Барьер

Фантастика-размышления о человеке нового мира

Кшиштоф Борунь

Восьмой круг ада

Так говоря, на новый свод взошли мы,

Над следующим рвом, и, будь светлей,

Нам были бы до самой глуби зримы

Последняя обитель Злых Щелей

И вся ее бесчисленные братья…

Данте Алигьери,

«Божественная комедия», «Ад», песнь XXIX

Повесть

Лета господня 1593 богобоязненные жители Копдовихта тяжкому испытанию подвергнуты были. Зима в том году выдалась на удивление мягкая, уже на Трех Королей лужайки покрылись свежей зеленью, а на Обручение Пресвятой Девы солнце припекало словно в день Тела Господня. Говорили также, что сразу после Воскресения Христова птицы стаями бор Опатовский, позже Чертовым называемый, покидали, и был то первый знак, что некое зло там творилось.

Когда же свет, необычайный и красный, аки зарево пожара, над лесом появился, никто не отважился к бору оному подступить. Токмо один смельчак сыскался, и был то лекарь и алхимик Матеус Рылюс. Именно он на другой же день после того, как свет оный появился, к бору поспешил, дабы, как позже на пытках признал, верноподданнический поклон посланникам ада учинить. Но о мэтре Матеусе давно уже по углам шептались, будто был он со дьяволом в сговоре и токмо благодаря заступничеству пресветлого бургграфа, коему свинец в золото преобразить обещал, ранее на костре спален не был.

Однако же когда, несмотря на молитвы неустанные и звон колокольный, дьявол бор Опатовский покинуть не пожелал и даже, обнаглев, образ огромного, аки глава воловья, паука приняв, мирных жителей ночью, а то и днем наведывать почал, бургграф дале оттягивать не мог и Его Святейшеству Епископу вместе со отцами духовными свиток со просьбою о заступничестве выслать соизволил. Незамедля явился в Кондовихт отец Модестус, один из знаменитейших инквизиторов графства, коий не одного черта изгнал и множество ведьм, чародеев и еретиков на костер очищающий отправил. И теперь, выслушав свидетелей посещений дьявольских, а вечером собственными очами свет над бором Опатовским узрев, всю ночь в ревностной молитве, крестом пред алтарем собора Святого Иосифа лежа, провел, а наутро приказал оного мэтра Матеуса изловить и пред очи свои доставить.

Мэтр Матеус пытался вначале с отцом инквизитором в диспут вступить, отрицая, что в сговоре с сатаной был, однако же признал, что к бору Опатовскому хаживал и там преогромный и светящийся гриб, из земли выросший, видел и, тревогой охваченный, ушел. Дьявольские пауки копошились вкруг гриба оного, по воздуху, аки осы, летая, но ни один на лекаря внимания не обратил и кривды какой-либо протекции оному не оказал. И посему он, лекарь, еретически утверждал, якобы то не посланцы ада, а токмо неизвестные оку человеческому творения Природы. Однако же отец Модестус на эти хитроумные выверты внимания не обратил, а, наоборот, ясно указал, что Матеус Рылюс со дьяволами, несомненно, стакнулся, ибо иначе они не выпустили бы оного из Опатовского бора.

Признав тогда, что мэтр Матеус достаточно доказательств супротив себя нагромоздил, инквизитор Мюнх еще раз принялся его по-отцовски увещевать и просить, дабы тот в своих сговорах с дьяволом признался, иных сообщников либо же сообщниц черта назвал и бога о милосердии молил. Поелику же и это не помогло — с тяжким сердцем согласие на пытки дать вынужден был. Мэтр Матеус вину свою на муках признал, однако же сотоварищей либо сотоварок не назвал. Когда же пред судом предстал, начал запираться, еретические мысли возглашать и дьяволов оборонять так, что трибунал святой не мог иного приговора вынести, как только спалить его живьем и пепел по дорогам развеять.

Когда мэтр Матеус уже на плацу базарном у столба встал и палач огонь подложил, налетели оные дьявольские пауки из-за леса и, видно, хотели своего куманька вызволить, ибо долго над плацем кружили. Люд собравшийся, стража градская и даже сам бургграф со супругою в панику впали, в соборе Святого Иосифа укрылись, и токмо бесстрашный отец Модестус крестом святым чертей отгонял дотоле, доколе лишь пепел от Матеуса Рылюса остался, а дьявольские кумовья обратно в бор улетели.

В то время весь вечер и всю ночь в колокола звонили и во всех церквах народ господа бога нашего молил дать ему победу над сатаной, а когда начало светать, двинулась к бору Опатовскому процессия. Вел ее отец инквизитор в сопровождении приора, всех отцов и братьев ордена. И чем глубже в бор заходили, тем больший всех страх охватывал, однако же большинство дошло до поляны, о коей Рылюс суду говорил. И истинно, не покривил душой чернокнижник: стоял там оный гриб дьявольский, из земли как бы выросший. Отец Модестус наказал всем остановиться, а сам токмо со крестом и кропильницею смело на поляну вышел, знак святой муки господней к оному чертову диву обратил и, восклицая «Изыди», черта изгонять почал.

Страх охватил верующих, ибо разверзлось чрево гриба оного и вылетели оттуда два дьявольских паука и к отцу инквизитору по воздуху устремились. Тут страх всех зело сильный обуял, что черти отца Модестуса на части раздерут, однако же устоял святой отец и даже начал продвигаться шаг за шагом исчадиям ада насупротив, литанию громко возглашая, и дьяволы не токмо не могли его испугать, но и сами понемногу к оному чреву разверстому заотступали. Отец инквизитор шел за ними и был уже почти на расстоянии броска камня от дива адского, когда из-под гриба выползла туча бурая, огромная и отца Модестуса охватила.

Кинулись верующие бежать. Никто никого не удерживал, такой страх людей обуял. Да и не диво, ибо тут же вихрь адский в лес ударил, а потом разнесся далеко сначала свист дикий, а за ним грохот непрестанный, словно бы сто громов ударило в поляну дьявольскую.

Ни один из бегущих обернуться не посмел, но те, кто в городке остался, видели, как в оный момент над бором огромное растущее облако вознеслось и в небесах исчезло, оставляя только длинную светлую полосу, видимую еще в полдень, когда звонили к обедне.

Отец же Модестус не вернулся. Сначала говорили, что сам Люцифер завлек инквизитора в ад, но отец епископ заверил, что, видно, святой муж после изгнания им чертей был в награду живым на небо вознесен.

Лишь спустя много лет первые свидетели отважились в Опатовский бор углубиться и к адской поляне приблизиться.

Единственным следом дьявольского посещения остался там неглубокий, но длинный ров, лесным молодняком поросший.

I

День был теплый и солнечный. Прозрачная вуаль тумана, покрывавшая утром горы, уже совсем рассеялась, и только на самых высоких пиках Карконоши висели в воздухе одинокие облака, похожие на хлопья ваты. От обсыхающего после вчерашней грозы леса шел аромат влажной хвои.

Стеф Микша поставил селектон в траву и, присев на замшелый камень, разложил карту. Поиски, которые он вел с самого рассвета, не дали результатов, хотя он тщательно прочесал весь район, очерченный радарными засечками. Вероятно, в замеры вкралась ошибка.

Микша как раз вычерчивал на карте новые границы поиска, когда шелест листьев и хруст ветвей привлек его внимание.

В первый момент метеоритолог подумал, что у него за спиной пробирается какой-то зверь. Он встал, оглянулся, потом сделал несколько шагов к ближайшим зарослям и остановился.

Из кустов глядели два человеческих глаза.

— Эгей! — окликнул Микша, немного удивленный неожиданной встречей.

Ветки снова зашумели, и перед Микшей появилась странная фигура с волосами, спадающими на плечи, и давно не стриженной темной бородой. На мужчине была длинная, почти касавшаяся земли, одежда, черный плащ. Широкий, сползший с головы капюшон, толстый шнур, опоясывавший одежду, и сандалии на босу ногу дополняли этот необычный наряд.

«А этот еще откуда взялся?» — подумал метеоритолог. Объяснение удивительного маскарада, по его мнению, могло быть только одно: где-то поблизости снимали костюмированный телефильм. Ему тут же пришло в голову, что среди участников съемочной группы могут оказаться случайные свидетели полета болида и они помогут ему более точно определить место падения метеорита. Поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, он тут же приступил к «допросу».

— Я Микша, метеоритолог. Ищу метеорит. Ты случаи ни не видел? Он упал вчера вечером во время грозы. А ты давно тут бродишь?

Незнакомец молчал, уставившись на астронома глазами, полными удивления и беспокойства.

Микша тоже непонятно почему почувствовал себя не в своей тарелке.

— На съемку прилетел? — спросил он спустя минуту, хотя совершенно не сомневался, что перед ним актер или статист.

— Откуда ты, господин? Кто ты? Скажи мне, прошу… — дрожащим голосом отозвался незнакомец. К огромному удивлению Микши, слова эти он произнес по-латыни. Правда, это не был язык Овидия, тем не менее в нем звучал отголосок каких-то давних времен.

— Шесть часов назад я сел неподалеку отсюда, на поляне. Я ищу метеорит… Он вчера упал где-то тут, — ответил Микша на интерязе, но по выражению лица незнакомца можно было легко догадаться, что тот не понимает. «Не понимает интеряза? Странно. Взрослый человек, житель Земли, не знает международного языка!»

— Откуда ты, господин? — повторил незнакомец по-латыни.

— О небо, да сверху же! Шесть часов назад… там, на поляне. — Тут Микша сделал движение рукой, изображая посадку. Увы, его знание латыни было не столь основательным, чтобы бегло пользоваться этим языком.

На лице незнакомца отразилось возбуждение.

— Хвала господу нашему на небеси! — воскликнул он взволнованно. Колени у него сами собой подогнулись, и он повалился в траву к ногам метеоритолога.

Микша, решив, что незнакомцу дурно, достал из сумки плоскую бутылочку с подкрепляющим напитком и, слегка подтолкнув бородача, прижал флакон к его губам. Тот с трудом сделал несколько глотков, и в его глазах засветилось удивление.

«Бедняга, — подумал Микша. — Видно, он был где-то поблизости от места падения метеорита. Шок. Может, он голоден и ослаб?»

Астроном вытащил коробочку с регтоном и подал бородачу таблетку. Незнакомец подобострастно принял ее.

Бодрящее средство подействовало быстро. Бородач явно ожил, немного осмелел и то и дело с каким-то радостным ожиданием поглядывал на Микшу.

— Хвала господу! — прошептал он.

— Хвала господу! — повторил Микша, думая, что незнакомец, вероятно, употребляет это выражение взамен приветствия.

— Господин, возьмешь ли ты меня с собой? — спросил бородач, умоляюще глядя на астронома.

— Возьму, — сказал Микша, кивнув головой, и одновременно подумал, что, конечно же, не оставит его тут, в лесу.

— Откуда ты взялся? — спросил он по-латыни. — Заблудился?

Глаза незнакомца потухли.

— Не знаю, господин, заблудился ли… — тихо ответил он. — Всегда, как умел, я старался служить во славу господа всеведающего…

— Да, да, — успокоил его Микша. — А может, ты помнишь, где был, прежде чем оказался здесь?

Незнакомец задрожал. В его глазах снова появился страх.

— Был… Я был… в пекле… — с трудом прошептал он. — Господин, будь милостив к грешнику…

— Ты видел огонь? — подхватил Микша, подумав, что незнакомец действительно был свидетелем падения метеорита. — Где это произошло?

— Не знаю, господин… Дьяволы, образ пауков приняв, мучали мою душу несчастную… Видно, согрешил я зело, поверив в силу свою, а не в могущество всевышнего. Но бог милосердный…

Было ясно, что дальнейшие расспросы ни к чему не приведут. Бородач упорно возвращался к своим бредням. Тут прежде всего нужен был врач.

То, что незнакомец знал средневековую латынь и был в курсе религиозных представлений того времени, не вызывало особого удивления Микши. Сейчас, когда обязательный рабочий день сократился до трех часов, люди порой занимались самыми необычными вещами. Если он сам когда-то пытался переводить Овидия, почему бы этому человеку не изучать историю христианской религии? Впрочем, могло быть и так, что под влиянием нервного потрясения бедняга продолжал играть роль, предназначенную ему сценарием. А может, он просто психически болен и его надо как можно скорее передать медицинскому центру?

Микша уже собирался подать сигнал связи на ближайший пункт медицинской скорой помощи, когда случайно взглянул на часы, и ему в голову пришла новая мысль: Кама должна быть сейчас в институте. Почему бы не попросить ее помочь найти врача, который займется незнакомцем? Или, может быть, она сама захочет его исследовать. В конце концов психиатрия — ее специальность. Впрочем, лучше поставить ее перед свершившимся фактом. Сто двадцать километров — это всего полчаса полета…

— Ну, пошли! Полетим! — астроном взял незнакомца под руку и повел к тропинке.

— Хвала господу!

— Хвала, хвала…

Они вышли из зарослей на поляну. Только теперь незнакомец заметил машину и как будто заколебался.

— Не бойся. Она поднимет нас обоих! — ободряюще улыбнулся Микша.

Они подошли к машине. Астроном поднял ветрозащитный колпак, выдвинул запасное сиденье.

— Сядешь здесь.

— Я верю тебе, господин…

Однако, несмотря на заверение, бородач нервно дрожал, когда Микша, усадив его в машину, застегивал пояс.

Ротор протяжно завыл, и гелиорот поднялся в воздух. Незнакомец судорожно сжал пальцы на рукаве комбинезона метеоритолога, а его губы беззвучно шептали молитвы.

Поднявшись на триста метров, Микша увеличил скорость.

Темное пятно леса, покрывающего склон Шреницы, спряталось за горами. Машина мчалась над цветной мозаикой домов зоны отдыха, разбросанных среди садов и лесных парков. Там и тут блестели светлые прямоугольники плавательных бассейнов и посадочные площадки аэробусов.

Сразу за Еленьей Гурой вышли на радиошоссе восток-запад, и Стеф передал управление службе движения.

В воздухе было полно машин. То и дело проносились огромные сигары аэробусов и пузатые веретена колеоптеров. Однако бородача изумляли больше всего не они, а летящие параллельно гелиороту Микши другие легкие машины. Сквозь их прозрачные ветрозащитные купола, напоминающие мыльные пузыри, подвешенные под вращающимися дисками роторов, были видны силуэты людей… На щеках у незнакомца выступили красные пятна, а полуоткрытый рот и блестящие глаза попеременно выражали то изумление, то немое восхищение. Казалось, весь мир перестал для него существовать.

Так они пролетели больше ста километров. Из-за горизонта начали появляться вершины стреловидных домов Радова. Теперь они летели над шахматной доской коллектора промышленных плантаций водорослей и огромными фабриками синтеза пищевых продуктов, с их будто вырастающими из-под земли высокими и стройными, наподобие карандашей — башнями абсорбции.

Промышленное кольцо, доставляющее огромному городу пищу, воду и кислород, уступило место жилым корпусам. Блестевшие на солнце радужными бликами строения вздымались все выше и выше. Пересеченные многоярусными улицами и тротуарами, они постепенно поглощали пространство и, наконец, заполнили его по самый горизонт.

Незнакомец теперь уже не смотрел на воздушные машины, пролетающие вблизи, а широко раскрытыми глазами пожирал эту новую картину.

Вдруг он резко схватил руку астронома и, с беспокойством глядя ему в лицо, спросил:

— Я… я… не умер?

— Я думаю, ты… был без сознания. Некоторое время. Но это не страшно…

— Так, значит, я живой человек?

— Наверняка! — подтвердил Микша, раздумывая над тем, куда клонит незнакомец.

— А кто ты, господин?

— Я уже говорил. Метеоритолог. Как бы тебе это объяснить? Я собираю такие… осколки небесных тел. Упавших с неба на Землю.

— Мне, господин, трудно понять, чем ты занимаешься на небе… — после минутного молчания начал бородач. — Скажи мне, если это можно, где я? На Земле или тоже на небе?

Микша с трудом подавил улыбку.

— Пока что мы… в воздухе! Но скоро спустимся на Землю.

— А это город?

— Город.

Лицо незнакомца расцвело.

— А это город… это город… о котором святой Иоанн Евангелист…

— Да! Да! — Микша не хотел продолжать разговор, потому что машина уже вышла на окружной путь и сигнальная лампочка показывала, что начинается посадка.

Под ними распростерлось огромное здание с блестящим посадочным эллипсом на крыше.

Незнакомец в каком-то радостном возбуждении принялся нараспев декламировать:

— «И вознес меня на великую и высокую гору и показал мне великий город, святой Иерусалим. Он имеет славу божию; светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному; он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот, и на них двенадцать ангелов; стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу, а двенадцать ворот — двенадцать жемчужин; каждые ворота были из одной жемчужины; храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог Вседержитель — храм его…»

II

— Стеф!

Он очнулся. Пред ним стояла Кама Дарецкая, уже в плаще, готовая идти.

— Кажется, я заснул… — неуверенно пробормотал Микша и оглянулся. Сколько сейчас?

— Около часа.

— Невероятно! — удивился он. — Стало быть, я спал почти четыре часа?

Девушка улыбнулась.

— Ты ждешь меня?

— Да. Я здорово устал. Просто не знаю, как уснул.

— Мог хотя бы сказать, что ждешь. Если б я тебя не заметила…

— …то я спал бы в этом кресле до утра, — докончил он, вставая.

Они вышли на улицу. Ночь была холодной. Улица, днем и вечером кипевшая жизнью, сейчас, во время четырехчасового периода ночного отдыха, была почти совершенно пуста. Погасли разноцветные огни, только стены домов, излучающие зеленоватый свет, казалось, имитировали предвечерний сумрак.

Они спустились с главного тротуара на бульвар. Тут было еще темней: аллея тенистых тополей, бегущая по краю бульвара, отгораживала его от огней города. Только в черном зеркале Одры отражались освещенные желтоватым светом нижние этажи высотных зданий на противоположном берегу.

Несколько минут шли молча. Кама заговорила первой:

— Ну, отыскался твой метеорит?

— Нет. Как в воду канул. Ни следа… Словно его вообще не было.

— Он мог испариться…

— Нет, не мог. Замеры, сделанные перед самым падением, когда он был на высоте около трехсот метров, показали, что метеорит имел диаметр около трех метров. Гигант. Разве что замеры были ошибочными…

— Возможно.

— И все равно должен быть какой-то след, — задумался метеоритолог. Правда, с этим объектом были хлопоты с самого начала. Из предварительных вычислений получалось, что его траектория пересечется с поверхностью Земли в районе Северной Атлантики. Однако это было лишь начало. Потом пришли поправочные данные, а за ними следующие, так что точка предполагаемого падения все больше перемещалась на восток. Получалось, что метеорит вместо того, чтобы увеличить, уменьшил скорость. Но это была, пожалуй, ошибка в вычислениях. Впрочем, раздумывать было некогда. Последние данные, которые я получил за две с небольшим минуты до столкновения болида с Землей, говорили, что вероятнее всего точка эта будет находиться в районе Карконоши, а стало быть… в моем секторе. Конечно, о том, чтобы успеть добраться туда раньше метеорита, нечего было и думать. Тогда я связался с обсерваторией на Снежке, чтобы хоть на экране наблюдать явление. Однако оказалось, что плотный туман делает оптические наблюдения невозможными. На то, чтобы разогнать тучи, уже не хватало времени. Пришлось ограничиться радаром и инфракрасными лучами.

— И диаметр метеорита тоже определили так?

— Да. Но результаты наблюдений и замеров оказались на удивление скупыми. Никаких световых или термических эффектов. На пленках нет и следа инфракрасного излучения. Сравнительно больше информации дали радарные замеры. Скорость метеорита упала на последних десятках километров почти до нуля. Что еще удивительней, некоторые данные указывают на горизонтальные перемещения. К сожалению, пункт падения находился за пределами поля видимости станции на Снежке, так что его удалось локализовать только с точностью до трех километров. Но, наверно, и это неточно. Вдобавок ко всему сразу после падения разразилась адская гроза и еще больше затруднила поиски. Если бы этот бородач мог хоть приблизительно указать место падения.

— К сожалению, вынуждена тебя огорчить: он не видел твоего метеорита.

— Ты уверена? Но ведь он говорил об огне…

— Я провела специальные фантовизионные испытания. Никакой реакции связи. Он никогда не видел падения какого-либо болида. Со всей этой историей у него нет ничего общего.

— Значит, опять все сначала… — вздохнул Микша. — А я рассчитывал…

Она подала ему руку.

— Не знаю, откуда ты выкопал этого типа, но я тебе благодарна за то, что ты привез его ко мне. Это действительно необычайный случай галлюционального комплекса.

— Я нашел его в лесу. В Карконошах. Я же говорил…

— Ну да. Однако дело в том, что мы до сих пор ничего о нем не знаем. Персонкод он потерял… где-нибудь в лесу. Но для того чтобы отыскать его сигнал, надо знать, кто этот человек.

— Словом, порочный круг!

— Сегодня утром анализатор из СЛБ снял с него персограмму. Данные мы выслали в Глобинф. Завтра должен прийти ответ.

— Наделал я вам хлопот.

— Не в хлопотах дело. Идентификация — вопрос скорее чисто формальный, и если бы дело сводилось только к этому, можно было бы твоего бородача передать ближайшему управлению СЛБ. Однако это настолько любопытный случай, что мы хотим обязательно задержать незнакомца в институте. Завтра из Варшавы прилетает Гарда.

— Сами не справитесь? Отберут его у тебя!

— Ты не знаешь Гарды, — возразила Кама. — Я проходила у него практику. Четыре года — немалый срок! Это он сделал из меня специалиста. После института я, честно говоря, даже мыслить самостоятельно не умела…

— И в чем же он должен тебе помочь?

— Я хочу, чтобы Гарда сказал, в чем моя ошибка.

— Твоя ошибка?! Не понимаю! — удивленно поднял брови Стеф.

— У меня складывается впечатление, что мы имеем дело с феноменом. Результаты наших работ могут заставить нас пересмотреть все, на чем зиждется физиология основ памяти. Правда, это звучит не очень правдоподобно, поэтому я и думаю, что где-то допускаю ошибку. Но где? В этом я разобраться не могу!

Кама подошла к самому берегу и загляделась на темную воду реки.

— Феномен, — немного помолчав, заговорил Микша. — Ты имеешь в виду его выдумки? А раньше такие вещи случались?

— Галлюцинации — явления вторичные. Суть-то в том, что результаты исследований заставляют думать, что… как бы это сказать… что он почти… первобытный. Как с точки зрения физиологии, так и психики.

— Первобытный? В каком смысле? Правда, его поведение и внешность… Я думал, это актер, который под влиянием шока…

— Нет, он не актер. В этом я убеждена. Ты видел его кожу, зубы, волосы?.. Все выглядит так, будто он долгие годы жил вне цивилизованного мира, был лишен самых элементарных медицинских и косметических средств… Но дело не только в его внешнем виде. Он совершенно не умеет пользоваться санитарными устройствами. Его всему приходится учить. Началось с ванны. Он не хотел раздеваться донага. А грязный был — ужасно.

— А ты не думаешь, что это просто психически больной, долгое время, может быть несколько лет, скрывавшийся в закрытых для туризма участках заповедника? Может, ему казалось, что он отшельник?

— Думали мы и об этом, но самые тщательные исследования не подтверждают этого. Я провела ряд тестов и зондажей. Дело именно в том, что…

Кама не докончила. Под телефонным браслетом, который она носила на запястье левой руки, почувствовала легкий укол. Привычным движением поднесла к уху руку.

«Ноль, ноль, ноль, слушаю», — мысленно произнесла она пароль связи и тотчас услышала голос дежурного автомата:

— Пациент проснулся. Он неспокоен. Вышел в коридор. Прошу дальнейших инструкций.

«Передавайте информацию о его местонахождении», — мысленно сказала Кама. Потом взглянула на Стефа.

— Придется возвращаться. Звонили из института. Наш гость вышел на прогулку. До свидания.

Она подала ему руку и пошла, все ускоряя шаг.

Он догнал ее.

— Я пойду с тобой.

— Лучше не надо. Я хочу, чтобы он снова лег в постель. Ему необходим сон.

— Снотворного ему не даешь?

— Пока нет. А теперь прости, пришло сообщение, что он поднимается по лестнице на второй этаж. Правда, автоматы получили инструкцию следить за ним, не вмешиваясь в его действия.

— А ты не можешь с ним связаться?

— Не хочу его беспокоить. Загляни ко мне завтра вечером или позвони. Если тебя все это интересует…

— Утром позвоню.

— Завтра я хочу провести дополнительные тесты. Пополудни прилетает Гарда, и мы, видимо, проговорим до вечера.

III

— Не согласен! Состояние, в котором находится этот человек, не похоже на психоз. Характер кривой «альфа-37» вовсе не говорит о дементуальном смещении точки равновесия.

Кама подняла голову, склоненную над графиками, и откинула рукой упавшую на лоб прядь светло-рыжих волос. Сидящий напротив диагнометрист Ром Балич недоверчиво пожал плечами.

— И, однако, в его поведении налицо все признаки парафренического галлюциативного комплекса. Совершенно очевидно, что это парамнезия.

— Иначе не объяснишь… Но это чрезвычайно редкий случай. Не помню, чтобы я когда-либо слышала о чем-нибудь подобном. Никаких функциональных аномалий в ретикулярной системе. Кривая Петрова абсолютно правильная. Лучшей и желать нельзя.

Концептолог Гарда поднялся с кресла и подошел к столу. Некоторое время просматривал пленку. Наконец нашел то, что искал.

— Рефлекс Симонса-Калиского тоже совершенно нормален, — кивнул он Каме. — Ну, а как прошли испытания?

— В принципе обнадеживающе. Правда, показатель интеллекта ниже среднего, но это еще ни о чем не говорит. Связи правильные. «Свежая память», можно сказать, изумительная. Я не обнаружила никаких нарушений.

— Кама готова утверждать, что этот тип — образец психического здоровья, — ядовито заметил Балич. — Как можно говорить об изумительной памяти человека, не помнящего даже, кто он?

Брови Камы изогнулись гневной дугой.

— Сейчас я говорю о результатах тестов, — холодно ответила она. — Не вижу противоречия. «Свежая память» может быть прекрасной, так как амнезия имеет регрессивный характер.

— Стало быть, ты считаешь, что потеря памяти наступила в результате потрясения, вызванного падением метеорита? — спросил Гарда. — Никаких следов механического или термического поражения не отмечено…

— Я думаю скорее о психическом потрясении.

— Я хотел бы вернуться к основному вопросу, — начал Балич. — Кама считает, что пациент — совершенно нормальный человек, потерявший память. Парамнезию в такой форме, как в данном случае, нельзя считать последствием шока. Может ли психически нормальный человек верить, что он средневековый монах? Тут совершенно явно проявляется утрата способности критически оценивать факты. В системе его памяти закрепились стереотипы, являющиеся слепком болезненных галлюцинаций, архаических сведений и деформированных фрагментов действительности. Мне кажется, большинство признаков говорит о парафрении. Кроме того, страх… Ведь он постоянно чего-то боится!

— Вот-вот! — подхватила Кама. — Ром исследовал больного только раз, я наблюдаю за ним уже четвертый день. Это, несомненно, субъект с психопатическими наклонностями, но, кроме того, он ведет себя так, будто его галлюцинации являются реальностью — других патологических признаков я не наблюдала. Я пыталась применить двунаправленную терапию. Безрезультатно. Депрессивная реакция, как у нормального человека. Уверяю тебя. Ром, это наверняка шизофрения.

— А может, он просто притворяется? — вставил концептолог.

— Нет. Вначале я тоже думала… Но нет. Его галлюцинации весьма связны и представляют собой логическое целое. Правда, я не специалист в области истории религиозных верований, обычаев и языка шестнадцатого века, но до сих пор я не обнаружила у него ни одной реакции, противоречащей галлюцинациям. Нормальный человек не может с такой железной последовательностью играть роль средневекового монаха. Именно это, мне кажется, говорит о том, что в данном случае мы имеем дело с необычным феноменом. Скажу больше, — оживленно продолжала Кама, — зондирование подсознания тоже не принесло ничего нового. Тот же круг понятий, тот же словарь. Я проверяла кодовые ассоциации. То же самое. Реакции такие, словно он действительно никогда не знал интеряза.

— Невероятно! — воскликнул диагнометрист.

— Однако это так. Можешь проверить записи. Характерные изменения кривой вызывают только латынь и немецкий язык шестнадцатого века. Реакция на интеряз, итальянский, английский, французский, польский или русский появляется только в случаях аналогичного с латынью или немецким звучания слов. Я передала ленту лингвоанализатору…

— Ну и как?

— Представь себе, он действительно бегло говорит на средневековой латыни и немецком!

— Это только подтверждает гипотезу, что он отличный знаток того периода.

— Он утверждает, что его зовут Модестус Мюнх.

— Модестус Мюнх? — повторил Гарда и задумался.

— При нем не оказалось персонкода, — заметила Кама.

— Знаю, — кивнул ученый. — Странно, конечно, но это не наша забота. Придет ответ Глобинфа, и все выяснится. Скажи, с ним можно сейчас побеседовать?

— Конечно. Перевод с латыни да интеряз и обратно уже запрограммирован.

— Что он сейчас делает?

— Лежит на полу лицом вниз. Наверно, молится.

Кама подошла к столику и включила визию. На экране появились просторная комната и мужчина в голубом больничном халате, лежащий крестом на полу.

— Интересно, — пробормотал Гарда и, обращаясь к Каме, спросил: — Он вообще не покидает свою спальню?

— Очень неохотно. Выходит только на террасу и часами смотрит вниз на город.

— Интересно, — повторил концептолог.

Когда они входили в комнату, мужчина стоял на террасе и смотрел вниз.

— К тебе гости, — бросила с порога Дарецкая.

Он медленно повернул голову, и на его лице, сосредоточенном и напряженном, отразился страх, смешанный с радостью.

— Это профессор Гарда. Познакомьтесь! — представила ученого Кама.

Мужчина сделал шаг вперед и уже собрался было упасть на колени, но девушка подхватила его под руку и, подводя к Гарде, укоризненно сказала:

— Зачем это? Я же тебе говорила, не надо становиться на колени. Не надо.

— Да, госпожа, — покорно кивнул он.

— Доволен ли ты комнатой, брат Модест? — спросил концептолог.

Но мужчина в больничном халате не понял вопроса, хотя лингвистический автомат перевел слова Гарды безошибочно.

— Я слушаю тебя, господин.

— Я спрашиваю, нравится ли тебе у нас? Как ты себя чувствуешь?

— Разве могу я не ликовать? — оживленно ответил мужчина. — Мог ли я надеяться, что очи столь ничтожного червя, как я, узрят царство божие на Земле?

— Доктор Дарецкая говорила, что ты прошел сквозь ад? — подхватил Балич.

— Ты сказал, господин. Мыслю, однако, что то был не ад, а только чистилище. Ибо вышел из него. Видно, такова воля господня. Был там, ибо заслужил, ибо грешник есьм и человек, духом слабый. Однако же удалось мне устоять против демонов и пособников их.

— И ты видел сатану? С рогами и хвостом? — допытывался диагнометрист.

— Видел, как тебя по воле божьей зрю! Но у чертей оных ни рогов, ни хвостов не было: пауков вид приняли они.

— Вот! Опять постоянно повторяющийся мотив дьявола-паука, — заметила Кама по-польски.

— И долго мучили тебя эти пауки?

— Не знаю, господин. Бывши там, думал я, что уходят лета, теперь же помню только как бы дни… Но то были века. Когда я был теми дьяволами изловлен, шло лето господне 1593. Ныне же, как поведала мне госпожа, — он взволнованно показал на Каму, наклоняя голову, — от рождества господа нашего, Иисуса Христа, ушло уже лет 2034.

— Твое пребывание в чистилище длилось больше четырехсот сорока лет?

— Ты сказал, господин.

— Скажи нам еще, брат, — начал Гарда, но не окончил, потому что Кама подняла руку, давая знак, что получила сигнал телефонного аппарата.

Наступила тишина.

Гарда и Балич, а потом и «монах» напряженно смотрели на Каму, словно хотели прочесть на ее лице, что происходит в ее мозгу. Впрочем, ясно было одно: с каждой минутой лицо девушки выражало все большее удивление.

Наконец она опустила руку.

— Пришел ответ из Глобинфа, — обратилась она к Гарде и Баличу по-польски. — Трудно поверить, но поиски дали отрицательный результат. Они перерыли все реестры. Такой свойствограммы не нашли.

— Но это же невозможно! Ни один человек, живущий в Солнечной системе, не может оказаться вне реестра!

— И однако…

— Значит, система небезотказна.

— А может, просто он не был вписан? — Кама искала объяснения загадки. Тогда становится понятным, почему при нем не оказалось персонкода.

— Не знаю, что и подумать, — пожал плечами Балич. — Ясно, что с точки зрения права этот твой брат Модестус — человек несуществующий. — И, улыбнувшись, добавил: — А может, он действительно пробрался к нам из 1593 года? С помощью какой-нибудь чудесной машины времени?

Гарда неодобрительно взглянул на Балича.

— Не надо шутить, коллега, — сказал он. — Нам нужно решить, в каком направлении продолжать исследования. Но не здесь… — Он кивнул в сторону Модестуса, который вначале удивленно, а потом с явным беспокойством наблюдал за оживленным диалогом ученых, который они вели на незнакомом ему языке.

— Пойдемте в лабораторию, — согласилась Кама. — До свидания, Модест, обратилась она к монаху, переходя на интеряз.

— А ты… ты вернешься сюда, ко мне? — тревожно спросил тот.

— Вернусь. Скоро вернусь. Не волнуйся, — улыбнулась она и дружески протянула ему руку.

Он быстро наклонился и поцеловал край ее рабочей куртки.

— Модест, я же тебе говорила…

Он опустил глаза, как маленький напроказивший мальчишка.

IV

«ЖИЗНЬ АРКОНА». Загадка «Человека из ниоткуда» по-прежнему не разгадана. Что обнаружил профак Гарда в Ватиканской библиотеке.

Как сообщает наш корреспондент, загадка «Человека из ниоткуда» по-прежнему остается неразгаданной, хотя работы над ее решением за последнее время значительно продвинулись вперед. Сообщают, что руководитель коллектива ученых, занимающихся этой проблемой, член Всемирной Академии Наук Е. Гарда собрал весьма интересные факты, по всей видимости указывающие на то, что история, которую упорно повторяет Мюнх, не является исключительно продуктом его больного воображения. Из этих фактов следует, что во второй половине XVI века действительно жил доминиканец с таким именем, выступавший в роли обвинителя на многочисленных инквизиторских процессах. Упоминания о нем можно найти в архивах нескольких епископств, в частности в Бамберге, а также в монастыре, расположенном неподалеку от Кондовихта, о котором вспоминает «Человек из ниоткуда».

В городке с таким названием в 1593 году при довольно загадочных обстоятельствах умер патер Модестус. Умер, если так можно выразиться, «при исполнении служебных обязанностей». К сожалению, показаний свидетелей случившегося обнаружить не удалось, так как в период Тридцатилетней войны монастырь был сожжен, все документы погибли. Лишь спустя примерно сто лет была написана история этого случая, однако в ней нет фамилии инквизитора, а повторяется лишь имя — Модестус. Сопоставляя этот исторический документ с отчетом, находящимся в Ватиканской библиотеке, профак Гарда выявил полное совпадение места и времени происшествия.

Отсюда сам собой напрашивается вывод, что таинственный «Человек из ниоткуда» располагал указанными документами. Однако оказалось, что с отчета, хранящегося в Ватиканской библиотеке, вообще не снимали копий, а последняя запись в картотеке была сделана много лет назад, когда эта часть архива еще не была доступна Всемирному институту изучения религии.

Разумеется, профак Гарда отнюдь не утверждает, что упомянутый Мюнх, обнаруженный в Карконошах, имеет что-либо общее с доминиканцем XVI века. Он скорее считает, что несколько десятков лет назад с документа была тайно снята копия, которая позже каким-то образом попала в руки «Человека из ниоткуда».

«НОВОСТИ». Вокруг дела М. Мюнха.

Из Радова сообщают, что магистр Стеф Микша произвол исследования, касающиеся происхождения и времени возникновения некоторых предметов, принадлежащих Мюнху, а именно: рясы, шнура, сандалий и деревянного креста. Предметы эти изготовлены из естественных материалов и поразительно напоминают кустарные изделия XVI века. Из определений, сделанных изотопным методом, следует, что возраст креста примерно 15 лет, рясы около 4 лет, а сандалий и шнура не более чем 3 года.

«ТЕЛЕЭКСПРЕСС». Агент иной цивилизации?

Во время пресс-конференции, организованной Академией и учеными, занимающимися загадкой «Человека из ниоткуда», наш корреспондент спросил: «А нет ли связи между метеоритом, упавшим в карконошском заповеднике, и появлением в указанном районе неизвестного человека, выдающего себя за инквизитора XVI века?»

На вопрос нашего корреспондента ответил метеоритолог С. Микша, обнаруживший «Человека из ниоткуда». Он полушутя сказал, что, быть может, М. Мюнха подбросили на Землю из Космоса, чтобы наделать хлопот нашим ученым.

Разумеется, Микша рассматривал это как шутку, но разве нельзя принять хотя бы в качестве рабочей гипотезы, что «Человек из ниоткуда» что-то вроде искусственно созданной копии инквизитора Мюнха, «подкинутой» в результате ошибки или какого-то просчета в вычислениях не в тот период земной цивилизации?

ВСЕМИРНОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ. Загадка мозга «Человека из ниоткуда». Беседы перед камерой.

На сегодняшнюю нашу встречу мы позволили себе пригласить в студию известного специалиста-психофизиолога доктора Каму Дарецкую — ученую, которая, несмотря на юный возраст, является автором ряда ценных научных работ, в частности теории, касающейся предела ошибки в статистически-выборочном методе психозондирования. Темой нашей беседы будут исследования загадки Модеста Мюнха, которые доктор Дарецкая в течение трех месяцев проводит в Институте мозга в Радове. Доктор Дарецкая занимается зондированием психики этого человека, а также экспериментами в области перевоспитания и адаптации.

В тв.: За последнее время в некоторых газетах появились сообщения о том, что в результате исследований, проводимых вами, вы пришли к выводу, будто найденный в карконошском заповеднике человек — это инквизитор Модест Мюнх, умерший в шестнадцатом веке. Реально ли это с точки зрения физиологии?

Кама Дарецкая. Я сразу же хотела бы развеять некоторые недоразумения, которые, как я думаю, были причиной появления ряда неверных сообщений в газетах. Прежде всего я никогда не утверждала, что человек, найденный метеоритологом Микшей, и инквизитор шестнадцатого века Модестус Мюнх — одно и то же лицо. Данная проблема, достаточно интересная сама по себе, не входит ни в область моих исследований, ни в круг научной компетенции. Этим вопросом занимались доктор Балич и магистр Микша. Как известно, результаты их исследований в принципе дают отрицательный ответ. Я занималась и занимаюсь современным состоянием индивидуальности этого человека, объемом информации, которая, говоря популярно, запечатлелась в его мозгу на протяжении тридцати с лишним лет жизни. Так вот, объем информации, начиная с элементарных впечатлений и кончая наиболее сложными комплексами навыков, представлений и понятий, указывает на то, что этот человек не мог прожить тридцать четыре года в двадцать первом веке. Более того, данные зондирования над и под пределом его сознания поразительно совпадают с тем, что он говорит о себе. Содержание информации в его мозгу в точности такое, каким, по моим представлениям, должен обладать Модест Мюнх шестнадцатого века. Даже самое глубокое зондирование не дает оснований думать иначе. Однако я не утверждаю, что это тот же самый человек.

В тв.: Понимаю. Есть принципиальное различие между формулировками «тот же» и «такой же», но на слух оно представляется столь незначительным, что легко ошибиться. А теперь я хотел бы просить вас, уже совершенно неофициально, ответить на вопрос, не связанный с вашей специальностью. Что вы лично думаете о происхождении человека, найденного в карконошском заповеднике?

Кама Дарецкая: Прежде всего я должна отметить, что не умею делить свои взгляды на личные и официальные. Но если уж вы хотите знать, что я думаю о происхождении этого человека, то скажу вам: я все время колеблюсь. Результаты зондажа говорят за то, что Мюнх пришел к нам из шестнадцатого века. Однако эта гипотеза столь необычна, что рассудок отказывается ее принять. Впрочем, это никак не влияет на ход моих исследований и экспериментов.

В тв.: Разрешите сформулировать иначе: какая из гипотез, по вашему мнению, ближе к истине?

Кама Дарецкая (смеется): Коварный вопрос! Ответ на него можно, пожалуй, предвидеть заранее! Я считаю, что даже те, кто упорно и последовательно отстаивает гипотезу современного происхождения нашего Мюнха, предпочитали бы, чтобы это был… настоящий инквизитор Модестус Мюнх. Но наши желания в данном случае не имеют никакого значения.

«УТРЕННЯЯ ФОТОГАЗЕТА». Космолит или космолет?

В результате тщательных поисков метеоритологу Стефану Микше удалось, наконец, напасть на след космического объекта, упавшего в карконошском заповеднике. В небольшой котловине, склоны которой покрыты густым лесом, в восьмистах метрах от места встречи с М. Мюнхом, на поляне совершенно отчетливо выделяется круг, на котором из-под высохшей травы пробивается свежая зелень. Диаметр круга около трех метров, а почва в его пределах усыпана миллионами крохотных стальных диполей, представляющих собой как бы остатки какой-то сложной конструкции. Диполи, которых собрано около двух килограммов, отличаются очень высокой сопротивляемостью коррозии. Исследования показали, что растительность погибла около трех месяцев назад, то есть именно тогда, когда упал таинственный космолит. Наиболее интересно то, что растительность погибла не от воздействия высокой температуры, а как раз наоборот — под влиянием переохлаждения. Странно и то, что отсутствуют следы какого-либо механического воздействия со стороны упавшего объекта. Создается впечатление, будто «космический гость» не столкнулся с поверхностью Земли и не взорвался в атмосфере, а плавно опустился на поляну и в течение нескольких часов почти полностью испарился.

Когда Модеста Мюнха привели на это место, он утверждал, что именно здесь пришел в сознание после пребывания в «чистилище». Однако хотя таинственные диполи и напоминают искусственные образования, тем не менее подобный шаг, предпринятый какими-то неизвестными разумными обитателями Космоса, представляется нам по меньшей мере странным.

Кроме того, то, что предполагаемый корабль почти целиком испарился, заставляет нас считать, что техника, которой располагают эти существа, абсолютно отличается от земной. Таким образом, вопрос пока остается открытым.

V

На стенах попеременно сменялись иллюстрации и надписи:

…ИНСТРУМЕНТ… ИНСТРУМЕНТ… ИНСТРУМЕНТ… И ЭТО ТОЖЕ ИНСТРУМЕНТ… МОЛОТОК — ЭТО ИНСТРУМЕНТ… ЧЕЛОВЕК ДЕРЖИТ В РУКЕ ИНСТРУМЕНТ… ЭТО ТОЖЕ МОЛОТОК… МЕХАНИЧЕСКИЙ МОЛОТОК — МЕХАНИЗМ… МЕХАНИЗМ — ЭТО ИНСТРУМЕНТ ЧЕЛОВЕКА… ЧЕЛОВЕК УПРАВЛЯЕТ МЕХАНИЗМОМ… АВТОМАТ… АВТОМАТ… АВТОМАТ — ЭТО САМОДЕЙСТВУЮЩИЙ МЕХАНИЗМ…

Мюнх нажал кнопку, и надпись на экране остановилась.

— Не понимаю, что значит «самодействующий»?

— Работающий без участия человека, — объяснила Кама. — Механизм самостоятельно выполняет данный человеком приказ. Так же, как механические часы. Только гораздо точнее. Понимаешь?

— Да. Как часы. А это… автомат? — Мюнх показал на пульт дидактомата.

— Конечно. Когда ты нажимаешь кнопку, автомат получает от тебя приказ. Ты только что приказал ему остановить проекцию. Движение изображения, пояснила Кама.

— Да. Мой приказ… А кто сделал этот автомат?

— Его изготовили другие автоматы.

— Изготовили?.. Другие автоматы?.. А кто… изготовил другие?

— А, понимаю, — догадалась Кама. — Первые автоматы человек создал своими руками. Но это было давно. Теперь машины сами создают другие машины. Но по программе, которую вкладывает в них человек. Существуют механизмы, способные самостоятельно разработать проект другой машины. В соответствии с программой, заложенной в них человеком.

— Не понимаю.

— Это очень сложно. Но постепенно ты поймешь и то, как действуют наиболее сложные автоматы. Наберись терпения…

— Я терпелив… И… верю тебе…

Кама дружески пожала ему руку.

— И то хорошо. Для начала, — добавила она с улыбкой. — Продолжим тему?

Он отрицательно покачал головой.

— Может быть, для разнообразия займемся историей? Нажми «четверку».

— Я должен?

— Нет. Если не хочешь, можно прервать лекцию. Хочешь — прогуляемся по городу? Как вчера.

— Не хочу.

— Ты сегодня не в настроении. Плохо себя чувствуешь?

— Нет. Не то… Прости.

— Тебе не в чем извиняться.

— Я не хочу видеть людей.

— Тогда, может, полетим за город? Погода изумительная.

Он не ответил.

Кама нажала кнопку под пультом дидактомата. Комнату залили теплые лучи солнца.

— Нет. Нет. Не надо…

— Почему?

Кама обеспокоилась.

За те четыре месяца, что Мюнх находился в Институте мозга, он очень изменился. Из запуганного старца, с лицом, покрытым морщинами и пятнами, с темными крошащимися зубами, кудлатой, седеющей бородой он превратился в еще молодого мужчину с гладкой кожей, здоровыми зубами и густыми темными волосами. Он носил черно-белый костюм, немного напоминающий сутану, но не очень контрастирующий с требованиями современной моды. Теперь он носит короткую стрижку и небольшую бороду.

Это был не только результат медицинских и косметических процедур, но и заслуга адаптирующего влияния Камы. В поведении Мюнха также наступили явные перемены. Он стал гораздо спокойнее, а его взгляд приобрел более естественное выражение. Он больше не походил на ребенка, затерявшегося в таинственном и грозном мире. Он уже несколько освоился со своим новым положением: начинал набираться смелости, порой даже самоуверенности, поразительной для тех, кто столкнулся с ним в первые дни его пребывания в Институте.

Большое влияние на ускорение процесса адаптации оказало то, что с помощью обучения во сне Мюнх овладел интерязом и уже мог разговаривать с окружающими без переводческих автоматов. Он охотно учился, проявляя особо живой интерес к географии и истории. Это не значит, что он легко усваивал сообщаемые Камой сведения, несмотря на то, что информация была соответствующим образом подобрана и дозирована. Порой Кама ясно чувствовала, что Мюнх пытается скрыть от нее свои мысли, а его заверения, будто он убежден в реальности всего, что слышит и видит, не всегда звучали искренне.

Сегодня в поведении Мюнха она отметила какую-то непонятную перемену. И раньше случалось, что у него пропадало желание гулять, заниматься или беседовать. Но до сих пор он обычно говорил, чего хочет. Сейчас было иначе. Необходимо было найти причины.

Она коснулась пальцами клавиша, и стенные поляризаторы ослабили дневной свет.

— Так хорошо? — спросила она.

— Хорошо.

— Ты хочешь остаться один?

— Нет! — поспешно возразил он. — Я хочу… — он не докончил и быстро отвернулся, пытаясь скрыть замешательство.

— Да?

— Я хотел просить… — начал он, замялся и лишь немного погодя докончил: — Расскажи… о тебе…

Кама была немного удивлена. Впрочем, этого вопроса уже давно следовало ожидать.

— Ты хотел сказать: «расскажи о себе», — поправила она и одновременно подумала, что он всегда начинает ошибаться, когда особенно сильно переживает что-то. Но почему именно теперь?

— Да, расскажи о себе, — повторил он.

— Охотно. Что бы ты хотел обо мне знать?

— Все.

Она рассмеялась немного искусственно.

— Я думаю, это было бы и сложно и неинтересно.

— Расскажи о себе. Сначала.

— Понимаю. Ты хочешь, чтобы я рассказала тебе о своем детстве?

— Да, — он кивнул. Но в этом жесте чувствовалось что-то вроде сомнения. — О детстве тоже…

— Ну что ж… Я была совершенно обыкновенным ребенком. Как и большинство. Родилась я в Варшаве в 2012 году. Мои родители все еще живут там. Оба врачи. Если хочешь, навестим их. В Варшаве я окончила школу, а затем изучала психофизиологию. После института проходила практику у профессора Гарды. Потом приехала в Радов, в Институт мозга. И тут осталась…

— Ты говоришь, училась. Чему тебя учили?

— Я же говорю — изучала психофизиологию. Это наука о мозге, о нервной системе, о законах ее функционирования. Она пытается ответить на вопрос: каким образом воспринимаются ощущения, как человек видит, слышит, обоняет… Что происходит в мозге, когда мы думаем. Что такое память. Одним словом, что такое, по сути дела, душа.

— И ты знаешь? — взволнованно спросил он.

— Знаю. Правда, до полного понимания всех наблюдаемых явлений еще далеко, однако я знаю уже очень много.

— Но ты не можешь об этом сказать? Да?

Она не поняла вопроса.

— О чем я не могу сказать?

— Как выглядит… душа.

Она улыбнулась.

— Было бы довольно затруднительно сказать, как она… выглядит.

— Значит, не можешь… — вздохнул он.

— Почему же! Могу! Я могу объяснить тебе, что такое твое мышление, воля, ощущение, — быстро сказала она, — только для этого потребуется очень много времени.

— Но ты скажешь?

— Конечно.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я училась.

— Понимаю… Но… но ты еще такая молодая…

— В наше время люди обучаются гораздо быстрее, чем, скажем, сто лет назад. Когда-то приходилось затрачивать массу времени только на то, чтобы запомнить различные данные, названия, определения, числа, математические формулы. Теперь усвоение информации почти полностью происходит во время сна. Я окончила основной курс в семнадцать лет. На год позже большинства моих сверстников. Однако лишь практика формирует профессиональные навыки… Моим руководителем был профак Гарда. Четыре года.

— Но это было не здесь?

— Нет. В Варшаве.

— Варшава… город? Такой же, как и этот?

— Раз в шесть больше! Ты не слышал о нем?

— Слышал. Сигизмунд… король польский, защитник веры католической, двор свой туда перенести собирался. Так говорили.

— И перенес. В самой древней части Варшавы есть даже памятник этому королю.

— Я хотел бы побывать там…

— Можем полететь в Варшаву хоть… завтра. Обычной машиной. А может, полетим втроем: ты, я и Стеф Микша?

— Да… Втроем… Тебя зовут Кама? — неожиданно сменил он тему.

— Кама. А почему ты спрашиваешь?

— Что это за имя?

— А, понимаю. Это целая история… Отец моей матери родился далеко отсюда, в городе на реке Каме. Мама очень любила моего деда. Я его плохо помню, я видела его всего несколько раз, да и то, когда еще была ребенком. Он погиб во время второй Марсианской экспедиции.

— Марсианской?

