что шел, — говорит ему Ключарев. — Ведь такая любовь всегда хлопотливая». — «Какая такая? Но-но. Ты не очень. У меня не такая любовь, как у других». — «А у других не такая, как у тебя. Верно?» И вот приятель задумался, впал в грусть, эту самую грусть уже и не пряча. Ключареву и жаль его, а что скажешь? Есть, правда, один славный совет. На все случаи жизни. «Не надо было заводить». — «Что значит заводить? Любовь — это не собака!» — «Вот именно, — говорит Ключарев. — Не собака. А на собаку, рассказывают, тоже нервы тратить приходится». — «Я думал, ты мне посочувствуешь». — «Но ты же завтра с моста прыгать не станешь?..» И разговор кончается тем, что приятель торжественно сообщает Ключареву, что он, Ключарев, равнодушный человек. И тут Ключарев решился ответить. Обычно он не отвечает на такое, ведь обратного не докажешь. Да и не мальчик он, чтобы что-то кому-то доказывать. Так что это случайно он взял и ответил:

— Я не равнодушный. Равнодушный никак не реагирует… А я смеюсь над всем этим.

То-то и оно. Поправка. Смеется он и над другими, и над самим собой — так что все чисто. Это лишь суета, суета большого города, и ничего тут иного, объясняющего. И ведь никто нас всех сюда не тащил. Сами ж выбрали. Живет он, Ключарев, в доме, в кооперативном, — хороший такой дом, благопристойный. И машин вокруг дома много стоит, собственных. И деревья сами в субботник посадили. Ну не дом, а полная чаша. И друг с другом всегда здороваются, уважают друг друга. И разговоры про микроклимат, про то, что, дескать, сами создаем себе жизнь — истинную жизнь большого города…

* * *

Было воскресенье в Старом Поселке, светлое воскресенье и не жаркое.

— Мужики!.. А мужики!

Этот крик (или зов) как бы висел в бараке. И в коридоре шаркали ноги. Отец поднялся со стула, вышел, за ним тут же шмыгнул в коридор Ключарев-мальчик.

— Что такое? — спросил отец.

— Ничто!.. В баньку надо, орский нос! — рявкнул Сашук Федотов.

Собирались. Галдели.

Появился в коридоре дядька Ваня — стало совсем шумно.

— Пиво будет? Бабы будут? — Дядька Ваня играл серыми своими глазами.

Двинулись толпой человек в двадцать. Тон задавал дядька Ваня, похохатывал. Сзади, чуть отставая, — вторая толпа! — тянулись женщины, кое у кого в узелках контрабандная стирка. В бане от грохота и гулкого звука шлепающих шаек Ключарев обалдевал. Баня была для него мифическим существом, живым, единым. А свист пара, который рвался из чуть приоткрытого крана, намекал на сдержанную и скрытую силу… В тот день не баня была, а жара, жарища, пекло, и он потихоньку пил холодную воду из крана — отец ударил его по шее, пить было настрого запрещено, и Ключарев-мальчик, скуля, ходил по скользкому ручьистому полу и высматривал новый кран — от отца подальше. И тут случилось нечто. Дверь женской половины (через внутреннюю перегородку) вдруг распахнулась с пушечным звуком.

— А-а-а-а… А-а-а-а! — повис крик.

У Ключарева открылся рот — из дверей стремительно, одна за одной, выскакивали и мчались прямо на него женщины. Сначала бабки. Вислогрудые и бесцеремонные, они что-то вопили не своими голосами. За ними женщины средних лет. По сравнению с бешеным аллюром голых старух эти тоже напирали, но как-то бочком, с долей стеснительности. И последними — полусогнутые от стыда, смущенные, прикрываясь шаечками, теснились молодые.

— В гости пришли! Во дают!.. Смелей, смелей! — кричали мужики из всех углов.

Стоял гогот. Такого оглушительного, ярого и с лопающимися звуками смеха Ключарев в своей жизни больше не слышал. В женской половине прорвалась труба, свистящий, обжигающий пар тремя струями отрезал им выход, а уже через минуту прямо-таки погнал в мужское отделение. Застыдившиеся молодухи очень скоро нашли защиту — бабки!

— А ну, поворачивай морды! А ну, убирайтесь! — покрикивая и тыча сухими кулачками, бабуси загнали мужиков, всех до последнего, в парную. Крики стихли, и лишь из-за двух пацанов (Ключарев и сын Сашука Федотова) продолжали спор.

— Да пусть их остаются, им не стерпеть в парилке! — говорили женщины средних лет, и одна из них гладила Ключарева по голове. — Они еще не понимают…

— Гнать! Гнать! — наседали старухи, и после нескольких подзатылков Ключарев очутился в парной. Здесь нечем было дышать. Тем более из-за скопившегося народа. Отец подвел его к самой двери, расчистил место на нижней ступеньке, и тут стало полегче.

После бани возвращались в барак уже одной общей толпой. Взбесившиеся, опаленные паром бабуси (им не понравилось в мужском отделении — тесно) кричали, теребили всех и чуть ли не подозревали в случившемся умысел.

— Но, товарищи! Послушайте! — пробовал говорить речь Калабанов, инженер и гроза всех в Поселке, образ его укладывался в емкое словцо — «начальник».

Его перебивали:

— Паразит! Позорник, куда ты смотрел?! — И бабуси кричали и непрощенно грозили крючковатыми пальцами.

Дядька Ваня и его приятели хохотали и били себя по бокам, это еще больше злило бабусь.

— Паразит!.. Вредитель!

Терпение Калабанова лопнуло, и он гаркнул:

— Молчать, ведьмы!.. В другой раз совсем выгоню! — Он и пришел-то в баню за компанию, париться не любил. Позже, когда он на мотоцикле стал носиться к своей татарочке, он часто и охотно рассказывал, что татарские бани, если б не грязь, значительно лучше и полезнее.

— А сейчас, значит, раз-раз — и за пивом! — пересиливал всех командный голос дядьки Вани.

Глава 2

Ключарев бреется. Утро ни то ни сё — будто бы солнечное, но поминутно набегает тень. Блики.

— Мы пошли, — говорит жена.

Это значит, что жена и дети уже оделись, готовы и стоят у самых дверей. Дети, цветы нашей жизни, — Дениску в школу, а Тонечку в детский сад. Жена разведет их по местам, как разводят караульных, и (не заходя домой) поедет на работу. Обычное утро Ключаревых. В прошлом году Дениска учился в школе во вторую смену, и во времени получалась чересполосица. Сейчас лучше. Сейчас гораздо лучше. С самого утра день начинается четко и строго: все по местам.

— Ты что-то нервничал вчера? Заснуть не мог? — спрашивает жена.

Она заглядывает на минуту к нему в ванную — она в легком пальто, май месяц, но тепло не балует. Дети топчутся в коридоре.

Ключарев продолжает бриться и видит ее, отражающуюся в зеркале, — в легком клетчатом пальто.

— Не спалось… Весна, может быть, влияет.

— Хорошо же она на тебя влияет!

— Ворочался, что ли? — улыбается Ключарев.

— И даже на пол меня столкнул… Ну, мы пошли.

— Ага.

Дверь хлопнула. И слышно, как гудит лифт. Ключарев бреется — шлифует наиболее трудное место у подбородка. Из зеркала глядит сонное собственное лицо, слишком знакомое, чтобы что-то такое о нем подумать… Финита. Он прошагал в комнату — и теперь продувает электробритву, распахнув окно. И вот тут, накладкой к механическому движению руки (он открывал окно), мелькает мысль, что скоро он увидит Старый Поселок. Даже не мысль, след мысли. Как зализ мелкой речной волны — лизнула, и нет ее, и только холодок по телу.

— А приятно подумать! — говорит Ключарев самому себе в лифте, хотя ясно, что Поселок за тысячу километров и что никак его Ключарев увидеть не может. И что даже на интуицию, на некое предчувствие свалить — тоже натяжка… Но ведь приятно.

* * *

Ключарев выходит из метро. Магазин. Витрины. Ключарев идет вдоль громадных стекол, и рядом идет его отражение. Тридцать лет. Ровный шаг. Портфель в руке. Специфика лица… И в общем-то, уже ясно: научный работник. Или, скажем, юрист. Нет, все-таки научный, научно-технический — плечи выдают. Они, плечи-то, обтекаемей, да и помягче. Так или иначе, но определенный вес среди людей. Довольно густая, хлесткая речь (это уж обязательно при случае!) и довольно средненькая зарплата. Ключарев подмигивает своему отражению:

— Как дела?..

Эта типичность и похожесть на других любопытна сама по себе (мысль Ключарева начинает понемногу просыпаться)… Похожесть не только обедняет. Она ведь, в общем-то, и оберегает человека. Страхует его. Так сказать, в генетическом смысле. Как ни верти, в этой неуловимости, неотличимости от других, несомненно, есть что-то защитное. Но додумать Ключарев не успевает. Стоп. Встреча.

— Жду тебя, — говорит человек, слегка пряча глаза, хитрые глаза хитрого зама. Он и действительно зам. Но не в том отделе, где работает Ключарев. — Стою и жду.

— Да уж вижу.

Он лишь немногим старше Ключарева, и церемоний быть не может. И будто бы два знакомых встретились. И говорят будто бы о футболе.

— Ну так как насчет перехода в наш отдел?

— Никак.

— А ты хорошо подумал?

Толпа спешащих на работу оттесняет их с середины тротуара. К какой-то стене. Вот тут… Тут они стоят и курят.

— Ключарев, ты все-таки подумай!.. Ведь хорошей темы вам не дадут. Ты ж не так наивен, как твой начальник.

Ключарев пожимает плечами: дадут не дадут — кто знает!.. А знает, между прочим, он сам, Ключарев, — то есть знает, что не дадут. Догадывается. Бывает тема, что не размахнешься (молодые говорят, не проявишься), — это темы, где знай вкалывай для заказчика. И не жди, что оценят. И не почему-то, а потому, что сам заказчик-то цены своей работе пока не знает. А бывает тема — золотая жила. О таких темах трубят и шепчутся. Там сыплются диссертации и открытия и, уж во всяком случае, для творчества простор.

— Простор — это прекрасно, — говорит Ключарев, на минуту как бы поддаваясь. — Ты хорошо уговариваешь.

— Профессионально.

— Пусть так… Но ведь вашему отделу тоже такую тему не дадут.

— Я не говорю, что дадут. Я лишь утверждаю, что у нас она появится скорее, чем у вас.

Это уже намек на Ивана Серафимовича, начальника Ключарева. У него непоколебимая репутация мямли. Странный народец эти замы. Ну уйдет Ключарев от мямли. А к кому попадет? К такому же мямле. Да, двадцать пять рублей лишних. И только за то, что он переметнется к ним (уж говорил бы тридцать — оно понятнее!)… И ведь трогает, ведь не пустяк. Это ведь в разговоре двадцать пять — чепуха, а в жизни — это кое-что иное, оно ведь ежемесячно. «Ключарев? Хороший парень. И работать умеет. Но ты знаешь, он ведь ушел от своих за двадцать пять рублей надбавки». — «Не может быть». — «Ей-богу. Я сам ему это предложил». Вот именно этот хитроватый зам так и скажет однажды. Тот еще народец.

— Зачем так цинично?.. Я же с тобой говорю открыто.

— Да вот ведь и я открыто, — улыбается Ключарев.

— Я ведь тебе и честно, и откровенно…

— И за спиной моего начальника, — подхватывает Ключарев ноту. — Это честно?

— Но с тобой-то я честен и откровенен.

Оба замолкают. «Подожди. Не так будем петь, когда ты будешь у нас работать», — думает зам. Для Ключарева это тоже не секрет. Догадаться не трудно… Двадцать пять рублей как воздушный шар. То как бы приближаются к Ключареву, то опять возвращаются в гигантский карман хитрого зама.

Тем не менее хитрый зам грустнеет. Насвистывает что-то. Не ждал сопротивления.

— Я не строю из себя какую-то там девственницу, — говорит Ключарев и поглядывает на часы. — Ей-богу, не строю.

— Так в чем же дело?

— Видишь ли, я человек увлекающийся. Меня увлечь надо. — Мысль нравится, и Ключарев тут же развивает ее: — Умей твой начальник увлечь, будь он, так сказать, личностью, я бы, может, и рискнул. Я бы и на черную тему пошел. Я бы и за спиной начальника договорился. Я бы даже обманул его…

— Ты старомодный человек.

— А что делать? — Ключарев улыбается.

Он улыбается, он вспомнил Калабанова из Старого Поселка. (При всех своих глупостях Калабанов увлечь умел. Этого не отнимешь.)

Хитрый зам тоже улыбается. Ясно, что в эту минуту разговор бесполезен. Ключарев во власти какой-то идейки. Это ведь с каждым бывает. Но идейки временны, а двадцать пять рублей постоянны. Более того, ежемесячны. Так что пусть яблочко созревает, и если оно способно созреть, то…

— Но ты все-таки подумай. — И зам протягивает руку. — Пока.

— Пока.

— Немного опаздываем, а?

— Минут пять, не больше…

Ключарев входит в отдел:

— Привет всем.

А все как раз рассаживаются по местам. Шумки и разговоры. Стул да стол с бумагами, боевое место, неотличимость от других. К Ключареву направляется Бусичкин — человек номер один, самый талантливый в отделе. Он спрашивает. Он спрашивает с ходу, сейчас он чем-то похож на шустрого газетчика из старых фильмов:

— Ну?.. Как твое мнение? Дадут нам наконец настоящую тему?

— Откуда мне знать? Скорее всего, не дадут, — говорит Ключарев.

И видно, он подливает масла в огонь. Все вокруг возмущаются: как это не дадут? как же так?.. Всплеск вчерашних и позавчерашних разговоров. Неизвестность тяжелее всего. Ключарев не отвечает, не спорит, не вмешивается — он идет к своему столу и лишь привычно кривит губы в улыбке. «Он же у нас такой ироничный. Наш Ключарев — это же сама ирония!» — летит ему в спину голос, а он идет себе в дальнюю комнату. Отдел состоит из двух комнат, проходной и дальней. Место Ключарева в дальней.

— Привет.

Он садится за свой стол. Рядом, как всегда, Галя Южина — жует бутерброд, не успела позавтракать… Подходит неудовлетворенный и гневный Бусичкин. Он опять о том же — почему ты не хочешь поговорить? Обсудить?

— Но ведь от нас не зависит, — отвечает наконец Ключарев. — Министерство без нас решит. Или тебя уже перевели в министерство?

Бусичкин обиделся, а с ним иначе нельзя.

Работы как таковой нет. Тематика действительно исчерпана, и даже отчет уже позади. Но у Ключарева всегда есть кой-какие задачи. Он, Ключарев, из тех, кто в любое время и при любой погоде. Потому-то и сманивают его. Сейчас-такие-в-моде, что-при-любой-погоде (и это руки Ключарева уже разложили бумагу, взяли карандаш — ага! не те цифры!). Это и есть внутренний покой. Покой изо дня в день, не так ли?.. Ключарев как бы ловит хвостик утренней мысли. Той, что у магазинной витрины, — вот ведь от чего защищает типичность и похожесть на других. От излишних размышлений. Ну ясно. Живу как все, типичен в меру и в меру счастлив.

Он работает четыре часа без передышки. Как каждый день. Как автомат. Без этого ему нехорошо, и без этого он болеет. Профессионализм высокого класса. Он оглядывается. Кругом кой-какие разговоры. И споры: темы-то нет.

Он сладко потягивается — оплата телу за четыре часа сидения. Галя Южина отворачивается. Это уж как всегда, она сотню раз просила при ней не потягиваться. Он просил ее не жевать бутерброды. Равновесие мелочей. Но когда поработаешь, так сразу мелочиться не тянет.

— Галь, забылся. Ну говорю же, забылся… Ей-богу, больше не буду.

* * *

Ключарев выходит в коридор. Покурить уединенно. И подумать. Так ли уж нужно за него (за своего начальника) держаться?

Эти дни начальник бегает по министерству. Там, кстати, с ним совершенно не считаются. Мямля. «Унижений-то сколько! — жаловался он как-то Ключареву. — И сердце дергает». — «А не унижайтесь!» — «Не получается, Виктор». И Иван Серафимович улыбнулся с добродушием выспавшегося ребенка: дескать, такой уж я есть… Мягкий. Деликатный. Оно, разумеется, плюс, и плюс немалый. Но ведь и минусы тут как тут.

Или вот. Тоже черточка. Восьмое марта. Смех, шуточки, то, се, а Иван Серафимович бродил по отделу со странным лицом. Он, разумеется, сроду бы не вылез из своего кабинета, но ведь Восьмое марта — он должен был поздравить женщин. И вот он двигался меж столов, поздравляя и клоня свою голову чуть набок (сама предупредительность). А напротив уборщица — пришла подмахнуть мусор, — и вот Иван Серафимович вздрогнул, поднял на нее глаза. «Вера Степановна», — тая улыбку, прошептал и подсказал Бусичкин ее имя.

— Вера Степановна, я поздравляю вас… э-э-э… и там, в приказе. Там… э-э-э… скромный денежный подарок.

И, проговорив это, Иван Серафимович смутился вконец, он пунцов и взмок от пота (угадать трудно, но думается, что во всей этой сложности есть та тонкость: он попросту стыдится своей большой зарплаты). И не то чтобы он был от природы неловок. Вовсе нет. В кабинете он говорит как птица поет. Но тут, в отделе, в нем видели (и это он точно знал) начальника, и это-то его тяготило. Такой человек.

Или, скажем, кино по четвергам. Так сказать, общение с коллективом. Вне работы. Он знает, что общаться нужно, — знает, помнит это, вот ведь как. Обычно Иван Серафимович приглашает с собой Ключарева или Бусичкина, самое большее еще кого-нибудь. Втроем или вчетвером. В конце рабочего дня Ключарев (или Бусичкин) входит к начальнику в кабинет и спрашивает:

— Ну что?.. Отправимся в кино?

— Да, да. Четверг… Традицию нарушать нельзя. — При этом Иван Серафимович улыбается и протягивает Ключареву «Вечернюю Москву», вчерашний номер. Той стороной, где перечень фильмов.

Ключарев, устало зевнув, выбирает — водит пальцем по названиям. И спрашивает:

— На дю-дю пойдем?..

Так они называют детективные фильмы с погонями и слежкой. Маленькая страсть Ивана Серафимовича… Они заходят за Бусичкиным — и втроем через полчаса они уже в кинозале. Иван Серафимович смотрит, как ребенок, чуть приоткрыв рот и не отрывая глаз от мерцающего экрана. Он весь в другом мире. Он там. Конус света, темнота кинозала, вульгарная речь героев и медная музыка — это как бы освобождает душу Ивана Серафимовича. Все его сокровенное, мужское, заторможенное работой и однообразной жизнью, спрятанное вглубь, — всплывает. Это он стреляет, скачет и грубо (но, разумеется, с оттенком бла-ародства) покрикивает на обнаженную красавицу.

Затем они выходят из кинотеатра. Дю-дю кончился, и теперь ясно, что это был фильм. Только лишь фильм, притом глупый. Ивану Серафимовичу как бы даже совестно — он, как всегда, ни слова не скажет о кино, о только что виденном и слышанном. Они — втроем — будут говорить о работе, о статье Федорюка и о том, что же, в конце концов, соизволит решить министерство… И ни словца о своем, о внутреннем. И уже само собой, что никогда и ни при какой беде Иван Серафимович не примчится в отдел и не скажет, протягивая руки с вывернутыми ладонями: «Братцы… Братцы мои!..» На секунду Ключарев притормаживает иронию (ишь, разбежалась!). Он как бы ловит себя, подкусывает: а нет ли в нем, Ключареве, скрытой и, в сущности, рабской тоски по сильному начальнику?

И в конце штришок.

— До свиданья, — говорит Иван Серафимович, как обычно первый протягивая руку, крепкую при пожатии (подсознательное влияние кинухи).

— До свиданья.

— До свиданья. — И все трое разойдутся. Пообщались.

Вот такой он, Иван Серафимович. Начальник Ключарева. В общем-то, Ключарев привык к нему, и давно привык. И если бы не тот хитроватый зам, не двадцать пять рублей в месяц и не щекочущая возможность выбора (впрочем, какой там выбор: шильце на мыльце!) — не стал бы он перемывать его начальницкие белые косточки. Косточку, как говорили в Старом Поселке, перемывать косточку.

Ключарев идет в кабинет начальника. Ивана Серафимовича там нет — в эти неопределенные дни он все больше торчит в министерстве. Забегает на работу на час-два и опять мчит туда. Вымаливает хорошую тему. Вымямливает.

Ключарев сидит за столом — один в кабинете. Мысль о начальнике идет своим ходом, а руки сами собой (он для этого и вошел в кабинет) берутся за телефон. Ключарев набирает номер. Он звонит некоей Лиде, и это он звонит не потому, что он этого хочет. Более того, он совсем не хочет. Но если не позвонит он, то уж точно позвонит она. И это будет хуже, если позвонит она. Надо с ней развязаться немедленно. Она вчера звонила. И позавчера… Три года не виделись, а теперь ей ни с того ни с сего вдруг вздумалось его, Ключарева, дергать.

— Лида, — говорит он, услышав ее голос, — я зря вчера тебе пообещал. Я не смогу прийти.

— Я так и знала.

— Не сердись, Лида. Не сердись…

Он пытается переломить виноватящийся тон, но поздно. Разговор получается плавающим и неопределенным. Слово за слово. То да сё. Ключарев наконец кладет трубку и (он еще вспомнит этот разговор) сидит очень собой недовольный. Не собрался внутренне. Разговор — штука самотечная. Как бывает подчас самотечной и сама жизнь.

* * *

В кабинет входит Иван Серафимович. Полдня провел в министерстве (судя по виду — зря).

— Никак не могут они принять решение, — подтверждает Иван Серафимович. — Все тянут и тянут!

Обеспокоенный и взволнованный, Иван Серафимович тем не менее замечает кислость в лице Ключарева:

— Вы чем-то расстроены, Виктор?

— Самотечностью жизни. — И Ключарев смеется, отмахиваясь от тех мыслей.

Иван Серафимович тут же истолковывает это как намек на работу отдела:

— Не тяготитесь, Виктор. Не тяготитесь, ради бога… Нам предложат, и, быть может, на днях, интереснейшую тему!

Ключарев отвечает, что он и не думает тяготиться. Если даже велят продолжать старую — тема как тема. Работать можно.

— Нет, Виктор, я не успокаиваю. Будет великолепная тема. Великолепная!

В этом Ключарев как раз не уверен — у него трезвый ум. Но охладить начальника он не успевает. Иван Серафимович уже воспламенился. Вспыхнул. Уже мечтает:

— Представь себе для начала, что нам дают проблематику Н-ского завода!

Иван Серафимович ходит по кабинету взад-вперед. Он не умеет увлечь других, зато он умеет увлечь себя. Всплеск души. Волна за волной. Иван Серафимович уже говорит о смысле работы. Он обобщает. Он вспоминает Данте. Люцифер, застрявший в самом центре Земли. Вергилий и Данте начинают спускаться по огромному мохнатому телу Люцифера. Вот его плечи. Вот, наконец, середина тела (пояс Люцифера, центр центра Земли), и тут… они как бы в невесомости разворачиваются и, продолжая спускаться, спускаются, но одновременно уже идут вверх!.. То есть в другую сторону Земли — как это могло произойти?

— Потрясающе! — всплескивает руками Иван Серафимович. — Чем тебе не мнимая ось?!

И еще, на том же запале:

— Вот тебе и кривизна пространства! И когда? — в тихом Средневековье.

И еще (и это, видимо, вершина его мысли):

— Вот так и в работе. Делаешь самую черную работу, спускаешься все ниже и ниже — и вдруг оказываешься уже в направлении творчества — ты понял?

И, уже понижая голос, уже с лирикой, с мягкостью:

— А главное — незаметно. Работал, корпел, мучился — и вдруг: раз! — и, не меняя направления хода, ты уже творец — понятно ли?

Ключареву понятно. Модель как модель, почему же не понять? — и отчасти даже увлекает, не без того.

— Все так. Но это ж до центра Земли сначала дойти надо, — улыбается Ключарев.

— А мы?.. За столько-то лет на этой каторжной теме?! Разве нельзя сказать, что мы дошли туда?

Ключарев пожимает плечами: может быть, да, а может быть, нет… И тут ведь не о чем спорить. И еще штришок. Маленький. Ключарев угадывает скрытую суть всех этих рассуждений: Иван Серафимович надеется. Он очень надеется, едва ли даже признаваясь самому себе. Он надеется, что на этот раз (пора, пора! ему уже пятьдесят лет!) — на этот раз его отделу дадут некую творческую тему в самом высшем смысле. Золотую жилу. Но одновременно (задним-то числом, ведь вот оно как!) Иван Серафимович готовит себя к министерскому отказу, то есть велят продолжать прежнюю тему, и… и Иван Серафимович будет самому себе объяснять, что еще, значит, не дошел он до центра Земли, не заслужил. В этом и суть. А ведь это черт знает что: думать ночами, мучиться, подтаскивать себе в помощь потускневшую космогонию Данте, и все лишь для того, чтоб своему родному и любимому «я» не сделать больно, в случае если заставят продолжать прежнюю тему… Ключарев сдерживает иронию. И думает, как бы это (и чтоб не обидя) сбить всплеск пятидесятилетнего романтика.

— Но можно, Иван Серафимович, и по-другому это представить…

И Ключарев говорит, что скорее-то всего Данте почувствовал недостаточность художественных средств. Данте просто рванулся наугад (и никакой тут кривизны пространства) — рванулся, ну а полет фантазии доделал дело.

— Мне очень жаль, — суховато чеканит Иван Серафимович. — Мне очень жаль, что вас устраивают такие бедненькие объяснения.

Это он обиделся.

Ключарев встает и делает два шага к Ивану Серафимовичу (тот стоит у окна, смотрит туда).

— Не переживайте, Иван Серафимович…

— Я?

— Не переживайте. Я почти знаю, что новой темы нам не дадут. Отделов много, разве мы лучше других?.. Дадут нам новую документацию по этой же теме и скажут — продолжайте с Богом! — И тут Ключарев делает маленькую умышленную уступку: — Так что будем еще спускаться, круг за кругом… Верно?

Но начальник угадывает, что это уступка, чуть ли не снисхождение, — и вспыхивает:

— Скажите, Виктор. В вашей жизни вообще есть что-нибудь интересное? Ну хоть что-нибудь?

Ключарев пожимает плечами.

— А где же интересное? Там?.. В вашем Старом Поселке?

— Да. (Да?..)

— А почему вы туда не поедете? Поезжайте. Живите там… Я в каждом молодежном романе читаю, как человеку надоела Москва, дряблые и развращенные городом люди, и человек взял в конце романа и уехал — кто в поле, кто в поселок. Словом, туда. К тем самым здоровым натурам, где так замечательно…

Ключарев помалкивает. Иван Серафимович обиделся, это ж понятно.

— А что?.. Поезжайте. Устройтесь работать, например учителем. И живите там себе на здоровье…

Ключарев молчит. Ведь не первый такой разговор. Ключарев улыбается, а затем говорит, правда, не слишком находчиво:

— Может быть, и уеду. Не знаю…

— Чего не знаете?

А тут уж Ключарев говорит, найдя слова. Хорошо говорит:

— Себя не знаю.

Пауза.

Ключарев поворачивается, чтоб уйти.

Вот именно. Чуткий и деликатный. Ну мямля, ну пусть. Да ведь и тот начальник хитроватого зама, Шилов, что ли, ведь тоже квашня. Мыльце на шильце. Вот именно… Иван хотя бы добр. Интеллигентен. Поболтать при случае можно. Уезжай, говорит, в свой Старый Поселок. Чудак!..

Ключарев приходит домой. Садится с Дениской за уроки. Жена что-то варит или жарит. А четырехлетняя Тоня всем мешает.

— Вот тебе бассейн. — Ключарев быстро черкает карандашом. — Бассейн емкостью… А вот тебе первая труба.

— Да я сам нарисую, — говорит Денис. — Плохо ты рисуешь. Наш школьный бассейн выглядит так…

Дениска рисует бассейн, две трубы и льющуюся воду.

— Мама говорит, что, когда ты учился, при вашей школе не было бассейна. Правда?.. Как же ты научился плавать?

— Я уже не помню.

— И в баскетбол вы не играли?

— Не отвлекайся.

Но внутренне Ключарев сыном доволен. Задача сложна. Ключарев заставляет Дениску решать двумя способами и учит выбирать оптимальный, это значительно выше школьных требований. Денис, как всегда, решает четко, логично и не без изящества. Иной раз Ключарев с настороженным удивлением вглядывается в его ясное лицо, пожалуй, слишком ясное и целенаправленное.

Звонит телефон.

— Не обращай внимания, не отвлекайся… Итак, объем вдвое больше.

— А скорость воды та же?

— Да.

Голос жены. Она у плиты, на кухне:

— Витя!.. Телефон надрывается — неужели не слышишь?

— Слышу. Мы заняты.

Появляется в дверях маленькая Тоня. Повод есть, она тут же врывается туда, где отец занимается с Денисом, и слегка шепеляво объявляет:

— Сисяс мама придет. Она сисяс руки вымоет.

— «Сисяс, сисяс», — передразнивает Ключарев, изображая строгость. — Сисяс я и сам могу.

Он берет трубку. Он вдруг подумал, что это Лида, с нее станется и сюда позвонить. Но нет — это Бусичкин.

— Виктор, привет.

— Привет.

— Что ты такое сказал сегодня Ивану (то есть Ивану Серафимовичу)? Он в страшной растерянности. Вызвал меня. Стал спрашивать о жизни. Об отношении к работе. И все на этаком чудовищно нервном уровне… И вдруг заговорил о том, какой у нас замечательный отдел. Какие мы все талантливые и дружные. К чему бы это?

— Не знаю.

— А вы-то с ним о чем говорили?

Ключарев улыбается:

— О Данте.

— О чем, о чем?

— Да ни о чем. Просто поговорили.

Ключарев вешает трубку. Дениска к этому времени уже решил задачу, и они с Тоней строят друг другу рожи.

— Майя! — кричит Ключарев жене. — Они ведь ели. Не пора им спать?

— Пора. Давно пора… Укладывай.

* * *

Ключарев и жена на кухне. Чай. То есть уже чай, и пьется он неторопливо, и дети уже спят, и тишина. «У самовара я и моя Маша», — как иногда шутит Ключарев, подчеркивая минуту… И верно: этот вечерний чай уж давно нечто большее, чем чай. Это точка спокойствия. Подчеркивая защищенность домашней крепости в минуту, когда дети спят.

— Дали читать схему. Торопят как на пожаре…

Майя рассказывает о своей работе — у них отчетный период. Ключарев понимающе кивает. Затем они говорят о Тоне и о гриппе в детском саду. Затем о деньгах. Три месяца не вносили за кооператив. Надо как-то изловчиться. Правда, детей приодели и обули.

— Идем спать, — говорит Майя, глаза у нее слипаются.

— Идем…

Спать-то спать, но Ключарев еще долго поворачивается в постели с боку на бок.

— Майк, а Майк! — трогает он спящую рядом жену.

— Что такое?

— Иван сегодня сказал мне, что, дескать, поезжай в Старый Поселок.

— Ну и что?

— Нет. Ничего особенного… Чудак!

Жена не отвечает, спит… В книжках, говорит, все в конце концов уезжают. И ведь с болью сказал, болело в нем что-то. Вот именно, Иван Серафимович. В книжках. Там, в книжках-то, драматургия. И идея, и цель, видимо, какая-то есть. Вот герой и уехал из большого города, оскорбленный и непонятый. А здесь ведь эпика. И никакой тебе драматургии. Просто живешь. Свое живешь, свое делаешь. И это ж какие беды и оскорбления должны обрушиться на человека, чтоб человек вдруг принял решение уехать. Если такие-то беды, то ведь и о более важном можно задуматься. Не только взять да уехать…

— Майк.

Жена спит. Ключарев тоже засыпает. Бараки. И белое жаркое лето. Пыль на дороге, выбеленная солнцем. Сонная ноздря водопроводной колонки, прямо посреди улицы… Слышно вдруг, как начинает ворочаться кто-то из детей. Дениска. Его кровати скрип.

* * *

Но и в Старом Поселке, если уж о начальстве, тоже жил кое-кто. А именно он — инженер Калабанов. Их гордость.

История с красными помидорами разыгралась, когда приехал представитель из Москвы. Весь городок слегка залихорадило. И старопоселковцы тоже заволновались — как-никак!.. Но наконец строящийся завод был осмотрен. Представитель из Москвы был доволен. Улыбался. А директор завода отер пот со лба и сказал:

— Теперь, может быть, ко мне домой поедем? — И он добавил, как бы пояснил этому влиятельному человеку: — Отдохнете. То есть по-домашнему. В гостинице ведь шумно.

Насчет шума в гостинице он преувеличил, гостиницы просто не существовало. И тут-то их, старопоселковский, Калабанов тоже вошел в разговор. Знай, мол, наших, поселковских. И вроде бы добавил, общего хлебосольства ради:

— Или ко мне поедем. В Поселок… Тоже не пожалеете.

Представитель из Москвы пожал плечами, рассмеялся — целых два предложения! — и, сея небольшую интригу, лукаво спросил:

— А кто что предложит?

Директор сказал про вкусный обед. Сказал про вид из окна на заснеженную степь и на замерзшую реку, когда рядом будет жарко потрескивать алыми чурками печь. Кажется, сказал про самодеятельность. И наверняка про подледную рыбалку — что еще можно предложить на уральской стройке?

И тут их, старопоселковский, Калабанов усмехнулся — не он ведь интриговал представителя, это представитель его. И когда тот, повернув начальственную голову, спросил: «Ну, а вы?..» — Калабанов еще раз усмехнулся и не без эффекта выдал:

— Все то же. Плюс красные помидоры.

— Свежие? — удивился представитель.

— Свежие.

А была зима.

Конечно, Калабанов знал, на что шел, — был у них в Поселке такой Коля Двушкин, их Мичурин. И еще вчера кто-то болтал, что Коля Двушкин как раз снял три ведра красных («уж таких краснющих!») помидоров со своего парника.

Так что Калабанов выиграл бой легко. Он не поддакивал и особенно не зазывал. Он только стоял сбоку, как и положено инженеру.

И вот представитель из Москвы в Старом Поселке, у Калабанова, — огонь в печке, чурки потрескивают, хозяйка ходит павой и чуточку суетится, чтоб водку, скажем, покрасивее поставить на скатерть. А представитель то ли проголодался, то ли просто озяб во время осмотра — словом, немного нервничает и все спрашивает:

— Откуда же свежие помидоры?

Калабанов на своем:

— Секрет.

И тут появляется (примчался шофер — шепчет) другая интрига, сама сплелась. Коля Двушкин был не просто ревнив, но еще и изобретателен в своем чувстве. Он понял так, что приглашение к Калабанову в гости и помидоры, с которыми он явится к столу, — все это лишь предлог, а суть, конечно же, в его, Колиной, красивой жене. Дескать, ее-то напоказ и надо представителю из Москвы.

— Да что же он не едет? — шепчет Калабанов шоферу.

Шофер тоже шепотком:

— Мнется что-то, понять не могу.

— Скажи ему, что я приказываю. И чтоб мигом!

— Есть!

Коля Двушкин такой приказ не то чтобы ожидал — предвидел. И потому тут же, еще до прихода шофера, собрал родню (а Двушкиных было немало) и устроил большую пьянку. Помидоры лежали на столе, а родичи уничтожали их под водку. «Щас, щас, — сказал Коля примчавшемуся шоферу, — не могу же я выгнать гостей». — «Каких гостей?» — «Да вот этих. Провожу их и приду». — «Да их вроде не было». Но Коля ему тут же рюмку водки в зубы, шапку в руки, шофер выпил — помчался.

А Калабанов как раз говорит представителю из Москвы:

— А ведь хорошо водочки с морозца? Верно?

— Верно, — говорит тот. — Да ведь с морозца-то уже час прошел. Пора бы и за стол сесть.

— Это сейчас, минуточку…

И Калабанов бросается к примчавшемуся шоферу, шепчет в коридоре: «Ну? Где Двушкин?» — «Гостей провожает». — «Каких гостей?.. Да что ж он, черт, тянет, рожает, что ли?» — «Нет. Пьют и помидоры едят». — «Ах, дьявол парниковый! Подлец! Убийца!»

Двушкин тем временем сидел очень собой и своей интригой довольный — с помидорами в Старом Поселке было покончено. Родичи орали песни, красавица жена подтягивала звонко и пьяненько, шум, гам — своя, так сказать, и родная картинка. Два ведра помидоров съели, третье ведро Коля им не дал — больно было смотреть. Коля хотел хоть какую-то извлечь эмоцию, ведь растил и старался, и вот он кликнул пацанов с улицы, своих и соседских, — они расхватали последнее, и это был уже финал, конец помидоров. И вот Коля сидит гордый и довольный и смотрит на влетевшего в дверь шофера. «Ну?.. Ну?.. Ну?..»

«Что «ну»? — говорит Коля. — Я, может, и пришел бы в гости. Да без помидоров неловко. Вроде обещал». За шофером влетает сам Калабанов. «Как это без помидоров?» — «Родичи поели. Не рассчитал». Калабанов скрежетнул, глядит — родичи один веселее другого, жуют, одно слово, молодцы, поработали. А там и сям помидорные остатки, червоточинки и задки. «Ну хоть один, — взмолился он, — остался? Ну хоть последний?» — «Нет, последний дядя Кузя съел. — И зовет, манит пальцем: — Кузь, поди сюда, подтверди».

Калабанов махнул рукой и выбежал.

Жена Калабанова в эти минуты, почуяв правду, начала готовить отступление. Гость томился. Курил. Ходил вокруг стола. Она дала ему рюмку водки:

— А вот и баранок возьмите. Румяные, а?.. Их у нас по-простому помидорами зовут.

— Баранки?

— Ну да. Так и говорят — красные помидоры.

Она сжалилась (мужа все не было, гость явно голодал) и дала еще рюмку:

— Но вы же не из-за помидоров к нам в дом приехали. Наверно, нашу жизнь посмотреть?

Слегка тускнея, гость подтвердил:

— Ну ясно, не из-за баранок. Жизнь посмотреть — это я и хотел.

А Калабанов бегал по Поселку. И повторял своим работягам и их женам.

— Братцы, — говорит он, — ведь опозоримся, братцы!

Рабочие не знали, чем помочь. Их инженер стоял, протягивая руки, стоял сокрушенный: «Что же делать, братцы?» А что можно было делать?.. Из конца барака вывалились хмельные и орущие песни Двушкины. Подошел дядя Кузя, убивался, но вернуть съеденные помидоры уже никак не мог. И тут кто-то вспомнил, что видел своего пацана с помидором — тот по улице бежал. Кинулись искать, пацанов нигде не было. Выручил дядя Кузя, сообразил, что ребята залезли в уютный колодец отопления: «Они там всегда от холода прячутся». — «А что они там делают?» — «Как что? Курят, подлецы!» К колодцу побежало человек десять — спешили, понимая, что пацан с помидором долго играть не станет. Калабанов свернул с тропки и, вонзая в снег сапоги, помчался напрямик по целине.

— Я же клялся!.. Я же обещал! — выкрикивал он на бегу, летел, весь расхристанный и без шапки.

За ним бежали другие, человек десять. С крыльца барака наблюдал за этой гонкой Коля Двушкин — счастливый и пьяненький, он думал о том, какой он молодец и как это правильно держаться от начальства подальше. Однажды тоже приехал большой начальник и вроде бы помидоры хвалил, обещал, что про Колю в журнал напишет. А потом окосел, лип к его, Колиной, жене и говорил: «Ах ты, моя рыбочка…»

У колодца отопления получилась заминка. Пацаны (и Ключарев помнит, что он сидел прямо на трубе, у распределительного крана) тут же и заблаговременно подняли крик и рев. Те, что не курили, орали и выли громче других. «Да вылазьте, мы вас не тронем!» — клятвенно кричали взрослые в темноту колодца. Наконец кто-то спустился вниз. Одного мальчишку подняли, и у него — у первого же! — был довольно крупный помидор. «Ур-ра!» — прокатилось над колодцем. Но это было и все, хотя нет, был еще один, маленький, — от ведра помидоров уцелело лишь два плода. И все-таки это были помидоры. Красные и свежие. Зимой. Их торжественно и бережно вручили Калабанову. И Калабанов, очень резкий, требовательный и временами жестокий человек, повторял и повторял:

— Братцы… Братцы мои.

* * *

Красные помидоры сыграли свою незаметную роль. Представитель из Москвы в свое время припомнил старопоселковского Калабанова. Нужно было выдвинуть кого-то, место, что ли, освободилось, и тут-то о Калабанове вспомнили. И ясно, что это не было какой-то особенной благодарностью за две помидоринки — просто память; помнилось, как томился голодный у стола больше часа, а стол был накрыт, и потрескивали в печке те самые алые чурки, и зима за окном… Так их, старопоселковский, Калабанов пошел в гору.

Выходец Поселка и после выдвижения оказался работягой и умницей — стали ценить. Он уже был крупной фигурой областного масштаба. Но натура подстерегала его. Сначала у него появился мотоцикл, первый мотоцикл в Поселке. «Эй!.. С дор-роги!» — орал он, несся с грохотом и треском, и мотоцикл тоже был под стать — злой и свирепый, как сам Калабанов. Жил-то он по-прежнему в Старом Поселке, но все чаще и чаще — люди это заметили — стал заезжать в недалекую от Поселка татарскую деревушку.

Командировки в Москву, поездки в область и татарская деревушка, и тут же в обратном порядке — деревушка с девушкой-татаркой, область и Москва. Так он и носился туда-сюда. Так и жил. Имя девушки-татарки Ключарев уже не помнит. Но помнит, что дальше все было просто. Жена Калабанова написала в управление жалобу — формулировка тогда была стандартная: моральное разложение. И Калабанову предложили образумиться и жить со своей семьей. «Ладно. Буду жить», — сказал Калабанов. Он был хитер, он согласился, рассуждая, как рассуждают все удачливые люди. Дескать, согласиться надо на словах, а удача не бросит. Дескать, время идет, страсть когда-нибудь да утихнет, возьму свое — а там, возможно, вернусь в семью. И он по бездорожью носился на мотоцикле к своей татарке и ждал повышения — его вот-вот должны были выдвинуть, теперь уже в Москву. Он ждал, а в управлении тоже ждали.

И тут надо сказать, что доносы строчила только жена. В поселке Калабанова любили. Конечно, в нем было разгульное, и орал на людей он как зверь, но это было в порядке вещей, да и орал он по делу. Кроме того, он забыл о жене, но о Поселке не забыл. Он улучшил снабжение, построил дорогу, был построен и мост, связавший Поселок с растущим городом. И дело даже не в этой материальности, ведь не знаешь, за что любишь, — а его любили. И ведь выходец из наших, свой, как ни верти… И вот Москва ему отказала в повышении. Более того, строгий выговор.

— Грохнулся наш Калабанов, — говорили в Поселке, жалели его.

— Занесся, да не удержался. — И вздыхали, как о непутевом, но родном.

И тут он грохнулся еще раз, и уже навсегда. К нему в дом пришли все свои, поселковские, люди, выпили с ним, просили: «Петя, ты ж наша надежда», они хотели, может, совет дать, хотели, чтоб образумился, болели за него, все-таки он был их гордостью, а он топал ногами, кричал: «Подлецы! Завистники! Это вы строчили доносы!» В конце концов как-то поладили. Говорят, песни пели, а Калабанов плакал. Но поздним вечером натура взяла свое — хмельной Калабанов вскочил на мотоцикл и помчался к своей татарочке. Может быть, решил в последний раз, как курильщик хочет «последнюю» сигарету. Переезжая речку на предельной скорости по ветхому мостику напротив татарской деревушки, Калабанов свалился и размозжил себе голову.

Понятно, его жалели. Мостик и сейчас зовется Инженерским — так прозвали его татары, а затем все остальные. Это стало маленькой легендой Старого Поселка, и, как всякая легенда, она обросла соответствующими подробностями и тонкостями. Говорят, что молодая татарка нашла косточку головы Калабанова, эту косточку обмыла и вместе с каким-то маленьким винтиком рассыпавшегося мотоцикла захоронила на своем татарском кладбище.

Деревушка называлась Айдырля. Татары принимали Калабанова настороженно, но, видно, тоже полюбили. Он кое-что для них делал, например устраивал татарских мальчишек в ФЗУ — сам их отвозил, сдавал в надежные руки, чтоб было и есть, и спать. Это, кстати, и оказалось началом распада деревушки. Сейчас Айдырли уже нет. Старые поумирали, молодые разъехались. Осталось лишь татарское кладбище. Затем и его распахали под хлеб. Где-то там, под волнующимися (ведь это уже в легенде) колосьями, и винтик мотоцикла, и косточка Калабанова.

Глава 3

— Лида, — сказал он, — я пообещал, но прийти не смогу.

— Я так и знала.

Он почувствовал ее молчание — напряженное, натянутое. И было ясно, что все это надо обрубить просто, внятно и, конечно же, единым разом. Оно и рубить-то нечего, ниточка. Но был он несобран. И вот речь пошла вихляться сама собой:

— Лида… Нам ведь и встретиться негде. Товарищ мой никуда не уезжает, а где же нам еще? Я звонил ему, спрашивал (разумеется, Ключарев никому и не думал звонить), а он говорит: нет, уезжать не собираюсь. Еще и похихикал надо мной.

Лида молчит.

— Конечно, могу приехать к тебе в общежитие, но… Опять эти разговоры. Эта неловкость. Эти пять человек в комнате… Мы даже не поговорим толком, Лида.

— Давно ли ты стал таким щепетильным?

— Во всяком случае, я изменился.

— Поумнел, да?

— И это есть.

Лида на миг примолкла. А затем снова:

— Вот я и закончила институт… Неужели тебе не хочется встретиться со мной? Узнать, как меня распределили. Куда дают направление.

— Расскажи все это по телефону.

— Расскажу, когда увидимся.

— Перестань злиться. А то, ей-богу, повешу трубку.

— Я буду звонить тебе домой.

— Уж не думаешь ли ты меня напугать?

Говорил он и правильно, и жестко, но обрубить не обрубил. Несобран был и потому не нашел момента. А Лида тем более разговора не выдержала — озлобленность не ее черта, не ее свойство. И конечно, держаться не смогла. Заплакала:

— Витя… прости меня. Но ведь я через несколько дней уезжаю. Совсем уезжаю из Москвы… — Она торопилась сказать, слышно было ее дыхание. — Мне ничего не надо. Я только хочу тебя увидеть.

Разумеется, он ей не слишком верил. У него достаточно опыта, чтобы уловить всю непростоту этой характерной интонации: «Мне ведь важно. А что тебе стоит?» Три года прошло, как не виделись. Даже нет, четыре. Лида была студенткой второго курса.

Но если решительный момент разговора упустил, не собрался, то ничего не остается сказать, кроме — и Ключарев сказал:

— Я постараюсь, Лида… Что-нибудь придумаем… Да. Да. Да.

* * *

Ключарев дома. Он занимается с Дениской — дает ему дополняющие решения. Ключарев устал, ему не хочется; но не позанимаешься с сыном сейчас — лишь расслабишься. А заниматься после перерыва всегда вдвое тяжелее. У повседневности свои законы.

Они уже заканчивают первое дополнительное решение, когда раздается новый звонок Лиды.

— Значит, мы не встретимся?

Ключарев не сразу понял, кто это звонит. Не вспомнил.

— Ну почему же, — он уже понял и вспомнил и отвечает спокойно, — встретимся.

— Когда?

Лида раздражена, это ясно. «Встретиться нам не хитро — прощаться мы не умеем», — отвечает Ключарев машинально. Он продолжает вглядываться в задачник, по инерции вникая в условие. На секунду он прислушивается к шагам жены — она где-то рядом. Дениска продолжает решать… А Лида взвинчена. Она прекрасно понимает, что домой звонить нельзя, не нужно, неразумно, и это-то взвинчивает ее еще больше.

— Наш Курбасов видел тебя с какой-то мымрой на улице Горького, — звеняще чеканит Лида. — Так это была твоя жена?

— Нет. Это была жена Курбасова.

Ключарев шел по Горького с секретаршей, случайно шел, но не объяснять же. Он сдерживается. Лида на напоре, слова летят. Но едва ли ее хватит надолго, напор быстро истощает говорящего…

— Мне нужно тебя увидеть по делу, — говорит Лида вдруг. — Ты мне не нужен. Ты мне нужен только по делу.

— Я догадывался.

— По делу. Хорошо?

Ключарев морщится, но думать уже поздновато:

— Хорошо.

Слышны шаги жены. Ключарев чувствует, что эти шаги слышит и Лида, — она вдруг начинает торопиться.

— На нашем прежнем месте, — говорит она. — На том же самом. Хорошо?

Это у станции метро — и довольно далекой. Ключарев секунду колеблется, но выбирать и обсуждать — в этом уже будет нечто нарочито спокойное и холодное. Он спокоен внутренне, ну и достаточно.

— Договорились, — ставит Ключарев точку. Но тут же добавляет, и это уже с небольшой укоризной: — Расставаться, Лида, надо по-хорошему.

— Что? Я не поняла…

Денис уже записал решение и разглядывал отца. Лида — на том конце провода — прощается, торопится и вешает трубку. Ключарев тоже кладет трубку. Он не выпускал из рук задачника, теперь он вглядывается в текст и начинает зачитывать новое условие. Дениска синхронно берет авторучку — уже пишет.

Жена приоткрывает дверь.

— Наташа звонила? — спрашивает она, имея в виду свою подругу (точнее сказать, их общего друга — друга дома).

— Не Наташа… Да так, — машет рукой Ключарев.

Некоторое время он сидит молча, отключенно.

Дениска спрашивает:

— Тебя чем-то расстроили, папа?

— Давай занимайся! — резко говорит Ключарев.

* * *

После ужина Ключарев помогает готовиться жене к отчету. Дети спят. Тишина… Наконец чай. У самовара я и моя Маша. Но сегодня чай получается молчаливый, речь вялая — усталость к концу недели.

Ключарев ставит пластинку, послушать что-нибудь мелодичное — это будет, пожалуй, к месту и неплохо и сотрет некоторую нечисть нынешнего дня. Жена рассказывает, что недавно звонила Анечка — сестра Ключарева. Она живет в Химках, но видятся они не часто, хотя родной человек.

— Кажется, мужа Анечки все-таки положат на операцию… Анечка сказала, что очень боится.

Ключарев понимающе кивает. Он любит сестру. А дело уже давно шло к операции.

* * *

Утро с солнцем, пестрое… Лида пришла раньше — Ключарев, выйдя из метро, сразу же замечает ее у будочки «Союзпечати». Три года не видел. Время изрядное. Лида стала как-то меньше ростом, маленькая среди толпящихся людей, — но лицо по-прежнему привлекательно, более того, лицо, глаза, фигура, все то, что называется обликом, кольнуло вдруг Ключарева… Лида тоже оглядывает его быстрым, мгновенным движением глаз. Оба они одеты друг для друга непривычно, незнакомая одежда, даже портфели уже новые — и только лица. Старое в новом.

Он и она быстро идут навстречу — Ключарев целует ее. Секундное замешательство. И теперь с полуметра только лицо, то самое. Прежнее.

— Значит, так… В субботу выпускной наш вечер. Ты приди, — говорит она, первая возвращаясь на землю и к настоящему дню. Оно, положим, Ключарев вернулся первым, но ждал, пока вернется она.

— Это и есть дело? — спросил он.

Лида начинает бегло объяснять, фразы, видимо подготовленные, — тема не совсем проста, щекотлива.

— У меня есть возможность остаться в Москве. Меня берут на работу. Но нет прописки… И кое-кто пообещал меня прописать. Не из уважения, конечно, ко мне. Ну, ты понимаешь… В общем, им надо дать деньги.

Ключарев кивает: понятно.

— Они просят за прописку четыреста рублей. Сто у меня есть.

— Я должен достать триста рублей?

— Да. Я скоро отдам… Как только смогу — отдам. Ты не волнуйся за это.

— Я не волнуюсь.

Ключарев не волнуется. Нечто подобное он предвидел, хотя и не знал, как это будет конкретно. И ясно, ей хотелось сказать ему об этом не у входа в метро, не на бегу, а, скажем, за рюмкой вина, в уединении и в тепле. Но ведь не беда, ведь и на бегу неплохо сказалось… Так и есть. Сначала любовь. Затем перевес постели. А затем — три года спустя — уже деньги, деловые вопросы. Падающая кривая отношений мужчины и женщины. Оно, допустим, ему теперь и грустно и больно, но зато теперь-то полная ясность. Если уж о деньгах зашла речь.

— Но нужно срочно. Очень срочно. Ты понял?

— Понял, Лида.

— Привезешь в субботу?

— Постараюсь.

— Приезжай. Я жду… Не то чтобы буду ждать, а жду.

Она говорит энергично, вся деловая с ног до головы. Что ж. Помогай тебе Бог. Бог как раз деловым и помогает.

— Да-да. В субботу… Привезу… Я же пообещал, — размеренно кивает и отвечает ей Ключарев.

Деловая сторона заканчивается, а с ней и весь разговор. И это первый раз за все время их отношений они говорят о деньгах. Если Лида и не знает об этой самой падающей кривой, то уже наверно чувствует. Женщина. Должна почувствовать к концу встречи. Так и есть: щеки порозовели, глаза напряжены.

— Пока.

— Пока, Лида.

* * *

В отделе денег, разумеется, ни у кого не достанешь. Ну трояк, ну пять, но ведь никак не больше. Значит, в обеденный перерыв, — и Ключареву уже как бы подсказывается, — значит, достану в обеденный. Попробую. Через Наташу Гусарову, через друга дома.

Наташа работает в смежном отделе, и в обед Ключареву ничего не стоит поймать ее у входа в столовую — она, то есть столовая, для отделов общая. И вот он уже поработал, и уже обед, и он ждет у входа.

— Деньги? — И Наташа смеется. — Маленькие мужские тайны, а?

— На маленькие мужские тайны не берут по триста рублей.

— Триста? Ого!.. Замашки у тебя что надо!

Ключарев и Наташа перекусывают стоя — у стола с бутербродами и соком.

— Жене не говорить? — подсмеивается Наташа, доставая из сумочки пятьдесят рублей. Пять ровненьких красных бумажек, у нее всегда есть деньжата на какую-нибудь покупку. — Так что? Не говорить жене? — смеется.

— Как хочешь.

Ключареву безразлично. Не станет он ни сочинять, ни выдумывать. Собирает для старой знакомой деньги по ее, можно сказать, настоятельной просьбе — разве не так?

— Ты сходишь к Володику Зарубину, — разрабатывает Наташа план добывания остальных денег.

— А ты?

— А я сбегаю к Хоттабычу.

— Он разве близко работает?

— Через дорогу — в большом корпусе. Ты не знал?.. А там же рядом и моя Верушка работает. Рублей сто пятьдесят я принесу. Это наверняка. — Она на секунду задумывается. — А дальше?.. А дальше, если не обойдемся, я слетаю еще к кой-кому…

И уже понятно, что к концу обеденного перерыва, а в крайнем случае к концу дня, сумма будет собрана.

Ключарев дожевывает бутерброд. Наташа допивает из стакана — красивые губы, красный томатный сок, — и опять она смеется. И говорит уже с каким-то восторгом:

— Я все равно Майе донесу, что ты деньги собираешь. Если даже умолять будешь, донесу. Женская дружба — ты этого, Ключик, не поймешь. Ты мужик, что с тебя спрашивать. Не поймешь!

Ключарев слушает ее вполуха. Он ценит Наташу, красивую, находчивую и умелую, ценит ее компанию, но слушать, как она говорит о женской дружбе, это уже что-то лишнее.

— Но ты дослушай. Не спеши. Я и Майя пошли как раз покупать обувь — моему мальчишке и твоему Денису. Очередь была ужасная…

Ключарев кивает. И между прочим, думает, что, если б не Наташа, пришлось бы занимать деньги у Ивана Серафимовича, у начальника. Три сотни не шутка, зачем вам триста рублей, Виктор?.. И пришлось бы шутить, что приезжает к нему, Ключареву, теща на постоянное жительство, а наемные убийцы в наши дни совершенно зазнались и берут немыслимые суммы. Иван Серафимович обожает шутки о тещах и их мучительных кончинах.

* * *

До конца рабочего дня час, что ли. Может, и полчаса. Тут уж как не подумать о чем-то. О том, например, что бегать и собирать деньги Лиде — это как раз оплата прошлых тихоньких радостей. Как же иначе, мы вам, а вы нам. И уж если честно, то он мог наперед знать из опыта, что эту плату когда-то придется платить.

Вот именно. Платить… И уж само собой, очень мы бываем недовольны, когда этак годика через три Лида, или, скажем, Инна, или, наоборот, Петя вспоминают нас, звонят и говорят: собери-ка, дескать, в знак старой дружбы мне рубликов триста взаймы — ей-богу, позарез нужно. Или достань дубленку. Или устрой в вуз племянничка. Такой дуб растет, ей-богу, не знаю, что будет, если ты в вуз его не устроишь… Или проще: не вспомнить ли, дескать, нам старое, однажды вечером, с винцом, — да нет, без причины, просто хочется все это вспомнить, а несколько позже, когда уже вспомнишь, — про племянничка, триста рублей или дубленку. Как бы между прочим. И все голосом тихим; как говорится, поэтично.

Или вот. Володик Зарубин рассказывал. О том, как со своей первой любовью встретился. Жена с сынишкой как раз на лето уезжала, вот он и встретился, пригласил, вино два дня выбирал. Ключарев спросил: «Что ж ты грустный, Володик? Или не понравилось?» — «Понравилось. Вот только она пластинки все унесла». — «На память, что ли?» — «Говорит — да». — «Неужели все забрала?» — «До единой. Как цыганка. Вместе с коробками. Оставался уже только Робертино». — «Лоретти?» — «Ну да. Говорю ей: он у меня переросток, уже осипший, голос потерял… Ничего, говорит, в этом, говорит, даже особый драматизм есть. Взяла».

Оно Володик и приврать горазд. Шутник. Да ведь и не совсем же шутка… И он, Ключарев, с Лидой ведь тоже почти предвидел. То есть когда только начиналась эта любовь — скрытная, тайная, с телефонным шепотом и оглядкой, с худосочной поэзией четырех чужих стен, постели и двух бутылок вина на столе, — он ведь уже тогда знал, что все это нормально, стандартно, в точности как у других и что эти-то нормальность и стандартность где-нибудь ему аукнутся. Без особой боли, грубенько, но аукнутся.

Так что тут даже соответствие. Такая плата. Такая и любовь была. Начинаешь и уже наперед знаешь — игра… то есть, конечно же, оно тоже человеческое, наше, что-то ты получаешь, и утоляешь, и даже душой свежеешь, но ведь игра. И ходы наперед. Оно сначала-то ты распахиваешься, рвешься и будто бы даже в море — как же без этого слова! — в море зовешь, и уж конечно, в открытое, и конечно, с волнами. Но проходит некоторое время, и уже держишь лодочку ближе к берегу. Во-первых, аккуратность — «Надо нам быть начеку, зачем нам всякий шум и домыслы?» — затем упорядоченность, два раза в неделю, можно и раз, по пятницам. И больше-то всего боишься, что, скажем, не выдержит она игры, влюбится слишком, вспыхнет, и тут уж приходится сдерживать. Не надо, лапочка. Не нужно, лапочка. Ни к чему, лапочка… Да она ведь, лапочка, к счастью, сама настороже, ум на стреме, и сдерживать, в сущности, ее не приходится, потому что озабочена она, как скоро выясняется, одной-единственной и очень трогательной мыслью: как бы ты не влюбился слишком.

И вот. Смеются над командированными — ребятки, приехав в деревню, или на какой-нибудь пляж, или в поселок, с первого же дня смотрят на местных женщин, как голодные средневековые солдаты. А ведь, в сущности, не смеяться, сочувствовать им надо. Ведь бедняги. Ведь намучились они с боязливенькой стандартной любовью, скрученной и сидящей в телефонном шнуре. Оно ведь и воли хочется. Оно ведь и луг зеленый тоже бывает. И камыш колышется. И чтоб оглянуться и лошадей на опушке увидеть.

* * *

В Старом Поселке их звали чокнутыми. Жили они в седьмом бараке — в комнатушке их было трое. Трое работяг, которые говорили исключительно о женщинах. О женщинах, а все остальное в жизни было для них малость и глупость. После работы они пили пиво, играли в карты (домино Ключарев не видел ни разу), курили без передышки и говорили о неземной своей любви.

Был среди них Баев, приехавший сюда на стройку следом за «своей». Он любил ее «сызмальства» — она приехала сюда с мужем, а Баев за ними. Он почти следом ходил за ней, был чаще других бит, предупреждаем — все напрасно.

— Как увижу я, братцы, глазки ее голубенькие! — говорил Баев, шлепая туза козырем, говорил молодцевато и одновременно со слезой. — Как увижу, и ничего мне больше не надо!

А напротив него сидел почти совсем облысевший Бахматов — этот был другого сорта, сорокалетний, хищный, ненасытный и себе на уме. Он преследовал молоденькую Галю Строеву. Он уже сменил трех жен, но все было «не то». Не везло ему. Бахматов ничуть не отчаивался и свято верил в свою звезду:

— Найду я ее, ребята. Найду… Любовь искать надо. Она одна-единственная. И только твоя, как твоя судьба. — И он улыбался острыми глазками. — Она, моя козочка, еще где-то прыгает… Она ж еще не знает, что я ее судьба.

Третьим, и самым интересным из чокнутых, был Челомбитько, нежный, мягкий, задумчивый, влюбленный в «свою», как сраженный наповал, — она была замужем и была удивительная красавица… Как-то Ключарев-мальчик шлялся всю ночь на реке и вернулся под утро. Небо только-только светлело. Метрах в ста от барака, на бревне, сидел Челомбитько, посасывал папироски и смотрел на окно «своей возлюбленной». Видно, всю ночь сидел. Он сидел, как вырезанный из дерева, неподвижный, худой, с ввалившимися щеками, — и Ключарев дико присвистнул ему. Тот молчал. Ключарев еще свистнул.

И как раз проснулся барак.

— Сашук!.. Федотов! Эй, Сашук! — тоненьким фальцетом раздались женские голоса в бараке. Две-три женщины, как обычно, забывали, когда им на работу — утром ли, в обед ли… На их крики, как всегда, вышел Сашук Федотов, сорок пять лет, грузный, рослый. Старший механик.

— Ну вы, чертовы ведьмы! — ворчал он, протирая заспанные глаза.

Женщины гомонили вокруг, а он стоял, как спящая копна, огромный.

— Ну чего разбудили? Расписание вам сказать?

Он всегда и все знал о сменах. И вот вынул записную книжку, засаленную, большую и пухлую, как сам Сашук. Затем столь же медленно вынул очки.

— Та-ак. Второй цех… Утренние и вечерние смены. Та-ак…

Барак проснулся, и Челомбитько встал, поднялся с бревна. Ключарев-мальчик не успел среагировать, и Челомбитько наткнулся на него. Ясное дело, он понял, кто подсвистывал ему из кустов.

— Опять шляешься? Чем у тебя только голова заполнена, — сказал Челомбитько.

Ключарев загнал щепу в ладонь, вынул ее и теперь отсасывал из ранки кровь.

— Как там Клава? — по-деловому и не без мстительной нотки спросил Ключарев-мальчик.

Челомбитько промолчал… Клава, вышедшая замуж за Двушкина, за того ревнивого краснопомидорника, не померкла в глазах Челомбитьки, даже когда родила и вроде бы надежд оставалось мало. Не померкла. Может быть, даже новым светом засияла, кто знает?.. Но затем Клава опять родила, и на этот раз двойню. И почему-то именно то, что двойня, угнетало Челомбитько. Тут был комический элемент, что-то излишне реальное и здоровое, а это так не шло к его грустной и, как он говорил, вечной любви. Раньше Двушкины — несколько родичей — не раз грозили Челомбитьке, бывало, и колотили. А теперь нет. Теперь в Поселке с восторгом говорили о двойне и о том, какой все-таки Двушкин молодец мужик. А Челомбитько с его печальными глазами был просто забыт. Или — при случае — высмеян.

И вот Челомбитько погасил папироску, вздохнул и сказал сам себе:

— Мотать отсюда надо.

Ключарев спросил, все еще отсасывая кровь из ладони:

— Куда?

— Да мало ли… Сейчас в любом городе строят. — И добавил, прошептал еле слышно: — Мотать надо…

Но не успел. Так и жил. Лишь много лет спустя Ключарев узнал, что Челомбитько в те дни «сдвинулся» — сделался психически болен.

* * *

И вот суббота. С утра Ключарев протирает окна. Он добросовестно трет, развинчивает рамы и затем трет стекла изнутри. С высоты пятого этажа он замечает Аникина, жильца из второго подъезда, — это интересно, а протирать окна становится уже скучно, и Ключарев кричит жене:

— Майк!.. Аникин в гости идет — поставь кофе.

Майя готовится к отчету, и ей, само собой, лень.

— А если сам?

Но Аникин, возможно, и не зайдет — он стоит около длинной вереницы собственных «Москвичей» и «Волг», там обычно играют дети, и что-то объясняет своей Любочке. Хроменькую Любочку — она в возрасте Дениски — дети не желали принимать в игры. А почувствовав в этом сюжет и вкусив интерес, больно поддразнивали. И однажды бедняга Аникин с рвущимся сердцем выбежал из квартиры и раза два шлепнул хорошенькую Олю Бажанову. Благопристойный кооперативный дом взбурлил. Одни видели в Аникине злодея, другие, понятно, защищали. Было и собрание. Ключарев не пошел. «Но душой ты, конечно, Аникина защищал? — спросила Ключарева жена. — Я угадала?» — «Угадала». — «Ну ясно. В любимом твоем Старом Поселке, вероятно, порка была как баня. Не реже раза в неделю, да?» И он даже не стал ей тогда отвечать, промолчал.

— Майк!.. Ну поставь кофе.

— Поставила, поставила… О господи.

— А спиртное что-нибудь есть? — Ключарев заканчивает протирать раму.

— Откуда?

С того дня Аникин и стал иногда заходить к Ключареву. Оказалось, что у него в прошлом тоже есть свой Старый Поселок — назывался он по-другому, «Пятый километр», но суть та же. И такая же ностальгия, такая же тяга туда, несбыточная, разумеется. Усядутся оба, пьют кофе, пьют вино, и до чего ж приятно поговорить.

— Привет! — Ключарев, высовываясь из окна, машет рукой приближающемуся Аникину.

Аникин, как всегда, несколько смущен:

— Я вот с Любочкой ходил в театр… «Синяя птица»…

Ключарев усаживает Аникина — кофе на подходе. Ключарев не сразу начинает о Поселке, разговор придет сам собой. Да, «Синяя птица» — это полезно. Ключарев рассказывает, что как-то Дениска пришел с улицы несправедливо обиженный. Так сказать, проигравший и побежденный, и не важно, какая была игра. Тогда Ключарев стал объяснять сыну, что если победители несправедливы были, нечестны, нехороши, то все ясно. И переживать не стоит. Но Дениску это не устроило. «Вовсе нет, папа… Ты не о том, папа. Ты ничего не понимаешь. Ты брось-ка эти отжившие глупости, а лучше научи-ка меня выигрывать. Мне не слова объясняющие нужны, мне, папа, выигрывать нужно», — примерно так он и сказал, в переводе с детского.

— Жизнь — это жизнь, — задумчиво говорит Аникин.

Разговор приближается к своей вершине. Вот она. Ключарев и Аникин прихлебывают из чашек и неторопливо говорят о том, как хорошо сейчас в Старом Поселке и на Пятом километре.

— А какие люди… А какая там любовь!

* * *

А ближе к вечеру Ключарев собирается ехать — передать деньги Лиде, — он объясняет жене:

— Да так. Одному человеку… Старый знакомый.

— Или старая знакомая?

— Или знакомая, — соглашается Ключарев. И поясняет: — Я занял для этого человека. И этот человек им вернет. Я только передаточное звено — так что нас денежный вопрос не касается.

— Я поняла, — говорит Майя. И призадумывается. Деньги напомнили о деньгах, это естественно. — Сходил бы ты к Рюрику, а?

— Схожу. Как-нибудь.

Ключарев почти готов — он уже оделся.

— Но ты не поздно сегодня вернешься?

— Когда я возвращался поздно?

— Смотри, а то я тоже заведу. — И Майя смеется веселым смехом верной жены. — Тоже заведу кого-нибудь… — У дверей она опять говорит: — Попроси у него статью завтра. Не откладывай, а?

Ключарев время от времени подрабатывает рецензированием научных статей. «У него» — это у Рюрика. Не у того, конечно, Рюрика, который воинственный варяг с багровым мечом, а, наоборот, у того, который (как бы в насмешку) скучнейший и мертвейший человечек. Просить у него статью для рецензирования — унижение. То есть Рюрик делает огромное благо, давая Ключареву статью. Мог бы и не дать. А дать, скажем, эту статью другому.

— Так ты сходишь завтра к нему? Обещаешь?

— Да, да! — быстро и бездумно соглашается Ключарев.

Он уходит. В метро оказывается какая-то группка людей с гитарой. И кто-то поет. И даже с голосом, не только с сердцем. И тут Ключареву становится не по себе от их лирики. Он машинально ощупывает в кармане пачку приготовленных денег, плату за эту самую лирику, и лицо его делается кислым, желчным.

* * *

Ключарев вошел в институт, где учится Лида, точнее сказать, где училась. Он бывал здесь раньше. Когда-то. Сейчас здесь нарядно. В фойе висят разноцветные шары, гирлянды, флажки и тому подобное — похоже на Новый год, но без елки в центре. Лето за окнами.

— А где же это, как ее… торжественная часть?

— Опоздал. Кончилась! — отвечали ему радостные голоса.

В просторном фойе уже танцы, гремит музыка. Ключарев неторопливо заглядывает и туда, и сюда, и к буфету, и понятно, что не так уж весело, — прошло мое время, уже другое время, другие песни, — и тут на него налетела стайка из пяти девушек, среди них Лида.

Они как бы сталкиваются, и Лида бросается к нему:

— Вот ты и пришел, я же знала, знала!

Она радостно бросается к нему, целует. От нее слегка пахнет шампанским. Подруги некоторое время наблюдают, затем отходят в сторону.

— Вот и пришел, вот и пришел! Мне еще бабка говорила, что я счастливая!

Счастливая или нет, но уж точно, что она и нарядна, и свежа, и красива. И очень восторженна. И ничего общего с тем телефонным существом, раздражающимся и надоедливым одновременно.

— Нам надо встретить ребят из Института стали… — рассказывает Ключареву один из парней.

Когда-то, когда любовь гудела как паровой котел, а ночевать у Лиды вдруг оказалась невозможным (и уже была ночь, не уедешь), Ключарев ночевал у этого парня. Тот привел Ключарева в свою пахнущую книгами и носками студенческую комнатушку, и там уже спали трое: все было просто, в меру заботливо, и никто ни о чем не спрашивал.

— Хочешь выпить? — предлагает сейчас этот парень, и Ключарев идет с ним к буфету, где они пьют шампанское из бумажных стаканчиков.

Ключарев говорит. И ровный голос не выдает его:

— Я думал, что лучше послушать песни. Разве нет?.. Смотри, круг собрался.

— Конечно! И ведь ты хорошо поешь, — тут же хватается Лида за соломинку, улыбается, счастливая. — Пойдем! — И она тянет его за руку, за собой, к поющим.

Они садятся рядом. Ключарев обнимает Лиду за плечи, здесь все так тесно сидят. Гитара у Ключарева где-то над самым ухом. Поют хором во все горло. О том, как они уедут в далекие края, прощай, столица. Им видятся сейчас глухие деревни и непролазные дороги, хотя вернее, что они будут жить в чистеньких и сытых домиках районного центра. Но Ключареву не до иронии — это ж ясно, что для них происходит сейчас нечто нерядовое и особенное. Он, Ключарев, уже никуда не уедет. Грустно. В чужом пиру похмелье. Но он еще посидит, попоет с ними. Еще немного.

Глава 4

С утра Ключарев думает о детях. Род. Сладость корней. Куда, говорит, ведешь ты свой род, человече?.. Да так, говорит, без особого направления. Но в основном, говорит, вверх. Куда же еще, если там мягче… Воскресенье — жена отсыпается. Изо дня в день она встает на час раньше Ключарева, чтоб кормить детей и разводить их. И теперь отсыпается.

— Идите в эту комнату. И давайте потише, — говорит Ключарев Дениске и Тоне.

Он забирает их и прикрывает плотнее дверь.

— А мамочка пусть себе поспит, — с готовностью делает вывод Тоня; только что с той же готовностью она собиралась стянуть с матери одеяло.

Ключарев по-воскресному вял, к тому же вчерашний эмоциональный перерасход. Дети играют. Ключарев смотрит на них. Тепло и уют семьи. И самотечность жизни изо дня в день. И в сущности, как далек этот самый Старый Поселок. И может быть, в эту вот минуту — ну вот сейчас — он смотрит на детей и вдруг моргнул глазами, в этот миг происходит окончательный отрыв… Вот именно. Дети этой связи уже и вовсе чувствовать не будут. Отрыв станет фактом — факт во втором поколении. И пожалуй, неплохо, не без красоты и не без мысли, будет сказать, что основную перегрузку этого отрыва Ключарев принял на себя. А детки уже — топ-топ! — научные работники во втором поколении. И ни в какой Поселок, пожалуй, ты уже не поедешь и даже думать об этом, пожалуй, не станешь. Почему? А все потому же — вверх, детки, вверх! Там, говорят, помягче!

Вот именно. Веселенький топ-топ. И ведь верно — детям Ключарева уже и не видно, и не слышно своих корней. И значит, не больно. И вполне будет им хватать походов, туризма-альпинизма и прочих заменителей и суррогатов живой жизни. Двадцатый век, ничего не попишешь. Ха-ха, век… Н-да. Прадед был священником, деревенским попиком. Отец — прораб. А он, Ключарев-правнук, научный работник — классическая кривая, выбрасывающая, выносящая наверх забитые и темные деревенские души. И неужели же он, Ключарев, живет и радуется, и даже мучается, чтобы лишь отыскать (отыграть) роль в этой скучной поступательной теории? Формальную, в сущности, роль… Оно понятно, есть в этом и кое-что греющее. Дескать, я — только начало. Первая ступень выносящей ракеты, не к воскресенью будь помянута. А вот, дескать, детки мои и внуки мои — вот уж они-то сумеют жить, творить и не мучиться мыслью, где их корни. А я только чернозем для них. Чернозем под тополь, куда как красиво.

Мысль не из плохих, но уж очень его, Ключарева, обезличивающая, и он поскорее отмахивается.

— Эй, детвора! — И он добавляет с грубоватой лаской в голосе: — Что скажете, научные работники во втором поколении? Как дела?

— Хорошо! — отзываются криком Дениска и Тоня.

— Ну-ну… Мать спит.

Он оглядывает детей, как оглядывают потомство, — вялость воскресенья.

— Ну? Рассказать вам что-то поинтереснее, да?

Тоня (в свои четыре года она быстренько разделалась с периодом сказок) выразительно смотрит: ждет.

— Папа, — спешит спросить Дениска на подхвате свободного отцовского времени, — кто первый придумал принцип дополнительности? Это ж гениальная штука.

* * *

К обеду приходит Наташа Гусарова. Она и Майя, а Майя в халатике, выспавшаяся и веселая, начинают болтать — обе рады, женская дружба. Синее небо. Мелкие облачка. Но никогда никаких туч.

Наташа просит отпустить Майю к ней сегодня на вечерок — пусть Майя отдохнет в воскресенье, а Ключарев пусть посидит с детьми.

— С удовольствием, — говорит Ключарев, — но у меня «а» — Рюрик и «б» — театр с Дениской. — И Ключарев смеется. — Берите все это на себя и заодно отдыхайте. Идет?

— Деспот!.. Домостроевец!.. Старопоселковский тиран! — сыплют словами и Наташа и Майя одновременно, им весело, обе хорошенькие и выспавшиеся, воскресенье их день.

— А к Рюрикову нельзя в другое время?.. И не зови ты его Рюриком, это ужасно, — говорит Наташа. — А нельзя ли к нему, например, завтра?

— Пожалуйста!

Но тут уж Майя спешит сказать сама:

— Нет, нет. Пусть идет… Я еле уломала его, в другой раз его не упросишь.

Ключарев поясняет:

— Деньги, Наташенька… Тоненький, маленький, дохленький, но непрекращающийся денежный ручеек от Рюрика — для нас это важно. — Он глядит на часы: — Кстати, мне надо поторапливаться. И хватит о Рюрике — не то мне станет так отвратительно, что я передумаю.

Он уходит в комнату переодеться. Женщины там, за стенкой, смеются, хохочут — и голоса у них в одной тональности, особенно при смехе, будто специально голос к голосу подбирались… Когда-то, лет пять назад, все началось с романа меж Ключаревым и Наташей Гусаровой. Скорее романчик, а не роман, этакий коротенький, молниеносный и ни к чему не обязывающий. И забылось. Да и не знал никто. Зато они подружились семьями. А Майя и Наташа стали почти как сестры. И появился круг общих знакомых. Жизнь, она посильнее всяких там мелочишек. И правильно… Чертов Рюрик! Уже как зубная боль. Надеть белую рубашку, к нему иначе нельзя. И подумать только, что надеваешь свежайшую рубашку не ради сына, с которым идешь в театр, а ради какого-то полутрупа, мумии (или все-таки ради сына, в конечном-то счете? в денежном?).

— Прости, прости! — В дверь заглядывает Наташа, видит голого по пояс Ключарева и не входит. Говорит через дверь: — Если не сегодня, то давай мы завтра сходим с Майей в кино. На японские фильмы, а?.. Отпусти нас, Ключик!

— Да пожалуйста… О господи!

— Чего ты такой злой?

— А чего мне не быть злым?

— Ну ладно, ладно… Так ты смотри: ничем завтрашний день не занимай.

Наташа идет к Майе, и слышно, как Майя ей говорит:

— Достанем мы билеты?.. Там уже четыре дня аншлаг.

— Достанем. — И Наташа садится к телефону, слышно, как затарахтел диск. Она звонит знакомым, по кругу — одному — другому — третьему… Эти достанут. Наташа даже в рай достанет билеты, если только он есть и если по цене они будут хоть мало-мальски доступны. Наташа звонит, и кажется, что от ее легкого голоса трогаются с места люди-колесики и — шестеренка за шестеренкой — приводится в движение некий невидимый, но хорошо отлаженный механизм, который, конечно же, достанет любые билеты.

А настроение Ключарева портится. Чем ближе минута общения с Рюриком, тем он становится мрачнее. Он уходит из дому молча, чтобы случайно не сказать грубость Майе или Наташе.

Он пересекает проспект — сворачивает налево… Самое неприятное — это, конечно, беседа с Рюриком, затяжная и прямо-таки парализующая Ключарева своей пустяковостью. Например, о любимом цвете. Или о том, что кофе действует мгновенно, а чай в течение часа. И без беседы нельзя. Рюрик не может без беседы. А в конце Ключарев, потея и пряча глаза, скажет:

— Коллега (Ключарев ненавидит это обращение, но Рюрику оно нравится)… Скажите, коллега (надо повторить!), как там у нас в журналах?

— А что? — спросит Рюрик раздумчиво.

— Нет ли статей интересных?.. Понимаете, у меня вдруг оказалось много свободного времени. И разумеется, если статьи будут достаточно интересны, я могу их взять на себя.

Рюрик выслушивает и задумывается. Обладай он юмором, ну хоть в зачаточном состоянии, Ключареву вполовину было бы легче. Еще только встречая Ключарева в дверях, Рюрик мог бы, смеясь, пожать руку и спросить:

— Что?.. Опять на мели? За статьей небось явился?

Или:

— Что, Витя, не можешь наскрести на подарок учительнице?

И Ключарев бы тоже в шутку сказал:

— Да. Конец учебного года… Не отправишь же Дениску с пустыми руками. Хотя бы цветы…

Но всего этого не будет. Рюрик встретит Ключарева в дверях сухо и чопорно. Как учитель ученика. Как благотворитель просителя, потертого и обшарпанного. А за рецензию, за эту ночную или вечернюю нелегкую работу, отдел Рюрика заплатит — смешно сказать — треть цены. Треть, потому что выполняет внештатный работник, и весь сыр-бор вот за эти-то гроши и идет. Ключарев побеседует, отмучается и, наконец, принесет статью домой. Жена встретит ласково, это верно. Майя знает, что ему у Рюрика было несладко, но глаза ее тем не менее радуются, сияют, — и надо сказать, по-своему она права, и у Ключарева иногда хватает духу понять эту ее правоту и не злиться. Но чаще он швыряет выпрошенную статью на стол, вытаскивает курево и, постанывая, двумя-тремя сигаретами подряд глушит только что пережитый стыд.

Ключарев звонит — Рюрик открывает дверь.

— Ах, это вы… Здравствуйте. — Рюрик всматривается, он всегда узнает Ключарева с трудом.

— Как ваши дела? Как здоровье? — бодренько спрашивает Ключарев… И все начинается. Ключарев проходит в комнату, думая про себя, что, если бы Рюрик хоть однажды предложил чаю, было бы все-таки не так мучительно.

* * *

А это уже театр, «Синяя птица». В антракте Ключарев и Дениска прохаживаются в фойе. Тут же с родителями и другие подростки. Дениска слегка форсит. Он моментально схватил смысл и дух этого неторопливого разглядывания портретов и прогуливания в фойе. И рассуждает. Негромко. Спокойно.

— Понимаешь, папа, если уж честно, то и Хлеб, и Огонь — это как-то притянуто.

— Почему?.. Это же образы.

— Я понимаю, что образы. Я даже понимаю, зачем они… Но ведь не плюс пьесе, если я угадываю цель сразу.

— Ну-ну. Только не форси.

— Но, папа, ведь это в точности как… как в школе. Как наглядные пособия.

Ключарев смеется:

— Иди-ка пирожное купи. А то не успеешь.

Теперь Ключарев вышагивает один. И наблюдает за Дениской. Дениска стоит в очереди — вдруг вытирает лоб платком, мальчишке жарко. И еще раз вытирает, а это уже как бы для вида. Для естественности. Для сглаживания первого движения, которое было слишком натуралистичным и резким. Как, в сущности, рано вырабатывается жест…

* * *

Отец Ключарева был десятником на стройке. Затем прорабом. Затем на должности инженера, но, чтобы расти в профессиональном смысле, нужно было учить новое. Делать это он мог только ночами. И вот на столе прикнопленный ватман, рейсшина, рейсфедеры всех мастей — дети засыпают, а отец чертит. Всё, разумеется, в одной и той же комнате барака. И курит отец здесь же… Надо полагать, отец был способный человек, но пошли беды. Время было послевоенное, голодное. Сначала попал в больницу брат Ключарева — Юрочка. И гас там, в больнице. Затем что-то случилось с матерью. С ее психикой. Тоже — в больницу. А отец все чертил ночами.

Однажды ночью маленький Ключарев проснулся — пришла тетка Маруся (тетка со стороны матери). И о чем-то говорила с отцом. Свет был крохотный, от лампы, обернутой в асбестовую бумагу. Ключарев с сестренкой Анечкой спали в одной кровати, головами в разные стороны, — и вот сестренка спала, а он прислушивался.

— С утра похороним… Я уж ходила. И место нашла, — говорила шепотом тетка Маруся.

Речь шла о Юрочке, Ключарев еще не знал, что брат умер.

— А ей уж и не знаю, как сказать, — шептала тетка, «ей» — значило матери, мать была в больнице.

— Скажи. Но только поосторожней, — проговорил отец.

— Ой, боязно!

Затем Ключарев видел, как отец вертел в руках бумагу — это был вызов из области, чтобы продолжать учение. Он вертел бумагу в руках, а тетка Маруся косилась на нее и шептала:

— Брось. Брось… Порви ее. — Фанатичное и жуткое было в ее шепоте: — Порви. Прямо сейчас и порви… Увидишь, она выздоровеет. Сразу выздоровеет.

Тетка схватила руку отца и прижала к губам — лампа в асбестовой обертке еле-еле светила — на стене их громадные тени, и вот, прижимая его руки к губам, вся как-то припав к отцу, тетка Маруся шептала:

— Рано… Нашему роду еще рано к пирогам лезть. — Было слышно ее дыхание из-под пальцев отцовской руки. — Рано, ты понял?.. За нас свое дети возьмут. Понял ли — не лезь, оставь это детям.

Отец, видимо, порвал бумагу, потому что разговор их стал спокойнее. Они поговорили о том, нужен ли после смерти Юрочки еще ребенок или хватит этих двоих, то есть Ключарева и его сестренки. Тетка Маруся шептала, что теперь, когда бумага порвана и, стало быть, с дальнейшим учением кончено, не пройдет и пяти дней, как мать Ключарева поправится и выйдет из больницы. Мать вышла из больницы через неделю. К этому времени отец уже выбросил ватман, а рейсфедеры растаскали пацаны. Нет, он сначала припрятал, он еще надеялся — прошел год, и только тогда пацаны начали растаскивать.

Глава 5

Ключарев помнит и другую ночь. И там уж вовсю участвовал дядька Ваня, бывший фронтовик, солдат, сам по себе целая поэма, в мажорном ключе.

Была ночь, и так же они спали головами в разные стороны — пяти или шести лет — Ключарев и его сестра Анечка. На другой кровати мать и отец. Тишина ночного барака. Лишь отдаленно негромкое тарахтенье швейной машинки… Вдруг громкий стук в дверь. И голос дядьки Вани: «Га-га-га-га» — таким вот смехом он смеялся.

Отец встал, скинул дверной крючок.

Ввалился дядька Ваня и с ним какой-то застенчивый незнакомый парень (это был Челомбитько). Оказалось, что дядька Ваня подцепил его где-то в деревне и по широте своей натуры пообещал женить — и не на ком-нибудь, а на Клаве, первой красавице Старого Поселка. Весь сегодняшний вечер они просидели у нее. Сидели и ни в какую не уходили. «Отличный муж, Клавка… Отличный!» — уговаривал дядька Ваня. Но Клава отказала.

— И весь вечер ты ей надоедал? — спросил отец Ключарева, сочувствуя Клаве.

— До самой тьмы… И все равно отказала. Она говорит: он какой-то сморщенный. Га-га-га-га, — рассказывал дядька Ваня и хохотал, нимало не стесняясь сидящего здесь же Челомбитьки.

— Может, спать будем? Ночь ведь, — ворчливо сказала мать с кровати. Она чувствовала, что дядька Ваня ждет закуску на стол, и сказала, что ни за что не встанет, детей не побудить бы, — а маленький конус света пересекал ночную комнату пополам.

Но дядька Ваня уже разошелся:

— Она говорит: сморщенный. А душа?.. У него душа, может, золотая! — Он широко развел руками. — Клавка — дура. Не понимает. А я его слесарем сделаю. Я его в деревне подобрал, и теперь он мне друг… — И тут же он потребовал перекусить своему другу. И говорил: — Ясное дело, в общем-то, он заморыш… Но ведь и душа есть!

Сам Челомбитько сидел с печальным видом неудачника. Клава ему понравилась, на этих смотринах он прямо-таки обомлел — не ожидал увидеть такую красавицу, — обомлел, по его собственному выражению, на всю жизнь.

Дядька Ваня угомониться не мог — он стал щекотать мать Ключарева, она не выдержала, вскочила. Стесняясь, кое-как наскоро оделась. Так же наскоро и кляня дядьку, поставила на стол еды и водки. Отец Ключарева, человек мягкий, утешал Челомбитьку. А дядька Ваня ходил по комнате и бил кулаком в барачную стену — выдержит ли?

— Где же ему, бедному, спать? — Мать Ключарева недоумевала.

— Да я… да я уж куда-нибудь… Может быть, в деревню уеду, — мялся Челомбитько.

— Никуда ты не уедешь! — отрезал дядька Ваня. После смотрин он собирался привести Челомбитьку к себе, но жена дядьки Вани резко воспротивилась, а спорить с ней было бесполезно. И вот дядька Ваня привел его к своим — к Ключаревым. Выпить выпили, но где же действительно его положить спать?

Собрали по углам старья и устроили его на полу. Дядька Ваня, чтоб жена не пилила, тоже заночевал здесь. Ключарев-мальчик уже засыпал, но в дверь опять застучали. Это была жена дядьки Вани, сам он уже мертвецки спал.

Отец Ключарева пробовал его разбудить:

— Жена зовет… Вань, жена твоя стучится.

— Кто?

— Жена твоя, Ваня.

— Да ну ее… Га-га-га-га! — И он опять заснул.

Утром дядька Ваня привел своего нового друга к чокнутым. Было их двое таких, стало трое. В их комнате — в самом конце барака — в мареве их бесконечных разговоров Челомбитько прижился. «Красавица… Ведь какая она красавица!» — рассказывал он о Клаве и мог видеть «свою» Клаву теперь каждый день. И было уже не так важно, что Клава вышла замуж за Двушкина, за ревнивого и мрачного сварщика, увлекавшегося выращиванием помидоров круглый год.

* * *

На следующее лето дядька Ваня сделался «вольным казаком». Ключаревы уезжали в отпуск в деревню к бабке. Дядька Ваня изловчился и вместе с ними, то есть с родней, отправил на лето свою жену и дочек — хотелось отдохнуть от жены. Жена любила «изображать». При малейшей ссоре с дядькой Ваней она вопила на весь барак и падала в обморок. Однажды, не на шутку перепугавшись, кто-то из соседей окатил ее водой из ведра — она поднялась и долго охала, благодарила избавителя. А дядька Ваня сделал открытие. Как только жена падала в обморок и лежала с закатившимися глазами, он хватал ведро, начинал позвенькивать дужкой, и — чудо! — жена тут же поднималась на ноги. Ей вовсе не хотелось, чтоб кто-то опять влетел с ведром холодной воды.

— Подлец!.. Паразит! — кричала она.

— Га-га-га-га! — смеялся своим неповторимым смехом дядька Ваня.

И так он позвенькивал каждый раз. И жена уже понимала, что ее разыгрывают, но все-таки «оживала» и поднималась на ноги: риск был слишком велик.

Оставшись летом один, дядька Ваня как-то возвращался с реки — он поставил на ночь перемет. Вечерело, лес дышал сыростью, и дядька Ваня бормотал себе под нос: «Летят утки… летят утки-и…» Вдали светились огоньками завод и Поселок.

«Черт! Человек это все же или дерево?» — думал дядька Ваня, вглядываясь в темноту леса.

Ветка хрустнула — и уже ясно было, что это не дерево. Но и не человек. А два человека. Дядьке Ване показалось неудобным пройти стороной: гуляешь — гуляй, а все же люди — и он шел так, чтобы пройти рядом с ними.

— Закурить дашь? — спросил один.

— А чего же.

Дядька Ваня вынул портсигар, еще военного времени, раскрыл. В темноте лица не проглядывались. Только брови чернели. И неуверенность рук, когда они потянулись за «беломоринами».

— А по две дашь?

Дядька Ваня пожал плечами:

— Берите.

И тогда один из них засмеялся, будто бы весело стало:

— А все?

— Ну-ну-ну! — сердито сказал дядька Ваня, отодвинул портсигар. — А мне что останется?

Второй шагнул ближе.

— А ну, не балуй! — крикнул дядька Ваня.

И тогда тот схватил его за руку, выворачивая кисть с портсигаром. Дядька Ваня оттолкнул его и стоял теперь чуть в стороне, всматриваясь в темноту вокруг. Нет, их было только двое, пустяки для солдата.

— А ведь собаки вы, — укоризненно выговорил он, а они подступали все ближе.

Как по сигналу, один бросился ему в ноги, а другой сбоку ухватил за шею. Дядька Ваня затоптался, стараясь не упасть. Тот, который внизу, заплетал ему ноги, и дядька Ваня вдруг присел и с маху опустил свой страшный кулак на его спину. «Ы-ы-ых», — как-то необычно выдохнул тот, затем закричал слабо и с болью в голосе:

— А-а-а… А-а-а… — как плачущий ребенок.

Второй, что пытался свернуть шею, понял, что он теперь один и что ему с дядькой Ваней не справиться, — он отскочил, вытащил финку, и та белой полоской — он размахивал рукой — мелькала над темной землей и травой. «Боится», — подумал дядька Ваня и побежал на него, не так уж стараясь набежать, но звучно топоча ногами, чтоб напугать больше. Тот метнулся в сторону — исчез в лесу.

Тяжело дыша, дядька Ваня вернулся к лежачему. Он еще постанывал, но скоро затих. «Мать честная! Да я ему позвоночник перешиб», — подумал дядька Ваня и присел над ним, трогая и легонько тормоша:

— Эй… Эй, очнись!

Лежачий был мертв. Ощупывая его, дядька Ваня наткнулся рукой на две папиросы, выпавшие из нагрудного кармана.

— Из-за дерьма-то какого? А? — сказал дядька Ваня, покачивая головой. И вот тут (вдруг осознав, что и точно из-за дерьма) он испугался. «Ну его к чертям. Иначе не миновать мне тюри», — мелькнуло в голове, и дядька Ваня быстро зашагал к далеким огням Поселка, домой. На всякий случай он дал крюк. Свернул к реке и уже оттуда — к дому. С ровно и четко постукивающим сердцем вошел в барак. При свете оглядел себя — ничего, никаких следов. Он постучал к Сашуку Федотову. Как всегда заспанный, Сашук вышел с пухлой записной книжицей и начал вычитывать:

— Вторая смена… Крекинг-завод…

— Да не нужно мне это, — сказал дядька Ваня.

Сашук зевнул. Его обычно вызывали, чтоб узнать о своей смене.

— Я ведь не пошел перемет ставить, — сказал дядька Ваня. — Не захотел. Зябко что-то.

— Где ж зябко. Теплынь.

— Слышь, Сашук. Людишки какие-то ко мне привязались. Следом ходят.

— Что за люди?

Дядька Ваня пожал плечами: не знаю…

Он уже спал, как что-то вдруг толкнуло его. «Кто тут?» — спросил он со сна. И сел на постели. Никого не было. И тут он услышал за окном шорохи. Он встал и на цыпочках подошел. Окно было распахнуто — он на ночь не закрывал его, теплынь. Он увидел три силуэта. У одного была за спиной берданка. «Ах, собаки!» — чуть не вскрикнул дядька Ваня. Но молчал.

С бухающим сердцем дядька Ваня подкрался к окну со стороны. Приник к стене. Теперь он видел лицо в профиль, плечо, руку человека и небольшой нож в этой руке… В эту минуту человек встал на завалинку. И всматривался в темь комнаты. Больше всего дядьку Ваню поразило это его лисье спокойствие — дядька не выдержал и крикнул:

— Я вам покажу!.. Марья, дай топора! я вот сейчас…

Тот человек спрыгнул с завалинки на землю, и не спеша — не спеша! — они ушли. Дядька Ваня стоял, оглушенный собственным криком, и вглядывался в темноту. Ушли?.. И опять била та нехорошая дрожь. Тяжело ступая, он прошел к шкапчику и выпил водки — он не закусывал, он опаленно отдыхивался и трясущейся рукой вытирал губы. «Да что ж это я дрожу?» — удивился он самому себе. Раза два под окном слышался свист. Надо было бы одеться, но сил не было. Так он и просидел с одеялом на плечах, пока не забрезжило.

Наутро ему стало стыдно своего страха.

— Ну что? Были? — спросил Сашук Федотов, когда шли на работу.

— Были.

Сашук покачал головой:

— Надо, может, мужичков кликнуть?.. Или, может, милицию позвать?

— Да будет тебе.

— Ну хоть давай я племяшу скажу. Он в милиции, при оружии, а придет просто как родич.

И тут дядька Ваня не выдержал:

— Не надо, Сашук. Ни мильтонов и никого других. Надо, чтоб все тихо. Я, понимаешь, убил… Из-за дерьма человека убил.

— Как убил?

— Да уж случилось…

Сашук Федотов внимательно выслушал и глубокомысленно сказал:

— Я ведь чувствовал, что ты где-то хвост им прижал. Я, правда, сначала на Зинку Тюрину думал… Ты ведь у нас хитер в этих делах…

— Какая к черту Зинка! — вспылил дядька Ваня. — При чем здесь она и они?

— И верно, — вздохнул Сашук. — Я как-то не подумал об этом.

Сашук устроил на работе так, что дядька Ваня смог поспать, — за него подежурят часа два или три. Тут же, на ватнике, постеленном на широкую доску, прижавшись к стене и дыша соляркой, дядька Ваня лежал с полчаса. Но уснуть не уснул. Сел, поджал ноги и смотрел перед собой. «Бу-бу-бу», — стучали компрессоры. А он смотрел перед собой и все обдумывал вдруг пришедшую мысль. Мысль была и проста, и хороша.

Но в завкоме ему сказали четко:

— Отпуск?.. Ты с ума сошел. Надо было раньше об этом думать.

— Раньше не раньше, а я уезжаю.

— Я те уеду! — закричал вошедший Калабанов. — Мы народ на лето распустили, планировали — ты понял? Работать кто будет?

— А ты поменьше на мотоцикле своем гоняй — вот и найдется кому работать! — И дядька Ваня хлопнул дверью. Вышел. Ответить-то он ответил, и неплохо, но и уехать не уедешь, это тоже было ясно. Да и злость появилась — неужели испугался? Плевать он хотел. Не испугался их в лесу, не испугается и еще раз. Тут главное — выдержка. И для начала дядька Ваня спокойно доработал свою смену.

Главное, было чем-то заняться до ночи. И не думать. Он оглядел удочки, но идти к реке на вечернюю зорьку и, значит, возвращаться ночью — нет, этого как-то не хотелось. И тогда он вспомнил Зинку Тюрину. А что? — тоже дело. Дома он хорошенько выпил водки и двинул к ее бараку. В груди разливалось тепло, дядька Ваня улыбался.

Он дошел к тому бараку, где жила Зинка с мужем. Надо было как-то ее вызвать, а березнячок — у речки — это ж совсем рядом. Бабенка это дело любила. Стоило мужику быть покрепче и лицом поглаже, глаза ее тут же выдавали ему всю правду.

Дядька Ваня прошелся мимо их окон и призадумался — как зайти, под каким видом? Муж Зинки, голубоглазый гигант слесарь, был человек доверчивый, с сердцем ребенка. И понятно, ей верил. Однажды, когда Зинку накрыли с Дубининым, голубоглазый силач спросил, заплакал:

— Он изнасиловал, что ль, тебя?

— Ага. Ага. Так и было. — Что еще могла сказать Зинка?

— Эх, горе горькое. А стыда-то сколько… Ладно, подавай заявление.

— Куда?

— В милицию… Или не надо? — удивился силач и снова заплакал.

Заявление подали, и Дубинин залетел на пять лет, не больше и не меньше — ровно на пятерку… Дядька Ваня еще раз прошелся под окнами. Немного поколебался. Но затем решил: «Небось второй раз ей в этом деле не поверят!» — и он вошел в барак, а затем стукнул в дверь.

— Здорово, слесарь, — сказал он. — Ты за грибами не ходил?

— Не, — сказал тот, выпучивая от неожиданности свои голубые очи.

Зинка молчала — чистила рыбу.

— А мне сказали, ты ходил. Брешут же люди. Ну извини. — И дядька Ваня ушел.

Через три минуты выскочила Зинка.

— Мой все удивлялся, — заулыбалась она дядьке Ване. — Никогда, говорит, Ванюха ко мне не заглядывал, даже в праздники… А за грибами, между прочим, мой не ходил ни разу в жизни.

— Может, с тобой сходим? — набрав воздуху в грудь, решительно сказал дядька Ваня.

— Я?

— А чего ж. Сходим да наберем!

И дядька Ваня заиграл серыми глазами. И захохотал: «Га-га-га-га…»

— Какие там сейчас грибы! — фыркнула Зинка.

Это уж ее дело было такое — отказываться.

— Да тут они. В этом березнячке.

— Какие еще грибы… Скажешь тоже! — смеялась она.

— Да нам много их и не надо, — улыбался дядька Ваня. — Штучки три найдем и по домам. Если подряд, это ведь быстро. Часа не займет.

Она еще помялась и поломалась. «Ну только не сейчас. Завтра. Ближе к обеду… И чтоб не опаздывать. Раз уж уговор — значит, не опаздывать», — сказала и повернулась. Ушла. Дядька Ваня, чувствуя в теле выпитое, провожал ее глазами. Эх, баба. Не понимает момента!.. До завтра еще дожить надо!

Но настроение было ничего себе — славное настроение. Он еще прикупил водки, набрал в запас еды, позвал к себе Сашука Федотова, и они вдвоем сели за обильный стол.

— Вот прямо тут к окну и подходили? — спрашивал Сашук.

— Прямо тут. Думают, у меня выдержки нет…

— Выпьем?

— Давай!

Выпили, и Сашук стал высказывать любимые свои мысли:

— Я всегда говорил, Ваня, с семьей разлучаться нельзя. Вот не останься ты один, ничего бы не случилось. Верно? — Сашук продолжал: — Семья — это как пашня. Тут надо пахать и пахать. Жена и семья — это все. Это в жизни самое-самое, Ваня!

Сашук всплакнул и протер глаза. Жена была от него через три стенки барака, в пятнадцати, можно сказать, шагах, но ему казалось, что он сейчас один, а жена далеко, и потому он как-то особенно любил и жалел ее. Выпили за жену Сашука и вообще — за семью. Запели песню.

Через стенку им постучали — ночь уже.

— Цыц вы! — крикнул дядька Ваня.

Они стали петь потише, но зато уж пели вволю. Сашук сказал:

— Ладно. Я с тобой, Ваня, останусь… Встретим их как надо.

— А знаешь, какая у меня мысль, Сашук?

— Ну?

— Вот жду я их. Знаю, что придут… И смелости тоже хватает. А нет-нет и мысль приходит: им-то терять уже нечего, а у меня дети.

— Это правильно, Ваня. Это очень правильно. Семья — это самое-самое.

— А с другой стороны: сколько ж их можно бояться?

— Тоже верно, Ваня. Очень верно.

— Вот то-то и оно!.. Ну, еще песню?

Первым захрапел Сашук. Он как сидел на кровати, привалившись к стене, так и заснул — только голову свесил и такие рулады выдавал сдавленным горлом, что дядька Ваня несколько раз просыпался. И опять засыпал, сидя и мало-помалу со стула сползая… Голос среди ночи был очень ясный и все тот же — лисий:

— Или спишь, родненький?

Дядька Ваня тут же открыл глаза. Сашук похрапывал. В окне был виден темноватый силуэт человека.

— Не боишься, родненький?

— Давай, давай, собаки. Что случится, то случится. — И дядька Ваня встал.

Он двинулся прямо к окну, заводя кулак в сторону для удара. Тот не стал дожидаться — спрыгнул с завалинки. И теперь они маячили там, в темноте.

— Га-га-га-га! — захохотал дядька Ваня. — Что, собаки? Или боязно?

— А может, выйдешь к нам, родненький? — ядовито, но уже не так уверенно произнес голос.

Дядька Ваня схватил топор из угла и прыгнул прямо в окно. Те побежали в близкие кусты, он за ними. Он уже настигал и, сжимая топорище, замахивался для удара — и тут бахнул выстрел. Почти в упор.

Те убежали. Была тихая и звездная ночь. Дядька Ваня, придерживая живот, полный самодельной крупной дроби, постоял, как бы подумал, затем поднял топор, который он выронил после выстрела, — и вот так, прижимая топор к животу, согнувшись почти вдвое и скрипя зубами от боли, вернулся домой.

Он сел на стул и позвал:

— Сашук.

Тот спал, похрапывал.

Дядька Ваня посидел молча, затем стал бранить себя:

— А еще солдат называется. Выдержки не хватило. Дурак…

В бараке первой от выстрела проснулась жена Сашука Федотова. Ища мужа, она вбежала к дядьке Ване и, мало что поняв, заголосила:

— Ой, убили… Ой, добрые люди, убили!

Тут только проснулся и Сашук. В комнату входили заспанные и наскоро одетые мужчины барака. Калабанов на своем ревучем мотоцикле помчался в город за хирургом. Дядька Ваня поднялся со стула и, все так же прижимая топор плашмя к окровавленному животу, медленно перешел к кровати и осторожно лег на спину. Он опять бранил себя:

— Выдержки не хватило. Детей сиротами оставил. Дур-рак!..

К утру он умер.

* * *

Ключарев сидит у себя дома. Ночь. Он читает статьи, которые взял у Рюрика, — дело скучнейшее, утомительное… Глаза устали, и Ключарев начинает ходить по комнате взад-вперед.

— Майк, а Майк! — вдруг зовет он жену. — Может, поедем в Старый Поселок?

— Витя, как решишь, так и будет… Ты же прекрасно знаешь — я не сторонник и не противник.

Майя ответила и продолжает лежа читать книгу.

Ключарев продолжает ходить:

— Я не говорю, что здесь плохо. Здесь хорошо. Но, Майка, ведь жизнь проходит, и умирать все равно придется. И ведь не хочется в конце пожалеть, что ты чего-то не сделал…

Ключарев умолкает. Ночная коротенькая вспышка прошла, и он опять садится за стол. Он уже работает, когда жена вдруг поднимает глаза от книги:

— Витя… Ты серьезно все это?

— Где уж мне серьезно! — машет рукой Ключарев. Он и сам хотел бы знать, серьезно ли. Так и останется разновидностью ностальгии, тоской по родимому месту.

Глава 6

Ключарев идет с работы — солнышко! хорошо! — и не всегда же быть той мысли, что домашние заботы — это, мол, как пашня и что пахать надо. Сейчас это не волнует, не та струна. А вдуматься, при таком вот греющем солнце, то ведь и в домашней пахоте удовольствие есть. Оно, конечно, тяжело и напряжение, и денег все нет, и все спешишь, затыкаешь дыры, но ведь отчасти в душе уже понял, что конца этому не настанет. Так было, так будет. И в общем-то, не ропщешь. И уже не фантазируешь, что вот-де вырастут дети и квартиру оплатим и что не жизнь будет, а мед.

Ключарев как раз вошел в гастроном — он придирчиво выбирает вино. Это уж как-то само собой, что к Наташе Гусаровой приходить с «хорошим» вином. И апельсины. И торт. Это, конечно, минимум, то есть вино и апельсины, но все же (и это подтвердит даже Майя) прийти к Наташе уже не стыдно. Ключарев думает о «сверх» — не купить ли шпрот?.. Денег, вообще говоря, мало. Ключарев колеблется, прохаживается по магазину, сталкивается с людьми — наконец решается. Шпроты куплены и, громыхнув банкой о банку, улеглись в портфель. Но теперь у щедрости отрастают крылья. И вот на этих, пусть небольших (весьма небольших), крылышках щедрости Ключарев летит — влетает! — еще и в книжный. Неплохой этот книжный. Конечно, немного пустовато, но жизнь есть жизнь, и, переплатив знакомой девушке за прилавком рублик (глаза у нее большие, иконные, и, о господи, до чего голубые!), Ключарев покупает Эдгара По в серии «Литературные памятники».

— Свой экземпляр вам отдала, — вздыхает о книге продавщица с голубыми и юными глазами.

«Да ведь я тоже свои деньги отдал», — хочется сказать Ключареву, но, ясное дело, он молчит. И еще ясней, что ответ этот, шуточка, «бон-мо» — для других, и сегодня же вечером в веселой компании Наташи Гусаровой все это будет повторено и оценено. Ключарев выходит из книжного магазина совершенно счастливым. Эдгар По в отличном издании — это уже не подарок, а дар. И Ключарев это понимает.

Запоздалая скупость делает свой последний (из самой глубины нутра) и уже смешной наскок — хочется оставить книгу себе. Но Ключарев справляется с этим. Справляется и утешает самого себя: дарить — это ж прекрасно, это ж не комплимент говорить.

И к этому времени Ключарев уже пришел домой.

— Ну накупил! — объявляет он громко с порога. И добавляет, как когда-то говаривала полузабытая и мрачная тетка Маруся: — Скупился полностью! — Что значит — потратился, а еще точнее — растратился вконец.

Из кухни в ответ несется радостный клик. В этом отношении жена Ключарева истинная женщина, с большой буквы, — покупки ее не угнетают. Когда вдруг и с размахом тратятся деньги, она это любит.

— Что? Что купил? — Она кричит с кухни, она не видит.

— Да вот. Кое-что.

Майя выглядывает, смотрит. Она уже видит вино. И апельсины из темноты прихожей брызжут светом и бьют Майе в глаза. И в ее глазах, ответно и как бы отраженно, вспыхивает радость.

— Что?.. К Наташе идем?

Наташа как раз звонила Ключареву, сказала, что сегодня организуется ее день рождения, хотя число и не совсем то. Так что все ясно. Но от внезапности этого «К Наташе идем?», от избыточного счастья жены Ключарев чувствует малую толику обиды. И будто бы колеблется:

— Почему к Наташе?.. Можно к сестре Анечке.

— Нет уж. Давай к Наташе, а?

Майя подходит к нему, как бы умоляя, руки у нее белые от муки и творожной массы — она не может прикоснуться, лишь заглядывает в глаза:

— Ну пожалуйста, ну не спорь… А к сестре Анечке сходим на днях. Я тебе обещаю.

Этот тон устраивает Ключарева гораздо больше. Поломавшись для вида, он соглашается идти к Наташе — более того, сообщает, что она специально звонила насчет сегодняшнего вечера.

— Ах, такой-сякой… Что ж ты меня разыгрываешь?! — И Майя бросается мыть руки.

Затем бросается к соседям. Чтоб они часов в десять заглянули к Ключаревым и уложили Дениску и Тоню спать. У Ключаревых это дело с соседями давно взаимное и давно безотказное.

И вот, уже что-то напевая, — с соседями решено, все ясно, точки расставлены, — Майя начинает одеваться. Она хочет выглядеть хорошо и лучше, чем хорошо. Все-таки общество. Нечто остренькое. И уж точно, что здесь есть разница: сестра Анечка — это сестра, а Наташа Гусарова — это другое… Ключарев снисходительно смотрит, как она одевается, — женщина!

Понятно, что за Наташей жене не угнаться, да она и не очень пытается. Но пытается, это тоже понятно. Когда иной раз они с Наташей секретничают и что-то такое обсуждают шепотком, Ключарев смотрит на них, как на хорошеньких близняшек. Наташа, само собой, первая скрипка. Наташе явно доставляет удовольствие общаться, шептаться с Майей и быть при этом чуточку лучше ее — но, разумеется, Наташа никогда и ничем не подчеркивает это, знает свою слабость. Умница.

* * *

И вот Ключаревы выходят из дому (дети, оставшись одни, безмерно счастливы). Ключарев отмечает между прочим:

— К нашему возвращению что-нибудь расколотят.

Но думает он уже не о детях — вечер есть вечер. У Наташи хорошо. Посидеть. И выпить. И с Володиком Зарубиным сцепиться. Когда-то давно (года четыре назад, самое начало!) он считал Володика своим антиподом. Ну, то есть тем самым человеком, кто жить тебе вроде бы мешает и почему-то всегда отыщется и колет глаза своим существованием. И, как обычно в таких случаях, человек этот кажется нам более удачливым, бог весть каким остроумным, и легко-то ему живется, и любят его, и все такое. И разумеется, Ключарев считал себя зато более глубоким. А Володика более легковесным. Считать своего антипода существом легковесным — это даже как-то в природе всякого человека. Самозащита… В разговорах Ключарев называл его «мотыльком» (а Володик в свой черед Ключарева как-нибудь «дубком», а может, и без уменьшительного суффикса). Молодые были! Все прошло. Сейчас Ключарев, пожалуй, даже живее Володика в речи. Отшлифовался. Точнее сказать, друг друга отшлифовали. И теперь они с неподдельной радостью встречают друг друга — вот Ключарев придет, и Володик, подмигивая, тут же подойдет и скажет:

— Ну что? Поспорим сегодня?.. Потешим публику. Кто будет нынче агрессивным — ты?

— Мне все равно, — засмеется Ключарев.

— Давай сегодня ты. Играй белыми… Я в последние дни ни книжки не прочел, ни слухов не слышал.

А Наташа Гусарова, тут же, в прихожей, помогая Майе переобуться, погрозит им пальцем:

— Ну-ну! Не договаривайтесь!.. Какие, ей-богу, циники. А мы-то их, Майя, всерьез принимаем…

Но Володик уже обнимает Ключарева за плечо и ведет к выпивке — а там уже стол, голоса компании, шум, — и Володик смеется:

— Значит, ты сегодня белыми? Только ты уж не дави меня очень. Когда Анна Павловна (то есть Шерер из «Войны и мира», то есть в данном случае Наташа Гусарова) хвалит тебя за победу в споре, у меня прямо сердце кровью исходит…

— Нет уж. Буду давить, — смеется Ключарев. — У меня, может, тоже кровью исходит, когда хвалят тебя.

— Выпьем?

— Ага… Смотри, винцо-то какое приволокли. Кто это от щедрот выделил? Небось муж Наташи. Ишь, гурман!..

Придут, разумеется, Логиновы. Они не пропускают у Наташи ни вечера — занятная пара. Симбиоз мечтателя мужа и ловкачки жены. Муж, трудяга и мечтатель, утоп в мистике, что-то вроде Ивана Серафимовича. А жена реалистка — дальше некуда. В ее глазах беспрестанно что-то мелькает, будто бы цифры, будто бы рубли.

К этой минуте Ключаревы (они идут к Наташе) как раз переходят дорогу — машины мчат одна за другой. Вечер тепел и благодатен. Истинно лето… А перехода пока нет. Красный глаз. И в ожидании Майя вдруг спохватывается:

— Знаешь, получается, что я Наташе ничего не подарю.

Молчаливый выразительный жест Ключарева (он потряхивает портфелем с покупками) не успокаивает Майю. Она говорит:

— Это ведь ты купил… А нужно было бы нечто. От меня лично.

— А Эдгар По?

— Наташа не поверит, что я купила.

— Ну почему же? — И Ключарев рассказывает ей тайну переплаченного рубля, нехитрую технологию книжного прилавка.

Майя смеется:

— Никто не поверит, что я сумела это проделать! — Она задумывается и быстро находит женский ход. — Скажем, что купил ты… Но, дескать, целых два дня я заставляла и гнала тебя из дома, чтоб ты это сделал.

— Давай скажем, что гнала неделю.

— Нет-нет. Ты или шутишь, или просто не чувствуешь правдоподобия. Именно два дня. Ты запомнил?

Ее шаг становится упругим, она частит и чуть забегает вперед Ключарева. Она замолкает, опять уносясь в какую-то облачную высь, где она мысленно общается сейчас с Наташей.

* * *

А еще Ключарев думает о том, как бы кто-нибудь тоже не купил Эдгара По. Но маловероятно. Разве что Логинов, разговор-то был, а у Логиновой память кассы. А как она бранила своего мужа за мягкость, за «комплекс неполноценности». Володик Зарубин возьми и ляпни:

— Неполнотельности?

Худощавая Логинова вспыхнула — что и говорить, неловкий выпад, у Володика оно само ляпнулось. И все примолкли. Ясно было, что словцо хлесткое, а еще яснее, что оно запоминающееся, притом надолго, — и все примолкли и как бы глядели на них с укором: «Как же ты так, Володик, можешь?.. О своих ведь. О наших. Так, брат, нельзя, нельзя».

Усольцевы. Вот кто тоже придут. Усольцев — известный антрополог. Но рта не раскроет, молчун. И очень переживает за Ключарева, когда тот спорит с «атакующим» Володиком. Усольцев не всегда понимает, что это лишь спор, словесная, в сущности, игра, — сидит он весь красный, чуть ли не оскорбленный, если Ключареву не далась контратака.

— А вот в древности… — Изредка Усольцев все же заведет речь о своих любимых шумерах, речь его с запинкой, нежная. И с такой же вот запинкой, такими же секундными прерывистыми волнами на слушающих начинает накатывать дыхание древней цивилизации. Тут тебе всё: и письменность, и черепки посуды с привкусом быта. И порядки. И личность. И яркие всплески человеческой мысли, затем перешедшие в тупые и обязательные обряды. Легенды и факты. Левые и правые. И то странное, невымученное счастье побега, которое хотел найти Гильгамеш.

— Тсс… Не мешайте!

Володик Зарубин или он, Ключарев, по инерции нет-нет и пытаются вставить граненую шутку, но даже на Володика, на общего любимца, Наташа Гусарова цыкает и (безобидно, разумеется) грозит пальцем:

— Тсс…

Часто — но не каждый раз — приходит Хоттабыч. Он Потапыч, Павел Потапыч. Хоттабычем его стала звать Наташа, за ней все остальные. Ему за пятьдесят, седой, маленький телом и желчный доктор наук. Он обычно приходит позже других, входит с улыбкой милого, но желчного старца и произносит негромко:

— А-а… Молодые якобинцы.

Это он так подсмеивается над спорящими. Он довольно умен и начитан, но умного не скажет (свойство всех желчных — он не успевает вглядеться, а желчь уже торопит его отреагировать). Не придирается он только к мужу Наташи Гусаровой, поговаривают, что он платонически в Наташу влюблен. Впрочем, чего не поговаривают.

— Вот и пришли! — радостно говорит жена Ключареву.

И верно — пришли. И Майя шепчет:

— Только, Витя… не давай языку воли. Ты же знаешь свою слабость. К тому же в последнее время ты что-то нервничаешь.

Звук открываемой двери поторапливает ее слова и глушит их.

* * *

День рождения Наташи похож на все другие вечера, не хуже и не лучше. Ну, может, чуть только поярче за счет процедуры подарков. Да еще сама Наташа хороша, как никогда.

И невольно, на порыве, Ключарев шагнул к ней с поздравлениями и объятьями. И Логинов тоже.

— А ну, притушите глаза, — прикрикивает на них Наташа, подмигивая Майе. — Бессовестные, нельзя так смотреть!

— При мне можно, — смеется Майя.

Веселье за столом идет вовсю. И рюмки хороши. И вино тоже. А в самом конце вечера Ключареву дают научную работу на отзыв. Статью какого-то милого молодого человека.

— Да ты помнишь его, помнишь! — кричит через стол Наташа. — Он был у нас раза два…

— Я запоминаю только с третьего, — смеясь, упрямится Ключарев.

Наташа протягивает статью Володику, а он — через стол — Ключареву. Володик при этом сокрушается и заявляет, что не переживет. Возможно, он и в самом деле слегка завидует тому, что именно Ключарев окажет какую-то услугу, а не он, не Володик. Что делать, у каждого, кроме личных качеств, есть, так сказать, свой вес. Ключаревский «вес» как раз в том, что он кандидат наук и работает в достаточно известном и звучном НИИ.

— А я-то, идиот, с самой юности связался с этими тупицами историками. Жизнь им отдал. И вот теперь никому не нужен! — нарочито убивается Володик, веселя окружающих.

Володик вдруг заводит речь о теории Пиаже (воспитание ребенка — и потому к теме равнодушных нет), и уже через пять минут они с Ключаревым схватываются, как на ринге. Володик явно в форме. Ключарев, выложив локти на стол и слегка сбычившись, обороняется, пропуская один удар за другим. И уж слишком тема трепещуща. Ну хоть бы кто-нибудь тост предложил — передышка, а там, глядишь, случайная обмолвка Володика, а там контратака. Ключарев внимательно следит за речью и пока отступает на коротких тычковых фразах.

Приходит Хоттабыч, как всегда припозднившись. Он садится к столу, прислушивается и улыбается:

— А-а… Юные Макаренки.

* * *

А через неделю — и это тоже вечер после работы — Ключарев звонит Наташе Гусаровой и сообщает, что статья милого молодого человека оказалась никудышной.

— Как?.. Совсем плохая?

— Кое-что, Наташа, там есть. Но мизер.

Наташа обижена. Ключарев спешит сказать, что он, ясное дело, попытается еще что-нибудь в этой самой статье выискать. Но едва ли найдет. Найти он не обещает — нет там ничего.

— Понимаешь, Витя, — голос у нее подавленный, — я не представляю, как мы с тобой оправдаемся… Ну, вообще. Перед нашими… Неловко.

— А я не знал, что перед кем-то надо оправдываться, — говорит Ключарев и зевает, он утомлен работой, вечер.

Он собирается смягчить и сказать, что ладно, посмотрим, пораскинем мозгами. Но вот тут-то и сказалась та самая фраза.

— Не перед кем мне оправдываться, Наташа, — говорит Ключарев неожиданно для самого себя и довольно размашистым тоном.

То есть он тут же и почувствовал, что и фраза не его, во всяком случае не вполне его, и этакий тон. Но кто ж знает, как иной раз залетают в речь интонации и обороты. Это ж неведомое и, в сущности, не всегда нами управляемое.

А он еще и повторил ей:

— Не перед кем мне оправдываться, — и побыстрее закончил разговор, не желая пикироваться. Так что фраза случайной была. От усталости, видимо.

* * *

Четыре грузовика натужно вывозили грунт. А больше других бегал и суетился Сысоев, по прозвищу Хромой Кирщик.

— Дров мало! — кричал он. И опять: — Дров будет мало!

Его время еще не пришло. Он готовил вар — заливать и обмазывать подходы труб, которые закладывались вместе с фундаментом. Но пока от него отмахивались — куча дров, неужели мало?.. Медленно, как лоснящийся крупный зверь, прохаживался Калабанов в своей кожанке. Он поигрывал скулами или вдруг часто гонял желваки и, расставляя людей, говорил негромко, властно:

— А ты стань сюда… Не надо толпиться.

Отец Ключарева уже копал. Он влез в какую-то ячейку и ровно, моторно бросал землю — и Ключарев-мальчик помнит, как отец уже из углубления, снизу вверх, подмигнул ему.

Работали самые разные люди — нервничали, меняли лопаты и не сразу находили место. Зинка Тюрина была в ватнике, вся со спины в глине, и в белой кокетливой косыночке; бойко швыряла землю, поминутно оглядываясь, и все поправляла свою белую косыночку. Был еще пяток солдат, выпрошенных Калабановым из недалекого гарнизона. Плюс пяток татар из татарской деревушки. А в основном работяги Поселка и их жены — это довольно большое, мощное скопище людей, и сам Калабанов тоже был уже в грязи, в глине. Шел мелкий моросящий дождь.

Был тут и Джордж Миша Аблеухов. Штамп американского инженера тех времен: расхаживал в клетчатых брюках, подобранных у ботинок, и курил сигару. Он неплохо знал по-русски (кровь бабушки) и что-то говорил Калабанову, а тот вежливо выслушивал, но махал рукой:

— Не беда.

Земля — уже с большой частотой — комьями взлетала из углублений, как бы гроздьями черного жирного салюта.

— Эй-раз! Эй-два! — начал выкрикивать дядька Ваня, скаля зубы.

Хаотичные и случайные взмахи превратились в ритм. Все ускорилось. Грязь. Глина. Взмахи рук. Эй-раз, эй-два!.. Косыночка Зинки Тюриной съехала на спину, и дождь тут же мелко ее припечатал.

И тут раздался крик Хромого Кирщика: «Даю огня! Даю огня!» — о Кирщике как-то забыли. А вар уже был нужен. В то примитивно-строительное время «кирщик» — это была не совсем профессия, а как бы искусство. И вот артист своего дела, колченогий и ярый, метался, прихрамывая, из стороны в сторону и кричал:

— Даю огня!.. Да что же вы, дьяволы! Дров мало!

Под огромным чаном с глыбами застывшей смолы и точно поплыл дым. Затем огонь. Пламя усилилось, стало метаться, дрова прогорали в одну минуту. Спешно несли заготовленные доски и чурбаки. Дядька Ваня, хрипло кликая на помощь, в одиночку волок рассохшиеся сани, брошенные здесь еще зимой. Кто-то нес кадушку. Наконец, как выход, прибыл грузовик со старыми шпалами. Огонь гудел. В сумраке пламя металось и приковывало глаза. Люди столпились у огня. Грязные, не меняя одежды, но уже изменившиеся в отблесках — другие люди. Они молчали. Багровые. Яркие. И лица были в той самой вековечной торжественно-трагической окраске. Хромой Кирщик, как трудяга черт, то спрыгивал, то опять влезал и, помешивая варево, колдовал в своем чану. Все остальные стояли завороженные. И маленький Ключарев беспричинно притих, смотрел на это язычество.

* * *

И вот — второй разговор. И опять же по телефону. И друг друга в эти дни они не видели.

— Понимаешь, Наташа, — говорит Ключарев. — Это ведь даже не статья, а…

— Понимаю, — подхватывает она с иронией. — Статеечка.

— Именно так, — объясняет Ключарев. — Это могло бы сойти в качестве, например, дипломной работы. Не больше. Скажем, статья студента пятого курса.

— Да, — говорит она. — Может быть, четвертого?

— Нет. — Ключарев слышит ее скрытую злость и тут же слышит свою злость: — Нет. Пожалуй, все-таки пятого.

И он повторяет, что написать хороший отзыв он никак не может.

— Наташа, работа у него слишком слабенькая. Я могу подсказать ему, что и как доработать. Могу дать совет. Могу даже позаниматься с ним. Хотя времени у меня… — Ключарев вдруг закашливается, такого обязывающего «позаниматься» он сам боялся, и вот оно уже сказалось.

Наташа молчит.

— Чего ты молчишь? — спрашивает он, ощущение отвратительное: сейчас ему на шею посадят какого-то милого болвана, и Ключарев будет писать за него работу. — Чего ты молчишь?

— Я чувствую — ты не хочешь написать отзыв.

А это уже делает промах Наташа — ей бы ловить минуту, хватать момент, когда Ключарев согласился «позаниматься». Но она ведь тоже нервничает, торопится в словах и… упускает мгновение. И упрямо настаивает:

— Я чувствую — ты не хочешь написать отзыв.

— Ты чувствуешь правильно.

— Если ты не помогаешь нам, то ведь ты нам тоже не нужен.

— А-а, — говорит Ключарев. — А я-то, грешным делом, думал, что тебе интересно, когда мы с Майей в гости приходим. Я думал, что тебе это приятно. Мне казалось… — И Ключарев уже умышленно откашливается, отчасти давя и отчасти пряча волнение. — Мне казалось, что, приходя к вам, я иной раз рассказываю остроумные вещи.

— Ты преувеличивал. Ты думаешь, мы приглашали тебя и твою жену из-за твоих умненьких высказываний?

— Вот именно, — говорит Ключарев. — Надо ж было мне так ошибиться.

— В следующий раз не ошибайся, — говорит Наташа, ставя точку.

Гудки. И это даже как-то невероятно, что вот так разом все кончилось. Тем не менее факт — и Ключарев тоже вешает трубку.

И вот вечер. И ужин… Ключарев укладывает злополучную статью в конверт, чтоб отослать Наташе (не везти же к ней домой, это значило б начинать разговор заново), — он укладывает в конверт, заклеивает и надписывает адрес.

Майя рядом, она вертит в руках тюбик с клеем. Она спрашивает, и это она спрашивает уже в третий раз за сегодня:

— Ты правда не можешь ему написать хороший отзыв?

— Не могу. Ей-богу, полнейшая чушь.

— А что Наташа сказала?

— Тоже чушь городила.

— А я уверена, что ты, кроме всего, еще какую-то гадость ей сказал.

— Я?

И тут уж Ключарев (он поначалу не хотел этого делать) выкладывает жене разговор со всеми оттенками. «Приглашали тебя и твою жену» и тому подобное.

Майя молчит, губы поджаты, признак глубокой обиды.

Наконец она тихо произносит:

— Мы… мы не пойдем к ней больше.

— Это уж само собой. Особенно если учесть, что нас больше не пригласят.

* * *

После ужина Ключаревы купают детей. Пока раздевали — ничего. Но в ванной младое племя, чуя какое-то скрытое нервное напряжение, разгулялось и будто обезумело, визг, крик, от всплесков вода заливала пол. Жена шлепнула Тоню, а Ключарев (независимо от жены, так уж получилось) вдруг дает подзатыльник Дениске. Дети ревут от мыла, от шлепков, от непонимания. Майя быстро обтирает их, она молчит, ни звука. А Ключарев тащит их одного за другим в постель.

Обида на Наташу (женщина задела женщину) не проходит, Майя не может заснуть. Майя лежит в постели, свернувшись в комочек, отдалившаяся, чужая.

— А чему, интересно, ты радуешься? — спрашивает она, а темнота комнаты как бы подчеркивает и повторяет вопрос.

— Я вовсе не радуюсь, — отвечает Ключарев.

Ночь. И дети уже спят. Тишина.

* * *

На следующий день деликатный и мягкий Иван Серафимович входит в отдел (уже в который раз) и все тем же ровным голосом говорит:

— Виктор, вас к телефону.

Ключарев идет в кабинет начальника; вообще говоря, занимать телефон — это не порядок. Тем более что Иван Серафимович всегда тут же выходит, чтоб дать поговорить. Ключарева больше бы устроило, если б начальник раздражался, а не выходил из кабинета с этой подчеркнутой ровностью. А звонит Володик Зарубин.

— И ты никак не можешь дать отзыв?

— Нет.

— Зря ты уперся, какого черта пускать пузыри!

— Оно как-то само получилось.

— А вот я бы дал отзыв, дурак все равно дураком останется. Я бы ему дал отзыв. Жаль, я не математик.

— Я тебе сочувствую.

А это уже звонит Логинова:

— Витя… Говорят, на тебя какой-то бзик напал?

— Да, — соглашается Ключарев.

— А ведь ты злишься. Если злишься — не прав. Хочешь расскажу, что в тебе сейчас происходит? Я разложу тебя по полочкам. И ты сразу поймешь, какой ты есть. В тебе, Витя, есть черточка…

— Ладно, ладно, — грубо обрывает Ключарев. — Я знаю, какой я.

Ключарев сидит минуту и другую, трубка положена, — в кабинете начальника пусто и тихо, Ключарев дослушивает как бы повисший в воздухе свой голос. Знаю, какой я. Тут-то и неправда. Или не вся правда. И ясно, что оно подтачивает. То есть ведь чушь, ведь наплевать, и это уж точно, что Ключарев проживет без Наташи и ее приятелей, — ан все же задело. Подтачивает. То есть начинаешь понимать, что когда-нибудь захочется же к ним пойти. Не сейчас, это понятно, что не сейчас. А как-нибудь после…

— Ключарев!.. — раздается голос Бусичкина, он просовывает голову в дверь кабинета.

— Иду, иду.

* * *

А это уже на неделе. Строгая хронология тут не существенна, но дня три или четыре прошло. Вечером. Дома. Жена Ключарева: «Я все-таки не могу поверить, не верю!» — решается позвонить Наташе Гусаровой. Сердечко Майи уже помягчело и отошло. Ключарев не вмешивается: звони… Майя начинает исподволь. Она спрашивает, не помнит ли Наташа, где, в каком месте был куплен когда-то Дениске костюмчик. «Мы с тобой вместе покупали, Наташа. Не помнишь ли, в каком это было магазине?» — «Не помню». И Наташа Гусарова, едва извинившись, бросает трубку, как раз когда Майя открыла рот для следующей фразы.

Ключарев смеется:

— Разрыв стал фактом, уже подтвержденным. Ссора на много лет. Повесть об Иване Ивановиче с Иваном Никифоровичем. — И еще, добавляя в голос нежности: — Бедненькая. И как же она не вспомнила, где находится ваш любимый магазин?.. Ай-яй-яй.

— Не юродствуй.

— Бедняжки. Получается, что теперь вы обе не помните, где продают детские костюмы.

Ключарев смеется, но то, что подтачивало, — подтачивает. И как ни верти, а с каждым часом и с каждым днем становится понятнее, что чего-то своего и близкого лишился. По своей воле или по чужой — не о том речь. Лишился. Привычек лишился. Новогодних и других вечеров в компании. Телефонных звонков. Тех самых, и, конечно, лучших, разговоров по телефону, когда просто треплешься с человеком давно знакомым, болтаешь, не подбирая слов, — и тем отдыхаешь. И конечно, Володик Зарубин. И Логиновы. Все это незаметно стало частью жизни. Лишился, а, собственно, ради чего — чего ради?

То есть надо бы объяснение. Себе самому ответ. Вот именно. Он, Ключарев, не какой-то там глобальный мыслитель, ему вполне хватило бы простенького, пусть даже старомодного ответа, дескать, претерпел ради Справедливости. То есть на этом слове он бы вполне сам с собой примирился. И даже не нужно пышности и заглавной буквы. Он бы примирился на простой, на скромненькой — просто справедливости.

Да ведь и тут натяжка. Ведь и простая-то справедливость тут не стреляет. Ведь еще в том телефонном разговоре с Наташей Гусаровой среди прочего Ключарев, и он это хорошо помнит, сказал:

— Наташа, — сказал он ей, — ну что толку в моем положительном отзыве? Ну, допустим, дам я отзыв (я не дам, но допустим). А что дальше?

— А дальше пусть тебя не волнует.

— Да оно, разумеется, не волнует, а все же интересно.

Наташа усмехнулась:

— А дальше кто-то представит к публикации. А дальше опубликуем. А дальше подберем хорошего оппонента. — И она уже с открытой злостью бросила: — Что еще беспокоит твою совесть?

— И он защитит диссертацию?

— Можешь в этом не сомневаться.

Оно, конечно, не так просто, но ведь верно и вне сомнений то, что вместо Ключарева найдут кого-нибудь еще. Он тут же вспомнил двух людей, которые тоже (по профилю работы) могли бы дать отзыв, — они не так сильно дружили с Наташей, но все же дружили, бывали у нее. Вот любому из них и дадут на отзыв. И все равно однажды это дерьмо защитится хоть так, хоть этак. И при чем здесь справедливость? Пусть даже с самой маленькой буквы — в чем она? Уж ради нее, ради этой-то, которая с самой маленькой буквы, куда полезнее поднять пьянчугу на улице. Или отдать часть зарплаты какой-нибудь бедной старухе. Но Ключарев хорошо знает, что не поднимает он пьяных на улице, да и бедные старушки могут излишне не обольщаться. Ответа нет. Еще немного, и мысль Ключарева тонет и гаснет в слишком общей постановке старинных вопросов о Добре и Зле.

* * *

И уже другой вечер, но тоже на этой неделе… Ссора с женой. Ссора на ровном месте, из ничего. Вот, дескать, и вечер выдался свободным, а пойти некуда — и все почему? — потому что он, Ключарев, поссорился с Наташей Гусаровой. Ну хорошо, пусть не поссорился, но поладить не сумел, это ведь факт.

— Действительно, — говорит Ключарев. — Действительно, маху я дал. Не захотел дерьмо выдать за прекрасную работу.

— Не впадай в геройство, — говорит жена. — Слышишь? Ненавижу впадающих в геройство. Особенно геройствующих уже задним числом, когда им крыть нечем!

— Почему же нечем?

— Потому что это дерьмо, как ты сам сказал, все равно защитится.

— Но может быть, существует инстинктивная справедливость. Есть я, человек по фамилии Ключарев, — и, соответственно моему инстинкту, есть моя справедливость…

— Ах, личная? твоя?.. А я не знала, что бывает личная справедливость.

— Ну, если ее и нет, то ее не хитро выдумать.

Наконец оба обессиленно замолкают. Теорией не придешь к миру. Выдохлись, но не помирились.

— Ладно, — говорит Ключарев, улыбаясь и добрея. — Ладно тебе, старушка. — И после паузы добавляет: — А мы к сестре Анечке сходим. Не убивайся.

— Опять к сестре? Надоело! — взрывается Майя.

И уж тут Ключарев на время не слушает (отключиться — как уши заткнуть), потому что в эту минуту Майя говорит о его, Ключарева, сестре бог знает что. Бранится и наговаривает. Женская нелогичность, в сущности, и есть такие вот вспышки. В раскате эмоции Майя выдает фразу за фразой, прямо чеканка, блистательные перлы озлобленности (разумеется, о сестре Анечке она всего этого не думает и, напомни ей завтра, — удивится). Раньше Ключарев не умел такое выслушивать. Не понимал, даже спорил. Но теперь — дудки! Дыхание глубины. Многолетний опыт брака. Заслуженный опыт. При случае передать молодым… Но иронию он, понятно, сдерживает, он выжидает.

— Ладно тебе, — говорит Ключарев и мягко, и тонко, и вовремя. — Ладно, старушка.

У Майи слезы, разрядка. И понятное ж дело: пашет и пашет — и дома, и на работе, — и конечно же, хочется временами куда-то пойти. Самой показаться, других посмотреть. Другие люди, другие глаза и другие слова — оно ведь ей как зеркало, женщина как-никак. Успокоившись, Майя говорит, что, разумеется, Ключарев поступил правильно и честно и что никогда больше они, Ключаревы, в тот дом ни ногой. Даже если их просить станут — ни за что.

— Ни за что!.. Ты понял? — Она остывает и уже расслабляется: — А я-то думала, что мы с ней очень дружны. Я думала, что на нашей-то женской дружбе все и держится.

— А я, — улыбается Ключарев, — был уверен, что все держится на моем личном обаянии.

— Ну ты-то преувеличивал — это понятно. А вот я не ожидала.

Ключарев закуривает, тут уж надо промолчать, преувеличивал он или не преувеличивал.

— Знаешь, — говорит Майя, — для меня все как-то разом обрисовалось. Все по-другому увиделось.

— Я тоже об этом думаю… Это у них как клан. Как неписаные правила клана.

Но жена не об этом — она о другом:

— Нет. Я о Наташе… Какая она вдруг стала вся понятная.

— Деловая женщина.

— Нет. Какая она в себе уверенная.

Домашняя тишь и плюс условный рефлекс вечернего чая делают речь Ключаревых взаимопонятной и взаимоуступчивой. Жена рассказывает о своей работе, прошел отчет. А Ключарев вспоминает, что надо закончить статью Рюрика. Он сейчас же, в ночь, ее закончит, а Майя пусть-ка сделает ему кофе.

— По-турецки кофе, — добавляет он с этаким остаточным смешком (предварительное поджаривание, рецепт Наташи Гусаровой, — даже в житейских мелочах Наташа стала частью их жизни). Ключарев зевает. Затем идет к своему столу, а запах кофе с кухни уже саднит и пьянит ему ноздри.

А это уже поздний вечер — Ключарев отрывается от статьи. Сидит. И мысль о том, что вот ведь он, Ключарев, один остался. Без друзей. Без приятелей даже. А ведь люди, и это понятно, группой живут. Помогают друг другу. Пьют, и то вместе. Развлекаются, или дело делают, или, скажем, просто языками чешут. Один защитил диссертацию, другой с женой развелся — и все равно это с кем-то обговаривается. И главное, конечно, помощь друг другу, жизнь не мед.

Так и есть. Этакое взаимное существование. То есть, разумеется, никто и никому клятв не дает и договором не скрепляет, но, видимо, как-то само собой понималось, что если он, Ключарев, приходит к Наташе Гусаровой в дом, — «дружим домами, сейчас только так, мой милый!» — то однажды ему придется что-то такое для нее или для них сделать. И не просто любезность, не Эдгара По подарить. А нечто побольше. Н-да. Группа Наташи Гусаровой. Группочки. И не обязательно они со знаком минус или со знаком плюс. Группочки, как люди, — разные. У Ивана Серафимовича его «стариканы», человек пять или шесть. Он без «стариканов» не может и не умеет. Так и живут в большом городе.

У Игорька Ясенева своя группа. Смешно получилось. Встретил он, Ключарев, Игоря Ясенева. Разговорились и покурили. То да се. «Я, — говорит Игорек Ясенев, — в гости иду. К знакомым». — «Сейчас идешь?» — «Нет, вечером. Интересные люди. Мы с женой частенько к ним ходим». И начал он, Игорь Ясенев, рассказывать. А Ключарев слушал. И получалось: люди действительно интересные. И работы у них любопытные. И биографии с вехами. И как-то даже на слово верится, что там интересно. И он, Ключарев, не очень стал вдумываться, а может, жалобы жены вспомнил, а может, просто поплыл по разговору, — бывает.

— Сводил бы ты меня к ним, — сказал вдруг Ключарев. Сказал, оживляясь и про себя соображая, что ведь и без Наташи Гусаровой обойтись можно. Не клином же свет.

Сказал и видит, что потускнел как-то Игорь Ясенев. «Да можно, — говорит. — Вообще-то можно». И мнется. И глаза отводит. И тут Ключарев сам сменил тему разговора. Не навязываться же. Что ж ты мне это самое «можно» цедишь, ведь ты идешь к ним сегодня. Ведь вечером. Ведь сам только что сказал об этом… И, разойдясь с Игорем, Ключарев все думал: чего это он постеснялся меня пригласить? Застыдился? Да уж не настолько я глупее тех интересных людей. И уж точно, что первый-то вечер я просидел бы у них мирно и чинно. Это уж само собой. Может, что-то скромненько и сказал бы, но ведь скромненько.

Так оно и было. Игорек свое право входа в группу оберегал. Дорожил им, правом-то. Потому и не поспешил пригласить. Может быть, и можно было привести в тот вечер Ключаревых, но нужно ли? От добра добра не ищут. А ему, Игорьку, и без Ключаревых там, видимо, хорошо… И тут Ключарев — он уже встал и ходит по комнате — как бы обрывает мысль и решает, что наплевать и что он проживет без этих группок. Не умрет. Они, видите ли, не хотят его, не желают. Ах ты господи. Прямо-таки зачахнет он без них. И это он уже чувствует себя личностью, индивидуальностью, которая выживает сама по себе. Шаг Ключарева становится твердым. А в голове под знакомый шум проносящихся ночных автобусов оседает новое, приобретенное в жизни понятие. Уже ясное, прозрачное и звонкое, как упавшая капля воды:

— Клан.

Слово неточное, «группа» лучше. Да и не в названии дело — может, его еще пока не существует, не придумали. И эта самая как бы расширенная семья, группа, клан, объединение друзей, или как там ни назови, — оно ж в общем-то естественное дело. Жили же когда-то люди родами и племенами. Были охотники. Купцы. Или рыбаки. Или, скажем, жили деревней, хутором, поселком. И в большом городе, в супербольшом, в огромном, потеряв уже прежний смысл и приобретя новые оттенки, конструкция не пропала и не погибла. Она сохранилась, она живуча и, видно, нужна людям. Да и что ж удивительного в том, что в огромном городе, оказывается, существуют свои хуторки, деревни и поселки. Человек знает, что делает.

Глава 7

Ключарев приходит на работу, а там — событие. В верхах наконец приняли решение. Отделу дали такую же трудоемкую чернорабочую тему — фактически продолжение прежней темы, как и предполагал Ключарев в свое время.

— Вот и дождались! — И вокруг слышатся соответствующие разговоры.

Даже Галя Южина растеряна, не жует свои бутерброды, на лице тень. Необходимость черной работы в науке не нуждается в особой защите. Дело нужное, и все понятно. Все ясно. Но обидно. И чувствуется витающая в воздухе коллективная грусть. Состояние небольших похорон. Иллюзии ведь тоже хоронят. Во всяком случае, веселиться нечего — это ясно.

— Н-да, брат, — вздыхает Бусичкин. — Такие-то кораблики!

Бусичкин даже обнимает за плечо Ключарева. Вздыхает. Ключарев соглашается: кораблики действительно скромные, не океанские.

— Зайди к Ивану, — говорит Бусичкин. — Я уже был у него. Он в ужасном состоянии…

Ключарев заходит к начотдела. Он еще на пороге, а Иван Серафимович уже машет рукой: не надо. Только без иронии. Без соболезнований, но и без твоей иронии, ради бога… И вот по этому жесту начальника (и еще он бледен, прозрачно бледен — это будет держаться на лице весь день) Ключарев понимает, как глубоко тот задет и уязвлен. Точнее, как глубоко и сильно он надеялся. Ключареву тоже не безразлично. Но плакать, пусть даже духовными слезами, он не будет.

— В следующий раз, Иван Серафимович, повезет нам, а не другим…

Начальник горько усмехается:

— Тема на шесть лет.

— И что же?

— Мне не тридцать. Мне пятьдесят два.

Значит, к концу темы ему будет пятьдесят восемь, вот в чем дело.

— В шестьдесят люди еще, бывает, женятся, — говорит Ключарев.

— Ну хватит, ну перестань же!

Он всплеснул рукой, как женщина: он слаб и размагничен ударом. И ясно, что Ивану Серафимовичу больно не от самого удара, перестраиваться — вот что больно. Больно мечтать заново о том, что, дескать, через шесть лет появится новая тема, золотая жила, и только тогда уж я сумею во весь голос, во всю силу… и так далее. Тут-то и беда мечтателей, думает Ключарев. После каждого жизненного щелчка нужно перестраиваться и заново создавать условия для мечтаний — Ключарев любит эту породу людей, это прекрасные люди, быть может лучшие, но…

— Говорят, что в каждой беде есть свое открытие, — продолжает Ключарев вслух, он выдумывает копеечные афоризмы, утешает Ивана Серафимовича — а мысль идет и по своим путям. (Командировка — вот что должно утешить его, Ключарева. А что? Все равно кого-то нужно посылать в связи с новой темой. Как раз в ту сторону. А он, Ключарев, заодно сможет заехать в Старый Поселок.)

— Иван Серафимович.

— Да, Виктор.

— У меня ведь к вам разговор есть. Конкретный.

Ключарев просится в командировку и получает согласие. (И понятно, что с этой минуты ему хочется быть проще, человечнее, чище.)

* * *

Он дома. Он говорит жене, что завтра уедет и что там до Старого Поселка — рукой подать. Ну пусть не рукой. Но ведь близко. И если не сейчас, когда он еще сможет туда съездить?..

Жена согласно кивает: тебе видней.

— Ну что ж. — И вдруг с характерным женским «проламыванием» сквозь все и всех она добавляет: — Ты ведь давно чувствовал, что туда поедешь.

— Я?

— Конечно. Ты знал, что поедешь… Потому ты и психовал последнее время. У тебя с языка не сходило.

Ключарев улыбается:

— Любопытно. В этом что-то есть!

И тут же — первая ласточка уже осознанного волнения — он не знает, что делать в такую минуту, куда деть руки.

— Что ли, позвонить?

Живут и стареют родители Ключарева, в сущности, недалеко. С тех самых пор, как Ключарев и его сестра Анечка поступили в институты, родители перебрались из Старого Поселка, чтоб жить поближе к детям, поближе к Москве. Ключарев заказывает разговор, звонит, говорит, что дома у него все хорошо и у Ани хорошо и что вот командировка и так получилось, что он, Ключарев, быть может, заглянет в Поселок. Да, там недалеко… Ключарев нервничает и лишь в самом конце догадывается спросить об их здоровье. Как ты, мама, и как, папа, ты?

Отец не отвечает, он о чем-то шепчется с матерью, а затем, откашлявшись, говорит:

— Понимаешь, сын… Заглянуть бы тебе туда надо. А мы с матерью старые и уже не сможем.

— Не понимаю.

— Конечно, у тебя есть много всяких дел, а я, сын, это хорошо знаю. Но он все-таки твой родной брат…

Ключарев едва улавливает смысл: отец просит во время командировки заглянуть в Поселок и поправить могилку Юрочки, умершего двадцать пять лет назад. Отец говорит с какой-то боязнью напороться на отказ. Текут и скользят витиевато-осторожные фразы:

— …как-никак твой родной брат. И к тому же уважение к умершему. И ты не подумай, что тут какая-то религиозность. Не в Боге дело. И современная мораль тоже за это. Я это точно знаю, читал.

Берет трубку мать. Голос тоненький, а ее всегдашняя, пахнущая травой и мятой скороговорка сливается в единый распев:

— Сынок, мы уж, видно, никогда не выберемся, съезди ты, кто же еще — двадцать пять лет исполняется, — съезди, две рябинки над могилой — написали, что одной уже нет, не следит никто…

Мать спешит — она, как всегда, побаивается телефона, то есть того, что разговор вдруг прервут.

И Ключарев ей — тихо и успокаивающе:

— Да, мама… Да, мама… Конечно, мама…

* * *

Он говорит жене о просьбе родителей, о дороге и о том, что надо уже сегодня собраться.

— Не увидишь ты Поселка, — заключает он. — А жаль. А давай на будущее лето вместе поедем?

Идея Ключареву уже нравится. Он закуривает, обволакивается дымом, Майя ставит чайник. «Спите, а ну, спите. Не переговаривайтесь!» — заглядывает она к детям… Ключарев сидит, упершись локтями в стол, дымит и неторопливо выкладывает хорошие, набегающие к вечеру мысли:

— А почему бы нам не поехать? Деньги?.. Возьму лишнюю статейку у Рюрика — вот дорога уже оплачена! — Он счастливо вздыхает: — Сейчас я как бы на разведку поеду… А уж будущим летом — все вместе катанем.

— Он тебе письмо прислал.

— Рюрик?

— Да.

— Не похоже на него. Наверное, не дозвонился… Слушай. И поедем мы — я, ты, дети — все вместе и на весь отпуск, а?

Майя уже тоже увлеклась:

— Мне кажется, я ничему не удивлюсь, когда туда приеду. Как в знакомое место. Ты столько рассказывал, и сестра Анечка рассказывала — я уже вполне представляю…

— Поселок представляешь?

— Ну да.

— Э, нет… Нет, друг мой. Поселок — это надо видеть. Есть, например, там перелесок, а за ним Лысая горка. О господи!

Ключарев замолкает от невозможности высказать. Он переполнен. Он только покачивает головой… И вот так, покачивая головой и улыбаясь, идет с кухни — подходит к своему столу и вскрывает письмо: «Уважаемый тов. Ключарев. Ввиду специфики работы… та-тата-та… и в силу ряда обстоятельств в нашем институте… та-та-та-та… мы вынуждены в дальнейшем отказаться от Ваших услуг внештатного работника. С уважением. Рюриков»… А, черт!

— Что такое? — спрашивает Майя оттуда, с кухни.

— Да ничего. Но маленький денежный ручеек кончился.

Майя подходит, пробегает глазами письмо:

— Плохо… Я ведь привыкла на ручеек рассчитывать.

Ключарев минуту молчит — думает.

— Я чувствовала, что что-то неладно. Видимо, Рюрик тебе звонил. А когда не дозвонился, решил написать…

— Не звонил он. Письмом отказать удобнее.

Майя сникла — так всегда, если неприятность случается на ночь глядя. Она вертит в руках письмо. Ключарев же решает, что наплевать. И слава богу, унижения кончились. Будет он еще расстраиваться в такие минуты!..

— И поедем мы туда все вместе. Главное, я хочу, чтоб дети — понимаешь! — чтоб дети увидели.

Он продолжает говорить и достает чемодан — щелчок замка, первый звук дороги.

— Ты все-таки позвони Рюрику, — говорит Майя тихо.

— Ладно. (И не подумаю.)

— Ты ему как бы между прочим. Ведь не может быть, чтоб он отказал тебе без объяснения…

А Ключарев опять о своем, о Поселке, — и начинается как бы дуэт. А руки укладывают в чемодан необходимое (руки Ключарева) или вынимают из шкафа, молчаливо предлагая: «А это возьмешь?» (руки жены)… Неужели они не помнят, как рабски, буквально за копейки, работал ты для них ночами?.. Ничего они, Майя, не помнят. Это мы помним, а они не помнят… Руки (жены) хлопочут, из отобранной горы тряпок руки выбирают самое необходимое и укладывают на дно в нужном порядке, а затем руки (это уже руки Ключарева) застегивают чемоданчик, сдавливая его так, что немеют пальцы.

Наконец Рюрик забыт. Проводы — вещь святая. И вот те самые тихие минуты, когда все готово и собрано, а стука колес еще нет. И Ключареву опять хочется быть лучше и проще.

— Жена, — говорит Ключарев нарочито торжественно, как на сцене, — я хочу помыться перед дорогой!

— Слушаюсь, полковник.

— Жена.

— Что такое?

— Люби мужа. Помни его. Не дерзи.

Майя в конце концов вспылила:

— Болтун! Ей-богу, надоело.

А Ключареву не надоело ничуть. Он балагурит, открывает кран и наполняет ванну. Горячо. Пар. Он обожает этот водяной жар и блаженную расслабленность тела. И когда уже вылезает, раскрасневшийся и чистый, басит:

— Ах, хорошо!

Он босо шлепает к постели — перед этим открывает окна настежь, — лежит не укрываясь, дышит.

— И ведь не простынет! — говорит Майя с оставшейся укоризной в голосе.

И верно, он не простынет. Это похоже на некий внутренний механизм (последняя ниточка Старого Поселка, добротность генов и естественного отбора), и этот механизм сам собой через полчаса-час как бы нашептывает Ключареву на ухо — даже если Ключарев спит, пьян, болен, в любом случае, — он вдруг нашептывает: «Хватит. А вот теперь встань и прикрой окна», и тут Ключарев послушно выполняет, даже если он спит, пьян или болен. Но пока сигнала нет, можно лежать и лежать, хотя сегодня и холодно, и ветер.

— И надо ж быть таким здоровым! — продолжает Майя, оглядывая его не без зависти. И рассуждает уже деловито: — В нашей суматошной московской жизни для тебя это как подарок…

Ключарев с наслаждением вдыхает холодный воздух и говорит любимое словцо:

— Дар.

На минуту он грустнеет, думая о том, чей это дар. И откуда он. Последняя ниточка.

* * *

Ночь. Ключарев пока не спит. Он лежит, и вокруг темнота комнаты, и уже подступает сон. (Завтра дорога!) Хочется закурить, затянуться, — не надо бы, ночь уже… И вдруг думается. О письме Рюрика. Ключарев еще тогда понял суть письма, но жене не сказал: лишняя обида. То дерьмо, которому Ключарев не написал отзыв, вроде бы в стороне, но — за него просила Наташа, а к Наташе вхож некто Шикин. Свой человек. Свой, а не просто так. А Шикин и Рюрик приятели (как можно быть приятелем Рюрику — да, говорит, дружу с мумией, а что?)… Так что круг легко и понятно замкнулся. Свои люди.

Или — и тоже ненавязчиво, спокойно — представляется вся эта компания, застолье и шум, и руки всех тянутся к тем замечательным фужерам с поразительно тонкими ножками. О Ключареве они уже поговорили. Мельком, конечно. И вот Наташа (и это она уже острит, пошучивает) бросает фразу: «Ключарев не помог нам с отзывом — зато поможет в другом!» В переводе с юмора это означает, что внештатную работу заберут у Ключарева и передадут кому-то. Может быть, тому же дерьму, который без отзыва, а может, и другому или третьему — не суть важно. Важно, что деньги будут там, среди них, в их группе. Были у них, у них и останутся.

— Как это Ключарев поможет? Я не понял, — скажет кто-нибудь среди застолья.

И этому недотепе, лишенному чувства юмора, пояснят, что у Ключарева забирается его побочный заработок, и тем самым (вот она, тонкость мысли!) Ключарев будет как бы отдавать им свои деньги. А это уже можно считать помощью. В шуточном, разумеется, смысле. В утонченно-шуточном.

— Не помог в одном — поможет в другом! — повторяет Володик Зарубин слова Наташи в неописуемом восторге: сшибка мыслей, а ведь вершиной сшибки всегда истинное «бон-мо».

И лишь Хоттабыч, щуря умные глаза, вздохнет:

— Ну и язычок у тебя, Наташа.

И уже в последний раз они поговорят о том, каким нехорошим оказался этот Ключарев. Работа, мол, да, не блестящая. Но, господи, сколько ж делается неблестящих диссертаций, и уж он-то, Ключарев, об этом знал… Ладно, мол. Хватит о нем.

И вся компания представляется просто, ясно, понятно. И нет озлобления против них. Ночь. И завтра ехать. И бог с ними. Пройденное. Уже пройденное… И в общем, это даже занятно, что их кольнуло. Задело, значит.

Завтра — дорога. Ключарев засыпает, и даже во сне счастливая улыбка нет-нет и ползет по его лицу.

* * *

И последнее. С глазу на глаз с начальником. После совещания. Иван Серафимович объясняет Ключареву, что в командировке надо будет держаться строже. Дело придется иметь с Назаровым. И тут важно не растаять, взять нужный тон — ведь оттенок отношений наложится на все наши шесть лет…

— Назаров — инженер интересный. Но льстив… И хитер как бес.

— Я слышал о нем, — говорит Ключарев.

— Так что смотри. Не дай им диктовать, как и в какой последовательности нам работать…

— Понял.

Иван Серафимович трогает пальцами свой новый галстук.

— Нравится? — спрашивает он, смеясь.

— Заметный.

Они оба смеются.

— От дублирующего второго отдела, — говорит Иван Серафимович, — поедет Бубин-Ярцев. Знаешь его?

— Нет… А как он?

— Новичок. Но, говорят, толковый… Вот вдвоем и поедете. Он сейчас придет — обещал быть с минуты на минуту.

И верно: стук в дверь, входит Бубин-Ярцев. Ключарев вспоминает, что все-таки знает его, — как-то виделись в столовой, а как-то даже поговорили, вроде бы о шахматах. Он одних лет с Ключаревым, а зовут его вроде бы Алексеем, так и есть: Алешей.

— Едем, да? — спрашивает Бубин-Ярцев весело и энергично.

Сияние лица выдает его неопытность. Иван Серафимович делает Ключареву незаметный знак: дескать, видишь и, дескать, волей-неволей возьмешь на себя роль опытного командировочного волка. Ключарев кивает: хорошо… А Иван Серафимович продолжает:

— Назаров и другие — они, конечно, наши заказчики. Но заказчики — это еще не хозяева. Так что, ребята, советую вам быть начеку…

* * *

Они в поезде. Поигрывая с Бубиным-Ярцевым в шахматы или просто посматривая в вагонное окно, Ключарев нет-нет и прикидывает дни. Ага. Три дня подряд там работа, а дальше суббота и воскресенье — и, значит, он свободен. Что ж, в пятницу вечером он уже может оттуда смотаться. Еще полдня пути. В субботу он уже будет в Поселке. Н-да. Всего на один день. Не густо.

Вот именно. Не густо. Он собирался — ну пусть не собирался, а хотел, мечтал, не в слове дело, — он хотел бы пожить там, не считая времени. Ну пять, ну шесть дней, главное, чтоб не считая, пока оно само не кончится, пока чувство не исчерпает себя само, незаметно и неторопливо. Но это ж ясно, что не бывает так, как хочешь. Значит, один день. Да боже ты мой. Да ведь и за час один благодарен будешь.

* * *

В пятницу, когда все они — человек десять — вышли из светлого дюралевого помещения подышать воздухом, Ключарев говорит. Нет, сначала он смотрит на ровную степь с ковылем — видит фигурку суслика, который у своей норки делает стойку, — и вот, уставив взгляд на эту неподвижную фигурку-колышек, Ключарев говорит, что он собирается отлучиться на время. Да, на субботу и воскресенье.

— Хочешь кое-куда съездить?

— Да… Это ненадолго.

— Ну ты подумай! — всплескивает руками Назаров. — Вот что значит командировочный волк. Уже знакомых завел!.. И представьте себе — куда этот Ключарев ни приедет, хоть на Камчатку, хоть в голую степь, ему тотчас надо кое-куда съездить!

Все смеются. Сказанное не обязано быть ни правдивым, ни даже правдоподобным — это шутка, разрядка. Так всеми и понимается.

— А я ведь собирался тебя на охоту пригласить в эти дни. На уток, — продолжает Назаров; выглянуло солнце, и Назаров тоже светится; в его голосе и размашистость добродушного хозяина, и сознание своей значительности. — А то постреляли бы, а? В Москве ведь такого не будет.

* * *

Он прибыл туда вечером.

Городок — тот, что был на другой стороне реки, — стал уже немаленьким городом. Разросся. Подъезжая, Ключарев видел огни и оценил. Тут же на станции Ключарев заказал разговор.