— Да. Он полетел за пределы Земли на планету Марс. И не вернулся.

— И твое имя — это река?

— Да.

— Твое имя… языческое? — докончил он по-латыни.

— Существует обычай давать детям имена, позаимствованные от названий рек, озер, цветов… «Кама» может быть также сокращением от «Камила», уклончиво ответила она.

— Но ты не язычница? — тревожно спросил он.

— Это определение давно потеряло смысл. Когда ты лучше узнаешь наш мир — убедишься. Ты был поражен, узнав, что больше уже нет королей и подданных, нет богачей и бедняков. А ведь потом ты понял, что это хорошо. Наша жизнь еще очень далека от совершенства, но уже многое исправлено на Земле. Ценность человека определяется не его происхождением и именем, а прежде всего знаниями и работой, приносящей пользу не только ему, но и другим… Ты считаешь, что должно быть иначе?

— Томас Мор, святой мученик единой церкви божьей, писал об острове таком… Христос тоже так учил… Это я понимаю… Это не противоречит вере и заветам господа бога нашего… Но тут… нечто иное…

— Так об этом ты и хотел меня спросить?

Он поднял на нее глаза и некоторое время смотрел ей в лицо.

— Нет. Не только об этом… Я хотел, чтобы ты рассказала мне… о себе. О своей жизни. Почему ты такая…

— Какая?

— Не такая… как…

— Как кто?

— Как я. Ты не… обычная.

— Я не совсем тебя понимаю. Я такой же человек, как и ты. Только родилась я позже, чем Модестус Мюнх, и мир, в котором я воспитывалась, другой: более мудрый, хороший, а прежде всего свободный от страха.

Он беспокойно пошевелился.

— Не знаю… лучше ли этот мир. Не знаю… пока еще, — поправился он. Но ты другая. Знаю. Это я знаю наверняка. Ты говорила: «Я была обыкновенной девочкой. Я обыкновенный человек… Как ты». Я тебе верю, но это… не так. Ты не хочешь себя возвеличивать. Понимаю, грех высокомерия. Ты не можешь… иначе.

— О чем ты?! Может быть, тебе кажется странным, что я, женщина, ученый, доктор? Но в наше время таких женщин-ученых миллионы. А впрочем, и столетия назад, в твое, как ты говоришь, время, тоже были женщины образованные. И даже раньше. Ты, наверно, слышал об Элоизе?

— Элоиза? Я… — он замолчал.

Вдруг, словно ослепленный ярким светом, он прикрыл глаза рукой.

— Не говори так… — едва слышно прошептал он. — Я не поэтому… Не потому, что ты мудрости полна… или прекрасна, как… ангел. Не в этом дело. Я знаю, бывали прекраснолицые и мудрые. Но ты другая! Скажи, почему ты такая… добрая… ко мне? Почему?

Она не знала, что ответить.

— Но… Я такая, какая есть.

В его глазах появился какой-то непонятный блеск.

— Да. Ты говоришь, а я слушаю. И верю. Верю тебе. Хотя… порой ты говоришь странные вещи… Даже страшно. Ты говоришь, а я чувствую, что это правда. Смотрю на тебя, и… мне хорошо. Так, словно я… — он осекся и только спустя минуту добавил: — Когда тебя нет, мне плохо. Профак Гарда, Стеф Микша, Сап и даже Ром Балич тоже добры ко мне. Но это не то. Скажи, почему именно ты?

— Не понимаю. Я… просто я помогаю тебе приспособиться к жизни в нашем мире. Забочусь о тебе. Такова моя задача. Я стараюсь делать это как можно лучше, вот и все.

— Кто приказал тебе это делать? А может быть, об этом нельзя спрашивать? — неожиданно смутился он.

Она улыбнулась.

— Почему же! Тут нечего скрывать. Я сама добывалась, чтобы мне поручили наблюдение за тобой. Ученый Совет Института согласился, поэтому я…

— Ты сама хотела? — живо подхватил он.

— Хотела. Не удивляйся. Твой случай очень интересен… Совершенно необыкновенен!

— Случай? Необыкновенный? Да. Необыкновенный! И ты тоже…

Прозвучал сигнал визофона.

— Пять! — произнесла Кама пароль, и на экране появилось лицо доктора Балича.

— Привет тебе, о Кама, далекая река!

— Не глупи! Что тебе?

— Не могла бы глубокоуважаемая мадам быть столь любезной и передать мне на часок своего подопечного?

— Сейчас?

— Осмелюсь покорнейше просить… Ты могла бы пока сбегать в бассейн. Я как раз оттуда. Вода и солнце… мечта. Кроме того… — он многозначительно понизил голос, — я встретил там Микшу. Стеф был бы в восторге…

— Не знаю, смогу ли.

Она взглянула на Мюнха вопросительно, но тот лишь опустил глаза. Она подумала, что в принципе хорошо бы прервать беседу и продумать дальнейшую тактику.

— Вижу, я выбрал не совсем удачный момент, — вздохнув, заметил Балич, решив, что молчание Камы означает отказ.

Однако он ошибся.

— Слушай, Мод! Ты можешь сейчас побеседовать с доктором Баличем? — спросила Кама монаха.

— Будет так, как ты пожелаешь, — ответил уклончиво Мюнх. Он не очень симпатизировал Баличу, но боялся показать это в его присутствии.

— Я думаю, мы могли бы сейчас прервать нашу беседу. Доктор, видно, хочет сообщить тебе что-то интересное.

— Я хотел бы поговорить об… аде, — сказал Балич. — А может, у тебя нет желания, брат Модест?

Мюнх беспокойно пошевелился.

— У меня есть желание, — поспешно согласился он. — Ты можешь прийти сюда?

— Уже иду!

— А может быть, мне тоже остаться? — спросила Кама, но Ром недовольно поморщился.

— Нет. Пожалуй, нет. Об аде лучше разговаривать с глазу на глаз, многозначительно сказал он. — Не правда ли, брат Модест?

Монах кивнул.

Кама встала с кресла.

— Ну, так как? Я на часок уйду.

— Но мы сегодня… еще увидимся? — спросил Мюнх.

— Обязательно. А я воспользуюсь случаем и договорюсь со Стефом относительно поездки в Варшаву. Может, завтра втроем слетаем на пару часов.

— Да. Завтра.

Балича она встретила у лифта.

— Модест сегодня не в духе. Постарайся особенно его не поникать.

— Не бойся, пастырь заблудших душ. Я хотел бы только кое-что проверить. Твое присутствие может изменить реакции Модеста. Понимаешь?.. Он очень считается с твоим мнением. Если говорить честно, даже чересчур… Боюсь, тут что-то большое, чем авторитет.

— Меня это тоже беспокоит.

— Хорошо, что ты это понимаешь. А тебе не кажется, что не мешает более эффективно воспротивиться усилению этого… аффекта?

Она сделала вид, что не заметила иронии.

— Делаю, что могу… Но все не так просто, как тебе кажется. Я стараюсь, чтобы он смотрел на меня как на обычного человека. Прошу тебя, не мешай, помогай мне!

— Твои желания — закон для меня, о пресветлая! — засмеялся Балич и помахал на прощание рукой.

— Значит, через час я вернусь.

— Скажем, через полтора, если будет на то воля…

— Ладно. Через полтора часа.

VI

Балич открыл дверь лекционного зала и вошел.

Монах сидел в кресле и шептал слова молитвы.

— Тут немного темновато, — заметил с порога Балич. — А я хотел показать тебе один документ.

— Если надо, господин… — Мюнх потянулся к переключателю и зажег стены.

Балич сел рядом с ним в кресло, раскрыл тощую папку и вынул из нее заправленный в прозрачный пластик пергамент.

— Как тебе это нравится? Скажи, брат Модест, — спросил он, подавая листок монаху.

Мюнх некоторое время смотрел на пергамент, потом осторожно положил его на пюпитр и перекрестился.

— Это еретическое письмо, господин. Или даже… договор с сатаной. Перевернутым письмом писано… Кто не знает — не прочтет. Нужно зеркало.

— Знаю, — кивнул Ром. Он полез в папку и вынул фотокопию документа. Это действительно пирограф. Вот тебе прямое изображение. Дата говорит, что письмо было написано в 1639 году. Анализ подтверждает эту дату. Документ написан несколько позже «твоего» времени, но в данном случае это не имеет значения. Уверен ли ты, как специалист, что это истинный договор с сатаной?

Мюнх внимательно осмотрел копию и, пересиливая отвращение, потянулся к пергаменту. Долго, внимательно сравнивая оригинал и копию, расшифровывал подпись.

— Истинный, — наконец сказал он совершенно серьезно. — Тут в конце написано: «Как обусловлено в сим договоре, будет он, нижепоименованный Иоахим фон Грюнштейн, тридцать пять лет счастливо жить на Земле среди людей, а потом прибудет к нам, дабы с нами вместе бога проклинать». А еще ниже: «В аду на дьявольском совете утверждено». И подписи: «Сатана, Вельзевул, Люцифер, Левиафан». А тут, видишь, господин, — Мюнх показал пальцем, — продолжение. Собственной рукой Иоахима фон Грюнштейна сотворено. Что служить будет Люциферу… всю жизнь, во все времена…

— В свое время ты, Модест, видел подобные цирографы?

— Видел. Дважды. Это случается редко. Не с каждым сатана договоры составляет. Немногие писать умеют… А если даже и умеют… не всегда вступает он с ними в сговор. Какой-нибудь богатый человек… или алхимик… Да и то трудно найти. Тот, кто дьяволу душу продает, не любит оставлять доказательств.

— Как же такой документ мог попасть в распоряжение суда инквизиторов?

Мюнх снисходительно улыбнулся.

— Ты не знаешь, господин? Есть способы. Кто знает, тот… знает… Порой среди книг и писем отыскать можно. Порой укрыты… в тайном месте. Искать надо… А то и подстрекатель принесет. Как доказательство, что правду говорит.

— Кто?

— Подстрекатель! Тот, что доносит и процесс починает.

— Так. Но как такой документ попадает в руки подстрекателя?

— По-разному бывает. Порой случайно найдет… Порой и выкрадет…

— А бывали случаи, чтобы обвиняемый сам указывал место, где спрятан цирограф? Можешь ты привести такой пример?

Модест на минуту задумался.

— Нет. Не припоминаю. Но случалось… иногда. Редко… но случалось. Я слышал…

— А как ты проверял, что цирограф не подложный? Ведь подпись обвиняемого могла быть поддельной?

— Я видел настоящий, — подчеркнул Мюнх, напряженно глядя в глаза Баличу. — Генрих фон Булсидорф подписывал. В конце концов он сам признался.

— В конце концов… — повторил Ром.

Мюнх не заметил иронии в голосе Балича.

— Он долго отрицал. Упирался. Но в конце концов признал… Все! Как встретился с посланцем самого князя ада… Как тот пообещал ему десять тысяч фунтов золота и долгую жизнь… Часть этого золота нашли.

— А тебе никогда не приходило в голову, что такие доказательства могли быть специально, искусственно подделаны теми, кому нужна была смерть обвиняемого? Чтобы завладеть его имуществом или из личной мести? Кто обвинил Генриха?

В глазах Мюнха появилось беспокойство.

— Кто? — спросил он риторически. — Имя доносчика охраняется тайной святой присяги.

— И цирограф тоже передают при условии, что имя его доставщика будет сохранено в тайне?

— Да, господин.

— Но ты-то знал, кто был доносчиком?

— Знал… Особа… вполне достойная доверия.

— Действительно! — саркастически засмеялся Балич.

Глаза Мюнха наполнились страхом.

— Господин… почему ты смеешься? Ты думаешь, я… лгу? Но я говорю правду.

— Ты хочешь меня убедить, что каждый донос был истинным? Что не фальсифицировали доказательств?

— Иногда… бывало и так… Много зла в человеке. Порой даже среди тех, которые господу служили… Но чаще среди черни бывало… Из корыстолюбия… либо из зависти. Не раз такого ложного доносчика суду предавали. Однако верь мне, господин: когда я ведьм пытал, всегда мог узнать… кто они в действительности.

— Каким образом?

— Есть разные способы… И в книгах тоже написано…

— Значит, ты утверждаешь, что этот документ, — Балич показал на пергамент, возвращаясь к теме, — подлинный договор с сатаной.

— Да, господин. Ты же сам говоришь, что ему много лет… Тебе странно, что его не сожгли вместе с тем сатанинским ублюдком? Видно, оставили… как доказательство и предостережение… для других.

— Возможно. Но меня интересует не это. Документ написан на пергаменте, с которого убрали более ранний текст. За исключением подписи Иоахима фон Грюнштейна. — Ром полез в папку и вынул два снимка. — Посмотри! — подал он снимки монаху. — Есть методы, дающие возможность прочесть старые записи. Подпись не была затронута. Кстати, именно поэтому она и не перевернута. Взгляни на то, что было записано перед тем, как стерли текст. Это письмо Грюнштейна, адресованное…

— Это дьявольские штуки! — воскликнул Мюнх, вскакивая с кресла. Снимки упали на пол.

Балич наклонился. Поднял снимки, потом медленно подошел к монаху и взял его за руку.

— Успокойся. Можешь мне поверить: в том, как были получены эти снимки, нет ничего сверхъестественного и тем более дьявольского.

Мюнх немного смутился, но отступать не собирался.

— Сатана мог специально воспользоваться письмом к приору.

— Ты думаешь, дьявол выкрал письмо, убрал старый текст и дописал содержание договора? В таком случае это был бы документ, подделанный сатаной, а стало быть, грош ему цена!

На лице Мюнха отразилась неуверенность.

— Может, это сделал сам Грюнштейн?

— Зачем? Он вполне мог составить документ на другом пергаменте.

Монах беспокойно поежился, но не ответил. Некоторое время оба молчали.

— Так, может быть, ты все-таки согласишься, что этот цирограф фальшивый?

Мюнх медленно поднял глаза на Балича и вдруг словно под влиянием новой мысли воскликнул:

— Нет! Не поддавайся видимости, господин! Сатана умеет ослепить нас! Все так… как я сказал! Дьявольская штука… Не тогда содеянная, а сейчас, когда ты делал эти снимки. Я знаю, на что он способен! Разве он не мог это письмо написать сейчас?.. Чтобы посеять сомнение… в твоей и моей душе…

— Исследования показали, что письмо к священнику было написано четыре века назад.

— Ты молод и легковерен… Принимаешь видимость за истину. Ты не знаешь сатаны и его коварства. Подумай как следует… и ты поймешь свою наивность.

— Подумаю, — кивнул Балич.

У него не осталось никакого желания продолжать разговор с человеком, столь чуждым ему. Кама была права: это человек не больной, и, однако, его мышление не способно вырваться за пределы заклятого круга понятий четырехвековой давности.

— Ну, мне надо идти. Доктор Дарецкая скоро вернется, — сказал Балич, прерывая затянувшееся молчание.

— Ты хотел, господин, поговорить со мной об аде, — напомнил Мюнх.

— Я имел в виду цирограф. Но не только… — добавил Балич быстро, так как разочарование, отразившееся на лице монаха, подсказало ему одну мысль. — Хотя… Ты не устал?

— Нет, господин, я внимательно слушаю.

— Как инквизитор и специалист по дьявольским делам, ты, видимо, хорошо знаешь, как выглядит сатана? Ты читал множество книг, в которых рассуждают об этом предмете, да и ведьмы и чародейки, наверно, не раз говорили об этом во время «следствия»?

— Говорили, — подтвердил Мюнх, кивнув головой.

— Так почему ты сам, брат Мод, когда тебя захватили эти обитатели ада, а также несколько раньше, когда ты сжигал алхимика Матеуса, видел вместо дьяволов в их обычном образе только, как ты говоришь, летающих пауков?

— Сатана… может принять любой образ. Ты же это знаешь, господин.

— Ну, хорошо. Но почему никто до этого, кроме тебя, их не видел в таком облике?

— Видели и другие… Добрые жители Кондовихта… и отцы ордена и братья… и даже отроки видели!

— Правда. Но раньше никто дьявола в таком обличье не видел?

— Черт может принять облик любой погани…

— Но уверен ли ты сейчас, когда уже видел различные машины, автоматы, которые явно сделаны не сатаной, что это были черти? Можешь ли ты поручиться, что те летающие чудища были злые духи, а, скажем, не машины?

— Не строили люди тех «машин»… Это не машины… а если даже… Сатана может принять и образ машины!

— Слушай, Мод. Кама говорила тебе, что обитаема не только наша Земля? Ты видел изображения планеты Марс? Очень далеко от Земли, в глубинах неба существуют иные солнца и иные земли, возможно, более древние, чем наша… Возможно, там живут мудрые существа, которые создали эти машины много веков назад! Церковь уже в прошлом веке перестала отвергать такую возможность, — добавил он, чтобы ликвидировать сомнения доктринального характера.

— Я слышал. Это не умещается в голове… Но Кама говорила… Значит, так может быть… Я не возражаю…

— Ты еще говорил, что когда тебя захватили и заперли в пустой белой келье, внутри так называемого «гриба», то больше ты уже этих пауков не видел?

— Не видел. Но мук моих это не уменьшило… На стенах знаки-призраки появлялись… пытались искушать…

— Именно это меня и интересует. Эти стены могли быть попросту большим экраном, наподобие того, который установлен здесь, в зале. Что это были за знаки?

— Разные. Круги, треугольники, зигзаги… улитки какие-то дивные… Но это вначале… Потом были картины… Словно бы среди неба черного был я подвешен… Горы какие-то, долины… А чаще всего дивы адские, желтые и красные… на пламя похожие. Чудовища мерзкие… красные, желтые, иногда коричневые и черные… Стопалые лапы ко мне протягивающие… Страшные картины! Воистину адские. Но я молился и крестом святым защищался… тогда они исчезали.

— И часто возвращались эти видения?

— Нет, господин. Сила молитвы и имени божьего велика. Им пришлось оставить меня в покое.

— Значит, эти изображения появлялись только вначале?

— Да, господин. Только вначале. Потом, когда я начал чертить на стенах знаки муки господней, они уже больше не появлялись.

— Чем ты чертил кресты?

— Крестом своим. А то и просто перстом… И стоило мне начертать один крест, как тут же появлялось множество таких же.

— Интересно. А ты не пытался чертить надписей?

— Пытался, господин! — подтвердил Мюнх живо. — Имя спасителя нашего Иисуса Христа и Божьей матери. И те надписи тоже они повторяли. Даже потом… когда я уже писать перестал.

— Ты думаешь, дьяволы могли чертить знаки креста и имя Христово?

— То могли быть знаки, господом данные.

— А если это были не посланцы ада, а существа из другого, неизвестного нам мира, прибывшие на Землю в странном корабле, который ты называешь грибом? Может быть, не зная человеческого языка, они пытались вступить с тобою в контакт и для этого повторяли знаки, которые чертил ты?

— А она тоже так думает?

— Кто?

— Кама Дарецкая.

Балич почувствовал, как в нем закипает злость: когда же, наконец, этот человек научится мыслить самостоятельно?

— Не знаю, что думает Кама, — ответил он, пожимая плечами. — Если хочешь, спроси у нее сам.

— Я спрошу, господин… как только она вернется.

— А если она подтвердит мои предположения, то ты готов будешь поверить, что так оно и было?

— Да. Готов.

— Ты так высоко ценишь ее мудрость?

— Не только мудрость, господин. Она святая!

Ром невольно прыснул. Правда, тут же взял себя в руки, но было уже поздно.

— Смеешься, господин? — прошептал Мюнх с обидой в голосе. — Почему ты смеешься?

— Нет, ничего. Ничего. — Балич пытался замять инцидент.

— Скажи, почему? — все настойчивее напирал монах. В его глазах появились злые искорки.

— Так… случайно.

— Не понимаю. Скажи, почему?

Ром понимал, что чем дальше он будет оттягивать ответ, тем труднее ему придется. Собственно, у него не было нужды лгать. Ведь Кама сама просила, чтобы он помог ей противодействовать зарождавшейся у этого человека страсти.

— Ты спрашиваешь, почему я смеялся? — начал Балич риторическим вопросом, чтобы выиграть время.

— Да. Почему?

— Совершенно непреднамеренно. Случайно. Поверь, я не хотел тебя обидеть. Когда ты сказал, что Кама святая… я сразу же подумал: как бы она реагировала на такое заявление.

— Но почему ты смеялся?

Уклониться от прямого ответа было невозможно.

— Я не представляю себе Каму в роли святой, — сказал Балич, одновременно понимая, что, давая такой ответ, он как бы прыгает в темноту.

— Почему? — голос Мюнха прозвучал холодно, враждебно.

— Святая — это особа серьезная, достойная, полная благородства, сторонящаяся земных радостей.

— А Кама? Она такая!

— Не совсем. Ты знаешь ее только по Институту. В личной жизни это веселая, не гнушающаяся развлечений девушка.

— Я знаю. Когда мы однажды шли… по лесу… она бегала за бабочкой. Как ребенок. Или здесь… Она хотела научить меня танцевать. Но это забавы юности… Святой Франциск тоже любил резвиться. Важно, чтобы… забавы не были… превыше… бога и спасения души. Смех и веселье… если они в меру, не всегда знак греха. Порой они могут служить во славу господа нашего.

— Возможно. Но Кама ничем не отличается от миллионов других девушек.

— Неправда! — гневно воскликнул Модест. — Ты лжешь! Либо… очи твои… ослеплены!

Это уж было чересчур. Балич почувствовал непреодолимое желание одним ударом опровергнуть миф, родившийся в сознании Мюнха.

— Ты бывал с Камой в парке на Острове?

— Нет.

— Хочешь, пойдем к ней. Сейчас же. И ты сам убедишься, что она такая же, как многие другие. Ну, хочешь?

— Хочу.

VII

Мало какой город Европы мог похвастаться такими коммуникациями, какими располагал Радов, построенный почти целиком за последнее десятилетие. Надземные улицы и эстакады, соединяющие высотные здания, выполняли только вспомогательные функции, служа местом прогулок и увеселений. Основное же городское движение проходило под землей, где движущиеся дороги выполняли роль метро.

Мюнх неоднократно посещал город с Камой. Он уже не только освоился с многоцветными потоками прохожих, мчащимися по пешеходным дорожкам сквозь ярко освещенные тоннели, полные выставочных витрин и реклам, но и приобрел определенный опыт в использовании коммуникационных устройств. Ловко перескакивая с дорожки на дорожку, Балич вел монаха сквозь подземный лабиринт самым кратчайшим путем, так что уже спустя несколько минут они были у цели.

Широкий эскалатор вынес их на поверхность, и они оказались в небольшом сквере, окруженном сосновым бором. Из укрытых среди деревьев домиков то и дело высыпали группки людей: взрослые, молодежь и дети, порой целые семейства. Смеясь и что-то крича, они устремлялись в глубь лесного парка, исчезали в тенистых аллеях, разбегающихся во всех направлениях.

Ром повел Модеста по узкой, менее людной аллейке. Перед ними шла пара: юноша полуобнимал девушку и, видимо, рассказывал ей что-то забавное, потому что она то и дело заливалась громким смехом.

Дорога то круто шла вверх, то полого опускалась. Лес поредел. Под ногами зашуршал песок.

Еще поворот, и аллейка кончилась у невысокого здания, вытянувшегося среди зелени наподобие ленты.

Паренек с девушкой скрылись за широкой двустворчатой дверью.

— Будешь купаться? — спросил молчавший все время Балич.

— Купаться? — Мюнх вопросительно взглянул на своего проводника.

— Искупаться в такой жаркий день — одно удовольствие. Это один из самых старых бассейнов в парке. А здесь — душевые, — показал Балич на продолговатое здание. — А ты вообще-то умеешь плавать?

— Не умею.

— Ну, тогда пошли дальше.

Балич толкнул дверь, пропуская монаха. С узкой террасы, защищенной козырьком, открывался вид на небольшую круглую площадку. Золотистый песок широкой полосой обрамлял эллиптический бассейн, над которым, словно вытянутая рука, вздымалась башня трамплина.

Мюнх медленно подошел к самому краю террасы и остановился, увидев людей. Их почти совершенно нагие, обожженные солнцем тела и странные позы, в которых они лежали на песке, вызывали в мозгу монаха воспоминания о виденных когда-то картинах, на которых были изображены грешники, обреченные последним судом на вечные муки. Впрочем, гул оживленных разговоров, радостные возгласы и доносившийся отовсюду смех никак не вязались с картинами ада. Женщины и мужчины, девушки и юноши, совершенно не стыдясь друг друга и нисколько не смущаясь, лежали рядом, гуляли, гонялись друг за другом. То и дело с трамплина, а то и прямо с берега бассейна какое-нибудь загорелое тело с плеском падало в воду. Юноши и девушки, искупавшись, взбирались на цветные плиты; окаймляющие бассейн.

— Ну, пошли! — торопил Балич.

Мюнх спустился на несколько ступеней и застыл.

По песку к ступеням, ведущим на террасу, шла молодая женщина в прозрачной купальной шапочке. Она была очень стройна и каждым движением, казалось, старалась еще больше подчеркнуть это. Ее обнаженное тело прикрывала лишь небольшая набедренная повязка. Еще влажная после недавнего купания миндального цвета кожа блестела на солнце.

Девушка поднялась на первую ступеньку и сорвала с головы шапочку. Волны модно-желтых густых волос рассыпались по плечам. Она откинула рукой локоны со лба, подняла голову, взглянула в сторону террасы и вздрогнула, увидев стоящего у лестницы Мюнха.

— Смотри, Кама! — воскликнул Ром.

Но Модест уже и так узнал ее. Он изумленно смотрел на девушку и не мог выдавить из себя ни слова.

Еще минуту назад он не был уверен, еще колебался. Теперь, когда их глаза встретились, он уже не сомневался… Это была она!

Он нервно сжал веки. Хотел отогнать от себя этот образ, это дьявольское наваждение.

Но образ не исчезал.

Ему оставалось только одно — бежать! Он резко повернулся и, перескакивая через ступени, бросился к выходу.

Балич догнал его уже в глубине аллеи.

— Мод? Что с тобой?!

Он схватил монаха за руку, но тот вырвался, будто рука Балича жгла его раскаленным железом.

— Отойди! Отойди! Не подходи ко мне! — почти кричал он.

— Мод! Успокойся! Что с тобой?

— Не мучай меня! Уйди! Во имя Отца и Сына…

— Успокойся! Давай сядем здесь, на траве. — Ром опять протянул к нему руку.

— Нет! Нет! Прочь! Прочь! Изыди! — Мюнх отчаянно шарил глазами по траве.

— Послушай, Мод…

Монах быстро наклонился и схватил лежащий у ног камень.

Ром не собирался отступать.

— Мод, это же глупо…

— Изыди! Изыди, не то… — предостерегающе крикнул Мюнх и замахнулся.

Ром отступил. Положение становилось серьезным.

— Что тут происходит?

Оба одновременно повернули головы.

Со стороны душевых к ним шел Микша.

— Стеф! — отчаянно закричал Мюнх и кинулся к нему. — Забери меня отсюда, Стеф! Забери! — он нервно схватил астронома за рукав.

— Хорошо. Пойдем. Так, пожалуй, будет лучше…

— Не ожидал я такой реакции, — начал было Балич, но Микша прервал его:

— Глупее не придумаешь!

— Я хотел…

— Уж лучше помолчи. Прошу тебя! Поговорим позже…

VIII

Микша долго не возвращался. Дарецкая несколько раз пробовала дозвониться до него, но напрасно.

Балич больше не пытался скрывать волнения. Он нервно метался по кабинету с такой отчаянной миной, что Кама не решалась укорами усугублять его и без того угнетенное состояние.

Наконец почти после двух часов ожидания коренастая фигура Стефа появилась в приоткрытых дверях.

— Однако я не такой уж плохой дипломат, — бросил он с порога. И, закрывая за собой дверь, добавил: — Пожалуй, что-нибудь из этого получится…

— Вы слишком долго говорили…

— Он меня дьявольски измучил, — вздохнул Микша, садясь. — Но я не жалею. Разговор был кретинский, но в общем-то дело не так уж скверно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он ждет тебя, Кама! И с нетерпением.

— А есть ли смысл? Сейчас?

— Наверняка. Однако сначала мы должны поговорить втроем.

— Что он говорил обо мне? — неуверенно спросил Балич.

— Ой, Ром, Ром, заварил ты кашу!.. И тебе самому придется ее расхлебывать!

— Как это понимать?

— Тебе нельзя появляться ему на глаза. Во всяком случае, сейчас. Ты для него, мягко говоря, ученик дьявола!..

— Ты не пытался ему объяснить, что…

— Пытался, но впустую. Все гораздо сложнее, чем ты думаешь. Честно говоря, в этой стычке я вынужден считать тебя потерянной позицией. Во всяком случае, сейчас.

Брови Балича гневно сдвинулись.

— Вот как? Понимаю… — начал он укоризненно. — Спасая авторитет Камы, ты пожертвовал мною.

— Пожалуйста, не прерывай! Дело не в том, Кама это или кто-либо другой… Важно сохранить влияние на Модеста.

— Ты хочешь сказать, что тебе безразлично, кто будет продолжать исследования?

— Почему же? Не безразлично! Но…

— Дайте-ка сказать и мне, — вмешалась Кама. — Дело не в авторитете, а в доверии. Это во-первых. Во-вторых, я не намерена быть предметом культа и поэтому просила еще до этого глупейшего инцидента, чтобы Ром противодействовал таким тенденциям.

— Вот теперь уж и я не знаю, кто пытается сделать из меня идиота, вздохнул Микша.

— Подожди! В-третьих, Ром поступил неправильно, затащив Мода на пляж. Чрезмерное рвение не рекомендуется.

— Кама! Бью себя в грудь! — Ром немного остыл. — Три ноль в твою пользу! Признайся, Стеф, она одним ударом положила на лопатки нас обоих. Но может, она готовит и четвертый удар?

— Да. Есть и четвертый. Боюсь, Стеф, ты испортил все, если пытался восстановить мой авторитет так, как ты говоришь.

Воцарилось молчание. Микша глядел на Каму и улыбался.

— Ты кончила?

— Да.

— Ну, а сейчас, если позволите, я попробую ответить. Итак, во-первых, вы оба пытаетесь мне вдолбить, что ради спасения позиций Камы я старался укрепить Мода в убеждении о ее божественном или небесном происхождении. Я вовсе не сказал, что именно таким образом пытался восстановить твое положение. Во-вторых, хоть я и считаю, что Ром сует нос в чужие дела, я вовсе не собирался его обидеть или приуменьшить его роль в выяснении загадки происхождения Модеста. Мой разговор с Модом лишь начало! Я бы сказал, первая разведка. Просто, обдумав все, я пришел к выводу, что в данный момент будет лучше, если Ром исчезнет из поля зрения Мода. Чересчур настойчивые попытки убедить его, что он должен верить тебе, Ром, могут привести к совершенно неожиданным результатам. Я посеял бы неверие в себя самого. Ты скажешь, что это эгоизм. Может, так оно и есть. Но зачем ставить на карту все? Не лучше ли двигаться вперед постепенно? Когда я расскажу вам, как обстоит дело, вы, вероятнее всего, согласитесь со мной.

— Так говори же наконец, — нетерпеливо сказал Балич.

— Я говорил тебе, Ром, что ты заварил кашу. Однако должен тебя утешить: нет худа без добра.

— Так, значит, ты признаешь… — обрадовался Балич. — Мое лечение шоком помогло?

— Не спеши. Последствия этого шока совсем не такие, каких ты ожидал. Сдается мне, я сделал одно открытие: из нашего с Модом разговора совершенно определенно следует, что мир, в котором он — а вместе с ним и все мы — сейчас живет представляется ему миром нереальным.

— Нереальным? — вопросительно протянул Балич.

— Это мир мнимый. Все, что Мюнх видит и слышит, не существует. Все это создано добрыми или злыми силами. Какими именно, он не знает. И именно это удручает его больше всего.

— Чепуха. В его поведении нет ничего, что давало бы основания выдвинуть такую странную гипотезу. Он знает, что живет на Земле в 2034 году. Учится пользоваться автоматами, разговаривает с нами, спрашивает, старается понять, говорит, что верит нам, или пытается отрицать то, что слышит от нас. В общем ведет себя нормально. Разумеется, по-своему, но нормально. Откуда такие предположения?

— Он сказал это сам! Видимо, в приступе откровенности после такого шока.

— Сам? В какой форме?

— Мне трудно точно повторить его слова. А записать разговор я не мог. Он просил, чтобы я выключил все аппараты. Он сказал: то, что он увидел на пляже, было для него страшным потрясением, но только потому, что на мгновение ему показалось, будто это реальный мир. Это было испытание, и он считает, что справился с ним не наилучшим образом. Однако самое скверное то, что он просто не знал, как должен был поступить. В одном он убежден: это был знак, что в мыслях своих он заблуждается. Он должен побороть в себе слабость. Когда я попытался его убедить, что во всем, что он видит и слышит, нет ничего таинственного и противоестественного, он спокойно выслушал мои доказательства и сказал, что знает: именно так мы все тут и должны говорить. Потом как будто сообразил, что сделал глупость, высказав мне это, потому что спросил, можно ли ему вообще об этом говорить. Разумеется, я уверил его, что абсолютно никто не будет упрекать его за откровенность. Однако в дальнейшем он был уже осторожнее. Он только дал мне понять, что меня и тебя, Кама, считает чем-то вроде ангелов-хранителей.

— А меня посланцем ада, — саркастически докончил Ром. — Что-то не очень мне хочется в это верить.

— И все-таки это так.

Кама встала с кресла и подошла к столу. Потянулась к лежащей среди бумаг записной книжке. Раскрыла ее, потом машинально захлопнула и опять положила на стол.

— Нам пора подумать о практических выводах, — сказал Ром. — Мне кажется, дело становится безнадежным, и Гарда был прав. Без физиологической терапии об адаптации нечего и говорить.

— Ты тоже так думаешь? — обратился Микша к Каме.

Она не ответила.

— Значит, да, — сказал Микша.

Кама медленно отвернулась от окна. Минуту смотрела на Стефа, потом отрицательно покачала головой. Опять подошла к столу и взяла блокнот.

— Утром мне звонил профак Герлах из Штутгарта. Он несколько лет вел археологические работы в районе монастыря в Урбахе. Герлах предлагает привезти туда Модеста. Ему хочется проверить, в какой степени «наш» Мюнх ориентируется в топографии монастыря. Средневековый инквизитор Мюнх провел там пять лет. Правда, от строения сохранились только юго-восточное крыло и руины северного, но и этого достаточно, чтобы определить, каким объемом сведений располагает Мод. Однако, может быть, мы получим таким образом не только доказательства «за» или «против» идентификации этих двух личностей.

— А что же еще?

— Может быть, непосредственное столкновение с прошлым, реальным прошлым позволит Модесту понять, что планета, по которой он ходит, это не иллюзия, а та же самая Земля, по которой он ступал четыреста пятьдесят лет назад. Если, разумеется, он вообще тогда ходил.

IX

Микша поставил машину перед небольшим автоматизированным павильоном. До монастыря оставалось еще около двух километров. Пешеходная тропа извивалась по заросшему лесом склону холма. Урбах находился в туристическом районе класса «С», закрытом для движения всех видов транспорта.

Профак Герлах предложил что-нибудь перекусить перед тем, как идти дальше, но Мюнх лишь выпил стакан сока, быстро вышел из бара и направился к тропинке, ведущей к монастырю. Дарецкая, Герлах и Микша вынуждены были, не откладывая, последовать за ним, тем более что не трудно было заметить, как серьезно он относится к этому походу.

Поднимаясь по склону, он то опережал товарищей, то задерживался у наиболее крупных валунов, опутанных фантастически искривленными корнями деревьев. На вопросы отвечал неохотно, порой, казалось, не слыша того, что ему говорили.

Такое поведение показалось Герлаху странным.

— Он определенно притворяется, будто узнает дорогу, — заметил Герлах колко. — В действительности дорога к монастырю через лес проложена лишь в девятнадцатом веке…

Микша тут же решил проверить предположения археолога.

Он догнал Мюнха, на минуту задержавшегося у какого-то ручья, и спросил напрямик:

— Ну как? Узнаешь?

Монах взглянул на него, словно очнувшись от сна.

— Ты спрашивал?

— Я говорю, узнаешь дорогу?

Мюнх отрицательно покачал головой.

— Нет… Сначала мне казалось, что узнаю… Но нет… Теперь точно знаю! Я помню. К монастырю надо было идти прямо… в гору.

— Верно! — подтвердил Герлах. — Но ты говорил, будто что-то вспоминаешь? — подозрительно добавил он.

— Я думал, что… узнаю, но… вырос лес… Нет, раньше этой дороги не было.

Он опять ускорил шаги.

— Об этом он мог читать… Хотя бы в моем труде, — добавил, понизив голос, археолог.

— Посмотрим, что он скажет наверху.

Руины монастыря неожиданно вынырнули из-за зарослей, образующих здесь непроходимую чащу по обеим сторонам тропинки. Выщербленная стена таращила глазницы пустых оконных проемов.

Мюнх, первым увидевший руины, бросился к ним, но уже на полпути остановился. Хотя остальные догнали его, он продолжал стоять, целиком поглощенный раскрывшимся перед ним видом.

Тропинка шла вдоль стены, сворачивая в пролом.

— Узнаешь это место? — спросила Кама.

Мюнх утвердительно кивнул.

— Но врата… были… не здесь! — начал он отрывисто. — Это только калитка в сад, — он показал на пролом. — Была калитка… — добавил он. — А здесь, — он очертил в воздухе круг, — сад.

Герлах нервно потер подбородок.

— Если тут был сад, то его, вероятно, окружала какая-нибудь стена?

— Да! — подхватил Мюнх. — Была стена. Высокая…

— Ты помнишь, как она шла? — спросил Микша.

Монах осмотрелся, потом решительно подошел к сохранившемуся участку стены, неподалеку от того места, где они стояли.

— Здесь! А дальше там! — он показал в глубь леса. — Потом направо и опять к монастырю… С той стороны! Недалеко от врат.

— Не осталось никаких следов… — заметила Кама.

— Нет, — обеспокоенно повторил Мюнх. — Не знаю… А может, не здесь?.. Не знаю… Не знаю… Нет! Стена была здесь! Наверняка! Я помню.

— А врата, о которых ты говоришь? Где они должны быть? — спросил археолог, внимательно глядя на монаха. — И что это за врата?

— Врата монастыря, главные врата.

— Ну, так отведи нас к этим вратам, — сказал Герлах, обмениваясь взглядами с Микшей и Дарецкой.

Мюнх подошел к пролому и свернул в развалины. Однако в проходе между стенами он остановился, внимательно осматриваясь вокруг.

— Что тут было? — спросил археолог.

— Коридор. А тут кухня, — показал Мюнх на дверной проем, заросший кустами… — А там, — он показал на отверстие в противоположной стене, лестница в подвалы.

— Ты читал Бергманна?

Мюнх вопросительно посмотрел на Герлаха, потом сказал:

— Не понимаю.

— Я думал, ты читал работу Бергманна: «Отчет об исследовании средневекового монастыря доминиканцев в Урбахе».

— Кто такой Бергманн?

— Историк. Он несколько лет изучал эти развалины.

— И что?

— Ничего. Он тоже предполагал, что где-то тут должен быть вход в подвалы.

— Был. Я помню. Тут была лестница. — Мюнх подошел к пролому. — Все поросло кустарником.

— Пошли дальше.

Они вышли на просторную четырехугольную площадку, окруженную галереей. Две стены лежали в руинах, две другие хорошо сохранились или были реконструированы. В центре площадки возвышался колодец с большим воротом.

— Этого здесь не было! — сказал Мюнх.

— Но это очень старый колодец, — с сомнением заметил археолог.

— Его не было. Я хорошо помню. Колодец был в саду. Недалеко от въездных ворот.

— Слева или справа?

— Слева. Я сейчас покажу. — Модест пошел к большим окованным дверям в сохранившейся части здания. В них были прорублены другие, маленькие дверцы. Они тут же автоматически распахнулись перед Мюнхом, открывая мрачные сени.

— Если вы желаете, чтобы вас сопровождал голос гида, произносите в каждом помещении пароль «707», — донеслись из сеней тихие, но отчетливые слова.

Модест, который в этот момент как раз переступал порог, остановился, потом резко отступил.

— Кто-то что-то сказал. И открыл дверь. А никого нет. — Он беспокойно оглянулся на Каму.

— Не волнуйся. Это автомат. Машина, заменяющая экскурсовода.

— Машина… — неодобрительно повторил монах.

Они вошли в коридор. По обеим сторонам располагались двери. Однако внимание Мюнха привлекла противоположная стена, где в неглубокой нише белела слабо освещенная фигура божьей матери. Он подошел ближе, минуту стоял неподвижно, потом повернулся к товарищам. Было видно, что он чем-то глубоко взволнован.

— Где выход? — спросил он.

— Выход?

— Здесь был ход. Почему его замуровали?

— Пойдем, увидишь сам, — сказал Герлах и, взяв его за руку, слегка подтолкнул к ближайшей двери.

За дверью оказался длинный коридор с входами в кельи. Археолог открыл ближайшую дверцу.

Скромное ложе, скамейка, в глубине небольшое открытое оконце.

Монах подошел к окну. Отсюда была видна обширная долина, уже погруженная в предвечерний сумрак. Только далеко, на склоне противоположного холма еще горели в лучах заходящего солнца стены каких-то современных зданий. Росший по склонам монастырского холма лес лежал внизу, так что вершины деревьев кое-где выступали над краем бетонной плиты, поддерживающей старый фундамент монастырского строения.

— Что это? Зачем? — обратился Мюнх к Герлаху. — Тут же была дорога!

— Дороги нет. Тут когда-то был оползень, — объяснил археолог. — Часть склона рухнула. Кажется, еще в семнадцатом веке. Восемьдесят лет назад, чтобы предотвратить дальнейшее разрушение склона, была выложена бетонная подпорка.

— Когда был оползень?

— Лет триста назад. Тогда ворота заложили кирпичом и, видимо, сделали новый колодец во дворе. Потому что тот, в саду, был засыпан. Однако, я думаю, остались какие-нибудь следы, которые удастся обнаружить с помощью зондирования.

Они вышли в коридор.

— Где была твоя келья? — спросила Кама.

Мюнх поднял на нее глаза, но, видимо, вопрос не дошел до его сознания, потому что спустя минуту он Спросил:

— Ты что-то сказала?

— Я спрашиваю, где была твоя келья?

По лицу Мюнха прошла нервная дрожь.

— Моя келья?.. Не здесь. С другой стороны. Ближе к часовне.

Дверь в монастырскую часовню располагалась рядом с покосившейся колоколенкой, там, где сходились два уцелевших крыла здания. Мюнх остановился на пороге и опустился на колени на большой, выщербленной от времени плите.

Чтобы не мешать погруженному в молитву Мюнху, Дарецкая, Герлах и Микша, беседуя вполголоса, присели около колодца. Разумеется, тема могла быть лишь одна: как прошло испытание.

— Либо это какой-то крупный исследователь, о котором, как это ни странно, я ничего не слышал, — взволнованно сказал археолог, — либо… не знаю, даже что и подумать. Он прекрасно во всем ориентируется, словно действительно был здесь четыреста лет назад… В некоторых случаях его замечания проливают новый свет на спорные вопросы. Например, этот колодец в саду. Надо проверить.

— Значит, ты считаешь, что это действительно может быть инквизитор Мюнх?

— Этого я не говорю, но… — Герлах замолчал, так как именно в этот момент монах кончил молитву, наклонился, поцеловал каменную плиту и встал.

Герлах подошел к нему и спросил, показывая на плиту:

— Что это за камень?

— Тут лежит настоятель монастыря Альберт фон Градек. В юности он был великим грешником. Но господь простил его. Умирая, он приказал похоронить себя здесь, у порога. Чтобы все топтали его могилу.

— На плите была какая-то надпись. Теперь буквы стерлись…

— Тут были только инициалы: А. Ф. Г. И год: 1583. Больше ничего.

— Ты его знал?

— Да. Я был здесь, когда он умирал… Надпись выбил в камне брат Гильдебрандт. Плита была больше, гораздо больше… Но треснула… Брат Гильдебрандт сделал из обломка еще одну… Маленькую. С молитвой за упокой души отца Альберта. Ее вмуровали в колонну. В часовне.

— Ты можешь показать это место? — нервно прервал Микша.

Мюнх молча вошел в часовню.

В полумраке, почти вслепую, отыскал нужную колонну и табличку.

— Здесь! — он наклонился и коснулся плиты. — Мне казалось, она была выше, — удивленно заметил он. — А сейчас она у самого пола…

— Ты прав. Она была выше, — подтвердил археолог. — В восемнадцатом веке пол подняли на шестьдесят сантиметров.

Он сказал это шепотом, словно более громкий разговор мог нарушить тишину отдаленных веков, замкнутую в старых стенах святилища.

Уже наступила ночь, когда они спускались с холма. Герлах и Микша шли впереди, освещая фонариком дорогу. За ними Мюнх, последней шла Дарецкая.

Еще до посещения монастыря было решено, что они переночуют в павильоне отдыха. Теперь план изменили, так как Герлах хотел утром вернуться со своими ассистентами, чтобы провести подробные исследования и проверить точность информации Мюнха.

Шли молча. Говорить никому не хотелось. За все время Герлах и Микша перебросились лишь несколькими фразами.

Мюнх молчал. Кама все время старалась идти рядом с ним и, хотя в темноте не видела его лица, прекрасно понимала, что он ведет сам с собой какую-то отчаянную дискуссию. Несколько раз до нее долетали обрывки фраз, произнесенных шепотом по-латыни.

— Зачем? Зачем, господи?.. Прости мне слабость мою… Дай знак… Смогу ли… Будь милосерден…

В самолете он, казалось, успокоился. Всю дорогу творил вечернюю молитву. Видимо, он уже принял какое-то решение, потому что перед самой посадкой в Радове схватил за руку сидящую рядом Каму и, молитвенно глядя ей в глаза, спросил:

— Мы можем сегодня поговорить?

— Конечно. Я зайду к тебе после ужина. Стефу тоже прийти?

— Нет, нет. Только ты.

Она чувствовала, что кризис, начавшийся, а может, только прорвавшийся наружу во время инцидента на пляже, начинает вступать в решающую фазу.

X

В таком состоянии Кама не видела Мюнха давно. Правда, она понимала, что по возвращении из урбахского монастыря ее ждет нелегкий разговор. Однако не ожидала, что реакция Модеста после встречи с прошлым будет столь бурной. Теперь, когда он стоял перед нею, воздев руки, он вновь казался тем же странным, полусумасшедшим монахом, которого несколько месяцев назад привез в Институт Микша.

— Ты мне скажешь! Поклянись, что скажешь! — нервно повторял Модест.

— Конечно, скажу. Если только смогу…

— Поклянись!

Он настойчиво смотрел на нее.

— Клянусь.

— Если позволит Он… Да… да… Все зависит от Него…

— Скажи же, наконец, в чем дело?

— Нелегко сказать… Не удивляйся… Я несчастный, глупый человек. Надломлен дух мой… Я думал… Я долго думал и… ничего не знаю… Не понимаю. Наверно, я не должен спрашивать… Нельзя спрашивать? Да?

— Чего ты не понимаешь?

— Зачем? Зачем? Зачем я здесь? Я знаю, что делаю не то… Пути всевышнего неисповедимы. И не мне пытаться понять их. Но я все время думаю… Я больше не могу… Спрашивать грешно? Конечно, грешно!

Пот выступил у него на лбу.

— Не грешно, — сказала Кама. — Спрашивать, Модест, надо всегда. Только не знаю, смогу ли я ответить на твои вопросы. Ты хочешь знать, как ты оказался здесь, среди нас? Как это случилось? Этого мы не знаем. Пока еще не знаем. Есть лишь предположения, но этого мало. Однако, я убеждена, мы найдем ответ и на этот вопрос.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет! Нет! Не то. Как это произошло, я знаю. Я помню… Злые силы… Но я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю: зачем, зачем я здесь?

— То есть как «зачем»? — нахмурила она брови. — Я тебя не понимаю. Попытайся объяснить понятнее.

— Господь наш ничего не делает без цели, — сказал он по-латыни. — Пути его неисповедимы. Так должно быть. Я понимаю, но… Наверное, ты знаешь зачем. А говорила: спрашивать не грех.

— Я еще не очень понимаю, о чем ты. Что я должна знать?

— Я видел сегодня там… в Урбахе. Это действительно был Урбах. Те же стены… Только прошло время… Это Земля… — пытался он объяснить. — Это тот же самый мир. Но другой… какой-то… не такой… Я не понимаю: почему? Ты говорила: мир изменился… И еще говорила, что это хорошо… Но тогда… в моей прежней жизни… я верил: правда божья победит. Царство божие… Где оно, это царство? Я не знаю… Не понимаю. Смотрю и вижу… Да. Это тот же мир. Те же стены, тот же дом божий, парк, галереи… Те же колонны в часовне, камень на могиле отца Альберта… Это ничего, что надпись стерлась. Я понимаю, время идет, прошли века… Но ведь есть же бог! Христос, его учение… А сейчас… я смотрю и не могу понять. Я думал это царство божие. Но нет. Потом я думал, что это мираж… дьявольское наваждение… искушения… Но нет. Пожалуй, нет. То, что я видел сегодня, было в действительности… Кто ты? — напряженно всматривался он в ее лицо. — Я не знаю, кто ты. Кто Стеф и кто доктор Балич… профак Гарда и другие достойные мужи? Вы добры… ко мне… Но… вы не говорите… никогда не говорите… о Нем!

— О ком?

— О боге. О господе нашем. Где Он? Если это мир без бога, то… — Мюнх осекся, и его глаза наполнились изумлением.

Кама давно ожидала этого вопроса. Она прекрасно понимала, что процесс адаптации, но сути дела, до сих пор носил лишь внешний, формальный характер. Она рассматривала его, как подготовку к решительной попытке преобразить психику этого человека. Но только сейчас она по-настоящему поняла, какие трудности ее ждут.

— Успокойся, — сказала она как можно мягче. — Мир, в котором мы живем, еще не совершенен, но он, несомненно, лучше, чем тот, в котором ты жил четыре века назад. Ты еще слишком мало живешь среди нас, слишком мало еще видел, чтобы судить о нем.

— Знаю. Я стараюсь понять, но это нелегко. Скажи, — схватил он ее за руку. — Скажи! Цель, какова цель?

— Цель? Чего?

— Того… что я… здесь. Чего хотел господь? Это награда? А может быть, кара?

— Это не награда и не кара. Каким-то образом ты оказался в нашем времени. Кто это сделал и для чего, мы не знаем. Но поверь мне, кара или награда здесь ни при чем.

— И все-таки… Те дьяволы… демоны…

— В нашем мире нет демонов. Я тебе уже говорила.

— Ну, да… — неуверенно согласился он. — Хвала господу, но… Это невозможно!

— Что невозможно? Что здесь нет дьявола?

— Нет. Нет. Я тебе верю. Стараюсь верить… Но невозможно, чтобы не было цели. Все имеет цель. Если не кара и не награда, то… задание. Скажи. Что я должен делать? Как служить Всевышнему?