— Я уже в городе, батя. Я на вокзале.

— В каком городе?

Отец, видимо, со сна. Заспанный голос. И понимает с трудом.

— В нашем. В нашем городе… Мне перейти реку, и я уже в Старом Поселке.

— Из Москвы приехал?

— Ну, а откуда же?.. Конечно, из Москвы. Ты что, батя, спал?

— Это хорошо.

— Что хорошо? — раздражается Ключарев.

— Приехал, это хорошо. И давно ты там, сынок?

— Батя, дай-ка мне маму.

Берет трубку мать, и теперь все проще и быстрее.

— Я-то что просила, сделал, сынок?

— Еще нет. Я только с поезда… Ты подскажи мне. Я помню и, ясное дело, найду. Но все-таки подскажи.

— От третьего барака тропкой кверху, — быстро заговорила, заторопилась она.

— Это я помню.

— И дубок помнишь?.. Ну, ты его сразу найдешь. Там дядька Ваня лежит. От него ровно десять шагов до Юрочки.

— Так…

— А мерить эти десять шагов — прямо как будто вдоль реки идти.

— Так…

— И еще тебе, сынок, примета. Если с Юрочкиной могилки смотреть, дуб тот стоит разворотом… Ну, как будто он раскрылся — веток с твоей стороны совсем мало.

Вновь берет трубку отец. Он уже не сонный, и они спокойно говорят — отец жалуется на здоровье.

Ключарев платит за дополнительные минуты разговора. В вокзальном буфетике он пьет кофе — руки непривычно свободны, ни чемодана, ни портфеля, легко и освобожденно. Он еще выкуривает сигарету у вокзального входа — скромный ритуал, теперь можно идти.

Как скоро здесь темнеет!

Он переходит реку и уже с моста — ни огонька — чувствует настораживающую пустоту. Ноги ведут дальше сами собой, и все оказывается так просто, что проще и не бывает. Старый Поселок мертв. Пуст. Ни бараков, ни котельной, а дорожки превратились в тропки.

Он не заметил, как сошел с тропы, — как скоро темнеет, — он идет по грудь в бурьяне, долго идет и выходит к остаткам двух бараков. Бараки, как искрошившиеся и сработавшиеся зубы, — остатки стен, развалины. Или совсем ничего. Остатки остатков… А это кто? Ключарев замечает в полутьме какого-то старика: тот собирает возле развалин доски, сидя на корточках.

— Нет, — хрипло отвечает ему старик, даже головы не повернув. — Никто не живет.

— Переехали?

— Ага. Переехали. Или поумирали.

Ключарев растерянно усмехается, в мыслях непонимание и несоответствие минуте — вот ведь приехал. В горле что-то схватило и держит. Ком в горле. И Ключарев говорит с ненужным, нервным смешком:

— А хоть кладбище за горкой осталось?

— Кладбище осталось. Куда оно денется.

— Всякое бывает…

— Осталось, осталось! — угрюмо подтверждает старик, показывая, что уже поговорили, хватит.

Ключарев шагает, так себе, без направления — и все улыбается застывшей улыбкой. Как-нибудь и боль будет, и печаль тоже, а сейчас нет — пустота.

Вот его, Ключарева, барак. Предположительно, конечно. Тут уже вовсе развалины: тропка, бурьян и темные поросшие камни. А глянуть назад, перед глазами в обратном порядке — камни, бурьян и еле видная тропа. Ключарев бродит и каждую минуту ловит себя на том, что никак не может совместиться с этим вымершим местом.

Валечка Чекина

Глава 1

Мы с ней учились в одном небольшом городке, в одной школе — только я всегда был в классе «Б»: это называлось в параллельных классах. А затем, окончив школу, поехали поступать в институт, в Москву, и опять встретились: встреча произошла в студенческой столовой. Но мы были еще не студенты — мы были только-только с поезда. Мы ехали в разных вагонах и друг о друге не знали.

Мы столкнулись у кассы, там восседала женщина и нажимала клавиши — столько-то рублей и столько-то копеек, следующий, я вас слушаю. Нам это было в диковинку. И тогда же произошел случай со «вторым компотом». О нем позже.

Валя и сейчас живет и здравствует, но к ней очень подходит эта интонация прошедшего времени. Была такая девочка. Валя Чекина. Милая и славная. И так далее…

* * *

Отец погиб в 1944 году.

Похоронная прибыла в далекий уральский городок рано утром, и Тося Чекина не пошла на работу. Она плакала до самого вечера.

К вечеру пришла тетка, Мария Васильевна.

— Хорошее училище, дельное, — говорила тетка. — Отдавай туда Валечку, и половина детей, считай, устроена. И форма ей будет, и питание…

— Поварское, что ли?

— Ну да. Хорошее училище.

— Нет.

— Почему «нет»?

— Чекин всегда говорил: убьют меня или не убьют, а Валечка пусть учится.

— А в училище разве не учатся? И с нашим хлебозаводом они связаны. А еще знаешь что? Их после училища в самые разные города посылают.

— Ну? В большие?

— Даже в Москву. Повар везде нужен.

Но Тося Чекина стояла на своем:

— Вот Сережа подрастет — пусть идет в поварское. А Валечку не пущу. Да еще и думать-то рано об этом…

— Это верно. — И тетка вздохнула, бережно положив на стол похоронную.

У Чекина было двое детей — Вале восемь лет, а Сереже ровно год.

— Тьфу ты! Опять свет погасили…

— Экономят, — вздохнула Тося.

Помолчали.

— А Валечка не боится в темноте? — спросила тетка.

— Нет… Валя!

— Я иду, мама.

Валечка пошелестела тетрадями и пришла из той комнаты.

— Я как раз уроки кончила. Ну как раз, мама!

— Вот и умница.

Тетка шепнула:

— Не знает? Не говорила?

— Нет еще, — сказала мать и спросила у Вали: — Значит, кончила уроки?

— Как раз. Последнюю цифру написала — и погас свет!

— Молодец…

Маленькая Валечка почувствовала, что мать хочет ее обнять, и ощупью, в темноте шагнула ближе и ткнулась в живот матери.

— Молодец. — Мать погладила ее по голове. — Первоклассница моя… Скоро ли Сережа наш таким будет?!

— Скоро, — сказала тетка. — Если пошел, теперь все скоро.

— Нет… — сказала мать. — Он еще не ходит.

— Как не ходит? Сама видела…

— Будет врать-то.

И тут вмешалась Валечка:

— Мам, это правда. Пошел Сережа. Сегодня пошел.

— Да?

— Ты ж весь день болела, мама. Вот и не заметила…

Мать промолчала. Тетка тихонечко вздохнула и в темноте потрогала рукой на столе похоронную. А Валя с детской обязательностью и настойчивостью еще раз пояснила:

— Ты болела, весь день лежала, вот и не заметила.

* * *

В девятом классе Валечка Чекина читала запоем, особенно же ей нравился Бальзак. Выпущенный золотистый пятнадцатитомник докатился волной до самых глухих городков.

— И ты все это читала? — с завистью спросила подружка-одноклассница.

Обе только что пришли из школы — уже вечер; и Валя ответила ей со значительностью:

— По второму разу читаю.

— Нравится?

— Очень.

Обе бросают свои портфели. За окном — зима, долгая зима провинциального городка. Долгий зимний вечер с вьюгой. Да еще матери работают в ночную смену — дивное время! Можно бы сесть за домашние уроки, но девятиклассниц уроки не очень-то пугают.

Обе сидят, нет, полулежат на пуховой материнской перине, две подружки. И Валя читает заложенные страницы.

— Иди, иди! Делай уроки! — кричат они маленькому Сережке, если он вдруг входит к ним.

Он кое-как перешел во второй класс, он вял и совершенно безлик.

— Мне скучно, — робко лепечет он, появляясь в дверях.

— Иди, иди.

Наконец они вспоминают, что его пора кормить и укладывать спать. Ест Сережа медленно и вяло: он вообще апатичный. И какой-то прибитый. Ни жизни в глазах, ни искорки.

— Ешь быстрее!

Сережа равнодушно жует. Они подгоняют его с неосознанной подростковой жестокостью:

— Ну ты — дите войны!.. Быстрее!

Для них это шутка, а смысл выражения далек. Сережа роняет ложку. Кажется, он спит над тарелкой.

— Ну ты посмотри на него! Его можно в цирке показывать! — говорит Валина подружка. Перед глазами у нее все льется сладкий мед читаемого романа. И Валя берет ложку и энергично «докармливает» — впихивает ему за ложкой ложку.

— Вот он всегда такой. Его в школе даже девчонки бьют, а он только нюнит… Плакса! И каким он только в жизни будет?! Дите войны, еще немножечко кашки?

Но каша изо рта Сережи вываливается опять в тарелку. Он как бы спит.

— Хватит! — решает Валя. Поит сладким чаем и быстро укладывает его в кровать.

Валя собирает ему на завтра портфель, затем они гасят в его комнате свет. А сами, прижавшись, опять утыкаются в золотистую книгу.

— Сейчас, — шепчет Валя, листая. — Сейчас я тебе прочитаю, что она ему ответила…

— А этот журналист ее еще встретит?

— Да. Такая любовь будет!

— Найди-ка, листай быстрее.

— Подожди. Гляну в комнату.

Валя идет к уснувшему братишке. Она подтыкает углы одеяла и возвращается, чтобы, отыскав, читать щемящую страницу. Барак полузанесен. За окнами долгая уральская зима, а мать работает в ночную смену.

— Сейчас, сейчас, — шепчет Валя, листая книгу.

* * *

В конце девятого класса Валя была влюблена. Она была влюблена и в десятом, вплоть до самых выпускных экзаменов. В преподавателя литературы. Самая подходящая личность.

Однажды поздним вечером она не сдержалась, заплакала и кинулась к матери. Уже ложились спать. И вот, худенькая, в ночной рубашке, заливаясь слезами, Валя кинулась. И шептала матери, что «сильно-сильно» любит.

Мать, утомленная работой, заспанная и плохо соображающая, восприняла это однопланово:

— Я ему покажу!.. Небось говорил о Пушкине, а сам глаз не сводил!

Валя так и затряслась:

— Ой, что ты, мамуля. Ради бога. Он совсем не такой!

Валя хватала мать за руки, сжимала и целовала ей руки:

— Мамуля, прошу… Я ж тебе призналась. Я ж от сердца.

И мать поняла: уложила ее спать, пообещала молчать. Однако она еще не вполне была уверена, что молчать — это правильно. А Валя была как больная: лепетала, объясняла — лицо, руки и все тело горели. Наконец она забылась. Мать отпустила ее горячую руку, укрыла худенькие плечи.

— Тошшая, — сказала мать тихо. С возрастом мать делалась грузной и все больше, как велось у пожилых людей в городке, нажимала на шипящие звуки. Тошшая. Нишшота. И тому подобное.

И тут же пошла к тетке — поделилась случившимся. И спросила, не нагрянуть ли все-таки к учителю?

— Мне только в глаза ему глянуть — и я все пойму.

— А нужно ли?

Мать пояснила:

— Я столько лет без мужа живу: насквозь мужиков вижу. Мне только один раз в глаза ему глянуть в таком разговоре…

Но тетка была против:

— Не ходи. Не обращай внимания. Я голову дам отрезать, что учитель за свою честь больше трясется, чем твоя Валя.

— И ничего, значит, не делать?

— Ни-ни.

— Я и сама не очень хочу идти — ведь шум-то будет, а будет ли толк?

— Именно. А Валечке объясни, что это бывает и проходит.

— Я точь-в-точь так и объяснила.

— Ну вот видишь!

Когда мать, уже частично успокоенная, заспешила опять домой, тетка сказала:

— А может, он и не заметил всего этого?

— Кто? — спросила мать.

— Как кто — учитель.

— Вальку не заметил?

— Ну да. — И тетка с легкой улыбкой и легким же шепотком заговорила: — Ты только моему не болтай… Лет десять назад я в нашего зубного врача влюбилась.

— В районного?.. В Галкина?

— А что тут такого?

— Нет, ничего. Просто смешно.

— А вот мне было не до смеха. Честно говорю… Но он, подлец, так и не заметил. Даже не сообразил, зачем баба к нему так часто ходит. Зубы мои, между прочим, не вылечил, а только попортил.

— Ну нет. Сейчас он хорошо лечит. Это ты на него зря!

— Сейчас да. За десять лет чему не научишься.

Но учитель заметил: Михайло Федорыч Новгородов относился к своей учительской профессии всерьез. И влюбленность девятиклассницы встревожила его и озаботила. Он рассказал жене — краснея, добавил, что речь идет «не о глупостях». Жена сказала:

— К матери ее сходи.

— Я?

— Конечно. Пусть мать хорошенько пристыдит девчонку.

— Эге, да я чувствую, ты сама не прочь сходить и пристыдить!

Тридцатилетний учитель заходил по комнате и, еще раз густо покраснев, сказал:

— Нет… У девочки это от большой чувствительности.

Он решительно подчеркнул:

— И ни от чего больше.

— А все же сходи к ее матери, — мягко сказала жена, припрятывая чувство, на котором ее было поймали.

— Нет!

Начитанность сделала Михайлу Федорыча мастером обобщающих фраз.

— Нет! — сказал он, подымая палец (перст) к потолку. — Нет. Учитель русской литературы не может быть доносчиком по природе.

И он заключил:

— У нее это пройдет в тот самый день, как она уедет поступать в институт.

И уже совсем как победитель в споре он улыбнулся:

— Ну, может, двумя днями позже!

И он угадал. Год спустя на выпускном вечере он пригласил Валю Чекину на танец. Учитель важно танцевал со своей выпускницей и, удерживая ее на строгом полуметровом расстоянии, вел разговор:

— Итак, Валя, вы трое едете в Москву… Ты, Тиховаров и еще этот, из класса «Б»… Кстати, когда вы выезжаете?

— Во вторник.

— Правильно. Заблаговременность приносит некую незаметную пользу…

— А вам не обидно, что мы в технический вуз поступаем?

— Если поступите, обидно не будет, — он улыбнулся. — Главное, чтоб поступили.

— Спасибо вам за учебники…

— Ну-ну, пустое… Я вот, Валя, все думаю и думаю. Ах, как хорошо в Москве будет Тиховарову. Спокойный. Волевой. Тихий. И в придачу такая замечательная провинциальная фамилия — Тиховаров.

Валя блеснула глазами:

— Мы тоже сумеем!

Танго кончилось, и в напутствие учитель что-то не успел досказать. Он только успел пробормотать:

— Дай бог. Дай бог. Дай бог…

* * *

Валя уехала; с ней уехали в Москву Тиховаров и я — из городка нас и было трое уехавших. Ехали мы поездом. Номер вагона уже не вспомнить.

Теми же или похожими поездами — «поездами пятьдесят четвертого года» — нас, юных, забросило в Москву, как волной. Очень и очень многих. И добрых. И недобрых. И напористых. И слабых. И всяких-всяких. Мы и сами не знали, какие мы. Это было скрыто и еще не проявлено внутри волны — заметна была лишь сама волна. «О боже ты мой! Сколько ж их приехало!» — сказала старушка на перроне, когда мы с Тиховаровым сошли с поезда, волоча чемоданы. В чемоданах были учебники. Моденов. Перышкин. И так далее.

С тех пор прошло много лет. Наша волна давно перестала быть волной, кончилась или, скажем, растеклась. И даже брызги этой волны давно опали… Гущин стал самым молодым академиком. Гребенников тоже фигура. Дягилев не доучился, а после, ныряя в воду, умер от разрыва сердца. Таня Исаева, которую выгнали со второго курса, стала фотографом на киностудии и очень счастливым человеком. Вот так… И в некотором, конечно абстрактном, смысле «нас» уже нет. И уже, дай бог им удачи, идут другие волны.

Волна за волной набегала,

Волна погоняла волну.

И вот мы сидим втроем — Дужин Олег, Тиховаров и я. Сидим у Дужина и разговариваем. Вспоминаем. И это, собственно, основа рассказа. Отправная точка. Время от времени я спохватываюсь, что уже поздно, жена, то да се, и прошусь домой.

— Да брось, — говорит Дужин. — Совсем ты обабился!

У Дужина есть некоторое право так говорить. Потому что он геолог и в Москве, в своей квартире, бывает редко. Кочевник. Затем начинает проситься домой и уже встает, чтоб уйти, Тиховаров. И мы оба ему говорим:

— Да брось. Совсем ты обабился!

И он, понятно, остается. Такая вот драматургия вечера. А до этого мы были в ресторане. И там тоже пытались уйти, но не ушли. А теперь мы сидим здесь, и вечер не хуже других. Даже лучше. А вот почему?

А потому, что мы вспоминаем.

— Да! — говорит Дужин с восклицанием. — Какая была волна!

Ему и принадлежит выражение — «июньские поезда пятьдесят четвертого года». То есть те поезда, что привезли нас и наши чемоданы из городков и поселков на приемные экзамены. Первенство оспаривает наш Нехорошев. Он кончал факультет журналистики и говорит, что про поезда это он придумал. На самом же деле был такой итальянский фильм «Долгая ночь сорок первого года», после чего это пошло по рукам.

Мы сидим и болтаем. Или смеемся. Дужин, как выяснилось, забыл Валю Чекину — только так, обнаруживая забытое, мы и понимаем, что времени прошла уйма.

— Не помнишь Чекину Валю? — переспросил я.

— Нет. Кто это?

— Училась с нами… Красивая.

— Ну уж нет. Красивых я всех помню.

— Ну пусть и не очень красивая. Все же в ней что-то было особенное.

Но и с пометкой «особенное» он не помнит. Вот жена Олега Дужина Валю, конечно, помнит, и помнит прекрасно — они жили в одной комнате. Но жены его сейчас нет. Она тоже геолог и сейчас в экспедиции. Дужин смеется, что уже много лет он воспринимает самого себя и свою жену как спаренные надписи, то есть на киоске написано: «ПИВО», а пониже: «ПИВА НЕТ». Он смеется и тут же говорит, что они все же ладят.

Где-то и начинается — о судьбе, о счастье. Слова все затасканные, и потому мы говорим о жизненной нитке. То есть у каждого есть своя нитка, которая тянется сквозь всю жизнь. С узелками. С запутанностями. Со странными переворотами и переходами, которые только кажутся запутанностью, а на деле закономерны или даже изящны, как петля Нестерова… Мы говорим о наших сотрудниках: о всех наших. И случайно — о Вале Чекиной.

Собственно, начал Тиховаров. Он всегда Валю недолюбливал. Он ее терпеть не мог. В каком-то человеческом плане они составляли пару: они как бы дополняли друг друга.

И вот Тиховарова понесло. Сидит и рассуждает. Да, дескать, Чекина — несчастный человек, то да се, пожалеть можно. Но я-то знаю, что она была счастливой.

А Тиховаров все дальше и дальше. Дескать, если человек поступает так-то и так-то, то у него и судьба, жизнь, результат жизни складываются именно такими-то, а не другими. Так сказать, причина и следствие. И у правильного человека — счастливая жизнь. А всех прочих он тут же зачисляет в разряд несчастных. Притом закономерно несчастных. Ну, думаю, паразит. (Но чувствую, что и я такой же, в сущности. И Олег Дужин такой же. И любой четвертый. Все мы такие. Ну, думаю, паразиты. Ведь будь мы в силах, мы же весь мир в ячейки позагоняем…)

* * *

Тиховаров все делал продуманно и серьезно: умный человек. Он хорошо работал и хорошо женился. У него двое детей. А если и бывали запутанности, то именно у него они бывали изящными, как нестеровские петли. На работе его ценили и ценят сейчас. Он ученый, кандидат наук. Все замечательно. Все прекрасно. Но он почему-то несчастлив… А Валя Чекина жила нелогично и несерьезно. Она и была замужем, и не была. На работе ее не всегда ценили и даже выгоняли. И она всегда была счастлива. Вот ведь как.

Из этого не делался вывод. Боже упаси. К примеру, другой мой приятель тоже жил нелогично и несерьезно, но счастлив не был. Его жизненная нитка тянулась, дергалась и вдруг запуталась в удивительно нелогичный узел.

* * *

Но это лишь небольшой спор о Валечке Чекиной. Это частности. Случайная такая минута.

А в общем-то, мы сидим и вспоминаем. Гущин стал самым молодым академиком. У Егорова и Цаплиной трое детей, все мальчики. Дягилев погиб, ныряя в воду. Ну и так далее.

* * *

Была такая девочка. Валя Чекина. Славная и милая. Жила она в маленьком городке, без отца — с матерью и с маленьким братом. Училась старательно, без троек. Читала запоем Бальзака. Вместе с Бальзаком был у нее томик Шекспира, но она его не осилила, хотя некоторые фразы запомнила. И даже умело вставляла в свою речь. Жили они бедно, но Валя всегда была чистенькая и опрятная. И решила ехать в Москву, поступать в институт. Провинциалочка.

В школе у нее были славные учителя. И она — поступила.

Валя любила рассказывать о таком вот забавном случае. Это случай со «вторым компотом».

Прямо с поезда она пришла в приемную комиссию. У нее приняли документы, все честь честью, и дали беленькую бумажку — направление. Валя захотела поесть. Дело было к обеду.

Она спустилась в столовую. У кассы была очередь. Она встала в хвосте и, приглядываясь, уже поняла, что такое «выбить чек» и как после по этому чеку получить еду.

Касса была уже в двух шагах.

— Что такое гуляш? — шепотом спросила Валя, увидев паренька из ее же городка и даже из ее же школы. Но юный провинциал лишь густо покраснел. На лоб выкатились капли пота. Он что-то буркнул, что можно было понять и так, и этак, и вообще никак. Этот провинциал был я. Мы все были такими.

И как раз Валя подступила к кассе. Она «выбила» понятный борщ, гуляш и компот. Заплатила деньги.

И вот тут-то, когда нужно отходить, она спросила у кассирши:

— А еще один компот можно?

Кассирша улыбнулась:

— Конечно, можно. Если есть деньги.

Глава 2

Жизненная нитка помедлила и на миг как бы задумалась, а затем поселила Валю в общежитии института, в комнате с номером 120. Все-таки круглая цифра. Заправлять и командовать в комнате с номером 120 — а жили они по четверо — стала Лариса Чубукова. Она была уже второкурсницей и, значит, имела некоторый опыт. Плюс властный характер. Крупная, крепкая, с чуть грубоватым лицом и толстой поэтичной косой. Такой вот тип студентки.

— Что это ты улыбаешься? — спросила Лариса появившуюся в комнате Валю Чекину.

Та, робея, вместо ответа сказала:

— Меня… Валечкой зовут…

Все остальные так и фыркнули, давясь смехом. Валя заалела, затем опомнилась и поправила себя и с этой минуты только так себя и называла:

— Валя.

Лариса Чубукова отметила поправку, чуть улыбнулась и спросила вторую девушку:

— А ты… Ну-ка представься теперь ты.

— Чечеткина.

— О господи. Да мы все на «ч»?

— Наверное, так и расселяли по комнатам. По алфавиту.

— А ты?

— А я — Цаплина.

— Тоже недалеко ушла.

— Конечно. Ведь «ц» и «ч» рядом, — охотно согласилась симпатичная Цаплина.

Так, вчетвером, девушки и стали жить. И весь первый месяц Лариса Чубукова звала их по фамилиям.

— Я не люблю всяких Машечек, Валечек, Женечек, — говорила она. — Во всяком случае, не с первого дня.

Разумеется, Ларисе было наплевать и на имена, и на фамилии — тут было важно нажать на новеньких, а как и чем нажать — для ее натуры было не так уж существенно. Через месяц Лариса сама удивилась своей причуде. И сама стала называть девушек по именам, а за ней и они все как бы получили разрешение на это.

Но Валя так и осталась для нее — просто Чекина.

— Извини, пожалуйста, Чекина. Что это ты развесила?

— Картинки. А что?

— Что за картинки? — Лариса гладила платье и будто бы даже не смотрела на развешанные над кроватью Вали репродукции. Они были простенькие, огоньковские, то есть вырезанные из вкладок журнала «Огонек». «Девятый вал». «Шоколадница». И всякое другое.

Валя улыбнулась:

— Разве нельзя?

И она заговорила восторженно:

— Девочки!.. Я люблю, чтобы было красиво! Приходишь — и глаз радуется. Да вы посмотрите-ка!

Но девушки смотрели только на Ларису. Молчали. А Лариса так же молча гладила платье.

Валя поникла:

— Но я правда люблю… чтоб все вокруг… было…

— Может быть, ты большая модница? — перебила Лариса.

— Нет, нет…

Ларисе было все равно, откуда атаковать непонравившуся первокурсницу. Пробуя пальцем утюг, Лариса как бы нехотя продолжала:

— Кстати, быть модницей — это совсем неплохо. Нельзя быть неряхой.

— Я не неряха, — сказала Валя тихим голосом.

— А я не уверена… — И Лариса заключила: — Ладно. Посмотрим. С этого понедельника будем считать, что началось твое дежурство.

И не только в это дежурство, но и в другие свои дежурства Валя убирала комнату по нескольку раз на день. Она убирала с особенной тщательностью, чувствуя, что за каждым шагом ее следят. Она ловила каждое слово Ларисы. Она всегда соглашалась с Ларисой и была как бы самой послушной. Но одно не переменилось.

— Висят!.. Ну вы подумайте! — сказала Лариса про картинки, вернувшись на следующий день с лекций.

Прикнопленные репродукции: медведи, сосны, лицо Незнакомки — все продолжало висеть большим цветовым пятном на стене. Лариса не допускала, что Вале не хочется снять их так уж сразу, так уж по-собачьи покорно, и что через неделю Валя их потихоньку снимет, улучив минуту, когда все уйдут и она будет одна. Но прошла неделя и две, а картинки были на прежнем месте.

— Вот она какая цаца, наша Валя!

И Лариса тут же строго спросила своим грудным и красивым голосом Чечеткину:

— У вас ведь на днях комсомольское собрание? Всего вашего курса, да?

— Да, — сказала маленькая Чечеткина, вся затрепетав.

Заканчивалась лекция по химии. Чечеткина шепнула Цаплиной — они сидели рядом:

— Я волнуюсь.

— А я, может быть, вообще не пойду на собрание, — сказала Цаплина.

— Что ты! Меня одну оставишь?

Хорошенькая Цаплина подумала, какую бы назвать причину.

— Я не ела, — сказала она. — Я хочу поесть.

— Ты обманываешь, — догадалась Чечеткина. — Ты не хочешь в это вмешиваться… Ой, десять минут осталось.

Цаплина тоже посмотрела на электрические часы, висевшие в аудитории:

— Собрание начнется сразу же?

— Да. После лекции.

— Ну вот видишь, а я не ела…

— Тише вы! — зашипел паренек с задней скамьи.

Но как раз лектор, заканчивая тему, пошутил, и довольно удачно — все засмеялись. Чечеткина под прикрытием этого общего смеха опять зашептала, шептала и показывала на сидящую впереди Валю:

— А она даже не подозревает…

— Если по-честному, тебе бы ее предупредить надо… Дескать, на собрании я собираюсь выступить, — сказала Цаплина.

— Я бы предупредила, но мне совестно.

— А выступать тебе не совестно?

— Тише. Вот разошлись, балаболки! — прикрикнул парень сзади.

— Скажите пожалуйста — отличник отыскался, — отмахнулась Чечеткина.

А хорошенькая Цаплина тихо, но вполне слышно поставила точку:

— Не связывайся, прошу тебя. Он глуповатый.

Прозвенел звонок. Цаплина сумела-таки выскользнуть потихоньку из аудитории. Оставшуюся в одиночестве Чечеткину била мелкая зябкая дрожь. Студенты складывали тетради и ручки, шумели, но не вставали — будет собрание. Перед самым началом в аудиторию успела забежать на минутку сама Лариса Чубукова.

— Ну как, готова? — подбадривающе спросила она Чечеткину.

— Д-да…

— Не робей… Все получится… Наш второй курс разделался бы с такой девицей запросто.

И Лариса ушла.

Собрание началось. Вопрос о близких праздниках. Затем — вопрос об успеваемости. И наконец, то самое «Разное».

Еле живая, наволновавшаяся, Чечеткина подняла руку, встала и дрожащим голосом заговорила:

— Вот если девушка… Если не сжилась с подругами по общежитию. Если вывешивает на стене всякие картинки — хорошо это или плохо?

— А какие картинки? — раздался любопытствующий голос парня.

— Тише! Тише! — заколотил карандашом по графину председательствующий. И уже в тишине сказал: — Кто хочет выступить?

Никто не понял, о чем речь. И желающих выступить не было. И тогда председательствующий спросил:

— У кого еще есть «разное»?.. Давайте.

— Я предлагаю всем курсом сходить на «Пармскую обитель», — сказала хроменькая студентка из первого ряда.

Вечером Лариса Чубукова спросила:

— Ну как?

— Я выступила… все как надо, — сказала Чечеткина.

— Ну и что?

— Ее, в общем, осудили.

Чечеткина умолчала, что на собрании она даже не назвала фамилию Вали. Она порозовела, перевела дух и сказала:

— Валя тихая…

— Таких и надо держать тихими. И ведь посмотри: не сняла свои картинки!

— Наверное, до нее очень медленно доходит, — робко предположила Чечеткина. И опять покраснела.

* * *

Однажды они были в комнате только двое — Лариса заплетала свою красивую косу. Такая минута. На столе тикал огромный будильник. Отбросив косу за спину, Лариса решительно шагнула к Вале.

— Ты… ты, — у Ларисы неожиданно для нее самой заклокотало в горле, — ты выставлять себя стала, истории всякие рассказывать… «Ах, девочки, Валя Чекина так замечательно рассказывает! Истории прямо как сочиняет!..»

— Какие истории? — спросила Валя.

— Про то, как преподаватель пытался проскочить в кино без билета!

— А-а… Но я своими глазами видела.

— А как ветер уносит листья, да еще красивые листья, осенние, — тоже сама видела?

— Тоже видела.

— Видела, ну и держи при себе — видела!.. А зачем ты все это нам рассказываешь? Ах, девочки, я люблю, чтоб все было красиво, да?.. Зачем это ты миленькой щебетуньей себя выставляешь?

— Тебе жалко?

Лариса Чубукова надвинулась на Валю:

— Запомни, ласточка. В этой комнате один человек, которого все любят. Здесь только одного любят.

— Тебя?

— Да, меня. А ты не знала?

Валя не ответила. Лишь улыбнулась.

— И не строй из себя щебетунью, иначе мы тебя выживем из нашей комнаты. Заставим поменяться — понятно?

Вошли Чечеткина и Цаплина. В руках у них были аккуратные стопки белья — они гладили на общей кухне.

— Ур-ра! А нам удалось погладить без очереди! — И Чечеткина весело закрутилась на месте.

— Что это вы обе такие красные? — спросила Цаплина, внимательно вглядываясь.

Лариса Чубукова как бы нехотя бросила:

— Закон преломления света… Солнце в окна бьет, разве не видишь…

* * *

В тот же вечер, когда все четверо сидели в комнате, мучаясь над задачами, и выдалась минутка, — Валя опять рассказывала:

— …Иду я и вижу: в каком-то дворике задумчиво старичок бродит. Ну, старичок как старичок. Беленький. Вдруг оглянулся он по сторонам: никого нет — и как бросится к мячу… А мячик лежал на земле, мальчишки, видно, забыли. Старичок как врежет мяч меж кустов, как врежет еще… Бежит, ногами кренделя выделывает и кричит шепотом: «Пас!.. Пас!..» Я не удержалась и — в хохот… — Валя и сейчас засмеялась.

— Ну? — сказали девушки, улыбаясь. — Ну и что дальше?

— Ну и все. Я подошла, говорю: «Скучно, дедушка?» Разговорились. А сначала ворчал: «Не люблю девушек-студенток…» Я говорю: «Почему?..» — «Студентки, — говорит, — никогда матерям не пишут…» Вот чудак, да?

* * *

Я сблизился с Павлом Гребенниковым именно тогда, когда выяснилось, что мы оба идем в их девичью сто двадцатую комнату. Мы были с ним однокурсники. Но до этого только кивали друг другу.

— Ты тоже к ним? — спросил Гребенников. Вопрос был в лоб, потому что мы оба заворачивали по коридору в их комнату.

— Да.

— К ним Полупроводники собираются прийти. Забито.

То есть студенты с отделения полупроводников.

— Точно? — спросил я.

— Да. Их вино у девчонок уже на столе стоит. — И тут же Гребенников, улыбаясь, добавил: — Но их самих пока нет…

Мы были очень молоды. И очень веселы. Мы приостановились на углу, и оставалось только выяснить последнее. Улыбаясь, я спросил:

— А между прочим, ты к кому?

— Ну, например, к Чекиной Вале.

— Это удачно. Не поссоримся. А я — к Цаплиной.

Мы засияли — получалось, что сама судьба делала нас товарищами, во всяком случае, на этот вечер.

— А ты Вале Чекиной, кажется, земляк?

— Точно, — сказал я. — Это что, так важно?

— Еще бы!

Придя в сто двадцатую, мы вдруг сглупили и устроили нелепый скандал:

— Зачем вы и нас пригласили, и их?.. Подлость!

Что-то подобное мы им мололи минут десять. Они обиделись. Они молчали. А мы повторяли:

— Зачем же давать авансы и вашим и нашим?

Они молчали. И не стали садиться к столу. Получилась неприятная пауза.

Наконец Валя Чекина сказала мне:

— Вот скажи-ка честно, кто тебе нравится на нашем курсе? Из девушек? Только честно скажи — мы же земляки.

— Ты и Цаплина! — выпалил я.

— Нет, ты честно скажи. Назови всех, кто тебе нравится.

— Ты и Цаплина, — упрямо твердил я, ни на шаг не отходя от золотой жилы.

И опять потянулась этакая постыдная пауза. Опять они молчали. Они сидели по углам. Особенно дулись не упомянутые среди «нравящихся» Лариса Чубукова и маленькая Чечеткина. Ожидалось, что парней будет шестеро, а сейчас вместо шести было лишь двое. И оба какие-то психи.

Цаплина решила высказаться:

— Они, то есть те ребята, для нас, пожалуй, приятнее.

Я как раз разливал вино (наше, мы тоже принесли) по стаканам. И вот стаканы стояли на столе полнехоньки, в неловкой и нелепой ситуации, а Цаплина высказывалась:

— Они приятнее. Они основной состав, а вы…

— А мы?

— А вы — дубль, — спокойненько и строго выговорила Цаплина. Она дружила с Полупроводником, яростным футбольным болельщиком.

Эта пауза была уже совсем никуда не годной. И тут Валя выручила — рассмеялась:

— Ладно, девочки. Давайте веселиться! Дубль ведь тоже играет.

— Во всяком случае, его не прогоняют с поля, — сказал я с обидой.

— Вот-вот. Девочки, за стол!

* * *

Был уже третий курс — нас всех разнесло по разным специальностям, а значит, по разным группам. Так что около года я их никого не видел. Разве что только на бегу мелькнет лицо.

Однажды я стоял в очереди в библиотеку — сдать учебники, две связки, штук двадцать пять, — стоял и томился. Вдруг услышал:

— Здравствуй, земляк.

— Привет, Валя.

Валя стояла и лучилась — похорошевшая, посветлевшая.

— Ну, как ты?

— Подожди… Положу книги.

Мы отошли. Присели на низкий подоконник, болтали. А я не терял при этом из виду свою очередь.

— Ну, что в сто двадцатой?.. Уже повыходили замуж?

— Ничего подобного.

— А Чубукова? Лариса?.. Она не перестала тебя грызть?

Валя улыбнулась:

— Перестала.

— Ну, еще бы. Ты ведь специально излучала сияние, а парни млели. Это и высушило Ларису.

Я подшучивал, а Валя неожиданно посерьезнела. И сказала:

— Не смейся над ней. Она сейчас такая добрая, грустная…

— Лариса?

— Да… Она такая прелесть. Понимаешь, — Валя понизила голос, — она очень влюблена. Только тс-с об этом. — Она вдруг встрепенулась вся и спросила с жаром: — Миленький! (Надо сказать, что это ее «миленький», хоть и прошло время, а все же кольнуло меня.) Миленький!.. Ты ничего не открыл? Ну, чего-нибудь выдающегося?..

— Нет.

— А почему?

— Не знаю…

— Ты не обижайся. Я ведь к чему говорю: у нас один студент сделал труднейшую задачу… Я прямо восхитилась. Я теперь как слышу «наука», «открытие» — мне прямо не по себе становится. Ах, как хорошо быть талантливым!..

Она вся светилась. И спрашивала:

— А ты не думал над этим? Не задумывался?

И поддразнивала, и как бы рассматривала собеседника со стороны:

— А ведь нельзя, миленький, не думать. Нельзя!

За какой-то год она заметно переменилась. Речь стала быстрая, находчивая, и это очень ей шло. Кроме того, в ней появилось особое женское обаяние, как бы приодетое в манеру этакого легкого разговора.

— Тебе надо подружиться с какой-нибудь приличной девушкой… Ты понял?

И это она всерьез говорила, а в глазах прыгали бесенята.

— А то я напишу нашим землякам, в каких ты компаниях бываешь.

— В плохих, что ли?

— Не в плохих, но и не в хороших. Тебя окружают несимпатичные люди. Малосимпатичные.

— Ах да, ты же любишь, чтобы все было красиво!

— Вот именно. И тебе советую.

— Ай-ай!

— И не айкай! — Она улыбнулась. — С кем это ты на днях шел по коридору?

— Ну и с кем?

— Не знаю уж с кем. Тянул к себе каких-то двух теток в возрасте.

— В каком еще возрасте?.. Им тридцати нет.

— Миленький, им сильно за сорок! — И она начала хохотать. — Нет тридцати, ой, ты меня уморил! Да они на ладан дышат!.. Они шли, от коридорного сквозняка качались!

Ей было девятнадцать, она закидывала голову с короткими остриженными волосами и заразительно хохотала. И все, кто шел мимо нас, оглядывались — и, как по приказу, улыбались, приобщаясь к ее радости. Особая была минута.

* * *

А это уже было в конце четвертого курса, когда я на физическом практикуме случайно встретился с Цаплиной Надей. Цаплина стала строже, деловитей.

— Садись рядом, — сказал я, ставя еще стул к столику с приборами.

— А у тебя что?

— Магнетизм.

— У меня тоже…

— Ну, а что нового в сто двадцатой? — спросил я.

Цаплина подумала, усмехнулась:

— Дубль выбился в основной состав.

— Не понял.

— Что ж тут непонятного?

— А-а. Погоди… Гребенников женился?.. На Вале Чекиной?

— Ну конечно.

Так я и узнал эту новость. И не очень-то думалось об этом, отметил факт, вот и все.

После практикума мы с Цаплиной по некоей инерции шли вместе. По инерции я зашел на их этаж и по той же самой инерции сказал:

— Посидим?

Она кивнула:

— Давай.

— Под фикусами?

Когда-то я был влюблен в нее — не слишком, а все же.

Теперь мы и двух минут не посидели.

— Пойдем, — сказала Цаплина, — а то грустно будет.

Мы встали и неторопливо пошли по коридору.

— А вот слушай еще кое-что грустное, — сказала она.

— Ну.

— Чубукова Лариса попала в психбольницу.

— Чубукова?

— Да. Была там три месяца… Теперь целый учебный год потерян. Но хоть, слава богу, обошлось.

— Нервное потрясение?

— Что-то вроде. Она была очень влюблена.

— Я слышал, но краем уха.

— Ты его не знаешь. Да это и неважно… Он вел себя так же, как и все другие.

— То есть?

— То есть ухаживал за Ларисой, вздыхал и просиживал наши стулья, а после — раз!.. — и влюбился по уши в Валечку… Это не ново. Случается буквально со всеми. При том, что Валя их даже не замечает, ведет себя исключительно благородно и, кроме своего Гребенникова, знать никого не хочет…

— Ты что-то уж очень о ней хорошо говоришь! Завидуешь капельку?

— Ничуть. Я давно смирилась с тем, что в ней есть что-то свыше. Ты просто не бываешь у нас, не в курсе наших дел… А ведь у нас весь этаж боготворит Валю. Даже комендантша…

— Одноглазка?

— Да.

— Это действительно показатель.

— А не смейся… Недавно к Вале чуть ли не весь этаж пришел на день рождения. А мать прислала ей мешок пирожков — мать на хлебозаводе работает…

— Я ее земляк. Я знаю…

Цаплина рассказывала про день рождения, про пирожки, про столпотворение на этаже. И я не очень ясно представлял это. Зато очень ясно я слышал Валин голос: «Посмотрите, как они красиво сделаны! Как они выпечены!.. А какой узор по краешку! Берите больше, они же такие вкусные!..» Это вот: «Берите! Берите!» — было для Вали характерным. Всегда была доброй. Это точно.

Цаплина спросила:

— Ты что, не зайдешь к Вале?

— Как-нибудь в другое время. Отвык я от всех вас. — И, чтобы сказать еще хоть что-то, я добавил: — Смотри-ка, что с Ларисой Чубуковой… Она ведь кровь с молоком! Здоровенькая, крепкая!.. Я думал, нервы — это только у тоненьких.

— Ты пошел?

— Ага. Привет всем. Всей сто двадцатой.

* * *

Было уже лето, четвертый курс кончился. Все разъезжались на каникулы. В сто двадцатой комнате остались двое: Валя и Лариса Чубукова. Их жизненные нитки соприкасались в последний раз.

Валя штопала крохотную дырку на кофточке.

Лариса собирала чемодан.

— Я, Валя, заявление подала.

— Какое? — спросила Валя. Она не поднимала головы от штопки.

— Я на будущий год не буду жить в сто двадцатой. Хочется в какую-нибудь другую комнату.

— Это из-за меня?

Лариса Чубукова не ответила. Минуту спустя сказала:

— Мне ведь и врач… тоже советовал сменить комнату, приятелей…

— Лариса…

— Что?

— Лариса, мне очень жаль, что так получилось… Что ты меня не любишь.

Лариса усмехнулась:

— Я, в общем-то, уже равнодушна. И нельзя сказать, что я тебя не люблю… Но переехать мне все-таки лучше.

— Лариса, да ведь меня-то не будет здесь.

— Почему?.. Ах да: молодые супруги. Как это я не сообразила.

— Павлик ходил в деканат, разговаривал там и добился.

— Молодец! Он у тебя молодец.

— С самого начала пятого курса у нас будет отдельная комната.

Лариса Чубукова на секунду задумалась, но тут же сказала:

— Нет, я все равно отсюда уйду.

— Почему?

— Так лучше..

Помолчали. Валя продолжала штопать, ровными кругами ходила ее рука с иглой. И с ниткой. Лариса собрала чемодан и подошла к окну.

— Так вот что, Валя, уж лучше вы здесь живите… Это идея! Я поговорю с девочками… Все равно, даже уборщицы знают, что сто двадцатая — это твоя комната. Вот пусть твоей и остается.

— Спасибо. Я действительно здесь привыкла.

— Не за что.

Лариса Чубукова прошлась по комнате туда и обратно. Она вглядывалась в стены, которые стали ей родными.

— И все останется здесь по-прежнему. Картинки висеть будут…

— Какие? — спросила Валя.

— Да вот эти. Репродукции.

— Конечно, пусть висят. Они не мешают, а пыль выводить я научилась…

Лариса улыбнулась и сказала:

— Но это те же самые картинки.

— Какие те самые?

— Ты что, не помнишь?

— Нет.

Лариса опять улыбнулась:

— Ну и хорошо. Не помнишь — и не надо.

* * *

Прошло около года, однажды вечером Валя пришла в слезах и кинулась к мужу. Прямо с порога — и уткнулась ему в грудь, дрожа всем телом.

— Что? — спросил Гребенников. — Что, Валя?

Она молчала.

— Ну что? Что?

— Я… понимаешь, я… я чуть…

И сквозь слезы она сказала, что чуть не попала под машину. Гребенников побледнел:

— Как же…

Она закрыла ему рот пальцем:

— Тс-с. Не надо даже говорить об этом. Ой, как было страшно, Павлик!

— Ну успокойся, успокойся… В другой раз гляди внимательнее. — И Гребенников (он хотел, чтоб она улыбнулась) заговорил шутливо: — Вот подожди, закончим институт. Нас зашлют в такую глушь, что даже захочешь попасть под машину и все равно не сумеешь. Ни единой машины.

И Валя улыбнулась:

— Павличек!.. Ты говоришь глупости. А на чем же там люди ездят?

Глава 3

Распределение было заметной вехой в нашей жизни. Тут уж жизненная нитка порезвилась. Иногда она выкидывала такие прыжки и кульбиты, что можно было ахнуть. Тиховарову, который не верил в «жизненную нитку», а верил в причины и следствия, я всегда любил напомнить один случай.

* * *

Было у нас отделение механиков. В дипломе так и писалось «механик», хотя выпускался плохой ли, хороший ли, но молодой ученый и к механикам в смысле техники не имевший никакого отношения. А дальше так. Был у нас один парень, этот парень вдруг захотел ехать в колхоз, то есть распределиться туда и работать. Захотел, значит, захотел. Институтская многотиражка тут же об этом оповестила. И большое фото. Так, мол, и так. А тут вмешался «Московский комсомолец» — их-то и обмануло словцо «механик». Они написали в какой-то район, может, даже созвонились — бог их знает, — но факт, что нашему парню пришел вызов. А именно — быть председателем колхоза. Это было очень смешно. Колхоз был отстающий. А парень был мямля и недотепа.

И вот пришлось парню поехать туда и там работать, хотя, конечно, не председателем. А штука в том, что заявление о желании распределиться в колхоз написал за него один наш шутник и отнес в многотиражку. А сам парень, мягко говоря, этого не желал. Он даже не знал, что такое может прийти в голову. Но и отступать некрасиво, куда же денешься? Да и вызов пришел. Он еще и рта не успел открыть, а его уже фотографировали.

Оно вроде бы анекдот. А на самом деле не анекдот, а жизненная нитка. Я ж этого человека знаю. Он писал такие письма, что можно было заплакать. Мы ему два раза собирали деньги в складчину.

* * *

Распределение было заметной вехой. Большинство выпускников забрали к себе подмосковные НИИ. А Гущин был взят в аспирантуру. И Лопарев тоже, хоть и не так уж был талантлив. Ружейкина распределили в Смоленскую область. И так далее.

В Подмосковье попала и хорошенькая Надя Цаплина. Она уже вышла замуж за Егорова. В ней тоже было нечто особенное. Иногда это особенное называли характером, а иногда по-другому.

Надя Цаплина-Егорова была беременна — как и многим другим, им дали комнату, то есть с соседями, — и вот Надя, беременная, пришла к директору НИИ в первый день. Она не была многословной. «Когда мы с мужем распределялись, нам обещали отдельную квартиру». — «Как так?» — «Да уж не знаю. Ваш представитель обещал». Директор охнул, схватился за голову, вызвал представителя, и тот клялся, что ничего не обещал, но Надя стояла на своем. Представитель умолял ее сказать правду. Надя стояла на своем. И хотя с жильем было туго, директору пришлось добывать для них квартиру.

Дужин Олег, когда распределялись, связал свою жизнь с геологами. Так же как и его жена — маленькая, очкастая и сентиментальная Чечеткина.

Распределение началось за три месяца до окончания института. Разговоры о будущем — о работе и устройстве — стали главными. Спалось отвратительно. И даже мяч гонять не хотелось. А по этажам общежития, по нашим коридорам бродили веселые «дяди» — представители различных организаций, заманивая, как они сами выражались, «рыбку в сети».

Из трех подмосковных НИИ выбирала Аня Бурлакова: тихонькая, скромненькая, ну никак не могла она решиться. Представители весело расхваливали каждый свое. А она только хлопала глазами. Один из представителей случайно сказал: «У нас есть то-то и то-то и еще кружок бальных танцев». — «Правда?» — «Правда!» И эта мелочь оказалась решающей. Аня Бурлакова немножко любила танцевать.

И она туда распределилась. Работала. Как говорится, нашла себя. Что касается бальных танцев, они были в плохоньком состоянии. Но все-таки действительно были. А через год Аня вышла замуж за руководителя кружка, пошли дети, и бальный кружок в НИИ уже навеки прекратил свое существование. Наша тихонькая Аня его попросту торпедировала. Теперь ни руководителя, ни ярких афиш, ни самих бальных танцев нет там и в помине.

Распределение было на подходе. Юной семье Гребенниковых, как и всем другим, нужно было на что-то решиться. Как-то выбрать.

— Этот Седовласый велел мне читать толстенную монографию, — сказала Валя однажды.

Валя натирала сыр к макаронам и продолжала рассказывать:

— Этот Седовласый какой-то чудак!.. Неужели он не понимает, что я в науке птичка невеликая и что мне будет достаточно хорошего диплома! Ей-богу, чудак!

Гребенников, целясь в макаронину вилкой, спросил:

— Что за Седовласый?

— Мой руководитель. По дипломной работе.

— Раньше ты называла какую-то другую фамилию. Или это прозвище ему дали?

— Да, — Валя улыбнулась, — мы так его прозвали.

— Седой, что ли?

— Совершенно седой. И интересный. Такой важный, так улыбается!..

— У него много дипломников?

— С других потоков я не знаю. А нас у него трое. Одни девчонки… Только, пожалуйста, не ревнуй — он человек добродушный. Недавно говорит: «Товарищи студентки, мне вчера исполнилось пятьдесят лет. Прошу поздравить», — а у самого глаза молодые-молодые.

— И вы, конечно, кинулись его целовать?

— Павлик, как тебе не стыдно… Ничего мы не кинулись. Посмеялись — это было. Посмеялись, и все.

Но Гребенников как-то сник, загрустил. Он привык бояться за Валю.

— Ну, Павлик. Ну что ты!.. — Валя трясла его за плечо.

Она рассмеялась:

— Миленький!.. Он же старый!..

И еще смеялась:

— Он же старый, старик!.. Старикашка!.. Ну как тебя успокоить?!

Понимая, что смешон, и не находя других слов от волнения, Гребенников промямлил:

— Ну да… А если он начнет говорить о своем творчестве?

— Миленький!.. Даже если он наболтает на полную Нобелевскую премию, он же не станет для меня моложе?

Когда Валя уснула, Гребенников не спал — был неспокоен. Он вставал, курил, а к утру стал желт лицом.

Вот такой недоспавший, с желтизной на лице, Гребенников вдруг заявился вечером к Седовласому на дом.

— Я муж Вали, — сказал он смущенно, но с определенной твердостью.

Профессор, добродушно улыбаясь, провел его к себе в кабинет.

— Да, да, я с удовольствием вас выслушаю, — сказал он, усаживая Гребенникова и усаживаясь сам, — я весь внимание. Валю я люблю, она одна из лучших моих студенток… Даровитая девушка, не правда ли?

Гребенников покраснел. Он как-то сбился со своей мысли, с которой сюда пришел. Кроме того, он знал довольно скромные научные способности Вали и не нашелся, как ответить.

Профессор тоже не понимал получившейся паузы:

— С Валей что-то случилось?

— Нет, нет. Все в порядке.

— Может быть, вы в деньгах нуждаетесь? Я ведь понимаю, я сам тоже был студентом…

— Нет. — Гребенников набрал воздуха и решился: — Понимаете, Валя… она с виду очень боевая, веселая. То есть она и на самом деле веселая…

— Одни глаза чего стоят! Искры! — воскликнул профессор.

— Но на самом деле она излишне впечатлительная. Увлекающаяся.

— Так это же замечательно!

— Нет, вы меня не поняли… Она не контролирует себя — вот беда. Она как бы неуправляемая…

Гребенников рывком втянул глоток воздуха:

— Об этом не принято говорить, но я пришел именно это сказать. И я скажу.

Он еще глотнул воздуха:

— Понимаете… Отношения между руководителем и Валей… Конечно, руководитель обязан увлекать тех, кого учит. Но беда в том, что Валя не замечает разницы между одним увлечением и другим.

Он еще раз глотнул, и это уже в последний раз:

— Короче: она может увлечься… вами. Влюбиться как бы.

И когда слово было произнесено, Гребенников побагровел. А на его руках и на лбу разом вылез пот.

— Ах вот вы о чем… Я понял и скажу: бог с вами, мой дорогой! И разумеется, вы можете быть спокойны. — Профессор открылся мягкой улыбкой: — Ко мне впервые приходят с такой… с такой постановкой вопроса. Но я вас понимаю. И разумеется, — я повторяю — вы можете быть совершенно спокойны.

— Правда? Я рад… Спасибо.

— Я ведь — педагог.

— Нет, я рад, что вы меня поняли… Именно за это спасибо. Дело ведь не в каком-то предупреждении… Я ведь… Ну, извините… Понимаете: когда я о ней думаю, у меня будто разрывается что-то… Спасибо.

Профессор удержал его:

— Нет, я прошу вас поужинать с нами. Пожалуйста… Вы мне очень и очень симпатичны. Это старомодное выражение, но я его люблю.

Приглаживая действительно великолепные седые волосы, профессор провел его в комнату. Он представил Гребенникова жене и все повторял:

— Смотри, Верочка, на него и вспоминай. Это наша с тобой молодость, и в самом чистом виде!..

Они поужинали вместе. И жена профессора время от времени ласково говорила Гребенникову:

— Да вы берите… берите варенье, пожалуйста.

* * *

Распределение шло полным ходом.

— Нет, — говорил Гребенников представителям. — Я уже почти договорился. Опоздали.

— А у нас чудесный исследовательский институт. И лес рядом. И очень развитое спортобщество…

— Спасибо за предложение. Спасибо, но я — уже…

На самом же деле Гребенников распределен не был. Он ждал, как решится вопрос у Вали.

— Слушай, — сказал Гребенников, возбужденно влетая в комнату. — Тебе Седовласый назначил на пять часов?

— Да, — сказала Валя.

— Поздравляю. Мы опоздали.

— Вовсе нет… Он сказал, что в пять ученый совет только начнется. Павличек, все-таки оденься почище.

— Обожаю ученый совет!.. Говорят, академики при случае дерутся своими полированными палками.

— Павличек, мы не увидим, как они дерутся, — мы ведь идем к перерыву.

— Какая жалость!

Гребенников натянул свитер поопрятнее. А Валя уже была готова. Они пришли в институт.

В перерыве седовласый профессор поманил молодых супругов пальцем. Затем он отвел их по коридору. Чуть-чуть в сторону.

— Вот тут, на диване, мы и присядем.

Они сели, и после паузы Гребенников спросил:

— Вы, кажется, хотите взять Валю в аспирантуру?

— Да.

Седовласый профессор отчасти еще как бы заседал на ученом совете. Поэтому говорил он запинаясь и не сразу подбирал слова:

— А почему же и нет?.. Валя старательная и не без искорки… Д-да… Именно не без искорки божьей. А я таких люблю.

Затем с Вали он перевел глаза на Гребенникова:

— Вы, Павел, обдумайте это. Обдумайте вместе и решайте. Конечно, Валя имеет право отказаться… Но учтите: аспирантура — это не так часто бывает в жизни…

И, как бы загрустив об этой самой жизни, он повторил:

— Не так часто, Павел… Не так часто.

Он встал:

— Впрочем, думайте. Еще целых два месяца…

И они — думали.

Вопрос был в том, как же и куда же распределиться Гребенникову, потому что его в Москве не оставляли. И даже подмосковные места были к этому времени разобраны.

— Куда же мне деться? — размышлял Гребенников. — Не жить же нам врозь?

— Как же быть Павлику? — обращалась ко всем с одним и тем же вопросом Валя.

Им повезло. Один из московских исследовательских институтов взял Гребенникова на работу, правда, с условием, что он будет жить не в Москве, а в Подмосковье. Там институт дал им отдельную комнату. И они поселились. И даже ездили одной электричкой — Валя по делам аспирантуры, а Гребенников в свой институт.

* * *

Примерно через полгода (зимой) я и третий наш земляк, Тиховаров, договорились ехать к Вале. Я был уже женат и приехал с женой, а Тиховаров сам по себе. Так мы и прибыли к ним в Подмосковье.

— Пельмени! — сказал я, входя, и в носу стало щемить от запаха.

Гребенников был заметно немногословен. А Валя сияла, чувствуя, что сумела всем угодить, — пельмени были сделаны отлично. Когда зуб прокалывал ткань, мясное ядрышко обдавало проперченным соком и язык и самое душу. Говорили о том о сем. И что надо бы почаще видеться. Помню, Валя сказала:

— Ой, а скоро в Москве еще один наш будет. Мой братишка! Сережка!

— Поваренок? — спросил я.

— Да.

— Он был какой-то вялый, на ходу спящий.

— Да, да, дите войны. Каша все время изо рта валилась, — подтвердила Валя.

— Он и сейчас такой?

Я помнил этого мальчика, безжизненного, с потухшими глазами.

— Нет, — сказала Валя и почему-то засмеялась. — Приедет, посмотришь. А приедет он, между прочим, завершать свое поварское образование.

— Вот уж всласть поедим! — улыбнулся Тиховаров.

— Вы лучше поешьте сейчас. Вторая кастрюля готова! — торжественно объявила Валя.

Мы сидели у них допоздна, пробовали петь наши песни, и для этого пришлось обучать песням чужаков. То есть мою жену и Гребенникова. В конце концов и это удалось. И мы разъехались очень довольные вечером.

Мы уже подъезжали к своему дому (я и жена), мы сидели двое в безлюдном автобусе, и я спросил:

— Ну, как тебе Тиховаров?

— Понравился.

— А хозяева как?

— Он — очень понравился.

Я смотрел в замерзшие окна автобуса. И спросил:

— А Валя?

— Нет.

Я ожидал похвалы или, например, кисленьких комплементов (женщина о женщине), а такого открытого «нет» не ожидал.

— Но почему?

Жена безразлично пожала плечами:

— Не знаю…

* * *

И едва ли прошла неделя после того вечера, Гребенников вдруг заявился к нам. Я как раз только что пришел с работы, намерзся — зима стояла лютая.

— Привет, — сказал я ему, — садись к столу.

— Спасибо. Ох и морозец! — Гребенников стряхивал снег.

Мы поели. Жена куда-то вышла. И только тогда он сказал мне:

— Знаешь… Валя куда-то исчезла.

— Как исчезла?

— Она оставила записку, что ушла с подругой в лыжный поход. На два дня.

— Это теперь называется «исчезнуть»?

— Да погоди. Ты что, Валю не знаешь? Никогда и ни в какой лыжный поход она не пойдет. Это не для нее. Хоть бы уж сочинила поумнее. — Гребенников старался выглядеть рассудительным и спокойным.

— Действительно странно.

— Что странно?

— Да все… все это… Как-то странно.

Я, разумеется, уже кое о чем подумал. Но от неловкости молол какую-то чушь. Гребенников понял это и невесело улыбнулся.

— Все проще. Она обманула меня — вот и все.

— Подруга эта?

— При чем здесь подруга? — сказал он.

— Ну а кто обманул? Валя, что ли?

— Ну да, Валя. И не прикидывайся идиотом…

— Я не прикидываюсь…

— Ну ладно, ладно.

Он помолчал. А затем стал спрашивать, — видно, и сам не был уверен вполне, — стал спрашивать, нет ли у Вали какой-нибудь фанатичной подруги-спортсменки, которая могла бы уговорить ее, Валю, пойти в поход. Но я действительно не мог ему дать и мало-мальского совета. Я ничего не знал.

— Не знаю, — сказал я. — Не знаю. Понятия не имею.

Гребенников ушел. На следующий день с утра, бог знает каким чутьем учуявший правду, он отправился в институт. И спросил там, есть ли дача у Седовласого. То есть нет, Гребенников спросил более аккуратно:

— Вы не скажете, где находится дача профессора такого-то?

И ему объяснили, и не стали даже спрашивать, студент ли он, и с какого курса, и какой зачет он собрался сдавать профессору, — мало ли!.. Гребенников тут же поехал. И скоро отыскал эту заснеженную дачу. Прошел туда по скрипучей снеговой тропке — дверь открыта. Собственно, сначала ничего особенного не было. Он едва только кинулся на Седовласого, хватанул его за грудь, а тот уже упал и застонал: «Сердце… Сердце!..» Возможно, сердце было лишь отговоркой. Но тем не менее пожилой, седой человек упал и не вставал. И Гребенников не знал, что теперь делать.

Он только кричал в ярости, стыдил и Валю, и Седовласого. Он укорял, взывал к совести и крушил стулом мебель. На шум прибежали соседи — они и Седовласый имели по «полудаче», то есть дом состоял из двух половинок, — и вот они прибежали из своей половины. Это были три братца, уже хорошо выпившие, возраст примерно от двадцати пяти до тридцати лет. Здоровенные и веселые. Не разбираясь, в чем дело, они примчались и избили Гребенникова в счет соседской чести.

Лицо Гребенникова было залито кровью, и Валя прижимала к его губам снег. Валя вела себя чисто по-женски. Когда Гребенников в ярости крушил дачное благоустройство, Валя кричала:

— Перестань! Ты видишь, ему плохо, ему с сердцем плохо! Болван!.. — а сама, суматошно отыскав пузырек, отсчитывала капли в ложку.

Но когда ворвались те трое, она взяла сторону мужа.

Она наскакивала на трех верзил. Она прыгала, царапалась и кричала:

— Что ж вы трое на одного! Подлецы!.. Трусы!

Драка постепенно переместилась во двор — там был глубокий снег. А еще через пять минут Гребенников уже лежал в снегу с разбитым лицом. Валя помогала ему встать.

— Павличек, — говорила она, — давай поднимайся, Павличек…

И прикладывала к его губам снег.

А те трое ушли к Седовласому, у которого, как это часто бывает, после мнимого приступа действительно случился сильнейший сердечный приступ — три или четыре месяца он приходил в себя после этого.

— Давай… Давай, Павличек. — Валя помогала Гребенникову идти.

Они выбрались из снега, вышли со двора — ехали домой электричкой. Валя плакала и каялась, не обращая внимания на то, что вокруг было полно людей. Гребенников ее простил. Они помирились. Валя сменила руководителя по аспирантуре, то есть ушла от своего Седовласого к другому профессору, тихому и безобидному старичку.

Но мир был недолгим. Очень скоро случился новый скандал. Слухи связывали Валю с талантливым и молодым Юрием Стрепетовым. Говорили, что однажды у всех на виду, чуть ли не после какого-то совещания, Гребенников влепил Вале две увесистые пощечины. И будто бы Валя даже не вскрикнула.

Затем Валя ушла от Гребенникова и вышла замуж за этого самого Стрепетова.

Гребенников, оставшись один, впал в романтический образ: он страдал. Побуянить или с кем подраться стало для него делом привычным. В исследовательский институт, в котором он работал, он заявился с горделивым лицом, перекинув яркий шарфик через плечо, — таким он прохаживался в коридоре, таким же сидел на своем рабочем месте. И (необходимое дополнение к шарфику) обо всех женщинах отзывался ужасно плохо.

А затем Валя к нему вернулась. К Гребенникову. И он сбросил свой шарфик. И, как все говорили, «стал очень добрым и человечным».

Об этом я узнал от нее самой. Однажды Валя пришла в гости. Было утро, Валя была, как всегда, радостная и рассказывала о себе.

Рассказывала она спокойно, с улыбкой и как-то щебечуще. Как о путешествии. «Сначала было то-то» (и шел маленький или немаленький вставной рассказ). «А после было то-то» (и еще, уже новый рассказ). И так далее.

— Тебе надо как-то угомониться, — сказал я, впадая на правах земляка в некое морализирование.

— Можно подумать, что я гоняюсь за этими приключениями, — ответила она.

— Можно и подумать. Уже дважды была замужем… И ведь еще не вечер, верно?

Она улыбнулась.

— Ну хорошо, — сказал я. — А почему ты не ужилась с этим Стрепетовым? Вот уж и талантливый, и молодой, и красивый — чего тебе еще?..

— Как тебе объяснить… Его окружение — все эти одаренные, умные — собираются и без конца важничают. А ко мне относятся как к плебейке…

— Не понимаю.

— Да дурачье они. Тут и понимать нечего. У них и то и се. И проблемы, и разговоры. А я вроде как куколка…

— Знаешь, Валя, ты слишком тщеславна.

— Может быть, миленький. — Она улыбнулась. — А может, и нет. — Она попыталась стать серьезной. — А главное — я все-таки люблю Павлика.

Я фыркнул:

— Хороша любовь!.. Ну ладно. Значит, вы опять вместе живете?

— Ага.

— И видно, скоро опять разойдетесь?

И тут она внезапно на меня надулась:

— Послушай. Ну зачем думать все время вперед?.. Ты мне неприятное хочешь сказать, да?

Она заговорила о том, как ей «сейчас замечательно». Она уверяла и меня и себя (себя-то больше) в том, что ее, такую нравящуюся и такую обаятельную, все любят. Все без исключения. Даже женщины, улыбнулась она.

— Плохо тебе будет, — сказал я.

— Ну, вот еще!.. Нечего пугать! — Она засмеялась.

Я не мог ей объяснить, я только чувствовал, что ее уносит куда-то в сторону. Уносит все дальше. Так мне казалось. Тогда я ее не понимал. Такая была минута.

Я сказал:

— Я вот понимаю Вику Бурмину. Понимаю Галю Несмеянову… Помнишь Галку?

— Помню.

— И даже Ларису Чубукову понимаю. Они все стараются, живут с семьей или без — но стараются, что-то делают…

— Ну а я не умна.

— Другие тоже не умны, но ведь заняты, живут, а что такое ты? Что такое Валечка Чекина?

— Ну и что она такое?

— А черт знает что… Ты уж прости, что я о таком прописном язык распустил. Но ведь тебе важно что? Поехать на какой-нибудь симпозиум. Пожить в гостинице. Чтоб ковры и вино. И чтоб за тобой поухаживали на каком-нибудь банкете. Какая-то околонаучная дамочка… Разве нет?

— Ну и наплевать, — сказала она. — Миленький, я ведь всего этого не понимаю. Ты вот говоришь, а я даже не знаю, как я со стороны выгляжу.

— А ты знай. Я же не солгу. Я тебе как земляк говорю.

— Только как земляк?

И этот бесенок заглянул мне в самые зрачки.

— Да ну тебя к черту! — сказал я, вставая и уходя в комнату.

— Ну, иди, иди сюда, — засмеялась она. — Дразнить не буду.

Я вернулся и стал опять объяснять ей, как моя землячка Валя Чекина выглядит со стороны.

Она вздохнула и улыбнулась:

— Но ведь это все для меня как-то слишком умно, миленький!

Она заговорила:

— А ведь любовь — это важно. Ты разве не знаешь, что говорил Пушкин?.. Он об этом много говорил: «Пока ты молод…» — и дальше о любви. Что-то замечательное. Я забыла. В общем, стихи такие были.

— Стихи?.. (Когда она рассуждала, это надо было послушать!)

— Ну да, миленький. И очень красивые!

(Это ее «миленький» раздражало меня.)

— Валь, по-моему, ты очень счастлива, когда притворяешься совсем уж дурочкой?

— Ага! — Она звонко рассмеялась. — Ну, пока. Не печалься, миленький! — Она встала и ушла.

Я остался один. Пытаться передать ее обаяние — это, видимо, все-таки невозможно. Смысла нет описывать глаза, руки или жесты.

* * *

Прошло три или четыре года. Это если считать от распределения. В эти три года Гущин и стал самым молодым академиком. Тиховаров защитил кандидатскую. Дягилев погиб.

Хромая и некрасивая Женечка Лукова вышла замуж за красавца актера одного из московских театров. Сначала он был в ТЮЗе, где играл Павлика Морозова и иногда Володю Дубинина. Ему было тридцать лет, когда он перешел в театр более высокого ранга: теперь он играл Кречинского. Он действительно был красавец, первый сорт. Ума не приложу, как он разыскал нашу тихонькую хромоножку. Или как она его разыскала. А жили они, так сказать, прекрасно.

Егоровы, то есть Егоров и Надя Цаплина, тоже жили прекрасно. Гущины и Чуриловы жили хорошо. А Гребенниковы, после того как опять сошлись, жили опять же неважно. Все шло своим чередом.

Жили неважно. Но это еще не значит, что они не были счастливы.

Дягилев ушел из института на четвертом курсе. Все колебался, не взять ли отпуск с правом восстановления, но так и не взял. Волокитное дело. Он стал матросом — объездил весь белый свет. Тонул. Болел. Охотился под водой. А в одной из стран Ближнего Востока попал в холеру.

Кораблю там было приказано покинуть порт, и Дягилев вернуться на него не успел. Двадцати четырех часов не дали. Дягилев и некий Стефан, провиантщик с польского судна, оказались там вдвоем. Без языка. И с очень незначительной валютой. Вдвоем они пробирались ночами через всю страну, прячась и обманывая холерные патрули. Сумели перейти границу. И уже в другой стране пробрались в порт. В порту, уже видя на близком расстоянии корабль с польским флагом, Стефан умер. Он умер, повторяя свое «не сгинела». Поляк всегда поляк. А Дягилев холеру пересилил. Он сумел попасть на чей-то корабль. Затем добрался к своим. Уже тут погиб, гоняясь за какой-то необыкновенной рыбкой. Он очень любил подводную охоту. Так и погиб.

Ну-ка, скажите, что он не был счастлив.

Весельчак Толя Тульцев женился в третий раз. Он был, кстати сказать, хорошим инженером. Но ему все «было мало». «Жизненная нитка — это мура, хочешь, я тебе расскажу о жизни?» — сказал он.

Он сказал, что провинциал должен найти в жизни нечто, что полностью задавит ему мозги и выбьет из него веселость. Ему нужен груз, как ослу. Иначе провинциал не будет счастливым. Иначе он будет думать, что вот приехал сюда, а так-таки ничего и не нашел. Груз, чтоб от тяжести обвисли плечи и вывалился язык. А в качестве дополнения хотя бы маленькую гипертонишку. Для начала… И вот у Толи была уже третья жена. И ребенок был. И гипертонишка. И у каждой из двух оставленных жен было тоже по ребенку. Но ему все еще «было мало».

И однажды он заговорил так:

— Со мной что-то странное. Я хочу бегать на длинные дистанции.

Сначала все решили, что Толя попросту спятил.

А страсть к бегу тем временем разгоралась. Толя всерьез участвовал во всех соревнованиях для начинающих. И ведь уже была не юность. И алименты платил по двум каналам. И в своей семье тоже — болели. И вот инфаркт, и только тут плечи Толи обвисли, глаза посуровели, веселье пропало, и плюс та самая небольшая гипертонишка. Весь ассортимент. Груз был найден: Толя Тульцев стал счастлив. Наконец-то. Он так и говорил:

— Тяжело, хоть в петлю. Жизнь жуткая. Я уже не помню, когда я смеялся. Нет больше Толи Тульцева… — И добавил: — Но, ты знаешь, кажется, я наконец-то утолил жажду.

Вот так все и шло. Своим чередом.

* * *

Была такая девочка. Валя Чекина. Жила в провинциальном городке, жила без отца, неплохо училась. Провинциалочка. Поступила в институт в Москве. И даже закончила его. Вышла замуж за своего однокурсника Гребенникова. Увлеклась — и вышла замуж за другого. А затем опять вернулась к Гребенникову. И они опять неважно жили.

Была она и нелживая, и неискренняя. Была вне этих слов, сама по себе. И это ерунда, что я так подтасовал факты, чтобы в конце ее как бы наказать за ее переменчивость. Этого нет. Я бы и рассказывать не стал такого… Я считаю, что она счастлива. И всегда была счастлива. Я на этом стою. В этом есть не очень-то выразимая, но очень важная мысль.

Глава 4

Все, кого я ни встречал из «наших», говорили, что Гребенниковы живут плохо. Валю поругивали, но еще больше осуждали самого Гребенникова: «Тряпка, а не мужчина. Слюнтяй. И чего он с ней мучается?.. Оторвал бы разом — и кончено…» Такие вот разговоры.

Я слышал, что живут они по-прежнему в Подмосковье, и что «все у них плохо», и что Валя все еще не может окончить аспирантуру. И оказалось, что так оно и есть. Однажды Гребенников приехал ко мне ночью, и я узнал, как говорится, из первых рук.

* * *

Был уже час ночи. Он позвонил в дверь, а я, и жена, и наша дочка спали. Я открыл ему:

— Входи. — И я добавил: — Только тс-с… спят.

Квартира состояла из комнаты и кухни — мы прошли на кухню. Мы сели, закурили, и Гребенников очень спокойным и простым голосом стал рассказывать, что Валя опять его обманывает.

— Она была в Киеве. Там что-то вроде съезда по вычислительным машинам — всю молодежь пригласили…

Для постороннего человека голос Гребенникова показался бы совсем уж ровным и как бы будничным:

— Съезд еще продолжается, а Валя оттуда незаметно уехала. Удрала. Ее там уже нет.

— Ну и что?

— Да ведь и дома ее нет, — все так же буднично проговорил он.

— Где же она?

Он невесело усмехнулся. И молчал.

Я встряхнул головой:

— Ты извини. Я сонный… Рассказывай, рассказывай!

— Да что ж рассказывать. Часть людей вернулась из Киева пораньше. Встретил я на работе Витьку Флягина, встретил вашего Тиховарова…

— Тиховарова? — переспросил я.

— Да… Как, говорю, съезд? То да се. А как, говорю, моя Валя?.. «А она же вернулась. В одном вагоне ехали», — сообщил мне Тиховаров.

— Ну?

— Ну и все. Сказал я Тиховарову: «Пока», — и быстренько домой. Ждал, ждал — ее нет.

— Может быть, задержалась где-то. Например, в магазин пошла…

— Это было два дня назад.

Я молчал. Затем, как бы размышляя, сказал:

— Значит, она где-то здесь? В Москве?

— Да.

— Задача… — сказал я.

Он улыбнулся этакой характерной своей улыбкой — тихой и будто бы даже покорной:

— Только не делай вид, будто ты не догадываешься…

— Я догадываюсь. Ну, разумеется… Я конечно же — и как тут не догадаться, — заспешил, заторопился я.

— Все просто. Она здесь. Она в Москве. Она с кем-то. — И он улыбнулся с той же своей естественностью и простотой: — И я хочу ее найти.

Я все это понимал — да оно и немудрено было, зная Валю! — но вот что мне было неясно:

— А почему ты ко мне пришел?.. Я же ничего не знаю.

— Ну так. Все-таки беда у меня случилась… Совет дашь. Друг все-таки.

Я не мог дать никакого совета. И другом его я не был. Тут было вот что: я и его Валя были земляки, были родом из одного маленького провинциального городка. Вот и все.

— Д-да… Друг — это конечно, это разумеется, — сказал я сочувственно, — но что же я могу посоветовать?!

* * *

Я вытащил остатки ужина, налил чаю.

— Давай-ка горяченького…

Из комнаты выглянула жена. На плечи она накинула одеяло — вот так, верхней половиной, и выглянула:

— Что-нибудь случилось?

— Нет-нет, — сказал я поспешно. — Ничего. Спи.

Она сонно щурилась на свет:

— Правда?.. Может, что случилось?

Гребенников улыбнулся ей:

— Нет.

И я сказал:

— Павел зашел к нам переночевать. Вот и все.

— Ты найдешь, что ему постелить? — спросила она.

— Найду.

— Одеяло в шкафчике.

И она ушла.

— Замечательный чай… — Гребенников медленно вертел в руках стакан. — …Замечательный чай. Мне ведь и правда надо бы у тебя переночевать.

— Я так и понял.

— Нет. Не только сегодня. А вообще. Пока я буду ее искать…

— Хорошо, Павел.

И я тоже стал отхлебывать понемногу чай. Теперь я понял: Гребенниковы жили в Подмосковье, и он не хотел терять время на ежедневные поездки туда-обратно.

— Я буду искать ее. Понимаешь — я не хочу время терять.

— Я понял.

— А твои домашние не будут против?.. То есть против…

— Ночлегов?

— Да.

— Нет, не будут. Ну а будут — тоже ничего. Потерпят.

— Стеснять мне бы вас не хотелось. Но мне очень надо ее найти.

Я ничего не стал расспрашивать больше — я постелил ему и пошел спать. Жена спросила сквозь сон:

— Что у него?

— Да ничего. Опять с женой не ладит.

— Вот бедняга… Это та самая Валя?

— Да.

— Вот это любовь, вот это муж!

…И где-то среди еле слышного ночного шепота она уснула.

* * *

Мне не спалось — и вот я босо зашлепал на кухню.

— Покурим? — Я как-то был уверен, что он не спит.

Он не спал.

— Давай. Но только дверь прикрой, чтоб им не тянуло. Я все-таки чувствую, что стесняю вас…

— Да ладно тебе.

Мы помолчали.

— Я ведь, честно говоря, не только ночевать к тебе. Я ведь и на помощь рассчитываю…

— Ну?

— Помог бы ты мне.

— Искать ее?

— Да.

Я зевнул долгим ночным зевком и подпер рукой отяжелевшую голову.

— Не представляю себе…

И я вдруг стал хвалить Валю:

— Есть, есть в ней что-то чертовское… И не поймешь что! И ведь не скажешь, что красива, верно?

Я произнес утвердительно:

— И всегда в ней было это. Я ее с детства помню.

Гребенников тему не поддержал.

— А я слышал, вы разводились…

— Да. Мы и сейчас разведены, — спокойно сказал он.

— Правда?

— Да… Но, честно говоря, разведены мы или не разведены — это уже не имеет значения. Все перепуталось.

— Как же так?

— А вот так.

— Но живете-то вы вместе?

— Да.

— Так, — сказал я машинально, — значит, она опять Чекина? Опять под своей фамилией?

На темной стене кухни были светлые пятна от ночных фонарей — чуть светленькие и какие-то зябкие пятна. Я уставился в них и повторял:

— Д-да… Валечка Чекина… Валечка Чекина! — Я сказал: — Ну и как же вы жили эти три… нет, четыре года?

Он усмехнулся:

— По-разному.

Мне все хотелось обрисовать ее в нескольких фразах, как-то очертить ее, оценить, что ли. (И совсем не хотелось ее завтра искать.)

— Не понимаю, зачем за ней бегать, — сказал я. — Это ведь еще хуже.

Он не ответил.

— …Ей важен именно минутный шум. Она, конечно, обаятельная, но, в сущности, девочка пустенькая. Совсем пустенькая. Коптит себе небо и ничегошеньки не думает… Разве нет?

Я ждал, что Гребенников как-то поправит меня (с чем-то не согласится), а он молчал.

— Почему ты молчишь? Или тебе это неинтересно?

— Нет… Это интересно, но для меня это неважно, — сказал он как-то очень тихо, очень спокойно и просто.

— Какая она — неважно?

— Неважно.

И тут уж мне стало совестно.

— Ты прости, пожалуйста, — сказал я. — Понимаешь, сейчас время такое… Сейчас смеются над такими, как ты. Вышучивают. Ты меня тоже пойми: это ведь редкость, чтоб вот так, как ты к Вале… — Я сглотнул слюну и, помедлив, добавил: — То есть из-за нее… То есть ты без нее не можешь, да? — Я как бы усмехнулся: — Это ведь редкость…

И мы оба, как сговорившись, потянулись за сигаретами — и закурили от спички.

Он сказал, помолчав:

— Надо ее найти как-то.

— Я обещал, и я помогу, сколько сумею, — сказал я, — но ты уверен, что она захочет вернуться?

— Конечно, — сказал он, — конечно!

Я встал, что было делать — спать? Но уже не спалось. С кухни я прошагал в прихожую и как-то полуавтоматически стал надевать плащ. Сначала я действительно хотел пройтись по улице и подышать ночным воздухом. Я даже сказал:

— Пойдем прогуляемся. Все равно не спится.

— Нет. Я уже засыпаю, — сказал Гребенников.

Я надел плащ прямо на майку и перед уходом заглянул в комнату: жена и дочка спали. Я вышел на лестничную клетку, стал неторопливо спускаться — и где-то тут пришла мысль.

* * *

Тиховаров тоже ведь был на этом съезде в Киеве и мог что-то знать, нужно позвонить, спросить — в этом и состояла моя нехитрая мысль. Правда, как спросить? Мне не хотелось, чтобы о Вале и Гребенникове опять начали носиться слухи. Тем более Тиховаров относился к Вале с некоторым презрением. И я заколебался. А ночь была теплая, без прохожих, и телефонная будка стояла с распахнутой дверцей — пустая.

Я положился на самотечность разговора, на то самое «как получится», и, войдя в будку, набрал номер.

— Тиховаров, привет!

— А-а… привет, — он узнал меня по голосу.

— Ты спал?

— Да. А в чем дело?.. Только я совершенно сонный.

Я помялся. Вопрос для ночного времени был, понятно, дикий, но я спросил:

— Слушай… Ты ж в Киеве был. Как там?.. На этом… симпозиуме?

— Ты издеваешься?

— Бог с тобой! Мне действительно интересно.

Тиховарова обмануть нетрудно — надо только твердо стоять на своем.

— Ну, что же тебе рассказать?.. Выступал, например, мой шеф, выступал Бобокин — оба по сорок минут…

Тиховаров, время от времени зевая, начал перечислять доклады.

— Подожди-ка, — сказал я. — Ну а кто блеснул?.. Ну, понимаешь, о чем я: какое-нибудь эффектное сообщение. Словом, сенсация, шумиха и все такое…

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Ну а знаешь — зачем спрашиваешь? Разумеется, Корнеев. Вообще-то он поэт. Иван Павлович Корнеев, не слышал?

— Поэт?

— Ему лет сорок, и кроме того, что он поэт, он занимается еще и русским языком — лингвистикой…

— Прости. Но все-таки что он у вас на симпозиуме делал?

— Ну как же: лингвистика, связь с вычислительными машинами — это сейчас модно до психоза.

— Я чувствую, вы там не переутомлялись… Ну а сам Корнеев, какой он? Тихий?.. Или нет? Наверное, пьянчужка и весельчак? Бабник, ага?

— Не уверен я, что он пьянчужка, ты уж меня извини за неосведомленность, — с этакой укоризной (за мои дурные мысли о хороших людях) сказал Тиховаров.

Я заторопился. Как это ни странно, — я хорошо это помню и могу поклясться, — моя речь сработала в нужном направлении раньше, чем мысль:

— Ну ладно, иди спи. Как-нибудь зайду. Кстати, ты Валю нашу видел?.. Как она в Киеве?

Вроде бы и случайное сопоставление имен этого Корнеева и Вали должно было сработать (если, конечно, там что-то было!) — и сработало, тем более что Тиховаров был сонный.

— Валя? Она как всегда. Вокруг этого Ивана Павловича она и закрутилась… В своей роли!

— Ну, пока.

— Пока.

Вернувшись, я ничего не сказал Гребенникову, мне не хотелось, чтобы вышло что-то вроде той драки на даче, — я решил поискать Валю сам.

Утром Гребенников сказал, что он пойдет по знакомым.

— Только ты не спрашивай. Зайди и посиди у них. Если они что-то про Валю знают, они сами скажут, — напутствовал его я.

Он очень тихо сказал:

— Я ведь так и делаю.

Он ушел.

Я тоже вышел, позвонил из автомата на работу, кое-как отпросился на полдня — и теперь был свободен.

Сразу же (и довольно спешно) я отправился к поэту-лингвисту, я волновался, — я почему-то был уверен, что увижу там и Валю и этого Корнеева, — оказалось: ни его, ни ее. Только секретарша. Я как-то сник после своего разгона и бесцельно прохаживался около кабинета с надписью: КАБИНЕТ ЛИНГВИСТИКИ. КОРНЕЕВ ИВАН ПАВЛОВИЧ. Надпись, то есть табличка, была новехонькая, кабинет тоже новый — видно, поэт только-только пошел в гору… Не придумав, что делать, я рискнул повторить старый ход, который когда-то сделал Гребенников, — то есть я опять вошел и спросил секретаршу:

— А не подскажете хотя бы, где находится дача Ивана Павловича?

Секретарша фыркнула, сверкнув в улыбке двумя передними зубами, здоровенными, как у зайца:

— Он молод… У него нет дачи.

— Будет и дача, — сказал я, чтоб хоть что-то сказать, и улыбнулся: — Дело наживное.

— Вот тогда, пожалуйста, и приходите, — пропела она с издевательской нежностью.

* * *

Я решил съездить к брату Вали. В моей памяти он был все тем же вялым мальчиком, и я с трудом представлял, что он здесь, в Москве, и учится в каком-то специализированном училище ресторанных работников. Не скажу, что быстро, но я нашел.

— Здесь общежитие ресторанного училища?

— Нет, — ответила мне вахтерша с вызовом, — и никогда его здесь не будет!

Дело в том, что училище своего общежития не имело — арендовало ровно один этаж в этом вот здании. «Ресторанников» здесь не любили, и, видимо, не без причины.

Я отыскал этаж — полутемный и с устоявшимся запахом пива.

— Эй! — крикнули мне из полутьмы коридора. — Чего тебе?

Я молчал, потому что никак не мог сообразить, откуда идет крик.

Оказалось, что голоса шли откуда-то снизу, от моих ног. Я вгляделся. Вдоль коридорных стен — справа и слева — сидело человек десять, юнцы, совсем зелень, около них шеренги пивных бутылок. То есть сидели эти парнишки на полу, на корточках, спиной привалившись к стене, а около стояли бутылки.

— Мне Чекина… Сергея Чекина.

Один из сидящих у правой стены сказал хрипловато:

— Скажем, где Чекин, если всем поставишь по пиву…

Я молчал, глаза привыкали к темноте.

— Ну, угощай, угощай! — подбадривали меня голоса.

Тут было лучше промолчать, и действительно — один из сидящих оценил мое молчание и, вдруг вскочив на ноги, сказал:

— Да отстаньте же от человека! — И бросился ко мне. — Старичок! — закричал он звонко. Он попытался меня обнять: — Помнишь, мы с тобой у Сережки праздновали? Не помнишь! — Он говорил и дышал пивом: — Я-то думаю, где ты мне в душу запал?.. И вдруг сообразил. Вспомнил. Старичок, займи мне рупь.

Я улыбнулся — делал вид, что и правда виделись и что я его узнал.

— Что это вы стены подпираете? — сказал я, не спеша отыскивая в кармане рубль.

— Гульнули, старичок. Гульнули.

— Весело было?

— Ничего!.. Уж третий день гуляем. Три дня назад — ого! Мы тогда как раз сдали зачет по вегетарианским блюдам. Ну и тут же — сам понимаешь.

— Ну, разумеется, — сказал я.

Им всем было лет по шестнадцать-восемнадцать.

— Этот — тоже будущий официант? Что-то он нестойкий, — сказал я про одного — тот сидел у стены, вдоль стены и съехал, уткнувшись головой в пол: отключился.

— Да, он слабенький… Кстати, и на зачете срезался. Бедняга не знал, что такое спаржа.

— Держи рубль.

— Тридцать девятая комната, старина. Все честно.

— То есть Чекин в тридцать девятой?

— Ну да. Пройдешь налево, а там смотри по номерам — ну, пока!

Он кинулся было за пивом, но кто-то из сидящих протянул ему несколько книг:

— У девчонок спер. Сдашь в книжном, и еще будет рублишко.

— Ладно.

— Только быстрее! — Они понимали друг друга с полуслова.

Я прошел вдоль коридора. Девушек я тоже увидел — на крошечной кухоньке они что-то жарили. Одна из них очень предупредительно и мило спросила меня:

— Вам куда?

— В тридцать девятую.

— Поверните налево, и там — четвертая дверь.

— Спасибо.

— Не за что. Здесь так темно, что можно заблудиться.

Я нашел комнату с нужным номером, постучал (не ответили), а затем толкнул дверь.

* * *

В довольно светлой комнате стояло четыре, нет, пять кроватей, — на двух из них лежало по человеку, спали. Оба спали одетые, помятые, оба молодецки храпели. Когда я вошел, тот, что слева, поднял голову. Поднял и тут же уронил, однако уронил уже боком — так, чтобы и лежать, и меня видеть.

— Здравствуй, земляк, — сказал я.

Это был юный Чекин, брат Вали. Довольно высокий, гибкий, с чрезвычайно смекалистым лицом юнец — он не вставал и лежа меня рассматривал.

— М-м… — проговорил он. — Деньгами пахнет.

Он глядел на меня и как бы оценивал:

— Впрочем, так себе… Серенький.

Он зевнул и, зевая, докончил мысль:

— В моем положеньице — ты тоже фигура.

Он говорил с тем характерным, нескрываемым гонором, какой имеется у провинциалов, удивительно легко и быстро освоившихся в Москве, — рассуждения свои он вел по-прежнему лежа.

Я сел.

— Трещит? — Я показал на его голову.

— Просто потрясающе, — подтвердил он.

— Ты все еще не узнал меня?

— Я?.. Да ты в своем уме?! — оскорбился он, хотя, конечно же, он не узнал (да и не мог узнать!), и тогда я назвал себя. И сразу же перешел к делу. Я стал объяснять, что мне нужно найти Валю и что она куда-то делась.

— Да ты дальше не объясняй — я мою сестричку знаю!

Но о том, где сейчас Валя находится, он не знал и помочь мне не мог. Это было ясно.

Очень быстро (двумя-тремя вопросами, а спрашивал он напористо, хотя все еще лежал, свесив левую руку к полу) он выудил у меня всю известную мне информацию, то есть что Валя была на симпозиуме и что часто мелькала в обществе некоего поэта Корнеева, который в то же время еще и лингвист и даже завкабинетом лингвистики при таком-то институте.

— Корнеев, — сказал он раздумчиво и явно стараясь запомнить.

— Да, Корнеев.

— А как зовут, скажи-ка еще раз.

— Иван Павлович.

Он стал размышлять и бормотал примерно такое:

— Где-то здесь… А с Гребенниковым она разведена. Хотя жили вместе. Так, так… Может, они с этим поэтом в каком-нибудь гнездышке… Хотя поэт бедноват — откуда ему иметь гнездышко? Разве что на дереве?

Я с удивлением разглядывал этого юного прагматика — ничего не осталось от того вялого, безжизненного мальчика, у которого вываливалась изо рта каша. Ни тени не осталось. А был ли мальчик?.. В это время второй паренек, лежавший ничком на крайней кровати, вдруг захрапел, и не просто, а с какими-то чудовищными стонами. «Н-на… н-на… м-ммм», — неслось из угла на все лады.

— Бедняга… Как мучается! — сказал юный Чекин.

И вздохнул:

— Мучаются ребята. Пиво нужно. Срочно деньги нужны.

И вот юный Чекин с хрустом потянулся — сел, подержался руками за голову — волосы его были всклокочены.

— Ладно, — сказал он. — Десять рублей, и я обещаю найти сестричку. Десять рублей, но только чтоб бумажка была новенькая и чистенькая. А то бывает такая замусоленная, что и взглянуть не на что…

— Рубль, — сказал я, немного подумав.

— Не надо шутить. Десять.

— Нет.

— Ну что за цена — рубль?

— Цена как цена.

— Ну ладно — пятерка.

— Нет.

— Ты что? — возмутился он. — Ты в самом деле думаешь, что я за рубль буду ее искать высунув язык по всей Москве?

— Да.

— Ну хорошо: трояк.

— Нет.

— Ну, слушай. Ха!.. Рубль? Ну что за цифра рубль?!

Второй юнец, что на кровати в углу, захрапел будто из самой утробы земли.

— Да ты послушай. Послушай, как человек мучается!.. Два рубля!

— Нет.

— Давай, черт с тобой! Давай рубль!

Я дал ему рубль. Он тут же стал одеваться (за пивом, конечно). Я оставил свой адрес и уехал. Я не то чтобы сомневался — я твердо знал, что он и не подумает искать Валю.

Я поспешил на работу. С утра я не был, пришлось задержаться и отсиживать вечером. И еще был разговор с начальником. Разговор не из приятных.

Домой я вернулся очень поздно. «Ай-ай… Ай-ай…» — слышно было, как жена укачивает дочку.

Гребенников сидел на кухне. Я (уже из прихожей) увидел край расставленной раскладушки и его лицо, он сидел за столом.

— Ну как? — спросил я шепотом. — Не нашел Валю?

Он покачал головой: нет.

Я прошел и увидел, что на кухне, кроме Гребенникова, еще и Тиховаров.

— Привет, — кивнул он.

— Привет. Ты тоже ко мне ночевать?

Тиховаров не улыбнулся, и я понял, что разговор у них к этому времени стал нешуточный.

— Валю искал? — спросил у меня Тиховаров.

— Утром искал, — сказал я. — Но не нашел.

— А я, например, искать ее не буду.

— Не ищи, — кинул ему я. — Кто тебя просит.

Я налил себе чаю — чай уже почти остыл.

— Это я просил его, — подал голос Гребенников.

— Землячка! Землячка! — передразнил Тиховаров. — Вы все жалеете ее, нянчитесь с нею. А попросите любого человека назвать нашу Валю одним словом — любого человека! — и он вам скажет это слово, до гениальности точное, хоть и нецензурное…

— Потише, — сказал я.

«Ай-ай… Ай-ай… Ай-ай», — мерно и с устоявшейся однообразной печалью доносилось из темноты комнатной к нам на кухню.

Тиховаров быстро зашептал:

— Я своей жене, которая больна, но работает, которая еле ноги носит, но работает, двух ласковых слов не успеваю сказать. И я должен, оказывается, волноваться и по всей Москве искать эту… эту…

— Потише, — сказал я. — Она его жена.

— Какая она, к черту, жена?! Пшик, пузырь мыльный, а не жена!

— Ну ладно! Ладно!

«Ай-ай… Ай-ай… Ай-ай…» — донеслось из той комнаты с усиленной интонацией и с намеком, чтоб мы говорили потише. Несколько раз дочка негромко вскрикнула и наконец успокоилась.

Мы помолчали.

— Ну как? — спросил Гребенников.

Я рассказал о некоем поэте-лингвисте Корнееве. О том, что он работает в институте. И о том, что я был в том институте, но ничего не узнал.

Гребенников сказал:

— Я тоже узнал эту фамилию. И тоже там был. Ни следа.

* * *

А через полчаса возник новый разговор. Тиховаров шепотом сказал мне, что получил письмо из дому: мы заговорили о нашем городке, о родных местах. Набегавшийся за день Гребенников лежал на раскладушке — молчал.

Я и Тиховаров курили и, полубезумно вскидывая глаза к потолку, говорили примерно так:

— Помнишь песчаный карьер? Купались, помнишь?

— А как у нас хоронили! Полгорода идет по улицам — и старики, и пацаны. Барабаны бухают, трубы выворачивают душу…

Гребенников уже спал. И из комнаты уже не доносилось укачивающего голоса жены. А мы двое сидели в сигаретном дыму, в глазах Тиховарова были слезы, и в восторге он шептал:

— Ты помнишь?.. Нет, ты помнишь, как там было прекрасно?!

* * *

Так получилось. Наутро Гребенников уехал, как обычно, искать Валю, но ночевать ко мне уже не вернулся.

Видимо, потому, что оказался примешанным Тиховаров. Или просто ему стало неловко. Два здоровых молодых мужика ищут по всей Москве не менее здоровую молодую женщину и каждый вечер обсуждают это. Ну два вечера, ну три. А далее уже перешагивалась какая-то грань, и это могло стать смешным. А Гребенников быть смешным не хотел.

И тем более мне запомнился тот вечер. То есть когда Гребенников последний раз ночевал у меня. Тиховаров и я сидели на кухне и в сигаретном мареве говорили:

— Нет, а ты помнишь те горы?.. А немецкие домики, а Розу и Магду помнишь?

Мы говорили. Гребенников тут же, на раскладушке, спал. И вокруг все было разбросано. И так или иначе все это было связано с Валей. Такая была ночь.

Глава 5

Валя и поэт-лингвист Корнеев жили в одной из гостиниц, в прекрасном номере на двенадцатом этаже. Была середина дня. Предстоял доклад, и Корнеев волновался.

— Что это ты поник? — спросила Валя; в легкой полосатой пижамке она сидела напротив и крутила транзистор — искала музыку.

Поэт-лингвист вздохнул:

— Да. Скис что-то.

— А ты взбодрись.

Он пожал плечами:

— Уверенности, Валя, нет… Шум, успех. Вроде бы большое дело я начал — а что, собственно, большого? — ну, связь речи с математикой, ну и что? Ну и ничего ведь особенного…

— Но тебя же так хвалили на съезде.

— Мало ли. Хвалили, и сам верил. А вот сейчас глянул — ничего особенного.

— Ну вот что, миленький. Если ты будешь нытиком, я тебя разлюблю, и немедленно. Терпеть не могу нытиков. — Она улыбнулась: — Говоришь, что из твоей работы может получиться пшик?

— Может, Валя.

— Но ведь может и не пшик? Это ведь тоже возможно?

— Возможно.

— Ну, вот и держись. И не смей распускаться! Жизнь на этом и держится…

— Да ты философ, Валя.

— А ты как думал, миленький?

Он вздохнул:

— Ты молодчина. Господи, до чего ж ты необычная, Валя, а ведь я к тебе привык. Мне хотелось бы быть здесь и днем и ночью… — Он улыбнулся: — Не сказать ли жене, что у меня появились ночные работы по лингвистике…

— Смотри! — погрозила Валя пальцем. — Жена выгонит из дому!

Оба рассмеялись.

Он опять вздохнул, но уже свободнее:

— Ты права, ты совершенно права. Доклад нужно провести с блеском… Взялся за гуж — тяни. Верно?

Она весело сказала:

— И классиков можно к этому случаю вспомнить.

— Кого, например?

— А хоть Шекспира, миленький… Он очень славно на этот счет говорит.

— И что же он говорит?

— Поэт — а не знаешь?

— Не знаю.

— А говорит он так: и кто король с лица, тот и король на деле!

— Я понял, Валя.

— Вот то-то. Держись и гляди королем.

Корнеев стал собираться на доклад. Валя аккуратно сложила ему листки и, сияя улыбкой, говорила:

— А я вот всегда радуюсь… Живу себе в этом номере уже три дня, как на острове. И радуюсь! Никто даже не подозревает, что я в Москве. В этом какая-то прелесть, верно?.. Спущусь в буфет, куплю еды и опять в номер. И… жду твоих шагов!

— Тебе нравится здесь?

— Очень.

— Слава богу. Я все боюсь, что ты заскучаешь.

Валя вдруг встрепенулась:

— А я хочу с тобой на доклад!

— Что ты, Валя!

— Ага, струсил!

— Вовсе нет. Но ведь все думают, что ты в Киеве.

— Кто все?.. Моих знакомых на этом докладе не будет.

— А вдруг?

— Миленький! — рассмеялась Валя. — Зачем думать «а вдруг»? Лучше думать: «А вдруг все будет хорошо!..» Так думать гораздо правильнее.

— Ну разумеется!

Ощущение свежести, бьющего молодого напора и радости передалось и ему.

* * *

После доклада они возвращались в гостиницу пешком и попали под сильный дождь. Валя дурачилась — она была мокрая, хоть выжми, и хохотала над Корнеевым, который все пытался спешить.

— Бегом! — говорил он. — Ну, побежали!

— Да ничего подобного! — смеялась она. — Вовсе не побежали. Не спеши.

— Мы же промокнем…

— Но ведь не простудимся! Ведь весна!

Она таки настояла на своем, и Корнеев тоже промок до нитки. Сначала он был доволен и говорил:

— Слушай, Валя… Я прямо молодею с тобой. А ведь дождь — это действительно прекрасно…

— Не жалеешь, что я на доклад пошла?

— А тебе понравилось?

— Очень. Все с такой жадностью слушали. Ты был в точности как в Киеве. Там тоже был великолепный доклад — а ты весь звенел, когда говорил.

— Да?

— А я люблю, когда мужчина со славой и когда он сражается. Миленький, ты был так хорош! Чудо!

Он улыбался, хоть и прятал улыбку.

— Вот это дождина! — говорил он. — Посмотри, что на асфальте — ручьи, реки настоящие!

Но едва они поднялись в свой номер, сорокалетний поэт-лингвист почувствовал, что этот самый дождина дает себя знать, и довольно сильно. От озноба Корнеев едва мог говорить.

— А сейчас очень приятно горячую ванну!.. Разве нет?! — говорила Валя, открывая кран и пуская шумную, пышущую паром струю.

— Да-д-да…

Ванна наполнялась. Поэт-лингвист мужественно сказал:

— Иди-ди тты первая.

— Да не ломайся, миленький!.. Я ж вижу, что ты еле живой. Боже, как ты дрожишь!

— Я после тебя, — собрав все силы, сказал он.

— Если ты еще хоть секунду будешь вот так трястись, я тебя разлюблю!.. А ну, марш!

Он сделал вид, что покоряется.

— И перестань стучать зубами. Я не могу любить какого-то Щелкунчика! — смеялась Валя.

Он влез в ванну и даже вскрикивал от тепла и ознобистого удовольствия. Валя смеялась, слыша его крики. Она переоделась и была сейчас в халате — сидела в кресле и ожидала своей очереди.

— Да! — сказала она на стук в дверь.

Озираясь, вошел юный Чекин.

— Привет, сестричка, — сказал он баском. — Вот ты, оказывается, где!

У него был довольно нелепый, всклокоченный вид, и притом он беспрерывно озирался. Валя захохотала:

— Боже!.. На кого ты похож!

— Я еле тебя нашел, — сказал он, прислушиваясь к плеску в ванной.

— Еще бы. Такой сыщик… Ой, не могу… Ты посмотри, что у тебя за вид!

Поэт-лингвист крикнул из ванной:

— Валя!.. Что там такое?

— Ничего. Брат мой примчался… Грейся, грейся, ничего особенного. — И тут же говорила брату: — Ой, господи, да какой же ты уморительный! Да отдышись немного… Как же ты сумел меня найти?

* * *

А было так. Юный Чекин, разумеется, и не думал искать Валю, однако рубль кончился, а память по рублю осталась. И вот на следующий день он случайно увидел на улице вывеску того самого института.

— Мне везет. Мне черт знает как повезло! — вскрикнул он и тут же кинулся внутрь здания; он быстро шел по коридору, как идут на звук или на запах.

Он отыскал кабинет лингвистики, фамилия была написана — та самая — фамилию он помнил: Корнеев Иван Павлович. Он постучал и вошел к секретарше:

— Где Иван Палыч, не скажете?

— Вам чего? — Секретарша едва взглянула на этого сосунка.

— Мне срочно нужен Иван Палыч.

— Его нет. Он уже дома.

— Дома его нет, — сказал юнец, полагаясь на интуицию и на чуткие нервные ноздри.

— А я говорю: дома.

— Нет.

— Молодой человек!.. Иван Павлович не докладывает своему секретарю, куда он уходит.

И она застучала на пишущей машинке. Плут колебался лишь долю секунды. Он подошел к секретарше и сказал шепотом:

— Я только что из дома Иван Палыча. Что там происходит — шум и крик! Все ищут Иван Палыча, он купил лотерейные билеты, и один билет выиграл…

— Крупный выигрыш?

— Мне не сказали.

— Иван Павлович не знает об этом?

— Нет. В том-то и дело. Мне велели ему сообщить, а как?

— К сожалению, я ничем не могу помочь. — Секретарша смотрела в окно отсутствующим взглядом (что-то, видно, соображала).

— До свидания, — сказал Чекин.

Юный плут вышел. Осталось лишь приложить ухо к дверной щели. Там затарахтел телефонный диск — секретарша набирала номер:

— Гостиница «Спутник»? Извините, я не знаю телефон сто семьдесят пятого номера… Там проживает Иван Павлович Корнеев… Да, он там временно. Так-так. Спасибо… Большое спасибо.

* * *

— Как же ты меня нашел?

— Долго рассказывать.

Юный Чекин оглядел номер — ему понравилось («Хоромы!»), затем из бутылки, что стояла на столе, он налил себе стакан вина, выпил.

— Как этот тип к тебе относится? — баском молодого мужчины спросил он, кивнув в сторону ванной.

— А что такое? — Валя сдерживала смех.

— Не обижает?.. Обижать я не дам.

— Да ну?

— Ну чего, чего смеешься? Я его прямо сейчас в ванне утоплю.

И как раз вышел наскоро одетый Корнеев.

— Здравствуйте, молодой человек.

— Здорово, — сказал Чекин, пряча глаза.

— Это вы меня собирались утопить в ванне?

Юный Чекин глядел куда-то в сторону, буркнул негромко:

— Уж и не пошути…

Корнеев одобряюще рассмеялся:

— Ладно, молодой человек. Поговорите с сестренкой — я ведь не против. А я пойду позвоню… Валя, угости брата чем-нибудь.

Корнеев вышел.

Валя смеялась.

— Ну, чего, чего расхихикалась?

— А ты чего хмурый?.. Опять денег нет?

Брат кивнул головой: нет.

— Хорошо, что я стипендию получила недавно, держи.

Валя полезла в сумочку и достала ему пять рублей. Он чмокнул сестру в щеку и уже мялся, дрожал коленями — торопился уйти.

— Да посиди.

— Н-нет… Пора…

— Посиди, — просила Валя. — Я тебе что-нибудь вкусное сготовлю. Покормлю… Ну хочешь — давай в буфет сходим, этажом ниже. Хотя бы перекуси, если уж ты спешишь…

— Н-нет.

— Пьянствовать, что ли, торопишься?

— Не себе. Ребятам. Без опохмела вторые сутки… Мучаются…

Он переминался с ноги на ногу, спешил — деньги жгли ему руку.

— Ну иди, иди! — рассмеялась Валя.

* * *

День прошел, пуст и напрасен. Гребенников был в отделе аспирантуры. Был в институте. Был у забытых и полузабытых подруг Вали. Ни следа.

Поздним вечером он очутился возле дома, где жил Стрепетов, ее второй муж, — там, на скамейке, не спуская глаз с подъезда, Гребенников сидел в полудреме всю ночь. Он дремал, и если просыпался, то в страхе — не проморгал ли.

Утром Стрепетов вышел — отправился на работу с какой-то высокой красивой женщиной. Не с Валей.

* * *

Невыспавшийся и помятый Гребенников шел к метро. Он проходил мимо гостиницы «Спутник».

— Алло, — раздался голос. — Вот у кого мы прикурим.

Гребенников почти наткнулся на них.

У входа в гостиницу стояли двое — юный Чекин и какая-то его подружка.

— Рекомендую, — сказал хрипловато Чекин. — Тоня. В будущем лучшая барменша Москвы. Ресторанное училище заканчивает с блеском.

Тоня раскраснелась. Юный плут прикурил у Гребенникова.

— Все-таки не каким-то, а родственным огоньком прикуриваю!

— Как родственным? — спросила будущая барменша.

Гребенников пояснил:

— Я муж его сестры.

— Притом бывший муж. Они разведены, — сказал Чекин и подмигнул Тоне.

И тут же обратился к Гребенникову:

— Я здесь жду одного знакомого. Караулю… Но если ты мне одолжишь рублей десять, я знакомого ждать не стану. И обещаю отыскать мою сестрицу.

Гребенников слишком хорошо знал эти обещания, — сонный и вялый, он только усмехнулся на очередное попрошайничанье. (А случаю случай рознь, и, поскреби Гребенников по карманам, он бы сейчас же узнал все. Но кто мог думать, что Валя здесь, в этой гостинице, в десяти шагах, и что плут специально притащился сюда, чтобы поклянчить денег у Корнеева.)

— Дело хозяйское. Нет, значит, нет, — сказал юный Чекин, нимало не смущенный отказом.

К Чекину пришла идея. Он заволновался. Нервные ноздри заходили туда-сюда — плут почуял запах верных денег.

— Одну минуточку, — сказал он.

— Ты куда? — спросила Тоня.

— Я сейчас, к знакомому…

Он улыбнулся и, придвинувшись, зашептал Гребенникову:

— Тоже времени не теряй, сойдись с ней ближе: будущий бармен — это знакомство полезное! — Глаза его бегали и искрились. — А коктейль она сбивает — закачаешься!

И уже на бегу он еще раз крикнул:

— Я живо вернусь. Ждите.

Плут примчался в гостиницу — благо, было рядом.

— Привет! — заорал он, влетая в номер.

— Привет. Опять у моего братика пусты карманы, по глазам вижу! — засмеялась Валя.

— Ну вот еще! — последовало гордое возражение.

И юный Чекин, слегка робея, обратился к Ивану Павловичу — поэт-лингвист выпил вина и курил первую спокойную сигарету, — и вот Чекин ему сказал:

— Мне вас нужно… на минутку.

— Поговорить?

— Ага. Вот именно.

Иван Павлович встал, плут вышел за ним. Они шагали по длинному коридору гостиницы — было пусто, ковер глушил шаги.

— Ну? — сказал Иван Павлович.

Плут изобразил в лице смятение и растерянность.

— Понимаете… Иду мимо гостиницы и вдруг вижу Гребенникова. Бывшего мужа Вали…

— Ну и что?

— По-моему, он почти выследил вас…

— Да? — Иван Павлович на секунду встревожился.

— Точно. И он не один. С парнями… Здоровенные ребята, между прочим.

— Неужели? — Иван Павлович улыбнулся (теперь он уже понял все).

Плут смутился, почувствовав, что его разгадали. Но тут же справился — будущий официант не имеет права теряться. На занятиях приводили пример, как однажды (дело давнее!) подвыпивший купец, перед которым все дрожали и трепетали, в «Славянском базаре» потребовал себе на десерт керосина — официант не моргнул глазом: «Холодненького? Или подогреть?..»

И Чекин тоже не растерялся:

— Я не говорю, что Гребенников такой уж страшный, может, вы и храбрец, я же не знаю, но я не хочу, чтобы он кружил около гостиницы. Я за сестру боюсь.

Плут уже вполне обрел свой ровный голос:

— И чтобы мне его отвлечь и куда-нибудь увести, нужны тугрики.

— Тугрики?

— Ну да. То есть деньги.

— Я понял, — сказал поэт-лингвист, улыбаясь. — Вот тебе десять рублей, и пусть он уедет достаточно далеко…

— И еще десять, чтоб достаточно далеко уехали его здоровенные ребята, — в тон ему сказал плут.

Понимая, что он не отстанет, Иван Павлович покачал головой, но вытащил еще десятку — дал.

— Ты, я чувствую, большой оптимист… Верно?

— А что это такое? — спросил юный Чекин.

— Оптимист?

— Ну да.

— Оптимист… это человек, любящий жизнь.

— Чудак вы, Иван Палыч. А чего ж ее не любить?

* * *

Плут быстренько вернулся к Гребенникову и Тоне — те молча стояли в двух метрах друг от друга. Никаких перемен. И даже, кажется, сигарету Гребенников курил ту же самую.

— Ну как? Весело было вам?

Чекин хохотнул:

— Значит, коктейль из вас не сбился? А еще барменша!

И тут же заторопился:

— Идем, Павел. Идем.

— Куда?

— К нам. В общагу. Я сейчас звонил одному дружку — он сказал, что вроде бы Валя обещалась к нам вечером приехать.

— Это точно?

— Что ж я, врать буду?

— С тебя станет… — Но тут же Гребенников подумал, что, может, и правда Валя приедет и ведь других путей для поиска не видно. — Ладно. Пошли…

Они прибыли в общежитие. Поднялись наверх.

— Этаж наше училище арендует, целый этаж! — пояснила Тоня, ей понравилось слово «арендует».

— А запах у вас. Не этаж, а пивная бочка, — сказал Гребенников, вглядываясь в полутьму. И повторил: — Ну и пахнет у вас.

От стены отделилась какая-то качающаяся фигура:

— Старичок, у нас пахнет только голодом.

Юный Чекин ткнул этому выступившему из тьмы под ребро — тот дернулся всем телом.

— Черт… Чего тебе, Чекин? Дай я поговорю с товарищем.

— Хватит попрошайничать — зови ребят. Я двадцать рублей раздобыл.

— О боже ты мой — двадцать!

Из полутьмы тут же набежали дружки, стали качать Чекина. Его любили, и, надо отдать плуту должное, он ведь не утаил, не сказал: «Я принес пятнадцать рублей», — хотя и понимал, что сейчас все это распылится до последней копейки.

* * *

Разумеется, Валя не появилась. Гребенников ждал, прохаживался по коридору мимо комнат, привыкал, общежитие как общежитие. В угловой комнате монотонно зубрили наименования блюд из тресковых рыб.

Появился Чекин, который, казалось, исчез навсегда. От него шел крепкий пивной дух. Он был раскисший и мягкий:

— Понимаешь… Она из-за нас с Валькой устроилась на хлебозавод.

— Кто?

— Мать наша. — И Чекин как бы всхлипнул: — Мамочка… Она и сейчас там работает. — Он пояснил: — Это в войну, в голод… На хлебозавод устроилась, понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь! На хлебозавод тогда брали в две смены. Либо в две смены, либо не берут. Она восемнадцать часов в день вкалывала, понимаешь? Нет, ты вслушайся: восемнадцать! Чтоб только мы с Валькой черную булочку иногда попробовали… — Он всхлипывал, расклеился. — Мам-мочка!

Был второй час ночи, когда Чекин появился в коридоре опять:

— Ведь ночь, чего ты ее ждешь? Не придет она — понимаешь? Я бы сказал тебе, Павел, да ни к чему это.

— Что?..

— Да ничего… Хороший ты человек, Павел, да вот беда — денег у тебя мало, славы мало. А сестренка моя это самое «мало» не уважает.

Чекин ушел.

Время было позднее, метро уже наверняка не работало. В конце концов Гребенников сел в коридоре прямо на пол и прислонился спиной к стене. Так вот, сидя, он и задремал.

* * *

Транзистор выдавал нечто в моцартовском духе, мелодичное и игривое. Валя в своей полосатой пижамке сосредоточилась на важном деле — она решила пройти на цыпочках по одной половице. От стены до стены.

— Так… так, — приговаривала она, балансируя руками.

— Так… так, — в тон повторял Иван Павлович, затаив дыхание. — Ура, Валя! Молодчина! — Он схватил ее на руки. — Я с тобой пацаном себя чувствую!

— Пусти, я вон по той пройду… по тоненькой!

Она опять шла по половице, балансируя руками.

— Я стал мальчишкой. Я даже и вру, как мальчишка. Именно так, как в молодости, — легко и безбоязненно врется!

— И что же ты такое врешь? — безразлично спрашивала Валя, тем временем сосредоточенно приближаясь к другой стене.

— Ну… ну, например, жене… Например, и тебе немножко…

— И мне? — преувеличенно серьезно спросила она.

— Ура!.. Ура! — закричали они оба разом (Валя как раз дошла до стены — и великолепно дошла).

— Ну, не то чтобы вру, — говорил он, прижимая Валю и глядя ей в глаза. — А все-таки. Например, не сказал, что дал твоему брату двадцать рублей.

— Он у меня плутишка.

— И большой плутишка!.. Он вздумал пугать тем, что тебя разыскивает этот твой Гребенников.

— Павлик знает, что я не в Киеве?

— Едва ли. Это был просто милый шантаж.

— Нет, нет! Значит, Павлик меня ищет.

Она стала переодеваться. Затем выдвинула чемодан на середину и стала бросать туда — уже волнуясь, руки дрожали! — свои тряпки и книжки.

Он хоть и ожидал, что однажды это случится, но как бы потерялся. Он заговорил отрывочно и невпопад:

— Неужели сейчас уйдешь? Прямо сейчас? Да что с тобой?!

— Не надо прощаться, миленький. Не люблю нытья.

— Валя!.. Но я сегодня так спешил к тебе…

Он попытался было забрать чемодан. Он взял его силой. Но она, очень точно попадая в уязвимое место, сказала:

— Ты ведь не похож на мальчишку, правда?

Он отдал чемодан — отошел к окну. Отвернувшись (глядя в окно), он попробовал теперь сентиментальную ноту:

— Прости меня…

— И ты меня, — довольно холодно сказала она.

Тогда, собрав весь свой ум и свой опыт, он сказал:

— Я, кажется, понял. Этот Гребенников тебя любит, и ты не хочешь, чтобы он волновался.

— Не знаю. Я хочу к нему — вот это я знаю.

Она на секунду заколебалась — чемодан был в руке, она готова была идти.

— Эй! Эй! Опять ты скис, миленький, — сказала она с улыбкой. — Не будешь ты человеком.

— Зато ты приедешь к нему человеком.

Валя (она не поняла иронии) совершенно искренне сказала:

— Да! Я приеду к нему веселой и любящей — вот такой я приеду.

Она вышла и быстро застучала каблучками, не попадая на выложенный гостиничный ковер. Иван Павлович Корнеев видел теперь ее в окно — она бежала, срезая угол асфальтовой площадки, к дороге. «Такси! Такси!» — она махала рукой.

Он выпил воды, выкурил сигарету — затем сел за телефон, чтобы сдать с таким трудом и муками добытый всего на несколько дней гостиничный номер.

— Да, — повторил он в трубку. — Да, сто семьдесят пятый… Да, прямо сейчас, он мне больше не нужен.

* * *

— Павлик! — закричала она радостным, громким голосом, вернувшись в Подмосковье, в дом, где они жили, и вбежала в комнату.

Чемодан полетел в сторону — она бросилась к Гребенникову.

— Павличек! — повторяла она, вся дрожа. — Павлик мой, только не спрашивай, ничего не спрашивай…

Она всхлипывала:

— Ну виновата, ну дрянь. Ну что ж тут скажешь? Опять этот шик, вино, ковры гостиничные, таланты… Ну слаба я, Павличек, слаба… Ну побей меня, но только не спрашивай…

Она заглядывала в глаза:

— Но ты ведь не знал, что я не в Киеве? Или знал?.. Тсс. Я сама. Я сама все скажу. Мучился? Правда?.. Ну, слава богу, я как чувствовала!

И она повторяла, без тени сомнения, повторяла искренне, как главное:

— Павличек, я только тебя люблю. Никого и никогда я не любила!

— Да… Да… Да… — отвечал он, счастливый и наволновавшийся (он приехал после сидячего ночлега в общежитии, разбитый и опустошенный). — Да, Валя. Конечно, Валя, — повторял он и, словно это было бог весть как важно, вытащил, торопясь, вторую чашку и налил ей чаю.

* * *

Но ближе к вечеру — он даже не думал, скажет он это или не скажет, — Гребенников сказал:

— Слышишь, Валя…

— Да.

— А все-таки что-то случилось. Во мне случилось. — И он добавил нашедшиеся слова: — Кончилось что-то.

Валя чистила картошку на ужин. Нож в ее руках замер на секунду и тут же опять продолжил свою как бы кружевную работу.

— Что кончилось? Ты меня не любишь, Павлик?

— Да. Так случилось — я у стены сидел и тогда уже подумал.

— У какой стены?

— Ну, там, в общежитии, у брата твоего. — Гребенников увидел ее слезы, но продолжал: — И не оттого, что я ждал. Я же тебя не первый раз ждал, а как-то одно к одному…

— Но почему же? — Она капала слезами себе на руки и продолжала чистить картошку.

— Я тоже думал — мало ли как оно может кончиться? Пугался иногда, и всякие драмы виделись… А оно само кончилось.

Она тихо сказала:

— Я… я тебе противна?

— Нет, нет, — заторопился он. — Тут и не поймешь. Противна?.. Не в том дело. — Он проговорил, раздумывая: — Совсем не в том.

И он усмехнулся, как бы удивляясь самому себе.

Послышались шаги. Сосед или его жена. Кто-то шел с кухни.

— К нам идет?

— Ага.

— Удостовериться хочет — мы это в свой дом вернулись или не мы? — сказала Валя, понижая голос, а шаги приближались.

Вошел сосед, попросил электробритву.

— Понимаешь, Павел, моя испортилась… Я уж и не надеялся, что вы приехали…

Валя тряхнула головой, слезы веером слетели. Она улыбнулась:

— А к утру надо быть бритым.

— Именно! — Сосед расплылся в добродушной улыбке, будто признался в чем-то. Он взял бритву из рук Гребенникова и ушел.

Валя сказала:

— Тишина какая… Павлик, а может быть, тебе кто-то понравился?

— Нет. Даже и намека нет… Я бы сказал. — И он махнул рукой. — Боже меня сохрани от этого!

Но хотя все было сказано и названо, Валя еще не вполне поняла. Она продолжала чистить картошку и, как при некоторой беде, с привычным вздохом сказала:

— Как же мы жить будем?

— Не знаю. Мне, наверное, уехать надо… Уехать — это обязательно.

И тут Валя не только поняла, но и испугалась.

— Нет, нет. Тогда уж я уеду… Я же виновата.

— При чем здесь это!

Она заплакала и теперь уже всхлипывала — плакала и чувствовала, что ей больно:

— Павличек! Павличек!.. Как же я жить буду? Я же не могу без тебя жить.

Она продолжала чистить, роняя очищенную картошку в кастрюлю. Кастрюля стояла на полу, прямо под ее руками.

* * *

Минута шла за минутой, и был еще такой разговор. Они поели жареной картошки, и Гребенникова, утомленного за эти дни и ночи, стало бросать в сон. Он прилег и уткнулся головой в подушку — тело расслабилось.

— Павлик, ты спишь?

— Я просто лежу, — сказал он.

Валя говорила:

— И дрались мы с тобой, и ругались, и чего только не было — неужели же теперь так тихо, спокойно?.. И конец?

Она говорила:

— А что наши?.. Они, значит, тоже меня искали?

И еще говорила:

— Ведь правда получается — какая я дрянь.

И вдруг улыбнулась:

— Нет, наши никогда обо мне плохо не скажут.

Гребенников подал приглушенный подушкой голос:

— Я… я не сплю.

— Павлик!

— Не сплю… Я только устал.

Он проснулся — она трогала его за плечо:

— Павлик, куда же ты хочешь переехать?

Со сна он не понимал.

— Ты же сказал, что ты уедешь… а куда?

— Я не знаю. В Ленинград… Варапаев к себе в институт приглашал — давно, правда, было. Позвоню, узнаю.

Она плакала.

— Ну, что же ты плачешь… Перестань.

— Я тихо, тихо. Спи.

Она притихла. Он, продолжая спать, прислушался, плачет она или не плачет — понял, что плачет, и на этом понимании, не в силах переключиться, опять заснул.

* * *

— Уж лучше я уеду.

— Почему же лучше?

— Я нехорошая.

— Начинается, — сказал Гребенников.

Валя собирала вещи. И без конца повторяла, что она уедет. Она уедет в приволжский городок, где живет какая-то полузабытая тетка. Домой ей, Вале, возвращаться стыдно. Она не смогла жить в Москве, а там, в маленьком незнакомом городке, она попытается начать жизнь снова. Что ей здесь?..

— Только ты меня здесь и держал, Павлик.

— Ну, перестань.

— Может быть, ты все-таки меня опять полюбишь? Нет?.. Я ведь без тебя здесь погибну… — Она улыбалась: — Павличек, попробуй опять полюбить.

* * *

Сначала желание уехать было у Вали лишь настроением, причудой. Но реальность сложилась соответствующая. Вечером позвонили из аспирантуры. Валя выслушала, повесила трубку и вздохнула:

— Павличек, слышишь. Шеф умер.

— Старичок твой?

— Ага.

— Жалко.

Валя ничего не сказала, только вздохнула.

Гребенников спросил:

— А к кому тебя определили?

— К Черникову.

— Имя звучное. Известное.

— Боюсь я, Павлик.

— Чего?

— Завтра он вызывает меня на разговор.

— Это нормально. Он твой новый руководитель.

Она задумалась:

— Может быть, мне уехать и даже не разговаривать с ним?

И вдруг заплакала:

— Когда я без тебя, я всего боюсь, Павлик.

* * *

Черников после двухчасового разговора с Валей подытожил:

— Я догадывался, что знания ваши невелики. Но я и не подозревал, что вы просто ничего не знаете.

Валя молчала.

— Я вас уверяю, — продолжал Черников, — медалист-десятиклассник, готовящийся в вуз, знает неизмеримо больше, чем вы.

Валя попробовала улыбнуться козырной своей улыбкой. Не помогло. Черников дрогнул лишь на секунду. И уже опять его глаза смотрели сурово и твердо.

— Интересно, как это вы смогли окончить институт?

Валя опустила глаза.

— Что же вы больше не улыбаетесь?

Валя молчала.

— Вы не знаете простейших операций. Вас должны были выгнать уже на втором курсе.

На какую-то минуту (в конце разговора) он подал ей слабенькую надежду. Она поверила и опять заулыбалась. А он как бы лишний раз убедился. Он поиграл с ней, как кошка играет с мышью. А затем сказал:

— Все. Можете идти… Я соберу специальную комиссию.

* * *

Дома Валя сказала:

— Не пойду я на комиссию. Я боюсь.

— Глупенькая, тебя же лишат диплома. Будет считаться, что тебя выгнали из института…

— Пусть.

— Ни образования, ни профессии — это все пусть?

— Павличек, конечно, пусть… Ты меня не любишь, а остальное меня не интересует.

— Да прекрати же!

— Но ведь это правда. Вот хоть поклянусь.

— Ты только на комиссии этого не скажи.

И Гребенников засел за телефон. Дело было нешуточное. Один подобный случай когда-то уже был. Тогда все кричали: «Беспрецедентно! Непостижимо!» — и комиссия не только выгнала девчонку из аспирантуры, но и лишила диплома с высшим образованием. Председательствующий ей сказал: «Даже в школе вы преподавать не имеете права», — диплом забрали, не моргнув глазом. Скандал был громкий. Это было три года назад.

В первую очередь Гребенников позвонил Черникову.

— Ничем не могу помочь, — отрезал тот.

На следующий день Гребенников поехал к нему домой. И теперь он просил, как муж просит за жену. О том, что они разведены, он, разумеется, умолчал. Гребенников просил, чтобы Валю отчислили (так и быть!) из аспирантуры, но курс института он самолично переповторит с Валей в этом же году.

— Я обещаю вам, обещаю, — просил он.

Но все напрасно. Черников был не просто тверд в своем, он жаждал справедливости. Он терпеть не мог симпатичных девочек, получающих те или иные дипломы и степени за свои улыбки.

— Но это может вылиться в скандал. В позор! — уже взмолился Гребенников.

— Может.

— Побойтесь бога. Вы же помните тот случай (он назвал фамилию). Тот случай, что три года назад…

— Я не только помню, — сказал Черников.

— То есть?

— Я был председательствующим на той комиссии.

* * *

Когда Гребенников вернулся домой, Вали уже не было. И чемоданчика, который она все время собирала, не было тоже. Уехала. Записка доподлинно была такая: «Павличек, облачко мое. Я уезжаю насовсем. Жаль, что ты меня разлюбил».

* * *

И теперь Гребенников, встречая знакомых, говорил:

— Новость: Валя уехала.

Голос его был ровный:

— Да, совсем уехала. В какой-то маленький городишко. Нет, не на родину — куда-то на Волгу, адрес не оставила…

Месяца через два в его голосе уже можно было расслышать радость:

— Разошлись?.. Мы ведь давно разошлись. Да, я один. Аспирантуру она бросила — все бросила. Радуюсь?.. Да, пожалуй, радуюсь. Первые дни было тоскливо, уехала — это все равно что умерла. Ну хорошо, пусть преувеличиваю… Но главное вот в чем: сначала я печалился, а теперь вдруг почувствовал себя счастливым.

Гребенников был похож на человека, оправившегося после тяжелой болезни. Иногда, рассказывая, он вдруг плакал:

— Я живым себя почувствовал! Живым!..

Глава 6

Прошло еще три или четыре года. Гребенников стал известным инженером. Что называется, с именем. Валя так и исчезла, не было даже слухов. Тиховаров был уже с хорошей, признанной диссертацией.

Вот именно. Каждый ушел в свое. Волна кончилась, распалась — мы как «мы» перестали существовать. Никто и никого не видел, да и, кажется, не хотел видеть. А случайные встречи это подчеркивали. Дважды или трижды я встречал своих знакомых в метро, а они меня «не заметили», обошли стороной, чтоб не здороваться. А ведь я ничего не сделал им плохого и не подсмеивался над ними в ту пору, когда мы были дружны. Не пытался соблазнять их жен. Не был горьким пьяницей. И не стал бы тут же одалживать у них денег.

А затем я сам дважды обошел стороной кого-то из наших, уже других. Они ничего мне не сделали плохого. Не подсмеивались. Не были горькими пьяницами. И так далее.

Я даже не успел подумать, почему я их обошел стороной. Это было машинально. Без эмоции. Без мысли.

* * *

А мысль пришла позже. Однажды еще один «не заметил» меня в метро. Он вышел на какой-то станции, а я за ним. Он сел в автобус (ну, думаю, паразит). И тогда я сел в тот же автобус, специально. Он сошел с автобуса и бегом к электричке, он весь потом покрылся — я за ним. В электричке я сел прямо против него. И это был не он. Похожий внешне, но не он. Незнакомый. И тут я уже не мог не подумать, что, может, потому мы и обходим друг друга. Ведь, в сущности, не знакомы. Другие люди. А осталась лишь внешняя схожесть. Однажды все же зашел Тиховаров.

— Привет, — сказал он, протягивая руку и как-то странно отстраняя вбок левую. Оказалось, летом он ходил в поход по Заполярью, где-то упал и сломал левую руку. Помощи ждать было неоткуда, он сам сделал себе лубки, подобие лубков, и рука срослась, хотя и чуть-чуть криво. Надо полагать, ему было в те дни больно. «Покричал я… Я тогда хорошо покричал», — рассказывал он, слегка посмеиваясь.

— Почти незаметно, — сказал я. — А как при еде, в работе? Не мешает?

— Нет.

Мы посидели, поговорили. Вспоминали наш городок. Вспомнили Валю — где-то она сейчас?..

— Кстати, — сказал Тиховаров, — видел я Гребенникова. Вчера… И, кажется, он говорил, что хочет тебя видеть.

— Меня?

— Да.

— Может быть, что-нибудь новенькое о Вале?

— Не знаю.

Мы еще посидели, повспоминали и попели наши песни. Он здорово помягчел. Он впервые не говорил о Вале плохо. Он в конце сказал:

— Надо все-таки видеться, старина. Надо видеться. Мы как-нибудь зайдем к тебе с Дужиным Олегом. Договорились?

* * *

На следующий же день я приехал к Гребенникову на работу. Он был теперь заметной фигурой. Кроме того, я уже был наслышан о том, что Гребенников сейчас очень дружен с одной сотрудницей — молода, только что окончила вуз, хороша, мила и, как все повторяли в один голос, талантлива. Чего же, как говорится, еще?.. Я увидел его: Гребенников был весьма посолидневший и со строгостью в лице. Я спросил с некоторой шутливостью:

— Слышал, что ты женишься?

— Да.

— А меня зачем хотел видеть?.. А-а, понял. Шафером?

— Нет, — он не улыбнулся; он был строг, и, надо сказать, это ему шло.

Я спросил, в чем же все-таки дело. Зачем я ему нужен?.. Я не очень с ним церемонился, он производил впечатление уж очень респектабельного молодого ученого с совершенно наладившейся судьбой. А заметная седина, память о Вале Чекиной, делала его благородно-красивым. И плюс ко всему (тут я могу быть не прав) я не мог отделаться от ощущения, что всю эту историю с Валей, свою неудачную женитьбу и свои страдания он носит теперь как медаль.

— Приехала мать Вали, — сказал он все с той же солидностью.

— Ну и что?.. К тебе приехала?

— Перестань шутить. Разумеется, не ко мне. Она у этого плутишки… у брата Вали.

— Понятно.

— Видишь ли, — он слегка замялся. — Кажется, она собирается расспрашивать меня о том, как мы жили с Валей.

— Ты не знаешь наших. Она не собирается тебя расспрашивать.

— Ну, неважно. Во всяком случае, она хочет, чтобы я ее навестил.

— А ты этого не хочешь.

— Вот именно, — сказал Гребенников.

— И хочешь, чтоб навестил я.

— С тобой говорить — прямо-таки мед кушать, — похвалил он меня за догадливость.

И очень спокойно добавил:

— Ведь вы же земляки. Навести ее.

* * *

Я приехал в то самое общежитие. Юный Чекин уже работал официантом в ресторане, был при деле. Но жил пока еще здесь.

Мать была теперь старой и грузной женщиной, очень медлительной.

— Ну, здравствуй, — баском сказала она и шагнула ко мне.

Мы поцеловались.

Затем мы сидели за столом, и нужно было видеть, как юный официант ухаживал за матерью. Стол буквально ломился от закусок, еды и фруктов. В глазах сына полыхал благоговейный трепет. Он без конца повторял:

— Мамочка, пожалуйста… Мамочка…

Он, видимо, удалил на время (выгнал из комнаты) своих товарищей — мы сидели втроем. Точнее сказать, мать и я сидели, а он бегал кругами, суетился и все умолял мать съесть великолепное большое яблоко. Мать глядела сурово, молчала и только раз-другой спросила меня о моей жизни.

— Мамочка, вот эту грушу… Мамочка, ты только глянь, какая она красавица! — хлопотал и таял от любви (и некоторого мистического страха) ее сын.

Я спросил о Вале. Юный Чекин скороговоркой сказал, что живет Валя вроде бы неплохо. Живет все в том же небольшом городке — что-то вроде Воробьевска — это в Поволжье.

— Работает?

— Да, конечно. И замужем. И ребенок есть.

И, оглянувшись на мать, он сказал, что, дескать, мама только что оттуда.

— А где работает?

— На железной дороге. И муж у нее железнодорожник. Да, мама? — И он опять благоговейно оглянулся на нее.

Я спросил мать:

— Вы, значит, ездили туда?

Тем же суровым баском она ответила:

— Разыскала.

— Она писала вам?

— Мало.

— Ну и как?.. Как она там живет?

Старуха махнула рукой:

— Какая там жизнь… Нишшота!

Но затем мы немного выпили, и мать стала разговорчивее. И добрее. Сказала, что довольна Валей, в общем-то. Валя счастлива, вот главное. Дите есть. И второе дите собираются. Мужа ее фамилия Панин, работает проводником. И Валю намерен к себе перевести поближе. Валя выглядит хорошо, справная. Толста стала…

— Толста? — Я не представлял ее толстой.

— Ага. И лоск с нее весь ссыпался. Баба и баба.

— Жаль, — вырвалось у меня.

— Вот еще! Чего жаль-то?.. Да ты на себя глянь-то. Уже ведь тоже мужик. Меня похороните, а там уже и ваш черед. — Она засмеялась, выпила рюмку и сказала: — Ну, песню-то будем?

Через час она встала — грузная, массивная и слегка пригнутая к земле, — шагнула к своему чемодану. Пора было собираться. Побывав у Вали, она проездом остановилась у сына, и вот теперь — пора было домой. Она так и сказала, шагнув к чемодану:

— Пора домой, опять тышша километров.

Молодой Чекин кинулся помочь ей с чемоданом. А мать оглянулась на дверь:

— Что там за шум развели?

У дверей — с той стороны — толпились дружки Чекина. Не слишком сытые, они ожидали, когда мать уедет, чтоб наброситься на еду и выпивку. Им предстоял пир. Я ел мало, мать вообще к еде едва прикоснулась — почти нетронутый, великолепный, сверкающий стол ожидал своей участи.

— Чего они шумят? — сурово повторила вопрос мать.

— Да так… Не знаю, мамочка.

Из темноты коридора в приоткрывшуюся дверь сверкали возбужденные глаза дружков, и Чекин пригрозил им кулаком:

— У-у, пьяницы… А ну, прикройте дверь!

Я поехал проводить. На платформе (как раз подавали состав) мать все же спросила:

— Что ж он-то… муж ее бывший, не пришел?

— Не смог.

Она притушила голос:

— Говорят, Валька плохо жила с ним, погано вела себя… Подло, да? — И, не дожидаясь ответа, старуха зло и сурово обернулась к сыну: — Смотри мне!.. Проворуешься или что другое — смотри!

— Мамочка… Да я… Ну конечно, мамочка! Ясней ясного! — засуетился около, заходил мелким бесом лихой ее сын.

Вагоны дрогнули. Встали. Она шагнула ко мне поцеловаться:

— Давай, землячок. Увидимся ли.

* * *

Прошло еще пять лет. Гущин уже не самый молодой академик. Тиховаров нашел радость в походах и покорении снежных вершин. В каждый свой отпуск он куда-то и немедленно уезжает. И шутит, что именно сломанная рука дала ему вкус счастья. Валя Чекина прислала мне теплое письмо. И фотографию — она, Василий Панин (ее муж) и двое детей. Сергей Чекин стал заместителем директора ресторана.

Как-то в те дни я и заметил, что Валя на присланной фотографии — счастлива. Нет, не то очевидное, что нашла, мол, счастье в семье и в детях, женщина, мол, есть женщина, то да се, простые люди. Вовсе нет. И речь о другом. Я увидел, разглядел в ней то, что было в ней всегда. Где бы она ни жила. Кем бы она ни была.

Это и поражало. В Москве ли, в деревне ли, в городке ли с названьем Воробьевск — всюду она была сама собой. Всюду в ней был избыток жизни, этот сверхдар быть счастливой.

Именно так. В общежитии, когда раздавала всем теплые вкусные пирожки, она говорила:

— Берите. Берите еще. Берите больше — они ведь домашние!

Это и было в ней главное.

* * *

И Валя, и ее муж были на фото в форме железнодорожников. И по лицу было видно, что Вале все это очень нравится. Петлички, фуражка с гербом и все такое. Была такая девочка. Валечка Чекина…

* * *

Это вообще как загадка. То есть судьба, счастье, жизненная нитка или уж как там ни назови.

К примеру, наша хроменькая и некрасивая Женечка Лукова, которая после института стала хорошим инженером и плюс вдруг вышла замуж за красавца актера. В институте ее, хроменькую, ужасно жалели. А она, весьма говорливая и веселенькая, ходила себе на лекции с палочкой, похожей на костыль.

Все жалели ее, сочувствовали и стеснялись своего очередного счастья. Играли с ней в пинг-понг. Ходили в кино. И так далее. Старались хоть что-то дать ей, так откровенно и грубо обиженной Богом. Помню, был даже устроен диспут: «Что такое счастье?» Или, кажется, он назывался оригинальнее: «Как сделать всех счастливыми?» Выступавшие очень старались. И почти специально для Женечки рассказывали о Байроне и Оводе. И о Гомере, который не был хромым, но зато был слепым. Мы буквально лезли из кожи. Мы говорили о мужестве и сильной воле. Кто-то из наших интеллектуалов даже рискнул пойти дальше хромых и незрячих. Он процитировал Пруста: «С тех пор как я стал импотентом, у меня словно гора с плеч свалилась», — то есть и с этим вот недостатком можно быть знаменитым. Все это было выслушано с превеликим вниманием. Один выступавший сменял другого. Пафос все нарастал. А Женечка вежливо слушала. И лишь иногда лукаво улыбалась своими умненькими глазками, как бы говоря: «Не так все просто…»

И даже как бы подсмеивалась.

Она как бы наперед знала то, чего мы не знали… Прошло много лет. Недавно я слышал, как женщины удивлялись нашей Женечке. Ну ладно, бог с ним, с красавцем мужем. Но как и чем эта хромоножка умеет привлекать людей? Почему в ее доме всегда какие-то веселые и красивые люди? И почему, извините, именно в нее влюблен приятель мужа (имярек), совсем уж немыслимый красавец и талант?

— И ведь подумать только, — говорила одна из женщин со вздохом, — подумать только, какой у нее муж.

И все женщины (хором, с невыразимой тоской):

— А какой любовник!

* * *

Нет, в этом самом Воробьевске, прежде чем связать свою судьбу с Василием Паниным и с железной дорогой, Валя пробовала преподавать в школе. Но — не вышло. Оказывалось, что у Вали не в порядке нервы.

Как только дети задавали ей вопросы, горло сдавливал дыхательный спазм и в глазах стояли слезы. Ей казалось, что она вот-вот разрыдается. И почти месяц пришлось полежать в постели, пока нервы не унялись.

Она дважды устраивалась работать в школу, и оба раза не вышло.

И тогда она стала железнодорожницей.

* * *

Или вот Гущин, академик, хотя уже и не самый молодой. Уж казалось бы, все на месте. И жена, и дети. И дом полная чаша. А друзей нет. Они, конечно, появятся, но пока нет… И вот жена Гущина мне как-то рассказывала:

— В Болгарию с Сашей собираемся. Человек должен видеть мир, ты согласен?.. А может быть, в Англию поедем. Английские туманы посмотрим. Нельзя же сидеть на одном месте, ты согласен?

Она рассказывала, я слушал, а Гущин угрюмо молчал.

* * *

Или вот Сергей Чекин, брат Вали. Он уже сейчас был замом директора небольшого ресторана. И чувствовалось, что это только начало. Когда мы к нему пришли, Чекин показывал нам всякие грамоты, вымпелы и говорил о предложениях перейти на хозяйственную работу.

— На хозяйственную! — сказал он с нажимом.

А пришли мы трое. Дужин Олег, Тиховаров и я. Чекин узнал нас, обрадовался. Но засиживаться с нами не стал:

— Работа.

Так и сказал. И глаза у него были соответствующие. Деловые. Он выпил полрюмки коньяка (какого-то особенного, который он для нас отыскал), выпил и сказал. С той же интонацией:

— Работа.

Так что кончили мы вечер у Олега Дужина. И это, собственно, отправная точка всего рассказа. Вот он, вечер. Тиховаров, Дужин Олег и я — втроем… Сидим и вспоминаем.

Или представляем. Стараемся представить, что Валя Чекина едет сейчас в поезде, Гущин думает о том, что нет у него друзей. Хроменькая Женя Лукова провожает сейчас до метро какую-то веселую компанию. Ну и так далее. И все это происходит именно сейчас — когда мы сидим и разговариваем.

А затем другая минута. Олег Дужин читает из Пушкина — воспламенился и читает:

Бог помочь вам, друзья мои…

«И в бурях, и в житейском горе» — это, разумеется, для всех нас. А «в мрачных пропастях земли» — это для погибшего нашего Дягилева и рано умершей Наташи Тучковой.

И это самое «Бог помочь» мы желаем всем нашим. И Дужин еще раз читает. Уже как бы под занавес:

Бог помочь вам, друзья мои,

И в бурях, и в житейском горе, —

здесь он делает глубокий вздох:

В краю чужом, в пустынном море

И в мрачных пропастях земли.

Глава 7

Василий Панин, счастливый, подошел к Вале.

— Ах ты, моя красавица, — заговорил, заворковал он.

Он обожал жену. Он заходил то справа, то слева. Сиял. Он мог вот так часами разглядывать Валю. И, как он сам выражался, «облизывать ее с ног до головы».

— Ну хватит тебе, — сказала Валя.

Но он не мог угомониться:

— Красоточка ты моя! Вот ведь какая у меня женушка!

Василий состоял как бы из двух половинок. Первая была лирической и нежной. Он обожал свою Валю. Вторая была не лирической. И не нежной. Это когда он ревновал или поучал Валю, как нужно относиться к профессии проводника. Валя в таких случаях только отмахивалась и говорила:

— Опять какая-то муха укусила.

Или старалась его отвлечь:

— Ты, когда в райцентре был, детских рубашек на лотках не видел? Вроде бы по трешке?..

* * *

Был поздний вечер. Ночь. Поезд мчал… Василий сидел рядом с женой в своем купе для проводников. Он очень хотел спать, но не мог себе этого позволить.

— Ну и пассажиры сегодня, — сказал он жене. — Никак, дьяволы, не улягутся.

— А тебе жалко?

— А чего по вагону шастать? Напился воды — и в купе.

Василий явно находился в состоянии, когда он поучал и ревновал. Проводница (Валя? Валечка?.. Валентина Ивановна?) промолчала. Она сидела рядом и равнодушно вязала на спицах. Вагон покачивало. Ночь как ночь.

— Спать ложись, — сказал Василий.

— Твоя очередь.

— Очередь не очередь, а ложись спать.

Проводница, не отрываясь от спиц, ответила:

— Мое дежурство. Сам спи.

— Знаю я тебя, — Василий вскипел, но сдержался. — Либо заснешь, либо заболтаешься. И опять украдут что-нибудь общественное.

— Ничего не засну.

— Ну, как же тогда крадут у нас?..

— Не знаю, как крадут.

— А с бородачом? Болтала, а? Небось про любовь да про ночку лунную. «Ах, поглядите, как луна на наш поезд глядит!» — передразнил Василий.

Проводница покраснела, но не ответила. Сказала только:

— Болтай…

— Ведь стыдно!.. Стыдно, понимаешь ты это слово?

Василий перешел на свистящий шепот:

— И ведь все в твое дежурство случается.

Василий передохнул:

— Неправда, скажешь?

Проводница промолчала.

— У тебя скоро и простыни, и полотенца — все утащат. Вагон от поезда отцепят, — фыркнул Василий. — Будешь стоять в какой-нибудь степи, смотреть на луну и думать, что едешь!

Василий прислушался. Так и есть, кто-то ходит. Кто-то не спит. Василий, не вставая, выглянул из купе.

— Студент этот. Да еще майор… Курят.

— Не спится людям.

— Это уж точно. Ждут, пока я засну. Сейчас это называется «не спится», а завтра стаканов не будет.

— Неужели майор утащит стакан? До чего же ты глупый, Василий. — Проводница даже руками всплеснула: — На майора подумал, а?! И надо же такое подумать!

— Ну, значит, студент.

— Студент еще туда-сюда. У них голь, все казенное. Если и возьмет, то по привычке… А ты на майора. Ума-то у тебя, Василий…

Василий сам понимал, что перегнул. Но сдаваться не хотелось. И теперь он вспылил по-настоящему. Ей, видно, в голову не приходит, что думают бригадиры об их вагоне, а ведь думают, что здесь работать не умеют! Или даже думают, что для себя Василий Панин крадет…

— И только в единственном вагоне это случается!.. В нашем, ты понимаешь?

Он даже задохнулся:

— Ты… ты… — Он никак не мог подобрать наиболее обидное, наиболее оскорбительное слово, чтоб проело ее раз и навсегда, как кислота. И наконец нашел. И выпалил: — Ты растратчица! Вот ты кто!

Она не стала спорить, сколько же можно. В конце-то концов.

— Пойду-ка пыль протру.

* * *

В проходе вагона не было ни души. Она вытирала пыль с поручней. Ни майора, ни студента — померещилось ему, что ли?

— Ох, танго. Танго и-итальяно… — пропела она довольно громко.

Она уже успела немного поговорить с майором. Он рассказывал, что ездит по гарнизонам и лается с начальством. Следит за солдатским питанием — и надо же работа какая!..

— Поплыли туманы над рекой, — напевала она.

Она стояла теперь у самого купе. Но войти и глянуть на майора не решалась: ночь все-таки, да и Василий прямо осатанел, следит.

Поезд тормозил. Станция. Василий взял фонарь. Ага, двинулся в тамбур.

Она быстро вошла в купе. Майор не спал. Видимо, смирился с бессонницей.

— Я… я подушечку вам. Получше принесла. Чтоб спалось вам.

Она поправляла подушку. Майор сидел на нижней своей полке и молчал. На верхних полках храпели.

— Может, в отдельное купе перейдете?.. В последнее, а? — сказала она вкрадчиво и в то же время просто. — Вот у нас военный ехал. Тоже устал, тоже бессонница…

— Что?

— В купе, говорю, отдельное… Там качает меньше.

Майор подумал. Оглядел ее добрым взглядом. И улыбнулся:

— Красавица ты моя. Не даст он нам все равно побыть вместе. Твой, я про него говорю…

— А он уснет.

— Не уснет. Я его видел.

— Напрасно вы. А там купе тихое. Там броня, никого нет…

— Бронь, — поправил он.

— Ну, бронь… — Она замолчала, а затем сказала: — Поговорить хочется.

— Поговорить?

— Ну да. Я ужасно люблю новых людей. И чтоб рассказывали что-нибудь интересное.

— Имя-то твое как?

— Валечкой звали. — Она улыбнулась. — Расскажите. Вы говорили, что ездите по гарнизонам…

— Да. Работа такая.

— И следите, как солдат кормят?

— Да.

Он вдруг почувствовал, что поначалу понял эту женщину не совсем правильно. И смутился за свою ошибку. И стал что-то рассказывать… Она слушала. Она переспрашивала, ойкала или всплескивала руками.

— Валентина! — раздался голос Василия. — Где ты есть?

— Иду, иду! — Она виновато глянула на майора и выскочила из купе на голос мужа.

Василий в тамбуре возился с полученным углем. Кочережкой он разбивал здоровенные куски и чертыхался: опять скверный уголь…

— Чего тебе? — спросила проводница.

— Ужин-то сделай…

А когда она сделала ужин и заглянула в купе, чтобы пригласить майора, тот уже спал.

* * *

Они поужинали.

Василий, дежуривший прошлую ночь, прилег на скамье. Он теперь был в первом состоянии. Не ревновал. И любил жену. Хотелось сказать ей что-то нежное, но клонило в сон. Вагон покачивало. Дела были сделаны. Он ласково взглянул на нее.

— А если разобраться, мы ведь хорошо живем… Верно?

— Верно, — сказала проводница и погладила его рукой.

Глаза Василия закрывались.

— Как там дети? — вздохнула проводница.

— Мать присмотрит.

— Надо ей купить чего-нибудь, Василий.

— Можно.

Теперь он спал. А она сидела возле. Поезд вместе со всем составом как бы тихо запел, зазвенел. Пошли на подъем.

Она думала о детях. Затем о Василии. Затем об этой замечательной жизни на колесах, в которой нет-нет и встречаются люди, и рассказывают, и делятся с ней.

Она дремала и не дремала — привыкла с годами.

— Тормозит… Станция… — прошептала она, вся еще в каком-то сладком сне.

И тут же спохватилась:

— О господи. Узловая!

Она поняла, что уже утро и что четыре ночных часа пролетели. И людям сходить. И майору сходить, не проспал ли?.. Она выглянула — нет, не проспал. Майор уже стоял с чемоданом и с сумкой.

Она кинулась в купе, схватила там сахарницу, красивую, с надписью о фирменном поезде, — что она еще могла? — и к майору. Улыбалась заспанным лицом, а руками заталкивала сахарницу к нему в саквояж.

— Подарок это. На память это. С детства люблю что-то дарить… Вспоминать меня будете.

Майор молчал, недоуменно пожал плечами.

— Хоть небольшая, — сказала она, — все же дружба меж нами была.

Майор не знал, что сказать.

И сошел с поезда, все еще улыбаясь и пожимая плечами.

Она разглядывала Узловую. Когда прибыла тележка с углем, Валя закричала громко и звучно:

— Угля не возьмем! Брали уже… Разворачивай телегу!

Затем она увидела сонного милиционера. Тот дремал стоя, нахохленный, зябкий и весь какой-то несчастный.

— Эй, миленький!

Милиционер вздрогнул.

— Миленький! Чего ты раскис?

И милиционер почувствовал излучение какой-то необыкновенной силы. Он и не заметил, как распрямился. Он вытянулся в струну. И ждал, что еще она ему крикнет.

Старые книги

Глава 1

Светик опять смеется:

— А хочешь, попробуем промышлять вместе?

— Вместе?

— Ну да.

— Ух ты. Отлично! Красота!.. Вот здорово!

Светик прерывает его.

— Где ты живешь?

— Здесь. Рядом. Совсем рядом… Вот в этом доме. Один. У меня квартира.

— Один в целой квартире?

— Да!.. Один… Вместе — это здорово!

Мелкий книжный спекулянт Бабрыка слегка очумел — говорит и говорит о том, что он очень рад. Он живет один. Один!.. И никак не догадывается сказать то, чего ждет Светик. А Светик ждет и уже сердится — да что ж это за лопух такой!.. Наконец он спохватывается:

— Может быть, зайдем ко мне, а?

— К тебе? — будто бы мнется Светик.

— Я ничего такого в виду не имею… Это здорово, если вместе. А я один живу. Совсем один. Клянусь!

Мог бы и не клясться. Еще в букинистическом Светик краем уха слышала, как продавец Верочка говорила ему с насмешкой: «И не скучно тебе одному жить в пустой квартире?» Этот разговор был два дня назад. Они тогда трепались, а Светик стояла возле и завязывала узелки на память.

Эти восемь суетливых дней Светик ночевала у попутчицы, с которой сдружилась в поезде. Та была хорошая женщина. И добрая, и приветливая. Но пора было мотать оттуда. Женщина начинала интересоваться. Вопросики задавала.

Светик и книжный спекулянт подходят к дому.

— Моя машина, — показывает рукой Бабрыка.

Это уже неожиданность. Этого Светик не предвидела. У подъезда приткнулся «москвичонок» — гладенький такой, чистенький.

— Хорошо живешь.

— И квартира хорошая, — хвастается Бабрыка, — двухкомнатная. На втором этаже.

Светик, когда поднялись, и по квартире прошлась — идет и туда, и сюда, осматривает. Заглядывает на кухню. И подытоживает:

— Хорошо.

* * *

А Бабрыка начинает жаловаться. Живет-то он хорошо. Но скучно.

— На вино не хватает? — смеется Светик.

— Не хватает…

— Учти вот что. Я нытиков не уважаю. Кончай нытье.

Но Бабрыка не может без нытья. Отец Бабрыки был большой человек. В чинах и в орденах — Павел Петрович Бабрыка. А матушка давно умерла. Отец успел сделать для Бабрыки квартиру и машину. И устроил в институт. И, более или менее за сына успокоившись, умер. Однако Бабрыка учиться не смог — бросил на втором курсе. Работать тоже не захотел. Старшие братья помогали ему, тянули, но однажды им надоело. У них была своя жизнь. И в этой жизни были свои заботы. Бабрыка остался один.

— И вот живу, — невесело рассказывает он, — торгую книжечками. Понемногу.

— Почему же понемногу? — смеется Светик.

Бабрыка не отвечает.

— Если не хочешь ни учиться, ни работать — надо быть посмелее.

Бабрыке и тут ответить нечего — молчит.

— А ты? — поинтересовался Бабрыка. — Меня спрашиваешь, а о себе ничего.

Светик не собирается откровенничать. Скрывать и таить ей нечего. Но все-таки лучше отмолчаться. Она, Светик, такая.

— А что рассказывать?.. Приехала я с Урала. Просто так приехала. Людей посмотреть.

Но больше Светик ничего не рассказывает. Ни город родной не называет. Ни фамилию. Тут она твердо держит линию.

Бабрыка, конечно, попробовал лед под ногой. Они, мужики, не могут без этого. Завел какую-то пластинку. Танго. И за плечики.

— Потанцуем, — говорит. — Потанцуем, а?

Светик смеется:

— Потерпишь до вечера… Не умрешь. Потому что нужно думать о деле.

* * *

Возле букинистического магазина они и знакомятся. Продавец Вера вышла — Светик с ходу ей улыбается. Светик ладит с людьми. Это она умеет.

Бабрыка что-то мямлит, дескать, как бывает приятно познакомиться. Двух слов толком связать не может. И тогда Светик ему говорит:

— Иди домой, милый. Или отдохни. — И смеется. И шепчет продавцу Вере: — Он все-таки ужасный болван.

— Потрясающий!

Обе хихикают. Светик подхватывает продавца Веру под руку — и они уже пылят вверх по улице. Две подружки.

— Ты оставляешь ему в магазине замечательные книги, а этот болван продает их по три рубля. Я сегодня за них выколотила вдвое больше.

— Правда?

— Смотри, сколько денег! Хочешь, зайдем в кафе?

— Нет, Светик. Мне домой. У меня как раз сегодня стирка.

— Я тебя провожу.

Дома у Веры не все благополучно. Когда в доме плохо, Светик это сразу чувствует. Квартирка маленькая, комната да кухня. На кухне ужинают ее мать и отчим. Мрачные типы.

— Здравствуйте. — Светик улыбается.

Те что-то буркают в ответ. Надулись, как жабы. Весельчаки. Сразу видно.

Такая же мать и точно такой же отчим у Светика в Челябинске. Картинка в картинку. Светик уже раскрывает рот, чтоб сказать Вере об этом. Но сдерживается.

Вместо этого говорит:

— Как ты можешь с ними жить?

— Живу.

И Вера уводит Светика побыстрее в комнату. Прикрывает плотнее дверь. Чтобы не слышать и не видеть.

— Тебе стирать! — орет оттуда мамаша.

— Сама знаю! — орет отсюда Вера.

И притихли. Знакомое кино. Светик его много раз видела.

— Мечтаю от нее съехать, — шепчет Вера. — Дышать нечем. У всех матери как матери. Я уже месяц как подала заявление в кооператив…

— Понятно.

— Наскребу денег — и бегом из этой квартиры. Голая убегу. Босая. Лишь бы скорее. Всю кровь выпили. — Помолчали. Потом Вера спрашивает: — Ты тоже на кооператив собираешь?

Светик ей что-то сочиняет. Что-то подходящее и похожее на правду.

— А откуда ты?

— С Урала.

Через дверь слышится раскатистый крик матери:

— Вера-а-а… Стирка ждет.

— Знаю.

— Пойду, — говорит Светик и встает.

— Я даже угостить тебя не могу — они такой крик поднимут.

— Я пойду. Возьми списочек. Пригодится.

— Что это?

— Книги. На них большой спрос. Если попадутся, придержи их, как обычно.

Светик идет по улице — все хорошо, все отлично. Скоро начнут появляться денежки. И сладко будет. Потому что с денежками всегда сладко.

У Светика мать и отчим тоже парочка что надо. Голубки. Отчим у Светика уже пятый. Если считать всех. Когда Светик исчезает на полгода или на год, ни мать, ни отчима это не интересует. Такие милые голубки. Отчима интересует только подледная рыбалка. А мать интересует только отчим.

Вечером Бабрыка не отходит от Светика ни на шаг. Крутится около и пристает.

— Красивая, — говорит он и время от времени пускает в ход руки. Или целится губами.

— Я никакая не красавица, — говорит Светик. И тут на нее находит стих. Она знает за собой это. Она говорит и как бы любуется сама собой: — У меня милое, привлекательное лицо. У меня большие серые глаза. У меня стройная фигура. — И на той же ноте она продолжает: — Но у меня нет дела и нет денег. Нет квартиры. Нет хорошего друга.

Светик чувствует, что сейчас она говорит что-то важное. Для самой себя важное.

Но этот Бабрыка олух олухом.

— Разве в деньгах счастье? — дышит он Светику в ухо. И чуть ли не стонет. И тянет потихонечку куда-то в ту комнату. Видно, там он думает прилечь. — Светик…

— Чего тебе?

— Светик, а?.. Пойдем… Ты не хочешь, Светик? — И дышит, и опять дышит.

Светик целует его разок-другой и говорит ему, чтобы шел бай-бай. Светик вообще в этих делах вперед не забегает. Светик эти дела знает.

— Светик…

Вот ведь поросенок. Они легли спать в разных комнатах — погасили свет, улеглись, притихли, и на тебе — он уже опять заглядывает в дверь.

— Светик… Почему ты не хочешь?

— А почему я должна хотеть?.. С чего ты взял?

Светик встает.

— Где ключ?

В комнате, где спит Светик, есть замок — если сейчас достать ключ, все будет в порядке.

— Нет его, — говорит Бабрыка. — Нет ключа.

— Шутишь?

— Нет-нет. Я его давно потерял.

Светик подходит к нему ближе и говорит. Глаза в глаза:

— Ну ты… Не крути мне мозги!

— Светик…

— Дурочку колхозную нашел, да? Давай ключ!.. Быстро!

Он роется в столе — минут десять роется. Потом в каких-то ящиках. В шкафу. Наконец находит.

Светик чмокает его:

— Не сердись… Я с людьми не скоро схожусь. Мне надо как следует к человеку привыкнуть.

Светик не отговаривается — так оно и есть. Такая она женщина, и тут уж ничего не поделаешь. Хотя в общем Бабрыка ей нравится. Не жадный. Вежливый. А если глуповат, то это не беда. Нельзя, чтоб у человека было все. Так не бывает. Что-то есть, а чего-то нет.