— Попытайся понять…

— Да! — резко прервал он. — А ты? Как служишь ты? — он впился в нее взглядом. — Кому служишь?

— Людям.

— Человек — прах. Прах — тело его. Разве ты заботишься о душе человека?

— Да, — подняла она голову. — Да. Именно в этом моя задача.

Одновременно она подумала, как неверно он может истолковать смысл ее слов.

— И о моей душе тоже? — спросил он взволнованно.

— С того момента, как ты появился здесь, прежде всего о твоей.

— И ты борешься с сатаной?

— Можно сказать и так, — улыбнулась она своим мыслям.

— Нет, — покачал он головой. — Все не так, как ты говоришь! Я чувствую… Не так! Этот мир… мир греховный! Я видел…

— Что ты видел? — внимательно взглянула на него Кама.

— И ты еще спрашиваешь? Ты же знаешь… Там, в тех кущах… возле воды, на песке… То, что я там видел… это истина? Скажи?

— Истина. Ну и что из того, если увиденное тобой не было ни сном, ни сатанинским наваждением? Почему это должно быть доказательством греховности нашего мира?

На какой-то момент он словно бы смутился, потом ответил, избегая ее взгляда:

— Не о тебе… я хотел говорить. Ты должна быть такой же… как другие. Я уже понял… Значит, так нужно… Микша мне объяснил…

— Не уверена, что ты правильно его понял. За последние века многое изменилось, и то, что тебе кажется греховным, сегодня никого не возмущает. Да, мы обнажаем тело, но это продиктовано прежде всего заботой о здоровье человека. С этим ты должен согласиться.

— Все не так, как говоришь ты. Тело — источник греха. Разве годится наблюдать его обнаженным?

— В чем ты видишь этот грех?

Он ссутулился, словно под непомерным грузом, и, не глядя на Каму, сказал:

— Оно рождает плохие мысли.

— Уверяю тебя, во мне тело человека не пробуждает никаких дурных мыслей. Если вдобавок оно молодо, здорово, гармонично развито, закалено воздухом, солнцем и водой, оно может вызывать только хорошие мысли. И это правильно. А если оно в ком-то и пробуждает скверные мысли, значит источник этих мыслей не в обнаженном теле, а в больной душе того, кто не может на него смотреть как должно.

— Ты думаешь… больна моя душа? — прошептал он тревожно, поняв смысл намека.

Она утвердительно кивнула головой.

— А если все не так, как ты говорить? — с трудом выдавил он.

— А как же?

— А если ваше время… это время… упадка? Я смотрю и вижу. Я ходил о тобой, я даже пытался сам… Эти люди — молодые, пожилые, даже дети… даже старики… Неужели это дети божьи?!

— С того времени, когда жил ты, произошли большие перемены, но ты убедишься сам, что человек стал лучше.

— Лучше?! Нет! Этот смех… Эта радость… Всюду: на улицах, в залах, в садах… Почему радость? Чему они радуются? Разве думают они о боге нашем? Нет! Только о себе! Об утехе тела! Никто не молится, никто не хвалит бога! А ты? — он внимательно смотрел на нее. — А ты молишься?

— Я же тебе говорила, мир изменился, — пыталась она выбраться из щекотливого положения. — Когда-то, много веков назад, люди много молились. Постоянно говорили о боге и любви к ближнему. Ну и что? Разве не было зла, несправедливости, преступности? Хуже: разве во славу господню не убивали друг друга? Нет? Не грабили, не преследовали друг друга? Сейчас нет войн между людьми, нет преследователей, нет мучений и страха.

Он подозрительно взглянул на нее.

— Так ты говоришь. А что ты думаешь? Ты же знаешь: все зло от дьявола. Человек слаб, немощно тело его. Душу надо спасать. Душу! Ты говоришь так, словно не знаешь… Ведь когда приходилось пытать, отправлять на костер… то… ведь… это только потому, что душа, душа… важнее! Только поэтому. Чтобы отобрать добычу у сатаны…

— И ты никогда не сочувствовал своим жертвам? Тебя не мучили угрызения совести?

— Как ты можешь? — он смотрел на нее со страхом. — Ты не понимаешь?! Ты думаешь, у меня нет сердца? Ты думаешь, я не страдал вместе с ними?! Но ведь… я же сказал! Ради спасения их души. Из любви к ним, а не из ненависти. Не было во мне ненависти. Я ненавидел только сатану. Только его!

Найти общий язык с этим человеком было невозможно. Он был явно болен.

— Ну хорошо, — сказала Кама несколько иронически. — Я тебя понимаю.

Она ласково погладила его руку, но он резко вырвал ее, отскочил на середину комнаты.

— Нет! Нет! — истерично крикнул он.

Неожиданно, словно придя в себя, он овладел собою и покорно прошептал:

— Прости.

Потом подошел к креслу, тяжело опустился в него и спрятал лицо в ладонях.

— Я сказала, что понимаю тебя, — спустя минуту сказала Кама, пытаясь говорить как можно мягче. — Постарайся об этом не думать. Ты еще не все можешь понять, но особенно не отчаивайся. Тебе нужно лучше узнать наш мир.

Он медленно поднял голову. В глазах стояли слезы.

— Я хотел бы поехать… в Рим.

— Конечно. Это просто. Можно поехать хотя бы завтра.

— Да! Да! Завтра! — нервно ухватился он за назначенный ею срок. — Я увижу там настоящих священнослужителей, монахов… Ты говорила…

— Ну конечно же! Там интересуются тобой. Кардинал Перуччи хотел с тобой побеседовать.

— Кардинал! — неуверенность, отражавшаяся на лице Мюнха, сменилась возбуждением. — Завтра!.. Завтра же!..

— Ну, а теперь, пожалуй, пора и спать, — сказала она, направляясь к двери.

— Ты уходишь? Еще минуту, — остановил он ее у порога. — Прости меня.

Поездка в Рим, на которую Мюнх возлагал столько надежд, к сожалению, оттягивалась. Кама, Ром и Стеф на следующее утро были вызваны в Нью-Йорк на всемирный симпозиум историков. Там развернулась оживленная дискуссия о Мюнхе, его странном поведении в Урбахе, и профак Гарда был вынужден, не только полететь туда сам, но вызвал на помощь Дарецкую, чтобы бросить на чашу весов солидные доказательства, полученные в результате психофизиологических исследований.

Модест был так угнетен отсрочкой полета в Рим, что категорически отказался сопровождать Каму. Впрочем, она особенно и не настаивала, решив, что психическое состояние Мюнха оставляет желать лучшего, а неизбежные вопросы во время дискуссии могут отрицательно повлиять на его самочувствие.

Как и предполагалось, тезис Герлаха о том, что человек, найденный в карконошском заповеднике, это инквизитор XVI века Мюнх, вызвал всеобщее сопротивление. Запланированное на один день пребывание Дарецкой, Балича и Микши в Нью-Йорке затянулось на несколько дней, а конца дискуссии видно не было.

На третий день пребывания на симпозиуме Кама соединилась с Радовом, вызывая монаха к визофону.

Внешний вид Модеста весьма обеспокоил ее. Обведенные кругами, беспокойно бегающие глаза, бледное лицо и нервно сжатые губы говорили о том, что состояние Мюнха значительно ухудшилось.

— Когда… в Рим? — спросил он без всякого вступления, просительно глядя в глаза Каме.

— Уже скоро, — пыталась она его успокоить. — К сожалению, некоторые обстоятельства требуют моего и твоего присутствия в Нью-Йорке. Сегодня я прилечу за тобой.

— Нет, — отрицательно покачал он головой. — Я не хочу. Я не полечу.

— Сделай это ради меня, — пыталась она убедить его. — Прошу тебя. Мне необходимо твое присутствие.

— Сколько… дней? — спросил он неуверенно.

— Немного. Два, может, три.

— Я… хочу в Рим, — глухо повторил он. — Я должен там быть. Сейчас же. Обязательно!

— Хорошо. Я постараюсь поскорее закончить дела в Нью-Йорке. Но твое присутствие здесь необходимо. Сегодня вечером я прилечу за тобой. Хорошо?

Он нервно сжал веки, потом поднял на Каму глаза.

— Хорошо.

XI

В комнате было пусто. На террасе Модеста тоже не было. Кама пыталась отыскать его по сигналам персонкода, но «личный сигнализатор присутствия» не отвечал. Этот факт можно было объяснить двояко: либо владелец персонкода находится дальше, чем в трехстах километрах от Радова, либо его сигнализатор поврежден. Это легко было проверить, подав через аварийную помощь сигнал на сеть спутников.

Через пятнадцать минут пришел ответ: за два часа до прилета Камы из Нью-Йорка аварийная служба приняла «сигнал повреждения» и тут же выслала местный поисковый патруль. По радиоактивным следам патруль отыскал поврежденный персонкод в зарослях на берегу Одры, вблизи последней станции западного радиуса радовской подземной дороги. Когда Кама сообщила номер персонкода Мюнха, оказалось, что это как раз и был тот самый аппарат.

О случайном повреждении нечего было и говорить. Походило на то, что Мюнх сознательно уничтожил сигнализатор, к тому же весьма примитивным способом, просто-напросто разбив его камнем.

Уничтожение персонкода было для Камы тяжелым ударом. Правда, в последнее время Модест все чаще бунтовал против того, что видел и слышал. Но одно дело сопротивление попыткам навязать ему чуждую концепцию мира, и совсем другое — активное выступление против этого мира.

— Пожалуй, ты все-таки преувеличиваешь, — пытался переубедить Каму Микша, когда она высказала ему свои опасения. — Ведь случается, что мальчишки, сбежавшие из дому, уничтожают персонкоды, чтобы родители не знали, где их искать. Модест тоже в какой-то степени напоминает ребенка. Может, он думал только об этом.

— Нет! Нет! Тут совершенно другое. Знаешь, чем был для него персонкод? Как-то я пыталась ему объяснить, но он совершенно не улавливал технической стороны дела. Для него персонкод — чудесный прибор, и даже не прибор, а образно выражаясь, еще одно воплощение… ангела-хранителя.

— По правде говоря, он в какой-то степени прав… Но будь так, как ты говоришь, он не уничтожил бы аппарата. Неужели ты допускаешь, что человек, непоколебимо верящий в ангела-хранителя со всеми его неземными свойствами, отважится его… убить?

— В том-то и дело! — подхватила Кама. — Я хорошо знаю Модеста, во всяком случае, мне кажется, я понимаю, что происходит в его голове. По его мнению, персонкод может служить либо силам небесным, либо… адским. Третьего не дано. До последнего времени мне казалось, что учитывать следует только первую возможность. Сейчас, увы, приходится признать и другую.

— Ну, хорошо. Пусть будет по-твоему. Уничтожая персонкод, он уничтожил какого-то там дьявола или, вернее, его инструмент. Ну ж что? Разве это в чем-либо изменяет положение? Он скоро убедится, что это было бессмысленно.

— Он начинает сражение с нашим миром.

— Оно заранее проиграно. Не пройдет двух дней, и он капитулирует. Ты думаешь, когда его прижмет голод, он не воспользуется пищевым автоматом? Хоть и будет верить, что это сатанинская штучка?

— Ты не прав. Голодом его не возьмешь. Впрочем, дело не в этом. Не думаю, чтобы он попытался начать борьбу со всем миром техники. Суть дела не в этом. Неужели ты не понимаешь? Чтобы отважиться ударить камнем по персонкоду, нужна не только храбрость. Мы потерпели поражение! Мы все! И прежде всего я? Поступив так, Модест недвусмысленно показал, что не просто нам не доверяет, а считает нас представителями злых сил. Вернее, сил, которые, по его мнению, враждебны богу. Не могу простить себе, что приказала ему ждать, оставила его одного. Он просил, чтобы я вернулась… Ему нужна была помощь. Тогда еще не все было бы потеряно.

Мигала насупился.

— Ты думаешь, он уже не вернется?

Она кивнула.

— Более того. Я начинаю опасаться, что дело вообще безнадежно, что без нейрофизиологической терапии не обойтись, не избежать вторжения в глубь его мозговой системы. Может, я и ошибаюсь. Может, просто выбрала не тот путь. Но как бы там ни было, это не облегчит дальнейшей работы тем, кто примет ее после меня. Я только зря потратила время… Я должна была поехать с ним в Рим… Это может показаться тебе странным… но я привязалась к нему. Этот человек… как бы больной. Больной и очень несчастный. Он все время мечется. Он нигде не может найти покоя. На каждом шагу на него обрушиваются удары. Он не может найти себе места. Не умеет. Он жил и все еще живет в аду. В настоящем аду самоистязания. Разве мы… мы, люди двадцать первого века… отдаем себе отчет в размерах пропасти, отделяющей нас от времени Модеста Мюнха? Разве можем мы осуждать его за то, что он такой? Мне думается, мы должны ему сочувствовать. Я, например…

— Ты сгущаешь краски, — пытался утешить Каму Стеф. — Я думаю, он вернется, и довольно скоро. Во-первых, один он не справится, во-вторых, ты для него не только врач.

— Не знаю. Порой это вызывает совершенно обратную реакцию. А что касается того, что один он не справится, то это тоже не совсем верно. Мы с Модестом уже немало поездили по стране, а он достаточно разумен, чтобы использовать современные достижения техники. Он легко усваивает правила игры, пусть даже видя в ней бог знает что. Меня больше волнует другое: как бы он не совершил какой-нибудь глупости.

— Не успеет. Вряд ли он мог спрятаться так, чтобы его нельзя было отыскать за два-три дня. Впрочем, чем скорее он начнет действовать, тем скорее его отыщут. А ты и правда не догадываешься, где он может быть?

— Догадываюсь. Именно поэтому и волнуюсь…

— Ну, что он может сделать? Даже если уничтожит несколько автоматов… Для того чтобы вызвать какую-нибудь значительную катастрофу, необходимы солидные технические знания.

— Я имею в виду не это. Он слишком осторожен, чтобы попытаться так вот сразу разрушить мир, в котором живет. Даже если считает его делом рук дьявола.

— Значит, ты думаешь, он просто сбежал от нас?

— Но только. Скорее, он не бежит, а ищет…

— Что?

— Своего бога. Точнее: ответ на вопросы, которые вызывают у него все большее беспокойство.

— Почему же ты за него волнуешься?

— А ты думаешь, ответ будет таким, какого он ждет?

XII

Он молился долго и усердно. В часовне царил полумрак, свет лампадки перед алтарем и тишина вокруг действовали успокаивающе после заполненных нервным напряжением часов. Свет с улицы едва рассеивал тьму, и даже шум огромного города по каким-то таинственным причинам не переступал порога святилища.

Иногда ему казалось, будто все пережитое за последние месяцы было лишь кошмарным сном, будто ничто не изменилось, и он, как и прежде, одинокий, молится в ночные часы в соборе. К сожалению, сознание реальности постоянно возвращалось, нарушая покой, вливавшийся в его душу вместе со словами молитвы. Он хотел забыть о мире, существующем за соборными стенами, но одновременно его охватывал страх при мысли о том, что это желание греховное бегство от того, что неисповедимые решения Провидения дали ему в удел. Не было ли испытанием то, что он нашел здесь, на Земле, во времена как он их называл — «нового упадка»? А может, это не только испытание, но и миссия, которую он обязан исполнить, невзирая на слабость тела и духа? Иначе он предаст Всевышнего.

Эта мысль, в течение многих недель мучившая его, теперь целиком завладела им.

Двенадцать часов назад он с надеждой и доверием пересекал площадь перед базиликой. То, что он здесь нашел, превосходило самые смелые ожидания: вот она, столица Петрова, еще более прекрасная, чем та, которую он видел много веков назад. Тогда только еще возводился купол базилики, не было роскошного портика, статуй святых, взирающих на площадь с высоты. Не было прежде и гигантского обелиска, увенчанного крестом.

Он почти не обращал внимания на группы людей — как ему казалось, пилигримов, — снующих в различных направлениях.

Он шел, словно во сне, а уста его машинально шептали слова молитвы:

— Да приидет царствие твое, да будет воля твоя…

Он не отдавал себе отчета, куда и зачем идет. Неожиданно он увидел перед собой алтарь и священника в ризе, поднимавшего чашу с дарами. Он кинулся на колени, не в силах произнести ни слова. Ничего, что ритуал молебна отличался от того, к которому он привык в своей прошлой жизни. Он уже успел освоиться с мыслью, что время будет оставлять следы. Главное смысл богослужения остался прежним.

Коленопреклоненный, впитывая глазами каждое движение священника, он чувствовал, как в нем растет стремление сбросить с себя бремя грехов, давящих на него вот уже много месяцев. Чувствовал, что не достоин подступить к Престолу Господнему.

Направо, около стены, он увидел священника в исповедальне. Скамеечка перед решеткой была пуста. Разве он мог предвидеть, что эта исповедь превратится для него в новое тяжкое испытание?

Поступил ли он так, как должен был поступить? Был ли гнев, охвативший его после слов исповедника, гневом праведным? Давая пощечину этому подставному слуге божьему, он поступил так, как велел ему долг. И все-таки…

Но разве мог он поступить иначе? Разве имел он право оставаться равнодушным к ереси, возглашаемой в исповедальне?

Если б только знать, что это был лишь один сбившийся с пути брат… А если их много? Если сатана и здесь посеял свои отравленные семена? Ведь бывало уже не раз.

Скрип двери и приглушенный звук шагов неожиданно прервали поток мыслей монаха.

Кто-то медленно шел к алтарю. Наконец остановился в нескольких шагах от Модеста, тяжело опустился на молитвенную скамеечку.

Опять наступила тишина, прерываемая только ровным дыханием двух людей.

Они долго стояли молча, наконец Модест, не в состоянии побороть растущее нервное напряжение, повернул голову и взглянул на пришедшего.

Рядом с ним на коленях стоял старец в длинном светлом одеянии. Была ли это сутана или монашеская ряса, Мюнх сказать не мог.

— Во имя отца и сына и святого духа… — произнес старец по-латыни.

— Аминь! — докончил Модест, поднимаясь с коленей.

Старик тоже встал.

— Пройди сюда, к скамье, сын мой, — сказал он, указывая на стелу. — Тут светлей.

Старец присел. Модест молча встал и лишь после того, как старец приглашающе кивнул головой, завял место рядом с ним.

— Ты хотел увидеть кардинала Перуччи?

— Это вы, Ваше преосвященство? — прошептал Мюнх, всматриваясь в лицо старца.

— Нет. Я не кардинал Перуччи. Он примет тебя завтра. Но скажи, сын мой, о чем ты хотел говорить с ним?

Модест беспокойно пошевелился.

— Я… — начал он и осекся. Потом вдруг его словно прорвало: — Я… я не знаю… Я вижу — и не понимаю… Я слышу — и ушам своим не смею верить… Все это… этот мир… Я не знаю… Может, я заблуждаюсь… Но ведь… Отец мой, я боюсь!

Он неожиданно умолк.

— Чего боишься ты, сын мой? Открой предо иной сердце, и, возможно, я смогу помочь тебе.

Старец серьезно и мягко смотрел на Модеста.

— Да, отец. Душа моя слаба и требует помощи.

— Мне говорили, что ты был на мессе.

— Был. Скажи мне, святой отец, ты, который наверняка близок к кардиналу, а может, даже лицезришь и Его Святейшество… Скажи мне: этот мир — мир божий? А церковь наша святая? Где границы власти ее? Ужели же здесь, в Риме?

— Видишь ли… — вздохнув, ответил старец, — многое изменилось… Ныне не то, что было прежде, когда ты видел мир молодыми очами. И задачи наши иные, хоть цели те же.

— Но ведь есть же пасторы! Есть епископы! Кардиналы! Отец святой!

— Да, но…

— Почему церковь не борется? Почему позволяет?

— Что позволяет, сын мой?

— Как это что, отец святой?! Ведь все не так! Где царство божие на Земле? Не дальше ли мы от него, чем дотоле?

— Не нам мерить путь, который предстоит пройти… Путь этот еще велик, но не так, сын мой, как тебе кажется. Скажу лишь: не все то, что в течение многих столетий привыкли мы считать признаком царства божьего, правильно понималось.

— Да, отче. Еретиков и богохульников тьма-тьмущая размножилась.

— Я не это имел в виду. Когда-то очень давно считали, что человек есть и вечно будет таким, каким создал его Творец. Но это не так. У человечества, как и у человека, есть свое детство, юность и зрелость… Пять веков назад человечество вступило в юность, сейчас переступает порог зрелости.

— Странно и непонятно говоришь ты, отец святой. Уж не хочешь ли ты сказать, что именно так должны исполниться заветы господа нашего, Иисуса Христа, о царстве божием? Этого не может быть!

— Еще не пришло время… Надо больше любить и больше понимать… Если сегодня мир не с церковью идет, а мимо нее, то только потому, что недостаточно сильна была воля любви нашей.

— Отец мой, разве может быть близок богу мир, который верит только в разум? Который не видит бога и не чтит его, как некогда завещал Спаситель? Ведь написано: «В ничто обращу мудрость мудрых, а разум разумных отвергну! Ибо мудрость мира сего глупостью у бога почитается».

— То, чему учил Иисус, — правда вечная. Она указывает путь нам, верящим в Спасителя. Но вечность правды в духе ее, а не в словах. Слова истолковывались по-разному, не всегда так, как следовало. Часто неведение, словно бельмо, глаза заслоняло. Порой и потребность минутная… Толковать слова господа нашего — дело не легкое, великого знания и мудрости требующее. Ты говоришь, что сейчас человек верит только в разум. Это не так. Неужели ты думаешь, что речь идет о мудрости ради самой мудрости? Разум позволяет человеку избрать добро и отвергнуть зло.

— Не всегда, отец. Ересь часто к разуму взывает… Если вера иссякнет, мудрость не поможет. «Не послал бог сына своего, чтобы судил он мир, а для того, чтобы мир был спасен им. Кто верит в него, не будет осужден. Но кто не верит, уже осужден тем, что не верит в имя единоутробного сына божьего». — Мюнх замолчал, выжидающе глядя на старца.

— Почему ты не продолжаешь? — спросил тот сурово. — Как говорится дальше?

Мюнх смутился.

— Не помню, отец мой.

— Так я тебе напомню: «И тот тебе суд, что свет снизошел на мир; но люди больше возлюбили тьму нежели свет, ибо были злы дела их. Ибо каждый, кто зло чинит, ненавидит свет и не идет на свет, дабы не были видны дела его, кто же правду творит, приходит к мудрости, дабы были ведомы дела его, ибо с именем божьим содеяны».

— К чему ты это говоришь, отец? — неуверенно спросил Модест.

— В чем ты видишь зло мира сего, сын мой? Ты говоришь, что церковь не борется? Где та несправедливость, которую она терпит? Назови ее!

— Отец я был в церкви и видел…

— Что ты видел?

— Я видел людей, которые не молятся! Я слышал из уст священнослужителей слова, которые в мое время мог смыть только огонь! Я хотел исповедаться… Очистить душу от греха… И не мог! Знаешь ли ты, отец, — Модест заговорил громче, — что тут, в самой столице Петровой, сами священнослужители… Нет! Разве можно этого не видеть! Зараза! Зараза! Выжечь! Уничтожить ее!

— Что ты хочешь уничтожить?

— Скажи, отец, а Святая Инквизиция? Может, уже не существует? — со страхом спросил он.

— Многое изменилось.

— Что? И ты тоже так говоришь?! Не понимаю. Я везде слышу эти слова! Они тоже так говорили!..

— Кто?

— Те… от которых я убежал… Может, я неправильно сделал? Может, нужно было остаться?.. Бороться?..

— С кем?

— С сатаной! — Модест резко наклонился к старцу. — А ты… ты, отец, ты веришь в бога?!

— Верю.

— Где он?

— Везде.

— Неправда! Неправда! Там, где бога не хвалят, отверзается доступ адским силам! Разве может быть справедливость там, где преданы забвению заветы господни? «Будешь любить господа своего всем сердцем своим, всей душой своей, всеми силами своими, всеми мыслями своими!»

— А ближнего своего как себя самого.

— Да! Да!! Разве можно забывать о его душе? Скажи, отец! Я видел книги. Много книг. Страшных книг. Достаточно взглянуть на них, чтобы понять, чему они служат… С плохого зерна не соберешь хорошего урожая.

— Да, сын мой. Но только при полном свете можно увидеть, хорошо зерно или плохо.

— Этот свет суть истины, богом изреченные. Символ веры, на Соборе в Триденте принятый, гласит, что…

— Знаю, знаю, — прервал мягко старец. — Я не уверен, поймешь ли ты меня, но знай: хоть истина вечна и неизменна, сейчас церковь преследует иные цели, чем на Тридентском Соборе.

— Иные? — Модест со страхом вглядывался в лицо старца. — Значит, даже вот как… Я знал… Знал. Здесь, в стенах Рима, в стенах святыни Петровой… Слушай, святой отец, — Мюнх схватил старика за руки, — скажи мне, не видишь ли ты перста божьего в том, что я, слабый слуга церкви, оказался здесь?

— Ничто не творится против воли господа нашего.

— Да. Именно так. Я здесь, потому что бог этого хотел! Я здесь, чтобы защищать истину! Перед богом и миром! Разве можно допускать, чтобы подняла голову ересь? Чтобы силы дьявольские возвысились над людом божьим? «А кто не признает меня, тот не признает и ее пред Отцом моим!» Разве не так говорил господь наш, Иисус Христос? Не может быть мира между правдой и ложью! Между силами неба и ада! Ты уже стар, отец, может, не имеешь сил, остыл жар души твоей… Но я этот жар чувствую! И дойду хоть до самого папы!

— И что ты ему скажешь? — тихо спросил старец.

— Я скажу ему… Скажу, что готов отдать все силы свои, а если потребуется, и жизнь… чтобы защитить Истину! Пусть он только позволит, и я сделаю все, чтобы имя божье вновь засверкало над Землей! Пусть глас его из столицы Петровой встряхнет пастырей, которые позабыли о пастве своей!.. Пусть возвестит он новый священный крестовый поход против несправедливости мира сего! Пусть задрожат те, кто, поверив в силу свою, над церковью возвыситься посмели!

— В иные времена довелось нам жить, сын мой, — со вздохом сказал старец. — Не думай, что церковь наша не страдает, видя, что светские формы жизни получили в этом мире преимущества. Но разве не досталась нам лучшая доля? Гнев и возмущение, пусть даже они порождены самыми праведными суждениями, могут ни к чему не привести… Нужно много мужества и терпения. Легче потерять, нежели отыскать потерю. Подумай, сын мой…

Мюнх неуверенно смотрел на старца.

— Не знаю, что значат слова твои, отец святой.

Старик опустил голову на грудь и, закрыв глаза, долго сидел неподвижно.

— Ты спрашиваешь, сын мой, почему церковь не призывает к крестовому походу? — начал он наконец, как бы с трудом. — Было время, когда мир, столь возмущающий тебя, только еще зарождался. Тогда казалось, что человечество можно спасти для бога, лишь борясь с этим миром. Но хотя церковь наша не щадила сил — и верь мне, силы ее в то время были несравнимо могущественнее, чем сейчас, — немногого мы добились. Мир сегодняшний не в вере, а в разуме пути свои ищет, и тем не менее много зла и сомнений, веками человека преследовавших, истребить в нем удалось. И в этом его сила!.. Значит, не может он быть делом рук сатаны, как считаешь ты, сын мой. Слепым надо быть, чтоб не видеть этого и не сделать нужных выводов… Не о блеске славы церкви идет теперь речь, а о ее существовании… Неужели ты не понимаешь?

— Да, отец. Страшен смысл слов твоих…

— Не слабей верой! Пути Провидения неисповедимы…

— Знаю… Но… Если по воле Провидения я здесь… сквозь века перенесенный…

Старик нетерпеливо пошевелился.

— Слушай, что я тебе скажу: множество плевелу уже с твоего времени на Земле истреблено, и боюсь, да, боюсь я, чтобы, отыскивая его, ты хорошего зерна не растоптал.

— Уж не осмеливаешься ли ты утверждать, что мир этот может бога радовать?

— Думаю, сын мой, больше, чем тот, из которого ты пришел!

— Это ложь! — возмущенно воскликнул инквизитор. — Открой шире глаза и узришь! Этот мир не может быть господу нашему мил! Люди не бога ищут, а лишь удовольствий земных! Не Истины, а лишь ее отрицания! Им кажется, что они мудрее, чем сам бог! О наивные! Им кажется, что они овладевают природой, а не видят они, что это только дьявольское наваждение и миражи! Неужели ты не понимаешь, отец мой? Дошло до того, что никто на земле этой, даже сам отец святой, не может шага сделать без помощи дьявольских сил! Ни утолить жажды и голода, ни укрыть тела своего, ни спрятать главы своей пред тьмой ночи! Даже я, хоть глаза мои открыты и вижу зло, вынужден был воспользоваться помощью этих темных сил, чтобы добраться сюда, в Петрову столицу.

Старик отрицательно покачал головой.

— Ошибаешься, сын мой. Это не дьявольское дело. Это создал человек своим трудом и выносливостью. И бог благословил его.

— И ты можешь так говорить! Нет, я лучше тебя знаю!

— Гордыня говорит в тебе, сын мой. Гордыня и незнание.

Мюнх занес было руку, чтобы ударить старика, но опамятовался. Опустил покорно голову.

— Благодарю тебя, господи, за то, что ты уберег меня от греха. Я прах только и слизень. Но если господь наш пожелает… Отец! Не гордыня это! Нет! Ты не знаешь, что я пережил… Пучина чистилища — ничто! Хоть и там дано мне было пребывать. Тут, на Земле, начинается испытание! Труднее всего побороть самого себя… Ущербный дух свой и грешное тело. Знаешь ли ты, отец мой, что прежде, чем у меня открылись глаза, стоял я на краю пропасти адской?

— Сын мой. Откройся мне.

— Страшный грех лежит на моей душе. Каким покаянием могу я смыть его? Заслужил ли я прощения?

— Знаю, жизнь твоя не была легкой. На ней кровь и огонь… Но это прошло и не вернется. Да и не ты был виновен в этом…

— Не то, отец… Я согрешил… слабостью. Разве можно меня оправдать? Я не хотел знать Истины. Не хотел помнить, что совершенство тела редко идет в паре с совершенством души. Отец мой! Я любил ее как святую! Я целовал край ее одежды… Неужели я был так слеп? Сатана мог ослепить меня только потому, что я сам дал согласие.

— О чем ты? Я не понимаю.

— Я любил… ведьму! Бог простит меня?

— И поэтому ты убежал?

— Нет, отец, я не убежал. Я знаю, что обязан… спасти ее душу. Хотя бы и против ее воли… В ущерб ее телу!

Старик встал.

— Ты думаешь, бог ликовал, видя пылающие костры? — бросил он саркастически. — Думаешь, во имя его следует нарушать пятую заповедь?

Мюнх на мгновение опешил.

— Бог страдает, теряя душу человека. Тело же смертно и слабо… Не о нем следует печься… Наша цель — спасение души! Скажи, отец мой, что стало с церковью? Где ее сила и непреклонность в служении делу божьему? Растут ли ряды борющихся?

— Не в числе суть…

— Так каков же, по-твоему, смысл существования церкви?

— Помогать людям творить добро.

Модест изумленно смотрел в лицо старцу.

— И это говоришь ты?! И ты… тоже? То же самое… То же самое… Неужели ты слеп? Или продал свою душу? А может, ты скажешь, как тот лживый исповедник, что никогда не было и нет продавшихся дьяволу еретиков и ведьм? Что времена, когда церковь наша в полной славе и силе преследовала ересь и громила дьявола, это времена упадка?

— Пятая заповедь, сын мой! Даже во имя господне не следует ее нарушать!

— Значит, ты утверждаешь, что отцы святых соборов, покровитель ордена нашего святой Доминик, Верховная Конгрегация… — он осекся, пораженный собственной мыслью.

— Не нам их сегодня судить… — сказал старец, задумчиво глядя на огонек лампады.

Воцарилось молчание. Инквизитор неподвижно стоял, упорно глядя в лицо пожилого человека, словно ожидая продолжения. Его губы беззвучно шевелились, и вдруг с них сорвалось только три слова, три слова, полных отчаяния и ужаса:

— Кто ты?! Скажи!

На губах старца появилась загадочная улыбка.

— Кто я? Ну, а как ты думаешь, сын мой? — ободряюще спросил он.

Глаза Мюнха расширились, в них появилось изумление. Он резко отскочил от старца, заслоняя руками лицо, а с губ его слетел хриплый вопль, отразившийся глухим эхом от стен и потолка часовни:

— Прочь! Прочь, сатана!!! Изыди!

Зажглись все лампы. Из ризницы выскочило несколько мужчин в сутанах. Двое подбежали к Модесту, пытаясь схватить его, третий подскочил к старцу.

— Ваше Святейшество! Он ничего не сделал с вами?

Старец стоял, опираясь спиной о колонну. Его бледное лицо внешне оставалось спокойным. Только рука, нервно сжавшая поручень кресла, говорила о том, что он пережал минуту назад.

— Я предупреждал Ваше Святейшество, что это сумасшедший! Хорошо что мы успели…

Старец поднял руку и с трудом проглотил комок.

— Ничего… Ничего страшного, — сказал он тихо. — Отпустите его! — приказал он священникам, державшим инквизитора за руки.

Мюнх стоял, словно окаменев, даже не пытаясь сопротивляться.

— Уже светает, — сказал старец, глядя в окно. — Пора на мессу. Пойдемте. И ты с нами, сын мой, — обратился он к Модесту.

Тот полубессознательно посмотрел на папу и вдруг, словно получив страшный удар, подскочил к двери, пинком распахнул ее и выскочил из часовни.

Он бежал все быстрее. Только бы подальше, только бы быстрее… Отзвуки ударов ботинок о паркет отдавались многократным эхом в пустых залах и коридорах, наполняя сердце страхом. Ему казалось, что его пытаются схватить тысячи рук… Они все ближе… ближе…

Наконец он выбрался на площадь. Из последних сил пробежал еще несколько десятков метров и упал у основания египетского обелиска, на вершине которого воинствующая церковь много веков назад поместила свой победный знак.

Он долго лежал без чувств. Солнце уже позолотило ватиканские холмы, когда он очнулся и осторожно поднял голову. В глубине, за фасадом гигантской церкви горел купол Базилики Святого Петра.

Чья-то рука коснулась его плеча. Он повернул голову и замер.

Рядом, на мраморной плите, сидела Кама.

— Ты пришла? Ты пришла за мной? — прошептал он.

— Да. Я прилетела за тобой.

Он промолчал. Нервно сжал веки, чувствуя, как кровь пульсирует в висках.

Он знал, что ему уже не освободиться. Разве что…

XIII

Профак Гарда положил свою широкую ладонь на руку Камы и тепло, по-отцовски пожал ее.

— Не унывай, девочка! — сказал он сердечно. — Ты сделала все, что могла.

Она смущенно взглянула на ученого.

— Если бы я была уверена…

— А чего ты еще хочешь? Будь он моложе или обладай природными способностями, может быть, существовал бы какой-то шанс… Впрочем, трудность не только в том, что его сознание тридцать с лишним лет оставалось в узком, замкнутом кругу мистических понятий и схем. Мы не требуем от него чего-то сверхъестественного. Вполне достаточно было бы йоты критичности, тогда адаптация была бы лишь вопросом времени.

— Ты думаешь, пять месяцев слишком короткий срок? Интенсивность поглощения информации с помощью примененных мною технических средств привела к тому, что эти пять месяцев были равноценны по меньшей мере двум или даже трем годам жизни.

— Два, три, даже десять лет не меняют дела. Нельзя забывать, что для него согласиться с современным состоянием мира значит больше, чем просто отказаться от многих устоявшихся схем и понятий. Ведь, как только он поймет, что все его деяния во имя бога были ошибкой, ему придется признаться, что он был не праведным судьей, а убийцей и мучителем невинных. Мы слишком многого от него требуем.

Кама молча встала из-за стола и начала собирать в дорожную сумку разбросанные на диване мелочи.

— Впрочем, зачем все это объяснять. Ты и сама прекрасно знаешь, немного помолчав, сказал Гарда, — без физиологической терапии тут не обойтись. Я убежден, то же скажут и в Калькутте.

— Но уж очень обидно проигрывать.

— Независимо от окончательного результата твои исследования и попытки адаптации Модеста принесли много ценного. Впрочем, от эксперимента нельзя отказываться, даже если мы заранее уверены в отрицательном результате.

— Я знаю… но… это разные вещи.

— Понимаю. И все же так будет лучше для него.

Кама молча кивнула головой. Она прекрасно понимала, что Гарда прав, но ей трудно было согласиться с мыслью, что барьеры, существующие в мозгу Модеста, невозможно сломать ни языком фактов, ни логическими доказательствами и остается только обратиться к физическим средствам — к проникновению в структуру условных связей мозга.

Гарда думал о том же.

— Есть одно довольно серьезное соображение правового или даже морального характера, — сказал он, задумчиво глядя на Каму. — Мюнх никогда не согласится на операцию, если поймет, чего вы хотите. Если твой тезис о его полной вменяемости будет принят, ты потеряешь правовые основания для проведения изменений в его психике даже в ограниченном объеме. С другой стороны, он не способен к самостоятельной жизни в обществе, требует постоянной опеки, уже не говоря о том, что в определенных случаях он может представлять опасность для окружающих. Его изоляция, ограничение его свободы должны быть подтверждены либо медицинским заключением о его психическом заболевании, либо же судебным определением, что он является опасным элементом. Моральная проблема несколько проще. Для общества Модест едва ли опасен, с точки зрения научных исследований было бы полезнее оставить психику этого человека в теперешнем состоянии как объект эксперимента. В интересах самого Мюнха преобразование его психики, так как конфликт между Мюнхом и обществом является для Мюнха источником душевных мучений, и гуманней избавить его от этого. Однако способ, с помощью которого мы можем этого добиться, находится в противоречии с основными положениями свободы совести и личной свободы. Боюсь, в Калькутте вам придется нелегко.

— Что делать. Другого выхода нет, — вздохнула Кама.

XIV

Мюнх остановился на пороге.

Кабина самолета скорее напоминала небольшой холл в Институте мозга, чем салоны знакомых ему летательных машин. Мягкий ковер, застилающий пол, низенькие столики, кресла, небольшой автоматический бар с длинной стойкой и рядом высоких стульев, полки, полные книг и журналов, шкафчик для карманного чтеца, даже две картины на стенах. Все это, размещенное внутри серебристой машины, вызывало беспокойство и настороженность.

Кама заметила неуверенность Модеста.

— Ты впервые видишь такой самолет, правда? Не каждая воздушная машина должна походить на ступу или метлу ведьмы, — пошутила она, но выражение лица Мюнха оставалось серьезным и сосредоточенным. — До сих пор ты летал только на короткие расстояния, а это самолет дальнего радиуса. Правда, это не самое быстрое средство сообщения, зато очень удобное. Ну, иди! Не бойся.

— Почему ты думаешь, что я боюсь? — спросил он резко и шагнул внутрь кабины.

— Я не думала тебя обидеть. Просто мне показалось, что ты колеблешься… Если я тебе доставила неприятность, прости.

— Это ты… прости меня.

Он снял с плеча дорожную сумку и внимательно осмотрелся.

— Мы одни? — спросил он минуту погодя.

— Да, совершенно одни.

Она подошла к небольшому распределительному щиту в глубине кабины и нажала одну из кнопок.

На экране появилось лицо молодого мужчины.

— Вы готовы? — кратко спросил он.

— Да. Можешь включать. Когда мы пролетаем над Гималаями?

— Примерно в двенадцать двадцать всемирного времени.

— Будет что-нибудь видно?

— Во время полета над самыми высокими районами до захода солнца остается пятнадцать минут. Опустить машину для лучшей видимости?

— Об этом я и хотела просить.

— Принято. Есть еще какие-нибудь особые пожелания?

— Нет. Благодарю.

Человек на экране сделал какое-то незаметное движение, и почти в тот же момент раскрытая чаша входного купола начала медленно поворачиваться вокруг вертикальной оси.

Модест сделал шаг в сторону закрывающегося входа, но Кама подошла к нему и, взяв за руку, провела к ближайшему креслу.

— Сядем. Во время разгона лучше не ходить по кабине.

Купол закрылся. В кабине воцарилась тишина.

— Счастливого пути, — сказал юноша на экране и исчез.

Темный потолок центрального зала авиапорта сменило голубое небо. Кресла слегка задрожали, и почти в тот же момент серебристые машины, видимые сквозь прозрачные стены, поплыли куда-то вниз. Самолет набирал скорость.

Авиапорт исчез, уступая место разбросанным среди зелени промышленным сооружениям и далеким нагромождениям жилых массивов. Проплыла голубая лента Вислы и отдельные жилые здания, теряющиеся в тумане.

— Ну как? Ты рад? — прервала Кама молчание.

— Зачем ты солгала? — вместо ответа спросил Мюнх.

— Солгала? — недоуменно спросила она. — Я же тебе говорила, что этот полет необходим для твоего здоровья. Кроме того, ты познакомишься с новой страной. Ты хотел увидеть Индию… Туда мы и летим.

— Ты сказала, что мы одни…

— Но мы действительно одни!

— А он? — Мюнх показал на экран.

Кама улыбнулась.

— Это же только изображение. — Она встала с кресла и подошла к пульту. — Ты видел работника авиапорта в Варшаве. Кораблем управляет система автоматических приборов. Автоматов! Машин, работающих без помощи человека. Я когда-то тебе уже об этом говорила.

— Знаю, — не совсем убежденно кивнул он головой.

— Машины ведут корабль по заранее разработанной программе, а также в соответствии с приказами, поступающими с аэродромов.

— Но этот… человек… нас видит?

— Так же, как ты видишь меня, а я тебя, когда мы разговариваем по визофону.

— Я не об этом. Сейчас он нас видит?

— Нет. Но мы легко можем с ним связаться. Или же с кем-нибудь другим, добавила она, заметив отрицательное движение Модеста. — Например, с Гардой. Сейчас он, наверно, еще в Институте.

— Нет. Не надо! — в глазах Мюнха появилось беспокойство.

— Как хочешь. Может, ты устал? Тогда измени форму кресла. Достаточно нажать кнопку с левой стороны. Как у тебя в комнате.

— Нет. Мне не хочется спать.

— Дать тебе еще таблетку бодрящего?

— Нет. Не хочу, — ответил он, брезгливо поморщившись.

Кама с беспокойством смотрела на него. После возвращения из Рима он стал очень нервным и даже агрессивным.

— Скажи, — спросил он снова, — они могут нас видеть? Наблюдать за нами? Слышать, когда мы этого не знаем?

— Кто?

— Ну, те… управляющие полетом. По визофону…

— Нет. Правда, они могут с нами связаться, но мы тут же узнаем об этом. Впрочем, если ты так уж хочешь, можно перейти на условную связь. Достаточно нажать вот здесь, — она показала на один из клавишей. — Тогда связь будет производиться только с нашего согласия.

Мюнх поднялся с кресла и как-то неуверенно подошел к Каме.

— Так сделай это!

— Если ты так хочешь…

Она нажала кнопку.

Он долго смотрел на щит, потом вдруг повернулся и подошел к столику, около которого стояла его дорожная сумка. Поставил сумку на столик. Открыл и машинально закрыл. Некоторое время задумчиво играл длинным ремешком.

Потом, словно забыв, зачем поставил сумку на стол, подошел к ближайшей полке с книгами. Потянулся за одной, открыл ее, перелистал, захлопнул и поставил на место. Взял другую.

— Что ты ищешь?

Он не ответил. Отложил книгу на полку и подошел к бару. Коснулся рукой механического подноса со столовым сервизом. Взял вилку, отложил, потом нож…

— Может, ты что-нибудь съешь? Или выпьешь?

Он быстро отдернул руку, так что нож упал с подноса на пол.

— Самообслуживание в баре очень несложно. Достаточно сказать: «Блокада, прошу…», и сообщить номер блюда по меню. Автомат действует по сигналу голоса. Как некоторые автоматы на улицах. Например, я хочу мандаринового сока, — она взяла карточку и прочла: — «Мандариновый сок — 23». Значит, надо сказать: «Блокада, прошу 23».

В подносе с глухим шипением открылся клапан. На небольшой, напоминающей мольберт тарелочке стоял стакан с пенящейся жидкостью.

— Хочешь? — спросила Кама.

Он отрицательно покачал головой, но потянулся к подносу и взял тарелочку. С интересом рассматривал предмет, казалось, взвешивал в руке.

— Что тебя так заинтересовало? Обычная тарелка. С отверстием, чтобы удобнее нести, — объяснила она, но он ее не слышал. Он смотрел уже не на тарелку, а куда-то поверх головы Камы на противоположную стену, за которой виднелись темно-голубые бескрайние волны моря.

— Черное море! Я специально выбрала окольный путь…

Она подошла к окну и посмотрела вниз.

Тонкой белой линией горел на воде след водолета, мчащегося как лыжник по насту. Вдалеке две… три-четыре точки. Они кажутся неподвижными. Видимо, группа водно-воздушных яхт, стремительно скользящих над волнами.

Кама задумалась. Наверно, надо бы и Модеста взять на такую прогулку. Пусть видит, пусть наслаждается всем.

Она услышала за собой шум. Мюнх приближался к ней. Ее охватило какое-то непонятное беспокойство. Беспокойство усилилось. Она чувствовала, что должна повернуться… Сейчас же. Немедленно!

Но прежде чем она успела это сделать, над ее головой раздался свист, закончившийся оглушительным грохотом, словно обрушился потолок.

Перед глазами замелькали круги. Она почувствовала, что падает на пол, но не могла ничего поделать. Словно в каком-то кошмарном сне, она на мгновение увидела перед собой перекошенное лицо Модеста, потом его плечи.

Словно сквозь туман, она наблюдала, как Модест бежит к стойке. Хватает на бегу сумку, стоящую на столике, рвет ремешок…

Она прикрыла глаза. Пыталась понять очередность событий. Но мысли беспомощно рвались… Она провела по лицу рукой и, опираясь на другую, попробовала сесть. Еще одно усилие… Еще немного…

Вдруг какая-то тяжесть навалилась на нее. Она чувствовала, что ее хватают… тяжесть прижимает ее к полу… Что происходит?.. Она с трудом соображала: она в кабине самолета, летит с Модестом в Калькутту… Что он с ней делает? Зачем срывает телефонный браслет, выкручивает руки? Связывает ее?

Она пыталась вырваться, высвободить руки… Но сопротивление было уже бесполезно.

Модест схватил ее за плечи, поднял и бросил в кресло. Потом подошел к бару и принес стакан мандаринового сока.

Она почувствовала на губах прикосновение холодного стекла. Выпила несколько глотков освежающего напитка, и мозг начал работать живее.

Она уже почти полностью пришла в чувство, только очень ослабла, а утомительный шум в голове перешел в боль.

Мюнх стоял напротив и молча смотрел.

— Зачем? — с трудом спросила она.

Он проглотил комок, словно хотел что-то сказать. Однако промолчал, упорно глядя ей в лицо.

— Зачем ты это сделал?

— Ты знаешь…

— Ничего я не знаю. Не знаю.

Головная боль усиливалась.

— Мне плохо… Прошу тебя, развяжи мне руки…

— Нет!

— Но… Мне же… Это бессмысленно. Что ты делаешь?!

Он опять поднес к ее губам стакан с соком.

Она отрицательно покачала головой.

— Вот здесь, — она показала глазами. — В кармане на груди. Микроаптечка. Плоская коробочка. Дай мне таблетку. Голубую.

Он поспешно, а одновременно как бы со страхом, сунул руку к ней в кармашек и достал коробочку.

Он выполнил приказ, и в отверстии показалась голубая таблетка.

— Ну, дай мне! А потом сока.

Он стоял в нерешительности, глядя на таблетку.

— Прошу тебя, Мод!

Он подозрительно взглянул на нее и вдруг резким движением бросил микроаптечку на ковер.

— Что ты делаешь?! — испуганно воскликнула Кама.

Но он принялся изо всех сил топтать коробочку ботинками.

Разноцветные таблетки рассыпались по полу среди осколков сломанного телефонного браслета.

Только теперь она полностью поняла опасность. Усилием воли она пыталась побороть растущее беспокойство и заставить мозг работать как можно четче.

— Модест! — воскликнула она, стараясь придать голосу по возможности решительный, а одновременно спокойный тон.

Он застыл на месте.

— Модест! — повторила она. — Развяжи мне руки!

Он сделал движение в ее сторону, словно собирался исполнить приказ, но остановился на полушаге.

— Нет! Если сумеешь, освободись сама! Сумеешь?

Она молчала, инстинктивно чувствуя, что от ответа зависит многое. Но солгать она не могла.

— Не можешь освободиться? — начал он с явным удовлетворением. — Не можешь? А где твои покровители? Вызови их на помощь! Ну! Вызывай! — схватил он ее за руку.

— Что ты хочешь делать? — спросила она, пытаясь сохранить спокойствие.

Он серьезно взглянул ей в глаза.

— Я хочу… спасти тебя!

— Меня? Не понимаю.

— Хочу спасти твою душу. Еще не поздно. Что ты так на меня смотришь? Ты, наверно, и сама не знаешь… Ты не можешь быть действительно… такой… Это он говорит твоими устами! Но я опережу его!..

— Кого?

— Не притворяйся, что не знаешь, о ком я говорю. Скажи! Признайся во всем! Скажи всю правду. Сейчас же! Пришел твой час предстать пред Высшим Судией… Бог милосердный…

— Слушай, Мод! Зачем ты угрожаешь? Что ты от меня хочешь? Какой правды?

— Ты знаешь!.. Тебе меня не обмануть! Я все понял. В твоем теле… сидит зло. Только в нем… Ничто уже не спасет твоего тела! Но душа бессмертна! Ее нельзя загубить! Заклинаю тебя именем господа нашего! Помоги мне изгнать сатану из тела твоего. Спаси душу свою.

— Но…

— Повторяй за мной: «Во имя отца и сына…»

— Но, Мод! Я же тебе уже не раз объясняла…

— Ну и что?! Я так и знал! Ты не можешь молиться!

— Могу, но ведь дело не в том, чтобы я повторяла слова молитвы! Тебе кажется, что я посланница ада. Ведьма. Дьяволица. Это неправда. Я такой же человек, как и ты! Как остальные люди на Земле!

— Лжешь! — порывисто прервал он. — Ты обманывала меня! Было время, когда мне казалось, что ты ангел… Но я ошибался. Это была ложь! Ты притворялась, чтобы одурманить меня… Заковать в адские цепи! Чтобы я думал о тебе и забыл о боге! О цели, которой обязан служить!

Опираясь связанными руками, она села и опустила ноги на пол.

— Успокойся, — сказала она, возвышая голос. — Я никогда тебя не обманывала. Ты хочешь знать все? Так я тебе скажу. Нет ни ангелов, ни дьяволов! Что бы ты ни делал, где бы ты ни искал, нигде их не найдешь!

— Лжешь! Я был в чистилище! Я видел!

— Я говорила тебе уже: вероятно, ты столкнулся с представителями какой-то иной цивилизации, посещавшими Землю. Какие-то существа, населяющие иные миры…

— Твоими устами опять говорит он! — со страхом крикнул Мюнх. — Изыди! Изыди!