* * *

На следующий день Светик встречает на рынке странного паренька, который, как оказалось, был монашком. Или кем-то в этом роде. Он объясняет Светику, что был он «церковным служкой», а зовут его — Павлом. В разговоре он изо всех сил нажимает на букву «о»:

— Послушай… Погоди… Посмотри…

У него с собой старинная книга, за которую, как он говорит, ему на рынке выложат пять сотен. Книга называется «Житие». Светика все это чрезвычайно увлекает.

— Пять сотен? — переспрашивает она.

— Выложат мне до копеечки. — Он очень смешно окает.

— Кто выложит?

— Они.

И служка показывает пальцем на группу книжников. В центре их мужчина с загипсованной рукой — Светик это тут же засекает.

Служкой Павлом она тоже заинтересовалась. Парню лет двадцать. Ему надоело жить при церкви — и вот он сбежал. А «Житие» прихватил с собой, чтоб продать и иметь рублики на расходы. Знал, что прихватить. Потому что пять сотен — это цифра. Церковь его где-то в Калининской области, а бежит он — на юг. На юга, к морю, о котором слышал много интересного.

Служка читает Светику одну из страниц книги. Старославянскими буквами там написано: «ТАКО НЕ ЛЮБИЛ ОН НИ ЯСТЯ, НИ ПИТЬЯ, НИ ЗЛАТО, НИ ПРИНОС… НО ЛЮБИЛ ОН ЖИТИЕ СКОРБНО И ПУТИ ЛЮДСКИЕ».

— Пути людские, поняла? — объясняет ей служка. — Вот я тоже их полюбил.

— Кого?

— Пути людские. Путешествовать полюбил, поняла?

— Поняла, — говорит Светик. — Чего ж не понять.

Глава 2

Бабрыка звонит с рынка:

— Светик!..

А Светик сидит и сортирует для рынка книги. По пять штук на выход — чтоб руке не тяжело и чтоб в глаза не бросалось.

— Чего тебе?

— Ты ведь интересовалась дядькой, у которого рука в гипсе?

Светик не только интересовалась, она уже и справки навела. Оказалось, что это большой специалист по старым книгам. На рынке его звали по имени — Алеша Каратыгин. Филолог. Научный сотрудник. Тридцать два года, а уже заведует отделом старинных рукописей в каком-то исследовательском институте.

— Он ведь тебя интересует, да? — спрашивает Бабрыка.

— Дальше что? — говорит Светик.

— Я навел к нему мосток. Через одну девицу. Она у него в отделе работает. Оля ее зовут… Привести?

— Приводи. Жду.

Гудки.

Светик не знает, радоваться или пока погодить. Не верит она в творческие силы Бабрыки.

Они приходят.

Девица из хорошеньких. И молоденькая. Лет двадцати.

На спекулянтку она не похожа. Надувает она Бабрыку, это ясно. Но и не из подсадных, не из ментовки — это тоже ясно. Светик пытается узнать, зачем же она к ним затесалась.

— Небось «Анжелику» надо, а? — спрашивает Светик. Книга пользуется среди девиц прочным успехом.

* * *

Светик идет в дальнюю комнату — эта комната уже определенно приспособлена под книги. Что-то вроде склада. В этой же комнате Светик спит. Сейчас она перетаскивает туда принесенные связки книг — и садится сортировать.

Появившийся Бабрыка вертится вокруг Оли:

— Жаль, у нас выпить нечего. Сегодня бы не грех выпить. — И еще: — У нас даже поесть нечего. Мы, Олечка, мелкие спекулянты.

— А картошка есть? — спрашивает Оля. — Это ж замечательно. Я сейчас пожарю.

— Масла нет. Но есть сало.

И они начинают суетиться на кухне. Чистят картошку. Ставят сковороду на огонь.

Бабрыка заглядывает на минуту в комнату — к Светику. Видит отложенную для Оли «Анжелику».

— Ей? — Бабрыка вдруг свирепеет. — Ты стала очень добренькой.

— Молчи, — говорит Светик.

— Сама молчи!

— Она заработала. Помогала мне в магазине.

Спекулянты начинают браниться. Это бывает. На их крики приходит Оля:

— Мне… мне не нужна книга.

— Книга твоя — возьми, — чеканит слова Светик.

— Нет.

И тогда Светик накидывается на Бабрыку. Светик ему сейчас все припомнит:

— Я на рынке целыми днями. Я рискую. Я каждую минуту могу на ментов нарваться… А он, видите ли, третий день валяется в постели.

— А я не рискую? А квартира чья? — кричит Бабрыка.

— Дерьмо — за копейку трясешься!

— Хороша копейка. Эта книга пятьдесят рублей стоит на рынке. Пятьдесят рублей!

И тут в дверь звонят — пришла Вера.

— Была же договоренность, — смеется Вера, — если лаемся — включаем музыку.

Оба молчат.

— С улицы слышно, — продолжает посмеиваться Вера. — Я думала, может, милицию вызвать. Может, дерутся.

Светик тоже смеется — отходчивая.

Девчонки тем временем знакомятся:

— Оля.

— Вера.

— Не нужна мне «Анжелика». Честное слово, Светик, не нужна. Спасибо.

— Не ломайся.

— Я не ломаюсь. Я… — и Оля запнулась.

— Что? — спрашивает Светик. — Ну говори.

— Мне… Мне, Светик, совсем другая книга нужна.

— Какая?

— Я тебе после скажу.

Некоторое время обе молчат. Потом Светик спрашивает. Будто бы она не знает:

— А где ты работаешь?

— В отделе старинных рукописей.

— Каратыгин не у вас ли работает?

— У нас. Он наш начальник. Начальник отдела.

— А-а-а, — уважительно произносит Светик, — начальник. И много вас в отделе?

— Трое.

— Сколько? — Светика вдруг начинает душить смех. Она думала, человек сто. Ну хоть полста.

— Нас трое.

— Это вместе с Каратыгиным? Трое… Значит, он очень большой начальник.

Светик интересуется, кто же у них третий.

— Маргарита Евгеньевна, — охотно объясняет Оля. — Пожилая и милая женщина… Чего ты смеешься?

А на Светика напал смех — не продохнуть. Она представляет себе этого загипсованного в роли начальника. И рядом эту тихонькую Олю. И еще старушенцию шамкающую, с кашей во рту. Ну и картинка. Ну и отдел.

— Да он у вас просто министр, — смеется Светик.

— Алексей Сергеевич очень хороший человек.

И вот тут по ее голосу Светик догадывается — ну ясно. Эта дурочка влюблена в него. В начальника втюрилась.

Светику смешно.

— Ты небось влюбилась в него — признавайся!

— Что ты! — вспыхивает Оля.

Светик возвращается. Бабрыка и Вера уже поели картошку с салом — сидят и покуривают.

— Тебе оставили.

— Спасибо, родные. — Светик садится и берет вилку. Остыла картошка, а все же хороша. И огурчик солененький.

Вера говорит:

— Мой вздыхатель сегодня прорезался.

— Тот, что глаза на тебя в магазине пялит?

— Зовут его Валера. Он так и сказал, как вывеску прочитал: Ва-ле-ра. Букетик мне подарил. Договорились сегодня встретиться…

У Светика полон рот еды. Она только кивает. Дескать, так. Дескать, молодец.

— А встреча — здесь. Он сюда придет. Я его в гости пригласила.

Бабрыка чуть ли не подпрыгивает:

— Здесь?

— Да.

— Ты с ума сошла!

— А что такого?

Бабрыка напускается на Веру:

— Как — что такого?! Да ты спятила!.. Здесь книги сотнями лежат. Ты бы еще с обэхээсовцем роман закрутила — и вела б его сюда!

Вера говорит:

— А мне Светик разрешила… Сказала — приводи.

— Светик?! — Бабрыка вытаращил глаза. — Зачем?

Светик считала, что надо бы привлечь этого губошлепа. Он прост и мил. Он вполне подходит. Когда спекулянт выглядит как губошлеп — это отлично.

— Светик, сколько же ты хочешь собрать народу? — пугается Бабрыка. — Целую шайку?

— Светик у нас как Дубровский, — говорит Вера.

Светик смеется. Хотя и понимает, что Бабрыка по-своему прав. Светик тоже считает, что много людей — плохо. Много людей — это уже суета. Много шума, а дела мало. Но ведь надо глядеть в корень. Если Верка с этим губошлепом будет миловаться, так или иначе она будет с ним откровенничать. Тем более что губошлеп будет ходить за ней по пятам. У Светика был на этот счет опыт.

— Твоя Оля тоже не находка, — говорит Светик.

— Как не находка? — возмущается Бабрыка.

— А вот так. Не уверена я в ней.

Бабрыка примолк. А Светик пьет чай. Она такая. Очень она любит чаек после картошки с салом. А через час является губошлеп.

— Валера, — говорит он застенчиво.

И начинает жать им руки. Изо всех сил.

* * *

Светик бродит по рынку — книги она уже продала. Удача любит Светика. И все-таки Светик сегодня осторожничала. Продаст книгу — три-четыре минуты слоняется — потом опять продаст. И так далее. Потому что сегодня попахивает опасностью.

Она оглядывается. У «своих» торговля идет бойко — у Оли осталась одна книга.

И на ту бросаются сразу двое:

— Что у вас, девушка?

— Английский детектив?

— Почем?

Покупатели чуть не дерутся — вцепились в книгу. А Оля бурно радуется. Неподалеку ходят с нераспроданными книгами Бабрыка и Валера. И Оля радостно кричит им:

— А я уже!.. Я уже!..

Светик видит, как к Оле подходит мужчина. Оперативник, это ясно. Светик их за километр чует.

— Девушка, пройдемте.

— А что такое? — Оля не растерялась. Что молодец, то молодец. Спокойненькая. Вот так бы ей и держаться.

Но оперативник берет ее за руку — и вот тут началось. Оля зачем-то вырывается. На нее жалко смотреть. А теперь она уже и не вырывается. Только жалобно лепечет:

— Отпустите меня… Отпустите…

— Разберемся, девушка.

— Отпустите меня.

— Разберемся. Садитесь в машину.

Машина тут как тут — подкатывает и останавливается. Закрытая милицейская машина. Светик знает такую машину, в ней с ветерком домчат.

Оперативники хватают там и тут — они ведут весь свой улов к машине. Не зря у Светика было предчувствие. Чисто сработали. Умеют.

Светик протискивается к машине поближе. Зевака всегда зевака. Можно поглядеть.

— Да что вы!.. Товарищ старшина! — оправдывается кто-то из пойманных, юлит. — Да я первый раз!

Его погружают.

Следующий шумит:

— Я менял!.. Клянусь, я только обменивал книги!

Его тоже погружают. Оля уже в машине. Ее посадили первой.

Старшина считает.

— Семь! — кричит он. — Восемь! Стоп!.. Хватит на сегодня.

— А этого? — спрашивает опер. — Товарищ старшина!

— Отпусти его. Там и без него тесно.

Светик быстренько подводит итоги. Из своих больше никто не попался. Только Оля. Это называется — прошлись редким бреднем.

Светик успевает увидеть лицо Оли. Через зарешеченное окошко машины. Светик машет ей: не падай духом.

Машина трогается.

Светик раздумывает недолго. Минута — и она уже звонит из автомата. Она знает, куда звонит. Голос Светика спокоен. И тем сильнее распаляется на том конце провода Каратыгин:

— Мою сотрудницу?.. Приняли за спекулянтку?!

Он тут же выходит из берегов. Бушует. Светика это очень устраивает. Любит она, когда человек как порох. Когда он ничего не соображает.

* * *

В отделении милиции сортируется улов. Дело обычное. В конце концов оштрафуют и выпустят. Но перед этим хорошенько расспросят. Вот этого-то Светик и боится — расспросов. Оля совсем зеленая. И напуганная.

Светик в дверях. Она будто бы пришла по делу и ждет.

Появляется Каратыгин. Он влетает в отделение. Озирается… У него, видно, рябит в глазах.

Старшина тем временем сидит и листает паспорт. И спрашивает какого-то рыжего малого.

— Ты обмозгуй как следует, — втолковывает он рыжему. — Может, ты попал в лапы спекулянтов?

— Нет.

— А зачем же ты продавал?

— Просто так.

— Может быть, тебя все-таки заставляли?

— Нет.

Идет обработка. Но рыжий не поддается — тертый.

И тут Каратыгин видит Олю — в углу, испуганную, в глазах тихие слезки. Каратыгин кричит:

— Опять эти фокусы?.. Опять?! — И он грозно стучит своей загипсованной рукой по перегородке. Звук жутковатый. Светик вся замирает.

— Почему вы задержали мою сотрудницу? — наступает Каратыгин на старшину.

— А ну не кричите!

— Не нукайте!.. Это моя сотрудница — вот она!.. Оля! Собирайся! Живо! Пойдем отсюда!

— Как это «пойдем»? — встает на дыбы старшина. Но встает на дыбы не слишком. Светик это тут же примечает. Видно, там уже есть какие-то счеты. Видно, Каратыгина просто так не заткнешь. Светик знает, кого привести на помощь. У Светика нюх. Ай да Светик!

— Где лейтенант?! — требует и шумит Каратыгин.

Возбуждение Каратыгина передается окружающим. Спекулянты тоже начинают возмущаться. Пользуются моментом.

Старшина спешно выводит всех троих в коридор — Каратыгина, Олю и Светика. Точнее сказать, Светик сама присоединяется к ним.

— Алексей Сергеевич, вы, это самое… уймитесь, — говорит старшина. — Вы слышите, как вы всех взбудоражили.

Каратыгин не слушает. Он качает права:

— Мои сотрудники и я имеем право бывать на рынке когда нам угодно. Вы поняли?.. Это наш хлеб. Это наше дело…

— Я понимаю. Я…

— В тот раз вы запихнули в свою дурацкую машину меня. А теперь ее?!.

Они бранятся.

Тем временем Светик замечает, что молоденький милиционер поглядывает. На Светика и на Олю. Смазливенький. Но ведь Светик и Оля тоже ничего. Пусть поглядывает.

— Это бывает, — говорит молоденький мент чуть слышно.

— Что? — спрашивает Светик (ее приняли за научного сотрудника).

— В нашей работе бывают промашки. — И милиционер как бы извиняется. И улыбается Светику. Но Светик гордо отворачивается. Держит честь фирмы. Знай наших. Светику вдруг становится приятно чувствовать себя научным сотрудником. Такой, как Оля.

Каратыгин и старшина уже не шумят — стычка на излете. Они закуривают.

Оля тихонечко тянет Светика за руку — дескать, пошли. Но Светик не спешит. Она очень близко стоит от старшины. И от молодого милиционера близко. (Его зовут Сергей… Сережа…) Пусть лишний раз они заметят Светика. Так сказать, молодую научную сотрудницу. В глазах у Светика сама наивность. Выражение мягкое. Кроткое. Ах, дескать, в какую неприятность мы попали…

Они идут улицей. Оля вдруг говорит:

— Я ведь пришла к вам — думала, свяжусь-ка я со спекулянтами… Ты извини, Светик.

— Валяй.

— Думала, свяжусь — буду доставать какие-нибудь старинные книги. А у вас обычные книги. Те, что в магазинах. Те, что в библиотеках есть… А мне хотелось, например, достать «Книгу печалей и радостей». 17-й век. Для Алексея Сергеевича.

— Влюблена в него?

Оля смущается.

— Мне хотелось достать ко дню его рождения.

— Ах, ах… Ко дню его рождения, — подсмеивается Светик. Но только чуточку подсмеивается. Ведь действительно старых книг у нее нет. Крыть-то нечем.

Светик говорит:

— Займемся и старыми книгами. Не все сразу.

Оля торопится уйти.

— Ладно… Будь здорова!

Светик идет домой — усмехается. Чего только не бывает в жизни. Ишь, влюбленная. Небось решила проникнуть в грязное спекулянтское логово. И сделать милому подарочек. Ко дню рождения…

* * *

В тот же день Светик видит Каратыгина на рынке — его и церковного служку Павла. Они разговаривают.

Каратыгин привел сегодня с собой двух книжников. Видно, своих приятелей. Оба бородатые и смешные. Оказывается, им-то и нужно «Житие».

— Мы филологи, нам книга очень нужна, — говорит один из бородачей.

«Фил-олухи», — думает про себя Светик. И раскрывает пошире ушки. Стоит возле — в шаге от них — и просматривает «Книжное обозрение». Она его регулярно просматривает.

Окающий Павел заломил с них те самые пять сотен. И стоит на своем. Как бульдозер. Такого не свернешь.

— Милый, ты ж в Бога совсем недавно веровал, — упрашивает бородач. — Нам для дела, а ты цену загнул.

Второй бородач смеется:

— Ты варвар. Тебя бы в милицию сдать надо.

Окающий Павел понимает, что шутят. И сам же первый смеется. И жмет на свое «о»:

— А я не боюсь. Не боюсь. Не боюсь.

— Бога не побоялся, — передразнивает его Каратыгин, тоже окая.

— А мне надоело в церкви. Зачах я там. Людей хочу посмотреть.

— Уступай цену, а?

— Нет.

Они болтают. И листают книгу — то бородачи, то сам Каратыгин, — от этого «Жития» у них вот-вот слюнки потекут. Светик скосила глаза. Наблюдает. Книга как книга, а какая цена!

Те расходятся. Не договорились.

Окающий служка подходит к Светику — смеется. И говорит, поглаживая книгу, как дорогую кошку:

— Слыхала?.. Не уступлю им ни рублика.

— А если откажутся?

— Такой книги нигде нет. Не откажутся. Им диссертации писать.

Глава 3

Воскресенье. Несколько пасмурное утро. Светик замечает на рынке окающего служку. Недоделанного попика. С его «Житием».

— Не продал еще?

— Нет. — И он начинает жать на «о», как жмут на педали: — Потомлю их еще, потомлю. Пусть хорошенько дозреют…

По лицам этих фил-олухов (Светик видела их вчера) чувствуется, что они действительно дозревают. До пяти сотен. И ни рубликом меньше.

Вот и дождь. Накрапывает. Книжный рынок пустеет.

— Пойду, — говорит служка. — Они умоляли, чтобы я потолковал с ними в обед. Но я пойду. Пусть потомятся. Пусть дозреют.

Светик слегка восхищается им. Крепко он их скрутил. Вот что такое старые книги.

— Уходишь? — спрашивает она.

— На футбол. Обожаю футбол. Такой матч сегодня.

— Дождь ведь.

— Это ничего.

Подходит Бабрыка:

— Я тоже на футбол — я смываюсь, Светик. Я этот матч целый месяц ждал.

— Дождь ведь.

— А я в домашних условиях. По телевизору.

— Может, мы все к телевизору пойдем — хором? — говорит Светик. И тем самым приглашает в гости служку. Он ей интересен… Оба начинают говорить наперебой: конечно… конечно… Такой матч!.. (Чего от них ждать — мужики. Им бы только футбол смотреть. И пиво посасывать.) Светик говорит: — Идемте. Я тоже посмотрю футбол… А вы можете к футболу по паре пивка прихватить.

Тут они поднимают невообразимый шум. Попала в точку. И попенок, и Бабрыка в две глотки кричат, что у Светика гениальные идеи. Что у Светика гениальная голова… А у Светика свое на уме — заманить попенка домой и за пивом порасспрашивать о старых книгах. Где и что.

Пришли. Парни тут же принимаются за дело, то есть за пиво.

— Открывай!

— А где эта штука?

— Открывай так… Раз-два и готово!

Оба садятся перед телевизором — и знай запрокидывают бутылки. Прямо из горлышка. По телевизору кто-то выступает, говорит о любви к театру. Но эти дурачки звук ему убрали. Только изображение. Ни звука не слышно, а он все выступает. А эти потешаются. Разевает рыбка рот, но не слышно, как поет.

Язык у попенка развязывается. Пиво — это пиво.

— Сначала в нашу церковь запрос пришел, — рассказывает он.

— Запрос?

— Ну да. Бумажка такая — спрашивают о такой-то книге. О «Житии». Дескать, книга очень нужна для таких-то аспирантов.

— Просили продать?

— Нет. Просили хотя бы почитать. Поизучать. На месяц или на два.

— И что?

— А отец Василий отказал им.

— Еще бы — такую книгу. Ее дать подержать, и то опасно.

Это Светик говорит. И тут же в ней срабатывает та самая пружинка. Светик еще только первые слова произносит, а пружинка уже срабатывает.

Светик молчит.

— Как раз я решился бежать из церкви, — рассказывает служка. — Решился свет белый посмотреть.

— Ты молодчина! — говорит Бабрыка. Запрокидывает голову и булькает пивом из горлышка.

— И тогда, — рассказывает служка, — я спросил себя самого: «Нужны ли мне деньги, чтобы попутешествовать?» — «Нужны». — «Получу ли я деньги за книгу, если привезу ее сюда, к этим аспирантам?» — «Получу». И тогда я…

— И тогда ты сбежал.

— Точно!..

— И упер книгу с собой.

— Точно!..

И смеются.

А Светик рассматривает «Житие». Листает тяжеловесные страницы. Разбирает отдельные слова.

— Почитай. Почитай. Бога поймешь, — смеется недоделанный попик.

И тут Бабрыка прибавляет звук — футбол! Вот он, футбол! — слышится рев стадиона. Бабрыка и недоделанный прилипают к телевизору. Это надолго.

Светик уходит с книгой в свою комнату. Там пристраивает ее на столе. Снимает с гвоздика фотоаппарат Бабрыки. При фотоаппарате есть вспышка. Светик прикрывает плотнее дверь. И окна.

— Начали, — говорит она сама себе. — Приготовить улыбку… Сейчас вылетит птичка!

И не торопясь принимается щелкать. Страницу за страницей. Книга называется «Житие игумена нашего Варсонофия».

А дня через три Светик подходит к Каратыгину. На рынке. Когда дневной жар уже спадает.

— Где ваши бородатые?

— Кто?

— Ну те, двое. Аспиранты. Которым не мешало бы побриться. И помыться заодно. — Светик немножко нервничает.

— Кто вы? — И Каратыгин рассматривает Светика.

Не узнает. Или, может, ваньку валяет?.. У нее милое, привлекательное лицо. У нее большие серые глаза. У нее стройная фигура. Мог бы уже и приметить.

— У меня есть «Житие», — говорит Светик.

Тут же — из ближайшей телефонной будки — Каратыгин звонит. Теперь Светик его рассматривает. Ничего себе мужчина.

Появляются филологи — очень быстро они появляются. Оба взволнованы. Чудаки они все-таки. И конечно, сегодня не умывались.

Светик спрашивает, как их дела с религией. С попиком то есть.

— У нас уже есть четыре сотни. Кое-как наскребли, — жалуются они. — А он уперся, хочет пять. И ни рублем меньше.

— Да, — сочувствует Светик. — Он скорее умрет, чем уступит.

— Скорее ислам примет, — вздыхают они.

И тогда Светик открывает свою бело-голубую сумку. Недавнее приобретение. У Светика, что ни говори, есть вкус к вещичкам.

— Что это?

Светик дает им подержать в руках. Посмотреть. Две фотокопии «Жития».

— Вот, — говорит Светик. — Двести рубликов за фотокопию. Качество — блеск.

— Хорошее качество, — соглашаются те.

— Берите обе — и вам не придется рвать из рук в руки. У каждого будет своя. И пишите себе спокойненько диссертации.

Бородачи колеблются, но только для вида. И от неожиданности, конечно. Они ведь и запрашивали книгу, чтобы ее скопировать. Дело немыслимое! Выгодное! За две сотняги в личное пользование. Хоть на всю жизнь. И хоть сегодня же приступай к чтению!

И рублики при себе — они их вынули. Отсчитывают и дают Светику. Крупные деньги легко считаются.

Светик забирает четыре сотни и уходит. А прощаясь, говорит:

— Только просьба. Ни звука.

— Конечно, — обещают они.

— И если тот попик сунется, ему тоже ни звука.

А на другой день Светик встречает на рынке этого недоделанного попика. Вид у него — хуже не бывает. Опечален с ног до головы. Плох. И заметно, что уже пообносился.

— Представляешь, беда какая, — жалуется он Светику. — Им не нужна книга.

— Худо.

— Хуже некуда. У них, видно, сменилась тема диссертации. А я совсем на мели и голоден… Книга никому не нужна.

Если б Светик умела всхлипывать, она бы сейчас попробовала это сделать. В конце концов, она ему сочувствует. Искренне. Она ведь тоже могла для начала попасть ногой в такую лепешку. Никто не застрахован.

— А ведь они четыреста рублей давали! — сокрушается он.

— А сейчас?

— Сейчас вообще не берут.

— Н-да.

— Хоть в урну выбрасывай. Вон на углу — видишь урну?

Служка закуривает.

— Что дальше? — спрашивает Светик. — Путешествовать отправишься?

— Какое теперь путешествие!

— А куда же?

И служка рассказывает — путь только в Запорожье. Там у него братан. Старший братан. Начальником вроде работает. Надо бы поехать к нему, но денег нет. Совсем нет. А «Житие» никто не берет. Оно, видно, и нужно было только тем двум психам.

— Представляешь, — служка совсем сражен и пал духом, — даже за сотню не берут.

Светик ему сочувствует. Жизнь есть жизнь, что поделаешь. А затем она сама берет у него «Житие». За сотню. Служка счастлив.

— Билет до Запорожья куплю. И на пропитание останется — отлично!

И он тут же меняется, потому что счастье, конечно же, меняет человека. Он начинает клянчить. Клянчить на радостях:

— Набрось червонец. Набрось, Светик… На бутылочку мне, грешному. Чтобы веселее ехать.

— Ладно, — говорит Светик. — На кружку пива.

И она ищет, ищет в карманчике… Тут ей становится жаль беднягу. И не потому, что она перебежала ему дорожку с фотокопиями. А просто так жаль — с неба, ни с того ни с сего. Со Светиком бывает такое.

Она дает ему еще двадцать рублей. Он смотрит — и своим голубеньким глазкам не верит.

— За что, Светик?

— А ни за что… Вали в Запорожье.

* * *

День замечательный — блеск, а не день. И склад какой замечательный! Книжный!

Книги загружает в машину старик сторож. Бабрыка ему помогает. А они двое — Светик и Николай Степаныч — стоят в сторонке. И мило разговаривают. Дяденька Николай Степаныч говорит всякие такие слова. И теперь уже не ее, а его сладкие глазки работают не переставая.

— А какая книга? — уточняет Светик.

— Не волнуйся, Светланочка.

— А все-таки?

— Сборник детективов. Среди них — два американских.

То, что надо. В каждой связке по двадцать книг. Пять связок. С каждой книги чистой прибыли пять (пусть так!) рубликов. Итого 5x5. Пятьсот рублей. Из них половину дяденьке Николай Степанычу. Ну что ж, двести пятьдесят рублей для Светика не пустячок. На дороге не валяются. Тем более это только начало.

А вокруг теплый-теплый вечер.

Когда они возвращаются, уже темно. Бабрыка что-то нервничает. Дергает машину. На заднем сиденье бултыхаются связки книг.

После перекрестка они попадают в небольшой затор машин, поворачивающих налево. И черепашьим ходом ползут по направлению к старому четырехэтажному дому. На этот дом Светик сейчас и смотрит. Светик и в прежние дни на него поглядывала. Там живет этот книжник с загипсованной клешней. Каратыгин.

— Прижмись, — говорит Светик Бабрыке.

— А?

— Да не ко мне — очень ты мне нужен!.. К дому прижмись.

— К этому?

— Ага.

Штука в том, что Светик вдруг увидела его в окне — первый этаж, шторки почти раздернуты. Каратыгин шастает взад-вперед и почесывает грудь загипсованной рукой. Ну и видок.

— Долго будем стоять? — спрашивает Бабрыка, как заправский таксист.

— Тсс.

Светик видит, что Каратыгин переместился в соседнее окно, — ага, потопал на кухню. Зажег газ. Поставил чайник. Кухня коммунальная, очень смахивает на кухни родного Челябинска.

— Жди здесь, — говорит Светик Бабрыке. Она берет одну из книг с заднего сиденья. Просто так. Для видимости. К тому же детективы — это детективы, по ним очень даже умные люди, бывает, сохнут.

Квартиру Светик находит мигом. Мать честная — коммунальная дыра, затхлость и десяток кошек. Каратыгин проживает в угловой. Тук-тук-тук.

— Здрасьте, — говорит Светик.

Каратыгин кивнул. Наливает себе чай. Ноль внимания. Светик оглядывает его комнату — ну и сарай. Даже жутковато. Комната вообще-то большая. Но вся середина и угол заняты книгами. В середине просто-напросто гора — почти до потолка.

И конечно, никакой обстановки. Рухлядь. Даже холодильника нет. Ну и ну.

— Чего вам? — спрашивает он. Не очень-то вежливо спрашивает.

Светик сделала наивное лицо — одно из своих любимых, из сильнодействующих. Я, дескать, девочка простая. Меня, дескать, и обидеть нетрудно, и обхамить. Я, дескать, как травка в поле…

— Вот, — говорит Светик. — Книга такая. Не нужна ли вам?

Глядит.

— Не нужна.

— Почему?

— Это не для меня.

Светик тихонечко говорит:

— Но это же детективы.

— Плевать я хотел.

А Светик по-прежнему глядит Аленушкой. Стоит и стоит. Не уходит. Утоли мои печали.

— Я знаю, — говорит она. — Вам «Книга печалей и радостей» нужна. Схимника Езерского. Семнадцатый век.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я вас на книжном рынке часто вижу.

— А-а. Теперь я вспомнил эти глазки.

— Ага. На рынке.

— Помню, помню… Спекулянтка, да?

— Что вы!

— Извини.

— Книжница… Я тоже ищу… Можно мне ваши книги посмотреть?

И Светик подходит к горе книг. Это старые книги. Старинные. И Светик сама не знает, почему, вдруг дрогнули руки — и внутри что-то тихо отозвалось. Правда, первая же, которую Светик открыла, оказалась с совсем неожиданным названием. «Описание и необходимый уход за Владимирскими кладбищами». Бррр. С ума сойти. Каратыгин, конечно же, слегка чокнутый. Это ясно как ясный день. Даже чаю не предложил.

— Да, — говорит Светик, не скрывая восторга, — вот это книги!

И тут в дверь стучат. «Ну, — думает Светик, — Бабрыка. Приперся все-таки. Сейчас он получит».

Но нет — голос женский. Светик еще от Оли знала, что Каратыжка не женат. Но все-таки оробела. Мало ли кто к нему ходит. Бывает, и не жена, а ведет себя за двух жен сразу.

Светик притихает за книжной горой. На всякий случай. Ее от двери не видно, ну а если увидят — стоит и листает книжку, вот и все.

Входят мужчина и женщина. Уже легче.

— Здравствуй, — говорит женщина.

А Каратыгин пьет себе чай.

— Н-да-а… — Вошедший мужчина оглядывает комнату. — Здесь без перемен!

А Каратыгин пьет чай.

— Ну и картинка! — повторяет мужчина. — Как ты дышишь в этой пыли?

Каратыгин наконец «замечает» их.

— Бывшая женушка пожаловала, — говорит он. — В гости, что ли?

— Разве нельзя? — игриво говорит та.

Они — все трое — заводят долгий разговор. О каких-то вещах. Не поделили, что ли?.. Но разговор вполне мирный. Будущий муж (тот, что пришел) улыбается бывшему (Каратыгину). А женщина стоит меж ними. И улыбается обоим.

Наконец неожиданные гости уходят.

— До свидания, Алеша, — говорит бывшая жена.

— До свидания.

Светик вылезает из-за горы книг. Каратыгин смотрит на нее и удивляется. Забыл про Светика.

— Извините, — пискнула Светик. И идет к выходу.

— А-а, это ты.

— Я… я там задержалась.

— По-моему, ты там вздремнула.

Светик молчит. Она бы, конечно, не прочь выпить с ним чаю и поболтать. Но он не догадывается. Не приглашает. А развязно сесть за стол Светику не хочется — хотя она отлично умеет это проделывать. Но сейчас не хочется.

— Извините, — еще раз пискнула она.

И удаляется.

На улице Светик нагоняет эту парочку.

— Неужели не мог показаться чуточку поинтереснее? — выговаривает женщина своему будущему мужу.

— А что?

— Глупости говорил — вот что! Про загипсованную руку зачем-то разговор завел. Неужели больше не о чем? Не понимаю, как это он не постучал гипсом тебе по башке.

Будущий муж вздыхает. И начинает оправдываться:

— Ты мне так его расписывала, будто он дурачок.

— Он неглупый.

— И язык у него подвешен здорово.

— Еще бы. Столько книг прочитать.

Светик обгоняет их. И не может отказать себе в удовольствии.

— Что это вы шумите? Час поздний, люди устали, — говорит Светик грубо.

Они разинули рты — но поздно. Светик уже прошла мимо. Она садится в машину. Бацает дверью. Она, может, в посольство опаздывает.

Бабрыка с ходу бросает машину вперед. Засиделся.

По дороге он начинает выспрашивать:

— Что ты там делала?

— Не лезь не в свое.

— Я не лезу.

— Вот и не лезь.

Он Светику не брат родной. И не мил дружочек. В таких случаях с мужиком чем жестче, тем лучше. Мордой об стол.

Они подъезжают. А ночь замечательная — чудо, а не ночь. Теплынь.

— Хорошо! — вздыхает Светик и рассматривает звезды.

Машина стоит у подъезда. Тишина.

Бабрыка выкуривает сигарету. Молчит. Светик прекрасно знает, что меж ней и Бабрыкой ничего не было и не будет. И знает, что все-таки он смутно надеется. Все они, мужики, так пошиты. Все они смутно надеются.

Бедный голубок. Остался без пары. Оля ушла — и он скис. Он и на нее смутно надеялся.

— Буду таскать книги, — говорит Бабрыка.

Связка за связкой — он берет с заднего сиденья и несет домой. Светик забирает последние связки. Тоже несет.

— Звезды какие, — говорит Бабрыка, когда они заканчивают дело. — Может, покатаемся?

— Нет.

— Поеду один.

— Езжай.

«Вот нытик», — думает Светик о нем. Бабрыка уезжает. А Светик некоторое время сидит возле подъезда. На скамейке. Какая ночь!

Все-таки в тот вечер у Каратыгина Светик выглядела, видимо, жалкой. И это ее тяготит. Не слишком, а все-таки грызет. Что ж это такое — пришла в дом, а тебе даже паршивую чашку чаю забывают налить. Это не дело.

Тем более что Светик хочет с ним контакта.

Она приходит. С самого утра.

Отдел состоит из одной комнаты. Книг и рукописей, конечно, полно — забиты все полки.

— Вот, — говорит Светик, — Алексей Сергеевич… Я хотела бы у вас работать.

— Вы? — удивляется Каратыгин.

Светик выдерживает взгляд.

Но тут его отвлекает какая-то мегера — по имени Маргарита Евгеньевна. У них в отделе три стола. Три работника. Каратыгин. Оля (она в командировке). И эта Маргарита — лет пятидесяти с хвостиком, которая ему говорит:

— Но, может быть, мы возьмем деньги из фондов?

— Фонды мы давно потратили! Съели! Сожрали! — начинает заводиться Каратыгин.

— А вы им скажите, что книги дорожают.

— Они, Маргарита Евгеньевна, и сами это знают — не маленькие!

И тут Светик опять выступает вперед. Пользуется паузой в разговоре:

— Вот. Это я… Хочу у вас работать.

— Работать? У нас? — И Каратыгин вдруг громко хохочет. Болен, что ли? Он разглядывает Светика с головы до ног: — Девушка…

— У меня есть имя, — говорит Светик. — Светланой меня зовут.

— Ладно. Светлана — значит Светлана. — И он вдруг показывает на книги: — Это старье вынет из тебя душу. Ты что-нибудь любишь в жизни?

— Я?

— Ну да. Кроме красивых сапожек и симпатичных мальчиков?

Светик слегка теряется.

— Вроде бы нет, — говорит она.

— Я так и думал. Вот и люби. И будешь счастлива. Мальчики и модные сапожки к Восьмому марта — что еще нужно молодой женщине?

Он то ли смеется. То ли всерьез:

— А если, Светлана, ты придешь к нам, вместо сапожек и туфелек ты полюбишь эту рвань и старье. Ты будешь шляться по книжным рынкам. Ты будешь умолять спекулянтов. Ты будешь заикаться при виде каждого старого, грязного и драного переплета…

Мегера начинает варить кофе — здесь же, на плитке.

Небось для него.

Светик пробует улыбнуться. Она говорит:

— А вы без шуточек — вы лучше про себя расскажите.

— Живой пример?.. Пожалуйста! Я по самые уши завяз в этой богадельне. Я нищ и гол. Я плохо одет. Я ненавижу книги.

— А вы их не покупайте.

— А я не могу их не покупать.

— Почему?

— Потому что это зараза. Ты же видела — я живу в комнатушке, в которую стыдно привести человека. Денег нет. Жена от меня сбежала. Я не всегда успеваю позавтракать. Я всегда не успеваю побриться… — Он заканчивает. — Так что послушайся меня, Светлана, бегом беги от нашей дыры. И чем дальше, тем лучше.

Светик стоит растерянная. Не ожидала.

Мегера и не думает за нее сказать хоть слово — она занята кофе. Она подходит к своему любимому Каратыгину. Божок взволнован. Божок должен успокоиться.

— Алексей Сергеевич, — негромко окликает она.

— Что?

— Выпейте кофе.

Мегера подает ему чашечку с дымящимся кофе. А потом — ложечку, чтоб помешать сахар.

Пока она суетится возле него со своим дурацким кофе, Светик уходит. Не ожидала отказа.

— До свидания, — тихо говорит она в дверях. А они даже не отвечают.

* * *

Светик идет улицей. Ей невесело, кисло — не поймешь что. Каратыжка (так она его окрестила), что там ни говори, произвел на нее впечатление. Конечно, у него не все дома. Дядечка с приветом. Но что-то в нем есть.

Светик спотыкается, переходя на ту сторону улицы. Ч-черт. Уж не втюрилась ли она в него? То-то бы смеху.

Глава 4

Светик действительно везучая — это верно. Однажды случился интересный разговор с милиционером. Он сам вдруг подошел. Светик даже слегка оробела — с какой стати? Но он вежливо спрашивает:

— Ну как? Нашли нужные книги?

И Светик тут же его узнала — это тот самый молодой мент (Сергей!), который улыбался ей в отделении, когда выручали Олю. Лицо у него гладкое. Он считает Светика научным работником из отдела Каратыгина.

Они болтают о том о сем. Светик разговаривает с ним очень мило. Знакомство полезное. Книжный рынок шумит, бурлит…

— А слышала, мы Кочина взяли? — спрашивает мент Сережа.

— Не слышала.

— Сейчас расскажу…

Милиционер смешливый. И внешне ничего. Крепенький.

* * *

Отчим у Светика был по счету пятый. А еще когда был третий, мать уже начала шпынять. И все время мечтала о том, чтобы Светика куда-нибудь спровадить.

— Пойди туда… Сбегай сюда… Поезжай к тетке… — повторяла без конца мать. Лишь бы Светик их не видела. Будто Светик не знала, чем они здесь занимаются. Все эти радости она знала уже наизусть. Через стенку от них лежала. А стенка была тоненькая. — Шла бы ты замуж, — говорила мать.

Светик молчала.

— Или сошлась бы с кем. Пожила бы. А там, глядишь, и замуж за него. Так часто бывает.

Светик молчала. Светик это уже попробовала, но ничего путного не получилось. И больше не хотелось.

* * *

На складе дела плохи.

Бабрыке что — он сидит себе в машине и поплевывает. А Светик клянчит. Упрашивает дяденьку Николай Степаныча.

— Я ведь вам в тот раз половину денег отдала, — говорит Светик. — Неужели мало?

— Я был вполне доволен. Но не в том дело.

— По-моему, я вас не обидела, Николай Степаныч. Мы-то свою половину на нескольких делили. А вам чистенькая половина пошла.

— Светланочка, не в том дело. Мне не нужны большие деньги.

— Деньги? Не нужны?

И тут дяденька Николай Степаныч с некоторой торжественностью объявляет ей, что с делишками этими покончено. Он уступил ей тогда — но в последний раз. А теперь он хочет быть честным человеком.

Врет, конечно.

Они стоят метрах в двадцати от решетчатых ворот склада. Бабрыка поодаль сидит себе в машине. Старик сторож скучает в проходной. А Светик все клянчит.

Светик упрашивает и как бы ждет свою минуту — и минута приходит. Из проходной склада появляются два толстяка. Качки. Но уже раздобрели. Со связками книг. Все руки заняты.

Один качок тут же бросается искать такси. А другой подходит и говорит:

— Николай Степаныч, мы взяли сколько смогли…

— Да-да, — говорит дяденька Николай Степаныч очень важно. — Это книги, Светланочка, для школьной библиотеки. Детишкам нашим.

И глазом не моргнул. Не покраснел даже. Катаный камешек. Но и Светик кое-что понимает.

— Мы все не смогли взять, Николай Степаныч. Тяжело нести, — говорит толстый качок.

— Гм-м…

— Бомарше мы не взяли. Десять пачек оставили.

— Дело ваше, — неопределенно говорит дяденька Николай Степаныч. И опять Светику жалуется: — Ох эта школа. В печенках она у меня сидит.

«Еще бы!» — думает Светик. Школа, которая берет десять пачек Бомарше, а значит, сто экземпляров, каково? Как раз для небольшой школьной библиотеки. Почему бы не отправить Гёте (сотню-две экземпляров) для библиотеки детского садика. То-то бы крошки обрадовались.

— Дяденька, — говорит Светик ласково, — а можно я возьму этого Бомарше?

— Нет.

— Дяденька, послушайте. Мы бы заодно и ваших друзей до места подбросили, они ведь здесь такси не найдут.

Такси действительно нет. Тот бывший качок, который помчался искать, покружил там и сям, но вернулся несолоно. Без такси.

— Куда вы сможете нас подбросить на своем драндулете? — спрашивает второй. Спрашивает небрежно — делает снисхождение.

— А куда хотите, — ласково говорит Светик.

Те обмениваются взглядами… и начинают грузить в машину книги. Гёте для детского сада номер пять. Достоевского для ясельных акселератов.

— А Бомарше? — напоминает Светик.

И тогда они приносят Бомарше. Десять пачек.

— Дяденька, — ластится и благодарит Светик, — дяденька Николай Степаныч. Спасибо вам. Большое спасибо.

А дяденька стреляет в сторону Бабрыки глазами. И тихо спрашивает:

— Замуж за него не вышла еще?

— Нет.

— Выходи быстрее… Тогда пообщаемся.

Светик спрашивает:

— А что ж, дяденька Николай Степаныч, разве девушек боитесь? Мы ведь не кусаемся. Мы ведь тоже ласковые.

И Светик поглядела на него так, что он будет вспоминать неделю, а то и две. Пусть помечтает. Пусть поворочается на ночь глядя.

— До свидания, дяденька, — говорит Светик.

Они едут.

Светик и Бабрыка сидят впереди. И выпрошенный Бомарше меж ними, десять пачек.

А эти два толстых качка сзади. И их книги меж ними. Теперь (в машине) им не так тяжело. И когда качки подъезжают к своему дому, одного из них осеняет жуликоватая идея. Он берет пачки Бомарше и начинает перебрасывать к себе на заднее сиденье. Он взял половину, пять пачек, а другие пять остаются Светику и Бабрыке.

— Хватит вам и этого, — говорит он.

Бабрыка сидит за рулем, он не защитник. Поэтому Светик только улыбается.

— Хватит вам и этого, — повторяет качок.

— Ну ясно, — говорит Светик. — Нельзя же детишек оставлять без классики. Бомарше очень полезный писатель.

— Точно. — И качок ржет.

В этот самый момент Светик, перегнувшись через сиденье, мертвой хваткой цепляется ему за грудь. И царапается.

— Ах ты сволочь! Ах ты гадюка! — вопит она.

— Отстань!

— Я тебе глаза выну!

В процессе схватки, отбиваясь и барахтаясь, царапаясь и крича, Светик успевает перетащить три пачки Бомарше. Светик визжит. Толстый качок уже не рад, что связался.

— Да перестаньте! — успокаивает их второй качок.

Бой окончен. Все на своих местах. В итоге — у Светика восемь пачек. Она всхлипывает:

— Отдай, гад, остальное… Отдай!

Но те не отдают. Они уже прибыли — это их дом. Они забирают книги и выходят из машины.

— Спасибо, что подвезли! — кричат.

Светик и Бабрыка молча едут дальше.

— Светик, — говорит Бабрыка, въезжая на тихую улочку, — восемь пачек — это колоссальный барыш. Не переживай.

— Знаю, — говорит Светик. — Не в двух пачках дело. А в обмане!.. Обидно!

На рынке Бомарше расходится мигом. И Светик, и Бабрыка, и Валера — все трое продают книги с большой прибылью… Светик возвращается с рынка одна. Когда у нее такое настроение, она любит побыть одна.

Она идет мимо окон Каратыгина. Как там поживает этот чудачок?.. Она идет мимо. Каратыгин сидит — листает свои книги.

Или вдруг начинает возиться со своей рукой. Смотри-ка: гипс сняли!.. Он то сгибает, то разгибает руку. Тренирует…

Светик смеется над собой: все-таки она дура. Потому что именно дуры любят ученость и всякое такое. Светик останавливается против его окна. Вокруг вечер. Окно зажжено. Светик его видит, а он ее нет.

Светику становится смешно. Она стоит в кустах, отламывает кусочек ветки и несильно бросает в оконное стекло.

— Кто?

Он тут же сорвался с места и подлетел к окну (какой нервный тип!) — и смотрит. Всматривается. Но Светик в темноте. Она его видит, он — нет.

— Кто?

— Это я, — подает Светик голос.

— Кто — я?

— Из Мосэнерго, — говорит Светик и уходит. Ей смешно.

* * *

На другой день Светик и Бабрыка едут в Калининскую область. Так захотела Светик.

Они проезжают залив какого-то громадного озера.

— Московское море, — говорит Бабрыка.

Смотри-ка. Оказывается, здесь даже море есть… Светик вглядывается в голубую даль.

— Искупаемся? — спрашивает Бабрыка. И ищет, где свернуть к заливчику. И болтает о том, какая красивая здесь природа. Будто у Светика своих глаз нет.

— Нет, — говорит Светик. — Жми вперед!

— Не хочешь искупаться?

— Не за этим едем.

— А я-то думал: искупаемся. Думал: отдохнем, заночуем…

— Вот и дальше так думай.

Некоторое время они едут молча.

Деревню Светик узнает по стрелке-указателю. Написано: «ОГУРЦОВО»… Та самая деревенька. Вот и церковь. Они едут медленно. Рассматривают. Других машин здесь не видно. Тихое местечко.

— Красавица! — говорит Бабрыка про церковь.

— Отремонтирована, — отмечает Светик. — Видно, денежки у них имеются.

Перед церковью они высматривают крохотное место — нечто вроде площадки. Туда и подруливают. Светик играет в переглядушки с одним молодым монашком. Тот клюет. Светик уже побаивается, не задымится ли от взглядов монашка ее новенький свитер.

— Уйди-ка, пожалуйста, — говорит Светик Бабрыке.

— Куда?

— Куда хочешь.

Монашек стоит и разговаривает с каким-то пожилым мужчиной.

— А потом пойду, — окает монашек, — к отцу Василию.

Светик слушает, стоя поодаль. Отец Василий — это тот самый, кто ей нужен.

А голос у монашка просто блеск — бархатный. И глаза черные. Светик — всего в нескольких метрах от монашка — разглядывает старинную надпись на воротах. Но монашек слишком робок. Клюнуть клюнул, а подойти не решается. Если же Светик сама подойдет, он, пожалуй, насторожится. Они такие.

Светик понимает, номер пустой: чтобы тот осмелел, Светику здесь придется простоять полгода. Не меньше. Что делает с человеком религия!

А затем Светик отправляет Бабрыку обратно. Она одна лучше справится с делом.

Машина слишком пугает монахов.

— А ты? — спрашивает Бабрыка.

— Я доберусь домой сама.

— Электричкой?

— Да.

* * *

Светик в сером свитере и в темной юбке. Она просто прелесть. У нее милое, привлекательное лицо. У нее большие серые глаза. У нее хорошая фигура.

А плюс к этому у нее Бабрыкин фотоаппарат. У нее Олино удостоверение отдела рукописей (старое, Оле уже было не нужно, и Светик выпросила). И в руках — собственный Светика чемоданчик.

Светик одна.

Некоторое время она прохаживается возле домика, что рядом с церковью. Обычный деревенский домик. Светик обращается к пожилой женщине. Та идет из церкви.

— Добрый день.

— День добрый.

Светик стоит совсем скромненькая. Совсем ненавязчивая. Одна-одинешенька.

— Чего тебе? — спрашивает женщина. — Ночевать, что ли? — И с участием смотрит на Светика.

Светик такая молчаливая, такая скромненькая. Когда Светик глядит овечкой, даже рецидивисты вспоминают далекое детство, маму и елку с игрушками. И как папа подбрасывал их до потолка.

Женщина приглашает Светика к себе, поит чаем и уступает ей на ночь свою кровать.

Кровать — это уж слишком. И Светик отказывается — она просит постелить в сенях. Потому что она любит свежий воздух.

Когда они пьют чай, Светик спрашивает:

— А вы что в церкви делаете?

— Убираюсь там. Пол тру.

— Отца Василия знаете?

— Знаю.

— Ой, как хорошо — мне ведь нужно с ним поговорить. О старых книгах. Я из Москвы приехала. Я филолог. — И Светик застенчиво просит: — Вы отведите меня, пожалуйста, к отцу Василию.

— Можно, — говорит женщина просто. — А хочешь — сама сходи.

— Все-таки будет лучше, если вы, Анна Григорьевна, меня приведете. Если обо мне скажете…

— Что сказать-то?

— Так, мол, и так — приехала девушка-филолог из Москвы. И очень хочет поговорить с отцом Василием о старинных книгах.

— О книгах. — Женщина кивнула.

* * *

Некоторое время отец Василий и Светик молчат.

Светик видит, что отец Василий стар. Стар и плох. Руки его подрагивают. А глаза влажные, будто вот-вот вытекут.

— Садись, — говорит он.

Светик садится.

— Мы посылали к вам запрос, — начинает она. — Нас очень интересуют старинные книги. Они нужны для народа…

Светик говорит бойко. И в то же время мягко. Это ведь просьба.

— Мы просим вас помочь, — говорит Светик. — Помогите нам ознакомиться с вашими книгами.

Отец Василий вздохнул. И молчит. Время остановилось — так кажется Светику. Можно сидеть, состариться, умереть сидя, а он все будет молчать и молчать.

— Документ, — говорит отец Василий. — Какой есть документ?

— Вот.

Светик извлекает удостоверение Оли — протягивает.

— Без фотографии, — говорит он.

— У нас всегда без фотографии. Мы ракеты не делаем.

Глаза у отца Василия слезятся. А руки — он рассматривает удостоверение — ходят ходуном. Старость. Но голос — всем голосам голос. У Светика даже мурашки пошли по спине от его баса. Ничего себе голосок.

— Что же вы хотите?

— Например, сфотографировать книгу.

— Какую?

— Посмотреть бы надо, отец Василий… Увидеть бы надо.

Он вздыхает.

— Это конечно. Это я понимаю… Да ведь штука в том, что крадут книги.

— Что вы!

А он молчит. Опять минут на десять, а может, навсегда. Не сдвинешь.

Светик тоже некоторое время молчит.

— Знаете, отец Василий, — подступает она к делу. — Нам ведь для науки. Нам ведь только фотокопии нужны. Для изучения.

И теперь Светик берет быка за рога. Пора. Самое время.

— Например, с одной вашей книги мы уже сделали копию. Изучаем ее. Исследуем. И теперь сама книга нам не нужна.

— Какая книга?

— Один ваш служка продал ее нам. Мы ее купили, сняли фотокопию, а теперь можем книгу вам вернуть…

— Он украл ее.

— Понимаем, что это ценность. Ваша ценность… И потому возвращаем вам…

Светик открывает свой симпатичный чемоданчик — протягивает «Житие».

Отец Василий берет книгу. Сглотнул ком — и опять ходят ходуном его старые руки.

— Пес, — говорит он тихо. Почти без укора говорит. И повторяет: — Пес.

Оба некоторое время молчат.

— Портятся люди, — говорит отец Василий задумчиво.

Светик насчет людей не говорит ничего. На ее взгляд, люди как люди. Разные бывают.

А потом она принимается за свое:

— Мы, отец Василий, даже не просим книги на день-два.

— А?

— Мы просим сделать фотокопию. Здесь же. На ваших глазах. Не вынося книгу ни на минуту.

Он говорит:

— Может, у меня, дочка, не такие уж ценные для вас книги. Иди смотри.

Он встает с трудом.

Он ведет Светика в дальнюю комнату — там аж четыре сундука. У Светика захватывает дух, когда он откидывает первую крышку. Сундук полон на две трети. Старинные переплеты. Тиснение. Уголки книг отделаны под золото. Все это глядится как сокровище.

— Ой! Ой! — вырывается у Светика.

Отец Василий говорит:

— Один пока осмотри. Другие открывать не стану… На первый раз вам хватит.

— Я осторожненько. Не волнуйтесь, — говорит Светик.

Светик и в самом деле не дышит. И голова кружится. И в коленях слабость — надо ж так!.. Светик перебирает книги одну за другой.

— Список? — спрашивает Светик.

— Перечень, — кивает головой отец Василий.

Список приколот к крышке сундука. Светик тут же аппарат в руки — щелк! И еще раз. Для верности — щелк!.. На батюшку электровспышка производит, видимо, не самое сладкое впечатление. Он морщится. И трет глазки. А потом уходит.

Вместо него появляется Анна Григорьевна. Сидит поодаль и не сводит со Светика глаз. Могла бы и не сидеть.

Светик роется в книгах. С уважением. И вдруг… Светик не верит своим глазам. Она всматривается. Она опять и опять всматривается. Она ведь еле-еле разбирает буквы. И тем не менее Светику удается прочитать. «КНИГА ПЕЧАЛЕЙ И РАДОСТЕЙ».

— С этой книги я сниму фотокопию, — объясняет Светик, хотя это объяснение лишнее. Потому что Анне Григорьевне все едино. С этой, значит, с этой.

Светик начинает щелкать — страницу за страницей. При первых вспышках Анна Григорьевна потихоньку крестится. Потом привыкает.

* * *

У Анны Григорьевны Светик и заночевала. Но заснуть сразу не смогла — ночь, тишина, а Светика распирает радость. И что-то еще. Этому и названия нет.

Она ложится, а потом опять встает. Не может спать. И говорит Анне Григорьевне, что пойдет прогуляется.

— А не боишься?

— Нет.

Светик идет по окраине деревни — ночь и луна. На душе покой. Вся энергия Светика улеглась, как будто и нет жизни. Не хочется ни деятельности, ни денег, ни суеты, ничего.

— А-ууу! — кричит Светик, проходя вдоль оврага. И тут же эхо: ууу! — с самого дна оврага.

* * *

Светик подошла к его окнам. Как все просто. Как все спокойно!.. Сидит ее чудачок и что-то переписывает. Трудится.

Светик входит.

— Здравствуйте, — говорит она.

И сразу же показывает ему книгу. Фотокопию то есть. Всю прошлую ночь ее делала. Тоже трудилась.

Каратыгин берет книгу — он как стоял, так и сел. Только губами шевелит.

— Не… не… не может быть.

— Что, — спрашивает Светик, — что не может быть?

А он все не приходит в себя — остолбенел. Светик не удивляется. Она же знает, что у него не все дома. Он шевелит губами — смотрит, не отрывается. Потом чуть ли не бегом к телефону.

— Олег! Олежка!.. Радуйся!

И он сообщает какому-то олуху (видимо, фил-олуху), что такая книга есть, существует, и более того — он, Каратыгин, сию минуту может ее приобрести.

— Не ее, — вставляет Светик. — Не саму книгу, а фотокопию.

Но ему это все одно. Он бросает трубку. И обходит Светика вокруг, как малыш наряженную елку.

А Светик удивленно смотрит на снятый гипс — он лежит на столе. Ну и вид. Такой штукой и убить можно.

Он спрашивает:

— Сколько за нее хотите?

Светик смеется:

— А сколько за нее можете?

Светик отшучивается. Куда спешить? Время терпит. Потому что теперь другое время. Не то время, когда Каратыгин отделывался от Светика как можно быстрее. Можно даже сказать, невежливо отделывался.

— А если серьезно, — говорит Светик, — то я хотела бы эту книгу обменять.

— На что?.. На какие книги?

Светик называет.

— Я о таких не слышал, — убито говорит Каратыгин.

Светика это ничуть не удивляет. (О них никто не слышал. Их просто не существует.) Светик лишь для начала заводит речь об обмене.

Наконец Каратыгин спрашивает напрямик. Дает Светику повилять — и спрашивает:

— Сколько вы хотите за книгу?

— За фотокопию, — уточняет Светик.

— Разумеется.

Светик прикидывает. Если ту фотокопию оторвали с руками за двести рублей, то тут смело проси три раза по двести. Шестьсот рубликов. Аппетитный кусочек. И он эти шесть сотен выложит как миленький. Даже если ему для этого придется треснуть тем гипсом какую-нибудь продавщицу бочкового пива. После работы, конечно, в темном и тихом углу.

— Ну, ты! — вдруг вскипает Светик ни с того ни с сего. — Чего уставился? Что я тебе, картинка?

Светик нервничает. Слова летят одно за другим. Внутренний выхлоп.

— Нечего меня разглядывать! Как только женщина придет — они тут же глаза пялят. Я по делу пришла!

Каратыгин пожимает плечами. Не ожидал.

— Бог с тобой, — говорит он. — Я не пялил на тебя глаза.

Это верно. Это она, Светик, пялила. Что верно, то верно.

Молчат.

— А откуда вы, Светлана? — спрашивает он.

— С Урала.

— С Урала?

— Да. Университет наш, Свердловский, ищет старые книги… Я там лаборанткой…

— При кафедре?

— Меня послали в командировку… Поискать книги.

— Нравится?

— Сначала очень нравилось. А сейчас командировка кончается. Из гостиницы меня выперли… А нужных книг нет.

— Понимаю.

— Помните, я хотела к вам устраиваться?

— Помню.

— Хотела в ваших закромах порыться… А сейчас вдруг из гостиницы выперли.

Светик на волне. Она говорит и сама себе верит — вот только нервничает. И слова сыплются слишком густо. Как горох.

— Н-да, — сочувствует Каратыгин.

И тут Светика осеняет.

— Послушайте, Алексей Сергеевич. Я отдам вам эту книгу — просто так отдам. Подарю, но… но некоторое время буду ночевать у вас. Идет?

— Ради бога! Ночуйте. Я рад помочь… И не надо дарить — я ее куплю.

— Нет. Я ее дарю.

— Я так не возьму.

Но Светик знает, что тут-то они поладят. Возьмет как миленький. Рубликов у него негусто. А отказаться от книги он не в силах. Как алкаш от стопки.

— Ночевать — это пожалуйста. Это само по себе. Я даже рад помочь, — говорит он. При этом глаза у него ясные. Без подвоха… — У меня есть раскладушка.

— Люблю спать на раскладушке, — сообщает Светик.

— Может быть, я на раскладушке. Все-таки вы гостья.

— Бросьте.

— Все-таки неловко…

— Где мы ее поставим? Тут?.. Нет-нет, вот тут удобнее.

Светик выбирает место — слева от горы книг. Отличное место. Они пьют чай, а потом Светик отправляется за своими вещичками.

Она идет по улице и улыбается, как дурочка. Господи. Какой вечер. Какое небо.

* * *

Светик приходит к своим и объявляет:

— Сматываюсь я, ребятки.

Они тут же начинают скулить: а куда?.. а почему?.. а как же мы?

Особенно Валерик расспрашивает:

— Светик, ну скажи. Мы же тебя любим. Мы же за тебя волноваться будем.

— Да ничего не случилось, — говорит Светик. — Все остается по-прежнему. Только ночевать я буду в другом месте.

— Парня нашла? — спрашивает Вера.

Светик не хочет объяснять. Она присела на корточки. Собирает свой симпатичный чемоданчик.

А Бабрыка все-таки дубина. Два года в институте учился.

— К Николай Степанычу, — спрашивает, — уходишь?

Глава 5

Теперь Светик ночует у него. Поздний вечер выглядит примерно так. Это напоминает идиллию. Каратыгин, разумеется, читает. Сгорбился у ночника… А Светик уже на раскладушке. Очень ей эта раскладушка нравится. Светик не спит. Рядом громоздится гора книг и рукописей. Светик протягивает руку — берет книгу и листает.

— Алеша… Хочешь посмеяться?

— Не мешай.

— А вот послушай. Какие золотые слова: «Любите жену свою, но воли ей не давайте…» Смешно?

— Ничего смешного. Для двенадцатого века довольно гибкая мысль… Если б я слушался этого князька, от меня бы тоже жена не сбежала.

— Алеша!.. Слава ж богу, что сбежала. Она же дура.

— Ты дашь мне работать?

Светик молчит. Каратыжка работает, а Светик смотрит. Он ученый, она очень его любит. Как в кино.

Она поворачивается на другой бок.

— Спокойной ночи, Алеша.

Он не отвечает. Потому что Светик желает ему этого в пятый раз.

Утром Светик поджарит ему яичницу. Сделает кофе — она постарается, уж будьте спокойны. И отправит его на работу…

* * *

Светик видит на рынке тех двух толстых качков — подручных дяденьки Николай Степаныча. Продают они стихи Андрея Белого, тоже, конечно, со склада. Потому что в магазинах книгу еще не выбросили.

Светик улучает момент и интересуется:

— В детском садике стали почитывать символистов?

Качок грозно спрашивает:

— В каком детском садике?

Второй тоже не понимает:

— Каких символистов?!

Вот темнота. Даже не знают, на ком зарабатывают. Светика они то ли забыли, то ли не желают вспомнить.

— Я Светик. Мы вас на машине подвозили… Помните?

Теперь они вспомнили.

— Дяденьки, — стала проситься Светик, — примите меня в долю, пожалуйста.

Разжиревшие качки переглядываются. И… посылают Светика куда подальше. Ясное дело: кому хочется делиться теплым местечком? Зачем им Светик?

Еще и прикрикнули:

— Ты нас не знаешь — мы тебя не знаем.

* * *

Теперь Каратыгин ходит на рынок реже. Потому что у него «Книга печалей и радостей» и некоторое время он этой книгой сыт. Переваривает.

— А что это у тебя за книги? — спрашивает он.

— Это на обмен, — говорит Светик. — Завожу связи с книжниками.

И он верит. Ни разу даже не заглянул к ней в сумку.

Соседи Каратыгина — это две семьи. Но на кухне в основном торчат две старухи. С ними Светик и общается — лялякает. О том о сем.

— Ты б оженила его на себе, Светланочка, — запели как-то старухи на два голоса.

— Посмотрим, — смеется Светик.

А старые еще пуще:

— Он ведь голубь, а не парень.

— Ласковый такой.

— Совсем голубь.

Светик уточняет:

— Дурачок, что ли? — и смеется.

Старухи, в общем-то, симпатичные и добрые. Но из тех, кто очень любит женить. Кого угодно на ком угодно.

* * *

Светик в дверях книжного склада — стоит и разговаривает с дяденькой Николай Степанычем. Светик улыбается. Глядит ягненочком. Хотя уже взбешена до потери пульса.

— Ну что вы, Светланочка, — говорит он. — Я вообще не желаю заниматься такими делами.

Он не желает. Он хочет быть честным.

Светик не против, чтоб человек был честным. Светик никогда и никого не подталкивает. Но этот гад потешается над ней. Она же видела двоих, тех качков, с книгами на рынке. Которые несли Кафку для детского сада. И стихи Андрея Белого.

— Значит, честным? — спрашивает Светик.

— Вот именно, Светланочка, — улыбается он. — Это ведь прекрасное чувство. Быть честным. Я вам тоже советую…

— Николай Степаныч, — уговаривает Светик. — Ну пожалуйста.

— Нет.

— Мне бы детективчиков. Пачки две хотя бы, а?

— Я же сказал: с этим кончено. Кроме того, нет у меня никаких детективов.

Светик строит ему глазки уже с полчаса. Дяденька наслаждается ее просьбами… А в пятидесяти метрах стоит машина — там Бабрыка и Валерик подыхают от скуки. Ждут.

Светик резко меняет разговор.

— Ну ты, — говорит она, — сука. — Это она, Светик, говорит дяденьке Николай Степанычу. — Сука… Поворачивайся и веди куда надо.

— Что-о-о?

— Веди на склад и показывай книги.

Дяденька молчит. Онемел. Не понимает. Не беда — сейчас поймет.

— Я ведь тебя в одну минуту заложу. Я видела на рынке тех толстых, которым ты отстегиваешь книги пачками. Я же тебе даю половину с каждой продажи?.. Мало?

— Я…

— Дешевка. Сука, — говорит ему Светик. — Хочешь, я брошу письмецо районному прокурору? Или ментам, а?.. Я ведь не шучу.

Его лицо здорово меняется. Не он первый. У многих менялось лицо, когда Светик говорила открытым текстом. В его лице появилось что-то совсем овечье. Бедняжка. Почти у всех появлялось что-то овечье, когда они слышали о районном прокуроре.

— Светланочка… Я… Ты… Ты подожди…

Передышки не давать. Дяденька Николай Степаныч идет внутрь склада, Светик следом — шаг в шаг за ним.

— Ребята! — успевает Светик кликнуть своих.

Бабрыка и Валера выпрыгивают из машины — идут за Светиком. Такова выучка.

— Зачем ты их зовешь? — сдавленно шипит Николай Степаныч.

— А книги кто нести будет?

Они внутри склада. У Светика слегка захватывает дух — грандиозное помещение. Вот уж поистине — горы книг.

— Валерик, Бабрыка, — зовет Светик.

— Что?

Парни малость перепуганы. Жмутся друг к дружке. Никогда склада не видели — оробели.

— Что, Светик?

— Ищите детективы.

Светик идет налево — эти штабеля книг — как лабиринт. Валерик идет по центру. Бабрыка направо. Книги, само собой, в пачках. Поэтому приходится читать наклеенные ярлыки.

— Я же тебе сказал, Светлана, детективов нет, — с обидой в голосе говорит дяденька Николай Степаныч.

Но Светику помогает случай. По полу тянется ветром свежеоторванная наклейка с названием — вот она. А ветерок откуда? Ага! Светик делает несколько шагов в том направлении — и, надорвав пачку, обнаруживает целый штабель детективов. Правда, отечественные. Но они тоже хорошо раскупаются.

— А это что? — спрашивает Светик с укором. И зовет: — Бабрыка, Валера, идите ко мне.

Но за это время дяденька Николай Степаныч успел прийти в себя. Старый зубр. Опытный.

— Вам не помочь ли погрузить? — встал рядом со Светиком и улыбается. Ухмылочка такая.

— Справимся, — говорит Светик. И оглядывается.

Так и есть — по проходу меж книг приближаются двое. Те самые качки. (Откуда? Они должны были быть на рынке!)

Ясно, что дяденька успел как-то и кому-то дать знак, — ни на шаг нельзя было его оставлять. Оба качка подошли в полной боевой готовности. Один с лопатой в руках. Другой с ломиком.

— Вот, — смеется Николай Степаныч, — помогите товарищам погрузить.

— Ага, — ухмыляются те.

Светик молчит.

Ее кавалеры совсем съежились. Скисли. Бабрыка побледнел. А качки посмеиваются:

— Идемте, идемте… Мы поможем вам погрузиться.

И первый качок начинает их подталкивать тыльной стороной лопаты. Черенком то есть. К выходу то есть. Раза два и Светику попадает меж ребер. Не очень сильно, но чувствительно.

— Га-га-га-га… Сейчас поможем вам погрузиться, — смеются эти двое, и первый все пихает то одного, то другого черенком. Светик и ее ребята двигаются к выходу. Выметаются — куда же деться.

Вот и проходная.

— Ладно, — говорит Светик ребятам. — Проиграли.

Все трое идут к машине. Садятся.

— Приезжайте еще, — негромко и ласково приглашает дяденька Николай Степаныч. — Не забывайте нас, — улыбается он.

Машина трогается.

Валерик и Бабрыка совсем повесили носы. Тот еще народец. Умеют радоваться, только когда удача, и плюс утро с солнышком, и плюс пиво свежее.

— Нет в жизни счастья, — говорит Бабрыка и сплевывает.

— Выколи себе на пузе, — советует Светик. — Очень украшает мужчину.

Валерик и вовсе молчит.

* * *

Втроем они спешат на рынок — и как раз они проходят мимо отделения милиции. Там стоит и покуривает милиционер Сережа. Скучает. Он в отпуске. Он без формы.

— Привет! — кричит он.

Он всегда рад поболтать со Светиком.

А Светика осеняет.

— Привет! — говорит она симпатичному менту. И тут же вполоборота говорит Бабрыке. Как бы продолжая разговор: — А на чем, извини меня, я поеду на склад? На крылышках полечу?

Светик, разумеется, сердито говорит. Будто бы она очень недовольна — то ли Бабрыкой, то ли погодой… Сердится девушка. Раздражается. А про себя ждет. Услышит милый или пойдет с другой.

Милиционер Сережа услышал.

— Если что-то подвезти, это пожалуйста, — говорит молодой мент горделиво. — Моя яхта к вашим услугам.

И он показывает на задрипанный милицейский шарабан. Приглашает. Славный парень.

— Правда? — спрашивает Светик. — Вы можете нас выручить?

— Конечно.

И тогда Светик — обернувшись к Бабрыке и Валере — говорит сияя:

— Едем!

Ее ребята слегка струхнули. Однако привычка доверять Светику сделала свое дело. Они влезают в милицейскую машину. Садятся. Но веселыми шутками они не обмениваются. Это точно.

— А кто эти ребята? — спрашивает о них милиционер Сережа.

— Рыночные людишки, — отвечает Светик тоже негромко. — Наш отдел обязан поддерживать с ними связь.

— Понятно.

Машина летит. Милиционер Сережа и Светик — они сидят впереди — улыбаются друг другу.

— Вы замечательно водите, — говорит Светик.

— Я все замечательно делаю, — мило хвастает он.

— Хвастунишка! — поддразнивает Светик.

Машина действительно летит вовсю. С ветерком. Светик на всякий случай дает объяснения:

— Возьмем сейчас партию книг на складе. Это для обмена.

— Для обмена?

— Будем меняться с сельскими жителями. В селах зачитывают детективы до дыр.

— А за детективы они отдадут вам старинные книги. Да?

— Вы умница, Сережа! — кричит Светик, пересиливая ветер и шум мотора.

Машина подлетает к складу. Дяденька Николай Степаныч стоит в воротах. Он видит грозную милицейскую машину. Он видит за рулем милиционера Сережу. А затем видит, как из машины выходит Светик.

На дяденьку Николай Степаныча больно смотреть.

Светик и мент Сережа подходят к нему.

— Вот мы и приехали, — говорит Светик.

— Вы… вы…

— Мы за книгами. За детективами. Как мы и договаривались. — И Светик подмаргивает дяденьке.

У дяденьки отвисает челюсть. Он не думал, что приехали за книгами. Он думал, что приехали за ним.

— Ведите же нас в свои хоромы, Николай Степаныч, — улыбается ему Светик.

И дяденька ведет. Он весь как ватная кукла. Ведет и молчит. Показывает детективы и молчит. Смотрит, как выносят книги, и тоже молчит.

Только однажды возле штабеля книг он вдруг подает голос. Случилось так, что Светик запнулась о колесо тележки. Дяденька Николай Степаныч тут же подлетает к ней. Придерживает за руку. Помогает.

— Светик, ну что же ты, девочка моя, — лепечет он. — Осторожненько. Прошу тебя, осторожненько…

В складе становится гулко — вынесли пачек тридцать, если не больше. То мчится с книгами Валера. То Бабрыка. Но больше всех старается милиционер Сережа — хватает сразу по нескольку связок. Показывает свою мужскую силу. Молодец.

Все садятся в машину. Мент Сережа за руль. А Светик делает дяденьке ручкой. Николай Степаныч стоит как памятник самому себе. Окаменел.

— Пока! — кричит Светик. — Не забывайте нас…

Его подручные — качки — тоже стоят за оградой. И тоже смотрят разинув варежки. Хлопают глазами. Не понимают, что произошло. Жулики без вдохновения — жалкие люди.

А те — в машине — летят с ветерком.

Светик рассказывает:

— Понимаете, Сережа, в институте наш отдел совершенно не ценят. Не верите?.. А как вы думаете, сколько комнат у нашего отдела?

— Не знаю. Пять?

— Одна.

— Одна?!

— Представьте себе — заваленная до потолка.

— Это, я считаю, хамство.

— Книги держать негде. Не умещаются… Приходится держать их на квартирах у сотрудников и у знакомых.

— Не может быть!

— Сейчас сами убедитесь.

Машина подъезжает к дому, где живет Бабрыка.

— Здесь, — поясняет Светик. — У этого подъезда.

Милиционер Сережа тормозит.

Светик вылезает из машины. И думает, как бы от этого милого мента теперь избавиться.

— Мы, Сережа, выгрузим книги на скамейку — для быстроты. А потом занесем в дом. Вы езжайте, Сережа… Езжайте…

— Я помогу.

— Не надо. Спасибо.

Но он уже выпрыгивает из машины. Светик смеется. И чего девки не любят ходить в ЗАГС с ментами. Это ж гениальные мужья. То самое, что надо.

— Уж если я помогаю, то помогаю. — Милиционер Сережа даже алеет от удовольствия и смущения. — Какой этаж?.. Понесли!

А Бабрыка (его жилье!) и Валера бледнеют. Что-то мямлят — дескать, сами донесем.

Но милиционер Сережа еще больше распаляется. Он не желает выгружать книги на скамейку. Он желает нести на этаж.

И тогда Светик говорит. Звонко и весело:

— Пошли!.. Берите книги!

И они идут. Гуськом. Впереди Светик и молодой симпатичный мент. За ними — Бабрыка и Валерик. Они вносят связки книг в квартиру.

Милиционер Сережа просит холодной водички. Пьет. Мужчины закуривают. Надо же перевести дух.

— Хорошая квартира, — говорит милиционер Сережа.

— Неплохая, — соглашается Светик. Она обводит рукой разложенные всюду книги и добавляет: — Правда, похоже на гнездо спекулянтов?

— Угу, — смеется он.

* * *

Дней через пять Николай Степаныч подкараулил Светика на рынке. Сам явился. Самолично. Он подходит — и крепко хватает Светика за руку.

— Как насчет моей доли, Светланочка?

Светик начинает всхлипывать:

— Что вы, дяденька… Я не понимаю, о чем это вы…

Он шипит:

— Мерзавка!.. Ты даже по той цене, которая обозначена, взяла книг на пятьсот рублей.

— Разве?..

— Я должен хотя бы покрыть расход. Книги не мои — государственные.

— А ваши подручные толстячки дают вам долю? Всегда?

— Разумеется.

— С прибылью?

— Разумеется.

— По-моему, дяденька, из этой прибыли надо покрыть расход. Вы хотели быть честным.

Глаза у него округляются, как у безумного… И Светику приходится опять немного похныкать.

— Оставьте меня в покое, дяденька, — плаксиво заводит она. — Что я вам сделала… Я не знаю, о каких книгах вы говорите…

Светик всхлипывает.

Он смотрит на Светика, широко раскрыв глаза. Как будто впервые увидел и понял наконец, что такое женская душа. Он, видно, думал, что женщины — это просто так. Платьице в горошек и с бантиком.

Светик начинает хныкать громче:

— …Людей позову… Или обращусь к товарищу милиционеру.

Это действует. Потому что это всегда действует. Дяденька уходит. На углу сам себе он говорит что-то нехорошее. И сплевывает.

В этот же день Светик попадает под дождь — приходит и сразу бежит в ванную.

Каратыгин кричит вдогонку:

— Какого черта без зонта ходишь?

Это он грубит, но только с виду. В чем другом, а уж в грубостях Светик разбирается. Наслушалась. Навидалась. А Каратыгин, он просто так орет — такой уж он есть. Не видел жизни. Только книги и видел.

Светик в горячей воде — наслаждается. Она не спешит. Она здесь уже своя. В квартире ее уважают. Здороваются. Все, что есть у Каратыгина, она уже перестирала и перегладила. И в комнате стало чище. Старухи все это, конечно, засекли. И часами рассказывают друг другу, какая она, Светик, хорошая.

Из ванной — на кухню. Светик быстренько разогревает еду. Раз, два — и готово, Светик несет еду в комнату.

— Убирай со стола! — Это уже она, Светик, покрикивает на него.

Они садятся ужинать.

— Отправил Олю в командировку — теперь сам не рад. — И Каратыгин сокрушенно чешет в затылке.

— Отправил — и что?

— Трудно стало. Писанины много.

— Оля тебе нравилась?

— Еще бы!.. Старательная, трудолюбивая!

То, что Оля была в него по уши влюблена, Каратыгин не заметил. А Светик не стала ему докладывать. Не заметил, значит, не заметил — уже проехали.

После ужина Светик тут же садится рядом с ним. Берет ручку.

Каратыгин удивляется.

— Зачем это?

— Переписывать буду… Оля далеко, зато я близко.

Светик переписывает отмеченный абзац. И тут Каратыгин опять удивляется. Когда видит, как трудно Светик пишет. Выводит буквы.

— Как же так — ты не знаешь старославянского?

— Нет.

— Почему же твой шеф тебя не научил?

Светик пожимает плечами: откуда ей знать, почему шеф не научил? Пожимает плечами и смеется:

— Не беда… Перепишу. У меня зато память отличная. Высший сорт память. И руки ничего себе.

Ночь.

Они легли спать — лежат, разделенные горой книг. И луна. Сияет в окне. Сейчас все шизики с ума сходят. Любви хочется. Даже ей, Светику, немного хочется.

— Славная ты девушка, — говорит вдруг из темноты Каратыгин.

Светик молчит. Улыбается в темноте. Встать бы и на цыпочках к нему — небось думает об этом. Прогнать не прогонит, тут и сомнений нет. Но может плохо подумать.

— Ч-черт, — сам себя бранит он. — Не надо бы мне курить в комнате. Или ничего, а?

— Кури, — говорит Светик. — Мой отчим всегда курил.

— Спасибо.

— Правда, он был скот.

— Ну знаешь!.. Или ты разрешаешь мне курить — или нет?!

— Кури, Алеша… Кури.

Он уже спит, это слышно. И тогда Светик подходит к нему. Она приседает на корточки — пытается разглядеть в темноте.

Глаза привыкли — и Светик видит его лицо. Видит сонные губы. Видит нелепо подвернувшуюся кисть руки. Еще не отвык от гипса.

В окне луна, царица шизиков. Луна такая необыкновенная, что бог знает откуда она такая. Сиреневая, что ли.

— Алеша, — шепчет Светик. Она шепчет это беззвучно. Так, чтоб ни в коем случае не услышал. И он не услышал — спит. Книги лежат громадной горой. На них лунные полосы.

* * *

Оказалось, что налет на склад сильно подействовал на Валерика.

Ближе к обеду Светик спрашивает его:

— Что с тобой?

Молчит.

— С Верой что-нибудь, а?

— С Верой давно кончено.

— Да ну?

— Я ее разлюбил.

— Ах, ах… Как быстро и как жестоко.

Он молчит. И не слышит шутливых слов… Светик тоже заметила, что с Верой у них нелады. Вся их амурность куда-то испарилась.

Светик говорит:

— А по-моему, ты здорово перетрусил. После того как мы на складе побывали. Так или не так?

Молчит.

— Посидел в милицейской машине с живым ментом — и душа ушла в пятки, так?

Глава 6

В эти же дни возникла слава — вчера о человеке не знала ни одна собака, а сегодня знают все тут и там. Повторяют имя. Рассказывают. Привирают.

Если кто-то на рынке начинает вдруг жаловаться и стонать, что, хоть умри, не может найти такую-то книгу, ему немедленно говорят:

— А у Светика не пробовал достать?

Другой ищет «Атлас дорог Франции», не более и не менее.

— Нет, — говорят ему, — не бывает. А у Светика?

— Что — у Светика?

— У нее нет этой книги?.. Поинтересуйтесь у Светика.

Светик не верит своим ушам. Нет у нее таких книг. И никогда не было — она и названий таких не слышала. Эти ослы считают, что у Светика есть всё. На глазах возникает легенда — уже поговаривают, что Светик имеет прочную связь с книжными складами и вывозит оттуда самые свежие поступления. Намекают, что она очищает в гостиницах номера иностранцев и потому имеет книги на любом языке.

К счастью, все это как бы оторвано от реального Светика. То есть Светик стоит себе на рынке, предлагает человеку книгу, а человек ей прямо в лицо заявляет:

— Нет, девушка… Я лучше куплю эту книгу у Светика.

— Почему? — улыбается Светик.

— У Светика на книге всегда новенький супер. Заплачу подороже, но уж зато книга будет как книга. Приятно в руках держать.

— А вы знаете Светика?

— Нет. Но меня обещали познакомить.

* * *

В другой раз кто-то из спекулянтов, знавший Светика, спрашивает:

— Светик!.. Вот тут брокгаузского Шекспира спрашивают. У тебя нет?

Услышав звучное имя, люди тут же поворачиваются к Светику. Обступают. Разглядывают. На всякий случай улыбаются.

Светик делает самое наивное личико. Дескать, простенькая девушка. Дескать, извините. Дескать, я бы газировки выпила.

— Я… Светик. Но я совсем не та Светик.

И какой-то тип, к счастью, подхватывает на лету. С воображением дядечка.

— Это не Светик, — заявляет он басом. — Я Светика знаю хорошо. Я торговал ее книгами. Она мне иногда доверяла.

— Ну? — терзают его. — Ну?.. И какая же она?

— Умница, — говорит он. — Девка — большая умница.

— А как делится, если торгуешь ее книгами?

— Щедро. Светик — это Светик. Половина шла в мой карман…

Все оживляются. Расспрашивают. Разговор становится общим. Находятся и другие, которые тоже неплохо знают Светика.

— Говорят, она любую книгу достать может.

— Еще бы!

— Я слышал, она крутит мозги начальнику милиции. Она красавица. Он ей розы домой присылал…

— Я тоже слышал… А знаете, на каком рынке она сейчас?

— Конечно, знаем…

Дяденьку Николай Степаныча налет на склад доконал — дяденька перепуган до полусмерти. Он не спит. Болеет. А через несколько дней говорит своим двум качкам:

— Хватит. Бросаю это дело… Завязал.

Один из качков все же ходит на книжный рынок и подрабатывает там по мелочам. Светик узнаёт его тут же. А он ее — не узнаёт.

Потому что Светик запомнилась ему стоящей на крыле милицейской машины. Статная. Высокая. Хорошенькая, как ангел. И с развевающимися по ветру льняными волосами.

* * *

Дяденька Николай Степаныч завязал, но это уже не спасло. Когда дело всплывет, его вспомнят — и дадут четыре года. (Использовал занимаемую должность.)

Когда дело всплывет, большинству и в голову не придет, что задержанная Светик и Светик легендарная — одно и то же лицо. И каждая из них будет жить своей жизнью. Задержанная Светик получит свои законные два года. А Светик легендарная еще долго после этого будет среди бела дня грабить книжные склады. И гостиничные номера. И монастыри.

Ночует Светик у Каратыгина. Так оно и идет: днем — на рынке, а вечером и ночью — у миленького.

Теперь они спят вместе. Мужчина он ласковый, тут ничего не скажешь. Но здорово чудной.

— Не вздумай меня окрутить, — поднимает он как-то шум ни с того ни с сего. — Если задумала замуж за меня выйти, то ты, милая моя, крепко промахнулась!

Сам себя распаляет. Сердится. Ну и чудак. И Светик понимает, что он попросту боится. Ее, Светика, боится.

Он шумит:

— Был я женат — хватит!.. Попробовал!

— Да не бранись же, Алеша. Я ведь и не завожу о замужестве разговор.

— А я завожу.

— Зачем?

— Я хочу, чтоб ты знала, какой я человек.

Светик и так знала, какой он человек. Давно знала. Если б не знала, не лежала б с ним вместе. А что касается «окрутить», то Светик этого и в мыслях не держит. Ну, может, самую малость держит. Ну ладно — держит. Куда ж ей, женщине, без этого.

Они просыпаются среди ночи. Серенький предрассветный час.

Каратыгин закуривает, а Светик думает ни о чем. Потом Светик думает о книгах. И говорит, что у нее к старым книгам некая любовь. Страсть. Как у алкоголика к водке.

— Алеша.

— Что?

— Может, я чокнутая?

Каратыгин смеется.

Светик тоже смеется, но ведь факт, что у нее от одного вида этих полуистлевших книг — зуд. И холод по позвоночнику. И рукой их хочется потрогать.

* * *

День. Светик идет на рынок. Как обычно… Возле углового дома ее окликают. Это молодой мент Сережа. И рядом с ним старшина.

— Привет, Светлана… Как работа отдела? Как Каратыгин?

— Трудимся, — отвечает Светлана.

Разговор идет самый непринужденный. Они оба хорошо знают, что Светик из отдела рукописей, человек науки, — и конечно же, от нее можно не таиться.

— У тебя, Светик, есть тезка — знаешь о ней. Неуловимая! И красавица какая!..

— Торгашка? — уточняет Светик.

— Но какая!

И теперь разговор идет о ней — о знаменитой чернорыночнице.

— Я слышал, она начинала с нашего пятачка, — рассказывает мент Сережа.

— Я тоже о ней слышала, — говорит Светик.

— Слышать — это одно. А видеть — это совсем другое, — степенно начинает старшина. И сообщает им, что дважды видел Светика собственными глазами. Но взять ее не мог. Не было улик.

— Она чисто работала, — подтверждает мент Сережа. — Теперь она далеко. Ищи ветра!

— Я точно знаю, она теперь занялась иконами, — говорит старшина. — С иностранцами, конечно, связалась. Ей море по колено… Но все равно — где-нибудь сцапают ее, голубушку.

Светику вдруг становится не по себе. Страшновато, что ли. Или озябла, а?

— Пойду, — говорит Светик. — Надо искать книги. Работа.

— Работа есть работа, — сочувствует старшина. — Деньги нигде даром не платят.

А мент Сережа предупреждает. Он всегда это делает:

— Сегодня облава будет. На спекулянтов.

— Вы же хотели в пятницу.

— Перенесли. Для неожиданности.

Старшина добавляет:

— Не ходи сегодня на рынок. Посиди в своей конторе.

— Ладно, — говорит Светик. — Спасибо.

— Не за что.

Светик идет предупредить Бабрыку. У него дома Вера — зачастила она сюда.

— А чего не в магазине? — спрашивает Светик.

— На больничном.

— Чего?

— Отдыхаю.

Она действительно ловит кайф. Сидит рядышком с Бабрыкой — он бренчит на гитаре. Сидят бок о бок. Нашли друг друга. Голубки.

У Светика нехорошее предчувствие. Отвратительное предчувствие. Но что делать?.. Что, думает Светик, делают тараканы, когда на кухне вдруг включается свет? Они разбегаются. Во всяком случае, в городе Челябинске тараканы делают именно так. Бегут во все лопатки.

— Ладно, — говорит Светик вслух, — лавочку надо прикрывать на время.

И тут она слышит для себя неожиданное. Бабрыка говорит. Держит речь:

— Мы только-только набрали обороты, а теперь останавливать машину? Выключать мотор?.. Светик, что с тобой?

— Предчувствие.

— Светик напугалась?

— Может, и напугалась, — говорит Светик. Она не стесняется таких слов, как «напугалась». Человек пуглив. Что тут особенного?

— Светик! Мы же прекрасно ладим!.. — Бабрыка смеется. Из него так и прет сила. Вера тоже смеется — ему в тон.

Они оба веселые — у них только и разговор о книжных аферах. Им видятся большие дела. Им видятся большие деньги. Ну-ну, думает Светик.

— Мы теперь развернемся! — говорит Бабрыка.

— Расскажи Светику, — улыбается Вера.

— Рассказать?

И Бабрыка рассказывает, что он установил прямую связь с людишками книжного склада. Не того, где дяденька Николай Степаныч, а другого. В другом районе.

— От района к району тоже можно ниточку протянуть. Ну, Светик, славное дельце я затеваю — скажи?

Бабрыка страшно горд. Доволен собой. Прорезался.

Но у Светика на опасность нюх. Не хотят — как хотят. И денежек у Светика хватает. Во всяком случае, достаточно, чтобы уехать в Челябу скорым поездом. И, приехав туда, немного поскучать, одеться, обуться, прибарахлиться и зажить как следует. Светик все время об этом помнит. Хотя ей, конечно, очень нравится в большом городе.

* * *

Светик приходит домой, то есть к Каратыгину. Ее томит и томит неясное. Она сидит и повторяет самой себе:

— Залетишь, Светик… Ой, залетишь.

Включает транзистор. Там тоже ноют какую-то грустную песню. Тоска-тоскущая. Светик глядит в окно, подпирает щеку ладонью. Некоторое время она плачет. Потом успокаивается.

Она вытирает слезы и садится делать выписки. Оля сейчас в командировке, в Киеве. А Светик — переписывай за нее. Сиди вот здесь и пыхти.

Переписывать надоело — Светик подходит к телефону и звонит в отдел, Каратыгину.

— Алеша…

— Что?

— Алеша, мне грустно что-то.

— А? — Он не понимает.

И тогда Светик говорит:

— Справа на двенадцатой странице очень стертый текст. Никак не могу разобрать.

Это он понимает.

— Оставь свободное место, — говорит он, — и переписывай дальше.

— А сколько места — сколько строк?

— Прикинь.

— Очень трудно, Алеша… Тут много заглавных. Они же громадные.

— Что-нибудь придумай. Я занят…

И он действительно занят: у него кто-то там есть. Кто-то пришел. Из начальства. По голосу слышно.

* * *

Ночь.

Светик лежит рядом с ним — прижалась, ей хорошо и тепло. А Каратыгин глядит в потолок. И говорит какие-то глупости. Выступает. С ним бывает такое.

— Я бы, — рассуждает он, — не против жениться, но ты знаешь, Света, что происходит с женщиной, как только она становится женой?

— Угу, — говорит Светик.

А он все выступает — против жен воюет. Обжегся, бедняжка.

— С женщиной происходит черт знает что!.. Моя, например, бывшая жена говорила, что обожает мою работу. Говорила, что у нее дух захватывает от моих рассказов о монахах и старых книгах. У тебя тоже дух захватывает?

— Захватывает, — улыбается Светик в темноте.

— Точь-в-точь было с ней… Но как только она сделалась женой, у нее стало захватывать дух совсем от других штук — знаешь, эти бумажки, на которых изображены цифры? Красненькие или, бывает, зелененькие. Шелестящие.

— Знаю, — смеется Светик. — Кто же их не знает.

— Вот-вот. У нее захватывало дух именно от их шелеста, а если я тратил несколько бумажечек на книги, она в крик. И в какой крик!.. Ты когда-нибудь слышала, как кастрируют слона?

— Нет.

— А иногда это был крик раненого лебедя. Белого лебедя.

Светик смеется. Приятный он мужик. Ласковый. Говорливый. Любит она его, вот и все.

— Это был крик криков — серебристый, тонкий, страдальческий!..

— Да, — говорит Светик. — Старушка соседка рассказывала, что на крик твоей женушки прибегали из соседней квартиры.

— Из квартиры?.. Из дома соседнего прибегали. — Он тянется за сигаретой.

— Очень много куришь, Алеша.

* * *

Каратыгин рассказывает:

— Я еще совсем молодой был — поехал за книгами к одному старцу. Это в Архангельской области. Книги, я знал, были у него ценнейшие…

— Продавал их? Или даром?

— Погибли книги. Только я приехал, а там пожар. День в день. Меня даже в милицию водили — не я ли поджег…

— Все книги сгорели?

— Начисто.

— А старик?

— Живой… Мы с ним ходили после по лесу и собирали листки. Листочек к листочку. Штук пятьдесят собрали.

— Жалко.

— Чаще всего листки на деревьях висели — разнесло во все стороны. Во время пожара ветер был. Сильнейший.

Светик слушает. И опять ловит себя на мысли, что старые книги можно любить удивительной, не похожей ни на что любовью.

Она говорит об этом Каратыгину.

— Да, — соглашается он, — это как зараза.

Глава 7

Бабрыка прорезался. Ему кажется, что он умен. Ему кажется, что он хитер как бес. И что вообще он гений-аферист, каких земля рождает приблизительно раз в столетие.

Вечером он рассказывает Светику о своих планах:

— Я буду разъезжать по городам — почему не поехать, если у меня машина? — в Питер! в Харьков! на Урал!

Глаза его горят.

— Я разверну громадную деятельность. Я буду бывать здесь и там. Пусть-ка побегают менты!

Теперь он говорит с гордостью:

— Я — книжник!

И еще:

— Я не лошадь, которая вкалывает. Не кобыла. Я свободный человек!

Он вдруг снижает голос до шепота. Говорит тихо. И вкрадчиво:

— Знаешь, Светик, во мне пробудилось что-то поэтическое. Я как поэт стал, а? Ты знаешь, что я чувствую, когда берусь за очередное дело?

— Что?

— Сказать?

— Скажи.

И он говорит:

— Я чувствую, что я ангел. Ангел, который летит над землей в лунную ночь…

— А крылья?

— А крылья все в серебре…

* * *

В этот самый вечер на рынке ловят с поличным одного из качков.

Книга называлась «А. С. Грибоедов». Двухтомник стоил рубль восемьдесят. Качок просил за него всего-навсего четыре рубля, то есть вдвое. По-божески.

Он ходил по рынку и предлагал.

— Великолепная комедия Грибоедова «Горе от ума». Автора зарезали в персидском гареме.

Качок, когда его хорошенько допросят, назовет дяденьку Николай Степаныча.

Дяденька Николай Степаныч (когда его возьмут) назовет Бабрыку. Светика он все еще будет бояться — поэтому не назовет.

Бабрыка назовет Веру. Он захочет быть с ней вместе и отделаться малым. Без Светика.

Вера назовет Светика.

* * *

Каратыгин заметил некоторую ее настороженность. В упор смотрит. Когда к человеку привыкнешь, его в такую минуту и без слов чувствуешь. Но ведь и он тебя чувствует, а это накладно.

— Что случилось?.. Света?

— Ничего.

Он молчит. Вслушивается в это «ничего». Но тут, к счастью, выручает старушка соседка. Добрая и ласковая. Любительница женить кого угодно на ком угодно.

Она стучит в дверь. Входит.

— Светланочка, — говорит она, — ваш бак кипит. Выкипает уже.

— Бак?..

Светик идет на кухню — там действительно на огне ее бак. На огонь поставила и забыла, малый склероз. Белье прокипятилось. Самый раз.

— Я помогу тебе, — говорит старушка. Симпатичная она. Ласковая. Если б еще не лезла в душу. Но ведь все сразу в одном человеке не бывает.

Старушка и Светик берутся за ручки бака и волокут его в ванную. Там вываливают прокипяченное белье в раковину. Ух, сколько пару!.. Ничего, пусть подостынет.

Светик думает: куда же делись Бабрыка и Вера?.. В эти часы они всегда дома. Трубку телефона там, однако, никто не берет. Длинные гудки, и ничего больше.

На минуту она бежит в комнату и звонит. При Каратыгине. Она не собирается говорить, только услышать их голоса. Бабрыкин или Верин голос. Но она их не слышит. Длинные гудки.

Возвращается в ванную — начинает стирать. Куда они могли деться. В кино ушли? На машине катаются?

— Ты ему подходишь, — заводит свою песню старушка соседка. Она стоит в дверях ванной. Смотрит, как Светик стирает.

Светик смеется:

— Само собой.

— Не смейся. Я тебе точно говорю. Подходишь.

— Потому что ишачить умею?

Пена от белья стоит белой горой. Жарко.

— По всему подходишь.

— По всем статьям?

— Я ведь к тебе давно присматриваюсь. Ты замужем еще, чай, не была?

— Нет.

— Ну вот и попробуй. Хорошая вы пара… Пошли вам бог удачу.

Она говорит искренне. Была бы здесь не Светик, а другая девка, старуха говорила бы то же самое. Слово в слово. Вот так же стояла бы в дверях ванной, опершись о косяк и высматривая, тщательно ли стираются его рубашки…

— Там гости к вам пришли, — вдруг сообщает старушка.

— А?

В груди Светика что-то обрывается.

— Гости, говорю.

* * *

Но это действительно гости. Пришли к Каратыгину и сидят. Их двое. Какие-то фармакологи.

Уже несколько дней Каратыгин заманивал их к себе. Это Светик знает и помнит. И видит, что теперь он жаждет хорошо их принять. Хочет, чтоб им понравилось.

Фармакологи спесивы. Важничают. Или просто не знают, как себя держать в комнате, в которой вся середина занята горой книг.

Один говорит другому:

— Боюсь, что все это окажется кустарщиной.

— Посмотрим, — говорит другой. Он чуточку помягче, и Светику он нравится чуть больше. — В конце концов, вся медицина тоже кустарщина.

— Ну уж конечно!

— Ты думаешь, если выдать человеку белый халат и микроскоп, он перестает быть кустарем?

Каратыгин рассказывает:

— Еще рецепт. От ревматических болей. От слабости ног. А также от половой слабости.

Тут и вовсе хохот. Умницы. Сразу видно. Светик сидит сама не своя — зло берет.

— От половой слабости, — записывает второй фармаколог. — Это годится. Это народу необходимо.

Оказывается, он еще и любитель пива.

— Пивко? — спрашивает он, тыча пальцем в угол. — Покупаете ящиками?

— А что? Неравнодушен? — смеется Каратыгин.

— Грешу иногда…

Каратыгин выволакивает ящик. Ставит под самый нос второму фармакологу.

— Валяй.

И — мигает Светику. Стаканы, дескать. Светик тут же отправляется на кухню. Ну ясно: надо ублажить этих типов.

Светик приносит стаканы, блюдца и закуску. Как в лучших домах — знайте наших.

— Пейте… На здоровье. — Светик наполняет стаканы. Они поглядывают:

— А вы?

— Нет-нет. Я не пью.

Они начинают упрашивать, но Светик как отрезала. Каратыгин тоже упрашивает ее, но она не пьет. Нет — значит нет. Она ему подруга, а не собутыльница.

Они пьют.

Под их шум и гам Светик садится в уголке и принимается за очередные выписки.

Чуть позже (гости шумят, выкрикивают, хохочут — и Каратыгин тоже веселится с ними) Светик тихонечко набирает номер телефона Бабрыки. Светик слышит:

— Да.

Это не его голос. Не Бабрыки.

Светик дает отбой и опять набирает номер. Ошиблась — мало ли как бывает. Но нет.

— Да, — отвечает тот же голос, и Светик бросает трубку.

Это не Бабрыки голос. Но знакомый. Сомнения нет. Кто же это там?.. Руки у Светика слегка дрожат.

— Потише! — просит она честную компанию.

И опять набирает номер — надо поговорить. Иначе Светику не узнать, кто это. Иначе не выяснить… А эти черти расшумелись. Нашли пивнуху. Сидят, галдят и очень довольны. Если б не интерес Каратыгина, Светик показала бы им, где автобусная остановка.

— Да, — отвечает голос.

— Алло, — решается Светик. — Бабрыку, пожалуйста.

— Девушка, его нет дома. Но он велел вам передать…

— Мне?

— Да. Он сказал: если позвонит девушка, передай ей, что она очень нужна по делу.

— Я?

— Да. Он хочет посоветоваться с вами об одном деле. И просит вас прийти.

— А он скоро будет?

— Через… через полчаса… Пока вы доберетесь, он уже будет дома.

— Ладно. Я выхожу.

— Он вас очень просил… Я тоже сижу и жду его.

— Пока. — И Светик кладет трубку. Сердце у нее частит, как пулемет. Она узнала голос, однако довела разговор до конца. Мент Сережа, вот это кто.

И тут же вопрос — смылся Бабрыка или нет? Успел ли?.. Успел ли хотя бы убрать с глаз долой книги? Всего-то и дел — вынести и положить где-нибудь. Возле любого дома. Чтоб жильцы разобрали. И чтоб улик не было. Если улик не будет, ничего не пришьют. Не пойман — не вор.

— Света! — Каратыгин, оказывается, стоит возле. — Света, на тебе лица нет. Что с тобой?.. Бросай эту писанину!

— Сейчас. — И Светик что-то переписывает. Заглядывает в словарик. Отвлекает от своего лица. Но Каратыгин не успокаивается:

— Бросай работу. Немедленно!.. Это у тебя от перенапряжения.

Он забирает у Светика старинную рукопись. Захлопывает ее. А потом поворачивается к своим гостям и, смущаясь, объявляет им, что Света плохо себя чувствует и вообще «уже поздно». Те начинают Светику сочувствовать.

И быстренько расходятся по домам.

— Иди в постель. — Каратыгин начинает заботиться, укрывает Светика, дает горячий чай. Это очень смешно, когда мужик заботится. И приятно… Светик еще никогда такого не видела. Чудной он, а?

* * *

Ночь как ночь, а Светика знобит. И ведь никогда не трусила, не боялась, а тут на тебе. Каратыгин — вот кто ее расслабил. Размягчил. А не надо бы сейчас быть мягкой, думает Светик.

Она лежит. Зябнет.

Каратыгин опять приносит ей горячий чай. И сидит возле нее. Волнуется. Все как в кино.

— Пей горячее… Чаще пей.

Он вытаскивает откуда-то громадное зимнее одеяло. Старье, конечно. Рвань жуткая. Но ведь он в этом не разбирается. Он такой.

— Сейчас тебе будет тепло.

— Ага, — смеется Светик. — Уже тепло.

* * *

С утра Светик берет себя в руки. Не хватает еще, чтоб Каратыгин врача вызвал на дом. «Может, в больницу ляжешь, кашку там манную покушаешь, а, Светик?» — спрашивает она себя. И ей становится легче. Надо уметь над собой подсмеиваться. Светик это знает.

Утро свежее. С солнышком. Светик неторопливо идет по улице и поглядывает по сторонам.

Она уже видит дом Бабрыки. Вот он. Все вроде бы спокойно. Светик входит в подъезд — поднимается по лестнице осторожненько, по-кошачьи. Она знает, что, если сейчас войдет в квартиру, ее песенка спета. Но она не войдет.

Она стоит на лестничной клетке. У самых дверей. Ухом — к замочной скважине. Голоса чьи-то есть. Но еле-еле. Слов не разобрать и смысла не уловить. Не беда. Светик будет стоять и ждать. Она будет долго ждать. Это она умеет.

Слышатся шаги. Это когда Светик уже долго ждет.

Шаги.

Светик срывается с места и как на крыльях взлетает на этаж выше. Там и стоит. Задержав дыхание.

Из квартиры выходит незнакомый Светику мент. Очень коренастый. Очень в себе уверенный. Следом за ним симпатичный мент Сережа — с сигаретой. Будет докуривать, облокотясь на перила и глядя вниз.

— Счастливо, — говорит коренастый и спускается ступенек на пять. — Счастливо ждать. — Он приостанавливается. — Свое логово они, конечно, здорово устроили. Не квартира, а спекулянтский рай.

— Вот видите!.. И еще одно. Если бы их не взяли — они предупредили бы Светика.

— И что?

— И она бы сюда не пришла.

— Она и так сюда не придет. Почему?.. А потому, что Светик — это Светик.

— А вдруг?

— Не придет, Сережа. Не надейся.

Коренастый стучит по ступенькам вниз. Опять останавливается. На полминуты:

— Два дня — больше не жди! Пустой номер. Все понял?

— Хорошо. И подумать только — я каждый день с ней по душам разговаривал! За руку держал!

Коренастый, смеясь, уходит. Милиционер Сережа стоит и докуривает, облокотясь на перила. Мечтает, как он поймает Светика. Такой симпатичный мент!.. Докурив, уходит в квартиру. Будет ждать…

Светик тихо проходит мимо дверей, за которыми он ждет. Спускается вниз — она на улице.

* * *

Светик приходит домой. Алеша еще на работе, ну и ладно. Светик ходит по комнате из угла в угол. И прикидывает.

Дед Мороз придет… Нам гостинцы принесет… Бабрыке года два, может, три. Вере меньше, потому что в налете на склад не участвовала. И вообще на рынок не ходила. Небось отделается условным. Ну и с работы попрут, конечно.

Ну а Светику?.. А Светику билет до Челябинска — и прощайте, милые. Лучше купейный. Лежишь себе, книжечку листаешь. И говоришь — с верхней полки вниз — что же это такое, все еще чай не несут!

А может, на юг. Эти, которые хрустящие, у Светика есть. Вот уж скучать не придется. Как птичка. На юг. На юг. На юг… А там видно будет.

Хуже всего то, что Светик знает, что никуда она от него не уедет. Не сможет, вот и все.

Нечего и на вокзал ходить. Потому что билет, пожалуй, она купит и даже в вагон сядет, а за пять минут до отхода поезда опять сюда сбежит.

Есть, конечно, и такая мысль — уехать года на два и отлежаться, пока все утихнет, а после вернуться к Алеше. Но ведь два года… Ладно. Посмотрим. А пока надо найти себе занятие. Для рук занятие.

Когда Каратыгин приходит, Светик уже немного успокоилась и моет пол. В этой комнате мыть пол — дело серьезное. Потому что посредине гора книг, и нужно, чтоб ни в коем случае туда не побежали ручьи.

Светик не сомневается, что его вызывали сегодня в милицию. Но это не опасно… Конечно, однажды они были в милиции вместе — Светик и Каратыгин, — когда выручали Олю. Но в том шуме и гаме, среди стольких задержанных в тот день, едва ли упомнишь лицо. Он тогда и не замечал Светика.

Единственный, кто ее точно помнит, это Оля. Но она в командировке.

— Знаешь новость? — Каратыгин начинает рассказывать уже в дверях. Он очень возбужден. — Накрыли книжную спекулянтскую шайку.

— Да-а? — удивляется Светик.

— Взяли этого… Бабрыку. Ты его наверняка знаешь. Всегда околачивается с книгами на рынке.

— Маленький такой. И рыженький, да?

— Ты что?.. Высокий мордатый блондин. Неужели не помнишь? А еще из букинистического взяли — Верочку. Оказывается, она тоже была замешана.

— Та, что за прилавком стояла?

— Да. Симпатичная.

— Вот бы никогда не подумала.

— Нет, а я что-то такое за ней чувствовал. У меня на эти дела интуиция…

Он говорит, а Светик моет пол. Светик, конечно, интересуется. Но, в общем-то, она моет пол.

— Представляешь! Ими всеми заправляла одна девица. Видно, очень скрытная и очень опытная. По кличке Светик.

— Моя тезка?

— Нет. Ее так на рынке звали — Светик. Это, конечно, не настоящее имя. Мне в милиции сказали: ни ее имени, ни фамилии, ни где живет, никто не знает. Это и есть высокий класс. Почерк крупной деляги.

Светик моет пол. Отжимает тряпку в ведро. Трет половицы. И опять отжимает тряпку. И так далее.

— Тебя вызывали в милицию?

— Только что оттуда.

— Не понимаю, а при чем тут ты?

— Представляешь, эта лихая девица выдавала себя за мою сотрудницу.

— Зачем?

— Ей это было очень удобно. Она могла сколько угодно околачиваться на рынке.

— Вот нахалюга!

— Потрясающая девица. Мне столько о ней порассказали…

* * *

Светику вдруг становится легче на душе. Что случилось, то случилось. Будет она жить с Каратыгиным. Будет помогать ему. Будет переписывать эти пыльные книги. А что еще надо?..

Они лежат рядом. Ночь как ночь. Голова Светика на его плече — все как всегда. Лучше не бывает.

Он рассказывает.

— Однажды я поехал к леснику на Псковщину. Сказали, что у него книг — полный чердак…

Каратыгин тянется за сигаретой.

— Ты слушаешь? — спрашивает он.

— Слушаю, — отвечает Светик. — Конечно, слушаю.

Светику хорошо. Просто даже отлично. Никогда так хорошо не было.

Будет она себе жить да поживать. Чем ей здесь плохо?.. Главное — на ментов не наткнуться. Кроме как в магазин, она ходить никуда не будет. Первое время… А через год-полтора все быльем порастет. Все стихнет…

* * *

Каратыгин уходит в свой отдел.

А Светик сидит у окна и смотрит ему вслед. Думает. Теперь ей ясно — ясней не бывает. Дня через три приедет Оля. Ее тоже вызовут в милицию.

Порасспросить. То да се. Не знает ли Светика? Конечно, девчонка мировая — может и отмолчаться. Но как только она узнает, что Бабрыка и Вера пристроены, она испугается. Это точно, что она испугается.

А вечером придет Оля, например, к Каратыгину за книгой и… ах, вот, оказывается, где Светик живет. Добрый день. Здрасьте, Светик. Как поживаете, Светик?

— Что еще за Светик? — удивится Каратыгин.

— Та самая, — скажет Оля.

* * *

Светик сидит — она все еще смотрит в окно. Как будто прилипла к нему. А там уже дождь собирается. Полил. Вот-вот осень.

В дверь стучат.

— Да.

И Светик даже не оборачивается на входящего. Плевать она хотела.

Но вошел всего лишь Ванечка. Мальчик. Шести или семи лет.

— Теть Свет… Машка соседская ревет, — говорит он басом.

Мать оставляет годовалую девочку на бабку, но, в конце концов, в доме есть еще одна бабка, — справиться они, что ли, не могут?

— А где бабушка? — спрашивает Светик.

— Бабки в кино, — басом разъясняет Ванечка. Вот голосочек у парня будет.

Светик идет к соседям. Девчонка там плачет. Ножки туго спеленаты. Выпроставшейся ручкой трет глаза.

Светик берет ее на руки. Ходит взад-вперед. И что-то такое напевает. Дело нехитрое.

Вдруг до нее доходит, что пацан в комнате. А там старые книги. Как бы Ванечка не стал выдирать листики.

— Эй, — говорит ему Светик. — А ну, марш оттуда!

Светик ходит с девчонкой от окна к дверям — и обратно. Качает на руках и баюкает. Дело нехитрое: «Ай-ай-ааа». И опять снова: «Ай-ай-ааа…» Девочка засыпает. Спит. Ходишь вот так и кого-то качаешь. А она себе спит и знать не знает.

Приходит с работы Каратыгин. Светик кормит его ужином, и тут выясняется, что нет кофе. Алеша только что пришел, и не гнать же его еще раз, поэтому отправляется за кофе Светик.

Идет. Ни о чем не думает.

И только сворачивает за угол — видит метрах в пятидесяти Олю. Тут уж ошибки нет. Это она — Оля. Вернулась. К счастью, с каким-то парнем — идут в обнимочку, громко смеются и перепрыгивают лужи. Смотри-ка. Нашла парня.

Светик успевает свернуть в сторону. Она бросается в боковую улочку и теперь стоит там с ухающим сердцем.

Она возвращается домой, оглядываясь по сторонам. Она дважды попадает ногой в лужу.

— Вкусный кофе, — говорит Каратыгин, отваливаясь от стола. Насытился. Когда хорошо поест, он любит похвалить Светика. И Светику это приятно.

— А котлеты?

— Котлеты — чудо!

Каратыгин спит.

А Светик тихонько встает. На ночную рубашку накидывает его пиджак. Тепло и удобно. Она идет к окну.

Там дождичек. Льет себе понемногу, капает. Светик глядит в ночное окно и думает, почему это она не уезжает. Чемоданчик собран. Деньги есть. До вокзала каких-нибудь полчаса.

* * *

Некоторое время она сидит возле Каратыгина. Он спит.

Она начинает потихоньку одеваться.

Платье. Туфли. Плащ. И — чемоданчик в руки.

Светик приезжает на Курский. Слава богу, ночных поездов сколько угодно. Светик берет билет до Пятигорска — во-первых, юг, а во-вторых, там как будто бы родичка живет. Тетка, отдаленная и полузабытая.

До отхода поезда минут сорок.

Делать нечего, минуты еле ползут. Светик входит в телефонную будку — это тут же, на платформе. Почти рядом с ее вагоном.

— Алло? — слышится сонный голос симпатичного мента Сережи. Он все еще ночует в Бабрыкиной квартире. Сидит в засаде. Бедняга.

— Сережа, — говорит Светик, — это я. Извини, что разбудила.

Он молчит — его, такого хитрого и опытного, угадали по голосу. Какая промашка. Какой просчет.

— Это я. Это Светик, — повторяет миролюбиво она.

— Чего тебе надо? — сердито говорит молодой мент.

— Ничего. Я на вокзале, Сережа. И билет в руках — через полчаса уезжаю.

Молчит. Должно быть, ужасно хочется ему спросить, с какого вокзала она уезжает.

— Сережа, — говорит она, — ты больше не ночуй в неуютной квартире. Иди домой.

Он злится:

— Мы тебя все равно разыщем.

— Может быть. Но жаль, ты моей фамилии не знаешь, верно?

Молчит.

Она вешает трубку. И идет вдоль платформы к своему вагону. За чемоданчиком. Уезжать она передумала.

* * *

Светику дадут полных два года. Ей бы дали три, но судья (женщина) окажется из тех, кто тоже к старым книгам неравнодушен. И потому кое-что в жизни Светика ее тронет. Она бы и меньше дала Светику, но это невозможно. Налет на склад — весомая гирька.

И весы, покачавшись туда-сюда, оценят это. Как и положено весам.

Отбывать наказание Светик будет в Оренбургской области — это не так уж далеко от родного Челябинска. Работать она будет в тарном цехе при ИТК. Они будут сколачивать ящики для огурцов. И другую тару тоже.

Вдоль мелеющего Урала на песчаном грунте огурцы вырастают великолепные. И помидоры тоже, если для них не ленятся подавать воду с реки. Так что работы для тарного цеха будет хватать. И зимой тоже немало работы, потому что тара нужна загодя.

Светик частенько будет говорить своим подружкам:

— У меня, девочки, была большая любовь. Настоящая.

Или так:

— Если бы не большая любовь, я бы не загремела сюда.

Когда Каратыгин перестанет отвечать на ее письма, Светик ничуть не обозлится. Потому что она будет знать, в чем тут штука. Штука, по ее мнению, состоит в том, что Каратыгин — человек, с которым «надо быть рядышком». Кто с ним рядом — того он и любит.

И она терпеливо будет объяснять подруге Маше, что, как только она, Светик, отбудет срок и вернется к Каратыгину, все тут же наладится. Потому что ему без Светика тяжело.

— Он у меня малость чокнутый, — пояснит Светик.

Подруга Маша спросит:

— А деньги он любит?

— Он? Деньги?.. Да он плевать на них хотел.

Подруга Маша понимающе кивнет головой и скажет, что вот эта черта в нем хорошая. Ценная, можно сказать, черта.

Подруга Маша на воле была продавщицей в буфете с вином. Она, конечно, недоливала. Но не настолько, чтобы попасть в этот тарный цех. И все же она попала сюда и сколачивает теперь здесь ящики. Потому что у нее тоже друг был, любимый, можно сказать, дружок Вова, — и вот он-то слишком любил деньги.

Оля поссорится и почти совсем перестанет общаться со своим другом-аспирантом. И опять влюбится в Каратыгина — теперь она возьмется за него, так сказать, во всеоружии женского опыта. И уже не упустит. Через год Каратыгин и Оля поженятся и будут очень ладить.

Когда Светик будет отбывать срок, легенда отделится от нее уже окончательно. В милиции, например, будут твердо знать, что пойманная Светик — это совсем не та Светик и что было лишь случайное совпадение имен у двух спекулянток. А настоящая Светик улизнула.

Особенно этот факт будет переживать старшина.

— Да, — вздохнет он, — это была птица высокого полета. — И начнет рассказывать: — Книгами Светик давно перестала интересоваться. Я слышал, она на валюту переключилась. С заграницей снюхалась…

— Ее же поймали, — возразит кто-нибудь из молодых и симпатичных ментов.

— Ее? — И старшина снисходительно засмеется.

Глава 8

Поговорив с симпатичным милиционером Сережей, Светик вешает трубку и идет вдоль платформы. К своему вагону. Но Светик не уедет. Если б она могла уехать, она б давно это сделала. Вот тут Светику и приходит в голову, что надо бы отсидеть свои два-три года. И что Каратыгин ее будет ждать. Все как в кино…

Светик сдает в кассе билет. И возвращается.

Ночь. Уже третий час. Светик негромко звонит. Дверь открывает старушка соседка.

— Куда это ты бегала среди ночи? — ворчливо спрашивает старушка. И не дожидается ответа. Зевает. Уходит в свою комнату.

А Светик входит к себе. Темно. Тихо. Все как полтора часа назад, когда Светик уходила, чтоб уехать.

— Это я.

Каратыгин слышит и отрывает от теплой подушки голову — со сна не понимает. Глядит внимательно. И ничего не понимает.

Светик решается. И говорит:

— Алеша, дело такое… Я ведь та самая Светик.

Каратыгин зевает.

— Что?

— Вот тебе и что.

И опять видно, что он спит.

— Алеша, Алеша…

— Что?

— Я Светик. Та самая, которую найти не могут… Которую ищут.

Каратыгин резко садится.

— Ах ты ч-черт!

Еще некоторое время он сидит молча. Дошло.

— Это ж тюрьма, Света.

— Ну да.

Он не знает, что сказать. Головой туда-сюда — сигарету хочет. А Светик ее уже в руках держит. Приготовила. И спички тоже.

Он делается озабоченным:

— Тебе, Света, надо носа не высовывать. Сидеть тихо-тихо. Даже в магазин не ходить. Поняла?

— Так и жить?

— Конечно!

Светик качает головой.

Он говорит:

— Ну тогда — надо уехать. Года на три. Пока все затихнет.

Светик смеется.

— Если целых три года, то уж лучше я их в тюрьме отсижу. Мне больше трех не дадут.

Он скис. Молчит.

— Алеш, — улыбается Светик, — отработать два-три годика — это не так уж страшно. Это для тебя страшно. — Светик смеется. — Ты, Алеш, не дрейфь. Дело житейское.

Он встает с постели. Опять хватает свою соску, сигарету то есть. Закуривает.

Светик говорит:

— Ты только намекни мне, что ждать меня будешь. И я тут же помчусь в милицию. Пусть менты порадуются, а?

Он говорит:

— Конечно, буду ждать. Куда ж я денусь. — Потом вдруг делается растерянным: — А если я не буду тебя ждать? — Потом возмущается: — Ну знаешь!.. Ты меня прямо к стенке приперла!

Светик смеется:

— Ладно. Пойду чай поставлю… Хочешь чаю?

Светику хочется, чтобы он сейчас был к ней потеплее. Хочется, чтобы поласковее был, вот и все.

— Ты все спички позабирал, — говорит она, возвращаясь с кухни. — Газ зажечь нечем.

* * *

Утро как утро. Они лежат рядом. Светик полудремлет, глаза закрыты. Но чувствует, что Каратыгин не спит.

— А? — говорит Светик самой себе и мигом просыпается. Птичья возня за окном — вот что ее разбудило.

Каратыгин кисел и печален дальше некуда. Глаза у него запали. Так и не уснул, бедняга.

Светик одевается.

— Может быть, все-таки не пойдешь?

— Ну-ну, — говорит Светик ласково. — Не робей.

Она пьет чай, а Каратыгин пить не хочет. В горле у него ком. Светик звонит в отделение милиции.

— Здравствуйте… Это к вам Светик звонит.

Она хочет, чтоб к телефону подозвали кого нужно. И когда подозвали, она говорит:

— Сейчас приду к вам.

— С повинной?

— Да.

На минуту Светик задерживается возле горы старинных книг. Открывает одну, потом другую…

— Знаешь, зачем я позвонила в милицию? — смеясь, говорит она Каратыгину.

— Зачем?

— У нас был случай. В Челябинске. Пошел человек с повинной, а его на полдороге сцапали. И повинную не зачли.

— Предусмотрительная, — с трудом улыбается он.

— А как же!

Каратыгин остается дома. Так они решили.

Светик идет по улице. Стоит прекрасный день. Не капает, и даже солнце появилось.

У перекрестка Светик оглядывается. Пропускает столпившиеся машины. А потом переходит улицу и идет дальше.

Погоня

Пролог

Есть на земле речка, точнее сказать, речушка — она мелкая, она безымянная, и в конце пути своего она впадает в Урал. Возле речки приткнулся одинокий полуразрушенный домишко: хибарка. Вокруг хибарки лес, лес, лес. А дальше — куда ни глянь — отроги гор.

Пригодна для жилья в хибарке лишь одна комната, та, где большая печь. Живет здесь забытый людьми человек. Старый.

Однажды к хибарке подошла молодая женщина — она в резиновых сапогах, в фуфайке и подпоясана широким мужским ремнем. Она подошла и стучит в кое-как висящую на петлях дверь. «Можно?» — громко спрашивает она. В двадцати километрах за речушкой исправительно-трудовая колония, и, скорее всего, молодая женщина оттуда. (Но, может, она — геолог, отбившийся от партии, или же просто совхозная бабенка?..) Старику этот вопрос, в общем, безразличен. Старик совсем плох, он давным-давно лишился любопытства. Он тяжело дышит. «Войди, — говорит он, не в силах подняться. — Войди…» — а голос его не слышен.

— Можно? — Молодая женщина идет через разрушенные сени. Входит в комнату. Видит старика. Старик лежит на лавке и стонет. — Болеете?

Старик отвечает еле слышно:

— Помираю.

— Уж так сразу и помираете, — говорит она. — Я вот простудилась дорогой. Тоже болею. Но ведь не помираю.

А он шепчет:

— Лампу… лампу зажги.

Молодая женщина зажигает лампу. Вокруг страшное запустение. Передохнув минуту-две и оглядевшись, она выходит в сени и приносит дрова. Она затапливает печку. И даже слегка прибирает в комнате — похоже, что она соскучилась по суетной домашней работе. Она варит картошку. Заваривает чай.

— Умница какая. Бог тебя послал, — шепчет старик, когда она, поддерживая его, помогает сесть за стол. Есть он не ест, слишком слаб. Но чай пьет. Сидит за столом и трясущимися руками прижимает к груди горячую железную кружку.

Приглядевшись, старик замечает, что и точно — она тоже больна: лицо красно, голос хриплый.

— Горишь ты, — говорит он.

— Ага. Простыла.

— Беда… Докторов-то здесь нет.

Старик советует ей лечь на лежанке — поди на печь и погрейся. Она говорит «нет» и объясняет, что ей надо идти дальше. Однако сил у нее хватает только выйти на улицу, а там развернуться и кое-как добраться опять до этой же избы. До лежанки…

Она стучит зубами. Подрагивая от озноба, она начинает бредить. И теперь неясно, кто из них умирает. Старик лежит на лавке и стонет. А молодая женщина лежит на лежанке и тоже стонет.

* * *

На третий день она приходит в себя. Ей немного легче. Старик подает ей воды.

— Спасибо, — шепчет она.

— На здоровье.

— Который день я лежу?

— А уже третий.

Старик (она видит его с лежанки, сверху) подходит к ней осторожными шагами, он придерживается за стену. И опять говорит тихо и просто, как и положено говорить старику:

— А я помираю, дочка.

Она вяло кивает, слышала. Она больна, и окружающее ее мало трогает: ну помирает какой-то старик, ну и ладно…

А старик трясущейся рукой указывает ей на икону, что на стене. И говорит — возьми икону с собой…

Запущенная изба, слабый свет керосиновой лампы.

— Мужчина тут был, городской мужчина. Большие деньги за икону предлагал. Тысячи…

Молодая женщина стонет, ей не до денег.

— …Пятнадцать, восемнадцать — мужчина давал цену, он даже двадцать тысяч предлагал. В раж вошел. В деревне-то и цен таких не бывает.

— Ну их.

— Двадцать тысяч. Подумай, доченька, что за цена!

Молодая женщина утомляется от его слов. Она резко поднимает голову — хрипло спрашивает:

— Откуда у него такие деньги?

— А он поэт. Поэт-песенник Григорьев из Москвы, что ли. Не слышала?.. Он человек богатый. Вот тут я записал: Гри-горь-ев…

— Почему ж не продал?

— Не нужны мне деньги. Пойми, доченька, — помираю я, зачем они мне?

— Как зачем — в гроб положить с собой и то приятно. Родне завещаешь на худой конец.

— Никого у меня нет.

Она стонет. Она произносит сквозь зубы:

— Всех припомни. Поройся в памяти. Неужели же человека близкого нет?

— Птичек люблю. Гогликов.

— Что за гогликов?

— А голубей…

Молодая женщина машет рукой:

— Набрехал он тебе, дед, — за язык его потянуло. Большие тысячи с собой в такую глухомань не возят.

Она начинает бредить, а старик стоит возле, держится за стенку и слезливо просит: возьми ее, дочка, на нее отец мой и моя мать молились, сгниет ведь она, когда я помру.

— …Богатый поэт приезжал и говорил: помрешь, дед, и пропадет икона, сгниет от сырости. Ругался он. Четырнадцатого века икона… Ценность народная сгниет — так он сказал.

Молодая женщина стонет.

— Гоглики, — повторяет она, — гоглики.

Ночью она просыпается — теперь стонет старик.

У его изголовья лампа.

— Очнулась, что ли? — окликает он слабым голосом. И опять принимается за свое. Он похож на сумасшедшего. — Помираю, возьми с собой икону… — просит он.

Она слезает с лежанки, пьет воду. Отвечает:

— Ладно. Возьму — на счастье будет.

— Какое счастье? Счастья, дочка, нет и не было никогда. Возьмешь ее себе… Она стоит больших денег.

— Я слышала.

— Большие деньги давал человек.

— Слышала.

Лампа потрескивает, мигает. Молодая женщина отходит от старика, потому что голова у нее начинает кружиться: она поскорее добирается до лежанки. Устраивается там. И стонет.

Старик стонет как бы в ответ.

— Больно? — спрашивает он.

— Ага.

— И мне больно.

Они стонут всю ночь — то он, то она, как бы жалуясь друг другу. К утру старик начинает хрипеть, метаться, он вдруг вскрикивает: «Гоглики!» — и затихает. Он больше не кричит и не стонет. Он лежит тихо. Она видит, как он лежит там (внизу, на лавке) с открытым беззубым ртом. Ей страшно. Но сил, чтобы встать или хотя бы отвернуться от мертвого старика к стене, — нет.

Спустя некоторое время (она впала в забытье и вновь очнулась) она слышит шаги и возню — она глядит вниз с лежанки… И видит возле умершего старика знакомое лицо. Это Костька по прозвищу Жалкий. Он тоже в фуфайке. Он тоже подпоясан широким мужским ремнем. Он тоже шел этим путем и тоже набрел на хибарку.

— Костька. — Она хочет радостно крикнуть, но получается не то шепот, не то слабый хрип: — Костька. Привет…

Костька кивает ей — привет! — и продолжает собирать себе в сумку вареные картофелины. Она хочет сказать ему, что старик помер и что она тоже очень больна, — но голоса нет. И шепота нет. И даже хрипа слабого нет. А Костька торопится.

Он увязал в платок штук пятнадцать картофелин, больше не надо. Потом он забирает со стола красивый охотничий нож. Потом икону. Потом банку консервов — он рыскает глазами туда-сюда, но больше ничего ценного и товарного в хибарке не видит.

И — уходит. «Костька-а! Не оставляй!» — кричит она вслед, но это ей кажется, что она кричит. Голоса нет. И даже хрипа нет. Она напрягает горло и — опять проваливается в забытье.

* * *

В середине дня она все же встает; пошатываясь, едва не падая, она кое-как выходит из хибарки и ковыляет в Чесноково — в деревеньку, где она сядет наконец-то на попутную машину. Она идет долго. Она идет вдоль речушки, чтобы не сбиться. Она часто останавливается, часто пьет воду.

В деревеньке ее выслушали.

— А-а, — сказали. — Прокопьич умер. Лет девяносто ему было, никак не меньше.

Молодую женщину накормили, помогли сесть в машину — и вот она уезжает к железнодорожной станции. («Больна… И тощая. Доберется ли до дому?») Некоторое время они обсуждают случившееся. В деревеньке событий не так уж много. Зовут двух бабок, чтобы обмыть и прибрать старичка, затем шумно влезают в видавший виды грузовичок и едут к умершему.

Пашка Бурсов (он не ладит с отцом), подпрыгивая в кузове и придерживаясь за борт, кричит: «А я в этой развалюшке поселюсь через день-два. Вдвоем поселимся. Я и мой мотоцикл». — «Уж будто бы?» — «Слово даю. А после я эту хибарку на Москву выменяю!»

Глава 1

— Привет, Фин-Ляляй, — здоровается горничная.

— Привет, — откликается Фин-Ляляев. Он откликается охотно: что там ни говори, а родное лицо. Иностранцы ему особенно осточертевают в дождь.

Фин-Ляляев — старый швейцар гостиницы, он сидит возле гардероба и дремлет, на вечер глядя. По фамилии он обыкновенный Ляляев, но шутники придумали ему эту приставку «фин» за всякие там мелкие финансовые делишки, которые завистникам кажутся, конечно, немалыми, а на самом-то деле — тьфу, дрянь… Он дремлет. Он старый человек.

— Фин-Ляляй, — бросает на бегу горничная. — Петр Сергеич!

— Ась?

— Канадец буянит.

— Пусть.

— Боюсь, выскочит в коридор голый! А то и вниз голяком сбежит. — Горничная сказала свое и уходит.

Фин-Ляляев закрывает глаза. Он дремлет.

— Привет!

Фин-Ляляев (опять спугнули дрему) сердито открывает глаза — но теперь перед ним вымокший от дождя пожарник Волконский. Друг Фин-Ляляева. Шестидесятилетний, худой и нервный.

— Привет, — отвечает ему Фин-Ляляев и вяло интересуется: — Как бабушка?

— Умирает.

— Долго, бедняжка, мучается.

— А?

— Долго, говорю, мучается, — сочувствует Фин-Ляляев, но пожарник разговаривать сейчас не в состоянии. Он торопится. Гостиница — это гостиница, и он обязан сделать вечерний противопожарный обход.

— Проверю огнетушители.

— В такой-то ливень? — кричит ему вслед Фин-Ляляев.

* * *

Молодой бармен Гена сбивает коктейль. Обойдя быстрым шагом этаж за этажом, возвращается пожарник Волконский.

— Как обход? Как наши огнетушители? — спрашивает бармен Гена.

Пожарник молчит, усаживается тощим задом на неудобное для него вертящееся сиденье и думает, не выпить ли стакан сока. Денег маловато, и пожарник колеблется. Бармен Гена видит скорбь на его лице и предлагает:

— Тяпнул бы водочки. За бабулю… Неужели ей сто восемь лет?

— Сто восемь, Гена.

— Н-да… А играть сегодня будем?

— При одном условии — недолго. Бабушка совсем одна. Мне надо купить кое-что.

Бармен Гена запирает деньги, прихватывает шесть пива и выходит из-за стойки.

Они, как всегда, играют втроем в подкидного — Фин-Ляляев при этом потягивает пиво из горла, а бармен Гена и Волконский пьют из стаканов.

— А скажи, — спрашивает Фин-Ляляев, — твоя бабушка была как-никак важная птица — как она относилась к тому, что ты пожарник?

Фин-Ляляев говорит об умирающей как об умершей, и пожарник Волконский тут же реагирует на бестактность.

— Ты, Фин-Ляляев, между прочим, хам.

— Чем это я тебе плох?

— Ты хам. Торгаш.

— Я? — Фин-Ляляев изображает на лице обиду. Он тщательно скрывает от друзей свои делишки. Чаевые — другой разговор, тут он не отпирается.

— Торгаш, люди говорят.

— Мало ли что говорят!

Бармен Гена мирит стариков — одному шестьдесят, другому семьдесят, а ссорятся, как малые дети.

— Тише, тише… Играть так играть — чего вскинулись!

Горничная отзывает Фин-Ляляева в сторону:

— Вас девушка спрашивает.

— А-а… Знаю, знаю. Иду.

Фин-Ляляев спускается в вестибюль. Подходит к молодой женщине — промокла, бедняжка. За окнами льет.

— Как ты выросла, Светлана. Красивая стала.

— Красивая, дяденька.

Зонтика у нее нет. И вообще одета не ахти.

— Что?.. Хочешь со мной поработать?

— Хочу, дяденька.

Фин-Ляляев пристально разглядывает ее — конечно, помотало ее за эти три года, однако скромна, тиха, услужлива, что еще надо.

— Значит, поработаем. Дело нехитрое. Ходи в комиссионку и там — возле прилавка — предлагай вещички. Продавай подороже…

— Понятно, дяденька.

— Ну и ладно, если понятно.

На секунду он задумывается.

— А жить есть где?

— Нет.

— Это хуже.

Светик улыбается:

— Уж вы помогите, дяденька.

Фин-Ляляев думает.

— Найду тебе жилье. Хорошее. Не какое-нибудь… Однако жить там надо тихо. Совсем тихо.

— Понятно. Как мышка.

— Именно так. — Фин-Ляляев поясняет: — Одни добрые люди уехали надолго за границу. А другие добрые люди подсказали мне, что они уехали, — ясно?

— Мир не без добрых, дяденька.

— На том стоим.

— Полгода, дяденька, я смогу там жить?

— Сможешь.

— А ключи?

Он ставит точку:

— Найдутся и ключи. Завтра пойдем туда. После обеда.

Светик спрашивает:

— А где мне ночевать сегодня?

— А где ты вчера ночевала?

— На вокзале.

— Вокзал место хорошее, теплое — одной ночью больше, одной меньше.

* * *

На следующий день (все еще льет дождь) Фин-Ляляев приводит Светика в квартиру. Дает ключи.

— Чисто! — ахает Светик, оглядывая жилье.

— Порядочные люди живут — поимей это в виду.

— Поимею, дяденька.

В квартире над ними грянул небольшой джаз — там проживает и водит к себе друзей знаменитый на весь район Ваня-ударник. Мальчику пятнадцать лет. Он играет как бог. Он очень плохо учится.

— Привыкли, что под ними никто не живет. Паразиты. Молокососы, — ворчит Фин-Ляляев.

Некоторое время Светик и Фин-Ляляев молчат, разговаривать невозможно. Потом переходят на кухню — здесь грохот потише.

— Принесу тебе сегодня-завтра, — Фин-Ляляев делает емкую паузу, — костюм. И модные мужские туфли. И джинсы обязательно.

— Много?

— Четыре пары.

— Ого.

Фин-Ляляев спекулянтишка мелкий. И трусливый. Крыса. Сказал «четыре пары», как будто сказал «сорок пар». Светик прикидывает — дело нудное и суетливое, житье полуголодное, но зато квартира. Ладно. С чего-то начинать надо.

— Я тебя научу, как распознавать клиентов, с которых можно сдирать втрое.

— Я знаю, с кого сдирать втрое.

— Как ты это знаешь?

— По лицу, — смеется Светик.

Фин-Ляляев учит:

— И вот что. Ко мне в гостиницу больше ни-ни.

— Понимаю.

— Ты не знаешь, где я живу. Телефона не знаешь. Гостиницы не знаешь. Ничего не знаешь.

— Понимаю.

— Я сам буду приходить. И еще. Если в комиссионке тебя приметят — скажи, купила у кого-то незнакомого, а теперь перепродаю. Тебе же лучше. Назовешь меня — получится статья групповая…

Светик смеется:

— Понимаем, дяденька. Не первый раз замужем.

* * *

Светик одна. Она принимает ванну (натосковалась по горячей воде!). Она пьет чай (натосковалась по вкусному чаю!). Затем наступает черед походить из угла в угол и подыскать себе одежду, чужая квартира — это целый мир. И с погодой надо считаться — дождь! Светик вываливает из шкафов барахло. Порядочные люди тоже обрастают хламом. А все добротное, разумеется, отвезли куда-нибудь к родичам на сохранение, — Светик перешагивает через груды одежды. Дышит пылью и нафталином. Наконец кое-что находит. Плащик. И даже с симпатичным капюшоном. Светик ищет в шкафах, ищет в прихожей. Но японского зонтика нет как нет.

Плащ впору, она смотрится в зеркало; затем, подмигнув, говорит самой себе: «Поехали!» — и выходит, запирает за собой дверь. Ключи в кармане. Приятно знать, что у тебя есть квартира.

Через час она уже далеко, у цели. Звонит. Ей открывают. На пороге тот, кто ей нужен, — Костька Жалкий.

— Светик? — Он не верит своим глазам. — Как ты меня нашла?

— Нашла не я, а горсправка. Отдел по трудоустройству. Привет.

Он проводит ее к себе в комнату (квартира коммунальная) и боязливо, трепетно даже, шепчет:

— Ни-ни. Ни о чем… Я завязал. У меня невеста. Вот-вот придет, за молоком пошла… Тише: у соседей уши, как у слонов.

— Где икона?

Костька вопрос понимает не сразу, он заторможен — он боится, что его пришли совращать на какое-нибудь дело.

— Где? — Светик повышает голос.

Костька понял и теперь торопливо оправдывается: он действительно взял тогда икону, но он думал, что старик умер, зачем же добру пропадать или гнить. Он думал, что и Светик умерла. Взял икону, взял еще кое-что и ушел.

— Даже не поинтересовался — жива ли?

— Светик, я же думал — вдруг заразное что-то. Сама посуди: один лежит мертвый и вторая полумертвая. Я даже картошку, которую там взял, ел с опаской…

Светик говорит.

— Старик был из добрых.

— Вот видишь, я же чувствовал, что он помер!

— Икону старик оставил мне.

Костька вторично вспыхивает. Он суетится. Он лезет за деньгами.

— Я теперь работаю. Честный. И деньги имею — на!

— Что это?

— Полста… Точь-в-точь. Светик. Я прихватил икону — решил, что деньги на первых порах понадобятся. Как приехал, тут же продал. На толкучке.

— За полста?

— Да.

— Кому?

— Мужчина был. Лет тридцати… И потом еще жена к нему подошла. Высокая.

Светик смотрит в глаза — нет, не врет. Откуда ему знать цену Богоматери, — и те, кто купил, тоже знать не знают. Повесили икону на стеночку и радуются: как красиво.

— Адрес знаешь?

— Покупателей? Нет, не знаю. Но телефон записывал — мы ведь созванивались. У них наличных с собой не было, поэтому пришлось отложить на день и созваниваться…

— Давай телефон.

Костька порылся там и сям — телефона нет. Но он вроде бы помнит. 243–17… и дальше то ли 25, то ли 45.

— Уверен в цифрах?

— Н-нет…

Светик записывает номер:

— Если не уверен, ищи. Найди и достань адрес как хочешь и где хочешь, под землей достань. Какие они из себя?

— Обычные.

— Муж и жена?

— Да.

— Интеллигенты?

— Не знаю. Не разобрал. Он вроде бы нытик.

Помолчали. Светик говорит:

— Я едва не загнулась там. И вообще, икона эта моя — найди.

Она пересчитывает деньги — ровно пятьдесят — и возвращает, деньги ей не заменят икону. Встает. Костька боится взглянуть на ее злое лицо, однако идет проводить.

— Хочу быть честным, — всю дорогу вплоть до метро бормочет Костька. — Если бы ты знала, Светик, как это спокойно — быть честным. Днем работаю, ночью сплю. И даже снов плохих не бывает.

— Теперь будут, — заверяет Светик. — И кошмары будут. Пока не вернешь икону.

* * *

Вечер. Старый Фин-Ляляев пришел домой. Он очень устал, сердце ухает, но он доволен: дело начато. Со Светланой работать будет приятно — молодая, быстрая!.. Он вынимает из сумки приобретенный у канадца свитер (она его мигом перепродаст!) и бережно вешает на плечики в шкаф. Затем устало опускается на стул. Жена видит свитер:

— Посадят тебя скоро.

— Не каркай.

— Спекулянт проклятый! — Старуха жена долго бранится и поносит его, а после брани и поношения приступает к делу: подходит к Фин-Ляляеву вплотную и начинает шарить в его карманах. — Давай, давай! — Она делает это привычно. Она делает это умело и быстро. Она изымает и чаевые, и вообще все, что есть. Женщина.

Выпотрошенный Фин-Ляляев моет руки и садится за стол:

— Где же ужин?

— Сейчас. Я не железная — весь день на ногах.

— А внуки? (Суббота, должны были привезти маленьких.)

— Гуляют…

Внуки прибегают с улицы один за одним: «Деда пришел! Деда!» — они бросаются, лезут на колени, и старый Фин-Ляляев, распахиваясь и тая от любви, вручает им небольшие сегодняшние подарки: английскую авторучку и американские жвачки. Расхватав, внуки бросаются теперь по углам с писком и криками. Жена все еще не дает ужин. Фин-Ляляев идет в другую комнату и видит, что старуха успела уснуть. Лежит и посапывает, завернув лицо в платок. Грузно топая, Фин-Ляляев возвращается на кухню и сам разогревает щи.

Глава 2

— Не слышу, — раздается голос за дверью. Игорь Петрович морщится. Дождь. Работа не сдвинулась ни на шаг. Игорь Петрович прозаик, он выпустил две тонкие книжки, повести и рассказы, у него милая жена и милая дочка Машенька: со стороны поглядеть — все как надо, а в сущности, вздыхает он, счастья нет.

Вся жизнь в рабстве у пишущей машинки. Вся жизнь в рабстве у семьи. Нигде не был, ничего не видел, печатал страницу за страницей и повесть за повестью, вот и все… Ему вдруг начинает казаться, что он сидит на цепи, — мысль неотвязна. Жизнь проходит, и это, конечно, самая черная мысль из всех черных. Прозаик угрюм. Он смотрит в окно — за окном дождь. А за дверью опять голос тещи:

— Не слышу.

Игорь Петрович болезненно морщится.

— Не слы-ы-шу! — раздается более грозно.

Если теща не слышит стукотню пишущей машинки, она твердо уверена, что прозаик не трудится — филонит.

— Я думаю. Я размышляю, — нервно откликается Игорь Петрович.

Разговор продолжается через дверь:

— Люди премии государственные получают, а ты все размышляешь.

— Я думаю.

— Я это и говорю — ты думаешь, а люди премии получают.

Игорь Петрович колеблется, поскандалить или махнуть рукой. Он понуро плетется к письменному столу, заряжает в машинку чистый лист и что-то вяло печатает. Фарс, думает он. Насмешка. Сказать кому-нибудь, не поверят. Автор двух книг, тридцатишестилетний мужчина, не больной, не глупый, не бесталанный, а в доме своем и зависим, и жалок, и ничтожен, — вот она наша жизнь. Прикован к письменному столу, и теща клюет печень.

— Работай, — еще раз напоминает ворчливый голос за дверью. — Обед не скоро.

Слышно, как она прошаркала на кухню. Там жена. Жена возится у плиты. Жена говорит:

— Мама, после обеда я пойду с Машенькой погуляю…

— А дождь?

— Мама, но не бывает же, чтобы дождь лил с утра до вечера.

Теща сурова. И лишена иллюзий.

— Все бывает, — говорит она мрачно. — Дождь — это дождь.

* * *

За обедом теща разворачивает «Литературную газету» и читает (разумеется, вслух!) хвалу и восторги критиков по поводу книги рассказов Николаевского.

— Между прочим, — говорит теща, — твой ровесник…

— Ну и что же?

— Ничего.

Игорь Петрович вскидывается:

— Вы могли бы, мама, читать это про себя. От ваших приемов, ей-богу, разит дешевкой.

Теща пропускает выпад мимо ушей. Она делает свое дело.

— «…Мы видим его героев как живых, — продолжается чтение вслух. — Человечностью и глубоким психологизмом проза Николаевского напоминает нам прозу Чехова. Чуть холодноватый анализ и изящный диалог».

Самое неприятное — это то, что молчит жена. Сидит себе и обедает. Женщины жестокосердны, это известно. Они смягчаются, только когда начинаешь кричать или когда приносишь деньги. А в тихие дни они без выходных клюют твою печень, и ничего не поделаешь — прикован цепью. Матриархат не за горами.

После обеда, переполненный меланхолией, Игорь Петрович молча встает. Молча натягивает плащ.

— Куда? — спрашивает жена.

Он не отвечает.

— Куда?! — спрашивает теща.

Он не отвечает. Он побродит по улицам час-другой и вернется. Он немного побродит — неужели нельзя, — он побродит, подумает, потоскует, и вот только жаль, что льет дождь.

Игорь Петрович стоит под навесом, и первый шаг еще не сделан: вода пузырится на асфальте, вода кипит, и деться некуда.

Или идти под дождем, думает он, или кататься в метро, там сухо. А скверик хорош. Когда-нибудь здесь будет стоять ему памятник, небольшой вероятно: «С такого-то года по такой-то жил и работал…» С минуту Игорь Петрович бьется над текстом на памятнике, затем, горестно сплюнув, уходит в дождь.

* * *

Уйти из дома, думает он, уйти и опуститься куда-нибудь на дно, на грязное дно, чтобы забыться… Или пойти ночевать к приятелю. Но ведь и там, у приятеля, через ночь-две начнут всерьез опасаться, что ты у них пропишешься… Гнать не будут… Но будут нашептывать, что на вокзалах в наше время очень уютно и тепло и какао в бумажных стаканчиках круглосуточно.

Можно, конечно, податься на какую-нибудь молодежную стройку, но ведь там вкалывать надо. Нет уж, юность прошла. Он уже не двужильный, чтобы таскать кирпичи. Он уже старенький. Сортир во дворе и баня на другом конце поселка — это уже не для него. И песни под гитару в обнимку с девчонками вечером тоже не для него. С него хватит. Пусть теперь другие попоют эти песни…

Вагон метро полупуст. Людей покачивает.

— Вот так встреча! — говорит Светик, подняв глаза. Прозаик, так получилось, сидит как раз напротив нее. Он мокр. С него капает. Давненько они не виделись. Светик улыбается. — Пересаживайся ко мне.

Игорь Петрович пересаживается. Вздыхает. И ни с того ни с сего начинает оправдываться:

— Пошлая жизнь, Светик… Теща пилит. Ребенок орет. Жена молчит. Идти в дождь некуда — катаюсь в метро по кольцу… Как бомж.

Светик смеется:

— Зачем ты мне это говоришь?

— Ты же спросила.

— Ничего я не спрашивала. Я только сказала — сколько лет, сколько зим.

— Разве?.. Значит, вот-вот свихнусь совсем.

Они молчат. Полупустой вагон грохочет… двери закрываются. Следующая станция «Таганская»…

— Поехали ко мне. — Светик треплет его, хлопает по мокрому плечу. — Поехали. Так и быть, бутылочку тебе выставлю. Продрог, а?

— Я, Светик… не могу.

— Почему?

— То есть, конечно, могу. Но… Но я теперь женат — жена у меня милая, и добрая, и очень ласковая. Ребенок. Семья…

— Не смеши меня.

— Честное слово даю.

Светик смеется:

— Чудак. С кем-то меня путаешь. Если Светик выставляет бутылку, стало быть, ей это нужно для дела — забыл, что ли?

* * *

— Это правда, что поэты-песенники богаты?

— С-собаки, — цедит Игорь Петрович.

— Очень богаты?

— Баснословно.

Светик уточняет цифру:

— И могут, допустим, выложить пять-восемь тысяч?

— Могут.

— И двадцать могут?

— Не трави душу, — говорит Игорь Петрович. — Зудишь уже точь-в-точь как теща.

— А нравится тебе моя квартира?

— Ничего квартира. Неплохая. Главное, что здесь за шиворот не каплет, — давай чокнемся.

Он пьет. Он быстро хмелеет.

— Я художник, — утверждает он теперь с силой в голосе, — я имею право сомневаться и мучиться. Я творец. Плевать я хотел на деньги, на тещу и на их узкосемейные попреки… Я тружусь как раб. Как крепостной. Я не виноват, что я в творческом кризисе…

— В чем, в чем? — смеясь, переспрашивает Светик. — Напарник мне нужен на время. Друг. Но друг верный, — предупреждает Светик уже всерьез. — Ты бы, Игорь, мне подошел. У тебя есть ценная по нынешним временам черта.

— Какая? — Игорь Петрович под мухой. Он в том состоянии, когда хочется похвалы. Хотя бы и самой малой. — Какая ценная черта — говори.

— Э, нет. Людишки портятся, если им скажешь, что в них хорошего. Когда-нибудь скажу.

— Ну и катись к дьяволу. Убирайся!

— Игорь, это ведь ты у меня дома, а не я у тебя.

Некоторое время прозаик переваривает этот неожиданный факт. Он вспоминает, кто есть кто. Потом оглядывает на столе выпитые бутылки. Потом начинает рваться к телефону.

— Я скажу. Я сейчас им все скажу… Во-первых, я уезжаю на зауральскую стройку. Лучше жить с медведями, чем…

— Угомонись, — удерживает Светик, — половина второго ночи.

— Лучше с медведями, чем…

— Не трожь телефон!

* * *

— Половина второго ночи. Метро закрыто… Он не ночует дома, — сухо произносит теща.

— Он приедет, — откликается жена.

— Он не приедет. Метро закрыто. Денег на такси у него уже много лет не было.

— Мама, — говорит жена, — но ведь Игорь в творческом застое. Ему действительно нужно знать жизнь, знать людей…

— Теперь такие ночлеги называются познанием людей?

— Мама…

— Машенька как — спокойно спит?

— Спокойно.

— Ложись и ты. Волноваться тут нечего. — И теща свирепо заверяет: — Утречком я с ним побеседую.

Теща, коротая бессонницу, сидит в кресле и ждет — она в цветастом восточном халате. Издали, из глубины квартиры, она похожа на объевшуюся африканскую птицу.

— Даже не позвонил, — повторяет она. И на этот раз через ночь и через уснувшие городские кварталы телепатический сигнал доходит до Игоря Петровича. Раздается звонок. Теща хватает трубку: — Алло…

— Это я, — басит прозаик. — Пр-риветик вам.

* * *

Умирающая старуха Волконская полулежит в кресле.

— …Нет, мой милый. Красота — дело тонкое. У Апраксиных, что там ни говори, были грубоватые плечи — даже у женщин были плечи мужчин.

— Подумать только — я был об Апраксиных очень высокого мнения, бабушка.

— Их спасал вкус. Они умно и изысканно одевались, и, разумеется, Мари Апраксина при беглом взгляде казалась воздушной…

Пожарник Волконский помогает умирающей старухе раскладывать пасьянс. Ему скучновато. Ему с каждым годом все тяжелее поддерживать старомодный светский разговор, но он не смеет об этом даже заикнуться. Слышен шелест карт.

— А Романовы?

— Выскочки…

— Неужели им тоже не хватало в доме учителей — не верится, бабушка.

— Учителей хватало. Породы не хватало. Романовым до нас, Волконских, было далеко как до неба. — Покашляв, старуха начинает сбрасывать карту за картой. — Да, да, Романовым, в сущности, недоставало породы. Быдло, мой милый.

— И это было заметно, бабушка?

— Сразу же. Едва они открывали рот… Уже на третьей минуте разговора чувствовалось, что им недостает внутреннего достоинства.

— Романовым?!

— Да, внучек.

— Но ведь царь… Большая фигура…

Старуха презрительно смеется.

— Не смейтесь, бабушка. Царь — это все-таки… большой администратор.

— Что за слово, внучек. Фу… Кем ты служишь? Я все-то забываю, прости, мой милый.

— Я — противопожарник, бабушка.

Старуха заходится в кашле. Затем говорит сердито:

— Не раз я давала понять Романовым, что им не удержаться… Мужчина, который повышает голос, — не уверен в себе. Это во-первых. А во-вторых, мужчина, который повышает голос, явно не на своем месте.

* * *

Утро — нехорошее и гадкое. Голова у Игоря Петровича раскалывается. Поташнивает. Любви к людям нет ни на полкопейки.

— Ну-ну, — подбадривает его Светик, — похмеляйся. Не ты первый.

Он скрипит зубами:

— Противно…

— Тридцать шесть лет мужику, и все еще противно — да?

— Я не про водку. На небо смотреть противно.

— И без неба проживем. Большое дело — небо!

Игорь Петрович опрокидывает стопку. Кривит рот. Выдыхает вчерашнее — и кривит рот еще больше.

— Светик… Зачем я все это ей наговорил? Как-никак теща. Как-никак свой человек. Близкий.

Он терзается:

— Свинство это. Ах какое свинство.

И опять терзается:

— Свинство. Гнусность… С чего хоть я начал, Светик?

— Ты начал не очень оригинально: сказал, что видел ее в гробу. Это было в два ночи.

— Ах, черт…

Они молчат. Светик сует ему в рот сигарету.

— Как же я теперь вернусь домой? — Игорь Петрович тревожно косится на постель. — А мы не…

— Нет. Не пугайся.

— Но кто же мне поверит! — слабо вскрикивает он, обхватывая руками голову: мужчина в беде. — Светик, что я еще говорил?

— Многое. Болтал про Зауралье, про медведей. Про то, что уезжаешь и вернешься не скоро. Никак не хотел заткнуться. Псих… Я пыталась забрать у тебя трубку — ты толкнул меня в грудь.

— Прости, Светик.

— Не за что. Я дала тебе оплеуху — можешь посмотреть в зеркало.

— Но что же делать? Как я явлюсь домой?

Светик моет посуду. И молчит.

— Что же мне делать?

Светик моет посуду.

— Светик!

И тогда она говорит:

— А ты не являйся. Уехал в Зауралье, вот и все.

— Но как же (на какие деньги?) я буду жить? У меня нет сбережений, Светик, у меня рубля нет.

— Будешь жить, как живут мелкие спекулянты, — хочешь попробовать?

Игорь Петрович задумывается.

— Я?.. Но…

Интересное в этом есть несомненно — написать, допустим, портрет торгаша… Увидеть его изнутри… Прочувствовать собственной шкурой. Издержки велики, но в случае удачи…

И тут, независимо от того, напишет он портрет современного торгаша или не напишет, Игоря Петровича охватывает сладкое чувство свободы.

— Я напишу моим домашним письмо — уехал! Уехал, чтобы выйти из творческого тупика.

— Правильно. И не вздумай извиняться. Это они тебя обидели — и потому ты уехал.

— Светик, а штемпель?

— У тебя нет дружков в Зауралье или в Сибири?

— У меня нигде нет дружков.

— Зато у меня их там навалом. Напишешь письмо моей подружке Гале Шориной — конверт в конверт, понял?.. А Галя перешлет твоей жене. Только не вздумай писать им часто. Одно-единственное письмо. Пусть поволнуются.

Игорь Петрович тут же берет лист бумаги и трясущейся похмельной рукой наскоро набрасывает текст.

* * *

Утро. И наконец-то солнце после полосы дождей.

— Ищи! — гневно кричит Светик в трубку. — Ищи! Должен найти.

Костька лепечет:

— Я вспомнил, что их зовут Виля и Валя, муж и жена.

— Виля и Валя — какая прелесть!

— Светик, в первых пяти цифрах телефона я уверен. Но не перебирать же мне все остальные цифры подряд?

— Почему?.. Сиди и перебирай. Запомни: пока не найдешь, где икона, я с тебя не слезу.

Светик бросает трубку. Утро. Светик принимает душ. Одевается. Затем она подходит к спящему и кричит в ухо:

— Эй, писателишка, пора вставать!

Игорь Петрович спит.

— Творец, так твою бабушку, подъем!

Но тут звонок в дверь, и Светик идет открывать, — это Фин-Ляляев. Он с сумкой.

— Есть товар? — весело спрашивает Светик.

— Есть.

Старый Фин-Ляляев усаживается и неторопливо вынимает из сумки туфли. И три пары джинсов. И еще свитер. Товар хороший.

— Запрашивай за джинсы побольше. Это ведь, Светик, для тебя интересно — излишки твои.

— Ясно.

— Но и не зарывайся в цене…

Фин-Ляляев вдруг чует, что в той комнате (в квартире две комнаты) кто-то есть. Тонкие ноздри старого спекулянта зашевелились. Фин-Ляляев говорит негромко, но с укором:

— Светлана, в доме, мне кажется, мужчина…

— Да, — соглашается Светик, — и мне так кажется.

— Ты, девочка, с места в галоп. Уже завела мужика?

— Разве нельзя?

— Можно, но… — И Фин-Ляляев заводит свою обычную песню об осторожности и о милиции. И о морали тоже — о том, что женщина должна как-никак себя блюсти. От Светика он этого не ожидал — он даже сообщает ей доверительным шепотом, что сам он в трезвом виде не изменял своей жене никогда. Ни разу.

Светик успокаивает:

— Это не случайный мужик. Это мой мужик. Он будет помогать мне в комиссионке…

— А кто он?

— Да так. Бездельник. — И Светик добавляет, чтобы совсем успокоить: — Идемте глянем на него. Будете знать его в лицо. Хочешь не хочешь, вам иногда придется общаться.

Творец спит.

— Познакомьтесь, — улыбается Светик. И двигает творца острым кулачком в бок. Тот тут же садится.

— А?.. Что?.. Зачем? — вскрикивает он. Нервная натура.

Светик говорит ему:

— Сиди спокойно. И подай руку. Знакомься.

Старый Фин-Ляляев церемонно произносит: «Здравствуйте, молодой человек», — после чего начинает важничать, впадая в роль крупного спекулянта на закате жизни — матерого, умного, отца родного для начинающих.

— Будем, стало быть, вместе трудиться, молодой человек?

Игорь Петрович кое-как приходит в себя.

— Да, — отвечает он тихо, — попробую.

— А кем работаете?

— Бездельник он, — перебивает Светик. — Бездельник. Из тех недоношенных, что торчат в Москве на каждом углу… Вообразил себя интеллигентом. Писателем!

Игорь Петрович от неожиданного хамства пошел красными пятнами. Но молчит. Он сидит в постели голый по пояс, прикрыв нижнюю половину простыней. Ему не по себе.

— Кофе бы выпить, Светик, — говорит он.

— Вот именно, — подхватывает Светик с оттенком приказа. — Вставай. И свари-ка мне кофе.

Фин-Ляляев важно скрепляет:

— И мне.

Они вновь говорят о ценах — они продолжают отдельный свой разговор. С начинающим спекулянтом не принято церемониться. Прозаик встает и кое-как натягивает брюки. Глядит на мир сусликом. «С-собаки», — думает он.

— Он у меня молодец, — хвалит Светик. — Сходить, принести, сбегать в магазин — все умеет. Прекрасно варит кофе.

— А как у него с головой? — спрашивает Фин-Ляляев.

— Так себе… Но исполнителен.

Пьют кофе на кухне. Фин-Ляляев, прежде чем уйти, вновь поучает:

— Главное, дети, умейте выкручиваться. Ни в коем случае меня не называйте — в лицо, мол, помню, а знать не знаю…

* * *

— Вот, — говорит Светик. — Виля и Валя Тонкоструновы. Какая изысканная фамилия, а? — Она показывает Игорю Петровичу бумажку. — Видишь — это их адресок.

— Мы полезем за иконой в квартиру? — Прозаик холодеет.

— А ты умеешь?

— Нет.

— Я тоже. Обойдемся без воровства.

Глава 3

Вечером (они, как обычно, сидят у телевизора) Тонкострунов говорит жене:

— Я познакомился с женщиной, когда ехал на работу. Довольно милая женщина.

— Работает рядом с вами?

— Возможно… Мы вместе ехали. Скучно трястись в автобусе — вот и поболтали.

Валя Тонкострунова тоже вспомнила своего сегодняшнего случайного попутчика, но рассказать ей нечего — моложавый мужчина лет тридцати пяти молчал и смотрел на Валю долгим печальным взглядом.

— Скучаю я по Сережке, — говорит Валя.

Муж кивает, делая звук телевизора чуть потише:

— И я скучаю.

Тонкоструновы сравнительно молодая пара. Сережка — их семилетний сын. Папа и мама много работают, и, чтобы им было полегче, несколько дней среди недели Сережка живет у бабушки. А бабушка — на другом конце города.