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я подтвердила все твои вымыслы? Представления давно минувших времен? Именно это было бы ложью!

Она соскользнула с кресла и встала, но он подскочил к ней, схватил за плечи и бросил на колени.

— Молись! Проси о прощении! Господь милосерден… Я хочу тебе добра. Не принуждай меня…

— Опять грозишь?

— Не грожу, а прошу… Я не хочу этого, — он закрыл лицо ладонью. — Но я не могу иначе…

— Значит, если я не скажу того, что ты хочешь услышать, ты вынужден будешь меня убить? — спросила она напрямик.

Он поднял на нее глаза и смотрел долго, словно собираясь с мыслями. Когда, наконец, заговорил, его голос был спокоен. Но в его тоне было что-то страшное.

Кама представила себе в этот момент, что должны были переживать люди, которых он преследовал четыре века назад. Она почувствовала, что ее начинает тошнить.

— Не понимаешь? — спросил он. — Да, пожалуй, ты не понимаешь… Смерть тела — это не все. О душе надо заботиться! Ты должна признаться перед смертью… Очистить душу! Ты должна покаяться…

Она с трудом скрывала страх. Украдкой взглянула на хронометр, расположенный над контрольным пультом. С момента старта прошло всего пятьдесят минут. Она понимала, что обязана выгадать время, затянуть разговор. Взывать к его совести было бессмысленно. Нужно было изменить тактику, перейти в наступление.

— Значит, так, — иронически начала она, — смертный приговор уже вынесен. Я должна умереть. Вероятно, охотнее всего ты спалил бы меня на костре. Как ведьму. И сколько же ведьм ты уже сжег?

— Зачем тебе знать?

— Я думаю, это будет нелегкая работа, — с сарказмом бросила она. — По многим причинам. Во-первых, негде, да и не из чего соорудить костра…

Она осеклась, потому что Мюнх отвернулся, подошел к полке и взял с нее толстый том.

— Проклятые книги… — процедил он, блестя глазами.

Несмотря на трагизм положения, она иронически усмехнулась и отрицательно покачала головой.

— Нет. Тебе не сжечь ни меня, ни книг! Все это не горючий материал. Кроме того, откуда ты возьмешь огонь? Не говоря уж о том, что, разжигая костер в кабине, ты сгоришь вместе со мной. А это уже самоубийство… Ты неудачно выбрал место и средства. Надо было поискать другого случая!

— На Земле всюду они… Тут мы одни… Ты сама сказала… Впрочем, если бы ты могла, ты наверняка не ждала бы. Но ты не можешь. Здесь тебе никто не поможет.

— Слушай, Мод, почему ты так упорно твердишь, что не хотел бы делать мне зла? Может, только потому, что сам никогда не занимался пытками? За тебя это делали другие, правда? По твоим приказам. Но сам ты никогда не пачкал рук. Я понимаю твои сомнения…

Книга с грохотом упала рядом с креслом.

— Ведьма, — пробормотал Мюнх сквозь зубы, — ведьма!

На секунду ей показалось, что он кинется на нее, но он снова взял себя в руки. Подошел к окну, опустился на колени и начал молиться.

Кама смотрела на часы. Как медленно ползут цифры в секундном окошечке!

Если бы только удалось освободить руки!

Однако каждое движение причиняло сильную боль. Чем, собственно, он ее связал? Она осмотрелась и заметила лежащую около стула дорожную сумку. Ремешки были отрезаны! Рядом на полу блестел стальной клинок. Если бы только достать нож…

Осторожно, как можно тише, она передвинула колено, потом другое. Снова движение, еще одно и еще… Постепенно она приближалась к стойке, то и дело беспокойно посматривая на молящегося инквизитора.

Наконец добралась до цели. Наклонилась и осторожно, на ощупь начала искать на полу нож. Вот он!

То ли шум привлек внимание монаха, то ли он просто кончил молитву, но, когда она уже взялась за ручку ножа и попыталась перерезать путы, Модест вскочил и бросился к ней. Молниеносно вырвал у нее из рук нож, схватил ее и повалил на пол.

После этого резкого нападения, то ли стыдясь собственной грубости, то ли под влиянием какого-то нервного импульса, он кинулся перед девушкой на колени и мягко, словно прося прощения, провел пальцами по ее волосам.

Она задрожала. Он резко отдернул руку и, скрывая от нее лицо, быстро встал с пола.

Ей почудилось, что в его глазах заблестели слезы.

— Мод… — просительно прошептала она.

Их взгляды встретились.

— Не смотри на меня так! Не хочу! Не хочу! Не могу! — выдавил он.

— Развяжи мне руки! Прошу тебя, Мод!

Он опять наклонился над ней, коснулся пут, но тут же со страхом отскочил.

— Что ты со мной… сделала! Ты! Ты!..

Он не докончил. Стиснул руки и, прижимая их ко лбу, начал громко молиться дрожащим, прерывающимся голосом:

— Господи! Слаб я… Дай мне силы!.. Помоги мне! Позволь не чувствовать… не видеть… Я обязан… обязан…

Его голос делался все тише.

Он долго стоял неподвижно, закрыв глаза и низко склонив голову. Наконец выпрямился и осмотрелся, словно чего-то искал. Заметил брошенную около стула дорожную сумку Камы. Подошел, поднял ее и положил на стойку. Начал быстро выкидывать на пол находящиеся в сумке предметы. Было видно, как в нем растет беспокойство.

Сумка была уже почти пуста. Теперь он смотрел на лежащее около его ног, выброшенное из прозрачных пакетов белье, туфли, туалетные приборы, коробочки.

Быстро наклонился и поднял плоский, еще не открытый пакет. Там была тонкая противодождевая пелерина. Он развернул ее. Некоторое время размышлял, проверяя ее длину и прочность, потом потянулся за ножом. Разрезал пелерину вдоль на четыре части и связал их в виде длинной веревки.

Еще раз проверил прочность, потом подошел к Каме и начал вязать петлю. Его лицо стало холодным и решительным.

Она со страхом взглянула на часы. До посадки оставалось еще почти полтора часа.

— Слушай! — пыталась она продолжать начатую игру. — Я должна тебя кое о чем спросить.

— О чем?

— Скажи, почему ты желаешь моей смерти?

— Умрет только твое тело! Зато я спасу твою душу. В этом главная цель. Я думаю, мне это удастся… Я заставлю тебя признать все.

— За что ты меня так ненавидишь?

— Я тебя ненавижу?! — возмутился он. — Наоборот! Я страдаю за тебя… Поэтому и хочу тебя спасти!.. Потому что я люблю тебя… как… сестру…

— А знаешь, что я думаю? Это не совсем так, как ты говоришь.

— А как же? — беспокойно спросил он.

— Твое чувство — чувство земное. Убивая меня, ты хочешь убить в себе это чувство. Разве не так?

Он беспокойно пошевелился.

— Ты очаровала меня… Я знаю. Такие, как ты, могут… Это еще одно доказательство!

— Нет никаких дьявольских чар! Я обыкновенная женщина, а не посланница ада. Это просто твоя выдумка.

— Бог мне помогает.

— Тебе только кажется.

— Неправда! Есть рай и есть ад. Если я выберу плохой путь, я буду осужден, если хороший…

— Никакой пользы от моей смерти тебе не будет. Ничего она тебе не даст. Нет ни рая, ни ада. Есть только Земля. Есть вселенная, полная необычайных вещей, о которых ты не мечтал и во сне, есть мыслящий мозг человеческий, который хочет и может познавать тайны…

— Не болтай! Язык твой повторяет то, что нашептывает тебе сатана. Но просчитался князь тьмы! Душа твоя еще не в его власти. С помощью божьей я сумею изгнать его из тела, которым он пытается меня искушать! Молись, грешница! Бог свидетель, я не хотел подвергать тебя мучениям! Но вынужден! У меня нет выбора… Слишком зачерствело сердце твое.

— Ты собираешься меня пытать?

— У меня нет выбора. Верь мне, я не хочу этого. Впрочем, еще не поздно. Покайся во всем и проси господа о прощении. Не стыдись страха пред мукой. Не так уж много было упорных, которые не признались бы в руках палача.

— И тебе никогда не приходило в голову, что эти женщины лгали, обвиняли себя только затем, чтобы сократить мучения?

— Бог не допустит, чтобы суд, от имени его действующий, ошибался.

— И все-таки… Ведь бывали и неправильные обвинения?

— Горе лживым обвинителям! Их тоже карала рука божьего правосудия.

— А если рука божья не доставала?.. Впрочем, даже допустим, что они понесли наказание, и притом самое суровое! Кто вернет жизнь замученным? Кто вознаградит ужаснейшие муки невинно истязуемых, сжигаемых на кострах?

— Кто? Господь наш, Иисус Христос, справедлив. И что страдания и смерть тела по сравнению с раем небесным, который познает душа бессмертная?

Круг опять замкнулся. Никакие аргументы не доходили до сознания этого человека. На любой у него был готов ответ по рецепту, изготовленному века назад.

Кама взглянула на часы. До посадки оставалось восемьдесят минут. Удастся ли протянуть этот диалог?

— Так ты считаешь, что все, что ты делал в своей прежней жизни, было правильным?

Однако инквизитор заметил движение девушки. Он тоже взглянул на часы и понял, что упускает время.

— Я считаю… — он оборвал начатую фразу, — что ты только затем спрашиваешь, чтобы выиграть время! — воскликнул он гневно. — Но тебе не удастся ввести меня в заблуждение. Я знаю, что пора кончать. Спрашиваю тебя последний раз: признаешь ли ты добровольно свои связи с сатаной? Все свои прегрешения?

— В чем я должна признаваться? — спросила она.

— Опять хочешь меня сбить… Думаешь, тебе это удастся? Нет! Нет!

Он схватил девушку за плечи и перевернул лицом к полу, прижимая ее спину коленями.

Она отчаянно сопротивлялась, пытаясь не дать накинуть себе петлю на ноги. Она понимала, что об освобождении не может быть и речи. Однако сопротивление затягивало реализацию планов Мюнха и увеличивало шансы на спасение. Увы, это не могло длиться долго. Она чувствовала, как шнур оплетает ей щиколотки, затягивается до боли.

Еще одна попытка сорвать узы, еще один резкий рывок, и она поняла, что дальнейшая борьба бесцельна.

Инквизитор встал. Она слышала над собой его громкое дыхание и чувствовала, как ее охватывает панический страх.

XV

Мюнх отпустил шнур, и тело девушки безвольно упало на ковер. У него в ушах еще звучал ее отчаянный крик.

В кабине стояла мертвая тишина, но ему казалось, что он все еще слышит этот крик, хоть он и старался заглушить его в своем сердце.

Он глядел на неподвижно лежащую Каму, на ее неестественно вывернутые руки, на лицо, опухшее от боли, на посиневшие, судорожно сжатые губы, и его охватил страх.

А если она умерла? Если это был не обморок, а смерть? Ведь случалось, что ведьмы не выдерживали пыток… Тогда обвиняли палача. Его излишнее рвение или неумение. Теперь обвинителем, судьей и палачом был он сам.

Но не сознание, что смерть Камы может отяготить его совесть, была причиной тревоги инквизитора. Речь шла о ней самой, о ее душе. Ведь это была единственная цель всего, что он делал, борясь со своим чувством к этой женщине. Если бы сейчас она умерла без чистосердечного раскаяния, без креста святого — это значило бы, что он потерпел поражение. Что победил сатана.

Пораженный этой мыслью, он кинулся к девушке и прижал ухо к ее груди. Он облегченно вздохнул, услышав слабые удары сердца. Значит, еще оставались шансы.

Быстро собрав обрывки одежды с пола, он накрыл ими обнаженное тело девушки и подошел к стойке за водой. Шепча молитву и сотворив над стаканом знак креста, он окропил лицо девушки и смочил ей губы. Она быстро пришла в себя. Вместе с сознанием возвратилась боль.

Она подняла веки, и глаза ее наполнились ужасом.

— Нет!!!

Она пошевелила головой и застонала от боли.

Он знал, что надо спешить.

— Ты ненавидишь меня? — спросил он тревожно. — Заклинаю, отбрось гордыню и помоги мне изгнать из тела твоего сатану!

— Не мучай меня… — прошептала она умоляюще.

— Я должен! Это зависит только от тебя. Ну, говори!

Она прикрыла глаза.

Он опустился перед ней на колени и начал развязывать ее руки. Она стиснула зубы, чтобы не стонать от боли, которую причиняло каждое движение. Но самое худшее было еще впереди.

Освободив от пут руки девушки, Мюнх начал вправлять выкрученные в суставах кости. Это была не меньшая пытка. Дикий крик теперь не прекращался ни на минуту. Самое скверное было то, что у Мюнха не было навыков, и хоть он хорошо знал очередность действий, наблюдая в свое время за тем, как это делал палач или цирюльник, он еще больше увеличивал мучения своей жертвы.

Когда он, наконец, кончил, Кама лежала на полу, бледная, изможденная, и с ужасом смотрела на своего мучителя.

Инквизитор принес воды и, поддерживая голову девушки, медленно вливал ей в рот холодную жидкость. Вдруг он задрожал. Его пальцы нащупали в волосах Камы маленький твердый предметик.

Он резко схватил его и рванул. Вместе с прядью вырванных волос он держал в руке похожий на брошь, серебристый кружок персонкода.

— Так вот почему ты!! — закричал он возбужденно. — Вот почему молчишь! Это проклятое око помогает тебе упорствовать. Этот проклятый знак! Может, ты вообще не чувствовала боли? Может, только притворялась?.. Но теперь тебе уже не удастся! Ты меня больше не обманешь!

Он с бешенством швырнул персонкод на пол и принялся давить его каблуком. Персонкод не поддавался. Тогда он схватил нож, но нож сломался при первом же ударе.

Отчаянно ища какой-нибудь инструмент, он остановил взгляд на высоких стульях около стойки. Одним прыжком оказался рядом с ними. Рванул изо всех сил и, выломав один из стульев, принялся, словно в беспамятстве, бить металлической трубкой по блестящему глазку персонкода, так что, наконец, аппарат разлетелся на кусочки.

— Теперь уж тебе никто не поможет! Начнем сначала!

Он поднял с пола шнур и подошел к жертве, задыхаясь от бешенства и усталости.

Она не могла произнести ни слова, но чувствовала, что новых истязаний не перенесет.

— Почему ты молчишь? Говори! Он приказал тебе лгать? Ну, говори, не то…

На распределительном щите загорелась красная лампочка, глухо загудел динамик.

Кама с трудом приподняла голову.

На спутниках получили сигнал разрушения персонкода. Значит, еще есть надежда…

Мюнх тоже заметил огонек. Для него это было так неожиданно, что какое-то время он стоял словно окаменев, потом с диким криком схватил лежащий на полу стул и подскочил к щиту.

Первым же ударом разнес экран визофона. Вторым разбил распределительный щит. Контрольные лампочки начали беспорядочно мигать, но на них уже сыпались удары.

— Стой! Что ты делаешь?! — с ужасом крикнула Кама.

Но он бил все бешенее, перемалывая тонкую плиту и находящиеся под ней приборы.

Протяжный стон аварийного сигнала смешался с гулом ударов и треском лопающегося пластика.

— Ты же вызовешь катастрофу! Мы упадем!!!

Казалось, он не слышит.

— Модест!!!

Он еще раз замахнулся стулом, но в ту же секунду резкая смена скорости повалила его на пол и бросила к окну передней части салона.

Машина тормозила всей мощью двигателей. Невидимая сила прижимала инквизитора к стене, не позволяя свободно дышать. Он пытался перекреститься, но рука была тяжелой, как свинец.

Так, значит, адские силы перехватили воздушный корабль? Он со страхом взглянул на Каму, но ее положение было еще хуже. Привязанная ногами к столику, она лежала, бессильно вытянувшись в центре кабины, а в ее глазах застыл невыразимый ужас. Значит, не ведьме спешил на выручку сатана?.. Было в этом что-то нелогичное, непонятное Мюнху. Теперь он ничего не понимал и чувствовал все возрастающее смятение.

Неожиданно в разбитой рулевой аппаратуре с треском загорелась искра электрического разряда, и самолет, послушный неуправляемым рулям, рухнул в глубь воздушного океана. Небо и земля в диком танце закружились вокруг корабля. Машина то взмывала вверх, то заваливалась носом вниз, ежесекундно теряя высоту.

Мюнх, несколько раз брошенный от стены к стене, наконец, смог ухватиться за перегородку. Привязанное шнуром тело Камы беспрестанно билось о пол и ближайшие предметы.

Земля неумолимо приближалась. Все чаще за окнами корабля проносились то освещенные вершины гор, то темные, погруженные во мрак ущелья с вторгающимися в них длинными лавинами ледников. Машина падала все ниже, но гомеостатическая система еще действовала, пытаясь предотвратить катастрофу.

— Христос! Господи! Будь милостив… Будь милостив! — со страхом повторял инквизитор, судорожно держась за книжную полку.

Земля была уже рядом. Рядом.

«Значит, конец!» — пронеслось в голове у Камы.

Она почувствовала новый, еще более болезненный рывок за ноги.

Самолет, взмыв вверх под управлением гомеостатического пилота, на мгновение повис в воздухе и снова упал к земле. Над самой поверхностью огненный сноп газа еще раз ударил вниз, но машина, зацепившись несущим кольцом за выступ скалы, перевернулась и с оглушительным треском зарылась в каменистый грунт.

Туча пыли на минуту поглотила корабль.

Наступила звенящая тишина. Потом слух Камы начал постепенно вылавливать из этой тишины далекий шум ветра.

Она висела на шнуре головой вниз и чувствовала, как что-то липкое стекает по ее лицу, заливая глаза.

Корабль лежал на боку так, что столик, к которому она была привязана, находился в этот момент над ней. Сквозь потрескавшиеся окна она видела небо и покрытые редкими пятнами горные склоны.

В глубине кабины, там, где когда-то находился распределительный щит, густеющее облако пара окутывало выдавленные силой ударов сплетения проводов.

«Утечка в генераторе», — отметила Кама с каким-то странным безразличием.

Она знала, что обязана сделать что-то, чтобы освободить ноги, из стягивающих их пут, но боялась пошевелиться. Правда, руки у нее были свободны, но страх перед болью парализовал движения.

Ее опять начало тошнить, а впивающийся в тело шнур, казалось, жег, как раскаленное железо. Над ней на расстоянии вытянутой руки находилось кресло. Если бы удалось забраться на спинку, которая сейчас занимала горизонтальное положение, а потом выше, на край сиденья! Тогда она смогла бы освободиться от пут.

Постепенно, преодолевая боль в суставах, она протянула руку и схватилась за край спинки. Однако подтянуться было свыше ее сил. После нескольких попыток она в полном изнеможении снова упала.

— Иисусе… — неожиданно раздался в тишине приглушенный стон.

«Мюнх жив! — поняла она. — Но можно ли рассчитывать на его помощь?»

Стон повторился, исходя словно из-под земли.

— Ты слышишь меня, Мод? — спросила она и с волнением ждала ответа.

Стоны прекратились. Некоторое время царила тишина, потом послышался приглушенный, неуверенный шепот:

— Умоляю тебя, помоги мне… Если можешь… Если тебе можно… помоги мне.

— Где ты? Что с тобой?

— Скорее! Скорее! Умоляю!..

Едва заметная дрожь прошла по кораблю.

— Спасите!!!

Кусая от боли губы, Кама ухватилась руками за кресло и начала подтягиваться. Сантиметр за сантиметром, несмотря на то, что мускулы уже отказывались слушаться, она подтягивалась вверх, напряжением воли преодолевая бессилие и боль.

Дикие крики не прекращались, подгоняя ее.

Наконец голова девушки оказалась на уровне спинки кресла. Еще одно отчаянное усилие, и тело легло на мягко прогибающуюся поверхность. Теперь можно было несколько секунд отдохнуть.

Перебраться со спинки на сиденье было уже гораздо легче. Теперь она могла освободить ноги.

Ну, вот и все. Но до чего ж она устала. Она не могла держаться на ногах и безвольно соскользнула с кресла. Сердце колотилось, снова началась резкая головная боль.

Она коснулась рукой лица и почувствовала под пальцами липкую влагу. Ладонь была в крови.

— Иисусе Христе!!! — снова послышался крик Модеста.

Крик все усиливался, переходя в хриплый визг.

Это вернуло Каму к действительности. Преодолевая слабость, она встала и, покачиваясь, пошла на голос.

Найти инквизитора было не трудно. В глубине кабины, там, где ударом о скалу разорвало стены корабля, среди кучи пластиката, обломков каких-то аппаратов, растрепанных журналов и книг, торчали две ноги, шевелящиеся как у насекомого, схваченного пауком. Когда Кама ухватилась за ноги и попыталась вытащить засыпанного человека, крики усилились.

— Нет! Не шевели! А! А! А! Нет! Голова!!! Моя голова!.. — сдавленный голос шел словно бы из стены.

Она с трудом начала отбрасывать нагромоздившиеся предметы, и глазам ее предстало ужасающее зрелище: из узкой щели между стеной и полом выступало тело Модеста. Голову видно не было. Она находилась по другую сторону щели.

Острые края плит касались шеи инквизитора, в любой момент грозя сойтись, словно лезвия гигантских ножниц.

Нельзя было терять ни минуты.

«Клин? Где взять клин?» — лихорадочно искала она способа спасения.

В свалке валялись толстые тома книг.

Единственное спасение.

Быстро, как можно быстрее, она начала запихивать их в щель рядом с шеей Мюнха, чтобы предотвратить сужение щели. Но это было только начало. Теперь надо было найти что-нибудь, что могло бы послужить рычагом.

Среди предметов, валявшихся рядом со щелью, она нашла стул, с помощью которого Мюнх вывел из строя аппаратуру. Ножку стула можно было использовать в качестве рычага. Кама засунула металлический стержень в щель и, навалившись на него всем телом, попыталась расширить отверстие.

Опять резкая боль пронзила измученные руки. Она закусила губы и сильней нажала на рычаг.

Сердце бешено колотилось, на лбу выступили капли пота.

Однако это усилие дало результат: миллиметр за миллиметром щель расширялась.

Каждая секунда казалась минутой, каждая минута — часом.

Кровь гудела у нее в висках. Она прекрасно понимала, что расходует последние силы. Еще сантиметр… Он уже вытаскивает голову…

Но Кама уже теряет последние силы. Если сейчас она отпустит…

Самое широкое место между плитами находится в метре от Камы. Мюнх резким движением передвигается туда, но она уже не в состоянии удержать рычаг. С ужасом она убеждается, что щель начинает сужаться.

Что делать? Он не успеет! Не успеет! Что делать? Ведь надо же что-то сделать! Она обязана!

Она резким движением сует ногу в щель…

Ужасная боль… Все вокруг погружается в какую-то пропасть…

XVI

Сознание возвращалось медленно.

Сначала было ощущение пустоты в голове. Тупая боль в ноге и плечах вызвала в памяти какие-то кошмарные сцены. Одновременно появилось новое ощущение: кто-то держал ее руки и нежно гладил их.

Наверно, она уже в больнице…

Она открыла глаза. В полумраке увидела склонившуюся над нею тень.

— Где я? — с трудом прошептала она.

Тень пошевелилась.

— Это я… Кама…

Она узнала голос Модеста и резко отдернула руку.

— Прости меня… — услышала она над собой его голос.

Но в этот момент она не думала о том, что было. Сознание опасности оттеснило переживания последних часов.

Она попыталась сесть, но не смогла.

— Ты ранен? — спросила она с трудом.

— Нет, Кама, у меня все в порядке.

— Хочешь мне помочь?

— Да, Кама! Что я должен делать?

— Мы должны уйти отсюда… Как можно скорее! Здесь нельзя оставаться!

— Почему? Почему нельзя здесь оставаться? — со страхом прошептал он.

— Утечка из генератора. Я видела… Это грозит облучением, — прерывисто объясняла она. — Невидимое излучение… Оно убивает…

— Куда?! Куда бежать?!

— Тут где-то должен быть аварийный люк. Их несколько… Такая… круглая плита… с красной окантовкой. В середине рычаг… Надо повернуть… два раза…

— Знаю… Я видел…

Он пополз, ощупывая в темноте стену.

Через несколько минут послышался глухой скрежет, и внутрь кабины ворвался холодный воздух.

Модест вернулся и осторожно взял Каму на руки.

Она увидела перед собой серый контур отверстия.

Корабль лежал на крутом склоне каменистого холма. Высоко над ними вздымался огромный горный массив, местами покрытый светлыми пятнами ледников.

Правда, ветер утих, но холод уже через несколько минут дал о себе знать. Пройдя несколько десятков метров, Модест положил Каму в углубление между каменными глыбами, снял с себя сутану и укрыл ею девушку.

Она лежала, скорчившись, дрожа от холода. На ней было лишь тонкое платьице.

Он пытался растирать ей замерзшие руки, но это почти не облегчало ее страданий.

Он смотрел, как наступающая тьма затушевывает черты лица девушки, и слезы навертывались у него на глаза. Он чувствовал, что в нем что-то надломилось, что он уже не тот человек, который несколько часов назад бросил вызов силам ада.

То, что тогда было для него целью жизни, теперь потеряло всякий смысл. Ему казалось, будто после долгого плутания в темном и полном ужасов лесу он оказался на опушке. Он еще не видел перед собой дороги, но уже понимал, что возврата к тому, что было, нет.

Он все время думал о пережитом, и из перепутавшегося клубка проблем постоянно выделялся один и тот же вопрос, на который он старательно искал ответа, такого важного, такого решающего. Решающего все.

Кто такая Кама? Почему, когда он лежал, схваченный за горло дьявольскими — как он тогда думал — клещами и ждал с парализующим волю ужасом, что вот-вот под ним разверзнется пропасть, к нему на помощь поспешила та, от которой он никак не ожидал помощи? Могла ли она быть дщерью ада? Ведь он видел ее героические усилия, борьбу, которую она вела за его жизнь, за жизнь человека, принесшего ей муки и смерть.

Так, может быть, она посланница неба? Эта слабая, окровавленная, падающая от истощения девушка? Почему она не вызвала ангельских заступников, которые обязаны взять ее под защиту? Почему ради него она пошла на такие страдания? Было в этом что-то непонятное, а одновременно прекрасное и страшное.

А чем был он сам? Мечом в руке божьей? Или скорей… орудием сатаны?.. Почему же он не оказался в руках Владыки Тьмы?

Ни на один из этих вопросов он не находил ответа.

Уже наступила ночь. Становилось все холоднее. Холод болезненно вгрызался в одеревеневшие руки и ноги, охватывал тело.

Порой он забывал о боли. Большей мукой были клубившиеся в голове мысли, этот мучительный диалог с самим собою. Он не мог и не хотел зачеркивать всего, что придавало смысл его жизни, но одновременно понимал, что от его убеждений остаются лишь крохи, обрывки. Это уже не было минутным сомнением, а сознанием, что путь, которым он шел до сих пор, вел… в никуда. Он пытался молиться, но скоро понял, что содержание механически повторяемых слов совершенно не доходит до его сознания.

Девушка с трудом пошевелилась.

— Они уже должны быть здесь… Должны прилететь, — услышал он ее шепот.

Он почувствовал комок в горле.

— Кто? Кто?! — со страхом и одновременно с надеждой спросил он.

— Они должны нас отыскать. Нас уже должны искать… Автоматы передали аварийный сигнал… На аэродромах получили… Наверняка получили…

— Я уничтожил… — прошептал он.

— Знаю, но… приборы еще действовали… иначе с нами было бы все кончено… Приборы успели послать сигнал… А даже если и нет… исчезновение сигнала тоже сигнал… Нас должны отыскать… Если нас найдут… в течение суток… то спасут. Мод! — крикнула она. — Свет! Свет! Смотри! Это наверняка они! Я не могу…

Он вскочил, внимательно осмотрелся вокруг, но мрак, окутавший горы, рассеивал только слабый свет Луны.

— Свет… отражение… я вижу… — нервно повторяла она.

— Это Луна…

— Смотри… смотри…

Он отошел на несколько шагов и вскарабкался на выступ скалы. Перед ним маячил в лунном свете изуродованный корпус самолета. Налево был виден темный рваный обрыв ущелья.

Вдруг кровь быстрее заиграла у него в жилах. Над самым краем обрыва он увидел мерно мерцающий красный огонек.

— Есть! Есть огонь! — радостно крикнул он.

Он спустился со скалы и побежал вниз, к Каме.

— Есть огонь! Есть! Я видел!

Он резко схватил ее руку и с ужасом почувствовал, что она холодна как лед. Он прижал ее руку к груди.

— Что ты говоришь? Что? — сонно спросила девушка.

— Есть свет! Я видел!

— Да… Я знала, что они… прилетят… Они нас спасут… Даже если… мы… замерзнем… Они вернут… нам жизнь… Жизнь…

— Скажи! Что я должен делать?!

— Я знала, что вы прилетите…

— Кама! Это я! Модест! — с ужасом закричал он. — Скажи, что делать?

— Модест! Чего ты от меня хочешь? — со страхом прошептала она. — Зачем ты меня мучаешь? Я сказала все. Всю правду…

— Что ты? Что тебе?

— Такова правда. Ты должен понять… Я не могу… ничего… Ничего другого я не скажу… Не скажу… Ты должен понять… Не хочешь мне верить? Почему? Я тебе не лгу… Нет ада… Нет рая…

Мюнх вскочил с земли и принялся кричать во весь голос. Потом долго прислушивался, но до него долетал только далекий шум ветра в горах.

Он снова призывал на помощь и прислушивался. Еще раз. И еще…

Наконец вернулся к Каме и, подняв ее с земли, двинулся к обрыву.

Вскоре он увидел свет. Свет был как будто выше и ярче. Модест шел в ту сторону, спускаясь все ниже по камням.

Он сам не заметил, как оказался под обрывом. Красный огонек теперь помигивал вверху, быстро передвигаясь по небу. Модест следил за его движением с сильно бьющимся сердцем и радостной надеждой до тех пор, пока огонек прошел зенит и начал перемещаться к северо-западу.

Теперь уже не надежда, а беспокойство возрастало в нем с каждой минутой. Когда, наконец, красная точка исчезла за вершинами гор, он понял: просто это одно из искусственных небесных тел, вращающихся вокруг Земли, какие уже не раз показывала ему Кама.

Он в отчаянии приложил ухо к груди девушки. Ему казалось, что он слышит слабеющие удары сердца. Но не ошибается ли он? Не обманывает ли его слух?

Он снова начал растирать ее тело. Оно оставалось холодным и неподвижным.

Тогда он подумал еще раз о боге, которому служил так верно и слепо… Он начал молиться, со всей страстью, умоляя небеса о спасении. Не о своем! Собственная судьба в этот момент казалась ему совершенно безразличной. Он думал только о ней.

Он не пытался разобраться в этот момент, является ли его любовь к Каме греховной или святой. Он чувствовал, что девушка умирает, и отчаянно искал спасения. Может, был в этом отчаянии страх потерять друга в этом чужом и странном мире. Может, было это раскаяние, ужас перед несправедливостью, которой никто и ничто уже не сможет исправить…

Но небо оставалось глухим.

Так, значит, бог отвернулся от него в этот страшный час?! А может, вся прошедшая жизнь действительно была ошибкой?.. А если кровь, пролитая с его помощью, испепеленные тела сожженных, люди, осужденные им на муки, обвиняют его?.. Обвиняют перед лицом бога?! Нет! Ведь он не творил этого от себя. Ведь он был только одним из многих безгранично преданных праведному делу… Это дело не могло быть неправедным, иначе кем был бы тот, кто его обманул? Почему он молчал, когда слуги его творили зло?

Он уже не молился, не просил, но обвинял и грозил тому, кто не хотел выслушать его мольбы. Наконец страшная мысль, от которой содрогнулось все его естество, возникла в его мозгу. Если не бог, то, может, сатана придет ему на помощь?.. Эта мысль все глубже сверлила его разум, все настойчивее требовала проверки.

И когда в приступе отчаяния он начал призывать силы ада, он знал, что уже нет возврата. Он чувствовал, что разрывает последние связи со всем, чему был безгранично верен многие годы.

Однако напрасно он обольщался. Ад молчал.

Мюнх шел все медленнее. Он не чувствовал холода, только страшную усталость и сонливость.

Он спотыкался все чаще. Падал, поднимался и снова падал. Наконец, уже не в силах больше нести тело девушки, он упал и замер.

Он не слышал и не видел ничего: ни шума двигателей опускающейся машины, ни зажегшейся вдруг высоко над ущельем искусственной звезды, рассеивающей солнечным светом тьму ночи.

Эндре Гейереш

Храни тебя бог, Ланселот!

Повесть

«В добрые старые времена, когда Британией правил король Артур и прекрасная супруга его, королева Гиневра, при королевском дворце собрались наиславнейшие рыцари земли бриттов. И всем им, непобедимым воителям, нашлось место за Круглым столом Артуровым, ибо всякий из них был равен другому и ничьи доблести не были прочим в ущемление. День за днем слушали они рассказы короля своего и Мерлина, королевского волшебника, о геройских их подвигах. Потом и рыцари стали друг за другом о собственных преславных похождениях сказывать, но однажды обнаружили, немало тем опечалясь, что нет уже среди них волшебника Мерлина, ибо почил он на высокой скале, под кустом шиповника, и страшное чудище Дракон сон его охраняет. И порешили тут славные рыцари Круглого стола, и прежде всех сэр Кэй, сэр Галахад и сэр Ланселот, что Мерлина они освободят и пробудят. А про сэра Кэя шла молва, будто он — сын Гор и Огня и победить его трудно, почти невозможно. Про сэра же Галахада верные люди говорили, что он живет в доброй дружбе с тиграми и, стоит ему появиться, как тигры те, словно кошки, мурлычут вокруг него да поглаживают спину ему могучими своими лапами. А сэру Ланселоту сверхъестественные силы помогали благодаря матери его Вивиане, фее Озера, и Ланселот преславный, победив великих рыцарей без числа, заслужил любовь королевы Гиневры и дружбу короля Артура. И единственно матери своей, фее Озера, обязан он тем, что, сразившись с Драконом, чью силу не объять разумом человеческим, убил этого лютого зверя и Мерлина пробудил, хотя и заплатил за то собственной жизнью. Не видала еще земля бриттов трех рыцарей, этим подобных, и посему справедливо прославляют их в песнях величальных и небеспричинно поминают храбрость их, равно как и подвиги».

Когда расходятся на покой мои домочадцы, я остаюсь один и в неверном свете от пылающего очага да колыхающегося язычка лампады читаю множество подобных, а то и еще более наивных историй. Видно, записаны они такими грамотеями, которые — что же еще мне остается о них думать? — хоть и поднаторели в начертании букв, да не слишком пекутся об истине… может, потому, что не ведают ее, а может, попросту и знать о ней не желают. Конечно, если бы попадались мне одни только хроники, монахами писанные, кои — противоборствуя старинному и все ж вечно новому вероучению Мерлина — ратовали за Спасителя, не подозревая даже, сколь часто об одних и тех же событиях ведут речь, их замысел мне был бы понятен: когда важные и доподлинные события, подчас покрытые грязью и кровью, удается низвести до легенды, а там и до сказки, они теряют свою силу. Но что сказать о бардах, все переиначивающих под звуки лютни, что сказать, если и мои друзья, и друзья друзей моих, все равные мне по рождению, твердят почти то же, хотя и по иным причинам? Если даже память народа скудеет?

Вот почему порешил я изложить письменно историю Артура, Мерлина, Дракона и рыцаря Ланселота. Это писание навряд ли способно будет соревноваться по красоте с вдохновенной фантазией певцов или с умными, свою цель преследующими творениями монахов; но пусть так, пусть нет в нем красоты, зато оно правдиво. И поскольку в прежние времена разум мой занят был делами ратными, а теперь заботят меня дела землепашцев, то и руки мои лишь к мечу да к плугу привычны, перо же им в тягость, и потому я предвижу: моя хроника, пожалуй, оскорбит слух многих знатоков и ценителей. Ведь слог ее прост, да и сама история, в ней изложенная, не столь затейлива, как того требуют нынешние вкусы.

И все-таки говорю: я напишу эту историю, ибо верую, что сие необходимо для собственного моего душевного спокойствия, и напишу так, как господь по силам моим дозволит. Потому что истина и вкусы не всегда в один след ступают; вкус — это всего-навсего луг, который в зимнюю снежную пору один вид имеет, по весне он иной, иной и цветущим летом, а как наступит осень, меняется опять. Зато истина — что скала: часто мрачная и опасная, но все же неисповедимо прекрасная. И не от стройных форм ее эта дивная красота, а от самой ее сути. Пусть жаркий летний суховей заносит ее песком или зимняя метель покроет снегом, скале все нипочем, она по-прежнему остается скалою, и ничем иным.

Есть у меня и еще один резон. Хронисты и барды то и дело оговариваются: «Это я слышал там-то», «Вот это поведал такой-то». Я же всех действователей моей истории знал лично и очень хорошо — Ланселота же знал, пожалуй, лучше, чем он сам себя. Я был причастен ко всем значительным и незначительным ее поворотам и, клянусь богом, владыкою этого мира, — хоть не своей рукой уничтожил Дракона, но за гибель его ответ держать чуть ли не в первую голову мне, послужит ли мне сие на беду или во славу!

С тех пор, как учение владыки Христа победно распространяется по свету, я усердно стараюсь в нем разобраться. Тупые речи невежественных священников, что бродят по селениям, стоят немногого, но из тех сочинений, что не минули рук моих, не ускользнули от моего внимания, я вычитал немало могучих, даже героических по чистоте своей и бескорыстию помысла поучений и принял их всем сердцем. Многих же, напротив, не принял. Изречение «Не судите, да не судимы будете!», можно сказать, под дых меня ударило. А вот я — пусть я песчинка против человека столь умного, который, может быть, самому господу богу сын, хотя, может, и нет (сие одним только священнослужителям ведомо, если ведомо), — я говорю так: судить непременно должно, чтобы и меня мог судить каждый. Однако я вовсе не желаю затевать спор-тяжбу с клириками, какое мне до них дело? Здесь ведь речь лишь о том, что решился я написать эту хронику и намерен чинить в ней свой суд, жаждая и даже требуя суда над собою.

Скажу о себе еще вот что: натура у меня вспыльчивая и гордая сверх меры, поэтому не хватает мне ни спокойной величавости хронистов, ни их покорства, и с тех пор как я себя помню, незримые, но нерасторжимые нити влекут меня к приключениям, к борьбе и мечу, так что и этими своими свойствами не подхожу я для роли того, чей разум судит издали, в безмятежной выси соизмеряет и бесстрастно запечатлевает дела мирские. Одно лишь могу привести себе в оправдание: в противоположность хронистам, кои сторонятся и даже бегут бури, страха и крови, я видел и испытал сам все здесь описанное, я пролил кровь за то, о чем они — черпавшие из тех или иных источников — всего лишь знают. На собственной шкуре я изведываю и теперь удары бича истины и убаюкивающую ласку неправды. Возможно, что многократно и уничижительно помянутые здесь хронисты знают больше меня, зато я больше видел; возможно, также, что образованность поощряет их к более широкому охвату событий — зато мои глаза видят глубже. По крайней мере я так полагаю. Все это я должен был сказать в предварение, иначе свидетельство мое — как и самое писание — лишь отсевки, уносимые ветром.

Изложить на бумаге историю рыцаря Ланселота и отдать ее потомкам, чтоб набирались ума-разума либо потешались, — дело рискованное, однако же я верю в силу фактов. А факты истории сей мне ведомы доподлинно. Я знаю их, может быть, лучше, нежели то или иное лицо, даже главные действующие лица, и, уж конечно, лучше, чем Ланселот. Он-то, бедняга, вряд ли уже распознает хоть что-нибудь в этом сложном и новом мире, ибо Ланселот умер.

Итак, начну с него самого.

Ланселот — этот «железный» рыцарь, столько разных прозваний заслуживший при жизни, — исчезнув из мира сего, оставил за собою три лагеря: приверженцев своих, противников и равнодушных. Причиной же этому один только факт, а именно: то, что Ланселот появился и… исчез. Нетрудно заметить, что люди — отдают или не отдают они себе отчет в собственных глупостях, трусости, ничтожестве — постоянно творят легенды. Главным героем легенды обычно выступает какой-нибудь непобедимый воитель, сказочной красоты женщина и тому подобные лица, ибо люди собирают в них воедино все те свойства, какими хотели бы обладать сами. Горькое развлечение — наблюдать со стороны сей удивительный, но и характерный процесс. Состоит он из двух частей или стадий. На первой стадии люди — скажем так: отдельные люди — избирают кого-либо из своей среды либо соглашаются признать кем-то до них сделанный выбор и незамедлительно возвеличивают избранника до гигантских размеров, наделяют сверхчеловеческими силами, провозглашают образцом и примером для всех. Когда же выясняется — и это уже вторая стадия, — что в действительности он был отнюдь не такой, каким его пожелали увидеть, а решительно во всем такой же, как все, тут-то недавние поклонники на него ополчаются, беспощадно срывают с кумира все красившие его добродетели, топчут ногами и со злорадством или в лучшем случае с прискорбием ставят много ниже самих себя. Иными словами (как бы это поосмотрительней выразиться), попирают главу его.

Однако возвратимся к «железному» Ланселоту. Когда звезда его счастья восходила к зениту, легенды о нем творились такие, что посрамляли богов. Утверждали, что был он сверхчеловек и ростом своим, и силою, рыцарь без страха и упрека, равно опасный сердцу женщины и мечу мужчины. Его мать, Вивиана, фея Озера, помогала каждому взмаху его руки и сопровождала на каждом шагу. Оттого-то ему не стоило никакого труда завоевать расположение короля Артура и овладеть королевой Гиневрой, которая влюбилась в него и на всю жизнь осталась преданной его рабыней; оттого и Драконью крепость он, мол, вдребезги разнес одной рукой, взял с налету и, победив Дракона, вернул к жизни Мерлина. Там, где ступала его нога, содрогалась земля, трепетали тираны и чистые ликовали. Когда же сокрылся он от людских глаз, то сам обратился в легенду и песня о нем звенела вокруг костров, далеко разносясь вокруг. Но прошло время, и вот несколько высокоумных и хорошо осведомленных мужей поведали «правду»: оказывается, Ланселот был попросту глуп и, пожалуй, труслив, а может, и не существовал вовсе. На ярмарках появились силачи, дерзавшие называть себя именем Ланселота; ловкие торгаши производили игрушечных Ланселотов тысячами, к вящей радости детворы. А получилось все так потому, что люди по большей части пекутся о том, чтобы возвеличить самих себя, а не истину.

Однако же Ланселот, я-то знаю, был человек иной породы, и в жизни все было не так, по-другому, и оттого, быть может, суровей и откровеннее. Но звенят и звенят лютни бардов, скрипят перья монахов — так что время и мне приступить к рассказу. И начну я его теми ж словами, какие твердил про себя Ланселот, штурмуя Драконью крепость: «Помоги, Вивиана!» А ты, Ланселот, приглядывай! Чтобы не соскользнула с пера моего какая-нибудь глупость, не исказила бы правду!

Нелегко приступить мне к этой истории, то забавной, то леденящей душу, но все ж приступаю. Начну рассказ с юности Ланселота, только вот еще что скажу в предварение.

Ланселот был парень крепкий, но ни в стати его, ни в силе ничего сверхчеловеческого не было. Он с Мерлином никогда не беседовал, и Дракона убил не он. Мать Ланселота — ее и правда Вивианой звали — была не фея, а обыкновенная земная женщина; если и помогала она Ланселоту, то уж вовсе не тем, за что превозносят ее барды и о чем, запинаясь, вещают хронисты. Вивиана-то уже много-много лет была покойницей, когда сошлись в великом сражении Ланселот и Дракон. Верно говорится, что Артур любил его, да только видеть за этим чары и волшебные ухищрения — чистое невежество. Артур воспитал Ланселота, он же посвятил его в рыцари, он же — хотя не приказывал словом — послал Ланселота на поиски Мерлина… Впрочем, у Ланселота было на то и своих причин предостаточно.

Этот рыцарь — позднее обретший столь великую славу — родился простым землепашцем, а дворянство и герб получил, если не ошибаются те, кто мне об этом рассказывал, будучи двух с половиною лет от роду. Получил за геройство отца своего Годревура от Артура в награду. Годревур был охотником короля, и отношения между ними были весьма сложны, а его необычайное, бурное и богатое событиями прошлое заслуживает нескольких слов, однако об этом позднее. Сейчас же — о главном! Однажды на зимней охоте во время ведомого с великой страстью и умением гона богоизбранная королевская особа попала, как говорится, в лихой переплет.

Кольцо охотников стягивалось, хрипел рог, все ближе слышались рев и топот вспугнутого, обезумевшего от страха или от ярости зверья, всем скопом бежавшего по лесу напролом. Артур поразил волка и охотничьим дротиком пригвоздил его к замерзшей земле, как вдруг на него устремился кабан: его клыки несли неминучую смерть королю. Годревур, преданный Артуру всем сердцем, бросился между ними и, хотя обрушившаяся на него гора мускулов опрокинула его коня, успел пырнуть зверя в бок; копье сломалось, Годревур соскочил с падавшего коня и по самую рукоятку вонзил меч свой в косматую кабанью грудь. Удар пришелся неточно, зверь забыл про беспомощного короля, прижатого своей же лошадью, и ринулся на Годревура, удовольствовавшись, как тому, наверное, и следует быть, слугой: распорол ему все нутро, растоптал его. После чего налетевшие с разных сторон рыцари и простые дворяне, не говоря уж о кишмя кишевших прислужниках, секирами и копьями расправились с грозным зверем, высвободили Артура и уложили на попону то, что осталось от Годревура.

Артур искренне любил своего егеря, выделял его из всех роившихся при дворе его слуг. Поэтому он приблизился к несчастному и даже не погнушался — короли великодушны — опуститься в снег на колени, дабы увидеть лицо умирающего.

— Слышишь ли ты меня, Годревур?

Годревур шевельнул головой. Это был слабый, едва заметный кивок, но он мог значить только одно: слышу.

— Тогда слушай! — Артур мановением руки заставил прочих отойти от них, и они остались одни, — После бога, который дал мне трон, и после отца моего, который дал мне и жизнь, и ранг, одному лишь тебе я обязан тем, что меня… что я… Вспомни!

— Помню, государь. Но вспомни и ты, — из последних сил улыбнулся Годревур, — я ведь тоже бежал…

— Но ты был… то есть ты и сейчас… — поправился растроганный король, — истинным мужчиной, который никогда, ни разу не обмолвился о том ни словом! Это благодаря тебе я остался Артуром. И сейчас благодаря тебе остался в живых. Мне кажется, ты умрешь.

— Пришло мое время… — Годревур прикрыл глаза в знак согласия. — Разве что «Отче наш» поспею… столько-то времени еще…

— Так знай же! Когда сын твой вырастет, я сам расскажу ему, какой человек был его отец. И еще… Господа! — На звучный окрик короля рыцари тотчас вскинули головы, и, когда он поднялся с коленей, все взоры были прикованы к нему, — Охотник мой, Годревур, пожертвовавший собою, дабы защитить своего господина, доживает последние минуты. И я хочу, чтобы он слышал, а также и вы, свидетели моего королевского слова! Дарую моему любимому егерю дворянство и герб, и будут они переходить от отца к сыну, пока живет Британия! Сына же его, Ланселота, я воспитаю при моем дворе, как его благородному званию подобает, и выучат его всему, что знать положено, равно как и владению оружием. Если же окажется он достойным такой милости, то станет моим приближенным и будет сидеть за моим столом, а может статься, и рыцарский пояс себе завоюет. Все слышали — вы и бог!

Улыбнулся Годревур, и была это последняя его улыбка:

— Уж он-то будет достоин…

Слуги внимали подобострастно, дворяне — в почтительном молчании, но без подобострастия, а господа рыцари выхватили мечи свои, и над затоптанным, забрызганным кровью снегом прозвучал их клич:

— За Артура и за Британию!

Так, двух с половиной лет от роду, стал Ланселот дворянином. И сделал его дворянином отец — слуга по рождению, но не по духу.

О детстве Ланселота много рассказывать не придется. Он жил так же, как и все отпрыски лучших дворянских семейств страны, всегда был досыта накормлен и красиво одет, привык считать дворец своим домом, и, пожалуй, лишь две черты, проявившиеся в нем в эту пору, заслуживают внимания. Ланселот никогда не забывал, что он дворянин новоиспеченный и что попал в сей круг ценою смерти отца своего, а потому сохранил исполненную достоинства сдержанность, и не ударила ему в голову спесь, столь часто завладевающая юными баловнями судьбы. Другая его черта с виду тому противоречила, хотя лишь уравновешивала спокойную его любезность и чуткое понимание своего места. Ланселот — потому, быть может, что не глупцом уродился, — по мнению воспитателей своих, обладал умом, острым как бритва, хотя это скорей всего преувеличение; во всяком случае, он легко держался наравне со своими товарищами, а потом и опередил их всех в изучении тех законов, обычаев, обязанностей и прав, какие полагалось знать возле Артура людям этого положения и звания. Почти невероятно, за сколь короткое время Ланселот, дитя простолюдина, выучился чтению, письму и даже латыни. Ланселот во всем хотел быть первым — возможно, желая доказать Артуру, что достоин королевских милостей, а еще более (так мне кажется) доказывая это самому себе и памяти Годревура. Он всегда помнил, что происходил из простого звания и обязан дворянством только геройству своего отца, а потому мечтал покрыть герб свой такою славой, какая еще не сияла на земле бриттов. Поскольку же был он учтив, но не раболепен и чувство меры никогда не смешивал с робостью, то пользовался всеобщей любовью. Впрочем, в этой любви доставало и пренебрежения, ведь дворянство его было недавнее.

В те времена, как и нынче, люди давали друг другу прозвища, обозначая тем, по суждению их, наиважнейшее в человеке. Ланселот в различные периоды жизни своей, не подозревая о том и того не желая, менял прозвища, как змея шкуру. В десять — четырнадцать лет называли его Длиннокудрым Ланселотом, и дамы Артурова двора — среди них и юная, почти дитя еще, Гиневра, которая как раз в эту пору с невиданным блеском явилась в историю бриттов одесную короля, как супруга его, — частенько ласкали и завивали пальчиками эти кудри, охотно играли с милым, спокойным, разумным и, надо думать, красивым мальчиком. Потом пристало к нему прозвище Легконогий: что правда, то правда, никто не танцевал на веселых пирах так красиво, а когда надо, и бурно, как Ланселот. Должно быть, он и в этом желал превзойти прирожденных вельмож. Оттого и получалось у него лучше.

Каждому из нас ведомо, что в наше беспокойное время все пригодные к войне мужчины рано — беда немалая — начинают обучаться искусству владения оружием. Ланселота стали учить в одно время с его приятелями-сверстниками, однако он отдался сей суровой науке с такой страстью, как никто из них. Конюхи жаловались, что молодой господин Ланселот не иначе как привораживает лошадей: выматывает каждую до последнего, а они все равно только ему в руки даются, у других ржут, артачатся. И мастеров боя, его обучавших, он бесил до крайности: они-то приступали к занятиям с подобающим почтением, но он своими наскоками, выпадами и ударами совершенно выводил их из себя. Наконец, и они набрасывались на него всерьез, колотили почем зря и, бывало, в праведном своем гневе не раз вышибали Ланселота из седла копьем с укутанным в мягкое наконечником. А после учения во всю прыть, какая только была им доступна, бежали вымаливать прощение у короля Артура и у самого Ланселота. Но король и юнец лишь весело хохотали, осушали вместе с жалобщиками громадные кубки, и Артур, стукнув Ланселота по затылку королевской своей десницей, громоподобным голосом приказывал мастерам-учителям бить и кромсать его, словно репу! Но внезапно он обрывал смех, и тогда сурово звучали его слова:

— Вот вам мой приказ: чтоб отрок сей был обучен всем верным приемам нападения и обороны. Да будет так и не иначе!

Учителя понимали: это говорит уже король, а не веселый кутила. Они молча откланивались и уходили.

Когда, после разных иных видов оружия, настал черед секиры, потребовалось больше осторожности, ибо оружие это, даже при тяжелых доспехах, может оказаться смертельным и в том случае, когда удар направлен не яростью, а только расчетом. Ланселот все чаще сдерживал себя, потому что вскоре — быть может, как раз благодаря предкам своим, землепашцам и охотникам, или благодаря собственной своей силе — стал владеть секирою лучше, чем его учителя. То же было и с булавою. Наставники славили его умение, устроили ему испытание перед самим Артуром; однако же Ланселот был собой недоволен, он считал, что не владеет еще тяжелым прямым палашом, для одной руки удобным. И мечами разных видов овладел недостаточно. Потому не давал он покоя своим наставникам. Он хотел знать все — обманные движения, неожиданные выпады, знать, как ловчее повернуть коня, чтобы сбоку обрушить со свистом страшный, неотразимый, рубящий удар, и как принимать удары самому.

— А как отбить удар крестовиной?

— Крестовиной? Крестовиной меча?! — Учитель фехтования с иссеченным шрамами лицом был в растерянности, — Но это не по-рыцарски… Парировать полагается клинком. А крестовиной — это уж если… Это все равно, что признать свое поражение. Рыцарь так не поступит даже в крайности.

— Рыцарь? — смеялся Ланселот, — Ну-ка живо, обучи меня!

Он научился и этому.

Перечитав кое-что из написанного, из будущей моей хроники, понял я, вот сейчас, например, в эту минуту, что слишком увлекся и скачу вперед галопом, словно несомый боевым конем, а ведь для того, чтобы обрисовать целое или хотя бы попытаться сделать это, надобно же и терпение. Ибо в эту пору Ланселоту уж восемнадцать лет, для него настало время осваиваться с оружием под приглядом мастеров, а я еще и не обмолвился даже о самом, может быть, главном — о сложных и глубоких отношениях между Ланселотом и Артуром. Так что приходится мне по этой причине вернуться на целых четыре года назад.

Артур взошел на трон совсем еще юношей, правил же долго. И проходили над ним — как и над всеми нами, кого мать на свет родила, — дни, недели, месяцы и годы. Король все больше старился и мало-помалу забывал о том Артуре, который принял корону королевскую. Даже цели, какие он сам пред собою ставил когда-то, словно бы как-то поблекли, ибо столько забот и горестей, столько победных войн и несчастливых, потонувших в крови сражений кружилось у него в памяти, что в этом хаосе медленно, но с роковой непреложностью удержался только король, Артур же сгинул — тот Артур, который искал Дракона, который (по династическим соображениям) женился на Гиневре, — и остался Артур-старик, который по вечерам, прогнав с глаз долой интриганов приближенных, избавясь от умной предупредительности Гиневры, кою видел насквозь, словно в чистую воду глядел, призывал к себе Ланселота. Долгие вечера сиживали они так вот, вдвоем, Ланселот подбрасывал в огонь буковые чурбаки, и смотрели они на взвивавшиеся языки пламени, и отменно чувствовали себя оба, в тиши и покое, король и его маленький паж.

— Сынок, — знаком показывал король, — отодвинь кубок подальше от края.

Ланселот исполнял повеление и опять смотрел на огонь.

— Знаешь, государь мой король, а ведь жизнь человеческая, как я погляжу, совсем вроде чурбака, вот хоть этого. Вспыхнет пламенем, погорит-погорит — и что от него останется? Жар для обогрева, и только. А после — пепел.

— Так и есть, — согласно кивал король и плотнее запахивал подбитую мехом мантию. — Одного не пойму, тебе-то с чего приходит в голову эдакое? Сопляк ведь еще…

— Государь мой король, — продолжал свое Ланселот вместо ответа, печально вглядываясь в лицо Артурово, — мне нравится, когда люди смеются.

— Ну и смейся, сынок, я не запрещаю.

— Мне хочется, чтобы ты смеялся.

— Наполни-ка мне кубок да ступай на покой, Ланселот. Храни тебя Иисус!

Много раз сидели они так, вместе глядя в огонь, словно заговорщики, сбежав от интриг двора, громко смеясь иногда над вещами, для других неинтересными и непонятными, и чем больше взрослел, чем больше сил набирался Ланселот, тем беспокойнее поглядывал на него Артур. Да и Ланселот с годами становился молчаливей. И ждал. В этом ожидании — что свидетельствует, конечно, против него — таился и некоторый расчет. Ланселот знал, что Артур хочет открыться, и ждал, когда же король сочтет его, уже входящего в мужскую пору, достойным доверия.

— Послушай, мальчик! Всякий, кто только дышит воздухом вокруг меня, своей улыбкой, позой, интонацией и просто словами, — всякий чего-то от меня хочет. Чего хочешь ты? Дворянства ты и так удостоен, я дарую тебе и владения… Ты доволен?

— Нет, — воскликнул Ланселот, — я не о том хотел…

— Тогда я дам тебе титул. Будешь владыкою целого края. Станешь могущественным господином.

— Такого могущества себе не желаю, король мой Артур!

— Видел я тебя малышом, был ты когда-то словно слепой котенок. Потом лепетать стал, барахтаться… Идет время. А сейчас вот сидишь ты рядом со мной и смотришь. Чего ты от меня хочешь?

Никогда, верно, не обдумывал так Ланселот каждое свое слово, как в тот раз.

— Господин мой! Знаю я, мне ли не знать: я стал тем, кем стал, потому что ты Артур. Великий король. Нет, это так! — воскликнул он, неподобающим образом перебивая правителя Британии. — По крайней мере я так считаю! Одно только меня смущает.

— Ну, так смелее выкладывай!

— Жалко мне, что король ты! А я всего лишь Ланселот. Теперь понимаешь? Я ничего не смею сказать пред тобою, потому что ты король. Не смею вести себя с тобой запросто, быть таким, каков я есть, потому что ты король. Любить тебя не смею, потому что ты… ты… отец и бог мой, ты все же король! А был бы вот такой же ничтожный червь, как я… Ты мог бы дядей мне быть, отцом!

— Ах ты, щенок! Ты, кто до сей поры умел сохранить чистыми руки… — загремел Артур, но тут же, потому ли, что был королем, или просто оттого, что больше имел выдержки, больше пожил на свете, как бы там ни было, только он сразу же унял раскаты голоса своего. — Ну, хорошо, Ланселот! Ты и сам не ведаешь, мальчик, что дал мне в миг сей — и приласкал, и добил. Понял я тебя, ни титулов, ни поместий тебе не нужно, так тому и быть. Побольше бы таких, как ты, вокруг меня… И королевский сан мой для тебя мучение. Так?

— Не сан твой!..

— Я так понимаю, отдаляет он тебя от меня. Ну-ка сядь… Как ты меня только что, так и я тебя приласкаю да и добью… Настало время рассказать тебе, — задумчиво продолжал Артур, — как оказался среди приближенных моих твой отец Годревур, почему он меня собой защитил и за что получил дворянство.

— За то, что храбрец был.

— Нет. За то, что умел молчать, Ланселот. В те времена был я еще совсем молодой король, всего несколькими годами старше, чем ты сейчас. Подбрось-ка дров в очаг! — Артур плотнее запахнул на себе мантию, — А коль скоро унаследовал я великую власть над британской землей, коль скоро был я король Артур, надо мне было отправиться на поиски Дракона. Что я и сделал сообразно извечным рыцарским кодексам и обычаям, уверенный, что вернусь, долг свой исполнив.

— Уж не оказался ли отец мой бесчестен?

— Погоди! И представь… вот ехал я, свой рыцарский и королевский долг выполняя, и отец твой следовал за мной шаг в шаг… О господи! — спрятал в ладони лицо свое Артур, то ли от стыда, то ли от ужаса, — И тогда…

— О государь! — вне себя от нетерпения вскричал Ланселот. — Что же случилось тогда?

— Мы искали… искали до тех пор, пока… пока не увидели Дракона. Он стоял, он ждал нас, сын мой!

— И вы?.. Что сделали вы?!

— Налей мне!

— Эх! Говори же, что вы сделали?

Артур сидел, не отрывая глаз от огня, и Ланселот впервые увидел вдруг, как он стар и скорбен.

— Мы… бежали.

— Мой король! Что говоришь?! Господин Артур!

— Так было. Мы в страхе бежали, спасая свои жизни.

Нагие и оттого ужасные эти слова, которые, мне сдается, королю были нужнее, чем Ланселоту, замерли в темных, не освещенных пламенем очага углах огромного зала.

— Твой отец был такой человек… никогда не обмолвился он ни словом об этом бегстве, не выдал тайну сплетникам и глупцам моего двора. Потому что оберегал меня и любил до последнего своего часа. Хотя… и он ведь бежал.

— Какой человек был мой отец, господин Артур? Каков с виду?

— Лицом ты точь-в-точь как он в те давно минувшие времена. Вот только глаза у него… да, его глаза были покойнее. У тебя глаза ярые, вот добрые ли, не знаю. Бешеные у тебя глаза. И ростом он был с тебя, может, не так широк в плечах, но силой, уж верно, тебе не уступил бы.

— Господин мой король…

Тут, подступившись к трудному своему вопросу, Ланселот повел себя, как изворотливый царедворец, и это мы опять вправе поставить ему в укор, тем более что и позднее хитрость в натуре его давала о себе знать, хотя рыцарская мораль сие осуждает и не приемлет. Словом, раздул Ланселот огонь, еще раз наполнил королевскую чашу, выждал даже, чтобы она вновь опустела.

— Видно, ужасен Дракон, коли показали вы ему свои спины. Скажи… ты видел отца моего тогда или он тебя?

— Неблагодарный щенок! — Разлилась желчь у Артура, вскочил он на ноги, в бешенстве закричал на почтительно, но неумолимо глядящего на него Ланселота. — И ты смеешь спрашивать об этом меня, британского короля, мальчишка, глупец? Олух! Болван! Так оскорбить короля!.. — И вдруг уронил он голову, упал в кресло, сразу сгорбился и поник, — Я, Ланселот… первым побежал я, сын мой. Вот ведь какой позор, а? Кому-то я должен был, наконец, это сказать, а ты… ты — вылитый отец. Позор на мои седины!

— Нет… Ведь ты говоришь, Дракон ужасен?

— Ужасен. Ни один человек, матерью рожденный, вида его перенести не может.

— Но чем он ужасен? Как?

— Он и есть ужас, ужас, который заполняет собою все, от небес до преисподней. Облака содрогаются, над ним пробегая.

— Велик ли он?

— Да ведь как сказать…

— Одна голова у него? Много? Руки у него либо шкворни? А телом каков — будто облако туманное или как гранит? Какой он?

— Не то важно, Ланселот!

— Важно! Сколько ног у него? — Ланселот стал показывать на пальцах: — Две? Четыре? Шесть?

Измученный король бросил взгляд на свое ложе.

— Подкинь поленьев в огонь и дай мне отдохнуть. Ступай, Ланселот! Не понимаешь? Это ты по младости лет не понимаешь пока, что́ я тебе доверил. Дракон… он ужасен, как сам сатана. Одним видом своим он повергает в ад. А у всякого смертного лишь одна душа и одна-единственная жизнь.

— Это я понимаю, — вслух размышлял Ланселот. — Нет… все же не понимаю. Жизнь-то и вправду одна, а что смерть принесет и так ли будет за гробом, как попы твердят… это ведь дело темное. Ежели неправда, так что за важность, дьявол ли Дракон этот или просто непривычного вида скотина? Если же правы попы, тогда тот, кто после смерти людей судит, способен, небось, читать у них в сердце. Так ведь? А коли так, значит, все в порядке.

— Ступай-ка ты спать, дай отдохнуть и мне! Но помни, сын Годревура, когда ты станешь мужчиною и будешь владеть оружием в совершенстве, я пошлю тебя на Дракона, от которого бежали мы с отцом твоим, чью краину множество моих славных рыцарей даже сыскать не могли и который сейчас, в этот самый миг, убивает, быть может, лучшего из воинов моих — Галахада, рыцаря без страха и упрека. Слаб оказался я перед Драконом, но настолько-то достало мне силы, чтобы поведать об этом тебе, кого люблю вместо сына. Готовься же, чтоб, когда придет время, отомстить за отца своего и за меня! Вот для чего собирал я у себя вокруг моего стола знаменитейших рыцарей британской и франкской земель, вот что задумал, глядя на тебя, Ланселот, видя, каким ты возрастаешь! Еще несколько лет, и отправишься в путь — вдруг да победишь, и мне можно будет забыть позор свой! Приказывать такое я не приказывал никому, но долг сей стал неписаным законом Круглого стола: коли рыцарь ты — отыщи и убей Дракона!

Ланселот смотрел в искаженное лицо Артура и думал о том, что забыл, видно, Артур из-за обиды своей и позора истинный закон Круглого стола: не Дракона искать и убить его рыцарям должно, их дело — пробудить Мерлина.

— Значит, ты сказал, что отец мой видел твою спину?

— Ланселот! — взревел Артур, словно его ожгли огнем, но тут же смирил себя, — Так было. Твой отец очень храбрый был человек, но ведь не пристало слуге показать себя храбрее того, кому он служит.

— Господин и слуга… да, мне повезло, что рос я, взысканный твоей любовью. Только разные это вещи: служить кому-то или чему-то! И сдается мне — потому что понял я из поучений твоих и рассказов о прошлом, кто был Мерлин, понял и полюбил его, — сдается мне, что попытаться воскресить его… дело как раз по мне! Да и с тобой ведь так было, ты же сам когда-то рассказывал… был ты молодой король, был великий, никем не тревожимый властитель, а все ж и для тебя пришла та ночь, когда ни сознание могущества своего, ни аромат лугов, ни блаженные поцелуи девичьи не удержали тебя и отправился ты за Мерлином. Без приличного королю эскорта. Потому что на ратный тот подвиг шел не король — это твои слова, я их помню, хотя был еще несмысленыш малый… Ты сказал: «Не король вышел тогда исполнить свой долг, слышишь ли, милый моему сердцу белокурый Ланселот, вышел я, только Я — Артур!»

Король смотрел на него в изумлении.

— Ты помнишь?.. Тебе ж и десяти годов тогда не было.

— Верно. И с тех пор минуло почти столько же… Нет, не когда-нибудь — теперь хочу отправиться в путь!

— Вот как? — Король встал, выпрямился; очень тихо, но и очень сурово, как ощущал Ланселот, и как оно было на самом деле, заговорил: — И ты полагаешь, что тебя, еще не искушенного в битвах мужа…

— Я побывал уже во многих битвах с тобою вместе!

— То дело иное. Там оберегали тебя опытные рыцари, потому что они тебя любят, да и знают, что я люблю тебя. И ты думаешь, ради того, чтобы мне, старику, позор свой избыть, я отпущу тебя, необученного, на верную гибель?

— Я пришел к тебе нынче, господин мой король, чтобы послушал ты отрывок вот из этого кодекса… спросить хотел, верно ли здесь написано, вправду ли есть такое на свете.

— Читай, Ланселот!

— «…и заметили подлые предатели, что он человек мягкий, сердечный и добрый, суду их предать не собирается, и немало тому подивились. Они присягнули ему на верность, дали обет послушания, да только обета своего не выполнили. Их клятвы были лживы и честь свою они утеряли, ибо, властью владея, настроили для себя крепостей великое множество, чтобы использовать их против короля своего, всю страну крепостями покрыли. И этого ради беспощадно притесняли несчастный народ той страны. Когда же крепости возвели, населили их дьяволами и злодеями, людьми самыми погаными. Эти же денно и нощно за простым людом охотились, хватали землепашцев и женщин в надежде чем-нибудь от них поживиться, ради серебра-золота бросали их в узилища и нещадным терзаниям подвергали; никогда не бывало мучеников их несчастнее. Вешали их, привязав за ноги, обвивали головы веревками и до тех пор закручивали, пока не впивались веревки те в самый мозг. Бросали в темницы, где кишмя кишели разные гады, змеи и жабы, — так убивали они свои жертвы. Некоторых в „crucethus“ вминали — узкий короткий ящик, совсем неглубокий, — и забрасывали их острыми каменьями, других же, притиснув нескольких вместе, до тех пор сжимали, пока не переломаются и не смешаются кости.

Во многих же замках были устройства, „lad and grim“ именуемые. То были шейные оковы для двух или трех человек сразу. Оковы прикреплялись к потолочной балке; к шее пленника спереди и сзади приставляли острые железные крючья, дабы не мог он ни в какую сторону податься, ни сесть, ни лечь, ни задремать, а должен был неусыпно держать ошейники эти. А еще многие тысячи ни в чем не повинных людей уморили голодом. Не умею, да и сил нет поведать про все терзания и пытки, какими изводили горемычный люд той страны… Когда же несчастным страдальцам уже нечего было отдать им, стали нелюди эти разорять и поджигать их поселения, и вскоре вымер весь край, так что за целый день пути нельзя было встретить хоть одного человека, увидеть хотя бы клочок возделанной земли. Зерно стало дорого и недоступно, как и мясо, и сыр, и масло, потому что в злосчастной той земле всего не хватало. Люди мерли от голода прямо на улицах; из тех, кто богат был когда-то, кое-кто пошел по свету с сумой, прочие же бежали из Англии. Никогда прежде не бывало в тех краях подобной нищеты, даже язычники были не страшнее, чем эти. И нигде не щадили они ни церквей, ни кладбищ, а все их сперва разоряли, все ценное забирали себе, а после предавали огню дома Господни. Епископские земли не щадили, ни монастырские угодья, ни пастырские, грабили дочиста и монахов, и клириков, и всех подряд, кого удавалось поймать. Стоило одному-двум их всадникам показаться вблизи поселения, как люди сломя голову разбегались кто куда: знали, что это грабители. Епископы и весь клир то и дело предавали их анафеме, но и это не помогало, ибо все они и так уже были прокляты, все были бесчестные и пропащие нелюди. И даже если какой-нибудь землепашец все-таки решался возделывать свою землю, она не приносила плодов, ибо вся земля эта стала проклятой из-за непотребных деяний тех, кто владел ею, а люди и против Господа возроптали — говорили, спят, видать, и Христос, и святые его угодники. Вот такие приняли мы страдания… за грехи наши, претерпели более, чем словом выразить можно».

— Я был в тех краях… там-то и обитает Дракон. И описано все как есть, слово в слово. Когда докажешь, что по силам тебе такое, отправишься туда и ты. А до той поры об этом больше ни слова!

На великий рыцарский турнир, что устраивали по обычаю в месяце мае, славные рыцари съезжались задолго — за несколько недель, а то и месяцев, — прибывали с дамами своими, с ратью слуг, а некоторые и в одиночку: каждому хотелось попировать, погулять, в кости поиграть, поспорить да повеселиться. Много рыцарей собралось при дворе Артура, всяк был и славен, и почитаем, да только все же превосходили их те десятка полтора знаменитых рыцарей, что постоянно жили при дворе, всюду сопровождали Артура и повседневно делили с ним застолье. На большом, только-только зазеленевшем поле съехалось несколько сотен дворян и тысячи свободных бриттов, расставили шатры, из тех шатров вырос целый город; по ночам меж шатрами полыхали костры, раздавался громовой мужской хохот, слышалась забористая брань, туда-сюда скользили женские тени. Однако же стука мечей покуда не было слышно: Артура власть признавалась всеми, его особу чтили высоко да и воинов немало присматривало за порядком.

Открылся турнир обычаями освященной церемонией: взбивая подковами пыль, лошади торжественно вынесли на поле своих седоков, рыцарей и простых дворян, их панцири сверкали в лучах весеннего солнца, реяли знамена. Прозвучали вызовы, герольды прокричали порядок и дни поединков. Затем последовало всеобщее сражение, великая свалка, и «были плач и рыдание», а вернее проклятия, когда неудачники, перекувырнувшись через хвост своей лошади, лягушкою шмякались в пыль. Истинные рыцари ни во что не ставили эти стычки, им было даже известно, кто и за сколько золотых соглашается быть поверженным наземь — торг начинался иной раз уже во время учтивых взаимных приветствий и продолжался в разгар боя. Дикий нормандец и стройный бургундец с семипольным гербом препирались чуть ли не в полный голос:

— Сорок золотых.

— Даю двадцать…

Их щиты гудели под весьма умеренными, впрочем, ударами булавы, а нормандец, носивший на гербе море и небо, тем временем, не слишком стесняясь, шипел:

— Двадцать пять…

Бургундец, с силой рассекая своей булавой воздух, бросал в ответ с презрительным смехом:

— Тридцать!

— Ладно, пусть будет тридцать, ведьма тебе в бок!

— Да сильно-то не бей!

— Получай!

И бургундец навзничь летел с коня. А вечером они пили вместе.

Игра и подлость! Но Артур, этот одержимый, света белого не видевший из-за неотступных мыслей о своем позоре, ни о чем таком не подозревая, величественно восседал впереди своих рыцарей, которые — к чести их будь сказано — с отвращением поглядывали на дешевую ярмарочную забаву.

— Экая глупость! — пробормотал сэр Саграмор и, отворотясь от ристалища, вступил в беседу с другими рыцарями короля Артура. Да только тут же опять повернулся к турнирному полю. Ибо поднялся вдруг Ланселот, сидевший подле ложи короля и избранных его рыцарей — он не имел еще права на место в самой ложе, — и в ту же минуту на арену выступили четыре герольда с фанфарами (их-то увидев, и встал Ланселот), в пурпурных плащах, дерзко выделявшихся на почти белом песке, и раздался трубный сигнал «внимание!». Следом за трубачами на могучей, раскормленной лошади выехал герольд-глашатай, почтительно склонился перед Артуром и, подняв руку, возвестил:

— Ланселот, сын Годревура, из подневольной судьбы в свободное звание вознесенного, а потом и дворянством пожалованного, бросает вызов всем рыцарям Круглого стола и призывает их сюда, на ристанье, в том порядке, какой им будет угоден, биться же готов тем оружием, какое они выберут сами. Вызов его теряет силу после первого же понесенного им в честной битве поражения. А так как он высоко чтит, уважает и любит сих рыцарей, то и вызывает их не на смертный бой, а лишь до тех пор, пока один из противников не сдастся либо не будет повержен наземь. Единственное его желание — показать господину нашему Артуру, коего он любит и почитает, что уже достоин рыцарского пояса, плаща, перчаток и меча! Так приказал мне возвестить господин Ланселот, сын Годревура!

Горе-рыцари, только что красовавшиеся на арене, онемели, услышав могучий вызов, видя перед собою тех, к кому он относился, зная их силу и доблесть; однако люди свободного знания и простые дворяне громогласно славили Британию и дружно просили короля Артура дозволить беспримерное ристанье, каскад поединков, если, конечно, он состоится. Ланселот стоял у перилец подмостков, ниже королевской ложи, но выше свиты, и ждал. Он дожидался тишины. Между тем наверху, в ложе, происходили странные вещи. Прославленные рыцари недоуменно переглядывались, Артур растроганно бормотал: «Ах ты, чертенок, щенок, гордец!» — а королева Гиневра устремила на Ланселота пристальный взгляд. И, так как не увидела в его чертах ни дерзкого юношеского бахвальства силой, ни дикого трепета непомерной гордости, а разглядела, напротив, скорее горечи исполненное спокойствие, — лицо ее вдруг жарко запылало. «Он победит!»

Ланселот стянул с правой руки окованную железом перчатку и бросил ее на пустую арену.

— Бога и короля призываю в свидетели! Не тщеславием движим я, а одною лишь честью.

— А что, Ланселот, — спросил кто-то из славных рыцарей, ворчливо, негромко, однако голос его далеко разнесся в мертвой тишине, — а что, если ты нам пока не достойный противник?

— Тогда еще пять лет я ни разу ни с кем не выйду на бой.

Это был прекрасный, суровый ответ, ответ мужчины; рыцари посмотрели на Артура.

— Что же, бросайте ему перчатки! Лишь бы горло ему не проткнули, а кости поломаете — ничего. Пусть набирается ума-разума!

Твердо выразил Артур свою королевскую волю и сел на место с надеждой: рыцари мягко, но отделают Ланселота. Он-то знал, чему быть, ежели победит любимец его: Ланселот по праву потребует себе рыцарский меч — и получит, а тогда хоть назавтра выступит против Дракона. И умрет. Вот почему уповал Артур на то, что обломают рыцари слишком уж разросшиеся рога Ланселотова самолюбия: если сейчас победят Ланселота, он проживет здесь еще несколько лет; конечно, король и растил-то его для битвы с Драконом, да только мальчик, казалось ему, для этого еще не созрел. И потому, сжав кулаки, разрешил он рыцарям принять этот неслыханный, небывалый в анналах турниров вызов.

Но и после королевского слова не воспылали задором легендарные рыцари Британии. Ставка была мала, к тому же все они любили веселого товарища в походе, храброго в сражении юного Ланселота. Наконец, делать нечего, согласились и, наломав соломинок, стали тянуть жребий. И встал, неохотно встал сэр Дезимор.

— Да будет так, Бога зову в свидетели… — Он говорил так тихо, что услышали лишь стоявшие рядом, — Бога беру в свидетели, ты глупец! Но, коль тебе не терпится, коли так получилось… Пошли!

Итак, бросил Ланселот на ристалище свою перчатку и вызвал на поединок всех, кого почитал всем сердцем, на кого смотрел до сих пор снизу вверх, вызвал всех, хотя ни с одним из них не было у него никогда даже простой размолвки. А причиною такого поступка было то, что любил он Артура и после того разговора неотступно видел перед собой его согбенную фигуру, слышал, даже плотно зажав уши, слова: «Я стар и, наверно, не доживу до того, чтоб позор мой избыть…» Главная же причина была в том, что хотя он и видел от придворных рыцарей только добро, но они по рождению своему всегда стояли над ним, а ему желалось узнать, стоят ли они над ним и над его отцом также и по заслугам своим. Была и еще, одна причина, да только о ней он и про себя не смел, или не умел, сказать: себе жаждал он испытания, в себе хотел увериться. Ибо твердо верил — подобная вера лишь неискушенностью молодости либо призванием объяснима, — что найдет Дракона, победит его и пробудит Мерлина. Конечно, подобное испытание — глупость, и цена ему не больше, чем такому, скажем, зароку: «Если нынче не зазубрится лемех плуга моего, урожай выдастся на славу!» Но он так мыслил.

Скажу сразу — мне ведь ни к чему испытывать терпение читателей, — Ланселот победил. Череда поединков растянулась на несколько дней, ибо Артур после каждого дня, когда на ристалище пыль стояла столбом от лошадиных копыт, объявлял день отдыха. Ланселот негодовал, но что было делать? Один день он сражался, другой день — рвался к сражению.

Что же до самого турнира, то интерес к нему все возрастал, и барды тут же воспевали его, наигрывая на лютнях, пока бои еще длились. Оно естественно и понятно, бардам ведь лишь бы петь, они и о шмеле споют, угодившем в коровью лепешку. Так что звенела и гудела песня, разлеталась по свету, да только участники бесконечного ристания Ланселотова — особенно участники, поражение потерпевшие, — песнями не интересовались. Ланселот тоже гнал от себя этих певчих пташек, и хотел и послушать, как прославляют небывалые его подвиги, понимал, что и завтра будет день, завтра тоже; надо одержать победу, а потому не предавался грезам о собственной славе, а готовился к битве, припоминая столь часто виданные, да прежде без внимания оставленные боевые приемы очередного противника, его тактику и особую повадку при ударе. Потому что, как ни посмотри, но хоть и знаем мы, что Ланселот победил — там победил и тогда, — было это куда как непросто. Сэр Дезимор, например, сошедшийся с ним первым, очень хотел обойтись как можно мягче — без ущерба, конечно, для своей рыцарской чести, но так, чтобы не слишком жестоко расправиться с приятным ему молодым ратником. Он приступил к болезненной сей операции тактично, и, вероятно, именно благодаря этому его замыслу и мягкости Ланселот столь же тактично — они сражались на копьях — вышиб его из седла, так что сэр Дезимор, сидя уже на земле, на рыцарском своем заду, все еще размышлял о том, как необдуманно ввязываются во взрослые дела эти несмышленыши подростки.

Неожиданный исход сражения заставил несколько призадуматься противников Ланселота; они пришли к выводу, что сэр Дезимор был чересчур гуманен, поэтому решительней атаковали юнца и — поскольку решимость всегда приносит более сочные плоды — грохались наземь так, что содрогалась не только королевская ложа, не только Гиневра, зрелой красою блиставшая королева, но вздрагивала и ухоженная борода Артура.

Вот тут-то и случился в турнире поворот, ибо остальные восемь рыцарей, коим еще только предстояло биться, лишили своего благоволения этого глупца Ланселота, которому, видите ли, требовалась непременно победа, и, рассвирепев, сговорились: симпатия симпатией, королевское предупреждение предупреждением, но они растопчут зазнавшегося мальчишку. И одна лишь преграда помешала исполниться этому сговору — сам Ланселот: теперь, заслышав звук рога, он все яростней мчался вперед на проклятущем своем длинногривом черном жеребце, который словно бы усмехался злобно прямо в глаза выезжавшему навстречу герою и его верному боевому товарищу — доброму коню. И каждый рыцарь выбирал все новый вид оружия. Сэр Саграмор — он-то был еще довольно мирно настроен, памятуя о минувших славных деньках, — предложил относительно безобидную булаву. И получил ее — удар был так силен, что оглушил даже его вороного коня. Сэр Кэй, который уже не считался ни с чем и во имя престижа рыцарского яростно жаждал изничтожить Ланселота, выбрал секиру. Неудачный выбор сделал сей храбрый рыцарь.

И вновь автор хроники, много повидавший на свете и многому наученный, испрашивает разрешения сказать от себя несколько слов: глубоко им чтимый образ сэра Кэя, важность минуты настоятельно того требуют. Сэр Кэй был могучий боец, всяким оружием владевший не зная себе равных, и никто до сих пор — кроме сэра Галахада — не мог его победить. С Ланселотом он решил биться секирою, ибо оружием сим владел как никто и без труда отражал им все удары, когда же сам наносил удар… он был из тех воителей, про каких говорят: «Сколько ударов — столько смертей». А так как и Галахад победил его не на поле боя, а в рыцарском поединке, заканчиваемом, как только подымается рука побежденного, то до самого этого дня и не довелось сэру Кэю изведать страх смерти. Теперь же увидел он поганый лик его.

Как требовал освященный временем обычай, с противоположных сторон ристалища ввели лошадей, сэра Кэя и Ланселота, потом вышли и сели в седла сами рыцари. Обоим — единовременно — протянули, подали секиры, и тут проклятущий конь этого недоучки Ланселота ощерился ухмылкою и коротко заржал. Ланселот, приняв в правую руку сверкнувшую на солнце секиру, прежде столь ему милую, наклонил голову в шлеме, что-то сказал коню своему и застыл в ожидании рога. И вдруг почуял сэр Кэй, что тот, кто вышел сейчас против него, держа столь любезную и ему в обычное время секиру в охваченной перчаткой руке, — что он, там стоящий, готовится к самому ужасному: хочет его, сэра Кэя, победить, а если не дастся он, то и убить. «Покуда наши болваны успеют вступиться… — бормотал сэр Кэй про себя. — Он же решил победить, этот щенок, победить любою ценой!»

И тогда охватил его страх, и тогда-то прозвучал рог.

Ланселот — хотя такого не было в обычае и не предписывалось правилами — крикнул громко коню своему, секирой указывая на сэра Кэя: «В атаку! Сбей его!» — и черный жеребец, словно невиданная, небывалая галера, рванулся через поле, по самые бабки уходя в песок, до самой холки сокрывшись во избитой пыли.

«Это сам Вельзевул, он убьет меня!» Сэр Кэй не пошевельнулся, даже не дал шпоры коню. Артур смотрел, ничего не понимая, а Гиневра, зрелой красой блиставшая королева, поднялась и вскричала:

— Я знала, верила, Ланселот!

Ланселот прижал сэра Кэя к барьеру, кони сошлись вплотную, тесня друг друга у трещавшей ограды, но сэр Кэй лишь однажды приподнял дрогнувшей рукой свое оружие, и лишь один Ланселот услышал его слова:

— Не убивай!

Да только секира Ланселота в этот миг уже взвилась над его головой, и одной только силе Ланселотовой — истинно говорю — обязан был жизнью славный рыцарь сэр Кэй, потому что хоть и не мог Ланселот остановить свистящий, неудержимый, ужасный топор свой, он все же сумел в последний миг повернуть его так, что удар пришелся сэру Кэю в плечо, и он, в полном сознании, счастливый тем, что все же остался в живых, рухнул наземь.

Вот как это было, только и всего. Оставалось еще три рыцаря, но тут случилось беспримерное: они уклонились от вызова, отказались от боя. И читатель сей хроники, верно, уже ожидает рассказа о том, как Ланселота тотчас, с места не сходя, посвятили в рыцари, Артур его благословил, и все дружно запели. Ан танец этот по-иному танцуют. Слишком уж быстро молодой дворянин, которого то ли придворные дамы, то ли простые дворяне прозвали Победоносным Ланселотом, — да, слишком быстро объявил он, на что способен и тотчас (дурость неслыханная!) подтвердил слово делом; слишком явно одержал он победу над великими «избранными», над «помазанными», а потому и было решено (всеми решено, ибо никого тут по имени и не назовешь), коль не удалось победить его в честном бою, то уж языком, речами коварными будет он побежден непременно. Впрочем, и да послужит сие к их оправданию, надеялись рыцари, что и того не понадобится, потому что вот-вот вернется рыцарь без страха и упрека — знаменитый Галахад, и уж он-то сумеет достойно привести в чувство юного дуралея, пожелавшего одним махом вознестись над всеми и с беспрецедентной наглостью сумевшего сие совершить.

Имя Галахада в этой хронике уже поминалось, и коль скоро цель моя — поведать обо всем правдиво и точно, то и должен я сейчас поведать о нем! Делаю это с радостью, ибо сэр Галахад такой человек, о котором с охотою вспомнит тот, кто любил его… Да и стоит, я думаю, услышать о нем эти несколько слов, ведь пишет их человек, который вправе сказать: я его знаю!

Тот, кто был знаком с ним неблизко, кто помнит только внешность его, навряд ли понимает, за что его называли Безупречным. Галахад не был красивым мужчиной, в статности, например, он уступал Ланселоту, удачливому сыну природы и жизни. Что же, судьба не всегда справедлива, она своевольно распределяет дары свои. Но переступим уж через самое трудное: облик Галахада вселял к нему почтение, однако лишь в глазах истинных воинов. Зато неженки-весельчаки, сотворенные для болтовни и любовных утех, над ним бывало и потешались — за его спиной, разумеется, — а прекрасные дамы держались с ним уважительно, однако же с какой-то затаенной усмешкой; испытывая странное щекочущее наслаждение при виде его, они усмехались и как будто себя же стыдились. Правда и то, что они видели его редко, ибо ничем не томился так Галахад, как игривым духом двора, веявшим вокруг прекрасной Гиневры. Он почитал пустой дурью самое учреждение Круглого стола и — хотя его рыцарей, каждого по отдельности, до некоторой степени уважал — за эту затею честил их болванами, называл пустобрехами и трусами, впрочем, говорил такое с оглядкою и лишь при таких людях, про которых твердо знал, что сплетня с их языка не сойдет. Таился же сэр Галахад потому, что, припечатай он эдак блистательное собрание в открытую, пришлось бы рыцарям Круглого стола вызвать его на смертный бой, а ему, из самозащиты, перерезать их всех, словно кур. Вот он и «глумился, сплетничал» за их спиной — рыцари же утешались тем, что не обязаны прислушиваться к молве. Сэр Галахад презирал их почти так же, как Ланселот, но он-то был дворянин родовитый, а этим многое сказано!

Достойно сожаления, что, вознамерясь описать внешность Галахада, я говорил до сих пор лишь о его душе. Но я убежден — и в том мое оправдание, — что внешний облик и душа Галахада неразделимы, потому он и Галахад. Густую, черную как смоль шевелюру свою он остригал коротко: так плотнее прилегает к голове шлем. Мощные плечи — уж, верно, не уступавшие плечам Ланселота — не расправлял мужественно, а держал небрежно поникшими. Могучие руки его томились в облегающей тонкой кольчуге, в придворных перчатках, он стеснился собственных движений, осанки и при первой возможности спешил удалиться от людского скопища. У него был высокий лоб, длинный прямой нос, и, насколько помню, он «косолапил» при ходьбе, ступая тяжело и как бы наобум. Я и сейчас, столько времени спустя, представляю себе его внешность, оболочку души его, не иначе, точно такой, какой видел тогда — и в первую нашу встречу, и потом, пока мы виделись часто: он был умный, сильный, нескладный, ни в грош не ставил строгий этикет, всегда шел своим путем и нежно любил людей, но только издали. Словом, неуживчивый был, хмурый, неспособный на озорство и шутку, для общества не подходящий, совершенно не подходящий.

И все же тот, кому довелось сколько-нибудь его узнать — не многих он допускал до себя, — не мог не полюбить его, подчас вовсе того ре желая. Не умею описать это иначе: Галахад обладал внутренней красотой, она вроде как из него лучилась на протяжении всей его жизни, он самим существованием своим разделял на лагери или объединял людей (вспомним: Ланселоту такое дано было лишь посмертно), и хотя никогда о том даже не заговаривал, вопрос возникал тотчас и сам собой: со мной или против меня? Вот какой он был человек, Галахад. Что же до воинских познаний его и рыцарской доблести — ну, что тут сказать мне? Копьем он орудовал втрое лучше, нежели сэр Дезимор, с секирою управлялся вдвое лучше, чем сэр Кэй. Но уж чем он владел особенно, так это тяжелым мечом — палашом.

Вот этого человека и поджидали побитые рыцари, на него возлагали свои надежды, твердо веруя, что Галахад отомстит за них всех, сразит Ланселота. И дней через двадцать после великого ристанья Галахад приехал, молчаливый и хмурый, каким был, впрочем, всегда. Только всего и видно было по нему да по его коню, что оба они измучены до крайности, истощены, оба изранены… а еще полетела-помчалась весть, подсмотренная-подслушанная сонмами легких на ногу, спорых на досужую болтовню пустозвонов: Галахад отрастил бороду, Галахад застонал, когда спрыгнул с седла — какое спрыгнул, едва слез! — а его белый боевой конь, всегда такой гордый и статный, на сей раз явился с запавшими боками и тотчас, понурив голову, поплелся на конюшню. Артур встретил Галахада на пороге тронного зала, обнял и сразу повелел приближенным их оставить; погруженные в серьезный разговор, король и рыцарь скрылись во внутренних покоях дворца.

Опять я должен прервать повествование и, нарушая естественный ход событий, перескочить от достославного того ристанья на четыре года назад. В тот день вокруг жарко пылавшего очага — тогда стояли суровые холода — сидели втроем Артур, Ланселот и Галахад. Король, как всегда, оставаясь наедине с одним их этих мужей или, как сейчас, с ними обоими вместе, сделался вдруг неуверенным и мрачным.

— Кого ни во что не ставлю, те так и вьются вокруг меня, будто мухи вокруг падали. Но вы оба!.. Помалкивай, Ланселот! А ты, Галахад, меня слушай! Давно уж привык я судить о людях не по внешнему виду, не по речам их…

— Я слушаю тебя, мой король!

— Так вот… Сколько уж раз говорил я тебе и сейчас, видишь, опять повторяю: проси у меня лена себе, возьми в жены какую-либо достойную благородную девицу… я дам тебе земли, буду, если пожелаешь, сватом твоим… Ведь ты живешь словно волк! Так человек не может быть счастлив!

Ланселот весь превратился в слух — и навеки сохранил память об этом вечере, о прозвучавших тогда словах.

— Благодарю тебя, мой король, — отвечал Галахад. — Благодарю за лестную мне благосклонность. Так человек не может быть счастлив, сказал ты? Но я и не хочу быть счастливым человеком!

— Безумен ты, Галахад! Таков закон жизни: имение добыть себе, честную деву взять в жены, детей породить…

— А после?

— Что значит «а после»? — Артур наклонился вперед, весь подался к смотревшему на него в упор Галахаду, — После чего?

— Ну, ладно. Добуду я себе имение, посватаюсь к честной деве, она народит мне детей. А после? Где будет тогда, чем станет сам Галахад?

— Отцом великого рода, — пробормотал ошеломленный Артур. — Прародителем огромного семейства, корнем большого древа!

Но тут Галахад откинулся на спинку стула и захохотал как безумный — казалось, он уже никогда не уймется.

— А по-моему, Галахад…

— Помалкивай, Ланселот!

— Не стану молчать! — крикнул в ответ Ланселот. — С чего мне молчать, ежели я считаю, что прав Галахад?! Галахад до тех пор человек, до тех пор тот, кто он есть, покуда один он. Ведь как только появится у него семья, он уж не он, а что-то иное. И он, и не он. Взять хоть тебя, к примеру, господин король мой! — Галахад оборвал смех и покосился на Ланселота. — Ты был Артур до тех пор, пока не стал королем. Теперь ты король Артур, то есть что-то другое, и, может статься, придет час, когда Артур исчезнет и останется только король. Король, у которого есть только величие его, власть и покорная ему страна, но самого его уже нет нигде! Я это просто примеру, — поспешно добавил он, — и ты прости мне…

Галахад с такой силой грохнул по столу кулаком, что подскочили тяжелые оловянные кубки.

— Какого дьявола прощения просишь, коли прав ты?!

— Потому что люблю его, — прямо посмотрел Ланселот на Галахада, и великая воцарилась тишина.

Думаю я, престранно чувствовал себя Артур в эти минуты, ведь что произошло: его отругали и отчитали, словно ребенка, Галахад смеялся над ним, Ланселот же глубокомысленно его поучал, потом, словно короля тут и не было, они сцепились друг с другом, Ланселот объявил, что любит Артура, но так сказал, словно самого Артура это даже и не касается, а Галахад, неистовый, вечно одинокий, вечно идущий своим собственным путем Галахад, смирился перед каким-то юнцом. Сила Артура к тому времени оскудела — ведь и над ним, как над всеми нами, время всевластно, — но не оскудели чувство справедливости и мудрость его. Понял король, что не над ним Галахад смеялся, а над собой, Галахадом, ибо представил себя почтенным отцом семейства, pater familias, и такой неподобной показалась эта мысль, эта картина его духовному взору, что разразился он громовым хохотом. Тот же неслыханный факт, что Галахад умолк, насупясь, и слушал речи юнца, Артур объяснил себе тем, что любит Ланселот Галахада, оттого и понял его, оттого посмел ему это высказать. Галахад же Ланселота, без сомнения, любит, но, кроме того, за что-то, Артуру неведомое, еще, кажется, и уважает — вот до каких дерзновенных мыслей додумался Артур. И мысль короля шла, как обычно, верным путем, потому что он был великий король и ошибся всего лишь дважды: когда повелел высадиться на берег Бретани, тем потопив свое войско в крови, и когда посватался к Гиневре.

Ибо Ланселот действительно очень привязан был к Галахаду и даже, сказал бы я, в душе почитал его чуть ли не богоравным, но никогда никому о том не обмолвился хотя бы словом, даже самому Галахаду. А Галахад, одинокий, угрюмый, неистовой удалью славный, потому любил юного Ланселота, что видел в нем одно из возможных, и к тому же прекраснейших, осуществлений себя самого и угадал в нем сходные с собою черты: одиночество, призванность, способность призванию своему послужить. Вот почему, думается мне, когда юноша превзошел во владении оружием своих наставников и они уже ничему не могли его научить, Галахад принялся обучать его сам, за каждый промах отчитывая с такою же яростью, какую некогда обрушивал на себя самого, сделав неловкий выпад и получив по панцирю звонкий удар. Их обоюдную привязанность еще более углубляло страстное желание Галахада воспитать Ланселота более Галахадом, чем сам Галахад! Возможно, это звучит смешно, даже дурно, но так оно и есть: хотя по годам Ланселот никак бы не мог быть Галахаду сыном, тем не менее угрюмого, во всем безупречного рыцаря полнило отцовское чувство. Хотелось ему — да и кому не хочется оставить след по себе в этом мире! — чтобы прекраснейший осанкою, превосходящий всех силою, победоносный Ланселот возвестил повсеместно величие Галахада. А тому, кто за это готов усомниться в Галахаде или даже презреть его, лучше бы подумать о том, сколь сознательно трудился он противу себя самого, своими руками готовя себе наследника, того, кто однажды низвергнет его с трона, ибо замысел Галахада был таков: коль скоро Круглый стол существует, пусть, когда придет время, не болван какой-нибудь воссядет на место первого из рыцарей, Галахада Безупречного, но достойнейший из достойных — Ланселот! Вот эту внутреннюю красоту и, думаю я, многое другое, чему, может, и названия нет, излучал Галахад. Говорят — правда, нет ли, не ведаю, а только, пожалуй, и правда, — далеко-далеко, там, где восходит солнце, раскинулись прегромаднейшие государства и больше они, чем Британия и Франция, больше любой известной нам страны. И в одной из стран этих живет, как говорит молва, некий зверь, полосатый телом, и хотя ленив он будто бы, но ужасно сильный и быстрый; и если однажды отведает он человечьей крови, то уж с тех пор только человека и подстерегает. Пока же не приохотится к человечине, мирно живет в своих пределах и убивает, лишь когда голоден. Ему-то и был подобен Галахад, только в человечьих, конечно, мерках. На юге же, за Нубией и за Нилом, животное лев обитает. Силою, ростом и нравом такой же, как тигр, известный мне по хроникам и легендам. И гласит молва, будто римляне, еще прежде того как Цезарь побывал в наших краях, да и после того, выпускали на арену этих хищников вместе. Но звери те вели себя двояко: либо тотчас вцеплялись друг в друга и сражались насмерть, либо не боролись вовсе, в стороны расходились, даже если их нарочно пытались разъярить, перед самой мордой размахивая пылающими факелами. Думаю, Ланселот похож был на льва; и они с Галахадом глубоко любили друг друга. Никогда не обмолвясь о том даже словом.

— Ну, что ж, — неподвижно глядя перед собой, проговорил Артур, — высмеял ты меня, Галахад. Всякий другой поплатился бы головой за такое.

— Знаешь сам, государь, не над тобой я смеялся.

— Все равно, — Артур шевельнул рукой, словно отогнал муху. Все равно. Не нужно тебе ни жены, ни титула, ни лена. Чем же пожаловать тебя могу?

— Коня дай мне и меч! Никогда я не буду вассалом. Свободу мне дай!

С тем и уехал, как сгинул.

И вот, через сколько-то дней после великого небывалого ристанья, Галахад возвратился; это он, Галахад Безупречный, застонал, сходя с коня своего, Артур же обнял его как брата и увел ото всех; это его, Галахада, с нетерпением ожидали опозоренные рыцари, дабы он вернул им, справедливо разделив между всеми, «похищенную» Ланселотом славу Круглого стола!

Услышав, что прибыл Галахад, Ланселот опрометью бросился в королевские покои, однако алебардщики преградили ему путь.

— На нас обиды не держи, благородный господин! Король приказал: «Никого не впускать, даже Ланселота!» Так что нельзя и тебе войти!

— Что ж, и не войду! — отвечал взбешенный Ланселот. — Вы же скажите им, что я на… на них… э, ничего не говорите, одно скажите, если спросят: здесь я, — С тем он сел у окна в тронном зале, упершись в пол обиженным взором. И просидел недвижимо около часа. Ибо решил «пересидеть» их величавое уединение.

Кто был знаком с Ланселотом, тот знает, сколь важные перемены должны были свершиться, чтобы сей избалованный судьбой и Артуром юноша так долго ждал своей очереди. Здесь кроется забавное — или поучительное? — противоречие. Побеждая в одном за другим памятных поединках, Ланселот после первых побед своих кружил среди дам молодым павлином и с упоением наслаждался тем, что дамы тоже вокруг него вьются. Когда же пришло время серьезных сражений, он с каждым днем становился молчаливее, задумчивее — в нем началась та крайне опасная, но благородная работа, которая ведома только великим победителям и только после великих побед: он стал всматриваться в себя, заглянуть стараясь поглубже. И то, что увидел он, отнюдь не наполнило его торжеством. Думаю я, что именно в эту пору стал он душевно весомее, глубже и опаснее. Тогда-то, быть может, и начал он превращаться в Ланселота. И вот теперь, когда его не допустили к королю и лучшему его другу, прежний Ланселот взвился было напоследок, но под окном сидел уже другой Ланселот. Ланселот Победоносный.

Немало времени утекло, пока дверь наконец отворилась и Артур, выглянув, сказал Ланселоту, тупо воззрившемуся на носки своих сапог:

— Войди, Ланселот.

Ланселот вскочил и поспешил во внутренние покои. Сэр Галахад, увидя его, встал, Ланселот подбежал к нему, они обнялись.

— Наконец-то вернулся! Рад видеть тебя… Убил его, да?

— Кого?

— Дракона. Что значит, кого? Рад видеть тебя.

— У меня нет причин радоваться, Ланселот! Господин наш Артур рассказал мне, каких натворил ты безумств.

Ланселот оскорбленно глядел в окно: он так ждал похвалы от Галахада, именно от него!

— Знаю. Король мой безумием назвал этот вызов. А что вышло? Одного за другим победил я всю банду.

— Н-ну… эту «банду» ты победил пока что не всю, я ведь тоже вхожу в нее, Ланселот. Знаешь ли, что натворил ты, победив знаменитых сих рыцарей?

— Знаю. Я был им достойным противником, бой был честный, Галахад, поверь, да вот и король Артур тому свидетель. Я победил всех, и притом так исхитрился, чтобы ни один не помер!

— Они умерли, Ланселот, умерли все, — Галахад был мрачен как туча, Артур молчал, словно в испуге. — Все они мертвы, покуда жив ты. Сколько одержал ты побед, столько приобрел врагов себе. — Он с силой ударил себя кулаком по лбу. — И надо же так, чтобы меня здесь не было!

— Что ж, враги так враги, — пожал плечами Ланселот. — Если этого урока им мало, если кто-то из них глянет на меня косо, я того вызову и убью. Ну чем они могут навредить мне? Пока король Артур ко мне милостив, а ты — друг мне…

— Вот-вот! — вскричал Галахад, — Или не видишь, они уже вредят тебе! Потому что слишком рано ты победил, слишком еще молод. Потому что осмелился побить их и потому… Эх!

— Послушай меня, Ланселот, — заговорил Артур, и тоже с великой тревогой. — Ты совершил вещь недостойную.

— Но в чем, государь?

— Вспомни, как сделан был вызов!

— Так, как это принято, — недоумевал Ланселот.

— Нет! — Тяжело опустился на стул Артур, тяжко вздохнул. Нет, сын мой. Ты приказал герольду объявить, что лучших британских рыцарей вызывает на бой Ланселот, сын Годревуара, из подневольной судьбы вознесенного. Так оно было, увы.

— Так. Ведь это правда!

— Болван! — взвился Галахад, — Вот если б они тебя победили, никто ничего и не заметил бы. А ты, ты мог хотя бы половину банды побить — рыцарский меч все равно уж был бы твой! Но нет, ты разметал их всех. И как!.. Трое последних даже не решились выступить против тебя!

— И это говоришь мне ты?! Я ли виноват, если кто-то, родись он мужиком или вельможею, — трус?!

Галахад прыгнул к Ланселоту, в гневе сгреб ручищами кожаный камзол его на груди и потряс.

— Ты же и меня вызвал, понимаешь?

И тут Ланселот так глянул на Галахада, как не глядел на него до сих пор никто и никогда.

— А ну, отпусти камзол мой, да быстро! Вот, значит, что! Нот что вам не по нраву! Теперь понимаю! А мне-то и невдомек, мне — лишь бы господину Артуру и всему свету доказать, что я уже не щенок сопливый и могу достойно носить рыцарский меч, могу хоть сейчас отправиться в путь, чтобы убить Дракона! Вы же вон как все вывернули?! Банда аристократов! Сборище дураков и трусов! Молчи! — в бешенстве, потеряв всякий разум, закричал он на Артура, — Уж ты молчал бы, государь! Этот твой расчудесный Круглый стол… тьфу на него! — презрительно щелкнул он пальцами. — Ведь ты затем собрал, затем пестовал всю эту шваль, чтобы они убили Дракона, верно? Ну так слушай! Уверен я: и ты, и Галахад видели Дракона! Похоже на то, — сверкнул он на Галахада зеленым огнем полыхнувшим холодным взглядом, — да, мнится мне, что и ты бежал! Так вам ли изучать меня?! И это, мол, не так, и то негоже… Глупцы! Моя великая сила в том, что я, хоть не видел, но хочу увидеть Дракона! Вы же — видели и бежали!.. Да если б пожелал, все твои рыцари пали бы замертво от моей руки. Это я дозволил им жить! И не прошу я, но требую рыцарский меч, я за него сразился. Тебе, мой король, за то, что взрастил и воспитал меня, уже заплатил мой отец, ты это знаешь. Заплачу и я, привезу ухо Драконово, чтоб ты им любовался! Государь мой! Король! Ты ли это, кто так любил меня? С кем сиживали мы у огня? Кто… Значит, и ты всего лишь король!

— Да уймись же ты наконец!

— Помолчи и ты, печальный Галахад, бородатый Галахад! Что-то случилось с тобой, ведь когда уезжал ты, открыто было твое лицо, борода не скрывала его. Если ты — один из них, если сам относишь себя к этой жалкой банде, умеющей лишь хвастать да чваниться, тогда перчатка моя и тебя ждет на ристалище! И если скажешь еще хоть слово, мы будем биться насмерть! И я убью тебя! Прочь с моей дороги!

Ланселот выбежал, бешено громыхнув дверью. Галахад сел к столу, уронил голову на дубовую столешницу.

— Слишком хорошо обучил ты его, Галахад!

— Ты его выпестовал, государь…

Королева Гиневра без свиты — ведь она направлялась к супругу своему — вошла и смерила обоих взглядом.

— Я все слышала. Что теперь будет?

— Что я могу тут поделать, — вздохнул Артур. — Он достоин меча и потому получит его, уйдет и умрет. А ведь он… — Король невидяще глядел перед собой, забыв, что рядом с ним еще те двое, — …он словно плоть от плоти моей… будто сын мне…

— Не отпускайте его на погибель! — Гиневра уже едва помнила о приличиях, она не скрывала тревоги. — Его вызов гласил: если хоть раз потерпит он поражение, то пять лет никого вызывать не станет. Понимаете? И Дракона — тоже! Победи его, Галахад!

— Победить? — Галахад с отсутствующим видом уставился в пол, — Но ведь он прав: его вызов ко мне не относился. За что же я стану драться с ним, его побеждать?

— В самом деле… И ведь вот, ты же вернулся! Вернется и он.

Артур молчал. Галахад отрицательно качнул головой.

— Он вернется, если победит. Только так. Говорю же, я знаю его.

— Не все ли равно, какого он рода, древнего или нет, но вы сами сказали, что он всех вас задел. Он угрожал тебе, Галахад! Этого недостаточно?

— Недостаточно, — покачал головой Галахад, — Он прав во всем. Зачем же я стану добиваться победы?

Тут Гиневра поднесла к губам богато расшитый платочек, который держала в руке, и разрыдалась.

— Затем, что, если ты победишь его, он останется здесь и будет жить!

А ведь правда! — стукнул по столу кулаком Галахад. Ты мне так и говорил, государь, да только верно ль я помню? «…если ж меня победит кто-нибудь, то еще пять лет никого на бой вызывать не стану». Так он сказал, а?

— Так, — горячо, в один голос подтвердили Артур и Гиневра.

— А коли так… — взвешивая про себя каждое слово, медленно проговорил Галахад, — тогда буду считать, что его вызов ко мне относился тоже. Я приму бой.

— Не думай, что тебе будет легко. Ты не видел его на ристалище!

— Какое — легко. Я его знаю. Выбираю палаш.

— И непременно победишь, это ясно!

Поглядел Галахад на короля и супругу его, взиравших мольбой на него; он видел, как важно обоим, хотя и по разным причинам, что он ответит, но все-таки не нашел в себе духу просто солгать.

— Возможно… надеюсь. Попы говорят, доброму делу бог помогает. Так что, может быть… победа достанется не Ланселоту.

Вот что предшествовало вести, вызвавшей возмущение, шумные толки, перешептывания и удовлетворенные ухмылки, — вести о том, что сэр Галахад и к себе относит заносчиво брошенный Ланселотом вызов и теперь-то уж крепко его накажет. Вести просочились из королевского дворца, но когда из того же источника стало известно, что рыцарь Галахад выбрал палаш, вспыхнуло и бурное негодование. Конечно, те, кто ненавидел Ланселота — только за то, что Ланселот смеет существовать, — радовались и посмеивались в кулак, но те, кто был попорядочнее, возмущенно покачивали головами. Правда, биться предлагалось не насмерть, но ведь тут какое оружие взять… Копье, скажем, и булава — оружие не смертоубийственное. Иной раз на поединок выходят с копьями даже без острого железного наконечника, ими человека не убьешь, и побежденный погибает лишь в том случае, если, неудачно упав, сломает себе позвоночник или грохнется оземь затылком. Булава много опаснее, ее удар может быть страшен, но у того, кто владеет искусством обороны, и от такого удара разве что щит погнется, треснет шлем, смертью же булава не грозит, если, конечно, она без шипов, но булаву с шипами на поединках в ход обычно и не пускают. Секирою и не желая, можно убить противника — просто в пылу сраженья, но тому, кто замыслил убить ею, надобно премного постараться, в щель меж доспехами, в слабое место секирою угадать, да не раз и не два ударить, а до тех пор бить — словно дерево рубишь в лесу, пока не прорубишь, пока щель не раздастся. Но вот палаш в руке того, кто владеет им, — грозное оружие. В самом деле: между шлемом и воротом панциря имеется просвет, да и на плечевом, локтевом суставах прикрытия неизбежно слабее, чем нагрудник или прямая стальная трубка, защищающая ногу. Вес палаша и сила удара примерно такие же, как у булавы, острие — как острие секиры, но палаш плоский — и это делает его удар неотвратимым. Лишь просвистит палаш — и вот он уже вонзился, малейшего зазора ему довольно. Рыцарский палаш — страшное оружие, и тому, кто им по-настоящему владеет, ничего не стоит убить противника. Любым из трех способов. Зашибить насмерть; пронзить насквозь, если удастся так повернуть коня, чтобы за спиной соперника оказаться; наконец, разрубить с маху надвое, словно и панциря не бывало. Приемы эти были известны всем, равно как и несравненное мастерство Галахада, виртуозно палашом владевшего, — вот почему предвкусительно повизгивало злорадство и вот почему стоял над толпой гул возмущения. Ибо палашом можно убить и невольно, когда нервы и мышцы воителя уже получили, приняли приказ.

И вот, неотвратимо следуя за днем предыдущим, настал и день, назначенный для роковой встречи. Нелегко поведать о том, как провели эту ночь Артур, Гиневра и Галахад, почивали они или предавались раздумьям. Знаю только, как скоротал ночь Ланселот. Король и королева, надо полагать, еще долго беседовали, ведь они оба заметили, как нетверд был ответ Галахада на их вопрос: победишь ли? Вероятно, Артур успокаивал Гиневру, вспоминая неисчислимые победоносные бои Галахада и описывая его великую любовь к Ланселоту. Надо полагать также, что и Галахад много размышлял в эту ночь, да оно и не диво. Ибо предстояло ему соизмерить две огромные данности и — решить. Решить, вправе ли он стать Ланселоту преградой — оттого только, что любит его, — к осуществлению могучей его страсти, мечты, фанатической целеустремленности, что ли (уж и не знаю, как это назвать), и, с другой стороны, вправе ли он одержать победу и тем удержать для себя юношу, еще не созревшего — тут Галахад был согласен с Артуром — для того, чтобы помериться силой с Драконом; ведь Галахад любил Ланселота, и Артур тоже, и Гиневра — Галахад знал и это, хотя сам Ланселот еще не подозревал о ее любви к нему. Так биться ли ему, Галахаду, в полную силу или только вполсилы? Позволить ли победить Ланселоту или, лишив его победы, тем спасти, одарить его и жизнью? Галахад знал, чего стоит жизнь такого воителя, каким был Ланселот, если он получит ее из милости, если его против воли удержат дома, поймают на слове, обволокут пути его душу. Ничего не стоит такая жизнь! Смерть в тысячу раз I желанней!

Ланселот провел очень скверную ночь, провел ее в неустанном душевном борении. До сей поры между ним и Драконом стоял его возраст — детство, потом отрочество, стояли великие рыцари и, более всех, сам Артур, настолько не подозревавший, с каким огнем играет, что не остерегся, поведал Ланселоту историю своего бегства, рассказал о храбрости Годреваура, о том, кто такой Мерлин, и что жив он, не побоялся даже, все рассказав, подзадорить — вот вырастешь, мол, и тоже попытаешься разыскать Дракона. Не ведал Артур, что Ланселот — бог знает с каких пор — упрямо, молча и потому неодолимо мечтает о Мерлине и ждет, требует от жизни той минуты, когда он выйдет наконец сразиться с Драконом. И вот пролетели годы, победил он великих рыцарей, тем отодвинув дороги заодно и Артура, и что же? Между ним и Драконом встал Галахад! Тот, которого он любил не меньше, чем Артура, а уважал много больше. Как же бороться против него, бороться до конца? И что будет, если станет он биться вполсилы и Галахад его победит? Пять лет, господи боже, пять лет даже думать не сметь о том, чтобы отправиться в заветный путь! А если в их битве жребий повернется так, что он случайно убьет Галахада?!

«Почему он выбрал палаш, почему именно палаш? Ведь знает, не может не знать — сам меня обучал! — что владею мечом этим не хуже, чем он, а может, немного и лучше. Почему же проклятый палаш? Хочет убить меня? Да какая же у него может быть на то причина? Или же… — покрывшись гусиной кожей, вскинулся он на ложе своем, застеленном медвежьей шкурой, — …или он умереть хочет? От моей руки умереть? А вдруг он… и он тоже всего лишь презренный аристократ, кому эти трусливые бараны дороже, чем я? — Он вновь откинулся на постель, сокрыл в ладонях лицо. — Боже, помоги мне!»

Галахад стоял в ложе Круглого стола, Ланселот ступенькою ниже, и такая напряженная тишина стыла вокруг поля боя, что едва выносим показался для слуха мощный звук фанфар, оповещавших о выезде глашатая. И в точности так, как и во все эти дни, сопя потрусила на поле разжиревшая лошадь герольда, герольд отвесил королю низкий поклон и возвестил:

— Сэр Галахад, в чьих жилах течет благородная кровь, хоть и прибывши ко двору с опозданием, но о вызове господина Ланселота узнав и себя, естественно, как и другие, рыцарем Круглого стола почитая, не мыслит уклониться от поединка, а посему поднимает перчатку господина Ланселота и кладет на ее место свою. Так поручил мне возгласить сэр Галахад, первый рыцарь Британии.

Как только выкатился он с арены на пузатой своей кобыле, Ланселот вскинул руку, хотя и не было в том необходимости: все и так, замерев, смотрели на него.

— Бог, король Артур и вы, рыцари, дворяне и люди свободного звания, выслушайте слова мои и будьте им свидетелями! Я люблю сэра Галахада больше, чем если бы он был мне единственным братом, я научился у него только хорошему и почитаю его величайшим рыцарем бриттов. Поскольку в то время, как бросил я свой вызов, его среди нас не было, то и вызов мой к нему не относится, да и я о нем так никогда и не думал. Поэтому прошу сэра Галахада отказаться от намерения его, и да не состоится сей поединок, который — как подсказывает мне мой слабый разум — может принести только зло, обоим нам в равной мере.

Тут подошел к перилам Галахад, и Ланселот впился в него глазами, страстно надеясь, что согласится он и не придется с ним биться! И вот заговорил Галахад, быстро, раздраженно, кратко:

— Да услышат мои слова бог, король и вы все. Господин Ланселот лично меня никогда ничем не обидел, и я люблю его, но… — Галахад словно осекся, а сзади с готовностью зашептали: «…но он оскорбил всех рыцарей Круглого стола…» — Но я думаю, не беда, ежели мы с ним сразимся, — закончил он фразу по-своему, тверже и спокойнее, чем начал. — Если победа будет за мной, господин Ланселот останется среди нас, на радость всем, кто его любит, а я-то из их числа. Если победит он, — голос Галахада звучал с каждым словом тише, — если победит он, что ж, выходит, он с бою вырвал себе горькую, а может, и гибельную судьбу. И кто же имеет право лишать человека судьбы, им самим избранной?! Нет такого права даже у господа бога! А потому, — вздохнул он глубоко и возвысил голос опять, — вот моя перчатка. Оружием боя избираю палаш. Встретимся там, внизу!

Но того, что сказал Галахад, сойдя с возвышения, горько разочарованному в надеждах своих Ланселоту, не слышал никто.

— Слушай внимательно, Ланселот, на долгие речи у меня времени нет. Я был во владеньях Дракона, сражался с псами Драконовыми, убивал их. С виду они как люди, но это не люди. Панцири у них из кожи, так что можешь биться с ними даже простым кинжалом. Виделся я и с Драконом.

— Какой он?!

Весь разговор их велся шепотом, с невероятной скоростью говорили оба.

— Дракон? Почти как любой человек. Издали и вовсе похож. Ростом повыше тебя или меня, но не намного. На руках по четыре пальца только. На лице, а может, и по всему телу чешуя, вроде панциря. Век нет, глаза желтые. Он сам отвел меня к катафалку Мерлина.

— Что-о?

— Да. Говорю потому, что, может статься, умру. Да оно и не жалко бы. Иди все время на север. И там, где земля станет говеем голой…

— Ты был у катафалка Мерлина?

— Говорю же, Дракон отвел меня туда. Находится катафалк в крепости. Крепость никудышная… Да, я там был и позвал Мерлина.

— Позвал?!

— Но он, на позор мне, даже… даже не шевельнулся. Не я тот Избранный Рыцарь. Дракон молча смотрел на меня, потом пригласил к столу, и я вернулся домой. Так было, Ланселот. Вот почему отпустил я бороду, сокрывая лицо. Я уже не Галахад. Теперь я бородатый Галахад, и только. Ну, и еще вот что… Берегись, ибо стану я с тобой биться в полную силу. Потому, если не сумеешь меня победить, значит, ты не лучший рыцарь, чем я. Причитанья Артура и Гиневры для меня дело пустое. Я только по этой причине поднял твою перчатку и говорю: тебе победы желаю, но не уступлю ни пяди. Ради тебя, Ланселот. Сдается мне, это будет жаркая битва. Возможно, одному из нас суждена смерть. Хочу, чтобы знал ты: я тебя очень люблю. Хоть бы ты сумел победить!

— Я не знаю теперь… — забормотал Ланселот, — как же так, ведь тебе… Такого человека, как ты… О-о! С богом, Галахад!

— С богом, Ланселот!

И вот на слепящую глаза площадку, залитую летним солнцем, вывели двух боевых коней, следом вышли и соперники-рыцари, сели в седла; обоим одновременно, секунда в секунду, подали грозно сверкнувшие, ужасные палаши. Все замерли, даже вечно горланящие бездельники-пьянчуги не смели открыть рот, ибо каждый знал, кто эти двое, что выступили сейчас друг против друга, а очень многим было известно и то, что поставлено тут на карту. Галахад, взявшись за рукоятку и конец лезвия палаша, сгибал его и разгибал — ждал. Ланселот был недвижим, даже коня не потрепал по шее — и все-таки длинногривый черный скакун, обычно столь бедовый, ни минуты не стоявший на месте и знающий себе цену, застыл, будто вкопанный, с высоко поднятой головой.

Быть может, кто-то осудит меня за то, что я вновь прерываю рассказ и, как уже не раз бывало прежде, вмешательством своим препятствую естественному ходу моей истории. Но я все-таки должен это сделать, поскольку наступила минута — о, тот, кому доводилось пережить подобное, знает, сколь длинна такая минута! — наступила минута, когда Ланселот стал Ланселотом; а еще это была та минута, которая заставила Галахада на самой вершине жизни его — подлинной вершине! — остаться Галахадом. Ланселот, все еще с открытым забралом, держа палаш поперек на коленях, опустил голову и молился. По лицу Галахада нельзя было прочитать ничего, он просто сидел на коне своем и ждал. О чем думал и о чем молился Ланселот, про то я знаю, и о том, что за мысли кружились в голове Галахада, догадываюсь. Каждый боялся за другого — за того, кого победить необходимо. И так как каждый из них боялся за другого, то оба мучительно старались позабыть сейчас все смертоносные приемы-уловки, запечатленные в нервах и мышцах. Оба хотели только лишить противника возможности продолжать бой и, выиграв поединок, даровать пощаду тому, победить которого жаждали. Скверное положение. Ведь когда воин сходится лицом к лицу с тем, кого ненавидит, презирает, почитает за червя поганого, тут все просто: он накидывается на врага и убивает — как сумеет. Но эти двое?!

Галахад был тих и недвижен, словно статуя, Ланселот волновался, рыдал беззвучно, и на лбу у него выступили капли пота. О вы, кто в спокойном своем обиталище станете, быть может, читать мою бесхитростную хронику, вы не знаете, невыносимо долгой и мучительной может быть такая единственная минута!

Но наконец — наконец-то! — протрубил рог, словно очнувшись от сна, лишь теперь опустил забрало Ланселот. Медленно двинулись рыцари навстречу друг другу, и кони их — явственно почуяв безмерное напряжение их ездоков — мгновенно и беззвучно повиновались поводьями, малейшей посылке колен.

Думаю я, излишне умножать и без того страдающие многословием бездарные хроники в той их части, где высокопарно описывается сражение, например, так: «Он же ударил еще, и удар был неслыханной силы, тот же себя защитил и в ответ так ударил, что сам господь бог содрогнулся и архангелов спрашивать стал: „Что такое, что там случилось?“» Право же, никакого нет смысла в таких описаниях. Уже в самом начале сей хроники я признался, что рука моя давно отвыкла держать перо — а только хотелось бы мне видеть того борзописца, пусть наиученейшего и премудрого, коему под силу поведать самую суть этого поединка. Ибо длился он очень долго, до самого конца оба сражались с таким жаром, что простому смертному этого все равно вообразить невозможно. Ни Галахад, ни Ланселот не желали проливать кровь друг друга, наносить раны, но победить желали оба. И при том с такою страстью, с такой жаждой победы, что, право, немногие их поймут. Ланселот-то сражался с Галахадом, но Галахад — вот-вот, здесь и кроется самое главное, — Галахад сражался в истинным, в Ланселоте живущим Ланселотом, а потому хотел и не хотел, чтобы этот Ланселот одержал над ним верх.

Ни ни один не отступал. Они как сошлись, так уже и держались на расстоянии длины меча, бились, не давая перевести дух ни себе, ни другому; мечи свистели, звенели, гудели, зависимо от того, воздух, или меч, или панцирь попадал под удар. Лошади же друг друга не задевали — это с удивлением отмечали в королевской ложе — и только старательно выполняли волю своих хозяев, точно угадывая ее по рывку поводьев, нажиму шенкелей или просто движению бедер. С губ у них клочьями свисала пена, сразу же и отлетая, но во всей их стати, в каждом повороте полыхала та же ловкая сила, та же могучая энергия, что и в сражавшихся их господах.

Ланселот, воспользовавшись мимолетной паузой, нетерпеливо тряхнул головой и, тяжко отдуваясь, поднял забрало. По лицу его струился пот. Галахад, увидя перед собой незащищенное лицо Ланселота, тотчас открыл и свое лицо, он тоже измучился, тоже исходил потом, — но они вновь бросились друг на друга. Однако вокруг поднялся протестующий гул, и славные рыцари Круглого стола, забыв или отложив на время свое недоброжелательство к Ланселоту, а пуще всего страшась за Галахада, тоже запротестовали, ибо и так уже беспримерен был сей поединок по чистоте своей, длительности и неистовству — такого они еще никогда не видали! Артур встал, Гиневра не сводила с ристалища глаз, Галахад покачнулся, и Ланселот словно обезумел. Да и не под силу простому смертному обрушить такой град, такой ливень ударов, какой обрушил в одержимости своей Ланселот на Галахада, все отступавшего, все дальше отклонявшегося в седле назад, и в громе этом, в звоне металла — ибо Галахад по-прежнему достойно отражал выпады Ланселота — раздался вдруг голос Артура, ему пришлось закричать во всю мощь своих легких, чтобы быть услышанным:

— Да разоймите же их!

— Назад! — вскочив на ноги, крикнула тут королева, и кинувшиеся было на поле герольды остановились с разбега. — Прочь от них! Все — прочь!

И теперь уже всем стало понятно — о господи, как понятно и видно всем, кто знал в этом толк! — что изготовился Ланселот к последнему удару, что вся жизнь его сейчас в его палаше и он верит в палаш свой! Он все сильней наклонялся вперед в седле, вновь и вновь осыпая Галахада ужасными ударами сбоку, одного из коих довольно, чтобы разом разрубить и человека, и лошадь. Галахад все еще держался, однако и устроители поединка, и мастера-фехтовальщики, и герольды, одним словом, все, кто находился в непосредственной близости, с ужасом видели, что неудержимую лавину ударов обезумевшего — найдется ли слово вернее? — обезумевшего Ланселота Галахад Безупречный отражает крестовиной меча! Оба сражались с открытым забралом, так как оба знали, что скорей проиграют бой, чем нанесут другому удар в лицо. Ланселот даже не тратил более сил на то, чтобы защищать себя. Вот теперь он что-то шепнул своему коню, и тот словно тоже взбесился, ринулся к коню соперника, укусил его в шею — и тогда конь Галахада в испуге повернулся к коню Ланселота задом. А Ланселот уже стоял в стременах и сверкнул над головой его меч, поднятый для последнего страшного удара (видел, видел Ланселот незащищенную спину Галахада, но даже не помыслил проткнуть ее!), и тут наконец Галахад отбросил меч свой и вскинул руку.

Герольды с отменным усердием, дабы показать, быть может, сколь в деле необходимы, бросились между ними, хотя не было в том никакой нужды, так как Ланселот, увидев отброшенный в сторону меч противника, опустил свое сверкнувшее на солнце оружие, круто повернул коня и отъехал от Галахада.

— Господин мой король! — Галахад, тяжело переводя дыне, говорил негромко, с трудом, — Я объявляю себя побежденным, но, богом клянусь, не стыжусь того! Это был славный бой, такого у меня еще не бывало ни с кем. Нет, я его не стыжусь, ибо тот, кто заставил меня отбросить меч мой, — первый рыцарь земли британской!

Тут и Ланселот отбросил меч — проворные герольды всем скопом подбежали, подхватили оружие — и, послав своего вороного к Галахаду, остановился с ним рядом.

— Господин мой Артур! Тебе лучше всех ведомо, ради чего я сражался, ведомо и то, сколь высоко я почитаю и люблю сэра Галахада. Потому-то и требую я себе рыцарский меч, а еще требую, чтобы провозгласили герольды: хоть и верно, что Ланселот Галахаду достойный противник, но вот то, что я победил… право же, в седле коня моего было нас не иначе как двое: я и удача!

— Ждите меня там, где стоите!

И вот на взрыхленной, разбитой конскими подковами площадке появился король, за ним королева и вся расфуфыренная придворная рать.

— Нужно еще одного рыцаря, Ланселот, — прошептал Галахад, — Проси сэра Кэя.

— Спрашиваю тебя при всех, славный рыцарь, — повернулся Ланселот к сэру Кэю, — готов ли ты засвидетельствовать, что я достоин сей чести?

— Готов.

Вот как все было. Там же, не сходя с места, стал Ланселот рыцарем, и хотя сама по себе церемония посвящения — вздор, однако два пустячных с виду, а между тем весьма существенных эпизода требуют упоминания. Общеизвестно, что при посвящении в рыцари используется ритуальный текст: «Свидетельствую, что он вел достойную жизнь, а в суровых сражениях, равно как и в поединках, проявлял себя славно». Промолвить слова, хоть наспех, скороговоркою, — только всего и требовалось от сэра Кэя и от Галахада. Первым заговорил сэр Кэй:

— Свидетельствую перед богом и моим королем, что сей благородный муж всегда вел жизнь достойную, в сражениях был храбр и на поединках… на поединке со мной он меня победил с огромнейшим превосходством… Это был честный бой, и я обязан ему жизнью. Клянусь, Ланселот достоин рыцарского меча.

— Все вы видели, что произошло здесь, как все случилось, — возвысил голос свой Галахад, — Знаю сего юношу с детских лет, он всегда был мне по нраву, но не думаю, чтобы кто-то мог здесь сказать, что Галахад бился с ним худо. Вы видели этот бой. Поскольку я — это я, должен еще добавить, что с радостью осушил бы чашу за то, чтобы он, — Галахад указал на Ланселота, — остался среди нас. Но скажу все как есть, одну только чистую правду: он владеет палашом лучше, чем я, и он сильнее меня. Клянусь, Ланселот достоин рыцарского меча.

О том, что творилось в душе Гиневры, говорить излишне, да это и так станет ясно немного позднее. Но тут под звуки фанфар стоявший во главе своей свиты Артур выступил вперед и сказал:

— Подойди ко мне, Ланселот! Склони колено, гордец, не передо мной — перед Британией и богом, который поставил меня королем. Помни всегда: твой отец родился слугой, но он был храбр и разумен. Перед подданными моими, перед Британией и перед богом повелеваю тебе: будь храбрым, но никогда не употреби во зло силу свою! Повелеваю тебе защищать слабых, для глупости стать бичом, для правого дела — рукою возмездия. Это слышал бог, над нами и в нас сущий, слышали мои рыцари и ты, Ланселот. Подымись же, теперь ты — рыцарь! Теперь будь настороже, господин Ланселот! Огромна сия честь, но и ответственность тяжка. Прими же рыцарский меч!

Жадно схватил Ланселот роскошные ножны, ведь для него это было напутствие, открывало дорогу к Дракону. Низко поклонясь королю, он вырвал из ножен меч. И вот тут-то с трудом удержался от слез: он сжимал в руке собственный меч! Свой зазубренный в схватках, дорогой его сердцу клинок! Тот самый меч, с которым все эти годы был неразлучен, которым бился сейчас с Галахадом. Артур взглянул на него, и понял в тот миг Ланселот, сколь высок душой может быть человек, даже если выпало на его долю много неудач, да и славы немало, даже если досталась ему ветреница жена.

— Я давным-давно знаю, — тихо промолвил Артур, — что рыцарь ты истинный, только так всегда про тебя и думал. Сейчас ты это доказал, Ланселот! Если и тебе не удастся… зачем тогда жил я?!

Этот меч и был подарком Артура своему любимцу. Поднял Ланселот сверкнувший на солнце клинок, показал его всем.

— За Артура! — вскричал он громовым голосом, — За Артура и Британию!

Оглушительным эхом ответили ему дворяне и рыцари. А Гиневра, зрелой красой блиставшая королева, возбужденная и растревоженная, всхлипывая, ожидала, дождаться не могла вечера… Так посвящен был в рыцари Ланселот.

После каждого большого турнира, особенно же в день посвящения в рыцари истинно достойного воина, устраивают по обычаю великое пиршество. Естественный и прекрасный то обычай, ибо великие минуты в жизни человека должны сделаться памятными навсегда, и каждый, будь то женщина или мужчина, жаждет веселья и со всеми разделенной радости. Вот почему, вернувшись на своем коне ко дворцу короля, Ланселот, наперед все предстоящее зная — он уже насмотрелся вдосталь на подобные празднества, — подозвал к себе главного конюха.

— Возьмите коня, почистите и обиходьте, — сказал он, соскочив наземь, — Пусть отдохнет хорошенько. Но седло не снимайте и оставьте на нем плащ мой, перчатки и меч. Да, еще вот что, — бросил он вдогонку конюху, который, поклонясь, уже кинулся исполнять приказание, — отведешь его в стойло, но не привязывай, не то он взъярится.

— Но, господин рыцарь! Ведь конь ваш, коли мы его не привяжем…

— Не бойся, — хлопнул конюха по плечу Ланселот, — он и не шевельнется, пока голоса моего не услышит. Все ж четверть часа пусть постоит без седла, но потом заседлай вновь! Потому что, как только кончится чепуха эта, — знаком указал он в сторону дворца, — я тотчас и отправлюсь в путь. В полночь либо на рассвете. Все понял?

— Будет так, как ты сказал, господин Ланселот!

— Ну то-то, делай свое дело!.. Ступай! — шлепнул он по шее коня, и вороной, весело дохнув на него, потрусил в конюшню. Ланселот секунду смотрел ему вслед, а потом с юношеским упоением представил себе высокую минуту прощания, которая станет вершиной праздничного пира, — минуту, когда отправится он наконец освобождать Мерлина, сразиться с Драконом.

В рыцарском зале, как всегда во время больших торжеств, пылали сотни факелов, на стенах развешаны были знамена и ковры. Каменный пол усыпали душистым сеном и полевыми цветами. На галерее музыканты перебирали струны лютен, пробовали, как звучат барабаны. Вдоль всех четырех стен зала выстроились воины с алебардами и трубачи с фанфарами, они застыли неподвижные, как статуи, глядя прямо перед собой, и лишь вполглаза — но зато с великим усердием — следили за главой музыкантов, дабы, когда вскинет он руку, быть начеку и по знаку его протрубить «внимание!» либо сыграть приветственный туш.

С шумом и громким говором входила в зал высшая знать королевства. Впереди всех шествовал Артур об руку с королевой, за ними, соответственно рангу, прочие важные господа. Под приветственные звуки фанфар Артур и Гиневра прошли к приготовленным для них креслам; Гиневра тотчас села и пленительно завертела прекрасной головкой, осматриваясь. Артур, огорченный тем, что не удалось удержать Ланселота при себе, окинул сумрачным взглядом общество, рассаживавшееся на сей раз не за круглым столом, и тоже опустился в кресло. Тут опять взвились фанфары, знатные вельможи в плащах — здесь все были без мечей — и прекрасные дамы разом вскочили с мест, свет факелов заиграл на поднятых кубках.

— За Артура и за Британию!

Когда замерла могучая, приправленная звонкими женскими голосами здравица, Артур встал. Все смолкли, воцарилась почтительная тишина, и хотя король говорил негромко, каждое слово его разносилось по всему залу:

— Высокородные дамы и вы, славные рыцари Британии! Все вы видели необычайный нынешний поединок. Признаюсь: поскольку я уж немолод, скорбь то и дело ко мне подступала, ибо думал я, что либо Галахаду, либо Ланселоту нынче суждено умереть. Слава небесам, вот они оба сидят среди нас, оба — целы и невредимы. Господин Галахад! Мне не сказать достойнее того, что ты сказал еще там, на ристалище. Тебя победил первейший рыцарь из бриттов, тот, кого ты же и обучил, и тебе не стыдиться сего, но гордиться пристало! Господин Ланселот! И твои слова, сказанные там, после ристанья, не ущемляют славу твою, но только лишь приумножают ее. Да, ты был достойным противником Галахаду, но в седле твоем восседало и счастье. Пусть же восславит сей кубок двух самых могучих воителей бриттов: Галахада и Ланселота! — Он жестом удержал фанфаристов, — Оба они мне равно любезны!

Зазвенели фанфары, и дворяне, и рыцари — те самые, что уже преодолели позор свой, те, что избегли смерти, какую несла им рука Ланселота, — громко славили (хотя и не ведали главного) этих двух мужей, столь разных и все же столь явственно вылепленных из одного теста, провозглашали здравицы за обоих и за каждого по отдельности.

Пир начался. Внесены были два зажаренных целиком теленка, внутри у каждого было по поросенку, в поросятах же кипели в жиру голуби; мясо нарезали огромными кусками, с них капал горячий жир, его подхватывали на огромные куски хлеба, и все — рыцари и их прекрасные дамы, молодые дворяне и юные барышни — с отменным аппетитом приступили к трапезе.

И тогда три певца выступили вперед и запели под звуки лютни о том, как прекрасна жизнь рыцаря и сколь достойно рыцарское предназначение.

Любезен сердцу моему

под пасху свежий дух весны.

Он рушит тварей всех тюрьму —

и снова песни птиц слышны,

в душе рождая сладость.

И нежит сердце мне пейзаж:

равнины зелень, лагерь наш, —

и грудь мне полнит радость,

когда я вижу пред собой

порядок войска боевой.

И любо сердцу моему

увидеть бегство поселян,

во вражьем стане кутерьму,

удар шальной, как ураган,

отряда головного,

что расчищает войску путь,

вкруг крепости кольцо сомкнуть;

и рыцари готовы

преодолеть — наперебой —

из свай ограду, ров с водой.

И любо сердцу моему,

когда храбрейший из мужей

вперед метнется, все поймут

его тотчас, под звон мечей

все в гущу схватки рвутся.

Хоть каждый знает, что легко

его там может смерть пронзить,

но все ж ряды не гнутся.

Ведь к славе есть один лишь ход:

удар принять и отразить.

Сраженье взглядом обниму:

оно все пуще, все сильней,

немало жизней канет в тьму

под ржанье брошенных коней.

Вассалов непокорных

и всю им преданную рать

мы с корнем будем вырывать,

как трав побеги сорных.

Чем сотню пленников угнать,

похвальней жизнь одну отнять.

Любви утехи, пир хмельной —

я все отдам за краткий миг,

когда мой конь летит стрелой

и рвется вверх победный крик.

Отходит враг разбитый.

«Пощады!» — слышно тут и там,

но вот упал и вождь их сам,

вокруг — тела убитых

пригвождены к земле копьем,

врагов безжалостно мы бьем!

В залог отдам хоть всю страну,

но ни на что — и тверд я в том —

не променяю я войну.[1]

Галахад и Ланселот сидели рядом, и хотя не многие наблюдали за ними посреди грандиозного чревоугодия, но все же те, кто наблюдал, видели, что эти двое едят мало, но увлеченно беседуют. При этом говорит почти все время один Галахад, Ланселот же его слушает.

Довольно необычное зрелище представляли собой эти два мужа: ведь всего несколькими часами раньше они обрушивались один на другого неотвратимо, как две валящиеся сосны, и взаправду едва не погубили друг друга, а теперь!.. Теперь они сидели плечом к плечу, оба серьезные, но совсем не гневные, Ланселот иногда что-то спрашивал, Галахад говорил, говорил в ответ, а Гиневра все это видела! Ибо, кроме Артура, по-настоящему только она наблюдала за двумя рыцарями.

Ланселот, уперев подбородок в руку, что-то сказал Галахаду, тот же ответил весьма сердитой и быстрою речью — боже правый, Галахад и быстрые речи! — потом они выпили, но друг с другом не чокнулись.

Галахад объяснял что-то, и на лице его написано было поистине отчаяние, но вдруг у Ланселота покраснел лоб, он закричал на Галахада — слов нельзя было разобрать из-за музыки, — и Галахад умолк, откинулся на спинку стула. Потом взялся за чашу, а левой рукой сделал знак музыкантам. Проиграли «внимание!». Встал рыцарь Галахад Безупречный, бросил взгляд на Ланселота.

— Я сказал сейчас вот этому подле меня сидящему рыцарю, тому, кто победил нас всех… — Галахад обвел взглядом пирующих, — я сказал ему: если он уйдет от нас, путь его будет тяжек. Пью эту чашу за Непобедимого Ланселота!

До небес взвились тут приветственные клики и ликующие звуки фанфар. И лить рассевшись вновь по местам, увидели пирующие, что рыцарь Ланселот с кубком в руке продолжает стоять.

По обычаю вновь посвященный рыцарь провозглашал здравицу в честь рыцаря, его посвятившего, или в честь сеньора, доброго друга, дамы сердца и мало ли в чью еще честь. Но тут случилось не так.

Выждал Ланселот, пока затих и последний шепот, и тогда чуть приподнявши кубок свой, не заносчиво и не радостно, а, скорей, даже скорбно, всех, одного за одним оглядев и, быть может, себя соизмеря, произнес:

— Эту чашу — за Мерлина!

Лицо Артура побагровело, Галахад опустил голову и молчал. Никто не промолвил ни слова. Ланселот осушил свой кубок и взглянул на фанфарщиков. Те покосились на короля — они были стреляные воробьи, — однако на сей раз не получили от Артура никаких указаний.

— Вы что там, оглохли?! — взревел Ланселот и гневно толкнул от себя тяжелый стол. — Я пил за Мерлина!

Только тогда, хоть и не слишком стройно, протрубили, изображая радость, фанфары.

Я прошу лишь малую кроху внимания и тотчас вновь передам слово самим событиям. Приметил я на собственном опыте — хотя оно, конечно, неправильно, да так бывает! — что стоит заговорить о чем-то человеку, который всерьез думает то, что говорит, и сперва воцаряется тишина, потом же разворачивается борьба — все только и метят, как бы его обротать. И вот еще о чем стоит поразмыслить: дурные-то люди — за редким исключением — глупы. Они только и умеют твердить одно и то же, «с толком» выучив все наизусть, перебирают обиды, их воспевают и о них рыдают и ни разу даже не подумают о том, что и они, пожалуй, могли бы стать поборниками справедливости, и на их долю могла бы достаться великая роль — они тоже могли бы помогать людям! Но это и вправду даже не приходит им в голову, ибо они все помешаны на собственных бедах, на том, как бы исхитриться и достичь своих маленьких, меленьких целей, и справедливость столь же им безразлична, сколько мне сейчас, в эту минуту — но только сейчас, только в эту минуту! — Дракон.

Ну, словом, так вот случилось. Ланселот опять «наломал дров», и праздничное пиршество мигом распалось. Скуля, разбежались своры собак, которым пирующие бросали от стола кости, зал быстро пустел, так как рыцари, дворяне и дамы, с поклонами — соответственно рангу — уступая друг другу дорогу, спешили убраться подальше, но еще тянулось к выходу обратившееся в бегство застолье, когда к Ланселоту подошла-подплыла первая придворная дама королевы. Сэр Галахад наблюдал, окаменев.

— Достойнейший рыцарь, — проговорила прекрасная фрейлина, — могу ли я сказать тебе несколько слов наедине?

Ланселот посмотрел на Галахада, но Галахад только проворчал:

— Гиневра отпраздновала и мою победу. Да и победы других тоже! Не теряй головы, Ланселот!

И, поклонясь, ушел. Когда же Безупречный удалился, вот что сказала Ланселоту первая дама:

— Славный рыцарь! Наша королева ждет, чтобы ты явился почтить ее. Ступай прямо в ее покои, и непременно один. Пойдем же!

И Ланселот, в ту пору совсем еще несмышленый Ланселот, пошел.

Они подымались по лестницам, миновали несколько комнат.

— Ваш меч, господин!

Ланселот засмеялся, вспомнив, что его меч сейчас в конюшне, приторочен к седлу коня.

— У меня нет меча.

— Так, может быть, плащ?..

«Проклятье! — усмехнулся про себя Ланселот, — И плащ внизу».

— Нету. Ни плаща, ни перчаток, ни шлема. Где королева?

— Неслыханно!

Но Ланселот так рявкнул на слугу, что тот мигом к нему обернулся, словно ему иголку вонзили в зад.

— Что ты сказал?! Ах ты, мозгляк! Ступай и доложи, что рыцарь Ланселот просит разрешения войти по приказу его королевы! Ты же… Чтобы я тебя больше не видел! Прочь с глаз моих!

Должен сказать, что Гиневра в весьма завлекательном виде приняла юного и непобедимого Ланселота. Знаю точно, что ночное ее одеяние было обворожительно, а груди — ох, эти груди! — колыхались и стремились высвободиться из него. Однако Ланселот посматривал на королеву крайне непочтительно и с насмешкою: столько-то опыта у него уже имелось, чтобы понять — груди лишь тогда высвобождаются из одежд, когда обладательница их сама того желает. И, вот ведь беда, Гиневра почувствовала, сколь усмешливо настроен Ланселот.

Ежели высокопоставленная дама удостаивает своею любовью бесконечно ниже ее по положению в обществе стоящего мужчину, то у него имеются всего две возможности, и, думается мне — в какую бы эпоху ни читали мою хронику, — стоит об этом помнить. Первый вариант: мужчина — настоящий мужчина — думать не думает о высоком ранге своей дамы, берет ее, разгоняет все почтенное семейство и, возможно, обеспечивает сей даме счастливую жизнь. Другой вариант гораздо, гораздо печальнее. Упомянутая высокопоставленная дама до такой степени подчиняет себе глупца, посмевшего протянуть к ней свои грязные морковки-пальцы, что сама же от того свирепеет и жестоко наказывает бесхарактерного трусишку. То есть изменяет ему направо и налево.

А теперь — к Ланселоту! Он тогда уже очутился вне обеих этих возможностей, когда достаточно скромный, а значит, непритязательный, даже не подумал вообразить Гиневру своею возлюбленной; и — совершенно от того независимо — был достаточно сведущ, храбр и мужествен, чтобы получить ее. И он ее получил, бедный юнец!

Ланселот остановился в дверях и поклонился.

— Моя королева! Ты меня звала, я здесь.

Ланселота немало поразило, что Гиневра лежит на постели, вокруг — никого, ее одеяние весьма прозрачно, и смотрит она на него со сладострастной улыбкой. Он еще чувствовал на себе запах лошади, железа и пота, женщина эта его ошеломила, но что было делать? И он только поклонился неуклюже у самой двери.

— Ближе подойди, Ланселот!

— Королева!.. Скажи, чего угодно тебе от меня, недостойного твоего рыцаря, и я тотчас исчезну.

— Мне угодно, чтобы ты подошел!

Я решил, что это будет правдивая хроника, и должен поэтому написать: в этот миг Ланселот и правда струсил.

— Но, королева, помилуй… Гиневра…

— Молчи! Иди сюда!

Он подошел. Вот ведь глупец — он подошел! И Гиневра простерла к нему округлые дивные свои руки и притянула его к себе, а поскольку не был он библейским Иосифом, то среди подушек из лебяжьего пуха разыгралось ужасное сражение, и кто же знает, который из двух одержал в нем победу…

И вот после битвы они отдыхали, лежа друг подле друга и с трудом переводя дух.

— Ланселот… слышишь ли ты меня?

Кровь еще гулко билась в голове у Ланселота, он и того не ведал, где он, однако ж понял, что голос знакомый.

— Сейчас услышу. Ты говори, говори! — пробормотал он невнятно.

— Слушай, Ланселот! — Женская рука ласково провела по его лбу. — Я королева, я Гиневра. Ну, видишь меня?

Ланселот несколько раз встряхнул головой и негромко ответил:

— Вижу, Гиневра.

— Ведь ты любишь меня, Ланселот?

— Само собой, люблю.

— А крепко ли любишь?

— Как это?..

— Я спрашиваю тебя, о Ланселот, крепко ли ты меня любишь? И насколько крепко?.. А если бы я попросила тебя поджечь этот замок?..

— Эту старую развалюху? — расхохотался Ланселот, а Гиневра с неудовольствием на него смотрела, — Да ты только прикажи… Я и подожгу, хоть нынче.

— А если… Ланселот… — (Не хочу чрезмерно возбуждать юных читателей, но полные и белые груди Гиневры выплеснулись из перехваченного поясом одеяния.) — А если бы я попросила: подай мне… ухо Артурово!

— Ну, значит, так: я бы попросил Артура отдать мне ухо. А уж не дал бы — враз отрезал бы и доставил тебе.

— А если… — Гиневра, трепеща, впилась в плечи Ланселота, словно кобчик, — …а если бы я попросила ради меня, ради тела моего — останься здесь, не уезжай за Мерлином…

— Ну что ты, право, Гиневра!

Ничего неудачнее этого Ланселот ответить не мог. Самым прямым следствием было то, что Гиневра, зрелой красою блиставшая королева, столкнула с лебяжьего своего ложа весьма увесистого рыцаря, да так, что Ланселот шмякнулся об пол в добрых двух-трех саженях от королевской постели. И притом ничего не понимая. Представим же себе, как был он изумлен (мы вправе сказать даже — ошарашен), когда Гиневра с клекотом ринувшегося в атаку орла вскричала:

— Слуги!

И слуги ворвались в опочивальню ее.

Единого мига довольно было Ланселоту, чтобы понять: то были сплошь кухонные прихлебалы, слуги, горничные, но, впрочем — что правда, то правда, — в руках у каждого сверкал большой нож, двурогая вилка, вертел и прочее в том же роде.

«Да они помешались все, — было первой мыслью Ланселота, — ведь не может быть, чтобы самой помешанной оказалась… Гиневра». Он рявкнул свирепо, геройское войско дружно отпрянуло в испуге, и он второпях напялил на себя штаны, сапоги, рубаху и камзол.

— Вот он! — Прекрасная, столько радостей дарившая рука Гиневры, не дрогнула, указала на Ланселота, — Это он ворвался в мою опочивальню, задумав меня опозорить!

— Я?!

— Ни слова! Убейте его! — Гиневра запахнула раскрытую грудь, — Позовите Артура.

Ланселота все сильнее одолевал гнев.

— Королева! Ведаешь ли, что говоришь, королева? Или господь лишил тебя разума?!

Увы, увы! Гиневра слишком изощрена, Ланселот же слишком наивен, чтобы по их беседе мы поняли в точности, что здесь, собственно, произошло. И потому, принеся извинения, я вынужден взять на себя роль хрониста.

Припомним все по порядку. Тяжело дыша, они возлежали рядом на ложе из лебяжьего пуха. Гиневра, словно испытывая силу чар своих, ставила перед Ланселотом за задачей задачу. Ее сердило уже и то, как посмеивался Ланселот и свысока, будто бы ублажая, сулил ей небо и землю, но когда он хохотнул грубо: «Ну что ты, право, Гиневра!» — вот тут-то и сообразила королева, сколь сильно она промахнулась. Душевное состояние Ланселота изобразить и вовсе легко, это можно сделать, я бы сказал, мгновенно. Он был просто Ланселот, и ничто иное. Решительно не способный жить — без мысли о том, ибо для того и родился, для того воспитывали его и растили, — что однажды он воскресит Мерлина, он, именно он, убьет Дракона. Для меня же во всем этом только одно являет собою проблему: как верно разграничить одержимость и призвание. Ланселот попал к Артурову двору совсем крошкой и лишь многие годы спустя узнал о трагедии семьи своей. Он ни в коей мере не был одержим местью. Просто Ланселот не способен был жить в одном мире с Драконом, он чувствовал, что для них двоих мир этот тесен и надо сделать его просторнее, вот он и готовился, а затем и выступил с таким натиском против Дракона потому, что он был Ланселотом. Не уместиться им было под одним солнцем!

Думается мне, великое множество людей тому, что я рассказал, не поверит. Но что поделаешь? Такие мужчины бывают — и женщины тоже. Ланселот был таким. Слово «одержимый» к нему не подходит, ведь он был спокойным, добродушным и — насколько я его знаю — осмотрительным даже, когда речь шла о чем-то другом.

И еще одну фразу добавлю — о том, сколь огромна разница между одержимостью и призванием. Одержимость, думаю я — и вряд ли в том ошибаюсь, — требует силы, звериного упорства, глупости либо помраченного разума; воля же, чистые помыслы, высокий ум и познания порождают осознанное призвание.

Призванность Ланселота не лишена была и звериного неистовства одержимых, но — мы не можем того не заметить — к битве с Драконом он готовился, так что, пожалуй, некоторая хитрость натуры его проявилась и здесь. Решусь ли сделать истинно смелое утверждение? Ланселот был назначен стать палачом Дракона, но не знали этого покуда ни он сам, ни Дракон. Ужасной скрепою были соединены меж собой эти два существа, еще не подозревая о том, что в руках у каждого из них — судьба другого. Прочие мужи, однако, мгновенно такое улавливают, вот почему и спешили они отпрянуть от них подальше.

Но Гиневра была женщина, женщина до мозга костей. Скажу даже точнее: и ноги ее были женские ножки, но и разум был женский разум. Потому и не знала она, что здесь назревает. Откуда же было ей знать?

А теперь еще раз припомним уничтожающий смех Ланселота и эти его слова: «Ну что ты, право, Гиневра!»

В жилах Гиневры текла королевская кровь, она и росла королевой, потому, когда Артур взял ее в жены, ничего иного не знала о мире, кроме того, что власть дана ей от бога и чего бы ни пожелала она, то и сбудется. Она явилась в Британию супругою, королевой, а так как была дамой весьма чувственной, то и привыкла, что самцы служат ей только и исключительно двумя способами: либо сходят с ума от радости, ежели она призывает их на свое ложе, либо сходят с ума от горя, если она на ложе свое их не пускает. Вроде бы скучно, но Гиневру сие удовлетворяло с избытком. Однако сказать о Гиневре только это — значит еще ничего о ней не сказать. Ее королевское величество была властолюбива и мстительна, этим двум страстям она и подчинила свою чувственность. И стали они — как сие ни странно — одно от другого неотделимы. Ибо Гиневра, лишь властвуя, наслаждалась вполне, властвовала же истинно, только воздавая дань себе еще и плотскою радостью.

Я много размышлял о том, что за душа была у этой женщины, но разобраться так и не мог; была она нежной и беспощадной одновременно, способной на все, что угодно, чтобы тут же поступить прямо наоборот. Подлинной злобности в ней не было, да и жажда власти жила в ней лишь постольку, поскольку она боготворила себя. Однако же, если ей, Гиневре, телом поистине дивной женщине, кто-то наносил оскорблений… жизнь его была кончена.

А Ланселот, ничего подобного даже не подозревая, поступил именно так.

В самом деле, Ланселот никогда не гонялся за величественно волочившими шлейфы прелестницами, и как раз поэтому они, подобрав хвосты, преследовали его сами. И хотя любовных побед у него было много больше, чем у только о том и болтавших его приятелей, он обычно помалкивал да улыбался, так как вкус и добродушие не дозволяли ему хвастать повергнутыми женщинами. Дамы угадывали в Ланселоте это его свойство, и все же тот, кто мог бы стать баловнем женщин, обратился, собственно говоря, в их противника, или, чтобы выразиться точнее, они стали его противниками, ибо чуяли то благорасположенное равнодушие, коим удостаивал их — отнюдь не преднамеренно — Ланселот. Однажды настало время, когда король стал побуждать и Ланселота, как прежде Галахада, просить лена у него и стать его вассалом. Ланселот всякий раз при этом молчал с почтительной миной, и Артур понял еще раз, сколь бессмыслен его искренний добрый порыв: тщетно предлагает он Ланселоту лен, крепость или ранг высокий — тот, словно безумец, прет на рожон и в мыслях не держит стать богатым и над людьми господином.

Сонмище лизоблюдов толпилось уже в опочивальне, а славный рыцарь все стоял, размышляя, обрушиться ли ему на это отребье или наградить пощечиной Гиневру.

— Или вы не слышали? — вскричала Гиневра. — Он покусился на добродетель мою, супруги и королевы! Приказываю вам убить его!

К этому времени Ланселот был уже в сапогах и кожаном камзоле, но по-прежнему безоружный.

— Эй вы, назад! — рявкнул он; придворная челядь отпрянула, и Ланселот засмеялся. — И ты хотела, чтобы эти вот меня убили? Но они же — слуги!

— Наглый проходимец! — прошипела Гиневра.

— Экая ты шлюха! — бросил ей Ланселот и тут заметил давешнего нахального слугу. — Поди-ка сюда!

Слуга опасливо приблизился.

— Мила ли жизнь тебе?

— О да, господин рыцарь!

— Ступай вниз, пусть конюхи приторочат торбу к седлу коня моего. Меч, плащ, перчатки — в седло! Если же пикнешь кому об этом, — схватил он его за ворот, — то не я, так друзья мои тебя прикончат! Ступай! — От шарахнувшейся назад армии слуг повернулся Ланселот к королеве, чтобы «отчитать» ее, и оторопел. Гиневра держала перед собой одеяло, прикрывая обнаженное тело, и по лицу ее катились слезы.

— Гиневра…

— Молчи! Убирайся! Вон отсюда! Чтоб ты подох! Думаешь, мужчина для меня — что жеребец?! Поди прочь, Ланселот! Ведь я не смогла тебя удержать!

Но тут загрохотали по ступеням сапоги. Артур завывал, словно шакал:

— Убью! На кол посажу!

Ланселот подошел к Гиневре, погладил мокрое от слез лицо.

— Жаль, что ты такова. Я… мне кажется… я любил бы тебя, королева Гиневра!

В этот миг дверь рванули. Ланселот выскочил на балкон, глянул вниз и, так как было высоко, перелез, опустился на руках и наконец спрыгнул.

Наверху, в покоях замка, стоял шум и гвалт, но его это уже в самом деле не касалось. Громко позвал Ланселот коня своего, и долгогривый скакун, с мечом, плащом, шлемом и перчатками в седле, выбежал к нему с ржаньем и фырканьем. Опоясался мечом Ланселот, надел перчатки, набросил на плечи плащ и вскочил на коня. А наверху цирк все еще был в разгаре.

— Неблагодарный ублюдок… сукин сын… свинья! — вопил Артур Ланселоту вдогонку с выпученными, как у лягушки, глазами.

— Храни тебя бог, король Артур.

— Куда ты, безумец?!

— Я найду и убью Дракона! — Ланселот круто повернул коня и галопом поскакал к воротам.

— Что он делает?!

— Решил прорваться! — Лицо сэра Галахада выражало отчаяние. — Прорвется, либо его убьют еще здесь!

Внезапно Артур повернулся к Галахаду.

— Вели, чтоб сыграли «почетную»!

Всегда, угрюмое лицо Галахада просветлело, и он опрометью бросился вон.

— Ланселот, — рыдала зрелой красою блиставшая королева, — отчего ты меня покинул?

И громко протрубили фанфары. Вот как случилось, что Ланселот, который, приготовясь сражаться, один как перст ринулся с мечом в руке на приворотную стражу, неожиданно увидел перед собою воинов, отдававших ему честь, держа у плеча алебарды. Он рванул поводья, так что могучий конь почти сел на задние ноги, но то была не западня. Засмеялся тогда Ланселот, снисходительно ответил на приветствие стражников и ускакал в ночь.

Надо бы мне сейчас, я думаю, отступить от классических традиций хронистов и прервать ход сей истории, ибо на то имеются у меня сразу две причины. Первая касается лишь самого Ланселота и потому не столь существенна, другая же причина весьма важна. После долгих скитаний — которые ни в чем не отличались от многократно воспетых и изрядно надоевших приключений прочих рыцарей — Ланселот добрался до страны Дракона. Его скитания заслуживают интереса лишь тем, что — в отличие от стольких хвастунов рыцарей — он действительно хотел попасть сюда, в мрачное это царство, он искал Дракона, можно сказать, даже охотился на него.

Ни камень-валун, ни пригвожденный к дереву щит не обозначили границы этих владений, и все же, повстречавшись после многодневного одинокого пути с первым человека напоминающим существом, знал он точно, что прибыл к порогу цели своей. Почему знал, о том будет сказано позже.

Поскольку был я участником великой той битвы, поминаемой и поныне, одними осмеянной, другими же восхваляемой до небес, поскольку я знаком был с Драконом, о чем говорилось уже в первых строках, то и могу сказать несколько важных, по моему суждению, слов об этом чудовище.

Те, кто не видел его, но хотел уверить людей, будто видел, рассказывали повсеместно, что Дракон — чудище о семи головах, что он изрыгает пламя и питается человечиной, ростом же достигает небес, ну и прочую чепуху. Те, кто только слышал эти наивные сказки, ужасались и содрогались и добавляли небылицы еще от себя. На самом же деле Дракон почти таков же, как человек, и тому, кто смотрит на него издали, нетрудно и ошибиться. Телесным своим обличьем отличается он от нас всего лишь несколькими, но, впрочем, существенными чертами. Все тело его и лицо покрыты защитной чешуей, и не видны сквозь нее ни радость, ни горе, ни гнев и ни страх. Век у него нет, глаза желтые и неподвижные. Холодные, как у змеи. Силою он намного превосходит обычного человека, но Ланселот — а может, и сэр Галахад — в рукопашной ему бы не уступил. Руки у него четырехпалы, но на этом, пожалуй, его внешние отличия и пугающие признаки кончаются. Ужасная сущность, нечеловечность — драконность его — сокрыта в его душе и помыслах. Его сжигает безумная жажда власти, и власть эту обманом и насилием он себе добывает — добывал, если говорить точнее. Обычно драконы надолго сохраняют захваченную таким образом власть, так как им попросту неведомы чувства благодарности, доверия и великодушия. Сущность их жажды власти в любви к свободе, коя означает, однако, любовь к собственной только свободе, и — такова уж природа их — они не делят, не способны разделить ее ни с кем. Напротив! Как и положено умным мерзавцам, они лишают своих подданных их собственного «я» независимо от возлагаемых на них ролей и, заглушая определенные естественные свойства, уродуют их, превращают, не телом, правда, но духом, в скотов. Их власть и царства их — там, где еще сохранились их царства, — покоятся на двух устоях, двух чувствах: ненависти и трусости. Эти чувства они насаждают и усердно пестуют. Их рабы — ибо приверженцев у них попросту нет — ненавидят господ своих и друг друга, боятся драконов и исчадий их. Дракон же только посмеивается в кулак.

Я задерживаюсь на этом, временно прервав скорее бурную, нежели многословную историю Ланселота, потому что хотя Ланселот и правда победил и уничтожил Дракона — найдя его, с ним сразившись, на беду и ему, и себе, — но Дракон-то был не единственный представитель этого дьявольского племени. Мне ведомы их имена, ведомо, где живут они и властвуют, эти драконы. Да только не мое уже дело изничтожать их: тот, в кого обратился я с годами, радостно и без колебаний присоединился бы к новой борьбе, да только, чтобы начать такую борьбу, всегда необходим Ланселот!

Итак, вновь обратясь к описанию Дракона или драконов, знакомя с природой их власти, напомню, что, как я уже говорил, они подолгу восседают на захваченном троне. По двум причинам. А именно: в каждом отдельном случае они ссылаются на ту или иную могучую мысль либо на какого-то могучего предка и уверяют, что никто, кроме них, не сбережет мысль, память предка сего достойно. И можно было бы в единый миг переступить через подлую эту глупость, растоптать ее, если бы…

Их великое множество, этих «если бы». Распознает же их только тот, кому ведома прекрасная, единственно достойная человека, священная форма ненависти, кто требует свободу, не вступая в торг, кто смеется над властью денег и звонкого металла, порабощающую столь многих, и в свободе других видит гарантию собственной свободы; кто трепещет не смерти вообще, но смерти недостойной, кто не мыслит жизни без борьбы за справедливость, вне ее, кто одного лишь боится: помимо сознания и воли совершить какую-то подлость либо помочь ее свершению; кто в душе своей столь же не испорчен, храбр и весел, как тот муж, кого ныне мы называем Ланселотом. И еще нечто, быть может, самое важное — в одно и то же время ужасающе трагическое, но и возвышающее: лишь тому суждено встретиться с Драконом, лишь тот может распознать его, с ним сразиться — и победить, — кто знает, что мужи, первыми поднявшие меч свой против Дракона, почти всегда погибают.

А теперь и довольно о природе Дракона и о том, кто такой Ланселот!

Ланселот не бродяжничал, как в те времена — да и ныне — всякого толка бродячие рыцари: у него была цель. Хлеб он всегда только просил — никогда не отбирал силой, — в остальном же благодушно довольствовался тем, что давал ему лес. Он хорошо владел луком — сим рыцарями презираемым оружием — и потому частенько лакомился зайчатиной и даже мясом косули. Однако он не слишком усердно о том заботился. Закаленный, выносливый, он легко мирился с лишениями и прежде всего старался найти зеленый лужок да чистый источник либо речушку, чтобы накормить-напоить своего коня. Путь его был долог — за это время он раза четыре, если не сбился со счета, повстречался со вздорными задирами рыцарями. У двоих из них достало ума обменяться с ним приветствиями и в драку не лезть, двое других были убиты. Обоих Ланселот похоронил, прочитал над каждым молитву и вновь отправился в путь, куда влекла его судьба. Один этап скитаний его — последний, как потом оказалось, — был особенно трудным. Три дня брели они по голой пустыне, три дня и конь его, и он сам не ели ничего и не пили, все было голо. И когда увидел Ланселот впервые, когда разглядел как следует существо, напоминающее человека, то знал уже и не сомневался, что прибыл, хоть и не были обозначены владения Дракона ни ободранной и украшенной перьями сосною, ни пограничным камнем. Разыскал же он Драконово царство, видимо, по двум причинам: благодаря точным указаниям Галахада и собственной своей решимости. Он действительно искал Дракона, а значит, и должен был встретиться с ним.

Край этот, который оглядывал он глазами не путника, а воина, изготовлявшегося к битве, ничем, пожалуй, не отличался от всех тех земель, где доводилось ему бывать прежде. Хотя… пожалуй, все-таки отличался. Не зеленели поля, горячей обжигал песок на морском берегу, и гранитные скалы глядели угрюмей, чем всюду, где побывал он за жизнь свою. Три дня он скакал и три ночи провел в преднамеренно опустошенных — позднее узнал он и это — приграничных лесах, но в себе заметил только одну перемену: разведя большой и высоко полыхавший костер, он инстинктивно ложился от него подальше, и обнаженный меч делил с ним беспокойный его сон. И конь был всю ночь начеку.

Как ни силен он был духом, как ни крепко скроен, все же однообразие и одиночество, несомненно, его измотали, поэтому, увидевши первое человеку подобное существо, он радостно его окликнул — и вот тут-то был поражен безмерно. Сперва оборванец попытался, правда, удрать, делая большие скачки, будто козел, когда же Ланселот крикнул ему вслед, человек этот, или нечеловек, встал на четвереньки и замычал. Выросшему при королевском дворе Ланселоту, воину и приближенному короля, доводилось наблюдать не раз, как воздают почести рыцари, дворяне, свободные землепашцы и крепостной люд, он привык к покорству окружающих хоть и не любил его, — но ничего подобного до той поры он не видел. Ибо человек этот, или как его назвать, стоял на четвереньках перед конем его, низко нагнув голову, не смея поднять взор, и время от времени мычал, словно вол.

— Спятил ты, что ли? Почему ведешь себя столь недостойно?!

Пустыня вокруг молчала, конь сердито вскидывал голову, а тот, внизу, лишь взмыкивал изредка.

— Понятен ли тебе язык, на котором я говорю с тобой? Отвечай!

Оборванное, стоявшее на четвереньках существо, услышав приказ, приподняло голову и кивнуло.

— Я понимаю этот язык, Могущественный господин.

— А коли так, — Ланселота медленно, но неотвратимо охватывал гнев, — отчего ж ты мычишь, будто вол? Говори, как положено! Как человеку подобает! Веди меня в дом свой.

— В мой… дом?

Ланселот почувствовал вдруг — быть может, это последнее впечатление его доконало, — сколь сильно он утомлен. Он нуждался в отдыхе, в еде, ему хотелось вытянуть ноги и, если можно, поспать. Он спрыгнул с лошади, и тот, другой, совсем распластался на земле.

— Встань!

— Зачем мучаешь, Могущественный господин? Прикончи сразу… Я вижу по лицу твоему, что ты могучий рыцарь, руби уж так, чтобы мне не мучиться долго.

— В уме ли ты? С чего бы мне тебя убивать?

— Так ведь… чтобы исполнить приказ нашего Непобедимого Властелина. Мне ли говорить тебе это?

— Как гласит приказ сей?

— Молю тебя, не унижай сверх меры!

— Я требую, чтобы ты повторил его слово в слово!

Ланселот понял, как следует ему действовать. Криком брать, приказами сыпать. А ну-ка!

— Приказ гласит: ежели какой-либо скот земли сей попадется на глаза Непобедимому Властелину нашему или хотя бы только Могущественным господам, слугам его, он должен умереть! Ибо наш долг — послушание и благодарность за то, что нам разрешается жить.

— Ага! Так эта тварь, которую вы именуете Непобедимым Властелином, и есть Дракон, верно? А Могущественные господа — псы его?

— О милосердный господин наш!

— Заткнись лучше, олух! Только на вопросы мои отвечай! Но чтоб без промедленья!.. Сколько дней пути отсюда до жилища Дракона?

— Господин!

— Молчать! Только на вопрос!

— Этого я… не могу сказать. Если б я это знал, то меня уж не было бы в живых.

— Веди меня в дом свой, человек, слышишь?

— Я… У меня нет дома. И я не человек.

Вера Ланселота в себя, его добродушие и страсть к приключениям порядочно сникли после краткого того разговора, зато ненависть возросла, так что, как говорят в народе, потерял горшок, да нашел мешок.

Не стал Ланселот садиться в седло, зашагал рядом с «человеком» этим и, поглядывая назад, видя несокрушимую гордость коня своего, думал: кто ж из этих двоих стоит больше? И о том размышлял он довольно долго, в какие края попал. Где теперь Артур, Гиневра, Галахад? Здесь была иная земля, совсем иной мир! Посматривал он на трусившего собачонкой подле него, с позволения сказать, человека, который не только от громче сказанного слова, но даже от быстрого, прямого взгляда так и норовил приникнуть к земле и мычал почтительно.

— Ты в этом краю живешь?

— Я, господин, не «живу». Я… существую, покуда можно. Пока дают… то есть пока дозволяет Непобедимый Властелин и вы все…

— Да пойми же и выслушай, как приказ, то, что я скажу тебе. Этого червя, коего вы именуете Непобедимым Властелином, я своим господином не признаю, я воин короля Артура. Я приехал из далекой земли.

— Воин короля Артура?

— Ты услышал верно. А теперь отвечай: почему ты становишься на четвереньки?

— Потому что, ежели мы случайно попадемся на глаза слугам Непобедимого Властелина и поспеем стать на четвереньки, они — уже был такой случай — могут оставить нам жизнь.

— И тебе, — задумчиво проговорил Ланселот, — столь нравится жить, даже вот так… словно животное… — Вороной конь сердито бил сзади копытом, его мучила жажда и не давали покоя тучи мух. Ланселот обернулся к нему. — Утихни же! Я тоже хочу пить.

Лошадь успокоилась, а человек бросил на Ланселота изумленный взгляд.

— Ты великий волшебник, господин рыцарь, да?

— С чего бы это? — удивился Ланселот. — Какой я волшебник!

— Но ведь ты… ты умеешь разговаривать с животными…

— Я?

— Я же только что слышал.

— А, ну что ты… этот, — ткнул он большим пальцем себе за спину, — этот другое дело. Ты ответь мне про то, о чем я спросил. Имеет смысл так жить?

— Нет. Просто нужно. У меня четверо детей. И жизнь, даже самая худшая, все-таки лучше смерти.

— Ошибаешься, — покачал головой Ланселот, — Как твое имя?

— Меня зовут Дарк. Ты сказал, что ты воин короля Артура?

— Да.

— Этот великий король побывал однажды в здешних краях.

— Он во многих краях побывал, — махнул рукой Ланселот, — И сюда завернуть случилось.

— Нет. Здесь он сражался с Могущественными господами.

— С псами Драконовыми? — Ланселот весь напрягся: он стоял лицом к лицу со свидетелем!

— Если ты их так называешь… да. Его оруженосца в этой схватке разорвали в клочья Могущественные… псы. И тогда один из нас… король Артур высмотрел среди нас наилучшего и забрал с собой… они вместе отправились на поиски Непобедимого Властелина.

— Вот как? Отсюда они отправились вдвоем?

— Так было, господин! Тот человек, что последовал за королем Артуром, был охотник и часто уходил далеко от своего дома. Однажды вернулся он из отлучки и увидел, что дом его сожжен дотла, и тогда отцы наши ему рассказали, что здесь произошло. Псы Дракона… Непобедимого Властелина напали… и жену его, о господи, уж какая добрая была женщина… утопили в озере.

— Утопили…

— Был ребенок у них, совсем малютка. Мои односельчане спрятали его и тем спасли ему жизнь.

Медленно шли они сквозь дубраву, тяжким гнетом пригнула Ланселота услышанная правда.

— Ну, а потом?

— Потом… Тогда как раз и объявился король Артур; налетели на него псы Драконовы, и, покуда отцы наши затаились в лачугах своих, вступил он с ними в великий бой. Оруженосец его погиб, может, и его победили бы, да бросился тут между ними тот самый человек из наших и бился столь яростно и беспощадно, что Артур и он одержали победу. Вдвоем всех победили. Тогда король Артур отправил сына его в свой замок, а сам вместе с этим в исступление впавшим мужем отправился дальше. Взгляни, — показал перед собою Дарк, где в свете луны сверкало почти круглое озеро. — Вот здесь стоял дом того человека, в это озеро бросили жену его.

— Так… значит, вот оно, то озеро, — Ланселот стоял, не шевелясь.

— Да, господин рыцарь.

— Дарк! — После долгого раздумья Ланселот повернулся так внезапно, что спутник его чуть не бросился на четвереньки, но уже не посмел это сделать. — Как звали того человека?

— Какого человека, господин?

— Того, кто помог Артуру? Как вы его звали?! — Ланселот таким голосом заорал на Дарка, что тот рухнул на колени.

— Пощады!

— Имя его.

— Человека того… да… его звали Годревур.

Ланселот вздохнул нетерпеливо и печально; он дернул Дарка и, хотя в руке у него остался клок мешковины, заставил подняться на ноги.

— Слушай меня внимательно! Наипервейший рыцарь моей родины дал мне имя «непобедимого». Я защищу тебя, или мы оба поляжем здесь, на этой траве. Понимаешь ли ты меня? — Дарк наклонил голову. — И веришь мне?

— Оружие у тебя не такое, как у здешних господ. И лицо, и голос. Господин рыцарь… мне кажется… я тебе верю!

— Тогда послушай до конца! Вижу я, тот, кто у вас просит, ничего не добьется, ибо вы привыкли к приказам. Вот мой приказ: когда я спрашиваю тебя, отвечай сразу же и точно. Понимаешь ли, чего я от тебя требую? Не падай на четвереньки! Отвечай стоя!

— Слушаюсь, господин рыцарь.

— Твой господин, эта мразь, которого вы величаете «могущественным» и «непобедимым», я же называю свиньей по обличью его и Драконом по нраву, — сколь силен он?

— Безмерна сила его!

— Каков он с виду?

— Господин рыцарь, — очень тихо ответил спутник Ланселота, — я его ни разу еще не видел. Потому что, если б увидел… уж верно, мы сейчас с тобой не беседовали бы и не топтали бы эту землю. По крайней мере, — добавил он, встретив взгляд Ланселота, — по крайней мере я.

— Так что же ты о нем знаешь?

— Знаю только, что… до сих пор никто не одержал над ним верх. Его слуги тоже перед ним трепещут, мы же трепещем… слуг его.

— Никто не одержал над ним верх… Кроме Артура, бывали тут до меня другие?

— Наверное, господин рыцарь. Хотя я о том и не слышал. Но ведь если кто повстречается с блистательно храбрыми солдатами Непобедимого Властелина…

— А как еще называют здесь этих «блистательно храбрых»?

— Мы еще и так говорим: храбрые и прекрасные слуги Властелина нашего.

— А псами Драконовыми не называете? На колени не падай! Отвечай!

— Так — никогда, — покачало большой головой это странное существо. — Так мы никогда их не называем.

— И каковы эти блистательно храбрые псы?

— Они милостивы. Бывают среди них и такие, что прощают даже, если невзначай попадешься им на глаза, и не убивают за это. Когда же им надобно выполнить долг свой, то приканчивают преступников быстро.

— Каких еще преступников?

— Тех, что осмелились попасться им на глаза.

Ланселот, потрясенный, долго молчал.

— Ну, а кроме того, что милостивы… Каковы они на вид? Вроде собак? — все это он уже слышал от Галахада, но хотел услышать теперь от того, кто здесь жил.

— О, не говори так!

— Вроде тебя?

— Нет. Как можно. Они гордые, воинственные и ростом больше меня.

— И меня больше?

Провожатый Ланселота взглядом измерил фигуру рыцаря.

— Нет. Они поменьше тебя будут, господин рыцарь.

— Каким оружием воюют они с врагами «Непобедимого Властелина»?

— Мечом, кинжалом и еще секирой.

— Копьем не пользуются?

— Копьем никогда. Они ведь, господин рыцарь, налетают скопом, копьями-то, пожалуй, мешали бы друг другу.

— Ага! Послушай, Дарк, а откуда ты знаешь, как эти псы воюют?

— Видел, господин рыцарь. Артур и оруженосец его — вот сейчас мы придем на то место, и я покажу тебе, где они сошлись с ними. Тот король Артур, верно, храбрец. В битве тогда много псов полегло… то есть блистательных воинов. Но оруженосца господина Артура растерзали они, это верно.

— Великая битва была?

— Очень. Дюжина целая на них двоих накинулась. — Дарк остановился, — Взгляни, господин рыцарь, здесь дело было. Тут и помог господину Артуру Годревур.

То, что происходило в душе Ланселота, когда узнал он вот так-то, что очутился в родном краю, среди единокровных своих собратьев, навряд ли слишком уж увлечет и захватит тех, кому подавай великие страсти. Здесь сражался отец его, здесь связал он свою жизнь с Артуром, отсюда вышел против Дракона. Все это дела мужские, и особо великая чувствительность Ланселоту, право же, была неведома. Он приехал сюда затем, чтоб убить Дракона и освободить Мерлина. А то, что, по случайности, и сам здесь жил, здесь родился? Малая снежинка сие в круговерти пурги.

Но когда увидел он тихое озеро, окруженное буковыми деревьями, озеро, на чьем берегу когда-то, в давние времена, стоял их домик, когда увидел ту воду, которой захлебнулась его мать… Смерть мужчины перенести почти что легко, мужчина и рождается ведь для битв, а битва и смерть — родимые сестры. Но смерть матери, Вивианы…

Он не обронил ни единого слова, молчал и Дарк, видно, почуяв что-то недоброе… А меж тем и самый великий миг его жизни не пробудил в Ланселоте такой глубины чувства и такого ожесточения, как на этой лужайке, на берегу этого озера, когда он вовсе ничего не делал, только стоял и смотрел. То была минута, когда молодой Ланселот стал мужчиной, то была минута, решившая жизнь его, воззвавшая к нему: «Отсюда тебе нельзя отступить!» Тогда-то и осознал до конца он, что здесь можно только победить или умереть. «Я еще вернусь к тебе, Вивиана!»

Здесь же случилась с Ланселотом еще одна важная вещь: он освободился от боевой лихорадки, стал ветераном — слово, правда, не слишком удачное — и профессиональным бойцом. Боевая лихорадка и в самом деле вещь плохая, она овладевает подчас человеком не только в бою, но и в любой иной борьбе. Если бы понадобилось ее разобрать юности в назидание, я, пожалуй, сказал бы так: одна ее часть — ярость мщения, граничащая с безумием, другая — непомерное благодушие и самоуверенность, третья же — необдуманность. Тот, кого ни разу еще не охватывала сия лихорадка, не способен понять ни сущности ее, ни воздействия. Человек видит все в тумане — должно быть, потому, что глаза его наливаются кровью, — тело теряет чувствительность, не ощущает боли от ударов и уколов, мускульная же сила и выдержка — пусть лишь на короткое время — неслыханно возрастают. Но зато человек начисто теряет при том осмотрительность, способность взвешивать, видеть положение, молниеносно и разумно мыслить. Словом… нет в этом состоянии ничего хорошего, и мы можем только радоваться, что Ланселот избавился от него. Ибо освобождение от воинственной лихорадки не уныние и притупленность порождает, но твердость и несгибаемую волю.

Вот таким и вступил Ланселот в жалкую лачугу Дарка.

Итак, Ланселот узнал, что отец его родом отсюда. Но факт этот — как я уже говорил — в помыслах его никаких изменений не произвел, ведь он с отроческих лет готовился воскресить Мерлина, тюремщика же его убить. Рыцарь сей был весьма удачлив, ибо, не зная отца своего, не узнал он и разочарования и неизбежной почти ссоры отцов и детей. Для Ланселота Годревур остался Годревуром, храбрецом, которому следует подражать, а если хватит сил, превзойти. Но вот Дарк показал рыцарю тихое сверкающее озеро, и зрелище это сжало ему горло, словно тисками. Правда, что Ланселота — коего мы взялись рассмотреть в меру наших сил — вело в помыслах его честолюбие, любовь Артура и сознание своей призванности, однако картина будет неполной, если мы не наложим на холст еще одну краску. Ланселот стремился к полному самоосуществлению. И для исполнения грандиозного этого замысла ему необходим был воскресший Мерлин, побежденный Дракон — даже Гиневра! Ради этого-то — отче и боже мой, не покарай за гордыню отрока сего с пылкой головою! — ради этого и расправился он со всем рыцарством Артуровым; рыцари же, полагая, будто Ланселот против них воюет, не заметили, что они — лишь средство в железном кулаке Судьбы и Ланселота.

— Видишь, господин рыцарь? Вот это и есть мой дом.

Дарк указал на какую-то яму, Ланселот, низко наклонившись, вошел в выкопанную в земле нору. И задохнулся от темноты, вони и дыма.

— Ты живешь здесь, Дарк?

— Не только я, господин рыцарь. Здесь и моя семья живет.

С земляной приступочки поднялась молодая женщина и низко склонилась перед вооруженным мужчиной.

— Будь благословен, господин мой, и, кто бы ты ни был, но если пришел с моим мужем, мы разделим с тобой все, что имеем.

Ланселот поклонился еще ниже.

— Будь благословенна и ты, женщина. Мне ничего не нужно, только вот отдохнуть бы немного да, если можно, поесть.

— Отдохнуть у нас можно, господин рыцарь, а поесть — нельзя. Нет у нас ничего, что бы в пищу годилось.

В этот миг между ногами их метнулась крыса, и Ланселот придушил ее кованым каблуком сапога.

— Выбросьте ее!

— Господин рыцарь! — Дарк смотрел на него с мольбой, — Если бы не нужно было ее выбросить по приказу твоему… видишь, вот мои четверо детей.

Ланселот нагнулся к изможденной, но еще не совсем подурневшей молодой женщине.

— Скажи мне, ты варишь похлебку даже из крысы?

— Из всего, господин рыцарь, из чего только можно.

— Как зовут тебя, женщина?

— Герда.

— Давно ли варишь ты крысиный суп, Герда?

— Было время, когда ели мы телятину и ничего не боялись.

— Когда ж это было?

— Это было… — Дарк заерзал тревожно и робко, но Герда, не обращая внимания — ведь у нее было четверо детей! — продолжала свое: — Это было тогда, когда правил Мерлин. С той поры все гибнет и пропадает. С той поры мужчин подряд зарубают, а женщины умирают родами. Раньше-то, господин рыцарь, веришь ли, не помирали. Жила здесь неподалеку, на берегу озера, очень красивая и очень добрая женщина, звали ее Вивиана. Она знала средство, залечивала раны мужчинам, если же рожала женщина и Вивиана была при том… она была ласковая и все умела… тогда женщины не умирали. И тот, у кого хватало смелости, еще мог тогда даже говорить с Драконом. Да и Вивиана часто просила, требовала, чтоб не отбирали у беременных все съестное. Но потом и Вивиана погибла. А уж такая она была… чисто фея. Пожалуй, господин рыцарь, вот похлебка наша. Вкушай на здоровье!

Поднялся Ланселот и, поскольку велик был ростом, невольно — а может, и вольно — склонил голову перед изможденной женщиной.

— И вы все… почитаете ту Вивиану?

— Может, нехорошо мы делаем, по новой-то вере, а только мы, господин рыцарь, молимся ей.

— Коли так, добрая женщина, — печально сказал Ланселот, — попроси ты ее, чтоб и мне помогла, потому как, поверь, будет мне в том великая нужда!

Выйдя из лачуги Дарка, Ланселот распрямился и глубоко вдохнул чистый воздух.

— Забредают ли сюда псы Драконовы? Не трусь, — прикрикнул он, видя, что Дарк опять так и гнется к земле. — Отвечай, да точно и ясно!

— Забредают, господин мой. Трое их и сейчас здесь.

— Ступай впереди коня, показывай дорогу!

— Я…

— Некогда мне блуждать сейчас! Вперед! Веди прямо к ним!

По таким-то причинам вновь отправились они в путь и мирно продвигались по узкой тропе, окаймленной зарослями кустарника, покуда не закатилось солнце. Ланселот всматривался в кустарник, на поворотах дороги сторожился вдвойне. Впереди шагал, совсем ссутулясь, его старый знакомый — пожалуй, приспело время так его называть — и проводник. Взращенный воином, улавливавший малейший трепет листка или треск веток, Ланселот в недоумении придержал коня, когда спутник его, вернее, проводник вдруг обернулся и, с выражением животного страха на лице, прошептал:

— Он едет сюда!

— Почем ты знаешь?

— Господин мой… мы их чуем по духу. И того уж боимся.

— Ступай туда, — указал Ланселот в лес. — Затаись там.

Он заставил коня попятиться и, укрывшись за ракитовым кустом, стал ждать. Когда из-за поворота на лениво шагавшей лошади показался явно невысокого ранга «пес» — на мече его не было никаких украшений, — Ланселот тихо сказал коню своему:

— А теперь выйди ему навстречу!

Рыцарь выехал из кустов, загородив тропу, и долгогривый конь, понимавший, кажется, даже мысли своего хозяина, с достоинством, с могучей медлительностью повернулся навстречу «псу».

Закат уже переходил в сумерки: вроде бы и темно, а кое-где серебрится — совсем как волосы стареющего человека. Ланселот молча заступил дорогу солдату, для разговоров время было не подходящее. Вот теперь он разглядел Драконова пса. Он увидел перед собой довольно рослого человека с тупым и грубым лицом, обалдело уставившего тусклые глаза свои на возникшего перед ним рыцаря. «Поражен, видно, и не знает, как поступить. По его, — и быть такого не может», — думал Ланселот и ждал, не произнося ни слова.

Несколько минут прошло в молчании, наконец «пес», потряся головой своей, все-таки заговорил:

— Ты чужеземец?

— Нет, — качнул головой Ланселот, — я здесь родился.

— Тем более! Оскорбление величества! Закона не знаешь? Ты за это умрешь!

— Что за закон такой?

— Не может подданный или урожденный земли сей безнаказанно лицезреть не только что самого Великого Властелина, но и слуг его.

— Выходит, из-за этого я должен умереть. Ну и как же оно будет-то? Кто убьет меня?

— Я, кто ж еще. Попавшийся на пути слуг Непобедимого Властелина умрет, и умрет от руки того, с кем повстречался.

— Ну, а коль скоро я повстречался с тобою…

— Верно. К тому же ты посмел сесть на коня — беззаконие!

Конь Ланселотов сердито ударил копытом и ощерил на солдата зубы.

— Постой-ка смирно, — успокоил его Ланселот, — сейчас, сейчас… Так, значит, мое преступление только в том, что я попал тебе на глаза.

— Я покорнейше служу Непобедимому Властелину и выполняю волю его. Сойди с коня и склони голову пониже, чтобы мне легче было снести ее!

Ланселот захохотал, его конь, услышав это, вскинулся на дыбы и передними ногами ударил солдата в бедро. Свистнул, сверкнул меч Ланселотов — и один «пес» Дракона распростерся в пыли.

Ланселот, сойдя с коня внимательно рассмотрел недавнего своего противника.

— Эй, человек, — окликнул Ланселот, повернувшись к лесу, и голос его был низок и глух, — Ты нужен мне. Вылезай же! Где два остальных?

— Господин мой… ты уже сотворил такое… не довольно ль тебе?

— Чепуха! Веди дальше!

— Они убьют нас! И детей моих тоже!

— Тебе не нужно показываться. Подбрось на коня эту тварь! — Ланселотов скакун вскинул вдруг голову, уставился на хозяина. Рыцарь засмеялся. — Ну, ну! Ишь, чего удумал! На тебя-то я сам сяду!

Старый знакомый Ланселота — пока еще мы не решаемся назвать его «соратником» — подкинул труп на ленивую солдатскую лошадь, и немного времени спустя прибыли они в поселение, которое скорей напоминало поле, изрытое кротами, чем людское жилье. Людей нигде не было видно, но среди хижин полыхал костер.

— Там они!

— Теперь держись сзади!

Ланселот подскакал к костру, подле которого сидели два «пса». Внезапно, темной тенью налетел он из темноты, хотя день всегда любил больше, и, держа в поводу лошадь слуги Дракона, оглядел двух вскочивших на ноги «псов».

— Приехал, Сигус?

— Да, — вымолвил Ланселот и сбросил к ногам их убитого «пса». — Вот он я. — В темноте те двое не различали его лица, только слышали голос. — Скажите той твари, кою вы именуете Непобедимым Властелином, что прибыл рыцарь Артура, дабы прикончить его. Можете отправляться и передать слова мои, да прихватите эту падаль. Мол, посылаю ему вместо рыцарской моей перчатки. Для него и это сойдет. Ну, живо!

Ошеломленные, растерянные и перепуганные «псы» бросились к своим лошадям, вскочили в седла и ускакали, пренебрегши как возможностью сразиться, так и надеждою отомстить.

— Господин мой! — крикнул Дарк откуда-то из тьмы; он приближался, шумно ступая, и наконец вышел на свет. — Господин рыцарь! Я уже смею… нет, ты послушай! Я уже смею спрашивать, слышишь?!

— Слышу, — отозвался медленно отъезжавший и уже погружавшийся во тьму Ланселот. — Что ты хочешь спросить?

— Погоди! Не уезжай еще! О, ведь я уже смею задать вопрос! Кто ты, господин рыцарь?!

— Мое имя Ланселот. Я сын той Вивианы, которую бросили в озеро… Я вернулся, чтобы отомстить за нее.

В описаниях драк и потоками льющейся крови лишь те находят усладу, кто никогда этого не испытал. Опыт жизни подсказывает мне, что настоящий человек, чем чаще вынужден прибегать к оружию, тем с меньшей охотой это делает и вовсе не рад, когда иного выхода не остается. Мне, по склонностям моим, более всего хотелось бы на этом месте хроники поставить точку, ибо, описывая то, что за сим последовало — то есть последует, — Я принужден буду то и дело употреблять выражения вроде «и он пустил ему кровь», «он убил его», «он его изничтожил», хотя подобные слова мутят мне душу и оскорбляют мой вкус. Но вкус и истина — две разные вещи, и, уж если приходится выбирать из них что-то одно, я без сомненья выбрал бы факты, истину, и ни в коем случае — вкус. Ибо вкус нередко выворачивает наизнанку и весьма порядочных с виду людей, которые, предпочтя безжалостной оголенности истины тепленькую уютность вкуса, неизбежно и закономерно становятся лгунами. И, что самое опасное, лгут не только другим, но даже себе. Пожалуй, себе прежде всего. И тем теряют кого-то того, кем были.

Эти несколько слов предпослал я дальнейшему, дабы пояснить: повествование о приключениях и битвах Ланселота было мне в радость, так как до сих пор, насколько могу я судить, было в жизни его немало привлекательного и немало побед — иными словами, и вкусу и истине все в ней отвечало. Однако же с той минуты, как Ланселот, подчиняясь склонности своей и призванию, не только признал врагов врагами, но сам разыскал их, натравил на себя и вызвал на бой, история эта становится мрачной, ибо не ведает она ни упоительного победного завершенья, ни конечного счастья и прочего в этом роде, ибо даже самый верный Ланселотов товарищ — его долгогривый скакун — испытает невзгоды плена, будет брести по колено в крови и грязи, нередко вовсе меж тем забывая, как весело подталкивал некогда спину безмятежно шагавшего перед ним Ланселота, как дрался за него и с ним вместе и как бывал счастлив, когда Ланселот, успокаивая, клал руку свою ему на холку. Судьба Ланселота стала горько-суровой, и хотя это закалило его характер, но развеяло радость жизни. Вот почему, озорное жизнелюбие утерявши, он вел свои последние битвы с угрюмой и несокрушимой силой, а поскольку и в мыслях не имел заботиться о вкусе и чувствах, то считанные те существа, что оставались с ним в этот период его жизни, тоже стали печальны, хотя — в похвалу ли, в укор ли мои слова Ланселоту, — словно безумцы, держались с ним до конца.

Увы, я опять лишь умножаю слова вместо точного описания событий, но делал я это, да послужит сие мне в оправдание, не в интересах Ланселота, а ради истинности самой истории.

Памятуя о преступлениях и зверствах Дракона, нельзя сказать, будто Ланселот слишком был жесток или кровожаден. Его то грех больше. Заслуживающим всяческого порицания образом рыцарь перенял стиль Дракона: у него хватило бесстыдства послать вызов «Непобедимому Властелину», отправляя ему не рыцарскую свою перчатку, а труп его убитого приспешника, — и Дракон, конечно, не мог проглотить такое. Признаюсь: волнение охватывает меня, когда готовлюсь я описать личную встречу Дракона и Ланселота, ибо сошлись здесь два могучих, во всем противоположных и тем не менее схожих характера, а подобное сопряжение рождает лишь молнии. Однако ж и события, непосредственно сей встрече предшествовавшие, не должны быть опущены.

Дарк, кому дерзкое геройство Ланселота медленно, но неудержимо возвращало память о том, что и он — человек, толь одушевился, что попросился к нему в оруженосцы, готовый последовать за храбрым воителем сквозь огонь и воду, выкинуть из головы былые свои страхи и, само собой разумеется, детей и жену также. Но время, а главное скитания и последние приключения кое-чему Ланселота научили, и посему пылкие речи Дарка, клявшегося в верности, он оценил по истинному их достоинству.

— Ладно, Дарк. Сейчас я поеду дальше один, а ты отправляйся домой. Расскажи — но только тем, кому доверяешь, — что бродит в здешних краях Ланселот. Когда же я позову, спешите ко мне все скопом. Понимаешь ли, Дарк?

— Не понимаю, господин Ланселот! — покачал головой обретший себя человек, — Но будет так, как ты желаешь.

— Довольно и этого. Ступай же домой!

В беседе их заключается некая странность: Дарк в первую минуту ужасно был разочарован, однако, возвращаясь домой, с каждым шагом все больше радовался, что ему покуда не нужно идти с Ланселотом; Ланселот хотел просто избавиться от Дарка, чтобы тот не мешался у него под ногами, к тому же он полагал, что обретший себя человек уже сыграл свою роль, — он тоже не знал, что настанет час и Дарк, только что мычавший, как вол, потом робко блеявший что-то и, наконец, заговоривший ясно, ликующе, — именно Дарк победит вместо него. Или ради него. А уж почему оно так, судить одному только спасителю нашему, если будет на то его воля.

Итак, расскажу, лишних слов не тратя: вскоре после того, как отвадил Ланселот от себя Дарка, — и дня не прошло — в отменно удобном для засады мелколесье набросились на него псы Драконовы, а было их, должно быть, с десяток; видя, что конь Ланселота сражается как сам сатана, они, тотчас распознали ему цену и губить не стали. Дело же свое сладили проще, багром сдернули Ланселота с седла. И вот тут, первый раз в жизни (я постыдился бы писать про это и, может, не написал бы, если б окончилась стычка та не тем, чем окончилась), Ланселот бежал. Спасал жизнь свою. Бежал, показал спину врагу, потому что хоть и был меч у него в руке, да запутался наш герой в рыцарском плаще своем, от Артура полученном, мешал ему плащ — ни повернуться в нем, ни двинуться, ни удар отразить, ни пробиться, коротко говоря, рыцарство мешало рыцарю Ланселоту, так как биться-то пришлось с бандитами. Вот и побежал он — затем, чтобы освободиться от плаща своего. А следом за ним неслись, гогоча, псы Драконовы, виделся им весь этот цирк неким гоном охотничьим, и развевающийся плащ Ланселота и ноги его, что мелькали впереди куда как споро, их смешили донельзя. И как тут рассказать, как описать, одной только силе самих слов доверясь, что испытывал в эти минуты Ланселот! Его преследовали, и он спасался, бежал позорно, и от кованых его сапог разлетались во все стороны песок да вода из застарелых луж. А следом гнались, улюлюкая, Драконовы приспешники. Нет, не в оправдание Ланселоту скажу, но просто: что же ему было делать? Только спасаться, чтоб не убили! Меч спрятать в ножны — он еще пригодится, — избавиться от плаща. А свора-то тявкает, гогочет, наступает на пятки!.. Наконец разорвал он золотую застежку, обернулся и швырнул свой рыцарский плащ прямо в морду первым скакавшего пса, зашедшегося в лае. И вот уже в правой его руке сверкнул меч, а в левой — кинжал, коим рыцарь с рыцарем не дерутся, только удар милосердия им наносят. Но здесь-то рыцарей не было. И взревел тут Ланселот так, что преследователи его невольно отпрянули:

— Вот он, конец света!

И ринулся на псов. Это был короткий бой, и не хрипом и стонами, не диким хохотом Ланселота был он ужасен, а тем, что перебил рыцарь всех.

В демонической этой схватке несколько раз звучало: «Пощады!», но обезумевший Ланселот рявкал в ответ:

— Вы видели мою спину! Никому сегодня не будет пощады!

И тогда из-за дубов на коне своем — который конем был не более, чем хозяин его человеком, — выступил сам Дракон.

С этой минуты становлюсь я пристрастен, и моя речь — до сей поры внятная, как я надеюсь, — начнет спотыкаться. Потому что положение сложилось претрудное. Дракон должен был появиться, а не то и не был бы ОН — Драконом. Ланселот должен был с ним встретиться, ибо, повернись колесо Судьбы иначе, не быть бы ему Ланселотом. Да только от века трудны подобные сретенья поскольку противоестественны.

— Это ты?

— Добро пожаловать! — Чешуйчатое недвижимое лицо в упор глядело на Ланселота, — Оботри клинки свои и переведи дух. После того побеседуем.

— Идет. Вода есть при тебе?

Дракон долго смотрел на Ланселота и, если бы позволила чешуя, пожалуй, рассмеялся бы или возмутился: чтобы тот, кто сейчас вот только что, уничтожил целый отряд его, у него же просил воды…

— Есть. Можешь пить спокойно.

Дракон сошел с коня и протянул бурдюк с водою. Ланселот выпил все до капли.

— Ясное дело, выпью, — спокойно сказал он, отдуваясь, — коли пить хочется. Чего ж тут беспокоиться?

— Н-ну… вода бы могла, например, быть отравлена.

— Чушь, — махнул рукой Ланселот, — не отравить меня ты желаешь.

Дракон был в затруднении; он-то рассчитывал, что и Ланселот, как некогда Артур, от одного его вида бросится наутек. Или, как сэр Галахад, заговорит с ним высокомерно, ни на какие соглашения не пойдет, будет прямо стремиться к цели. А Ланселот сидит себе на большом валуне и отдыхает. Вообще-то говоря, Ланселоту тоже было не по себе — да и как, в самом деле, держаться человеку, который явился к кому-то, перебил его слуг, выпил его воду и хочет еще, что ясно им обоим, лишить жизни его самого.

— Сразу и начнем или дашь мне передохнуть немного?

Дракон, уже имевший несколько встреч такого рода, был относительно спокоен и на вопрос Ланселоту не ответил.

Когда же как следует пригляделся, то лишних вопросов задавать не рискнул, а сразу перешел к сути.

— Вид мой тебе не жуток?

Сидя на камне, Ланселот думал о вставших дыбом от гнева огненных волосах королевы Гиневры, о человеке, с мычаньем опустившемся на четвереньки, о жене Дарка.

— Что верно, то верно… вид у тебя довольно паскудный, ну да бывает же на свете и что-то еще безобразнее.

— Оно так, — Для Дракона теперь уже его безобразие становилось вопросом престижа. — Но ты взгляни, ведь на мне чешуя и пальцев у меня всего по четыре. Не человек я, или не понимаешь?

— Не в том суть, — отмахнулся Ланселот, — Ты не человек, а Дракон, какой есть, такой есть, и дело с концом, — Он качнул головой, указав на свежую, еще парующую гору трупов, — Эти что, люди?

— Что мне до них?

— Напали-то они на меня по твоему приказу. А теперь мертвы. Надо последний долг выполнить.

Дракон рассмеялся и пожал плечами.

— Вот еще!

— Сложим костер или могилу выкопаем? Ну?!

— Ланселот, сие сделают вместо нас грифы. А псы эти имели еще для меня какую-то цену, пока были живы. Но ведь они не сгубили тебя, приказа моего не выполнили — пускай гниют теперь. Здесь же, на месте! Они псы, и только. Пощады у них не проси, зато они-то просить мастера…

Ланселот, отдышавшись за это время, встал.

— А ты?..

— Я никогда не прошу пощады. И не даю.

— Быть посему, приятель.

Приходится мне сейчас — ненадолго — прервать их беседу затем, что и всякую напряженную позицию можно удержать лишь на короткое время. Я добросовестно изложил первую встречу Дракона с Ланселотом, а также их речи. Обоим не к чести послужило бы, перескажи я ту беседу дословно. Правда, я взялся быть хронистом важного события, решающей, наверное, битвы эпохи но, по мере того как, нанизывая букву за буквой, я продвигаюсь вперед в событиях и во времени, представляется мне все отчетливей, что плох тот хронист, который тщится дословно пересказывать все, происходившее между двумя выдающимися существами или идеями. Конечно, такие существа могут разозлить или заставить обливаться слезами Гиневру, могут безмерно потрясти сэра Галахада Безупречного, могут припугнуть и воодушевить Артура, но дать почувствовать самую суть и мрачную красоту истины они вряд ли способны. Ведь разговор между Драконом и Ланселотом — не стоит преувеличивать, называя его любезным, — был, несомненно, практический разговор о том, где состояться их решающему поединку. Дракон предлагал сразиться здесь же, на месте, и тотчас, но Ланселот лишь смеялся: ему-то прежде всего не Дракон был нужен, а Мерлин, он хотел попасть к Мерлину. И Дракон прекрасно понимал это. Вот только не знал Ланселот вещи весьма очевидной, не знал, какое величайшее оскорбление — не испугаться того, кто сам себя престрашным существом почитает, и какое неслыханное нахальство — попросить напиться воды у смертельного врага нашего. Именно этим раздразнил Ланселот Дракона, именно таким образом смертельно его оскорбил, сам об этом даже не подозревая. Посылая Дракону приспешника его, да еще передав через двух других, насмерть перепуганных слуг решительный свой вызов, славный сей рыцарь полагал, что Дракон, пусть по-своему, проникнется к нему уважением. Он и не подозревал, что Дракон лишь тогда почуял, сколь Ланселот опасен, когда увидел: рыцарь желает сперва передохнуть и освежиться, а уж потом ужасаться — если вообще способен на это — нечеловеческому обличью Дракона.

Кровь мертвых псов уже свернулась, тела их остыли, и пар не подымался над ними. Те двое подошли к лошадям своим.

— Точно ли ты желаешь увидеть Мерлина?

— Давай уж с этим покончим, — твердо сказал Ланселот, — Я приехал сюда из-за Мерлина. Эти вот, — указал он на трупы, — просто стояли между нами. Как и ты — стоишь между нами, только и всего. Я хочу ехать к нему!

— Подумай, Ланселот! Тело Мерлина — в моем замке… в его, то есть, замке, и я наместник его. Ты собираешься войти туда?

— Ну, видишь ли… если с этими я расправился в довольно короткой стычке… справлюсь как-нибудь и там.

— Вероятно, так, — задумчиво произнес Дракон, и они мирно поехали рядом, — Ну, а если я отведу тебя к катафалку Мерлина и он не восстанет на твой зов?.. Тогда что будет с тобой?

— Не знаю… Тогда мне конец…

— Ты глуп, Ланселот. Единственное разочарование, единственная неудача… могут тебя уничтожить?

— Этого тебе не понять… — Ланселот говорил прерывисто. — Если не восстанет Мерлин на мой зов… даже не пошевельнется… чего тогда стоит жизнь?

— Мерлин совсем не красив.

— Что мне до этого! Пускай в телесном своем обличье он всего-навсего старый хмырь, с длинной белой бородой и тоненькими ножками. Не вид Мерлина важен… а то, что он собой означает.

— И что же он означает?

— Означает, — сказал Ланселот, весьма поразив тем в общем неплохо осведомленного Дракона, — что дети не станут пожирать глазами поданное гостю блюдо, потому что не будут голодны, а Герде не придется больше варить похлебку из крыс.

— Как я слышал и насколько знаю…

— Что ты знаешь, а чего не знаешь, дело десятое. Веди меня в замок Мерлина! То есть, — улыбнулся Ланселот с тою неосведомленностью, от которой кровь закипает в жилах, — веди меня в свой замок и прямо к Мерлину.

— А если я откажусь?

— Ты не можешь этого сделать. Мне известно от Артура, что твоя обязанность — ради чего ты только и существуешь на свете — сторожить сон Мерлина, отваживать от него недостойных и допустить к нему Избранного Рыцаря.

— И рыцарь этот, разумеется, ты.

— Этого я не могу знать, — пожал плечами Ланселот. — Ради Мерлина я осмелился на большее, чем кто бы то ни было до меня. И хочу воскресить его.

Дракон сохранял спокойствие, и тон его был по-прежнему высокомерен, однако уверенность в себе он утерял, ибо все было истинной правдою: и то, что Ланселот победил псов его, что готов он бестрепетно вступить в замок и ему даже в голову не приходит убояться Грозного Непобедимого Властелина. А поскольку никакой мистической силы, от бога или дьявола полученной — да детскими сказочками возвеличенной, — у Дракона не было, то, раздумавшись о Ланселоте, и почувствовал он неуверенность: его вывел из себя спокойно шагавший рядом с ним рыцарь. Что же будет, если Мерлин и в самом деле ожидает лишь зова юнца этого?! Вот и старался Дракон, исполнившись тревоги, щель найти в панцире пути Ланселотовой — рыцарь-то вполне мог думать, что Дракон его высмеивает, он же всего-навсего себя успокоить старался.

— Как я вижу, воинской доблести у тебя довольно. Но ведь у Избранного Рыцаря и руки должны быть чисты и суждения здравы.

— Может… может быть, таков я и есть.

— Да и этого недостаточно. Потребны еще смирение, скромность.

Ланселот вскинул голову, вот теперь-то в глазах его метнулся ужас. Дракон же возрадовался.

— Я помолюсь спасителю, — неуверенно пробормотал испытуемый. — И он поможет мне стать достойным…

— А еще нужно следовать завету Иисусову: если бросят в тебя камень, хлебом воздай тому, если ударят тебя по одной щеке, подставь и другую! Ну, что скажешь, Ланселот?

Ланселот молчал, понурив голову. Горько ему было и, не поняв дешевой уловки, колебнулся он в вере своей.

— Много грехов отягчает мне душу, это верно. Думаю, что горд я и мстителен, и если кто оскорбит меня, того убиваю. И крови немало пристало к рукам моим, я же воин и не раз уже следовал за стягом Артуровым в кровавых битвах.

— А еще девственником быть должно. — Ланселот молчал, — Так чего же ты хочешь, ты, исполненный греха и неправды? Поворачивай назад, покинь страну мою!

Будь у Дракона больше времени, он, конечно же, хорошо распознал бы Ланселота и не пошел бы на риск пробудить дремавшие в нем упрямство и гнев, а продолжал бы перебирать все те же мягкозвучные струны «совершенства», «смирения», и, вполне могло статься, что Ланселот, обливаясь слезами, уничтоженный, повернул бы назад от ворот Крепости. Но Дракон совершил большую ошибку, ибо хоть лицо его было сокрыто чешуей, но в голосе звучали насмешка и торжество. Потому-то побагровел лоб Ланселота, и схватился он за меч свой.

— Проповедь, приличествующая священнику, но тебе она уж никак не пристала! Если не пробудится Мерлин, зачем и жить мне? Но если пошевельнется он, то, сколь ни будь у меня грехов и слабостей, я тот, кого он ожидает. Будь же, как будет! А ты, слуга, веди меня к телу господина твоего! Это приказ Мерлина, и ты слышишь его от меня, Ланселота! Кого Непобедимым назвал Галахад Безупречный.

Сообразил тут Дракон, что совершил тактическую ошибку, его распирала злоба, он проклинал и почти презирал себя и люто ненавидел расходившегося рыцаря. Если бы Ланселот вгляделся в него внимательнее, если б лучше понимал, как и отчего меняется цвет этих глаз, он, конечно, осмотрительней повел бы себя в дальнейшем. Но тогда Ланселот был еще молод и на Дракона смотрел, лишь полнясь ненавистью, а не испытующе.

— Ну, если так, — тихо и угрожающе выдохнул Дракон, — следуй за мной и сам расплачивайся за избранную тобою судьбу.

Мгновение это, когда Ланселот громоздил победу на победу, особенно кажется мне подходящим для того, чтобы вновь перескочить во времени немного вперед и вглядеться в другое мгновение — когда он лежит распростертый на прибрежном песке и остается у него одна-единственная надежда — спасительное безумие. Навряд ли кому-либо, человеком рожденному, возможно уберечься той нравственной подножки, кою, тайно пронеся мимо столь прекрасных и прочных укреплений всей его жизни — чувств его и мыслей, подставляют успех и победа. Ланселот стал уязвимым в тот самый миг, когда счел себя победителем, которому все подвластно, — ибо хотя ни храбрость, ни честь его не уменьшились, но осмотрительность весьма пострадала: столь давно желанная встреча лишила его дара четкого суждения и благотворной подозрительности. Вот почему оказался он на прибрежном песке побежденный и, в сущности, ничего не зная о том, что составляло однако же весь смысл его жизни и что свершилось: вот почему потерял он свободу свою, коня и меч.

Сей молодой воитель отличался удивительным, но весьма характерным свойством: душа его была всегда занята чем-то одним, и хотя в жизнь и судьбу его вкрапливались самые разные мотивы, но в каждом положении, в каждую данную минуту он думал прежде всего о чем-то одном. Например, держа путь к Драконовой крепости, куда его любезно и молча провожал страшный его гостеприимен. Ланселот думал не о Мерлине. Его взор перебегал с одного на другое, он прикидывал, сколь крепки бастионы и стены, соображал, из какого материала сложено это черное сооружение, оглядывал окрестности. Стояла цитадель сия меж гранитных скал, выстроена была явно из этого же материала и казалась несокрушимой. Вверху по крепостной стене ходили взад-вперед стражи, на башне развевалось знамя, на нем знак Мерлина — розовый куст. Когда в крепости заметили Непобедимого Властелина и с ним чужеземца, надсадно залился хриплым воем рог, издавая звуки столь отвратительные, что Ланселот презрительно скривил губы.

«Ну, приятель, — подумал он, — куда твоим трубам против Артуровых!»

Он повернулся к Дракону.

— А что же нет вокруг твоей крепости рва?

— К чему? — глянул на него Дракон, — Кто посмеет или пожелает пробудить Мерлина?

«Да ведь он всего-навсего узколобая тварь, — возликовал про себя Ланселот, — и обязан властью своей лишь глупости подданных. Я одержу победу!»

Но вот они проехали громадные, обитые железом ворота, и Ланселот заставил коня своего идти дальше весьма необычно. Он покороче перехватил поводья и, натянув их крепко, пришпорил долгогривого скакуна. Конь — как в самом деле его называть? Верным товарищем Ланселота, другом, прошедшим с ним столько испытаний? — тотчас понял его замысел: медленно, одну за другой, с грохотом опустил он наземь все четыре свои мощные подковы, словно бы гордо, величаво вступая в крепость. А Ланселот в это время, устремив перед собой твердый взгляд, на самом-то деле ничего не видел, ибо все его внимание обратилось в слух. И по грохоту подков он понял, что никакой пустоты, никакой ямы за воротами нет.

«Может статься, ты и вправду грозный господин для этих твоих псов-убийц, — размышлял Ланселот, — но, поверь мне, слишком ты самонадеянный, чванный, а это тебе не сулит удачи. И я, кого называли неопытным воином, даже я, увидишь, убью тебя! На здоровье, приятель! Только отведи меня к Мерлину!»

И все же — до тех самых пор, пока не вылетел Ланселот из крепости кувырком, так что ноги его не касались земли, — предстояли ему три весьма серьезных потрясения или победы — то есть три суровых доказательства именно того, что Ланселот существует.

Едва по знаку Дракона сошли они с коней своих, Ланселот оказался в кольце псов, кои, низко склонив головы в железных шлемах, неподвижно на него воззрились. Ланселот, рыцарь Артура, решив — с полным правом, — что это ловушка, взялся рукой за меч свой, и псы в железных шлемах тотчас отскочили назад. Ланселот усмехнулся, ему показалось забавным, что он, никогда никого пугать не желавший, сейчас, как видно, пробуждает страх.

— Все твои воины столь же трусливы?

— Нет… лишь встретясь с настоящим противником. Ты ведь только что расправился с их дружками — столько минут еще не прошло, сколько пальцев на руках моих.

— Что ж, на меня напали. Отошли-ка их прочь, они мне мешают. И трусость я не терплю, даже у собак.

— Ты бы должен понять их, — объяснял Дракон, шагая рядом, — Сейчас они рассмотрели тебя как следует, Ланселот.

— А зачем, позволь узнать?

— Затем, что непременно хотят убить тебя.

— Симпатичный народец.

— Поменьше обращай на них внимания. Это же трусы! Я-то хочу спросить тебя о другом.

— Ну!

— Тебя, Ланселот, Артур воином воспитал, так?

— Так. Кем же еще мог я быть!

— Приметил я, как ты осматривался, вступая в крепость. По-дилетантски было сработано, и, если хочешь, я покажу тебе все.

— Ты милостив, — засмеялся Ланселот. — Но то, что хотел видеть, я увидел.

Долго и тихо смотрел на Ланселота Дракон, затем встряхнул головой и опять помолчал.

— Скажи, — заговорил он наконец, — ты готовишься к осаде?

Ланселот явно желал проявить смирение, но ничего кроме вызывающей бешенство любезности, у него не вышло.

— Могу ли я даже помыслить о деле столь лестном тщеславию? Нет, мирская слава мне ни к чему. Веди меня к гробнице Мерлина, только о том и прошу тебя!

Дракон был в замешательстве. К такому поведению он не был привычен. Те заячьи душонки, рыцари — всего-то их наперечет, — не посмели даже искать его. Артур оказался храбр, но ограничен, потому и удалось его напугать: Артур радовался, что хоть ноги унес от Дракона. Но Ланселот держался иначе. Нелегко сие объяснить, а если мне и удастся, то уж очень трудно поверить: держался он вызывающе, то есть не так, как Артур, и не так, как Галахад Безупречный. Дракон не был глуп и понял: Ланселот был воин другой. От героического, но струхнувшего Артура, от безмерно спокойного и целеустремленного Галахада его отличало то, что ни доблесть рыцарскую, ни «предков», ни Дракона, ни даже жизнь свою не принимал он слишком всерьез.

— Пожелай я злоупотребить правом хозяина, должен бы заметить тебе: неправильно ведешь себя, Ланселот.

— Знаю, — отозвался Ланселот, — но это меня не тревожит. Что было, то было, что есть, то есть. И все! Как мне пройти к гробнице Мерлина?

— Да ведь мы и идем туда, — неторопливо проговорил Дракон, — будь поспокойнее.

А псы Драконовы опять уже их окружили и глядели, обнажив мечи, сквозь опущенные забрала.

— Рабское племя, — оглядел их всех Ланселот, сурово оглядел, пристально, ведь от них зависела жизнь его, — Ни на выдумку, видать, не горазды, ни к верности не способны. А тогда чего они стоят? — Он с горячим удовлетворением наблюдал, что всякий раз, как он прикасался к мечу своему, псы Драконовы, уже кое-чему научившись, тотчас откатывались на несколько саженей, а вскоре и взгляда Ланселотова не выдерживали: стоило ему поглядеть на них, спасались бегством.

— Трусливую шайку при себе держишь.

— О солдатах моих беседовать хочешь или увидеть Мерлина?

— Увидеть Мерлина!

— Мерлин совсем не красив, Ланселот!

— Что мне до того!

— Ну что ж. Я отведу тебя к нему. Но ты обдумай. — Глаза на закованной в чешую драконьей морде чуть не плача впивались в Ланселота, — Для тебя-то хорошо ль это будет?

— Тебе что за печаль? — Ланселот рассвирепел, а в такие минуты говорить с ним, право же, было трудно, — Либо он ждет меня, либо нет. Если ждет, я должен пройти к нему! Если ж не меня ждет, и не я — Избранный Рыцарь…

— Тогда? — спросил Дракон, — Что будет тогда?

— Вот тогда и увидим. Тогда придется мне себе самому доказать, что Ланселот я. А до тех пор — верю, что я и есть тот, кто пробудит Мерлина.

— Смотри же! Вот он, Мерлин, и вот ты, Ланселот!

Дракон ввел Ланселота в огромный зал, где стояло огромное кресло, можно сказать, трон, и железные прутья в кулак толщиной закрывали этот зал от всего света.

— Гляди, — указал Дракон, — вон там он.

Ланселот остановился возле решетки и взволнованно смотрел на могучего седовласого мужа, простертого на огромном катафалке.

«Итак, я здесь. Артур не дошел сюда, это ясно, Галахад, тот, конечно, здесь был. Если теперь окликнуть его… Рыцарские правила и традиции гласят: тому лишь дано пробудить Мерлина к жизни, кто всю свою жизнь жил в чистоте. Никогда не был трусом. И женщины не коснулся, — Опустил тут Ланселот голову и надолго погрузился в раздумье. Ибо честь-то его никогда не знала ни пятнышка, но вот женщины… — А еще в неписаных правилах сказано… — Ланселот ухватился левой рукой за железный прут и жадно всматривался внутрь, — сказано: тот, кто сюда добраться сумел, пожалуй, и мертвого возвратить к жизни способен. Но если я позову его, а он даже не шевельнется? Если и после того будет тихо лежать точно так же, будто ледышка, будто камень? Позвать?.. Эх! Я же не Галахад!»

— Мерлин! — крикнул он так, что огромный зал загудел. Слышишь ли, Мерлин? Пришел Ланселот! И зовет тебя! Проснись!

Но даже не шевельнулся Мерлин.

Приник Ланселот к решетке лицом, на коем была в тот миг вся душа его. Душа, которая, может быть, вот сейчас потерпит ужасное поражение, сейчас отправится на вечные муки.

— Да неужто ты не слышишь меня? Я здесь! Я здесь! О старый соня, тебя позвал Ланселот. Ланселот взывает к тебе! — Кулаком в железной перчатке он с такою силой ударил по железному пруту, что прут прогнулся, — Не слышишь? Так подыхай же.

Он припал к железной решетке, и из груди его глухо вырвалось неистовое мужское рыдание.

Но на самом-то деле случилось не так. Много лет спустя после этой истории я встретился с Мерлином. Точнее — и не в похвальбу будь сказано, — он пришел ко мне сам и рассказал обо всем, что произошло тогда и о чем Ланселот не мог знать. А случилось вот что: Мерлин все-таки пошевельнулся, и хотя рыдавший, припав к решетке, Ланселот не мог того видеть, увидел Дракон. А потому, подступив к Ланселоту сзади, так ударил его по затылку, что тот, без памяти, распростерся всем своим грузным телом неподалеку от Мерлина.

Истинно помешавшийся в уме от удара, Ланселот очнулся на соломе в темнице Дракона и, смутной мыслью объяв ужасный смысл своего поражения, вновь впал в беспамятство. Ему был нанесен жестокий удар — Мерлином, как он полагал, на самом же деле — Драконом. Сознание его помутилось, а ведь и наисильнейший мужчина обращается в беспомощного младенца, когда тело его не поддерживает душа. Неясные и смутные картины теснились за закрытыми его веками, он видел гогочущих Драконовых псов, кои, окружив клетку его, над ним насмехались, в какой-то миг промелькнул чешуйчатый лик Дракона, а потом надолго объяла все тьма.

Но теперь мы уже на месте: мы здесь, на серебряно поблескивающем прибрежном песке, в тот самый момент, когда обманутый, побитый, униженный Ланселот просыпается, и позади него мощными, спокойными волнами дышит море, и медленно подымается солнце, а перед ним — все тот же Дракон.

Едва сознание вполне воротилось к нему, едва увидел он, где находится, и ощутил физическое свое бессилие, как в тот же миг обрел Ланселот — ибо к этому типу людей относился — ключ к сотворенным им глупостям. Он понял, как мог здесь оказаться, хотя и не ведал, как это случилось, — он оказался здесь лишь потому, что было у него призвание, да только не осознал он всей ответственности, из этого происходящей, а значит, и не мог выполнить призвание свое как должно. Призванию часто сопутствуют фанатизм и роковая одержимость, а посему пристрастность — единокровная сестра его, глупость же — близкая родственница. В эти минуты, в бреду и грязи, из глубины поражения своего Ланселот за очень короткое время уразумел много такого, чего никогда и не заметил бы, находясь на солнечной стороне жизни. Его трагедия крылась в том, что молниеносно угаданную истину постиг он поздно и, как представлялось ему, находясь в положении безнадежном.

Итак, Ланселот, пожелав умереть стоя и встретить назначенные ему удары не пряча лица своего, с трудом приподнялся, встав сперва на колени и опираясь на руки, потом, хоть и качало его, выпрямился. Он ожидал смерти и потому — кто осудил бы за слабость эту даже столь мужественного и молодого воина — прощально огляделся. Пред ним, глубоко запрятавшись среди угольно-черных скал, находилась Крепость, по сторонам же, словно морские волны, откатывались и набегали голые холмы, а за холмами, рассеянные и растоптанные, влачили свое ярмо люди, из которых родом был Ланселот. Одному из которых он обещал — как давно это было!.. да может, и не было вовсе, — что одолеет Дракона и пробудит Мерлина.

Дракон приблизился к стоявшему уже твердо на ногах Ланселоту. Когда они повстречались в первый раз, рыцарю было все же не по себе оттого, что он впервые оказался лицом к лицу с Драконом, видел его не способные мигать глаза, плоскую, чешуйчатую лягушачью морда. Но теперь — теперь он знал его, и, поскольку все утерял, бояться ему было нечего. Поэтому он просто стоял и ждал.

— Видишь, что натворил ты?

— Я не мог поступить иначе.

— Что ж теперь будет с тобой?

Ланселот пожал плечами.

— Теперь я умру.

— Это было бы легко. Не по-мужски, — Дракон отрицательно качнул головой. — Недостойно тебя.

— Теперь уж ничто не может быть меня достойно.

— Ланселот! — В голосе Дракона было столько почтения, что безоружный воин вскинул голову, — Ты ли говоришь это?

— Нет, — Ланселот смотрел на Дракона, его взгляд лишь изредка скользил по сторонам и совсем случайно наткнулся на псов Драконовых. А псы рычали и, столпясь за спиной своего властелина, хватались за мечи, — Я уже не Ланселот. Мерлин не проснулся!

— Но ты-то жив! Ты жив и здоров, ты можешь все начать сначала. Вернешься домой и расскажешь правду: Мерлин спит. Ну а ты, — в голосе Дракона перекатывались камни, — ты уже проснулся?

— Прикончите уж меня поскорее, — попросил Ланселот, — к чему эти разговоры? О чем бы то ни было!

— А может, о том поговорим, что ты все же выбрался из моего замка, хоть и потерял коня своего, свободу и меч? Оттуда немногие до сих пор выходили, Ланселот!

— Если бы мне довелось еще когда-нибудь чему-то дивиться или размышлять, я спросил бы только: как я попал туда?

Псы Дракона, почтительно, но готовые напасть, стояли полукругом. Небо покрыто было тучами, но постепенно светлело, и наконец появилось солнце.

— Ты без памяти упал перед гробницей Мерлина. Не хотелось мне, чтобы эта чернь, — с неописуемым презрением указал себе за спину Дракон, — видела храброго мужа в положении его недостойном. Я сам унес тебя. Ты лежал на мягкой постели, тебя поили водой, кормили мясом нанизанных на кинжал фазанов.

— Где конь мой, где мой меч?

— Если обещаешь покинуть эти владения, все получишь обратно. Знай же, как умею я миловать!

Только лишь великим страхом Дракона перед Мерлином и опаскою перед Ланселотом можно объяснить столь чудовищный его промах. Рыцарь быстро вскинул голову, и Дракон сразу понял свою ошибку, но было уже поздно.

— А ведь ты — тот, кто никогда не просит и не дает пощады. Твои слова. За что же меня щадишь?

— Превыше всего я уважаю храбрость. Не ты оказался Избранным, но жить, думаю, право имеешь. Будь ты действительно у меня в плену, здесь сейчас не стоял бы.

— Где конь и меч?

Дракон махнул рукой, псы с ворчаньем склонились, подали знак в сторону крепости. Из кованых крепостных ворот вылетел долгогривый скакун, живой и невредимый, свирепо огляделся вокруг и переступил несколько раз неуверенно.

— Сюда! Здесь я!

Конь взвился неистово, встал на дыбы, бешеным ржаньем ответствовал Ланселоту и галопом, так что псы опрометью бросились в стороны, поскакал к нему. Ланселот обнял его за шею, и оба склонили головы на плечо друг другу.

— А где же меч мой?

Дракон опять махнул рукой, и два пеших пса с опаской к нему приблизились. Один держал в руках грозный меч, другой же нес шлем, перчатки и плащ Ланселота. Все это они сложили к ногам его, но, стоило Ланселоту вскинуть голову, отскочили назад.

— Итак, видишь сам. Твоя свобода, меч и конь — все при тебе. И ты жив. Удались же с миром и, коль не можешь сказать обо мне доброго слова, дурного тоже не говори!

— Значит, свобода моя, меч и конь… Мерлин?

— Мерлин спит. Ты видел его. Пойми же наконец, Избранный Рыцарь — не ты. Быть может, распутство твое или то, что жаждешь ты крови… или гордыня… почем я знаю… но он не проснулся.

— Это правда, — вздохнул Ланселот, — Правда, что он не проснулся. Чего не видел — не видел. Но если б другой кто сказал… Эх, знать бы, где в речах твоих ложь? Ладони мои ощущали солому твоей темницы… Знаю еще, что гнилью несло от той соломы. Словно с навозом…

— Верно, приснилось. Худо было тебе.

— Может, и так, — колебался Ланселот, — может быть. Ведь иной раз видишь, а то даже испытываешь такое, чего вовсе и нет. — Он покачал головой, наклонился, опоясался мечом своим. И медленно, задумчиво сел в седло.

— Ступай с миром да помни о том, что постиг сейчас.

Один военачальник Драконов выступил вперед и склонил голову пред грозным своим господином, показывая, что, если будет дозволено, хотел бы заговорить. Дракон милостиво кивнул.

— Рыцарь, — проворчал пес, — твои перчатки и плащ…

Ланселот беглым взглядом скользнул по чиновному псу и лежавшим в пыли рыцарским принадлежностям.

— Что мне до них?

— Тебе подарил их, — голос Дракона, до сих пор благожелательный, стал твердым как кремень, — Артур, могущественный король.

— Где теперь тот Артур…

— Они могут понадобиться тебе, доказать, что ты королевский воин и рыцарь, член касты. Не безумец же ты! Ведь это доказательство, что ты Ланселот!

— Где теперь тот Ланселот…

— Тогда почему ты принял свободу, меч и коня?!

Впервые с начала этого несколько затянувшегося и, во всяком случае, сбивчивого и мучительного разговора Ланселот обрел свой прежний тон.

— Потому что я сын Годревура. И хотя плащ действительно получил от Артура, но свободу — от отца моего. Значит, она мне положена. И домой я не ворочусь, чтобы молчать, тая позор свой, либо врать про вас, что придется. Возможно, Мерлин счел меня недостойным рыцарем. Теперь это все равно! Когда увидел я, что ты убил или в плену держишь Мерлина, который мог бы сделать людей счастливыми, когда увидел, как ты поганою тушей своей уселся на трон его… — Ланселот охрип от ярости. — Знай, я вернусь и перережу тебе горло, свинья!

Опустив голову в четырехпалые ладони, слушал Дракон разбушевавшегося рыцаря. Потом заговорил с непонятным спокойствием.

— Собственно говоря, почему ты хочешь убить меня?

— Потому что не человек ты! Потому что превратил людей в псов и в скот. Потому что подло напал на меня. На меня, Ланселота!

— Я вернул тебе меч твой.

— И я отблагодарю тебя. Ты заслуживаешь смерти на мужицких вилах, но в благодарность я убью тебя этим мечом!

— Ты? Один? Или вместе, — указал он на холмы, — с теми ничтожными тварями?

— А ты не бойся! Правда, когда мы встретимся вновь, придут со мною и эти ничтожные твари. Но они-то выпустят дух из псов твоих, а я — из тебя!

— Ну, слушай! — Дракон потерял терпение; он ударил лапой своей по черному камню и выпрямился. — Хочешь верь, хочешь не верь, но я тебя полюбил немного. Однако предупреждаю, возвращаться сюда не вздумай, ибо здесь ты найдешь смерть свою!

На голых и столь поразительно напоминавших морские волны холмах показалась странная маленькая фигурка. Ланселот стоял к холмам спиной и только по лицам псов Драконовых видел: там, позади него, что-то происходит. Так как он не хотел спускать глаз со стоявшей перед ним почтенной компании, знать же, что делается у него за спиной, было нужно, Ланселот повернул коня своего боком. И увидел Дарка.

Дарк — тот, кто еще совсем недавно мычал будто вол и покорно признавал свое и земли своей рабство, — быстро приближался и с несказанными ужасом и радостью смотрел на застывшую перед ним группу.

— Господин Ланселот, так, значит, ты жив! Я высунул голову из песка и увидел — ты здесь.

Псы Дракона, явно подчиняясь инстинкту и свойствам, вколоченным в них муштрою, ощерив зубы и ворча, не дожидаясь даже приказа Дракона, растянулись полукружием и медленно двинулись к Дарку. Их начальник что-то протявкал, и остальные тут же разразились хриплым брехом.

— Сто-ой!

Хотя красавец конь достаточно знал хозяина своего — своего бога, друга, товарища — и ему доводилось не раз слышать яростный вопль Ланселота, но такого рыка он не слыхал никогда! И потому чуть не сел он на задние ноги от страха и сердито фыркнул, оборотясь, на Ланселота, однако же тот не положил сейчас руку ему на холку, не погладил его. И конь, немного обиженный, но больше напуганный, сразу остыл.

— Скажи псам этим… — Голос Ланселота был уже тих и грозен, как воздух перед бурей, — …скажи им…

Дракон сделал знак, псы откатились, и Дарк, дрожа пошел вперед. Когда же увидел Дракона, хотел было пасть на четвереньки, но Ланселот смотрел на него, и он уже не посмел сделать это.

— Господин рыцарь…

— Ты храбрый человек, Дарк. У тебя хватило мужества прийти сюда. И если так, то узнай же еще, что между ним, — указал он на застывшего Дракона, — и мною никогда, никогда дело не кончится миром! А теперь говори да остерегайся, дабы не унизился язык твой до трусости.

— Господин Ланселот, наши прислали меня, и очень их много. Они велели сказать, что любят тебя и ждут не дождутся назад. Все помнят Годревура и хотят, чтобы сын его был с ними.

— Ты желаешь поговорить с ним?

Дракон отрицательно качнул головой — но тщетно старался разглядеть Ланселот за проклятой его чешуей, о чем сейчас его мысли.

— Я не разговариваю с рабами. Я их убиваю. И это уже большая им честь.

— Ты слышал, Дарк? Выходит, мы уже добились того, что Непобедимый Властелин согласен собственноручно убивать вас.

Дарк хотя и вспотел от страха, но на ногах стоял твердо.

— Не понимаю слов твоих, господин рыцарь, — взглянул он на Ланселота.

— Не беда, друг. А теперь ступай. И не сомневайся: эти, — качнул он головой в сторону псов, — не погонятся за тобой. Иди и скажи друзьям своим, к ним идет сын Годревура, он просит помощи и сам за то помощь окажет. Ступай же с миром! И еще одно узнай, Дарк. Ты, человек, вот куда уже поднявшийся с четверенек, — я признаю тебя соратником своим, у нас будет одна судьба, и я давно люблю тебя.

Дарк ничего не сказал, долгим взглядом посмотрел на Ланселота, потом, мельком, на Дракона, и хотя метнулся в глазах его страх, но продолжалось это всего лишь мгновенье.

— Я скажу все, что ты поручил мне, Ланселот.

И, от великого уважения не посмев коснуться Ланселота, он погладил вороного коня.

Все следили за ним глазами, пока он не скрылся среди холмов. Тогда Ланселот, не разжимая зубов, засмеялся Дракону в лицо, погрозил колоссу мечом своим и тоже ускакал прочь. Взлетал песок по следу его, и лениво колыхались рядом морские волны. Дракон долго смотрел ему вслед, пока не исчез он за желтым склоном холма. Тут опомнился он, обернулся. Два военачальника стояли за его спиной.

— Он отпетый безумец, — пролаял один из них, — следовало прикончить его.

— Все одно вернуться назад не посмеет, — проворчал другой.

— Эх, попадись он мне, уж я бы его проучил…

— Ты? Свободного человека?!

Дракон, который знал, почему должен был отпустить Ланселота, воззрился на них. Ничто не шевельнулось на покрытом чешуей лице его, и желтые лягушачьи глаза не дрогнули.

— Готовьтесь к осаде!

Трудное это дело — рассудить, кто прав, кто не прав меж людей или существ, человеку подобных, так как истина не требует, но полагает началом начал измерение одинаковой меркой. Только как же мерить одинаковой меркой в тяжком споре Дракона и Ланселота? Дракон, добыв себе власть и высокое звание охранителя, наместника Мерлина, цеплялся за право сие и за власть зубами и когтями. И, не видя ничего, кроме собственной правды, только о ней и твердя, во имя ее полюбил он — не слишком сильно, но несомненно — Ланселота и как раз потому не склонен был отдать свое место без боя. Ведь кто стоит против него? Ланселот, удачливый Ланселот — тот, кто мужал в славных битвах, никогда не знал на себе пут бессмысленного послушания, не способен был и не желал понять — горячая голова — самую сущность Дракона, и от всего сердца питал отвращение к методе его. А между тем, углубясь несколько в этот вопрос, надобно будет признать, что Дракон — правда, поработив и запугав своих подданных, — сохранил Мерлина. Оберегал от бессмысленного и глупого любопытства, подвергал испытанию, прогонял от Мерлина недостойных, наводя ужас либо псами своими, либо собственным леденящим душу обличьем, и Мерлин даже помогал ему, ибо не просыпался же по первому зову! Потому-то сэр Галахад, например, отрастил бороду, поэтому стал он угрюм и печален. Но — спрашиваю я в сознании неведения своего и горькой тоски — как должен был поступить Ланселот? По глупому моему разумению я повторяю одно: пусть бы сам господь наш Иисус объявил, что дважды два — это пять, я, хоть и молюсь ему коленопреклоненно, все ж, прислушавшись к разуму моему, должен буду сказать: неправо глаголешь, о господи! Ибо дважды два — четыре. Здесь ли, там ли, да где угодно. Так и Ланселот, обманутый Драконом, но уже о том догадавшийся, пока чудище разглагольствовало о своем «милосердии», мог единственным образом продолжить свой путь. Вернуться к тем, кто ждал его. Или должен он был вернуться к Артуру, бежавшему от ужасного Драконова лика? Или к Галахаду, отрастившему бороду и погрузившемуся в печаль, когда ясно стало, что Достойный Рыцарь — не он? Или мне вспомнить Гиневру? А не то и тупоумную рыцарскую стаю и собак, тявкающих взапуски? Или глупеньких красавиц со шлейфами, только и видевших в Ланселоте, что он белокур и ладно танцует, а позднее — что славно сражается на турнирах? Так куда же ему возвращаться?

Только лишь к тем, что жили в норах, как крысы, к тем, из коих сам он был родом, кого едва знал, но чьим был по крови, — среди кого были такие люди, как Дарк.

Вот почему оставалась ему одна, одна-единственная возможность борьбы против перепуганных Драконовых псов, против молчаливого и явственно озабоченного Грозного Властелина. Та, которую предложил ему Дарк. Дарк, на кого он взирал со снисходительным добродушием и — до сих пор — без особого уважения. «Мы очень ждем тебя, Ланселот!» ибо, помимо ужасной логики «дважды два — четыре», есть еще что-то другое; оно не столь легко поддается подсчету и не столь очевидно, но по меньшей мере столь же истинно. Здесь же пред нами случилась встреча возможного и действительного: Ланселот узнал, откуда он родом, узнал, кто отец его, Годревур, и не было у него иных союзников, кроме этих униженных до полуживотных, до скотины людей, кроме них одних, от которых происходил и он.

Прежде чем вновь вернуться к моей истории, где события предстанут перед читателем в роковой их жестокости и неприкрыто проявятся все интересы и страсти, я почитаю необходимым — нет, не повременить с описанием их, но еще кое о чем рассказать; ибо поступки людей суть истинные доказательства их намерений, но, будучи только поступками, многие их причины — например, поступков самого Ланселота, причины той битвы — затушевывают лишь новую легенду творя, а то и вовсе их искажают.

Решающая схватка, осада и разгром Драконьего замка случились, бесспорно, благодаря появлению Ланселота, его замыслу, происхождению его и дарованиям, завершившись великой победой. И хотя в Британии и в иных дальних краях имелось еще несколько рыцарей того же размаха, возглавил приступ все-таки Ланселот и через него принял заслуженную смерть Дракон. Значит, личность этого рыцаря от событий неотделима, и я утверждаю сущую правду, когда говорю, что и не было у него иных помыслов, иной цели. Да только это лишь одна сторона истины. Вырастая при Артуровом дворе, окруженный любовью Артура, он упивался рассказами короля о пути к Мерлину — той части пути, какую он одолел, — и о Мерлине, которого Артур даже не видел. С жадностью вслушивался он в сказания бардов и, как я уже упоминал, научился читать, хотя многие тому удивлялись, а кое-кто над ним даже глумился, — а научился, среди прочих причин, еще потому, что желал ознакомиться и с такими пергаментами монахов, в коих повествовалось не только о судьбе Мерлина и Артурова королевства; и, думаю я, ум его от этого много развился. Прозванный в те времена еще Легконогим, Ланселот усердно учился, ума-разума набирался — если так оно, — прислушиваясь к пересудам простонародья и песням сказителей, разбирая письмена святых отцов. Насколько дозволял то его юный возраст, жаждал он познать истину и мечтал о битве, в какой подымет секиру свою во имя этой познанной истины. Он ненавидел Дракона идейно, любил Мерлина принципиально и лишь томился по желанной битве против Дракона и ради Мерлина. Узнав от Дарка, что очутился в ходе скитаний среди земляков и единокровных своих, он был взволнован, но не опечален. Когда же услышал о смерти матери своей, Вивианы, охватило его горькое сознание вины и впал он в безумие ярости, хотя для того, кто себя посвятил служению великой цели, безудержная мстительная злоба — опасная западня. Из-за нее почти невозможна осмотрительная ясность в решениях. А без этого выиграть битву немыслимо. Увидя Дарка, положение народа его и нищету его семьи, узнав о судьбе своей матери, Ланселот, хотя прибыл на эту землю носителем истины и борцом за утверждение справедливости, искал уже крови и мести, только мести.

А теперь — не знаю даже, в который раз, — я вновь опишу читателям сей хроники унижение Ланселота на морском берегу, лживое милосердие Дракона, затем спор их и, наконец, вызов! И напомню еще о том, что Ланселот оставил в пыли рыцарские перчатки свои и плащ. Ибо если в истории Дракона, Ланселота и прочих что-то достойно внимания, то и сей факт, думаю, того достоин. Дракон, утопая в весьма любопытном смешении хвастливого торжества и страха своего перед Мерлином, — быть может, и для позднейших времен пригодится сей опыт! — вновь чудовищно просчитался. Он уже знал непоколебимость Ланселота, его необузданный нрав и уповал лишь на то, что, унизив, сделает его не Ланселотом либо, смертельно оскорбив, вызовет на поединок и уничтожит, сотрет его с лика земли. Поскольку же знал он — во всяком случае, понаслышке — лишь того Ланселота, каким он был прежде, то весьма удивился, а потом и вовсе охвачен был страхом, когда Ланселот, открыто сказав ему о своих планах, махнул рукой на прощанье и ускакал по сверкающему песку, берегом глухо ворчавшего моря. Дракон тут дрогнул, ибо толком не уразумел, что же произошло. Так и всякий тиран, узурпатор либо мошенник — он до той лишь поры уверен в себе, пока не повстречается с тем, кто поймет драконьи замыслы, увидит насквозь их и затем действует.

Что же до столь резкой перемены в поведении Ланселота, то сие лишний раз доказывает неизменную и, пожалуй, рискнем утверждать, неизменную его сущность.

Этот никогда и никем не побежденный воитель потерпел поражение — как он полагал — от Мерлина, признавшего его недостойным; и еще победил его, хотя и коварством, Дракон. И потому Ланселот — кто возлюбил поначалу лишь истину, потом же, будто к раскаленным каменьям прикрученный, истерзанный пленник, возжаждал мести — теперь, осознав, сколь ужасное сам потерпел оскорбление, увидев себя растоптанным, брошенным в пыль и поняв, что грозит ему опасность самой сущности своей — Ланселота — лишиться, вдруг отрезвел. И уже неумолимо, спокойно хотел одного — победить. Не только ради себя. Так победить, словно он и есть Избранный Рыцарь. Пусть не проснулся Мерлин, но остается Дракон. Вот тогда и стал он способен, насколько могу я судить грешным моим разуменьем, творить справедливость — и вовсе не так, как некогда и наивно почитал своей целью. Ибо связь мести и справедливости сложна, хотя и нерасторжима. Мщение предполагает ненависть, возмездие за действительные или воображаемые обиды, наказание, расплату, но расплату неизменно кровавую и ужасную. Тогда как утверждение справедливости — это возвышенность мыслей и чувств, многостороннее знание жизни и обдуманность действий Если же наказание, то справедливое и гуманное. Тот, кто пытался либо попытается впредь отделить друг от друга два эти понятия или разъять чувство, оба их кровью питающее, тот, видимо, худо мыслит, ибо действия и несправедливости, побуждающие к мести, творятся людьми и людьми же отмщаются. И потому верую я и исповедую что одному только сыну Господню Иисусу, да еще, быть может, святым, под силу разумно одно отделить от другого. А поскольку бог обитает от нас далеко и о его всемогуществе часто толкуют священнослужители, то и выходит — верно ли, нет ли, — что дурное и доброе в равной мере улаживаем между собою мы, люди. И вот все, что по вере моей и по совести могу я сказать после долгих раздумий: мщение без справедливости существует, но справедливости без отмщения нет, и я исповедую это, во веки веков, аминь!

Войско свое, Драконом столь презираемое, вооруженное железными вилами да цепами, Ланселот построил широким полукружьем в безопасном отдалении, куда не долетали стрелы и камни. Сам он стоял против ворот, за спиной его — Дарк и все те, в кого он особенно верил, кто тверже других подчинялся каждому слову Ланселота и научил его древней боевой песне.

Не одно новолуние полнолунием сменилось с тех пор, как Ланселот, дав время Дарку отойти на безопасное расстояние, посмеялся над вызовом Дракона и ускакал за купавшиеся в солнечном свете холмы… Теперь стояли ненастные дни, море и небо сплошь были серы, над гранитной крепостью лили не переставая дожди, и громы небесные заглушали неумолчную, грому подобную песню.

Этой песне и научили они Ланселота, напевая негромко, вполголоса, но со сверкающими глазами, в дымном сумраке вырытых в земле нор, научили много позже того, как приехал к ним Ланселот вместе с Дарком.

Когда услышал и выучил Ланселот эту песню, он, задумавшись, долго смотрел перед собой, а потом сказал:

— Перед тем как пуститься в дорогу, слышал я при дворе Артура глупую одну песню. В ней расхваливали войну. А ведь… кому она люба?

— Никому, — покачал головой один землепашец, — а только, поверь, господин рыцарь, иной раз и вправду надобно за оружие браться, вот как ты сам учил нас.

— Это так, — кивнул Дарк, — и я уже жду не дождусь, когда мы на них двинемся. Хотя… нет на земле ничего прекраснее мира!

Не к себе в пещеру повел Дарк спасшегося своего спасителя, он увел рыцаря далеко, совсем в иные края, и на одном месте никогда подолгу не оставался. Ланселота передавали из рук в руки, и как ни выслеживали его Драконовы псы, не нашли они даже его следа. Ланселот, до тех пор весьма заносчиво полагавший, что касательно поединков, многолюдных сражений и стычек — пеших либо верхами — знает решительно все, теперь, пристыженный, уразумел, что еще немало можно и ему поучиться. Но когда из надежной гущи леса наблюдал за рыскающими повсюду ищейками Дракона, то убеждался и сам: все выглядит так, словно бы ничего не случилось. Стоило псам показаться, как союзники его спешили укрыться под землю, те же, кто спрятаться не успел, становились на четвереньки и, опустив голову, мычали.

Лишь один-единственный раз нависла над ним опасность, ибо не поспели они замести следы лошадиных копыт, а без коня своего Ланселот не делал ни шагу. И тогда кто-то из тех, в скот превращенных людей отстал и, ведя себя непристойно, закружился и запрыгал перед слугами Непобедимого Властелина, пока не затоптал все следы подков черного скакуна, — ишь после того опустил он голову и стал ожидать смерти. Видел Ланселот, что подъезжает к его спасителю пес, и медленно вынул из ножен свой меч.

— Замри и не шевелись! — прошептал ему Дарк, — Тот человек умрет за тебя с радостью! Если же ты выскочишь, он умрет напрасно!

И Ланселот молча смотрел, как рубят на куски «тупое животное». Вечером этого дня и научили его той боевой песне, выставив прежде дозоры и собравшись в одной из пещер: словно мухи, они гудели и жужжали ее, эту песню, коей выучились у отцов, как и те от своих отцов.

— Скажи, Дарк, — спросил однажды бредя к новому убежищу Ланселот, — как это возможно, что вас, таких смелых и числом столь их превосходящих, запугали псы эти?

— Мы уже и спрашивать не умели, господин рыцарь. И, пока ты не пришел к нам, не показал, что победить псов возможно, считали их неуязвимыми. А еще, — продолжал он задумчиво, — мы боялись и ненавидели друг друга. Предателей опасались, ведь жалких людишек, куда ни взгляни, хватает повсюду.

— Это верно, — кивнул головой Ланселот. — А теперь?

— И теперь боимся, да только ненависть наша сильнее страха.

— Предатели и сейчас живы.

На лице Дарка мелькнула усмешка, какая в пору была бы любому псу Драконову.

— С тех пор как верим мы, что свергнем Дракона и опять станет править Мерлин, многих таких смерть настигла. Несчастный случай, — пожал он плечами, — В горах камень в голову угодил, деревом придавило на порубке, в реке утонул. Ну, и прочее.

— Дарк, — проговорил Ланселот, — какие же вы негодяи!

А Дарк расправил узкую грудь: гордостью наполнил его уважительный тон Годревурова сына.

Вот почему сужу я — хотя Дарк-то ничего не приметил, — что наитруднейший свой бой выдержал Ланселот как раз здесь, в эти дни, тем и одержав величайшую в жизни победу. Как-то пришлось им заночевать в густых можжевеловых зарослях: псы рыскали неподалеку, и они разводить огонь не стали, скоро легли и забылись сном — во всяком случае, Ланселот. Ибо отчего же иначе возможно, что вдруг он очнулся — понятия не имея, сколько минуло времени, — почуяв, как чья-то рука касается его плеча, другая же — мягко, но решительно — закрывает ему рот. Он вскинулся, одним прыжком отскочил назад… Однако стоял перед ним всего лишь Дарк.

— Ты что-то слышал?

— Да. Я должен был разбудить тебя, рыцарь, потому что, прости… ты плакал навзрыд. И конь твой услышал, стал беспокоиться. Я боялся, заржет он, биться начнет.

— Вот как… — Ланселот обеими ладонями разгладил лицо. — Я плакал, а?..

Луна уже клонилась к земле, едва проглядывала за верхушками низкорослых елок. Дарк заговорил негромко, умиротворяя:

— Разве это позорно? Какой же в том стыд, если ты видишь, как умирает за тебя человек, тебе незнакомый, слова тебе никогда не сказавший, — и оплакиваешь его, как оно и пристало? Днем-то времени нет. Ты сделал это во сне.

Ланселот походил немного, сон изгоняя из тела, и совсем близко подошел к спутнику своему.

— Ошибаешься, Дарк. Не убитого я оплакивал. Что ж было бы в этом… право… про такое и рассказать-то легко… но, поверь, не он мне приснился. Я побывал у Гиневры.

— Эта дама жена твоя? Или возлюбленная? Никогда до сих пор не поминал ты ее…

— О! — Ланселот с бешенством рассек кулаком воздух, — Жена или возлюбленная! Она-то! А все же… видишь, когда ты сказал, будто плакал я… тут я провел рукой по лицу и почувствовал, что оно мокро. А ведь росы еще нет. Как же все странно…

— Может, присядем, господин Ланселот, и, если, желаешь, расскажи мне. Говорят, так оно легче!

— Навряд ли ты и понял бы… — Ланселот вдруг осознал, сколь оскорбительны слова его, хотя внешне вполне справедливы, и повернулся лицом к лужайке, — Прости!

— Не обидел ты меня, господин рыцарь, коли просишь, чтобы я простил тебя за это! Да и вполне может статься, что я вправду тебя не пойму. Ведь кто я? Никто. Уже не животное, и страх мой пропал, но невежество мое осталось при мне. Наверное, я неотесан и груб, нескладен в речах и чувствах. Но даже если и так… Снам-то никто не прикажет, а мне тоже довелось проснуться с мокрым лицом. Однажды. Пожалуй, уже семь весен с той ночи минуло… Была жена моя молода, и еще не плакали между нами детишки, и вот мне привиделось во сне-то, будто возвратился я из торговой поездки с особенной какой-то прибылью. Рожь везли за нами на восьми лошадях, слуги мои гнали дойных коров и стадо откормленных, хоть сейчас под нож, свиней. И лежал передо мною, в седле, дивной красоты женский наряд — платье, плащ, ожерелье и диадема. Она же… она стояла в дверях нашего дома, и сияло ее лицо радостью оттого, какой у нее муж, и потому, что теперь можно нам есть, сколько влезет. Вот только… — Дарк низко опустил бородатое, худое лицо, — только ведь я и тогда, во сне, уже знал… что это всего-навсего сон и что я всего-навсего… господи, я всего-навсего Дарк! Поэтому я и плакал. И с тех пор не хочу видеть снов.

— Вот и мне приснилось нынче что-то очень похожее… Я тоже вернулся из победоносной битвы, и мои друзья-приятели на радостях стучали о щиты мечами своими, а вассалы… влекли, нацепив на копья, панцири и перчатки побежденных рыцарей. И сокровищ я много привез, и трубач с башни моего замка изо всех сил трубил в рог, приветствуя меня и возвещая о победе. Опустился мост, и — слышишь, Дарк… вышла навстречу мне величественная, но и дивно молодая, с лицом, светящимся радостью и любовью, королева Гиневра. Проклятая баба! — прошипел он яростно, и Дарк дотронулся до руки его, остерегая и недоумевая, — А, какая там королева! Моя Гиневра! Такая она была красивая, такая чистая. И знал я, что она ждала меня верно и преданно, тревожилась, все простаивала на коленях в часовне, а как завидела, побежала ко мне бегом, и я подхватил ее на коня! И так мы вернулись домой. Теплая вода ожидала меня для омовения, пиршественный стол, мягкое ложе. Она же на сей раз только на краешек ложа присела и гладила мне лицо, улыбалась и, помнится, сказала так тихо: наконец-то дома ты… или что-то вроде того. И я, руку ее себе на лоб положив, так и заснул — понимаешь, Дарк, правда? Это мне снилось, что я вот так засыпаю, сам же знал, что все это только лживые ковы, не было так и быть никогда не может! Потому что нет ведь моей Гиневры! А там, — он повел рукой к югу, — живет другая Гиневра, жадная до наслаждений и подлая женщина, которая ухватила меня, словно цыпленка, бросила в постель свою, потом же… А ну ее к дьяволу! В путь, коли мы все равно уж проснулись!

— Господин Ланселот, отсюда уж и тебе нужно продвигаться пешком. Лесок-то низкий, верхом на лошади тебя будет видно.

— Ладно. Ступай вперед.

— Долго идти тебе не придется. Вон там, в ложбинке, опять лес высокий и понизу чистый…

Ланселот прищелкнул языком, тихо сказал что-то коню, и они зашагали гуськом.

— Коварная штука — этакий сон, может, то рука Дракона…

— Что ж, господин рыцарь, всяко быть может. А только не так это, думаю. Рука Дракона властна не дале, чем меч его либо клыки его псов. Не ворожба это. Должно быть, просто неисповедимы пути разума человеческого… Ну, здесь уже можешь сесть на коня.

Задумавшийся Ланселот даже не услышал последних слов Дарка, он шел, отдавшись своим мыслям.

— Может, и так… Игра неведомого в душе? Все равно подозрительно это, опасно, ведь она лжет, обманывает, эта игра, ослабляет решимость того, кто поддастся ей.

Дарк то и дело озирался вокруг, пронизывая взглядом лес, но душою весь был в этой беседе. Он поправил свою потрепанную кожаную шапчонку.

— Не знаю. Я потому слезы лил, когда снился мне сон тот, что я — всего-навсего Дарк, и я знал: никогда уж не будем мы сыты. Я слабый человек, из-за того и плакал. Но кажется мне — уж ты не сердись, ведь сам приучил говорить, что думаю, — знаю и про то, отчего ты сейчас плакал.

— Неужто?

— Ну, вот как ты рассказал… эта королева Гиневра… ее, пожалуй, не назовешь верной и ласковой женщиной.

— Да уж, — улыбнулся Ланселот против воли, — такого про нее и правда не скажешь.

— А ты все ж любил ее.

— Н-ну, друже, про это ничего сказать не могу. Может, так оно и было.

— Голову мою на отсечение дам, хотя она немного и стоит, ты любил ее… или хотел любить.

Ланселот даже остановился на миг, пораженный, так что конь его, следом ступавший, ударился носом о широкую спину рыцаря и недовольно всхрапнул.

— Послушай-ка… а ведь правда! Я и верно хотел любить. Не ее то есть, а вообще — Гиневру, может, и не такую прекрасную телом, как та, настоящая, но другую… душою красивее. Нет, она была не такая. И для меня светлый час любви уже миновал. Гиневры нет, нет красоты и любви. Осталась только борьба. Мщенье и смерть.

— Верно. Значит, ты уже знаешь, отчего плакал?

— Ну-ну?! Может, скажешь — со страху?

Дарк, улыбаясь и упрямо качая хилой своей головенкой, шагал спокойно.

— Человек, господин Ланселот, хоть такой никчемный и жалкий, как я, хоть и такой, как ты, одинаково потрясен бывает, провидя вдруг будущую свою жизнь.

— А ну тебя, — Ланселот с облегчением рассмеялся, — жизнь для меня и прежде была игрушкой, кою получил я от предков их. Нет ее, значит, нет! Теперь же… когда узнал я про Вививану… молчи, Дарк, глупый это был разговор!

— Я из-за жизни плакал, потому что знал: сколько бы ей длиться, это будет жалкая жизнь. Ты же — из-за Гиневры, и тому что знал: не та она, которой ты… да, господин Ланселот, наступает час мщения и смерти, для других или для нас, все равно. Ты оплакивал молодость свою и любовь… Выходим, господин рыцарь!

И с той минуты почти