На следующий день (опять в автобусе) попутчица вновь ведет с Тонкоструновым долгий разговор — молодая женщина, по-видимому, не слишком счастлива в жизни. И наивна. Она верит в некое родство душ. Она мило и так забавно настаивает на том, что найти родственную душу в наш торопящийся и бурный век невозможно. Она непосредственна. Она словоохотлива. Вечером (у телевизора) Тонкострунов уже не докладывает жене о разговоре с попутчицей. Он только вдруг замечает:

— Знаешь, Валя, оказывается, найти родственную душу совсем непросто.

— Какую душу?

— Родственную. Ну как вот мы с тобой нашли друг друга — это ведь не всем удается.

— Что ты хочешь сказать?

— Ничего — некоторые люди вот так и живут и маются в одиночку.

Валя Тонкострунова не поддерживает тему.

В эту самую минуту, прислушиваясь к закипающему чайнику, Светик делает Игорю Петровичу втык — не будь мямлей, в современную семью нужно влезать более энергично. Не потому, что современная семья слишком крепкая, а потому, что слишком ленивая. Все они готовы любить. Все они жаждут. Но они и пальцем не шевельнут для этого — они хотят, чтобы за ними ходили и бегали, они хотят, чтобы любовь свалилась на них с неба сама собой. Ясно?

— Что ты от меня хочешь? — морщится Игорь Петрович.

— Хочу, чтобы дело делал.

— Не могу я к ней подойти в автобусе ни с того ни с сего — я сам из тех, кто хочет, чтобы его любили. Чтобы любовь свалилась на меня сама собой. Ленив-с…

— Не надо было затевать игру в переглядушки!

Светик снимает чайник с огня. Светик нервничает. Светик недовольна:

— В чем был замысел — в том, что либо ты, либо я закрутим роман. То да се, а потом можно попросить любимого человека…

— Подари, мол, мне иконку…

— Именно так. А что тебя коробит? В конце концов, можешь сам для почина подарить ей недорогое, но красивое кольцо — рублей сорок-пятьдесят я тебе выделю.

— В долг?

Светик вспыхивает:

— Не важно, идиот!.. Не важно, в долг или нет я дам тебе деньги, а важно, что ты на Валю не произвел… Оказался не способен, и теперь я должна крутиться сама.

Светик в гневе закуривает.

— Пойми, болван, я из кожи лезу, чтобы он влюбился, но у меня может сорваться. Я вообще могу ему не глянуться.

* * *

Но Светик глянулась. И даже более того… Неделю (всего лишь неделю!) спустя Тонкострунов и Светик сидят в кафе «Лира». Оркестрик играет на возвышении, а певица поет про южные ночи и про южные звезды, крупные, как апельсины. Светик грустна.

Светик мило и просто ему рассказывает, что она уже ничего не ждет от жизни. Ни южных ночей. Ни южных звезд. Но она, пожалуй, была бы немножечко счастлива, если бы подружка или друг подарили ей, например, немудреную икону с изображением Божьей Матери. Или какую-нибудь шкатулочку. С такими вот небольшими радостями уже можно жить. А многого она от жизни не ждет.

— У меня как раз есть такая икона. — Тонкострунов оживляется. — И представь, Света, именно Божьей Матери. Но она… она столько же моя, сколько и моей жены, — жаль, что я не смогу подарить.

— И не надо, милый.

Певичка знай поет с эстрады про южные ночи, а Тонкострунов вдруг начинает испытывать неловкость:

— Как жаль…

— Не жалей. Я брякнула наугад… Это же минутная фантазия. Бабский каприз.

— Но я действительно хотел бы сделать тебе приятное.

— Пустое. Не расстраивайся.

Оркестрик играет о любви — о тех минутах, которые у людей есть и которых, в сущности, у них нет.

Тонкострунов говорит:

— Когда мы будем с тобой ближе и роднее, я обязательно сделаю тебе какой-нибудь потрясающий подарок — но для этого нужно время.

— Время?

— Да. Я же должен развестись.

Светик едва не поперхнулась — она никак не думала, что дело у них идет на таком серьезе и на такой глубине. Его желание «быть ближе и роднее» она понимала в несколько облегченном варианте. Только тут до нее доходит, что милый и симпатичный Тонкострунов обманывает свою жену впервые. Бедняжка. Глубоко порядочный человек. Этих людей встречаешь именно тогда, когда не надо.

Потягивая через соломинку мускатный коктейль, она разглядывает Тонкострунова — а он весь увлечен… Увлечен и озабочен:

— Я должен развестись. Если это любовь… я должен разъехаться. И еще одно — и тут, Светлана, ты меня пойми, — я буду всю жизнь обеспечивать ребенка и заботиться о нем. Это мой сын. И он останется моим сыном…

Отступать поздно. И Светик поддакивает:

— Конечно, милый. Конечно.

Тонкострунов говорит горячо, трепетно. Светик любуется им, но мало-помалу в ней возникает здоровое презрение к этой милой водоросли, которая тут же клонится до земли, едва ее чуть-чуть наклонили.

Разумеется, ему тяжело. Разумеется, его мучит совесть. Ах, как ему тяжело. А оркестрик играет о любви, и о южных ночах, и о южных звездах. Тонкострунов говорит:

— Я грешник, Светлана, я большой грешник. Мы с тобой сидим. Мы смеемся. Мы счастливы. А ведь она — одна…

— Смотри проще, милый. Может быть, она тоже не одна.

— Что ты! Она чудесная жена, ей и в голову не приходит все такое. Это я грешник, я большой грешник, Светлана…

Светик смеется. Однако она ошибается — Валя Тонкострунова действительно сейчас одна, сидит дома и ждет мужа.

* * *

Время позднее. Телевизор уже молчит.

— Как ты провела вечер? — спрашивает Тонкострунов, когда приходит домой, — он нервничает и спрашивает первым. Ему совестно. Ему неспокойно. Он лжет впервые!

— Неплохо, — отвечает Валя Тонкострунова. Она и не думает его подозревать. Она рассказывает о телевизионном спектакле, в котором заняты актеры Театра имени Моссовета, — замечательно играли! — А как ты провел вечер у друга?

— Тоже неплохо. Сражались в шахматы. Немножко выпили винца.

— Вкусное вино?

— Мускат.

Среди ночи Тонкострунов встает. Ему тяжело. Он идет на кухню, тихо-тихо шагает там.

Потом возвращается — при слабеньком лунном свете лицо жены особенно нежно. У спящих свой укор — укор неведения. «Родная моя… Как она перенесет развод и вообще перенесет ли?» Тонкострунов томится. Он опять тихо-тихо идет на кухню и пьет там холодный чай.

В эту субботу и это воскресенье Тонкоструновы как никогда добры и внимательны к сынишке — бабушка его привезла, он с мамой и папой, и вот он купается в их любви. Они целуют его. Они его тискают. Тонкострунов — историк, и с какой-то выставки он приволок сынишке полную коробку маленьких глиняных римских легионеров. Он строит легионеров фалангами. Он объясняет сыну, как водил свои фаланги в прорыв Гай Юлий Цезарь. На пластиковой поверхности стола легионеры удерживают позицию, выставив вперед короткие мечи. «Я уйду, и Валя, конечно же, не отдаст мне сына. Но я буду навещать его как можно чаще. Я буду любить его… Я буду любить его, где бы я ни был», — думает, сглатывая ком, Тонкострунов и вновь тянется поцеловать сына и потискать.

Валя тоже сегодня задумчива. Валя взволнована. Валя Тонкострунова — инженер на фабрике елочных украшений, и в эту субботу она принесла сыну роскошные серебристые звезды.

* * *

— Мой дурачок оказался идиотом, — сообщает Светик.

— В каком смысле?

— В прямом: икону подарить он отказался. И романа со мной не хочет — он хочет на мне жениться.

— Развестись с Валей?

— Ну да.

Игорь Петрович присвистнул:

— И что же теперь?

— А ничего, болван. Я тебя предупреждала, что у меня может сорваться, теперь вступай в игру ты. И не увиливать — сегодня же ты с ней познакомишься.

— Я познакомился, — вяло сообщает Игорь Петрович.

— Умница!

— Но…

— Что — но?

— Мне совестно, Светик. Я вел с ней глупые и такие возвышенные разговоры — о психологии, о йогах, о первой любви…

— Продолжай в том же духе. А я буду встречаться с моим дурачком как можно чаще, чтобы Валя была посвободнее… Чтобы он не путался у вас с Валей под ногами, — ясно?

* * *

Игорь Петрович плохо спит, нервничает, на третий день он предпринимает попытку освободиться.

— Больше не выдерживаю, — говорит он утром, едва проснувшись. — Игра не по мне.

А Светик плотно завтракает.

— Она милая. Она нежная. И, ей-богу, — мне совестно.

А Светик завтракает.

— Светик, ты слышишь или нет — я выхожу из игры. У меня ничего не получится. Мы говорим с Валей о чем угодно, но не о постели и не об иконе.

— Валя Тонкострунова, по-видимому, порядочная женщина, притом молоденькая, и не будет говорить о постели.

— О чем же?

— Попробуй поговорить о замужестве.

— С ума сошла! Я, видишь ли, женат.

Светик смеется:

— До штампа в паспорте далеко… И вообще, я не понимаю, почему ты не попробуешь взять быка за рога, — попроси подарить икону или продать.

— Невозможно, Светик, — у нас слишком возвышенные разговоры.

— А ты попроси внезапно.

— Не могу.

— Но ты хотя бы ее целуешь, болван?

Игорь Петрович молчит. Светик продолжает завтрак. Игорь Петрович курит одну за одной. Еда не лезет в горло — он опять начинает жаловаться:

— Мне надоело говорить об итальянских фильмах. Меня уже тошнит от йогов и от тибетской медицины. Мне осточертело говорить о родстве душ…

— Мог бы и свое что-то сочинить.

— Я сочинил — я сказал, что я океанолог.

— И что морские звезды в океане тебе напоминают елочные украшения с ее фабрики?

— Да. Разве плохо?

— Погоди… а океанолог — это чтобы «уплыть» в долгую командировку и чтобы Валя, не дай бог, не стала искать тебя по всему городу?

— Да…

— Иди помой посуду. И свари кофе.

Игорь Петрович тащится к раковине, собирает вилки и ложки: жизнь начинающего спекулянта нелегка.

Светик выкуривает после завтрака сигарету. Ждет кофе.

— Светик. Но ведь дело нешуточное — вдруг они разведутся?

— Едва ли. А если и разведутся, тоже неплохо — они поделят имущество, икона перейдет либо ему, либо ей.

— Ты, Светик, циничная баба.

Светик смеется — она же балагурит, это же утреннее балагурство, никак не больше. Светик стоит у зеркала. Она расчесывает волосы.

— Не вздыхай и не мучься. И шутки в сторону — сегодня вечером ты придешь к Вале домой.

— Я?

— Да. В гости. Позвони — и напросись.

— А муж?

— Подумать только, что сделалось с мужиками, — трус на трусе! Не робей — мужа не будет. Муж вечером поедет за город к сестре.

— Зачем?

— Он поедет посоветоваться с сестрой — разводиться ему или нет.

— Ч-черт!

* * *

Валя Тонкострунова взволнована — Игорь Петрович звонил ей уже дважды, и вот она его ждет. Он ей жаловался на жизнь, сказал, что он в депрессии и что его одолевает навязчивая идея — он день и ночь думает о своей юношеской (неудавшейся) любви. «Но чем же я могу помочь?» — в отчаянии спросила Валя. «Мне поговорить не с кем». — «Приходите», — прошептала она и бросила трубку.

Муж уехал к сестре, вернется поздно ночью, и Вале совестно, что она пригласила Игоря Петровича в отсутствие мужа… Но как отказать, если человеку худо. К тому же Валя не лжет самой себе и лгать не собирается. Игорь Петрович нравится ей: нравится его взволнованность, его неудачливость в жизни, его изысканная жалующаяся речь… Как все это случилось, Валя и сама понять не может. «Приходите», — вырвалось у нее негромко, шепотом, и вот теперь она ждет и не находит себе места. Робеет.

* * *

Игорь Петрович в двух шагах от ее дома — и он тоже робеет. Тут уж ничего не поделаешь. Игорь Петрович бывал с женщинами и дерзок, и напористо прямолинеен, и груб бывал, он всяким бывал — но именно на таких людей накатывает подчас малообъяснимая и длительная робость.

Он звонит из автомата:

— Я что-то никак не решусь. Я возле ее дома.

Светик в ярости:

— Ты должен быть уже возле ее постели. Тупица!

Игорь Петрович оправдывается:

— Робею. Я боюсь испортить дело… И вообще, Светик, мне сейчас вовсе не хочется.

— Мало ли чего не хочется!

— Я честный человек, Светик, пойми…

— Хлебни где-нибудь поблизости водки. Еще лучше — коньяку.

— Нет денег.

— У меня тоже нет. — Светик в таких случаях бывает жестокой.

Из трубки сыплются частые гудки. Светик дала отбой.

* * *

— Проходите, — говорит Валя.

Она ведет его на кухню, от волнения Вале кажется, что главное — это вкусно накормить гостя, а едят Тонкоструновы обычно на кухне. Скромные интеллигенты. И кухня скромна. И мебель стандартна.

— Угощу вас ужином. А вы будете мне рассказывать о вашей юношеской любви, которая вас преследует, — вы выговоритесь, и вам будет легче. Вот увидите.

— Я, боюсь, уже и без того надоел вам.

— Нет. Я буду вас слушать. Когда мне рассказывают о своих неудачах, я никогда не смеюсь, я сочувствую, я даже разреветься могу. — Валя взволнована. Руки у нее дрожат. — Я, наверное, молоденькая и глупенькая, но вы так хорошо рассказываете.

— Вы добры, Валя.

— Я?

— Вы слишком добры ко мне — я неважный рассказчик.

— Ой, что вы!

— Даю вам честное слово. Я говорун из заурядных…

Мягкий интеллигентный разговор пьянит Валю, она вся светлеет, когда мужчины говорят, как говорят актеры в Театре Моссовета, — не сюсюкают, но и не развязничают. Игоря Петровича это тоже устраивает. Он прячется за словесную вязь, за вежливость гостя и мало-помалу впадает в сочинение своей якобы горестной юношеской любви… Он, мол, тогда уехал, а его девушка вышла замуж, и не осталось ничего, кроме фотографий…

— Все-таки остались фотографии.

— Да. Хоть что-то.

— В прошлый раз вы рассказывали, что хотели покончить с собой.

— Я любил ее.

— Я рада, что… что вам легче, когда вы со мной говорите. Вам правда легче?

— Правда, Валя. — Прозаик входит в роль. — Вы похожи на нее.

Валя Тонкострунова кормит его и все время краснеет. Игорь Петрович вдруг вспоминает, что слова словами, но ведь надо как-то выходить на последнюю прямую. А как?.. Он вспоминает о Светике, как вспоминают о больном зубе.

— Надраться бы, а? — вырывается у прозаика совершенно непредвиденное выражение. — М-м… Нет ли водки?

— А з-зачем водка? — Валя поражена. Молоденькая жена, она мигом вспомнила, как на работе ей рассказывали о современных соблазнителях. Она пугается, голос делается строгим. — Зачем нам водка?

— Хочется.

Возникает длительное и напряженное молчание. Игорь Петрович чувствует, что сказал не то. И вот он начинает извиняться:

— Простите меня, Валя, — это ведь я так сказал. К слову.

— К какому слову?

Пауза.

— Я ведь просто так сказал. — Игорь Петрович недоволен собой, и от недовольства он еще больше выпадает из той тонкой разговорной струи. — Я просто так сказал. Брякнул. Надо же о чем-то говорить.

— Мы говорим о вашей первой любви. — В голосе Вали укор.

— Ну да, о любви.

— Но если вы все-таки хотите выпить… надраться…

— Да не хочу я.

Еще пауза.

— Игорь Петрович…

— А?

— Мне кажется, вы хорошо варите кофе, — угадала? — Валя Тонкострунова сама меняет тему: она видит его смущение, и она хочет ему помочь. Какая она умничка. Как хорошо она придумала насчет кофе. Игорь Петрович ей нравится. Игорь Петрович ей очень нравится, и Валя отбрасывает глупые подозрения. Валя смеется мягким и счастливым молодым смехом. — Вы будете варить кофе, а я… а я буду смотреть на вас.

— Смотреть?

— Да, смотреть на вас.

Игорь Петрович понимает, что его простили.

— Кофе?

— Вот чашечки.

— Вижу. (И здесь варить кофе!)

Игорь Петрович начинает возиться у плиты. С отвращением зажигает газ. Ставит на огонь воду. Матриархат не за горами. Все они хотят, чтобы он варил, начиная от тещи и кончая случайной чужой женой. Заразы.

— А я покажу вам фотографии моего сына Сережки.

Валя уходит в дальнюю комнату.

Телефон здесь же, на кухне, — Игорь Петрович тупо берет трубку.

— Светик, — шепчет он, — ни черта не получается. Гость по последней моде — дальше газовой плиты меня не пускают.

— Разговариваете о твоей депрессии?

— Ну да.

— Тупица… Потрогай ее руку повыше локтя. Не будь же болваном. Она уже ждет и томится. Пожалей женщину.

— Боязно.

— Чего боязно, глупенький, вы ведь вдвоем… Ну в самом крайнем случае ты схлопочешь по роже — мужчина, если его не били по роже, не мужчина.

— Меня били, Светик.

— Вот и чудненько. Опыт надо наращивать. Как там у Пушкина — вперед, и горе Годунову. Смелей, болван!

И Светик бросает трубку.

Игорь Петрович топчется на выходе из кухни — можно ошибиться направлением в незнакомой квартире и пойти не в ту комнату: комнат две. Ноги не слушаются, ноги еле-еле ведут. Зато руки, будь что будет, делают свое дело вернее. Игорь Петрович приближается к Вале — она стоит спиной к нему и смотрит в окно, — Игорь Петрович кладет ей руки на плечи. Она не вскрикивает. Она не дергается в сторону. Она стоит и смотрит в окно.

Фотографии сына Сережки лежат перед ней на подоконнике — Валя плачет.

— Не надо… пожалуйста.

— Почему?

Прозаик не знает, снять ему руки с ее плеч или не снять. Плечи теплы, молоды и вроде бы даже знаемы каким-то давним знанием, — он зажмуривает глаза и делает еще шаг в том же направлении. Валя легко и холодно отражает его натиск. Игорь Петрович сбился с ритма, он все еще тянется к ней, вытягивает вперед губы, жадно дышит — делает все, что делают в подобных неудачных случаях, — а потом вдруг иссякает и устало плюхается на стул. С него хватит. Он творческий человек.

— Некрасиво, — говорит Валя.

Он молчит.

— Некрасиво… Говорили о своей первой любви. И вдруг полезли.

Он молчит. Ему все равно.

Валя мучается. Он нравится ей. И ей больно, что он стал лезть с поцелуями, не заметив даже, что она в слезах.

— Надо быть чутким. Добрым, — говорит она.

Творец молчит.

— Надо быть искренним… а скажи… скажите, я действительно вам нравлюсь? Любите вы меня?

Молчит.

— Вы ведь взрослый человек… Вы потеряли голову… да?.. скажите… Вы любите? — Голос Вали дрогнул. Она уже начинает ему подсказывать и помогать. Может быть, она была слишком груба, ей жаль его. Она хочет, чтобы он хоть как-то вышел из этого постыдного положения.

Молчание. Творец вяло прихлебывает кофе из чашечки. Он не хочет выходить из положения, он вообще ничего не хочет. Он устал.

— Знаете что, — Валя берет вдруг всю тяжесть на себя, как и положено брать всю тяжесть женщине, — давайте забудем, что было.

Валя сама делает шаг по шаткому мосту:

— Вы мне симпатичны. Вы мне дороги. Я… — Тут голос ее дрогнул. — Но я не хочу ни поцелуев и ничего другого, пока вы мне не скажете, как и что. Я разведусь с мужем — да?

Игорю Петровичу на секунду делается плохо.

— Это… это такой шаг, — говорит он запинаясь. Теперь Валя видит, что и ему тяжело. Она касается рукой его плеча: женщина чувствует, когда надо приободрить. Она берет его за руку и ведет на кухню.

— Еще чашечку кофе? — трепетно спрашивает она.

— Спасибо.

Валя не понимает:

— Спасибо — нет? Или спасибо — да? — Она улыбается.

— Нет. Не хочется больше. Мне пора, Валя.

Он прощается.

— Когда ты… вы придете? — спрашивает она.

— Я позвоню.

Он уходит. Уже в дверях ему вдруг становится стыдно и совестно, словно он первый раз в жизни обманывает женщину. Он поспешно склоняет голову и целует ей руку, это и впрямь он делает впервые в жизни, такая вот минута.

Валя одна. Она призналась ему, что любит, — на лице ее радостные слезы, она ждала этих слез так долго. Но тут она вспоминает о муже, о мягком и добром Тонкострунове… И вновь начинает терзаться.

* * *

— Ну, напоролись! — говорит Светик.

Игорь Петрович и вовсе удручен.

— Собираются разводиться. Милые и такие порядочные, такие тонкоструновые, — иронизирует Светик, — когда не нужно, эти люди непременно возникают и портят всю картину.

Она продолжает:

— А вот когда таких, именно таких, ищешь и ждешь — их не найдешь днем с огнем.

Игорь Петрович мрачно вздыхает:

— Мы сделали зло, Светик.

— Чего тебе?

— Я говорю, зло сделали — развалили семью ни за что ни про что.

— Не ной. Мы не виноваты — мы собирались завести обычный романчик на стороне, разве нет? — Светик чертыхается: — Ума не приложу, как мы теперь добудем икону.

Она закуривает.

— Похоже, и впрямь придется их развести и получить божью матушку в одной из двух половин. После раздела имущества в суде.

— Без меня. Я не играю, — отрезает Игорь Петрович.

— Да я пошутила, дурачок.

Оба невеселы. Как ни тонок расчет, когда имеешь дело с незнакомыми людьми, получается перекос. Какая-то ниточка из расчетных и хорошо расчисленных непременно рвется. Светику ли не знать!

Глава 4

— Не угадать тебе, что меня волнует, — продолжает Светик. — Почему мне раньше не попался в жизни такой Тонкострунов? Ведь какой муж!.. И человек мягкий, добрый. Глуповат, конечно, но моего ума нам на двоих как-нибудь хватило бы, а?

Игорь Петрович мрачно кивает:

— Еще и на меня бы немного осталось.

— Шутишь — а ведь я не шучу. Я всерьез о Тонкострунове.

— Ну так и займись им, а мне пора к жене и к дочке.

— Ох, не знаю…

Некоторое время оба молчат.

Прищурив глаза, Светик разглядывает свою левую ладонь: жизненная ситуация готова скакать и развиваться теперь сама собой, — хоть к гадалке беги, карты бросить.

* * *

А Валя Тонкострунова в этот же вечер сидит на приеме у районного невропатолога. На ней нет лица. Она комкает платочек.

— Что скажете?

А она молчит.

— На что жалуетесь?

Она молчит. Наконец она кое-как подбирает слова — она хотела бы просить врача, да, да, она просит его, чтобы он вызвал на прием ее мужа, Тонкострунова, и как-то мягко подготовил его… Мягко и заботливо подготовил его нервную систему к тому, что Валя Тонкострунова уйдет от него к другому мужчине…

— Наконец-то я хоть что-то понял, — смеется врач. — Значит, к другому, да?

Валя кивает — да, она боится, как бы с мужем после этого известия не стряслась беда. Она боится, как бы он не сделал с собой что-то плохое. «Он может не вынести. Он так меня любит… Он…» И бедная Валя плачет, комкая платочек.

— Вот что я тебе скажу, — говорит невропатолог, здоровенный и громадный мужчина, — не так уж меня твой муж волнует во всей этой истории. Ты меня волнуешь.

Валя всхлипывает.

— М-м… Ну и что же — ты уже с ним?

— С кем?

— Откуда мне знать с кем — с тем, с кем ты собираешься наставить рога своему мужу.

Это звучит ужасно грубо. Валя Тонкострунова плачет:

— Я… я не хочу… рога…

— Знаю, знаю. Никогда не изменяла. Никогда не ссорились. Жили дружно. Смотрели телевизор…

— Я никогда… рога…

Она плачет. Невропатолог пожимает плечами. Ему жаль ее. Он смотрит на нее, как на инопланетянку. Крякнув, он встает и подходит к ней. Он успокаивает ее. Он гладит ее по головке. «Не волнуйся, девочка. Не волнуйся. Я постараюсь что-нибудь придумать. Поверь — все наладится само собой». Он выписывает ей валерьянку, и это все, что он может придумать.

* * *

Вечер. Валя уже понимает, что дальше так жить нельзя: она решается сказать мужу. Он приехал от сестры. Он уже поужинал. Валя протягивает руку и убавляет звук (они смотрят телевизор), — она решительно набирает воздуха в грудь и поворачивает к мужу бледное лицо. Она хочет, чтобы он простил ее…

Но как раз тут Тонкострунов говорит:

— Валя. Ты должна простить меня; понять и потом простить, — он сглатывает тяжелый ком, — я… я, кажется, здорово влюбился.

— Что?

— Влюбился… Полюбил.

На экране показывают Север — показывают тонконогих бегущих оленей. Звучит еле слышно музыка Чайковского. Тонкострунов сидит и ждет приговора — он все сказал. Он никогда не обманывал и не обманывает сейчас.

Когда с оленями на экране покончили и пошли бескрайние снежные просторы, решается сказать Валя. Она говорит:

— Кажется… я тоже полюбила.

Оба долго молчат. Все силы ушли на сказанное. Оба опустошены и потрясены.

Весь следующий день у себя на работе Валя Тонкострунова задумчива и как бы больна — она бродит по цеху, потом мастерит (как всегда, из отходов производства) игрушку для сына. Она рассеянна: она мастерит зайца и приделывает к нему голову оленя. В игрушке появляется что-то языческое. Валя — инженер, и кто-то из ее товарищей, из молодых инженеров, спрашивает шутя, с какой это стати у зайца такие пышные рога. «Рога?» Вале Тонкоструновой послышался намек, она вспылила, и молодой инженер полдня извинялся, не понимая, чем это он так ее обидел.

Тонкострунов тоже весь день на работе рассеян. И вял. И не способен сопротивляться в разговоре. Когда старушка Зуева, их уборщица, просит в очередной раз продать ей икону (он как-то сам похвастал, что купил задешево), Тонкострунов машинально кивает — он согласен. Пусть бабка молится! Бабка уже десять лет вытирает пыль с их настольных ламп!.. Они едут прямо с работы, и Тонкострунов старушке икону отдает. Он ей дарит. Механически и ни о чем не думая. Он отдает ее, как отдают ненужный билет в кино. Он даже не вспомнил, что обещал подарить ее Светику. Он ничего не помнит. Он ничего не делает. Он ходит как потерянный.

И ждет четверга.

* * *

Светик тоже ждет четверга.

— Я иду к моему чудесному дурачку в гости, — говорит она Игорю Петровичу. — А ты тоже сговоришься с ней на четверг — ты хорошо слышишь?

— Слышу.

— Повези ее за город. Свежий воздух. Вечерняя прохлада. Перелески — и алый закат.

Игорь Петрович мрачен.

— Светик, я не хочу, я не буду переходить грань.

— Боже, как пышно. Почему ты не сказал — запретную черту и не поскрежетал зубами?

— Но я действительно не хочу.

— Твое дело. Я не настаиваю… Погуляйте, полюбуйтесь березняком — березняк очень хорош на закате. Мне важно, чтобы в четверг Вали не было дома. В четверг вечером.

— Циник ты.

— Я ужасный циник. Я баба. Ты не знал?.. Кстати сказать, мебель и вещи наши Тонкоструновы все еще почему-то не делят. Не дозрели. Они сейчас в состоянии: забирай все, мне ничего не надо… Но поверь, Игорь, скоро они протрут глазки. Они протрут глазки и начнут двигать вещи по разным комнатам. «Шкаф, моя радость, я возьму себе, не хочешь ли взамен кушетку и магнитофон?»

* * *

Тонкострунов и Светик встречаются возле его работы. Они садятся в такси. Таксист поглядывает на них в зеркальце.

— Я волнуюсь, — говорит Тонкострунов.

Светик потупила глаза. Она смущена.

— Милый…

— Очень волнуюсь.

— Милый. Женщина всегда волнуется больше.

— Ты права. Прости.

Они пересекают проспект. Тонкострунов говорит с горечью:

— Валя никогда не привела бы в дом мужчину.

— Где она сейчас, милый?

— Не знаю. Она уехала на весь вечер — мы теперь не спрашиваем друг у друга.

* * *

В первые же минуты (Светик осматривает жилье: «Как хорошо у тебя, милый!») она не упускает возможности спросить:

— А где же Божья Матерь, которую ты никак не решался мне подарить?

— Что?

— Икона где, милый?

— Ах, ч-черт, — хватается за голову Тонкострунов. — Совсем забыл, о боже мой, — я же ее продал, Светлана!

— Кому? — В первый раз она не прибавляет слова «милый».

— Одной сослуживице.

— Фамилия?

— Что?.. Уборщица наша. Зуева… Каждый день ко мне приставала. У нее дома все время пропадают иконы. Ворует кто-то… А бабка молится день и ночь…

Светик к ударам привычна.

— Ты, конечно, знаешь, где она живет?

— Разумеется, могу узнать. Вздорная бабка… Но она вряд ли вернет.

— Одна живет?

— Не знаю… Я дубина, я склеротик. И как я мог забыть твою просьбу!

Он искренне огорчен. Пять минут кряду он поносит себя последними словами — наконец, спохватившись, он замечает, что и Светик грустна.

— А что с тобой?

— Ничего.

— Светлана, я же вижу.

И тогда она объясняет:

— Мне так не хочется, милый, говорить тебе эти слова — я завтра уезжаю. В командировку. В Читу. На месяц.

Тонкострунов сражен — как, на целый месяц?! И уже сегодня нужно собираться в дорогу?.. Значит, она уйдет — а он так ждал этого вечера, значит, она уйдет и даже не посидит с ним вместе?

Светик отвечает с грустью в голосе — она посидит с ним, но засиживаться не будет. Она ведь и пришла к нему сегодня на час-другой. Нет-нет, вина она не хочет. Ну хорошо, она пригубит. И не надо ничего лишнего, милый. Как-никак она впервые пришла к нему в гости, и он должен ее понять: он должен считаться с ее скромностью. А как только Светик вернется из командировки, они сразу же встретятся. Они встретятся у него или у нее дома, она это обещает. Встреча будет долгой, до самой ночи. Хорошо, милый, до самого утра. Я же тебя люблю, милый. Они встретятся. Обязательно. Обязательно. Что бы ни случилось, они встретятся. Даже если мир пойдет прахом и пеплом. Даже если земля перестанет вертеться…

Тонкострунов расслаблен. Он целует ей руки:

— Приезжай. Приезжай скорее. Буду считать дни…

— Я пойду. Мне пора, милый. Не надо меня провожать — я не люблю, когда провожают, милый.

— Почему?

— Такая примета. Если отыскал родную тебе душу — не провожай ее…

На миг ей становится его жаль — ей хочется хотя бы вскользь и намеком сказать ему, чтобы он не ждал и что в эту минуту они уже прощаются. Но Светик не говорит ни вскользь и ни намеком. Она решает, что нет смысла. На ее взгляд, мужчины не стоят жалости. Дерьмо.

Игорь Петрович и Валя Тонкострунова в эту минуту за городом — они бродят. Вокруг поля и перелески. Вечерняя прохлада. Закат. Игорь Петрович устойчиво грустным голосом говорит Вале, что он уезжает и что всякого океанолога это рано или поздно ждет. (Он решил, что хватит с него, — он обеспечил Светику этот четверг, и конец. Он самостоятельно решил. Он так и доложит нынче Светику — конец.)

— Уезжаю, — повторяет Игорь Петрович.

Они прогуливаются. Валя Тонкострунова трогает руками стволы берез. Ей грустно.

— В командировку?

— Да, — отвечает «океанолог». — Завтра отплываем.

— Куда?

— На Тихий. С флотилией. На месяц-полтора.

Валя Тонкострунова задумчива. Ей грустно.

— Я буду ждать. Буду считать дни, — говорит она.

* * *

Светик рассказывает Игорю Петровичу, что икона переехала к некоей бабульке Зуевой — живет эта бабка где-то в Немчиновке. Туда Светик и отправляется теперь. Одна. А может быть, и дальше — к монахам, потому что иконы у бабульки имеют обыкновение пропадать, и надо успеть…

Игорь Петрович слушает Светика вполуха, он слушает и улыбается. Он доволен. Он по собственному почину навсегда расстался с Валей Тонкоструновой и даже не получил от Светика за это взбучки. Конец.

— Светик, — его вдруг охватывает испуг, — а как же я буду жить один?

— Я постараюсь скоро вернуться.

— На что жить — денег-то нет?

— Ходи чаще в комиссионку.

— Ты же знаешь, у меня плохо получается.

— Пора научиться. Хватит тебе мыть посуду… Мы с тобой продали двое джинсов и одни туфли. И уже проели их. И должны дяденьке Фин-Ляляеву сто тридцать рублей — ты должен долг знать и помнить.

— Но Светик…

— Что еще?

— Ты же знаешь — я робею в комиссионке. Там могут быть мои знакомые. И, не дай бог, жена или теща.

— А будь осторожнее. Зрение у тебя нормальное. — Светик с ним не церемонится. Денег нет, что поделаешь. В конце концов, он сейчас работающий спекулянт и этим живет, и ам-ам любит, и аппетит у него отменный — он спекулянт, а его заботы и его честное прошлое Светика мало интересуют.

Светик начинает собираться. У нее свое дело, и оно поважнее всех чужих забот и дел. Ей плевать на дяденьку Фин-Ляляева. Ей плевать на этого пишущего психа… Но что-то Светика вдруг останавливает — не хочется ехать в Немчиновку вот так сразу. Верное дело надо начинать с утра. Интуиция — это интуиция, и Светик этой хитрой и пронзительной штуке верит.

Она стелет постель. Пораньше ляжешь — пораньше встанешь.

— Не поедешь? — спрашивает Игорь Петрович. У него появляется надежда.

— Поеду с утра.

Игорь Петрович уходит в свою комнату — слюнтяй! Что-то он там пишет?!. Неужели из таких недоносков получаются писатели? Стыд, если так. Если так, то мир, видно, встал на голову. И пусть себе стоит на голове — а она, Светик, будет твердо стоять на земле ногами.

Светик мечтает: сперва, конечно, деньги; деньги как начало и как разбег, потому что не хочет и не желает она начинать новую свою жизнь без денег. Без денег она пробовала. Хватит. Мечта у нее, в общем, как мечта — кооператив. Большая просторная квартира. Ну и мебель. Дом и семья — ей ведь ничего больше не надо; ей-богу, ничего больше. И муж. Тихий, вроде Тонкострунова. Тихий и нежный и чтобы с портфелем ходил на работу. Светик будет его любить, любовь — это ведь очень важно, и она обязательно полюбит, если он будет такой. Добрый и тихий, как Тонкострунов, но только без хвостов — без детей, брошенных и оставшихся где-то поблизости. И чтобы не отбивать у жены, отбить-то можно, но ведь уже не то. Надо с нуля. Надо, чтобы были свои дети. Своя семья. Свой дом. И уже до конца. До точки. И если…

— Светик. — В проеме двери появляется прозаик.

— Пошел к черту — иди спи!

Светик не любит, когда прерывают мечту. Мечта — мягкая штука, мечта — штука для одного. Тем более если выстрадана и выношена.

— Светик, хочу тебя спросить, мне это важно. С чего ты начинала? Хотя бы в двух словах…

— Пшел к черту!

Она говорит это грозно. Она даже приподымается в постели — он тут же исчезает. Еще раз сунется, она ему морду поцарапает. Крохобор несчастный. Собирает о людях по капле и думает, что выйдет озеро.

* * *

Интуиция не подвела — с самого утра в дверь звонят. К счастью, Светик встает рано, как жаворонок. Одета. Умыта. Звонок звонку рознь, и сердце у Светика предупредительно екает. Так и есть: на пороге два милиционера. А ведь утро было как утро, ничего особенного. Никогда не знаешь, начало это или конец.

— Проходите, — говорит Светик.

— Пройдем… Нам вот сказали, что вы тут временно поселились. Просим прощения, но проведать надо… Кто вы есть?

Менты, в общем, любезны. Светик это отмечает. Второй, правда, пожестче, и глаза тяжелые.

— Когда люди уезжают надолго, квартиру, бывает, используют всякие там случайные люди — вот мы и посмотрим.

— Смотрите… Смотрите, пожалуйста. Мебель и все остальное на месте — если вас это интересует… только я прошу вас потише. — И Светик шепотом добавляет: — Потише, он спит. Мой муж — писатель. Он очень устает. Трудится.

— Бывает, что в таких квартирах спекулянты селятся…

— Какие спекулянты, мой муж — писатель!

Менты тем не менее заглядывают и в его комнату — творец спит. Однако исписанные листы бумаги лежат на столе. Это неоспоримый факт.

Творец поднимает голову.

— Ч-черт, — ругается он зло. — Чушь всякая мерещится. Скоты. Всех за решетку! — кричит он вдруг со сна. И роняет голову. И опять крепко спит, как и положено спать прозаику.

Светик спешит на выручку.

— Вот ведь соня. Ему бы только поесть да поспать, — с укоризной шепчет и как бы жалуется она милиционерам. И тут же («Пожалуйста!») протягивает им паспорт творца. И билет члена Союза писателей. — И, не давая передышки, уводит их мысли на другой берег: — Это его документы, а у жены он не живет. Он с ней давно не живет. Нас здесь приютили.

Мент спрашивает:

— Он что, хочет разводиться?

— Да. — И Светик добавляет. Проникновенно. И тихо: — Мы собираемся пожениться. Казаковы нас приютили.

— А Казаковы ваши знакомые?

— Друзья. Лучшие наши друзья. Они приютили нас, не взяв ни копейки. Они уехали за границу.

— Это мы знаем.

— А нам было некуда деться. Мы любим друг друга — поверьте, мы очень давно любим друг друга.

— Эти мне писатели. Без конца разводятся, — сурово говорит мент.

Светик вздыхает:

— Нам, женщинам, — не сладко.

— Вам, женщинам, — не стыдно. Гордости у вас мало.

Милиционер суров. Но чувствуется, что он не слишком осуждает Светика, — даже, пожалуй, жалеет ее. Ее, но не «того типа», который спит в комнате и выкрикивает глупости.

У Светика наворачиваются на глаза слезы.

— Вы думаете, я не понимаю, что он меня тоже скоро бросит?

Мент швыряет паспорт «того типа» на стол.

— А раз ты это понимаешь, зачем с ним связалась?

Но у Светика уже нет слов. Ее душат слезы.

Они уходят. Они так и не вспомнили про паспорт Светика. Ей не очень хотелось свой паспорт показывать — все-таки лучше, если твоей фамилии не знают. Да и кой-какая отметочка там имеется.

Светик бросается за ними вдогонку. Роль до конца.

— Товарищ милиционер.

Они оборачиваются.

Светик подходит к ним ближе и доверительно говорит:

— Просьба у меня есть… Вы ведь ищете спекулянтов… если найдете, не арестовывайте их сразу. Я хотела бы у них туфли купить. Модные… Можно?

Светик робко и трогательно улыбается — женщина.

Они отвечают:

— Нет. Нельзя.

И уходят. А тот, что суровый, добавляет:

— Туфельками, милая, ты своего голубя не удержишь.

* * *

Светик набрасывается на творца:

— А ну-ка, подымайся и иди в комиссионку.

— Я утомлен.

— Ну ясно. Ты только спать не утомляешься.

— Какие-то голоса я слышал.

— Мерещится тебе… Вставай! — Она быстро-быстро расталкивает его. Надо, чтобы он дело делал, а дармоеды ей не нужны…

О ментах Светик ему не говорит — зачем пугать человека, и вообще она старается о милиции не думать. Визит как визит, без этого не бывает. Сколько веревочке ни виться, концу быть, важно только в конце этой веревочки не хлопать ушами. Быть на стреме. Быть начеку — вот что важно. А предусмотреть все равно не предусмотришь.

Милиционеры идут по улице — один из них настроен сентиментально, второй по-прежнему суров.

— Странные люди эти писатели. Женятся и разводятся. Женятся и опять разводятся, — говорит настроенный сентиментально. — По-моему, они сами не знают, чего хотят.

— Худо-о-жники… — говорит второй и сплевывает. Оба идут по улице и курят. Оба взволнованы.

* * *

— Я уезжаю, — говорит Светик. Она уже собирается.

Творец кое-как встал.

— Спекулянтишки. Торгаши! — ворчит он из ванной, умываясь. — Несчастные. Людьми и Богом проклятые. С кем я связался! Какое падение!.. — Он сильно не в духе. — И Фин-Ляляев, и ты — я еще увижу вас всех за решеткой. У всех вас один конец!

Светик не отвечает. Она укладывает в сумку плащ (на случай дождя). Забирает деньги, куда же без них. Денег мало. Творцу она оставляет один-единственный металлический рубль. С мужчинами Светик не церемонится, одиночество им на пользу. А голод — хороший учитель.

— Пока. — И она уходит.

Игорь Петрович принял душ, и ему вроде бы полегчало. Светика нет… Он вдруг спохватывается. В холодильнике пусто, это он еще вчера видел, — он вновь заглядывает туда, в зияющую пустоту. Один лед. Долго не погрызешь. Он спешно идет к коробке с деньгами — и видит тускло поблескивающий рубль.

— Чертова баба! — бранится он. И закуривает натощак. Сигареты тоже на исходе.

* * *

Показывают балет «Жизель». Тонкострунов (он сидит у телевизора) делает звук потише. И говорит:

— Мы, наверное, будем разводиться, Валя. — Он говорит сдержанно. Он говорит деликатно. Он старается не причинить ей боль.

— Наверное.

— Займемся разводом и всей этой суетой через месяц — если ты не возражаешь.

Валя Тонкострунова не возражает. Как раз к этому времени вернется с Тихого океана Игорь Петрович. Оба молчат. Минута особенная. Оба смотрят на экран — два гибких тела плывут на голубом экране в море музыки. Два гибких тела то сближаются, то вновь отдаляются друг от друга. Па-де-де.

— Хорошо, что мы не ссоримся, скандалов нет, — произносит Валя Тонкострунова. — У нас все решилось просто и честно.

— Да, просто и честно. Любили — и перестали любить.

— Ты меня прости. Я не могла иначе.

— Ты меня тоже прости, Валя.

— И когда разведемся, мы ведь останемся друзьями?

— Да, Валя.

Пауза становится долгой и надрывно томительной.

— И разумеется, мы будем спать этот месяц в разных постелях.

— Ты, кажется, могла бы этого не говорить — я достаточно чуткий человек, Валя.

— Извини меня. Я сказала на всякий случай.

Он делает звук телевизора погромче. Оба смотрят в голубизну экрана, погружаясь в гармонию музыки и движущихся гибких тел.

* * *

Когда прошел назначенный месяц, Тонкоструновы — каждый по-своему — перенервничали, а затем впали в долгую глубокую задумчивость. Они молчат. Они не понимают, что происходит. (Куда исчезли те, кого они полюбили?) Тонкоструновы продолжают жить бок о бок… Говорят друг другу лишь здравствуй поутру и поздним вечером спокойной ночи, перед тем как улечься в разных постелях.

Проходит второй месяц. Проходит третий.

— Валя, ты могла бы меня простить? — робко спрашивает однажды Тонкострунов; спрашивая, он застилает для себя кушетку в углу.

— За… что? — Голос Вали Тонкоструновой дрожит.

— За все.

Валя молчит. Тонкострунов нервно откашливается и поспешно поясняет:

— Простить за все… и может быть… я понимаю, что не сейчас, не сразу… начать вместе нашу жизнь заново?

Валя Тонкострунова тихо-тихо спрашивает:

— А ты мог бы простить меня?

— За что, Валя?

— За все.

Намолчавшиеся, они готовы теперь говорить и говорить, но тут Тонкострунов хватается рукой за левую половину груди. Он начинает стонать, рот его раскрывается, лицо синеет, — к счастью, врач живет на одной с ними лестничной клетке. Не проходит и пяти минут, как врач склоняется над Тонкоструновым и констатирует сердечный приступ. Десять дней Тонкострунов проводит в постели, и только на одиннадцатый ему разрешено встать.

Врач, уходя, настроен на этот раз оптимистично:

— Порядок полный… Но все-таки считайтесь с собой и своими возможностями. Сердце — вещь непрочная.

* * *

Осторожными шагами Тонкострунов возвращается к себе в комнату, усаживается в кресло и начинает вяло листать книгу. Вечер истекает минута за минутой. За стеной тихо. Сын уже спит.

Валя тоже легла там, рядом с сыном, но Тонкострунов чувствует, что она лежит сейчас с открытыми глазами и думает ни о чем, — может быть, опять плачет; после случившегося с ним сердечного приступа Валю часто мучит чувство вины.

За окном набирает силу дождь — мелкий, серенький ночной дождь.

Тонкострунов встает. Он надевает плащ и поднимает ворот. Он подходит к двери и на минуту останавливается, потому что доносится негромкий голос Вали:

— Ты хочешь выйти?

— Да… Подышу воздухом минуту-другую.

— Не надо, прошу тебя. Ты еще слаб… Нельзя тебе ходить.

— Я недолго, Валя.

Тонкострунов движется мелкими, как бы детскими шажками. Его раздирает печаль — он подышит минут десять ночным воздухом, погрустит и вернется. Он спускается вниз по лестнице.

Он стоит под козырьком подъезда и смотрит на мелкий дождь. Ни души. Город как бы уснул, ни случайного даже прохожего. Кругом в темноте стоят дома — дома высокие, прочные. И улицы прочные. И ночь прочная. И дождь прочный. А человек — нет.

Глава 5

Сестры Зуевы — дряхленькие старушки, называемые обычно Марковной, Федотьевной и Федосьевной, — проживают все вместе в квартире пятого этажа… И все вместе молятся Богу. И еще к ним шастает с девятого этажа сгорбленная Ефимовна. Годы и болезни сделали старушек набожными, а близкой церкви нет… Вечерами в самом дальнем и самом теплом углу квартиры, где иконы, они опускаются на колени и, никому не мешая, изливают свою спрессованную временем старушечью скорбь. Жилье пронизано светлым мистицизмом. Старушки часами молятся.

Старушки стонут… Кряхтят… Болеют… Вызывают друг другу неотложку.

Сантехник Зуев — их внучатый племянник, проживающий здесь же, — человек молодой и, в отличие от старух, смерти ничуть не боящийся и даже не понимающий, чего тут можно бояться. Смерть не скоро. Смерть далека. И потому старушечий религиозный пыл техник Зуев глубоко презирает. Он из тех, кто любит жизнь. Ему никогда и ничто не снится. У него никогда и ничто не болит.

— Эх, — лишь иногда вздохнет сантехник, выглядывая себе молодую женщину из телеэкрана. — Трахнуть бы кого!..

Он не из тех сантехников, что пьют в подворотне… После посещения кафе «Туркестан» сантехник Зуев приходит домой, располагается в кресле и, распустив на брюках ремень, смотрит телевизор. Иногда он засыпает… Но вдруг как бы от внутреннего толчка просыпается — показывают страну Гватемалу. На фоне пальм и морского прибоя смуглые прекрасные женщины неторопливо движутся по песчаной тропе. Звучит музыка. И молодой сантехник Зуев вдруг чувствует, что он любит весь мир. Он любит всех. Он переносится душой в далекую страну, к этим молодым женщинам, и у него вырывается вздох:

— Эх, гватемалочку бы сейчас!

Сидя у телевизора, сантехник склонен помечтать и погрезить. Но в жизни он человек реальный. Колебания ему чужды. Время от времени без лишних слов он изымает у своих богомольных старух иконку и загоняет ее на рынке — там всегда найдутся любители. Тем более что сантехник почти не торгуется, алчным он не был и не будет.

Старушки подымают переполох — бегают, ищут, снуют по квартире, как потревоженные тараканы. Они заглядывают под кровати. Они заглядывают в сундуки. Заглядывают в кастрюли. И наконец, скопом врываются в комнату сантехника: где икона?.. Сантехник Зуев пожимает плечами. Сантехник разводит руками:

— Знать не знаю.

Обычно это связано с привычкой сантехника угощать в конце месяца друзей в кафе «Туркестан». Он и его друзья очень уважают восточные блюда. Они любят лагман. Они любят хачапури. Неплох и оркестрик, исполняющий по вечерам зыбкие, как мираж, восточные мелодии. Под хмельком сантехник Зуев и его друзья шумно чокаются… Скажем, в апреле:

— За святого Петра!

А в мае:

— За Георгия Победоносца!

Что, разумеется, впрямую связано с ликом святого, только что реализованного на рынке. Дело надежное. Дело поставленное и, в общем-то, никому не обидное: старухи, конечно, поохают и поахают, но вот уже, глядишь, купили где-то новую икону. У старух на черный день всегда деньги найдутся.

Но вот однажды сантехник Зуев делает маленькое бытовое открытие. В середине месяца Марковна была очень больна и уже хрипела. (И как бы всерьез обещала расширить жилую площадь сантехника.) Минута приближалась. Ангелы за старушкиной душой прилетали все чаще и чаще и садились у ее изголовья все ближе и деловитее. Марковне бы в эту минуту чуток лишнего волнения — и точка. Но, ожидая, как обычно, конца месяца, сантехник упустил момент и не продал в тот кризисный день икону (ну не осел ли?), Марковна полежала в полном покое — и отлежалась. И вот она уже опять выходит на улицу погреть кости. Ангелы возвращаются на небо порожние и в некоторой досаде. Но в еще большей досаде сантехник.

— И как же я не сообразил! — сокрушается он. Он повторяет это своим друзьям: — Я тупой, ребята. Я напрочь тупой… Мне надо было продать икону в нужный момент… А выпивать обязательно в конце месяца — это просто глупая привычка.

— Значит, в конце этого месяца ты не загонишь икону?

— Нет.

— Почему?! — Друзья опечалены (им было бы больно остаться без очередного посещения «Туркестана», они уже привыкли к восточным блюдам, они любят лагман, они очень любят хачапури).

— Загонять икону будем в нужный момент. Надо сделать опыт.

— Перестань умничать, Зуев, — просят друзья. — Не мудри. Живи как живешь. Это самая большая мудрость на свете. Восточная мудрость.

Но он стоит на своем:

— Надо сделать опыт.

* * *

Но вот (наконец-то!) Марковне опять вызывают неотложку. Марковна тяжело дышит, захрипела. Ей еще раз вызывают неотложку. Момент настал. Девятого числа (не дожидаясь конца месяца) сантехник продает икону. Десятого утром переволновавшаяся Марковна кое-как сползает с постели… Не найдя иконы, старушка бьет два раза седенькой головкой о пол и больше поклонов бить уже не может. Она больше ничего не может. На этот раз ангелы прилетают не зря. Старушка лежит на столе с закрытыми маленькими глазками. Как все люди, грешившая в молодости и каявшаяся в старости, она лежит теперь никакая, она лежит маленькая, худенькая, седенькая и чистая.

— Одной бабулей меньше, — вздыхает сантехник.

Он ведь и огорчен тоже, бабуля как-никак родня и, что там ни говори, своя плоть и своя кровь. На поминках сантехник Зуев даже плачет. Он даже жалеет. Но факт остается фактом — жилая площадь заметно увеличилась. Стало просторнее. Стало светлее. И если дело пойдет такими темпами, через полгода-год сантехник Зуев станет единоличным владельцем прекрасной трехкомнатной квартиры. Выветрив старушечий дух, можно будет на балконе делать зарядку с гантелями. Можно будет жениться. Можно будет пустить жильцов, точнее сказать, жиличек — двух, например, студенточек. Чтоб любили покурить и выпить рюмочку-две. И чтоб иногда на ночь глядя скучали. И чтоб тоненькие.

* * *

Особенно тяжело на трезвую голову слушать старушечье истовое бормотанье:

— Пресвятая Матерь Божья — заступница наша, избави от искушения, избави от прегрешения…

Слышно, как старушки с кряхтеньем сгибаются. Слышно, как бьют челом:

— Матушка-заступница, пребудь с нами, чистая, — имя твое в наш останний час да вспомнится…

Уже полста поклонов позади, не меньше. Лбы старушек становятся нечувствительными ни к боли, ни к холоду половиц и стучат, как солдатский шаг. Сантехнику жаль их — первой встретит свой останний час, должно быть, Федотьевна. Уж больно слаба. Сантехник посылал ее как-то за пивом, она не осилила и полдороги. За Федотьевной на очереди к останнему часу, скорее всего, Ефимовна. Она, правда, с девятого этажа, она не прописана здесь, а все же без нее будет как-то свободнее.

Особенно жаль, конечно, Федотьевну — баловала она сантехника в детстве, крыжовником пузатым кормила. Да и по родственной линии она наиболее ему близка. Когда он засыпал (в детстве), песни ему пела. И какие песни — в этом деле Федотьевна знала толк. Задолго до рождения сантехника она была известной певичкой, пела для купчишек в «Славянском базаре». Это тебе не «Туркестан». Гуляла на всю Москву.

В дверь стучат. Сантехник недоумевает — старушки нынче вроде бы все в сборе. Субботний день.

И опять стучат.

— Она, — откликается из дальней комнаты Федотьевна. — Должно, это она явилась. Девушка…

— Которая? — спрашивает Ефимовна.

— О Боге вчера со мной говорила. Ласковая такая. Федосьевна, поди отопри.

— Иду.

Федосьевна, наиболее крепкая из них, кряхтя встает с колен, отряхивает сор с черной юбки и идет в прихожую.

— Не перевелись еще молодые-то. Не перевелись… Не тебе, идол, чета, — выговаривает сантехнику Федосьевна, проплывая мимо его комнаты. И на правах родственницы замахивается остреньким кулачком: — У-у, идол!

— Вали открывай, — отмахивается Зуев.

— У-у!

Сантехник не подает виду, но внутренне он настораживается. Девушка — это уже что-то новенькое.

Он приоткрывает свою дверь, чтобы видеть. Входит девица. Действительно молодая. Со скромными глазками. Одета так себе. Крестится.

— Здравствуйте, божьи люди, — произносит девица лампадным голоском.

— Мир тебе, — слабеньким, разрозненным хором отвечают еле дышащая Федотьевна, Федосьевна и Ефимовна.

Светик входит к старушкам в комнату. Становится на колени. И низко кланяется — Божья Матерь, приобретенная старушками совсем недавно, смотрит на Светика, а Светик на нее.

* * *

«…На беговую дорожку выходят девушки из Пуэрто-Рико, — объявляет спортивный комментатор. — Эти девушки одни из основных наших соперниц в борьбе за медали…»

Сантехник Зуев внимательно смотрит на телевизионный экран. Он весь поглощен… Он там, среди этих бронзовых тел, — его сопереживание накипает, и наконец вырывается вздох:

— Пуэрториканочку бы!

* * *

Стук в дверь. И вновь она приходит. С самого, надо сказать, утра пожаловала.

— Мир вам, — шепчет она сладко и елейно. Она тиха. Не поднимая голубых своих глазок, она проходит в комнату, где иконы. Она опускается на колени меж Федотьевной и Федосьевной, раньше именно здесь мозолила коленки покойная Марковна. Свято место не пустует. — Мир вам, — повторяет она, а сантехник Зуев прислушивается к голосам через нейтральное пространство коридора.

Потом они пьют чай на кухне и говорят о Боге. Долго говорят. Но сантехник Зуев не верит этой девице. Сантехник Зуев в сомнениях… Он заходит на кухню, толчется возле их чаепития, гремит без нужды сковородками и прислушивается.

— …Если истинно уверуешь в Господа, на душе много легче, — говорит девица.

И прячет глаза.

— С молодости-то как хорошо уверовать, — подхватывает Федосьевна, прихлебывая чай. И бросает косой взгляд на шастающего туда-сюда сантехника, который уверовал с молодости лишь в пиво и в команду «Спартак».

— А есть люди — смеются надо мной, — жалуется девица.

— А пусть… Пусть их смеются, — поет Федосьевна.

Ефимовна подпевает:

— Не жалей, голубка. Истинно говорят: не жалей, если рано проснулся и рано уверовал.

— Пусть их смеются. Сердце стерпит.

— Истинно, голубка. Истинно так.

Сантехник Зуев будто бы уходит к себе в комнату. На самом деле он приостановился в коридоре. Стоит у стены. Слушает.

Девица вдруг начинает жаловаться: ей-де вчера страстно захотелось помолиться, она пришла к ним, а дверь заперта. Старушки, видно, ходили в гастроном. За покупками. А слабая Федотьевна лежала в забытьи и не слышала. Так хотелось помолиться. Она, мол, постояла перед запертой дверью и даже заплакала, бедная. Пошла себе улицей — шла и плакала.

Федосьевна тут же снимает с гвоздика и отдает девице запасной ключ от квартиры:

— Милая ты наша. Добрая ты наша — ходи когда хочешь.

— Спасибо.

— Ходи, милая. Когда хочешь… Молись, милая. Очищает молитва-то лучше всяких лекарств.

Эти их добрые слова вдруг потрясают все существо сантехника Зуева: пропишут они ее в квартире, как пить дать пропишут. Сантехник слышит острую и внезапную боль в сердце. Девица хитра. Свято место не пустует. Для того девица и ходит. Потенциальный владелец трехкомнатной квартиры чувствует себя в состоянии, близком к взрывному: не-е-ет, милые мои, не успеете, сегодня же с Федотьевной случится тако-оое волнение!.. Такое, что можно не звонить в неотложку и не отрывать людей попусту. Хватит. Не даст он ей здесь молиться. И молельню устраивать не позволит. Этак они полгорода здесь пропишут.

Молодой сантехник Зуев выходит на улицу. Он в ярости, но шаг его тверд. Прямым ходом он идет к телефонной будке и звонит своим дружкам:

— Завтра «Туркестан»… Как обычно. Угощаю.

— Наконец-то. Жмот ты, Зуев.

— Никакой я не жмот. Вот увидите.

— Жмот, — бранятся друзья, — самый настоящий жмот. Мы уже и лицо и голос Зулейки забыли (певичка в «Туркестане»). С тобой, Зуев, водиться — нужно стальные нервы иметь.

* * *

Светик приходит злая, с прикушенными в кровь губами:

— Проворонила!

— Да ну?

— Дура! Дура! — ругает она себя. — Все шло как по маслу. Я уже ключ от их квартиры достала. Одного дня не хватило.

Светик только что от обезумевших старух: там творится что-то ужасное. Старухи бегают. Кудахчут. Ищут икону. «Аспид!» — «Ворюга!» — «Спартаковец несчастный!» — кричат они в праведном гневе. Они заглядывают в сундуки. В темные углы. В уборную. А молодой сантехник Зуев отвечает им через дверь, как всегда, просто и прямо: «Не знаю. Не видел. Не слышал…»

Светик покусывает губы:

— Проворонила…

— Не видать тебе Божьей Матери, Светик, грешна ты слишком, — подсмеивается прозаик.

— Заткнись!

* * *

Они подстерегли его в подъезде только к часу ночи — молодой сантехник возвращается из «Туркестана» и мурлычет.

Шагай вперед, мой караван,

Огни мерцают сквозь туман…

Подъезд полуосвещен. То самое, что надо, — сантехник держится рукой за перила и пошатывается. Светик начинает ему по-христиански (не вполне вышла из роли), она говорит, вот, дескать, со мной тоже богомолец, тоже уверовал, души наши страждут, и мы оба смиренно просим тебя сказать — где икона…

Прозаик грубовато перебивает:

— Кому продал?

Сантехник Зуев вместо ответа икает.

— Кому продал Божью Матушку, гнида?

— М-м… Кому хотел — тому продал.

Светик дает Игорю Петровичу знак: работай. Прозаик бьет сантехника в ухо. Сантехник Зуев не слабее прозаика, но, к счастью, обилие принятого на борт алкоголя мешает ему ориентироваться в пространстве и во времени — где он? какие такие богомольцы?.. Светик вновь дает знак: работай. После второго удара молодой сантехник сползает на ступеньки лестницы. Лежит. В подъезде полутемно.

— Кому? — спрашивает Светик. — Кому продал?

— А вот я его сейчас кастрирую, — не шутя говорит прозаик, наклоняясь над павшим.

— Никогда! — начинает орать сантехник. — Никогда не скажу, хоть пытайте! На костре жгите!..

Игорь Петрович и Светик поспешно уходят… Лежит и спьяну орет на весь подъезд. Наверху уже захлопали двери.

* * *

— Светик! — окликает Игорь Петрович.

Но она из-за двери визгливо кричит:

— Не лезь сюда! Отстань!

Она заперлась в своей комнате и плачет. Она уже с полчаса плачет, и только-только покажется, что всхлипы сходят на нет, как вновь слышится: «Ну почему?.. почему такая невезуха? за что?» Или: «Я ж так… так старалась. Я ж чуть из кожи своей не вылезла. За что-о-о?» И Светик начинает голосить, не очень громко, но уж очень жалобно.

— Дай мне пореветь! Не лезь сюда! — Она распахнула дверь и, заплаканная, опухшая, грозит ему кулачком. Лицо ее белое, как белая лепешка.

Игорь Петрович уходит на кухню — в конце концов, ей двадцать шесть лет, молодая, почему бы молодой и не пореветь от обиды и от досады. Ночь, но Игорь Петрович тоже отчасти разнервничался, и потому, выпив чаю, он не ложится спать, а зажигает во второй комнате настольную лампу и садится кой-что записать: за эти дни в комиссионке он самолично продал уже две пары джинсов, туфли и свитер: подробности, главное, подробности…

* * *

Светик успокоилась и легла, но не спится. Она встает, открывает настежь окна и дверь крохотного балкона тоже настежь — воздух!.. У нее, у Светика, в четырехкомнатной кооперативной квартире будет огромная лоджия. Там она на лето поставит широкий, крытый ковром топчан. Летней жаркой ночью будет она стелить там постель, и звезды видно, и они будут лежать рядом — он и она. У изголовья на полу будет стоять холодное пиво. И соки. Паршивого вина и тем более водяру он, конечно, не пьет (инженер… или научный работник. Застенчивый. Скромный. С портфелем спешит поутру на работу), но соки и немножечко пива ему не помешает выпить. А дети будут спать в своей, отдельной комнате, — хотите взглянуть? Да-да, там наша детская — детям лучше спать в комнате, а не в лоджии, ночью может собраться дождь…

— Слушай, — окликает она Игоря Петровича. У Светика темно, но под его дверью узкая полоска света выдает, что этот творец корпит над своими копеечными записями. — Слушай, а прозаики мечтают?

— Что?

— Прозаики мечтают?

Потягиваясь и зевая, Игорь Петрович входит к ней в комнату:

— Нет.

— Почему?

— Не знаю… Разве что иногда, напьются — и кажется им, что однажды утром они проснутся знаменитыми.

— И всё?

— И всё.

— Идиоты! — говорит Светик.

Глава 6

Но через минуту она опять затевает разговор:

— Мне ведь, если вдуматься, не икона нужна и не деньги. Мне семья нужна, мне муж нужен — тихий и интеллигентный. Я с самой юности об этом думаю. Чтобы работал он в каком-нибудь научном учреждении. И чтобы поутру уходил на работу с портфелем…

— А портфель зачем?

— Ну дура. Ну так намечтала себе — неужели не понятно?

Игорь Петрович зевает:

— Смешно!.. Вся эта погоня за каким-нибудь тихим интеллигентным болваном, а?

— Семья мне нужна. Прочная! — отрезает Светик.

Игорь Петрович вновь зевает:

— Ну допустим — а деньги тогда зачем?

— Как же без денег. Без денег ничего не получится — без денег я уже однажды пробовала.

Игорь Петрович заносит кратенькие характеристики спекулянтов в записную книжку. Удачливый спекулянт из комиссионки по прозвищу Шапокляк… Надо собирать по крохам, что поделаешь. Торгаш — человек, его человеческая конструкция куда заметнее, пожалуй, и зримее. На плаву!..

* * *

Игорь Петрович выходит на маленький балкон, разглядывает суетливых дневных прохожих. Когда-нибудь именно здесь во дворе поставят памятник или набьют на стену дурацкую мраморную доску: «Здесь познания ради он жил жизнью мелкого спекулянта». А памятничек будет хорош, думает Игорь Петрович, настраиваясь на иронический лад, а хорош будет памятничек! Мусорные бачки оттащат в сторону, и тощие деревца к тому времени подрастут. Здесь он будет стоять, скрестив руки. Непокрытая, конечно, голова. Гордый взгляд. Свободная осанка тела. Не полысеть бы, а все остальное сделают как надо.

Игорь Петрович идет на кухню, нет ничего приятнее в полном одиночестве самому себе сварить кофе.

Приходит Светик — весь день бегала по городу с высунутым языком. В погоне за иллюзией, бедняга, скоро высохнет.

— Напала на след? — спрашивает Игорь Петрович.

Светик молча начинает собираться.

— Эй, напала на след?

— Да. Уехала наша икона.

— Куда?

— Поищем, — мрачно отвечает Светик.

Игорь Петрович смеется:

— Брось, Светик, неужели ты всерьез думаешь ее найти?

— Запомни: Светик не думает — Светик делает дело.

Бедняга, сочувствует Игорь Петрович, умна вроде бы, а в сущности, так недалека. Далась ей эта Божья Матушка. Не найдет она ее ни сейчас, ни через год. Не судьба. Если не судьба — это сразу видно.

— Светик. Плюнь на икону. Я подыщу тебе тихого интеллигента без всякой гонки — тихого, и дохленького, и с портфелем. Я тебе его завтра же найду, а послезавтра в ЗАГС — годится?

Светик не отвечает.

— Светик.

— Кого ты можешь найти, болтун!

Светик одевается, она собрала свой маленький чемоданчик, она надевает плащ с капюшоном. Отбывает на долгие поиски. Бедняге придется где-то ночевать, где-то мыкаться, где-то бегать — Игоря Петровича вдруг охватывает острая жалость.

— Светик.

Он подходит. Он трогает пальцами ее пересыпающиеся на плечах светлые волосы.

— Светик…

— Чего тебе?

Он, едва касаясь, целует ее:

— Будь осторожна — ладно?

— Ладно.

* * *

— …Бабушка, будучи молодой вдовой, отказала графу Берсеневу наотрез: «Вы слишком грязны, мой дорогой, — слишком много шлялись». Тогда-то Берсенев и пустился в загул. Именно Берсенев пьянствовал в «Яре», когда там случился пожар. Берсенев был там с какой-то певичкой (ходили слухи, что с молодой Апраксиной, но это ложь), — пожар охватил все крыло здания. «Воды! Воды! Ради всех святых — воды!» — бегали в панике и вопили. Берсенев выглянул и тоже крикнул: «А в пятый номер дюжину пива», — и вернулся к своей подружке. Пиво принесли, потому что Берсенева побаивались. Пожар тушили до позднего вечера. Певичка спрашивала: «Что там происходит?» — «Пустяки, моя певунья. Им всегда кажется, что они горят».

— Н-да. О пожарах ты хорошо рассказываешь… Сколько ж лет твоей бабке — неужели и точно сто восемь? — спрашивает, почесывая лысеющую голову, Фин-Ляляев.

— Сто восемь.

«Однако зажилась старая ведьма», — думает Фин-Ляляев, но произносит только короткое и нейтральное:

— Н-да…

Бармен Гена злится и тасует карты. Он остался в дураках подряд три кона.

Старый Фин-Ляляев уходит. Он поднимается на этаж к канадцу — открывает дверь, просовывает голову. Канадец пьян. Ему нужна водка, а привезенные джинсы он уже продал. Он продал все, что мог. Кое-что продал прямо с себя. А как добыть еще водки?.. Он пьян и зол. Он видит лысеющую башку Фин-Ляляева и тяжело бормочет:

— Опять эти русские…

* * *

Возле комиссионного магазина сегодня людно. У Игоря Петровича в руках сумка — в сумке прекрасный канадский свитер и джинсы.

— Привет, Жорик, — окликает его из толпы ловкий и удачливый спекулянт Шапокляк. Кличка Жорик утвердилась за Игорем Петровичем недавно, она ему совсем не нравится, но тут никак не пожалуешься.

Игорь Петрович голоден и зол. Он подходит к толкающимся людишкам. Но покупателя как отрезало. Даже не смотрят, заразы. И все же хороший товар — это хороший товар: джинсы проданы. Барыш небольшой, но барыш.

— Что у тебя, Жорик? Ого! — издевательски подсмеивается Шапокляк. Измывается над неумелым.

— Отстань, — вяло бросает Игорь Петрович.

— Пиво пойдем пить через часок?

— Отстань, говорю.

Игорь Петрович утомился — недалеко от входа в комиссионный магазин он садится на скамейку и думает. Есть хочется невыносимо, но тут спешить нельзя, нужна столовая подешевле — кто знает, сколько ему жить на полученные за джинсы рубли, а их еще придется делить с Фин-Ляляевым.

Надо бы занять денег у какого-нибудь приятеля. Но только аккуратно. А то сунешься к приятелю — а завтра его жена позвонит твоей, чтобы поболтать от скуки. Жена скажет, что Игоря нет — творец в отъезде в Сибири, а та ей тут же выложит волнующую новость: «Как в отъезде, как в Сибири — я ж его вчера у нас кормила супом…»

Задумавшегося Игоря Петровича забирают оперативники — забирают просто так, проверки ради. Уж больно диковатый и отчужденный у него вид. Улик нет — один-единственный свитер в сумке не в счет, тем более что он его на глазах у них никому не предлагал. Он просто сидел на скамейке. Они ведут его в отделение милиции.

— Перестань дрожать. Как не совестно. Мужчина ты или не мужчина? — укоряют Игоря Петровича оперативники.

Однако они его недооценивают, он вдруг метнулся в сторону — он влетел в парадное, затем черный ход — пронесся по песку детской площадки и — дворами, дворами — навсегда исчез из их поля зрения. Оперативники спешат за ним метров двадцать, не больше. Они останавливаются.

— Ну и бегун, — говорит первый.

— Заяц!

Игорь Петрович уже в километре от них идет параллельной улицей. Он выдохся. Он еле бредет, привычно стреляя у прохожих про запас сигареты. Уже темнеет.

* * *

Ноги привели сами собой к родному дому… Охватило волнение. А надо бы быть спокойнее. Игорь Петрович словно бы пугается знакомых подъездов и обходит дом с тыла. Хорошо, что ночь.

Этаж первый — жена сидит с Машкой и что-то ей рассказывает. Окно приоткрыто. От этой идиллической картинки дрожь и в руках, и в горле. Он слышит Машкину пустенькую болтовню. И голос жены, будничный и сразу узнаваемый, говорит дочке:

— Не балуйся. Спать пора. Лампа гаснет.

Игорь Петрович переходит к соседнему окну — кухня. Окно настежь. Скрытый кустами и темнотой, он видит, как теща сидит за столом и ест мясо. «Я ем совсем мало, я ем, как птичка, — а вечерами вообще не ем», — говорит она обычно. Хорошо освещенная, она сидит и рвет мясо кусками. Игорь Петрович сглатывает целую кружку слюны. Голова кружится. А она себе ест и ест… Как птичка. Как орел. Игорь Петрович поскорее отходит от окон и от искушения… Он вылазит из сирени на асфальт и неторопливо идет к метро.

* * *

Как-то само собой случилось — он вдруг разочаровался в Светике. Она только суетится. А в сущности, такая же неудачница, как тысячи других. Игорь Петрович стал меньше верить в Светика, зато куда больше стал верить в себя: его дела в комиссионке улучшились. Даже удачливый Шапокляк присвистнул, когда узнал, сколько отхватил Игорь Петрович за французские подтяжки…

Игорь Петрович сидит, задумавшись о человеческих удачах и неудачах, — а тут приходит Фин-Ляляев:

— Продал?

— Продал. — Прозаик показывает деньги.

— Что ж, — хвалит Фин-Ляляев, — совсем неплохо для начинающего.

Игорь Петрович скромно улыбается:

— Да-а… Талант везде талант.

Фин-Ляляев забирает свою долю и важно говорит:

— Кофейку бы на дорогу-то выпить, а?

Игорь Петрович уже не колеблется с ответом:

— Тороплюсь… Заварите себе сами.

* * *

Пожарник Волконский убит горем:

— Голубка моя умерла. Обмыл я ее. Одел — лежит она бледная и прекрасная, глаз оторвать невозможно.

Фин-Ляляев человек нетактичный:

— Н-да. Хорошо пожила… Немало.

— Хам ты, — сердится пожарник. — Лучшие люди России умирают, а ты — «нема-а-ало».

— А что я сказал?

— А то самое — ты лучше молчи, если сказать не умеешь…

Фин-Ляляев качает головой — какие, однако, люди обидчивые. Фин-Ляляев вспоминает: у него же есть дамский костюмчик для захоронения. Тоже от канадца… Вот только из наших-то едва ли кто-нибудь костюмчик купит. Даже этот противопожарник не такой дурак.

Но предложить-то можно.

— Слышь, не хочешь ли похоронить бабулю в красивом дамском костюме?

— Что за костюм?

— А хороший. Английский. Очень строгого стиля.

Пожарник колеблется, и тогда Фин-Ляляев начинает профессионально расхваливать товар:

— По всей Европе давно уж хоронят в костюмах. Так и зовется — изящный костюм для захоронения. Светло-серый. С искрой. Новенький.

— Странный ты все же человек, Фин-Ляляй! Костюм для захоронения всегда новый — он не бывает поношенным.

— Оно так, поношенным не бывает, но бывает немодным. Хотел я сказать, стало быть, — это модный костюмчик.

Пожарник решается:

— Согласен. Давай.

— Экий ты — давай. У меня он, что ли, костюмчик. Ты подойди-ка нынче вечером к нашей комиссионке. Я слышал, малый там вертится — он как раз предлагает.

— В нашем комиссионном магазине?

— Ну да.

* * *

— Занзибарочку бы! — томится у телевизионного экрана сантехник Зуев.

* * *

Не боги обжигают горшки. Игорь Петрович научился сбывать и женские парики, и мужские подтяжки — был бы товар. Он научился быть осторожнее, и братья-спекулянты в комиссионке его не чураются. Они жмут ему руку. Они зовут его Жорик. Он не виртуоз в их деле, но, во всяком случае, он не голодает. Вернувшись из комиссионки, он тут же начинает строчить в записную книжицу: «Туфли, три пары, 285 руб. (из них 120 Ф-Л.). Портфель, натур. кожа, 90 руб. (из них 55 Ф-Л.)…»

Приходит Фин-Ляляев:

— Светланы все нет?

— Нет.

— Слышь — и где она шляется? Вдруг исчезает, и нет ее…

Игорь Петрович неопределенно машет рукой — где-то шляется!

— Ты, что ли, ее не ревнуешь? — спрашивает старый Фин-Ляляев.

— Нет.

— Это хорошо. Счастливый характер.

В голосе Фин-Ляляева слышится некая стариковская ирония. Творец отрывает глаза от записной книжки. Он суров. Он при деле. И лишней болтовни он не потерпит.

— Ладно, ладно, — обрывает творец грубо. — Не твоя печаль, папаша.

— Я ж только похвалил — не ревнуешь, вот и молодец.

— Давай о деле — товар принес?

Фин-Ляляев извлекает товар из сумки.

— Вот, — показывает он. — Три галстука.

— Вижу. Сколько хочешь?

Они яростно торгуются. Игорь Петрович теперь обговаривает дележ барыша вперед и потому не уступает ни рубля.

— А еще костюмчик, — говорит Фин-Ляляев, вынимая целлофановый пакет, — который для захоронения. Светло-серый. Дамский.

— Не возьму.

— Не беспокойся, милок. Верное дело: я уж нашел тебе покупателя на этот костюмчик. Он придет нынче к комиссионке…

— А вдруг дело сорвется?

— Что?

— Вдруг он не купит — тогда я буду бегать с твоим костюмчиком по кладбищам? искать жмуриков?

— Почему же жмуриков — на крайний случай можно продать любой даме. Живой.

— Увы, папаша, нет.

— Почему?

Игорь Петрович разглядывает пакет. Читает ярлык.

— Костюмчики, папаша, специальные. После того как надорвешь целлофановый пакет, они, извиняюсь, тают. Испаряются. Костюмчик рассчитан на несколько дней — тут приложено пояснение на английском.

Фин-Ляляев охает — смотри-ка дела какие! Потом говорит:

— Вот видишь, как умно, что я нашел настоящего покупателя.

— Это мне и удивительно — а ты, часом, не опера на меня навел?

— Что ты…

— Смотри мне! — Игорь Петрович склоняется над записной книжицей и продолжает подводить баланс. Туфли, три пары. Портфель один. Джинсы, две пары…

Старый Фин-Ляляев привычно облизывает губы:

— Кофейку бы.

— Свари, папаша, свари. Ты ведь помнишь, где кухня.

* * *

А вечером появляется Светик. Исхудавшая, щеки запали, возбужденная и — сияющая.

— Нашлась! — кричит она с порога.

Игорь Петрович только что из комиссионки и как раз фиксирует в записной книжице состоявшуюся продажу костюмчика, светло-серого, дамского, с искрой, одна штука…

— Да ну? — говорит Игорь Петрович спокойно. — Наконец-то.

— Нашлась! Нашлась Божья Матушка, родная наша, долгожданная, двадцатитысячная!

Светик взахлеб рассказывает — икона у одного инженера по фамилии Разин. Живет на Профсоюзной. Тихий такой человечек. Спокойный. Малокровный инженер Степан Разин — звучит? Ну, может, не Степан, а Семен. Тоже красиво… Повесил икону на стеночку, и будет у него Божья Матушка висеть там день за днем. Никуда не исчезнет. Жены у него нет — холостячок…

— И даже холостячок?

— Вот именно. И до чего ж тихий. И с портфелем на работу ходит. Почти как Тонкострунов. Даже лучше, чем Тонкострунов!

Игорь Петрович посмеивается:

— Опять будешь обхаживать?

— Уже.

— Что — уже?

— Уже начали встречаться. Я времени не теряла, он уже на крючке.

Светик сияет. На этот раз она своего не упустит. Что-что, а интуиция ее не подводила — в людях она разбирается.

Глава 7

Тем более что разобраться было несложно. Инженеру за тридцать. Он тих, скромен и словно чем-то с самого детства пришиблен. Фамилия у него Разин, и при рождении он действительно был назван Степаном, но это вызывало насмешки и разного рода шуточки. Уж очень он был тих и застенчив!..

Мальчишки в детстве звали его то Стенькой, то Сенькой, и, когда он подрос, мать ухватилась за случайную игру имен и настояла, чтобы сын звался Семеном — все-таки поменьше насмешек. И имя хорошее, и звучит интеллигентно: Семен Разин. Отец их бросил, мать скоро умерла, и вот он остался среди людей один со своим именем — тихий и малокровный, из тех тихих и малокровных, над кем охотно, хотя и беззлобно, подшучивают.

— Здравствуйте, — говорит он и весь краснеет, когда его с кем-то знакомят. И робко протягивает руку: — Семен… Семен Разин.

Или так:

— Скажите, пожалуйста, какой фильм сегодня в кинотеатре «Иллюзион»? — И, спрашивая, опять же слегка краснеет. (Хотя спрашивает по телефону.)

Он одинок, в любви ему не везет. Один-единственный раз его, впрочем, заметили, и почти целый год он ходил в кино «Иллюзион» с миловидной лаборанткой Наташей. Он полюбил. Он считал, что Наташа похожа на Мону Лизу Джоконду. Он уже собирался предложить ей руку, жилье и сердце (об амурах за просто так он и думать не смел) — однако, увы!.. Наташу у него отбил пьяница и гулена Букашаев, техник по телевизорам. Наташа сама сообщила инженеру Разину, что он для нее не самое дорогое существо на земле. И от неожиданности потери инженер пробормотал: «Ты меня прости, пожалуйста…» А Наташа, не удержавшись, легонько захихикала.

Букашаев так и не женился на ней, не захотел, и вот Наташа неделями не появлялась на работе, а потом она перевелась с их завода на другой завод и вообще исчезла с горизонта.

Инженер стал еще задумчивее и тише. Завод выделил ему однокомнатную квартиру, но одиночество инженера только усилилось. Друзей у него нет. Приятелей нет. Техник по телевизорам Букашаев иногда в состоянии крепкого подпития нахлобучивает малокровному инженеру шляпу по самые уши. И говорит:

— Эх, жизнь… Загубили мы с тобой девку. И какую девку!

Малокровный и непьющий Разин не понимает, как это он загубил или мог загубить кого бы то ни было, тем более Наташу. Шляпа до боли стискивает хрящи ушей и закрывает глаза. Инженер тихо мотает головой. Он высвобождается из-под шляпы. И молчит.

— Загубили! — продолжает пьянчуга Букашаев. — Вот она — наша жизнь.

Обычно такая нечаянная встреча бывает после работы у проходной. Инженер Разин не отвечает Букашаеву. Непьющий инженер Разин спешит уйти.

Вслед несется:

— Моль ты холодная!

Инженер приходит к себе домой, в однокомнатную маленькую квартиру, — здесь все как обычно. Он переодевается. Он ставит чайник. Он берет в руки книгу и коротает вечер. Телевизора у него нет. Зато у него есть икона Божьей Матери (недавно купил) и репродукция Моны Лизы. Они висят на стеночке рядом: непостижимые и прекрасные женские лики. Он откладывает книгу в сторону (надо бы еще раз поставить чайник!) и идет на кухню. Чай выпит, время ночи, инженер укладывается спать и тихо засыпает, как засыпает на ночь трава, как засыпают деревья.

* * *

Они встречаются во второй раз. Сидят на скамье под липами.

— Вы инженер? Угадала?.. Как интересно. А я — ученица закройщика (слова у нее говорятся сами собой, Светик действительно была когда-то ученицей закройщика, а также ученицей продавца в магазине, и где только не была она ученицей).

— Вы ученица закройщика?

— Да.

— Вы… Вы… (Он хочет сказать: «Такая красивая», — но не справляется со словами, смущен.)

Оба долго молчат. Светик начинает рассуждать вслух:

— Я вот думаю: пойти мне сегодня в кино или не пойти.

Инженер тонкую женскую идею не улавливает. Молчит.

— Прямо не знаю: идти мне сегодня в кино?

Инженер спохватывается:

— Может быть, мы… может быть, я с вами. «Иллюзион»… Если только не в тягость…

— Что вы, — опасливо говорит Светик. — Если в кино, это уже значит, что мы встречаемся. Я бы, конечно, с удовольствием. Но с инженером мне встречаться — это пустое дело.

— Почему?

— Вам со мной будет скучно.

— Ну что вы.

— И притом вы такой симпатичный.

— Я?

Он робко просит: давайте все же сходим в кино. Но Светик отказывается: нет-нет, какой смысл.

* * *

Они идут в кино «Иллюзион» лишь в воскресенье. В темноте зала они сидят рядом. Малокровный и скромный инженер сидит тихо как мышонок. Кое-как он идет на великий риск, берет руку Светика в свою — при этом начинании даже Светик слышит, что у него перебои с сердцем. Другая пара, сидящая в темноте зала непосредственно перед ними в обнимку, стонет, целуется и очень скоро доходит до исступления и неконтролируемых поступков.

— Как они себя ведут! — негромко возмущается инженер.

— Н-да, — соглашается Светик. — Их учить не надо.

Но он не замечает иронии.

* * *

— Сегодня он наконец чуточку осмелел — пригласил меня в гости.

Игорь Петрович откликается:

— Давно пора. Сколько раз вы были в кино?

— Не спрашивай. Если бы ты знал, какую чушь собачью мы смотрим! А иногда по два раза.

— Догадываюсь.

Игорь Петрович деловито разглядывает товар. Игорь Петрович живет новой жизнью. Курточки хороши, слов нет, но надо бы их протереть ацетоном. Подтяжки тоже засаленные…

Звонит Фин-Ляляев, Игорь Петрович кричит:

— Товар давай! Товар!.. Где товар?

Но старый Фин-Ляляев боится размаха: он привык работать неторопливо и с большой оглядкой — он играет по маленькой.

— Друг ты мой, не нужно нам спешки — где размах, там и погибель.

— Глупости! — орет Игорь Петрович. — Я только во вкус начал входить!..

* * *

— У тебя замечательная квартира, милый, — однокомнатная, да? Можно посмотреть — ох, как здесь мило!

— Да? — Инженер Разин светлеет. Смущенно улыбается… Он так боялся, что Светику у него не понравится.

— А кто убирает?

— Сам.

В квартире инженера пахнет пылью и старыми обоями. Есть запустение. Есть затхлость. Но есть и кое-какой уют, устроенный к этому вечеру неумелыми и несуетливыми мужскими руками.

— Хотите чаю? (Он все еще на «вы».)

— Да. Очень. А кто эта девушка?

— Я был в нее влюблен, а она меня бросила. Это давняя фотография. Ее звали Наташей.

Он рассказывает невеселую историю своей влюбленности. А затем — чуть более веселую историю своего редкого имени… О том, как пришибленный и робкий мальчик назывался Степаном Разиным. Больше ни веселых, ни грустных историй у него в запасе нет. Больше в нем нет ничего интересного. Так и живет.

Они пьют чай.

— Я все-таки боюсь, — говорит Светик.

— Меня? — Малокровный инженер густо краснеет.

— Нет, милый. Боюсь, что тебе со мной будет скучно, — я все-таки никогда не дружила с инженерами.

— Светлана, вы надо мной смеетесь? Нет?.. Тогда я вам скажу от всего сердца: мне… мне приятно с вами. И если уж говорить начистоту, то это я вас не стою.

— А что это за икона, милый?

— Нравится?

— Неплохая. (И опять Светик смотрит на Божью Матерь, а та на нее.)

Прозаик пишет в книжицу: сегодня он довольно ловко навел мост к продавщице комиссионного магазина — она пригодится, колоритнейшая баба. Он сунул ей в подарок не так уж мало, аляповатый сорокарублевый хрусталь, бросил в вазу грубоватую записочку «Жене от Жорика», и ничего — скушала. Акула. Рыбка из всеядных.

Прибегает Светик. Кто о чем, а Светик теперь только о своем инженере — голос у нее мягкий, даже мятный.

— Ты мне мешаешь, — говорит Игорь Петрович.

— Дай рассказать.

— Ты уже все это рассказывала. Ты повторяешься.

— Но послушай хоть немного — мне так приятно рассказывать…

Игорь Петрович нехотя поворачивает голову:

— Светик. Ей-богу, мне это скучно слушать… Останься же, наконец, у него на ночь. Думаю, это ненамного опаснее, чем сидеть с ним в кино. Дескать, метро уже закрыто, ах, ах! Переночуй. И сопри икону. И делу конец.

— Можно спереть. — Светик глядит куда-то в сторону. — Но мне почему-то жаль…

— Что-что?

— Жаль его.

— Жаль? Неужели я не ослышался? Светик, это что-то новенькое!

А Светик переодевается — она ведь и прибежала переодеться. Они идут сейчас в театр.

Прозаик ворчит:

— Опять куда-то убегаешь?

— Игорек, я с ним договорилась. (Светик надевает платье.)

— Филонишь ты, моя радость. Кушать кушаешь, а работать не работаешь, смотри — теперь я посажу тебя на голодный паек.

— Игорь, но мы с ним в театр идем. (Светик глядится в зеркало.)

Прозаик свирепеет:

— Так-так. Значит, ты в театр, а я торчать у комиссионки — наоборот не хочешь ли?

Но Светик торопится — у нее все было в жизни, говорит она, все было, а вот так, чтобы ходить в театр и на свидание и чтоб он букетик дарил, — такого не было. Она тоже хочет немного поиграть в эту игру. Все играли в эту игру. Все это прошли. А она — нет.

* * *

Они сидят в театре.

— Тебе не скучно со мной? — шепчет Светик. — Мне кажется, я ничего не понимаю. Я ведь смотрю спектакль второй раз в жизни.

Инженер возражает:

— Светлана, тебе можно и вовсе не ходить в театр — ты так тонко все чувствуешь.

— Но я очень простая, милый. (Светик наслаждается, Светик играет в игру.)

— Неправда.

— Я не робею, милый, только потому, что ты со мной…

Малокровный инженер млеет. «Неужели мне повезло, — думает он. — Неужели будем жить вместе и одиночеству конец. Да еще с такой милой и красивой женщиной…» Единственное, что его удручает: красивые изменяют своим мужьям, так уж они, красивые, устроены. Им все кажется, что они заслуживают большего. У них, у красивых, от самих себя кружится голова… Малокровный инженер давит вздох. «Ну и пусть, — думает он. — А я ее буду любить все равно. Она изменит, а я ее прощу».

* * *

Комиссионный магазин закрывается. День кончен.

— Жорик, — отзывает его в сторону Шапокляк.

— Ну?

— Только тс-с… У меня клиент есть. С деньгами. С большими деньгами. Хочешь обделаем вдвоем? — Шапокляк протягивает списочек. — Эти вещички клиента очень интересуют…

— Оставь мне список. Я дома прикину.

— Жорик, только не тяни долго.

— Лады.

Игорь Петрович возвращается и тут же садится подводить баланс за этот день. Подробности, главное, подробности, ах, как сгодится ему эта книжица после, цены ей нет! Из сегодняшней партии только сапожки не реализовались, не товарный вид…

Возвращается Светик — она улыбается:

— Боюсь, Игорек, что я в него влюбилась.

Прозаик раскладывает выручку на две горки, правая — Фин-Ляляеву, левая — нам.

— Слышишь, Игорек, — влюбилась.

— Шутишь, конечно.

— Может, и шучу. А может, и не совсем шучу.

— В Степана Разина?

— В Семена Разина, — не без суровости поправляет Светик. — И не смейся больше. Я уже привыкла и не слышу в его имени ничего смешного.

— А икона?

— Икона останется при нас.

— Как это «при нас» — замуж, что ли, выходишь?

— Да.

Игорь Петрович присвистывает — ого! Но, в общем, это его мало теперь трогает. Он занят своим, он должен подвести баланс… Все разговоры после.

А Светик рассказывает — она ведь хотела иметь большие деньги не ради больших денег. Она хотела выйти замуж за скромного инженера. Или за скромного научного работника. Построить кооператив и купить мебель. И может быть, купить машину. Родить двоих детей — мальчика и девочку. Устроиться на какую-нибудь непыльную работенку и жить себе поживать, такая мечта.

— Игорь, ну оцени мечту — красиво я придумала?

— Ты мне мешаешь. Сто девяносто шесть минус тридцать восемь…

— Игорь… Оцени. Ты же художник.

— Я Жорик.

А Светик продолжает: так долго не везло, зато теперь какая двойная удача. Божья Матерь их общая. Так уж оно совпало — икона и будущий муж в едином месте.

— Смотри только не заскучай с ним. Судя по твоим рассказам, он стопроцентный девственник.

— Пусть. Что тут плохого? Игорек, это так быстро проходит. Я счастливая, — повторяет Светик. — Нет, я все-таки счастливая. Я под звездой родилась…

Она ходит по комнате. Она не может спать.

— Игорь. Ну идем прогуляемся.

— А?

— Идем. Не могу я сейчас спать — со мной что-то происходит.

Игорь Петрович не сразу, но соглашается:

— Ладно… Проветримся.

Светик долго ведет его улицами. Потом переулками. Они выходят к дому, где живет малокровный инженер, — его окна горят.

— Вот эти окна — видишь?

— Вижу.

— Тоже не спит. Волнуется мой милый, ах как он волнуется!

Теперь они возвращаются.

— Игорь. Луна какая. Ты только глянь.

Игорь Петрович задирает голову, смотрит — луна как луна.

* * *

— …Луна как луна. Ничего особенного, — говорит ворчливо Фин-Ляляев. — Твой ход!

Они устроили поминки в баре гостиницы, чтоб за снедью далеко не ходить. Сидят, как всегда, втроем — немножко пьют, немножко играют в карты. Платит пожарник Волконский. Уже день, как бабушка лежит в сырой земле, и помянуть ее, бабушку, для всякого человека, и уж тем более для Волконского, дело чести.

В баре почти пусто. Два-три иностранца… Хорошо!.. Звучит негромкая музыка.

Волконский у стойки бара.

— Друзья мои, луна необыкновенная, — рассказывает он своим. — Вчера луна была точно такая же. Бабушка лежала во гробе, и лунный свет делал ее совершенно живой. Она лежала как ангел.

— Н-да. Сколько же она прожила? — в миллионный раз спрашивает Фин-Ляляев.

— Сто восемь.

Бармен Гена ловко открывает шампанское — любимый напиток бабушки, — и все трое чинно и неторопливо пьют. Волконский продолжает:

— Лунные полосы лежали косо и таинственно. А на бабушке был костюмчик — прелесть!

— Знаю, — кивает Фин-Ляляев — Я сам тебе его и сосватал.

— Она лежала как ангел!

— Жаль, эти костюмчики нельзя носить живым. Костюмчики, между нами говоря, тьфу! — они на третий день испаряются. Тают, вот и все.

— Как это тают?

— А как снег тает.

— Ты… ты хочешь сказать, что моя бабушка лежит там в гробу голая?.. Под землей?.. Сейчас лежит голая?

— Еще нет. Но вообще-то, конечно, будет нагишом. Со временем, — философски замечает Фин-Ляляев.

Фужер с вином отлетел в сторону. Седой пожарник закрыл лицо руками. Он плачет.

— Перестань, — говорит ему бармен Гена. И треплет плачущего Волконского по плечу: — Перестань. Голая или не голая, какая, в конце концов, под землей разница.

— Налей ему, — говорит Фин-Ляляев.

— Водки?

— Не кислятины же этой. Что, ей-богу, за поминки!

* * *

— Дожди кончились. Наконец-то! — Светик целует инженера. Потом лицо ее серьезнеет. — Я ведь, милый, здесь не прописана. Я с Урала. Но мы поженимся, и я пропишусь у тебя.

— Конечно!

— Зато у меня есть деньги. Мы тут же построим на них кооператив.

— Ты хочешь двухкомнатную?

— Ну вот еще. Четыре комнаты, никак не меньше. У меня много денег, милый. Мне родители оставили.

— Да ты богатая невеста! — Инженер смеется.

— Конечно, милый. — Светик тоже смеется.

Инженер смотрит на нее и млеет. Он не думает ни о деньгах, ни о квартире, ни о чем другом — он думает о Светике.

— Когда же ты у меня останешься?

— Останусь, милый. Останусь, на всю ночь. Не торопи, милый. Мне так приятно быть влюбленной. Кстати, — говорит Светик. — У меня есть покупатель на икону.

— На эту?

— Я считаю, что надо ее продать, — ты сколько за нее заплатил?

— Не помню, кажется, пятьдесят рублей.

— Он даст рублей семьдесят. Но дело, милый, не в деньгах — этот человек поможет нам с кооперативом. Он собиратель икон. Его надо ублажить — и кооператив будет мигом.

Инженер согласен: конечно, продай ему икону, а хочешь — подари. Надо — значит надо. Кооператив — дело важное. Но в голосе инженера неожиданно для него самого проскальзывает некая неуверенность.

— Иногда мне кажется, — говорит он, — что эта старая икона принесла мне счастье.

— Неужели?

— Мне кажется, если б не икона, я бы тебя не встретил.

— Какая глубокая мысль, милый! — смеется Светик.

* * *

Игорь Петрович окунает кисточку в черную краску и осторожными ласкающими движениями закрашивает и затирает трещинки на левом сапоге… Сапожки модные, блеск, а не сапожки, но с малым дефектом.

— Игорь. — Светик стоит возле. В ее руках большой бумажный пакет. — Одевайся. Вот она.

— Сейчас.

— Игорь!.. Ты же сам сказал, что песенник после нашего разговора считает часы и нервничает, — одевайся!

Игорь Петрович моет руки. Одевается.

— Дай хоть глянуть, — говорит он. — Столько за ней гонялись.

— Не хочу разворачивать.

— Это две минуты.

Светик вынимает икону из пакета, высвобождает из легкой черной ткани, в которую та завернута. Они смотрят. Божья Матерь прекрасна. И отдаленно, пожалуй, похожа на Светика. Игорь Петрович отмечает это — и оба смеются.

Светик переводит взгляд на лик младенца.

— Господи, помоги.

Поэт-песенник уплатить двадцать тысяч отказывается. Но пятнадцать тысяч после упорной торговли и после угрозы немедленно продать другому покупателю все же дает.

Игорь Петрович (в нем заговорил Жорик) возмущается:

— Как это пятнадцать? Слово свое надо держать!

— Я, вероятно, был в азарте, неужели я давал старику двадцать — я даже не помню…

— Зато старик помнит!

— Послушайте — пятнадцать тысяч совсем не малые деньги!

Светик их разнимает. Она согласна. Она (в ней заговорил порядочный человек, которым она вот-вот собирается быть) ставит точку:

— Пусть пятнадцать. Мне хватит.

Они — все трое — идут в сберкассу. Это близко. Икону несут с собой. Поэт-песенник получает в окошке пятнадцать тысяч наличными — он специально звонил им загодя, просил выдать единовременно. Игорь Петрович передает ему Божью Матерь. Поэт-песенник разворачивает и еще раз проверяет — та ли? Икона та. Светик забирает деньги. Все это происходит тут же, в помещении сберкассы, где всякие там бытовые случайности исключены.

Поэт-песенник идет домой.

Светик с деньгами направляется в другую сберкассу — в сберкассу своего района, чтобы не ездить в будущем через весь город.

— Ты тоже можешь идти домой. К жене, — говорит прозаику Светик.

— Ну не сию же минуту.

— А почему не сию — конец фильма.

Игорь Петрович объясняет, почему он не спешит:

— Во-первых, я должен реализовать товар и рассчитаться с Ляляевым. Во-вторых, я должен из какого-нибудь вдребезги разбитого автомата (с плохой слышимостью) позвонить жене и сказать, что я выезжаю…

Светик смеется:

— Глупости. Приехал домой — вот и все. Здравствуйте. Я очень по вас соскучился…

— Я не люблю с корабля на бал. Я люблю постепенность.

— Как хочешь.

Они в метро. Они едут по той же линии… двери закрываются. Следующая станция «Таганская»… Вагон полупуст. Вагон покачивается. Они прощаются. Вот так же они и встретились на этой кольцевой линии — в полупустом вагоне метро.

— А ты — едешь к своему малокровному?

— И останусь там ночевать.

— Медовая ночь?

— Знаешь — даже робею. Коленки трясутся. Честное слово…

— Представляю, как они трясутся у него. Вы расписались?

— Подали заявление.

— Поздравляю.

— Спасибо, Игорь. Я действительно теперь счастливая. И ведь я, согласись, сделала счастье своими руками.

— Что да, то да.

Глава 8

До позднего вечера Игорь Петрович толчется возле комиссионки, пытаясь реализовать последний товар. Уже и магазин закрыт, уже темнеет. Игорь Петрович вступает в разговор с удачливым Шапокляком.

— Закрываю дело. Могу уступить остатки товара.

— Недорого?

— Недорого.

— Уезжаешь, что ли?

— Вроде да… Завязал.

Подходит еще один спекулянт:

— Жорик, тебя там какой-то старикан ищет. Твой клиент. Длинный и худющий…

— Кто?

— Вон тот.

Длинный и худющий старикан (это пожарник Волконский) уже и сам видит Игоря Петровича. И налетает на него:

— У меня к вам серьезный разговор, молодой человек.

— Всегда готов.

— Отойдемте подальше.

Пожарник Волконский в бешенстве, у него прыгают губы. Он проклинает тот час, когда купил злосчастный костюмчик, — он не спал всю ночь!.. И весь сегодняшний день тоже не находил себе места.

— …Голенькая? Стало быть, моя бабушка лежит там голенькая?!

Игорь Петрович пожимает плечами — все мы там будем рано или поздно голенькие. И безгрешные.

— Ей ведь все равно.

— Зато мне не все равно!

— Допустим. Но чего вы хотите теперь от меня?

— Прежде всего гони назад деньги, спекулянтская морда!

— Гони костюмчик, — спокойно отвечает Жорик.

— Что ж, поехали.

— Куда?

— Куда, куда — на кладбище. Я переодену ее. Вот он — у меня с собой другой костюмчик. Настоящий. Шерстяной! А не твое похоронное дерьмо.

— Езжайте сами и переоденьте — ничего против не имею.

— А если он… м-м… испарился?

— Нет. Он испаряется не на третий день. Он еще неделю будет как новенький. Я еще успею его продать.

— Поехали!

— Езжайте…

— Э, нет. Одному мне не справиться. — Выясняется, что бабушка пожарника похоронена на неблизком загородном кладбище. А сторож там пьяница непробудный (он и на похоронах, поверите ли, был в стельку) — и, конечно, придется откапывать тоже без его помощи. Это бы еще ладно, но как в одиночку вынуть гроб из могилы — неужели же покойницу переодевать прямо в яме? Кощунство, в гроб попадут комья земли, листья и всяческая дрянь…

— Так бы сразу и сказали, дедуля, — нужна, мол, помощь. Помогите, мол, пожалуйста. Бестолковая у вас речь. — Игорь Петрович закуривает.

А пожарник взрывается вновь — спекулянт вонючий! Ты еще будешь указывать мне на мою речь, ты разговариваешь с Волконским, хам, и можешь не сомневаться, что русский у Волконского безупречен. Как и французский, кстати.

— …У меня мхатовцы учатся речи, — кипит и бурлит Волконский. — Специально ко мне приезжают по средам.

— Будете ругаться — не поеду.

Пожарник сдерживает ярость. Он кричит и машет длинными костлявыми руками:

— Такси-и-и!

Они садятся в машину. Пожарник и в машине жестикулирует, нервничает и дергается на сиденье туда-сюда: «Лучшая кровь мира! Волконские! Из русских русская кровь — и будет лежать в гробу голая, как после набега мародеров!» Он горячится, он бормочет что-то несвязное, старый уже человек.

Или вдруг, всхлипывая, плачет: «Голубка моя. Родненькая. Ангел мой, бабуленька…»

Игорь Петрович его успокаивает:

— Ну полно, полно. Все умрем.

— Молчи, хам. И отодвинься от меня.

Они прибыли. Уже темно. Самое время для посещения кладбища. Спотыкаясь об оградки, они находят пьянчужку сторожа — Волконский минут пять трет ему большие теплые уши, и наконец тот начинает более-менее различимо бормотать: «Что? А?.. Конечно, откопаем. Конечно, помогу…» Волконский обеспокоенно спрашивает:

— Да ты хоть установил оградку?

— Не успел.

— А деньги взять успел, пьяная ты морда.

Сторож говорит:

— Тсс. — И после долгой ночной паузы несколько неожиданным, приятным баритоном поет: — Хо-роша-а-а страна Болга-а-ария…

Все трое идут с лопатами. Темно. «Хотя бы керосиновый фонарь поставили», — возмущается Волконский. Они находят нужное место. Оградки, разумеется, нет. Но дерн уложен. И травка вокруг уже ожила, растет.

«Начали!..» — Волконский и Игорь Петрович роют землю бок о бок. Сторож стоит сбоку и, как дитя, играет фонариком: зажжет — погасит — зажжет — погасит.

Гроб обнажился. Они стоят по грудь в могиле. Вынимают и бережно ставят гроб на траву.

— Голубка моя, — повторяет Волконский. Они снимают крышку. В темноте на них накатывает волна тяжелого смертного духа.

* * *

Светик постелила. Темно… Светик слышит, как частит сердце. Она сбрасывает с себя все — нагая, она медленно идет к любимому. Шаг. И еще шаг. Она стройная, и она молодая. А такую грудь он видел только на обложках чужих журналов. «Неужели это мне?» Малокровный инженер немеет.

Смуглое, прекрасное, женственное тело медленно приближается к нему в темноте, и он точно знает, что ни он и никакой другой мужчина в мире не заслуживают этого подарка.

— Милый, — говорит Светик. — Это я…

* * *

— Это не она, — говорит Волконский. — Моя бабушка не может так смердеть.

Сторож отвечает:

— Ну-ну. Много на себя берете.

И качается из стороны в сторону. Пьяный луч фонарика ходит туда-сюда. И, покачавшись, в конце концов освещает место, где должны быть ноги покойницы, — там совершенно явственно виднеются громадные сапоги.

— И верно, — соглашается сторож. — На этом сапоги. А на том, который ваш, помнится, были ботинки.

— Я тебя сейчас убью, — вскрикивает Волконский, — у меня бабушка, женщина.

— Разве?.. Тогда мне непонятно.

Игорь Петрович спрашивает:

— Что будем делать?

Волконский в гневе:

— Как — что?.. Искать. Искать. Искать… Где наше место? — набрасывается он на сторожа.

Тот широко разводит руками и отвечает, что где-то здесь.

Теперь они роют рядом. Обнажается еще один гроб. Взялись за края и вынули. Волконский жестко приказывает — свети на середину, да свети же фонариком, черт тебя дери! — на правом боку гроба (он вспомнил) должны быть два затека от стеариновой свечки. Слегка отрезвевший сторож возмущен:

— Наделали дел. А я вот теперь никого не знаю…

— Сам виноват, — ворчит Игорь Петрович. — Почему оградки не поставил вовремя?

— А не успел.

— Завтра родные заявятся — набьют тебе морду.

— Набьют, — соглашается сторож.

Темно. Игорь Петрович присаживается, он устал. Закуривает. Сторож играет фонариком: зажжет — погасит… Кругом земля. Торчат лопаты. Сторож сокрушается: копали, копали… Волконский из темноты вновь взволнованно зовет: дай-ка сюда свет! Он смахивает землю с гроба, разглядывает знакомые стеариновые пятна: он! он!.. открывайте!.. На этот раз ошибки не будет.

Крышку снимают. Бабушка лежит и чуть белеет лицом. Она слабо шевелит рукой. Потом приподнимает голову. Потом садится. Сторож роняет фонарик. И в совершенном мраке бабушка четко произносит:

— Александр, я озябла.

Волконский бросается к ней. Ощупью находит ее руки и целует их:

— Голубка моя. Радость моя… Проснулась!

— Отойди же, Александр, — говорит старуха. — Ты весь в земле. Ты нечист. Я встану сама…

— Проснулась!.. Какое счастье, что я сюда приехал… Бабушка! Радость моя! Летаргический сон у вас уже был трижды?

— В третий раз… Нет, в четвертый, милый!

Сторож извлек из фуфайки полбутылки и приложился. Ему не по себе.

Заслышав животворное бульканье, Волконский сурово говорит, что бабушке после летаргического сна глоток спиртного куда нужнее, чем прочим…

Без лишних слов пожарник изымает бутылку у сторожа и передает бабушке. Старая княгиня глотнула раз. Потом еще раз:

— Какая дрянь. У тебя нет ничего другого, мой милый?

Она сидит на крышке собственного гроба.

— Нет, моя голубка, ничего нет.

— Мы на загородном?.. Или нашем, фамильном?

— На загородном.

— Что ж, здесь воздух почище. И какие звезды… Внучек. Зачем ты суешь мне эти тряпки?

— Это не тряпки. Это костюм. Шерстяной. Вам надо переодеться, бабушка.

— Ты прав, мой милый, поганая синтетика совершенно не греет. Однако полагаю, что до дома я как-нибудь выдержу…

Игорь Петрович и сторож в себя еще не пришли.

— Где машина, внучек?

— Там.

Старуха медленно и прямо (какая спина!) идет к кладбищенским казенным воротам, выходит за — и садится в такси. Таксист просыпается и заводит мотор. Ему заплачено за всю ночь вперед. Старуха садится на заднее сиденье и брезгливо оглядывается через плечо на оставшихся:

— Ну и общество вокруг тебя, мой милый.

— Случайные люди, бабушка, — оправдывается пожарник.

Они уезжают.

* * *

Оторопь прошла. Игорь Петрович, посидев на гробе, тоже подымается.

— Э, мил человек. Не выйдет! — Сторож вцепился ему в спину и держит обеими руками.

— Чего надо?

— Как же так, мил человек, а гробик! — И сторож кратко, но энергично поясняет, что завтра им всем влетит, если они нынче до солнца не успеют навести порядок.

Игорь Петрович вздыхает:

— Дай хоть водки глотнуть.

— Самому хочется, мил человек, но нету — старуха как швырканула ее в темноту, так там все и вылилось.

Светает. Вдвоем они кое-как зарывают старухину могилу. Укладывают дерн. Они устали. «Хоть бы помог кто-нибудь», — вяло мечтает сторож. Игорь Петрович курит, а сторож стоит возле первого, не зарытого еще гроба и тупо бормочет: «Эй. Эй. Подымайся… Я думаю, может, и этот очухается и восстанет, а?»

Перекурив, они вновь берутся за лопаты и зарывают гроб. Кладбище погружается в тишину, в вечный покой и сон. Светает.

* * *

— Светает, — бормочет Игорь Петрович.

Он оглядывает квартиру и стены, в которых прожил это долгое дождливое лето, — он видит вещи: сапоги (три пары, женские, натур, кожа), туфли мужские (две пары), парик… — и вдруг все его существо наполняет дикий, утробный и зовущий звук: домой… Он пушечно хлопает дверью. Ключи под коврик, последний долг гостя.

Он возвращается… Дома только теща — она потрясена его видом и потому долго, подавленно молчит. Игорь Петрович не чувствует родных стен, не удивляется молчанию тещи. После событий на кладбище ни удивляться, ни чувствовать он некоторое время не способен.

— Помоюсь, — говорит он сам себе. — И спать, спать! — Он перепачкан могильной землей, он грязен и страшен. Он не похож на прозаика. Он не похож на мелкого спекулянта. Он похож на человека, проплывшего полгорода по канализационной трубе.

* * *

— Я счастливый, — без конца повторяет утром малокровный инженер. — Я счастливый.

— Я тоже. Я тоже, милый!

— Мне так радостно, что ты здесь и что ты не уходишь к своей тетке. (Светик ему говорила, что живет у тетки. Временно. Поскольку нет прописки.)

— Я не уйду. Ни сейчас и ни позже — считай, что я переехала, милый. Вещей у меня нет. Только те, что на мне.

Инженер в восторге:

— И будешь со мной весь день?

— И день. И ночь. И следующий день. До самой смерти, милый.

Светик улыбается: она человек решительный. Ни Фин-Ляляев, ни этот писателишка, ни все их дела отныне ее не интересуют. Пусть их себе живут как хотят. И даже любопытства нет: ушла — значит ушла. Давно хотела.

— Ты опаздываешь на работу, милый. — Светик живет новой жизнью.

— Я одеваюсь.

— Я сварила тебе кофе.

* * *

Старый Фин-Ляляев пришел и сидит в заброшенной квартире. Он несколько раз сюда позванивал, но трубку никто не брал. Теперь все ясно: и Светик, и ее подручный исчезли. На столе, на стульях, на полу слой нетронутой пыли.

Сапожки дамские валяются (три пары), туфли (две пары) и парик. Вещи тоже пропылились. Надо бы теперь найти кого-то новенького — самому Фин-Ляляеву продавать трудно, опасно, да и возраст не тот, чтобы толкаться возле комиссионки.

Старый Фин-Ляляев вытряхивает из пепельниц окурки. Преодолев одышку, он берется за швабру и выметает мусор из-под кроватей — надо прибрать квартиру, мало ли что и как.

* * *

Игорь Петрович хочет пойти за дочкой в школу — он соскучился. Он вернулся, и теперь, вернувшись, он понимает, что он скучал. Но теща тут как тут:

— В школу я схожу сама. Тебе больше никуда не придется ходить. Привыкай.

— Никуда?

— Может быть, ты не согласен? — Она готова затеять серьезный разговор.

— Нет-нет, согласен, — поспешно отвечает он.

Теща приводит дочку — та виснет на отце и требует, чтобы он рассказал про медведей. Про Зауралье. Про Сибирь. Про дремучие леса. Она первоклассница, и ей все это очень интересно.

Затем приходит жена. Она роняет из рук сумку с продуктами. Она плачет:

— Как долго тебя не было…

Мир в семье. Мир и покой. Игорь Петрович может свободно перемещаться по своей комнате и может даже пройти, например, на кухню, чтобы поесть.

Его движения отныне ограничены.

Телефон, конечно, в комнате тещи. Туда Игорь Петрович подойти не может. На звонок теща отвечает сама:

— Игорь Петрович в командировке.

Или так:

— Игорь Петрович еще не вернулся из Сибири. Скоро ли вернется, сказать не могу.

И вешает трубку. Она изолировала его от внешнего мира. Пусть трудится. Пусть пишет…

* * *

Игорь Петрович встает из-за письменного стола. Потягивается. Он устал. Он подходит к окну.

Он смотрит в окно и вспоминает то время, когда он был Жориком, — рабские дни у Светика и Фин-Ляляева кажутся ему теперь не такими уж рабскими, прошлое всегда слаще. За окном дождь.

«Свобода, — повторяет он про себя слово, единственное слово, которое, как ему кажется, он любит всю свою жизнь. — Свобода…» И вглядывается в окно, там хоть что-то или кого-то увидеть.

— Не слышу-у-у, — раздается из тещиной комнаты требовательный голос.

— Сейчас…

И, не выждав полной минуты (сладкую мысль все равно уже спугнули), Игорь Петрович возвращается от окна к столу. Садится. Пишущая машинка выдает первую резкую очередь — фразу. Потом машинка набирает ритм и работает ровно, мерно и долго.

Глава 9

Инженер приходит виноватый и кающийся (прошел месяц, ну, может, полтора, как они поженились).

— Светлана… — Он мнется, он не находит слов. — Понимаешь… Такое дело.

— Что случилось, милый?

— Помнишь, я рассказывал тебе о Коле и Маше — Коля и Маша Калугины. Обаятельные люди.

— Ну?

— Симпатичная пара. А крыши над головой нет.

— Милый, что случилось?

Случилось то, что инженер дал четыреста рублей этим обаятельным людям. Коле и Маше. Чтобы они добавили эти деньги к своим и сделали первый взнос. И чтобы у них была наконец крыша над головой.

Светик смеется:

— Ты меня напугал. Я ждала чего-то ужасного… Но ведь они вернут.

— Не знаю. Не уверен. Я вроде как… подарил.

— Как это — подарил?

— Они бедные люди. Сто рублей зарплата. Едва ли они вернут даже через год-два.

Светик сердится. Но не слишком. Малокровный Разин (это ясно) не привык к деньгам — пусть привыкает. Из-за четырехсот рублей они не обеднеют. Не умрут. Они как-никак при деньгах. Они только что купили машину: шесть тысяч. И въехали сразу в готовый кооператив, в прекрасную четырехкомнатную квартиру: первый взнос плюс то да се, еще шесть тысяч. Правда, мебели пока нет.

— У нас с тобой такие хоромы… Я не удержался.

— Но больше так не поступай, милый. Подарил — значит подарил, мы не скряги. Но запомни — денег много не бывает.

— Но ведь у нас их много.

— А мебель? А гараж? А ежемесячный пай?

Они мирятся. Они смеются. И Светик уже совсем мягко журит его: веди себя хорошо, милый, — иначе, мол, она не разрешит ему пользоваться вкладом. Разумеется, деньги их общие и принадлежат им обоим. Но все же.

— Поцелуй меня, — просит она.

Они расхаживают в обнимку по своей четырехкомнатной. Квартира большая. Квартира замечательная. С двумя лоджиями. «Ау-у-у!» — пробует на звук Светик, и из комнаты в комнату летит и аукает эхо. В квартире пока пусто и голо. Светик с мебелью не спешит, она не хочет покупать как попало. Они переходят из комнаты в комнату — здесь они поставят арабскую спальню из белого дерева, а здесь красивый старинный шкаф. Они ходят в обнимку, смеются и мечтают.

Рабочий день. Светик сметывает выкройки, которые сделал мастер. Мастер смотрит.

— У тебя неплохие руки, — говорит он. — Но чувствую, что давненько иглу в руках не держала, а?

— Я старательная, — говорит Светик тихо.

— А это главное.

Мастер уходит. Светик продолжает сметывать. Она действительно старательная. Она будет здесь работать — ей много не надо. А когда-нибудь сама станет закройщицей. Когда трудишься — уважаешь себя. А уважать себя Светик любит.

Она улыбается, вспомнив о четырехстах рублях, которые ее муженек пустил на ветер. Вот недотепа. Тут есть своя закономерность: не привык к четырехкомнатной. Не привык к машине возле подъезда. Не привык к счастью. Слишком резкий переход.

Но через неделю Светик делает ему уже вполне серьезный втык: мозги надо вправлять, как вправляют вывихнутую руку, — резко. Он подарил деньги (на этот раз всего лишь двести!) своему приятелю Сереже Скобликову. Обаятельному человеку, который лечит свою мать. Лечить мать — дело святое и нужное, кто же спорит. И вот заботливый сын Сережа поедет теперь с матерью (и с деньгами!) в санаторий…

Инженер разводит руками:

— Но это же Скобликов. Сережа Скобликов — обаятельный человек!

Светик в гневе:

— Мне надоели твои обаятельные люди. Мне надоели их больные мамы. Мне плевать на крыши над их головами. Мне плевать — ты хорошо слышишь?

— Светик…

— Молчи!

* * *

И уже на следующий вечер он привозит полдюжины обаятельных людей в дом — он привозит на своей машине… Он приглашает в свой дом и кричит своему Светику:

— Жена-а! — Голос у него стал сильный. Прорезался. Совсем другой голос и совсем другой человек. — Жена! Накрой стол!

Светик по вековечной, пусть даже таящейся в тени, бабьей инерции быстренько накрывает стол: она ведь жена. Она хозяйка. Она делает вкусный салат. Она отдает им жаркое, сготовленное на три дня впрок (они его тут же сжирают). Она сама садится с ними за стол. Она и рюмку пригубляет. Пить она не пьет. Она улыбается гостям, хорошая жена и хорошая хозяйка. А вино льется рекой. И Светик даже не спрашивает, на чьи деньги эта река, — ясно на чьи.

Инженер выкрикивает:

— Пейте, друзья!.. Гуляйте!

Он кричит:

— Пей — не робей! Я всю жизнь робел. Я всю жизнь заикался. Я всю жизнь стеснялся сказать лишнее слово. Моя душа ссохлась — моя душа хочет быть широкой…

Он поднимает стакан с вином:

— Хочу любить всех. Хочу любить и тебя… и тебя!.. и тебя!.. И хочу, чтоб меня все любили.

— Мы любим! — кричат друзья. — Мы любим тебя, Семен!

— К черту Семена, нет больше Семена — я с детства Степан. Я теперь опять — Степан. Гуляй, голытьба!

Светик потрясена. Он пьян, это ясно. Но откуда такая перемена — машет руками, кричит, и глаза — не его глаза. Он весь пылает. Он требует, чтобы друзья сейчас же — сию минуту — спели хором «Вниз по матушке, по Волге…» — и друзья, наэлектризованные его словами, немедленно впадают в песенный раж.

Когда же, если не сейчас, споешь хором! Самое время. Голоса грянули. Гремит вольная казацкая песня… Жильцы снизу бьют по радиатору железом. Жильцы колотят и взывают. Но напрасно.

— Громче! — кричит инженер Разин. — Громче, други. Однова живем!

* * *

Светик пробует с ним по-хорошему. Светик пробует с ним по-доброму. Приятели и обаятельные люди наконец разошлись. После гульбы (а с инженером от непривычки пить случилась тяжелейшая рвота) Светик быстренько все прибирает, а потом ложится с ним, измученным и обессилевшим, рядом. Она целует его. Она шепчет:

— Милый. Нельзя тебе пить… Ты же сам видишь. — И еще шепчет: — Мы собирались с тобой строить жизнь — неужели забыл? — общую нашу жизнь. Достойную. Честную.

— Мещанскую, — хрипит он.

— Пусть мещанскую. Пусть немного мещанскую. Но ведь честную. И достойную… Милый, ну что делать, если твоя жена немного мещанка?

Он молчит.

— Ну убей меня за это. Ну я такая — что поделаешь.

Он молчит.

— Я люблю тебя. Я хочу, чтобы у нас была семья… Дети… Работа…

Он начинает стонать:

— Голова. О господи… Голова… Раскалывается.

Светик варит ему крепкий кофе. Таблетка анальгина тоже наготове. Ничего, думает Светик. К достатку привыкать непросто. К семье привыкать непросто. Свыкнется. Сживется. Ничего…

— Пей кофе, милый.

Он пьет. Рука его дрожит. Кофе плещет там и сям. Ночь тянется. Ночь никак не проходит. Он стонет. Светик сидит над ним. Светик вытирает первую свою слезу — она не хочет да уже и не может расстаться с нарисованной давным-давно картиной: тихий муж, семья, счастье. Все было так хорошо. Все было так правильно. Она так старалась.

* * *

На другой день он опять приводит компанию. На третий день тоже. Да, да, он извиняется. Он просит прощения. Но опять приводит. Его уже не рвет от спиртного. Он пьет мощно, пьет будь здоров!.. И весь он как-то преобразился, окреп… Плечи раздались. Лицо решительное.

Днем на работе, отложив выкройку и иглу в сторону, Светик в обеденный перерыв идет к телефону — позвонить Ае. Они давние подруги. Они вместе промышляли когда-то на толкучке. Едва-едва не угодив вместе со Светиком в исправительно-трудовое Зауралье, подруга Ая вовремя одумалась — теперь она честно трудится в районном филиале Обменного бюро. Молодая женщина. Милая. И приветливая. Светик вновь встретилась с ней, когда устраивала себе четырехкомнатную квартиру. Именно с помощью Аи она въехала в кооператив так быстро.

Ая благоговеет перед Светиком с давних пор: она считала и считает Светика самой умной и самой красивой. Такая вот женская симпатия. И потому теперь Ая возмущена:

— Не понимаю тебя, Светик, ты же умная из умных. Забери у него сберкнижку. Не будет сберкнижки — не будет этих его казацких выходок.

Светик прижимает телефонную трубку ближе к уху. И отворачивается к окну, чтобы мастерицы и швеи не прислушивались.

— Но нельзя же, — говорит Светик, — начинать строить семью с дележки на «твое» и «мое».

— А почему, собственно, нельзя? — сурово спрашивает Ая.

— Некрасиво. И прочности на будущее нет…

— Для меня это непонятно. А начинать строить семью с гульбы — можно?

Светик вдруг плачет:

— Думала, что жизнь уже наладилась…

— Я тоже. Я так за тебя, Светик, радовалась!

— Строила дом, строила, строила — а он рухнул.

— Еще не рухнул.

— А трещина какая…

* * *

Вечером (уже почти ночь) Светик видит из окна — он выходит из машины, с ним какая-то длинная девица. Они целуются. Это занятие длится минут пять или даже десять. Оба покачиваются. Потом (спьяну инженер все же сообразил, что привез девицу не по адресу) они опять садятся в машину. Уезжают. А через полчаса (довез девицу до ее дома) он наконец возвращается.

Приходит. Шумно топоча, возится на кухне — напевает. Гремит бутылкой и стаканом.

Светик вылазит из постели. Она в ночной рубашке. Ей зябко. Она стоит возле и смотрит на его покусанные губы.

— Милый, — говорит она тихо. — А ведь это уже подло.

Инженер Разин добродушно машет рукой:

— Пустое!

— Милый, ты посмотри, что она сделала с твоими губами.

— Пустое, — говорит он. — Не обращай внимания. Я, Светик, люблю тебя. Только тебя. Но я широкая натура — и не виноват, что меня все любят.

Светик колеблется, сказать или нет.

— Раньше — они тебя не любили (когда не было денег).

— Что?

— Они ведь раньше тебя не любили.

— Все меняется. Светик.

Теперь он швыряет деньги направо и налево. Он дарит обаятельным людям (их оказалось немало). Он раздает малознакомым бедным старушкам (их оказалось еще больше). Про гульбу и говорить нечего. Отчасти это как-никак добрые дела, и он этим гордится. Собственная доброта его распирает.

— Я щедр, — говорит он. — Я очень щедр! — кричит он. — Я не мышь. Я не крыса!

Светик пытается его вразумить:

— Не против я доброты и не против щедрости. Но я за эти самые деньги хорошо попотела и побегала.

— Брось. Какой же тут пот — получить наследство. Самое легкое дело получить деньги от родителей.

— Нелегко это было…

— Брось. Я всю жизнь вкалывал, а таких денег не видел — почему?

— Так или не так, а я против твоих пьянок. Я против твоих приятелей.

— Но я широкая натура — ты можешь это понять?

Он действительно добр, и широк, и щедр. Именно это не дает Светику поставить на нем крест. И еще одно, он, в общем, любит Светика. Ее мало любили. Он не слишком ей верен, это правда, бабенки виснут на нем, но ведь он так и говорит и не скрывает — виснут, что я могу поделать.

— Они виснут, лезут, стараются. А люблю я только тебя, Светик.

— Правда?

— Клянусь!

И Светик терпит.

* * *

На мебель денег уже нет или почти нет — Светик заглядывает в сберкнижку (она вынимает ее у него из кармана, когда он спит; сердце ее колотится от стыда и от очевидного разрушения давным-давно нарисованных счастливых семейных картин). При свете ночника она листает сберкнижку — осталось полторы тысячи, чуть больше.

Светик понимает: деньги не главное. Главное, чтобы он остановился. Лишь бы все это кончилось. Лишь бы перестали легкие эти деньги его бить (как бьет хмель) в душу и в мозги. В конце концов, у них две зарплаты. И если они будут жить дружно и экономно, то со временем наскребется и на мебель… Нет-нет, обрывать разом нельзя. Не для того она начинала новую жизнь, чтобы так быстро вернуться к прежней.

Она бродит ночью по пустой квартире. Она колеблется, она думает. Он спит на раскладушке — рядом стоит ее раскладушка. В надежде купить настоящую мебель Светик не купила никакой. Голо и пусто. Хоть ходи и аукай. Телефон стоит на полу. Телефон да две раскладушки. Полночи бродит Светик по голым комнатам. Она колеблется. Она думает. Уже брезжит утро. И все-таки Светик кладет вновь сберкнижку в карман его пиджака, так же осторожно, как и взяла. 1508 рублей. Без копеек.

* * *

В инженере Степане Разине прорезалась еще одна черта — он подбирает на улице беспалых кошек, изгнанных и голодных собак. Он тащит их в дом. Он их кормит. Он оставляет их жить в квартире, благо места пустого много. Ночью его нет дома, а утром из далекой дали доносится его голос:

— Светлана. Это я, привет. Я тебя люблю, не волнуйся! — И добавляет: — Светлана, ты не забыла ли покормить живность?

Где-то у метро он подобрал ворону с перебитым крылом. Теперь ворона долбает клювом кошек, летает кое-как по пустым комнатам и всюду гадит.

* * *

— Дурацкую брошюру о летаргии, мой милый, я снесла в мусоропровод. Какая дрянь. И какая мерзкая бумага. Я все мыла после нее руки.

Пожарник пожимает плечами:

— Других брошюр нет, бабушка. Я и эту еле достал.

Старуха заканчивает пасьянс: двухколодный пасьянс сошелся. Некоторое время она любуется результатом.

— Кстати, милый, если я умру, на этот раз никакой синтетики — положишь меня в шерстяном.

— Конечно, бабушка, конечно.

— Очнувшись в гробу, я не хотела бы озябнуть.

Пожарник Волконский впадает в умиление. Он растроган.

— Бабушка! Милая! — в порыве любви кричит он. — Мне кажется, вы никогда не умрете. Вы бессмертны, бабушка!

— Очень может быть, милый. — Старуха не спорит. — Я, конечно, еще поживу… Я, разумеется, переживу еще очень многих и многих. Но иногда, милый, мне все-таки кажется, что она не за горами.

* * *

Его нет уже два дня. На третий он звонит — звонок междугородный:

— Я во Владимире, Светлана, привет!

— Привет.

— Я, понимаешь, встретился с Майей и Витей Ключаревыми — неужели не помнишь? — обаятельные люди. Они собирались на отдых во Владимир, собирались туда ехать со всем скарбом и детьми…

— И ни один таксист их не вез.

— Ну да! Свинство какое!.. Я ведь в отпуске — я отвез их, помог разгрузиться, помог устроиться, остался один и…

— И загулял.

— Вот именно. Воля пьянит. Свобода — это, Светлана, удивительное чувство…

Светик бацает телефонной трубкой. Она знает, что именно так оно и было и что он ни на грамм не лжет, — но от этого ей не легче. У нее уже нет сил все это выслушивать.

На работе она плачет. Она окунает руку в чашку с водой, смачивает крой, водит утюгом по влажной ткани и глотает слезы. Возле нее стоит облако пара — а мастер и другие девчонки-закройщицы кажутся в этом облаке нереальными и неживыми. Они движутся, как движутся тени в зыбком сне на рассвете.

Ночью она лежит одна в пустой квартире — уже третью ночь одна, — но в эту, третью ночь Светик уже не плачет. Лежит. Не спит. В ней крепнет мысль.

* * *

В городе Владимире, когда инженер уже хотел возвращаться, ему встретился обаятельный человек по имени Федор. Сибиряк. Молчун. Сама надежность и сама положительность. И говорит Федор медленно-медленно, густым басом:

— Суздаль хочу посмотреть. Из Сибири я.

— Неужели не видел Суздаля?

Сибиряк Федор качает косматой и тяжелой головой: нет.

— Так в чем же дело — едем посмотрим красу! — И инженер Разин произносит слова, которые в последнее время он очень полюбил: — Сарынь на кичку! (что означает: садись в машину и поехали! вперед!)

— Как тебя зовут? — спрашивает сибиряк.

— Степан.

— Я, Степан, с удовольствием съездил бы. Охота мне. Большая охота. Однако, Степан, денег у меня мало.

— Какие деньги, Федор, шутишь, что ли?.. Я денег не беру.

— Совсем не берешь?

— Ну разумеется… Деньги — дрянь. Сарынь на кичку! — И через минуту машина рванула на Суздаль.

Едут они лихо. С ветерком. Сидят рядом, и инженер выговаривает своему новому другу:

— Ах, Федор, да разве ж за такую красу, как Суздаль, берут деньги. И не стыдно тебе?..

— В бюро берут, — мрачно отвечает Федор.

— Но я ж не бюро. Ты же мне друг. Ты же человек. Обаятельный человек — неужели тебе не стыдно?

Федор с укором ворчит:

— Гонишь ты сильно. Смотри — права отнимут.

— Не отнимут, — говорит инженер уверенно. — У меня их еще нет.

В Суздале они осматривают кремль и церкви. Сибиряк Федор лишился слов, он только качает головой и чмокает: краса!.. Утомившись, они засели в ресторан и славно выпили. Они сидят друг против друга и чокаются:

— Будь здоров, Федя.

— Будь здоров, Степа.

Инженер вздыхает:

— Мучит, Федя, меня одна мысль. Ведь как-никак я Разин, Разин Степан, — ну подниму я народ. А дальше?.. А что дальше?

Сибиряк Федор соглашается:

— Н-да… Не вовремя ты родился.

— То-то. Давай выпьем… Только хватит из стаканов глушить. Давай стопкой — я все-таки за рулем.

Они едут осматривать могилу князя Пожарского. Инженера все мучит совесть — ему кажется, что жизнь его проходит зря. Он медленно кружит возле могилы, смотрит на барельеф, но вместо князя Пожарского ему нет-нет и вырисовывается суровый лик грозного народного атамана. «Сопляк, — говорит ему атаман. — Выпороть бы тебя. Имя мое, собака, позоришь…»

Инженер давит глубокий вздох. Ему совестно и больно — а тут еще подбегает какой-то маленький шустрый человечек и всем своим видом и суетой портит тихую и величавую минуту.

— Чего он от нас хочет? — Сибиряк Федор дергает инженера за рукав.

Инженер поглощен видениями прошлого. Но Федор опять дергает за рукав:

— Чего он хочет?

— Кто?

— Да вот этот — с кашей во рту. Пристает и пристает. По-моему, он нам, Степа, баб предлагает.

— Опомнись, Федор.

— Ей-богу, баб. И неплохих.

— Опомнись — ты в Суздале.

— Да не просто баб — пассажирок он нам навязывает.

Инженер Разин оборачивается к шустрому и вертлявому человечку — тот ни больше ни меньше устроитель экскурсий. А поодаль стоят и томятся две модные девицы: они опоздали на экскурсионный автобус. По-русски они не понимают. Англичанки.

— И куда они хотят? — спрашивает Разин.

— Молодые леди, — говорит с пафосом вертлявый, — хотели бы осмотреть Боголюбово. Ну и храм Покрова…

— Но это же значит — нам возвращаться.

Однако шустрый устроитель экскурсий не отстает:

— Я вас очень прошу отвезти их. Все-таки иностранки. Окажите им любезность… Ну как?

— Да я что — а ты как, Федор?

— Что — я?

— Ты против или нет?

Сибиряк Федор против — независимо от национальности он вообще не любит модных женщин. А главное, у них не закрываются рты. Они все время о чем-то болтают, а сибиряк Федор по природе своей молчун… Любит уединение… Природу.

Но инженера уже уговорили.

— Возьмем их, Федор, — машет он рукой. — Возьмем. Я же вижу — они обаятельные люди.

* * *

Светик встретилась с подругой Аей. После бессонной ночи Светик выглядит похудевшей и слабой — но тем тверже она изнутри.

— Больше терпеть не хочу. Я решилась.

— Будешь разводиться?

— Да.

Подруги сидят на скамейке. Прохладно. Конец сентября, и осень уже дышит в лица. Ая пригорюнилась — она так радовалась счастью Светика. Но, видно, счастье нам — не там, где ждешь.

— Может быть, еще некоторое время подумаешь? — Ая заглядывает ей в глаза.

— Я уже подумала.

— Ведь жалко.

— Было жалко. Теперь — нет.

Светик не проронила ни слезинки. Лицо ее твердо. Лицо ее даже спокойно. Все кончено.

Они приходят в суд. Судья — женщина, и когда-то Ая помогла ей обменять квартиру. Так что, может быть, судья в свой черед им поможет и даст совет.

— Это моя подруга Светлана. Она хочет разводиться. У нее мерзавец муж.

Глава 10

— Он не мерзавец, — уточняет Светик. — Он дурак.

— Не важно… Важно то, что моя подруга Светлана хотела бы с ним развестись побыстрее.

Судья спрашивает:

— В кратчайший срок?

— В наикратчайший.

Судья спрашивает:

— А он согласен?

— Конечно, — отвечает Ая. — Но тут есть тонкость — сам-то он об этом пока не знает.

И Ая дарит судье вкрадчивую улыбку. Но судья покачала головой:

— Нет… Наикратчайший срок может быть только в случае наличия заявления жены и заявления мужа.

— Это обязательно?

— Или же в случае присутствия обоих лиц на суде.

* * *

— Кажется, дорогая, не сегодня-завтра мы познаем эту страну до конца, — говорит Маргарет.

— Возможно, дорогая, — смеется Джуди, — однако они чертовски целомудренны. Нам придется взяться за них всерьез.

— Чем целомудреннее мужчина, тем дороже его поцелуй.

— А заметь — нам болтали, что русские водят машину осторожно. Он же, на мой взгляд, гонит как дефективный. Только сумасшедшие так водят.

Инженер Разин вносит вежливо поправку:

— Я гоню, как умею, — тут уж ничего не поделаешь.

— О, вы знаете английский.

— Очень плохо. Но, во всяком случае, лучше, чем эту машину. Слава богу, я запомнил, где тормоз.

— Ваш товарищ такой молчун.

— Вы не правы. Он обаятельный человек.

— Однако пусть он скажет хоть одно слово. Он обаятельный, но он смахивает на глухонемого.

— Он сибиряк.

— О!

— Федор, пусть это не будет для тебя неожиданностью: они настраиваются определенным образом. Моя соседка уже поглаживает мне колено.

— Росомахи, — тяжело подтверждает Федор.

Это было первое произнесенное слово, которое молодые женщины услышали от Федора. Они поражены глубочайшим его басом.

— Что сказал ваш друг?

— Сначала я сказал ему, что взаимная симпатия англичан и русских тянется через века.

— О да!

— На что мой друг (он исключительно тонкий человек) заметил, что эта симпатия через века специально тянулась прямо к нашей с вами минуте.

Англичанки смеются:

— О да!

В Боголюбове они осматривают полуразрушенную усадьбу. Потом едут на Нерль. Осмотрев храм Покрова и пустив слезу («Какая краса!»), Федор полез в реку купаться — в этом занятии он совершенно одинок. В речке ни души. В ночь был небольшой заморозок.

— Мне даже холодно на него смотреть, дорогая.

— У меня тоже озноб. Но он на высоте.

Федор ныряет, фыркает, крякает, выбегает на берег — и снова ныряет.

— Как ты думаешь, дорогая, почему у него такие длинные трусы?

— Понятия не имею, моя радость.

— Как ты думаешь, я не попаду впросак, если спрошу об этом у нашего милого Стивена Разина?

— Но Стивен поехал договариваться насчет гостиницы…

* * *

Светик нервничает. И торопит события.

— Помнишь, — говорит она Ае, — когда я познакомила тебя с Разиным, ты сказала, что он похож лицом на какого-то твоего приятеля.

— На моего приятеля?

— Да.

— Точно… Олежка Болтиков. Пустой малый. И немного идиот.

— Тем лучше. Пусть он пойдет в суд вместо моего муженька.

— А паспорт?

— Паспорт лежит у меня. Все его документы — здесь.

— Но этот Болтиков потребует денег.

— Теперь мне денег не жаль.

Однако подруга Ая рисковать не хочет и советует быть честной:

— Зачем нам связываться с идиотом? Потерпи еще неделю — пусть будет его неявка. Пусть будет все законно.

* * *

Через неделю их развели — инженер Разин отныне свободный человек, хотя пока что этого не знает. Если же он вздумает протестовать, Светик скажет всего одно слово: «Пил».

И соседи, которые прекрасно помнят, как гулял Разин со своей голытьбой и как они, соседи, стучали, требуя покоя, молотком по радиатору отопления, охотно подтвердят и его загулы и пьянство. И подруга Ая тоже скажет: «Мерзавец пил беспробудно».

Но протестовать он не станет, Светик в этом не сомневается — он же теперь широкая натура. Да и оставленные ему 1508 рублей что-то значат. Пусть пьет. Пусть ест. Пусть напоследок погуляет. А машину Светик отсудит себе. Она уже подала на раздел имущества. Суд строг. Но суд справедлив. В конце концов, все, что у них есть, заработано ею — на суде (если уж будут копать глубоко) можно будет сказать и про Божью Матерь, икона подарена ей умирающим стариком, проживавшим там-то и там-то, разве не так?..

Он звонит утром:

— Светлана, я тут езжу по всяким знаменитым местам — меня попросили возить двух девиц и показывать им красоты.

— Обаятельные люди?

— Да. Невероятно обаятельные. Англичанки.

— Отдыхай, милый.

— С работы не звонили?

— Нет. Отдыхай спокойно.

— Светлана, ты тоже гуляй, не сиди сиднем дома. Не стесняйся — один раз живем, верно?

— Один раз, милый.

— Тут с нами еще один мужичок — Федор. Могучий парняга. Сибиряк! А как он чувствует и понимает природу!

— Обаятельный человек?

— Еще бы!.. Ну все. Целую тебя.

— Не простудись, милый.

* * *

Их номера рядом. Инженер Разин бухает кулаком в стену: «Эй, Федор! Чего вы там притихли — гулять так гулять!» Но из соседнего номера не отвечают.

Тишина. Это странно. В соседнем номере никаких признаков жизни.

Инженер откупоривает бутылку:

— Пей, Марго.

Маргарет встревожена:

— Я пью, дарлинг. Но постучи им еще.

— Я стучал… Может быть, они о чем-то разговаривают.

— Не глупи, дарлинг, — на каком они разговаривают? На латыни?

Наконец четверо выходят из гостиницы, садятся в машину и едут. Маргарет счастлива — она учит инженера Разина, как одной рукой править машиной, а другой пить из горлышка.

Инженер Разин счастлив тоже. Ему на все наплевать.

Машина летит вниз по склону — навстречу надвигается кустарник. И лес.

— Знаешь, Федор, у меня отказали тормоза.

Федор (он сидит на заднем сиденье вместе с прильнувшей к нему Джуди) некоторое время думает. Потом не торопясь спрашивает:

— Прыгать?

— Погоди. Может, проскочим на скорости.

— Тебе виднее. А посмотри, какая красота слева. А речушку видишь? Чудо!

Единственное, что потрясает Федора, — это природа.

— Да, — соглашается Разин, — речушка чудо.

— А посмотри, осинник в золоте весь — не чудо?

* * *

Подруга Ая ходит по пустой квартире. Осматривает.

— Квартира прекрасная, что и говорить… Но разменять даже прекрасную четырехкомнатную на две двухкомнатные — непросто. Требуется время.

Светик спрашивает:

— А на двухкомнатную и однокомнатную?

— Это проще.

— А на двухкомнатную и комнату?

— Это совсем просто.

— И что же, сразу найдутся варианты?

— Сколько угодно. Могу позвонить сейчас же.

Светик минуту-другую думает. И принимает решение.

— Звони.

Подруги идут к телефону. Телефон стоит на полу. Ая говорит Светику:

— Но комната может оказаться паршивая. С тараканами. С драчливыми соседями.

— Тем лучше. Он это заслужил.

— А если он не согласится на такой размен?

— Мы его не спросим. Звони.

Ая звонит.

Желающие обменяться немедленно приезжают (они давно хотели съехаться, такая квартира, такая удача!). Они немедленно осматривают. Они немедленно соглашаются. Заявление от имени Светика и от имени инженера Разина на разъезд пишется в этот же день. А вечером обмен фиксируется в Обменбюро. Затем стараниями Аи обмен без проволочек утверждается. И выдаются ордера…

* * *

Машина летит вниз по склону — навстречу лес. Инженер Разин кое-как выруливает… Приходится съехать с дороги, и вот они мчат по траве, сминая лютики и конский щавель. Поворота не видно. А лес надвигается.

— Знаешь, Федор, у меня опять отказали тормоза.

— Проскочим?

— Повернуть негде… Боюсь, что финал.

— А?

— Боюсь, что это финал.

Воздух свистит, и пахнет приближающейся бедой. Уклон нарастает. Машина летит. Лес все ближе.

— Будет поворот? — спрашивает Федор.

— Нет!

У медлительного Федора оказывается отменная реакция. «Росомаха моя», — ласково говорит он Джуди. «Что?» — «Не пугайся». Он сгребает стройную англичанку в охапку — открывает дверцу машины…

Джуди умоляюще кричит: «Тедди, не надо! Не надо!» Бедняжка считает, что ее выбрасывают, — неужели смерть? Из России с любовью?.. Однако, прижимая к груди ее хрупкие и ломкие косточки, Федор передвигается по сиденью к краю… Еще к краю… Еще… И выбрасывается вместе с англичанкой, метя на мягкую луговую траву.

— Что происходит, Стивен? — Маргарет возмущена. — Мне кажется, он мог бы потерпеть, пока мы остановимся.

— Маргарет… Мы уже не остановимся.

— Почему?

— Отказали тормоза.

— Бог мой!

— Прыгай, дорогая, ничего лучше уже не придумать.

— Я?

— Прыгай!

Маргарет открывает дверцу машины. Но выпрыгнуть не в силах — машина летит как пуля. Они мчат вдоль речки. Вдоль воды…

— Если боишься, закрой глаза и прыгай!

— Стивен, не могу!

И тогда Разин, удерживая плечом руль, берет Маргарет на руки — она замирает от страха, ни жива и ни мертва…

Он смотрит на приблизившееся ее лицо, на ее широко распахнутые глаза, на ее прекрасные ресницы. «Персияночка…» — вдруг нежно шепчет он, затем бросает ее. «Стиве-е-ен!» — кричит Маргарет на лету…

Затем падает, врезаясь телом в набежавшую волну речки, на счастье, достаточно глубокой. Еще через полминуты Разин выбрасывается сам.

И почти тут же раздается грохот — неуправляемая машина врезается в сосны.

В общем, пострадали мало. Джуди и Федор без царапины. Маргарет расшибла колено и потеряла ресницы. Инженер Разин потерял машину. Таков итог. Кроме того, Маргарет заикается. Они бредут по колено в болоте. Они промокли. И дрожат от холода.

* * *

В ночь ударил морозец. В темноте они идут, выбираясь к дороге и постукивая зубами от холода. Спичек нет. Жилых мест тоже.

— Это уже тайга? — спрашивает Джуди.

Маргарет сердита:

— Если бы ты выбросился в-вместе с-со мной, как Федор (в-вот настоящий мужчина!), я бы не заикалась сейчас.

— Федор был свободен. А я должен был придерживать руль, — объясняет инженер.

— Не оправдывайся.

— А ты не злись. Заикание проходит.

— С-сама знаю.

Федор и Джуди не ссорятся. Они идут, держась за руки. Федор, как истинный охотник, растроган до глубины души — дело в том, что из всей четверки, включая и самого Федора, лучше всех переносит голод и холод именно Джуди. Настоящая женщина. Настоящая сибирячка. Но Федор не знает по-английски.

— Степан, скажи ей, что она настоящая женщина.

— Отстань!

Ранним утром их ноги ступают наконец на асфальт. А через полчаса их подбирает первый экскурсионный автобус. Маленький суетливый человечек (он тут как тут) закатывает истерику.

— Я доверил вам иностранных товарищей! — кричит он на инженера и Федора. — Во что вы их превратили?!

Он их еле узнал. Маргарет и Джуди не похожи на иностранок. Они не похожи на модных женщин. Они здорово смахивают на сезонных рабочих, заночевавших в болоте. Маленький суетливый человечек выходит из себя. И грозит:

— Стыд! Безответственность!.. Я вот узнаю ваши фамилии!

Он впускает в автобус Маргарет и Джуди. Перед носом инженера и Федора дверь внезапно и гневно захлопывается. Автобус покатил. Маргарет и Джуди (замерзшие, онемевшие и не понимающие русской перебранки) не сразу даже осознают, что они остались без своих друзей. Джуди спохватывается. Джуди требует, чтобы вернулись. Но маленький суетливый человечек ей говорит:

— Это невозможно. Маршрут есть маршрут.

* * *

Федор и инженер Разин расстаются во Владимире.

— Как мы прыгали из машины — ты помнишь? А какие потрясающие женщины, а? — восторгается инженер. — Ей-богу, на всю жизнь память. И вообще, на славу погуляли!

Федор тоже доволен:

— А какая природа здесь. Какие луга. — Федор качает головой и чмокает: — Краса!

* * *

Подруга Ая говорит:

— Бросай ты свои иголки и выкройки, Светик, иди к нам.

— В Обменбюро?

— С твоим-то умом, с твоей памятью, с твоей смекалкой — мы для тебя золотая жила!

Светик уже сама подумывает об этом. Картинки семейной и счастливой жизни, которые она себе нарисовала, рассыпались, их уже нет. Приходится подумывать о новых картинках.

— А какой оклад?

— Я скажу какой.

* * *

Светик переходит в Обменбюро. Она, разумеется, начинающая, но Ая, зная человека, сразу же доверяет ей многократный обмен: так называемые цепочки. Две комнаты в центре — на квартиру с участком в Подмосковье — на квартиру и комнату в Ялте — на квартиру и благоустроенный гараж во Львове. Светик быстро вникает в суть дела. Работа для смекалистых. И вполне узаконенная. Надежная. И куда легче, чем в ателье.

* * *

Инженер Разин в состоянии крайнего удивления — он как-никак явился домой. А дома нет. Люди живут здесь чужие. И недобрые.

— Разменялись? — удивляется он. — А куда же переехали мы с женой?

Ему наскоро объясняют, что человек он теперь холостой, совершенно свободный и что живет он теперь в одной довольно приличной комнатке за Савеловским вокзалом. С соседями, правда. Вот и адрес. Вот и ключи.

— А Светлана?

— Она не велела давать вам ее адрес. Она велела дать вам ваши ключи. Ваш ордер. И ваш паспорт.

Он едет за Савеловский вокзал, выбора нет. Комната довольно большая — в комнате его раскладушка, его белье, его книги и даже его Мона Лиза в рамочке. Чем-то неуловимым жилье напоминает то жилье, в котором он жил прежде. До встречи со Светиком. До любви… Инженер слишком утомлен, чтобы обдумывать случившееся, — он валится на раскладушку и засыпает.

* * *

Свидание оказывается кратким. Он, разумеется, узнал адрес Светика через Горсправку — явился, примчался бегом, а Светик, разумеется, была к этому готова.

— Как там во Владимире, в Суздале — ты не простудился, милый?

Инженер взволнован встречей. Он радостно машет руками. Он не понимает:

— Светланка! Что за дела?! Мы так прекрасно ладили, так любили друг друга — ничего не могу понять. Зачем этот развод?

Он действительно не понимает. Он чуточку под хмельком. Он весел. Он широкая натура.

— Брось! — кричит он. — Да мы сейчас с тобой выпьем по махонькой да закусим — и помиримся. Загулял я, Светланка, ох загулял. А какие обаятельные люди со мной были! Сейчас расскажу…

— Не надо, милый.

— Брось. — Инженер смеется. Душа горит. Душа жаждет поделиться радостью. — Слушай…

— Не надо, милый.

— Но почему?

— Отдай мне ключи. Да не эти. Эти оставь себе. От машины дай — машина моя, милый.

Инженер почесывает в голове:

— Она теперь ничья, Светик.

В двух словах он рассказывает, что произошло в том сосняке, — и тут же в двух словах ему объясняют, чтобы он шел вон. Светик подчеркивает: чтобы ноги его больше здесь не было. Иначе ему будет плохо. Иначе она обратится в милицию.

Инженер идет по улице. И пожимает недоуменно плечами:

— Ничего не понимаю… Так хорошо жили!

* * *

Прошло полгода. Инженер опять тих и застенчив. Жены нет. Денег нет. Скромное и обычное существование. Громкие слова, и размахивание руками, и широкие жесты, и добрые дела — все кончилось. Он на глазах ссыхается. Он ссутуливается. Он съеживается, как съеживается до времени налившийся плод, когда соки дерева вдруг начинают поступать в его мякоть ограниченно и замедленно.

— Пожалуйста, — говорит он опять вежливо и малокровно, говорит тихо и робко, — вы не скажете, как пройти к кинотеатру «Смена»?

Или:

— Извините. Я хотел вас спросить…

Он похудел. Он изменился. Он опять предпочитает, чтобы его называли Семен Разин, хотя, в общем-то, называть его по имени уже некому. Приятели исчезли. Женщины забыли. Да и сам он не замечает или почти не замечает окружающих. С работы он идет домой. Он приходит домой, радуясь тихому месту, — больше идти некуда. Переодевается. Пьет чай. Читает книгу. Ложится спать. Стол и кое-какой шкафчик он купил, а большего ему не надо. Телевизора у него нет.

Живет он тихо и скромно, как жил когда-то. Он неприметен. Он робок. Однако иногда все-таки случаются микроскопические вспышки (остаточное явление), и вот эти-то вспышки портят его тихую жизнь. Однажды, например, он говорит начальнику: «Что это вы чушь-то порете?» Он говорит и тут же спохватывается. Вспышечка коротка, как маленькая комнатная молния. Инженер тут же извиняется. Он лепечет, что это вроде как шутка.

Однако начальник вызвал его к себе в кабинет… Инженер стоит перед ним и пытается объяснить, что это у него такие срывы, остатки отпускного загульного периода… Это кончится. Это само собой сойдет на нет…

— Вы уверены? — Начальник смотрит сурово.

— Пожалуйста, поймите меня, — мягко продолжает свое объяснение инженер, — не могу же я поздравлять вас с Новым годом и тихо, как мышь, приносить чертежи на подпись.

— А почему не можете?

— Все-таки я с детства Степан… Все-таки Разин.

Начальник смотрит на него долгим взглядом:

— Не полечиться ли вам, дорогой мой?

Отношения с начальником едва ли наладятся. Да и одиноко здесь. И вот инженер всерьез подумывает о переезде отсюда в Киев, в единственный город, где у него живет давний и хороший друг.

Давний и хороший друг прислал письмо: он предлагает инженеру поменяться жильем на Киев. Он зовет к себе. Работу он обещает не бог весть какую, но, в сущности, такую же, и оклад такой же — и как-никак будем рядом… Подумав и поразмыслив, инженер ответил согласием.

Светика он никогда больше не видел.

Светик работает в Обменбюро — очень довольна, очень на месте. Квартира у нее замечательная, двухкомнатная и неплохо обставлена. Не хватает пока только мужа, но Светик не спешит. Обожглась. Теперь ей надо придумать и намечтать себе новые красивые картинки. Придумать и продумать. И ни в коем случае не спешить.

На работе у нее вес. Влияние. Уважение. И даже — небольшая слава. Теперь она Светлана Сергеевна. Ее знают все или почти все, кто сталкивается с необходимостью обмена жилплощади. «Вот если бы за мое дело взялась Светлана Сергеевна!» — про себя (и вслух тоже) мечтают они.

Светик уже продвинулась, и подруга Ая ходит в помощниках Светланы Сергеевны с удовольствием. Ая всегда преклонялась перед Светиком, у Светланы Сергеевны несомненный талант, и ум, и память, и сметка, и быть у нее в помощницах большая честь. Светлана Сергеевна проделывает виртуозные обмены. Десяти- и двенадцатикратные. Ее цепочки охватывают территорию всей страны, от Львова до Петропавловска-на-Камчатке. И люди ей благодарны. Талант всегда талант.

Светлана Сергеевна посолиднела. Она спокойна. Она степенна. Она всегда мила. И лишь иногда (очень редко) в ней прорывается горечь от той неудачи.

— Я еще поквитаюсь с ним, — говорит она иногда подруге Ае.

Ая смеется:

— Проще всего поквитаться с ним через обмен… Я слышала, он собрался меняться. Но у него никак не получается… А ты же гений, Света. Устрой его в какую-нибудь привлекательную обменную цепочку… И к медведям!

— Иногда мне его… жалко.

— Тогда забудь о нем, Светик.

— Я, в общем, забыла…

— Забудь. Я слышала, что он вроде как спятил.

— Что-что?

— Вроде как спятил он.

Светлана Сергеевна закуривает сигарету и прохаживается по своему просторному служебному кабинету.

— Я забыла. Я давно о нем забыла, но то, что этот придурок развалил мою мечту, — помню. Мне плевать на ту квартиру. Мне плевать на машину. Мне плевать на деньги. А мечту — жаль.

Эпилог

Есть на земле речка, точнее сказать, речушка — она мелкая, она безымянная, и в конце пути своего она впадает в Урал. Возле речки приткнулся одинокий полуразрушенный домишко. Хибарка. А кругом лес. А дальше — куда ни глянь — отроги гор. Пригодна для жилья в хибарке лишь одна комната, где большая печь. Живет здесь забытый людьми человек. Нестарый.

Люди из окрестных деревень говорят, что он человек чудной. («Он тихий, но с приветом. Да вы сами увидите!») Живет этот тихий человек огородом. Ставит силки для птиц и сусликов и жарит их здесь же, рядом с хибаркой. Он ни с кем не общается и никуда не ездит. Люди из окрестных деревень рассказывают, что время от времени он взбирается на одинокий холм, где острый утес («Вон на тот!»), и сидит там в задумчивости часами.

Иногда случается так, что путешествующие по родному краю разбивают свои палатки возле его полуразрушенного домика. Одинокий человек всегда с ними здоровается. Он пьет с ними чай. Он оброс, одежда на нем истрепалась, но он никогда и ничего не клянчит. Он всегда тих и вежлив. А если ему дают выпить за компанию немного водки, он оживляется и начинает рассказывать — он уверяет всех, что был когда-то московским инженером.

— Да ну? — Путешествующие по родному краю парни посмеиваются. Но девушки их одергивают — смеяться над таким человеком некрасиво и нехорошо, пусть себе фантазирует.

Он сидит с ними возле костра.

— Да… Я был инженером. Я жил в Москве.

— Как же вы сюда попали?

— Как? — Он долго трет пальцами морщины на лбу, он припоминает. — Я хотел поменяться на Киев… Ну да, на Киев. У меня была комната. Неплохая и светлая комната.

— В Москве?

— Да. Я договорился об обмене и записался в цепочку. Моя комната в Москве менялась на Таганрог, Таганрог — на Пензу, Пенза — на Алеутово, Алеутово менялось на эту хибарку…

— А дальше?

— А дальше эта хибарка должна была своим ходом (тоже сложным) выменяться на Киев.

— Да ну? — Все опять смеются.

— Клянусь вам. Это называется многократный обмен.

— И что же случилось? — Все перестают смеяться, заметив его печаль, и делают вид, что внимательно слушают.

Одинокий и обросший человек рассказывает — случилось странное. Обмен долго не удавался, кто-то отказывался, кто-то из наглых просил в доплату денег — обычная канитель, длящаяся год или два. А ему было очень нужно поменяться на Киев. И однажды ему вдруг пообещали, что, если он временно поменяется на «полцепочки» — то есть переедет в эту хибарку, — дальнейший обмен пойдет гораздо быстрее. Называлось «Обменный жилой фонд»… Он поменялся. Он переехал. Он стал здесь временно жить и ждать. А цепочка оборвалась…

— Оборвалась?

— Да… Оборвалась… Так это называется, если люди, следующие за тобой в цепочке, меняться вдруг раздумали. Не хотим — и точка.

— И это вся ваша история?

— Да.

— Как интересно!

На самом же деле им всем давным-давно скучно. Разговоры уже надоели. Не за этим приехали. Они начинают готовить кофе и шашлыки. Уходят парочками в кусты. Бегают. Играют. Одинокий и обросший человек умолкает. Он долго смотрит на костер. Ему дают немного шашлыка — он вежливо благодарит и ест. Потом он уходит к своей хибарке. Садится на полусгнившем крыльце. И слышно, как он в задумчивости продолжает рассуждать и шепчет самому себе: «А я ведь ее любил… Очень… Да… Любил. Женщины — они такие».

После отдыха путешествующие по родному краю уходят дальше. Собирают палатки. Взваливают на спину огромные рюкзаки.

— До свидания! — кричат они ему. А девушки машут рукой. Он сидит неподвижно. Они уже скрылись из виду. Он сидит на полусгнившем крыльце в полном одиночестве. Вокруг лес.

* * *

Сумерки. Наползает ночь. Уже прохладно. Он уходит с крыльца — идет к себе в хибарку, кутается в лохмотья и лезет на печь. Сон у него беспокойный, нервный.

Иногда — среди ночи — он вдруг просыпается. Ему слышатся голоса.

— Что? — спрашивает он. — Кто это? — Но ни души нет. Над лесом собирается ночная гроза, это и разбудило его. Дождя еще нет. Но порывы ветра уже сильны и влажны. Он выходит в ночь. Молния — и следом гром грохочет с такой силой, что он от неожиданности и страха приседает на миг. И улыбается. Испугался, мол, грома. Бывает…

Он неторопливо идет, он отводит ветки руками. Он взбирается на холм — долго взбирается, — там, уже на вершине, садится на удобный камень и отдыхает. Он думает.

О чем он думает, не знает никто. Молнии распарывают небо. Он сидит долго… Пространство вокруг него наполняется воображаемыми людьми. Он слышит голоса. Шаги. Ржание коней. Он видит — в ночной тьме — оборванных и разъяренных людей. Их руки сжимают косы. Их руки стискивают топоры. Их руки схватываются за сабли. Голытьба. Они кричат, они обвиняют его в бездействии…

Голоса все ближе. Бородатые люди обступают его. И тогда он встает. Он распрямляется и кричит зычно и грозно: «Сарынь на кичку!» — а кругом ни души, шумит ночной лес, и вот-вот польет дождь.

Content

Владимир Маканин
На первом дыхании (сборник)

На первом дыхании

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Повесть о старом поселке

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Валечка Чекина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Старые книги

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Погоня

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог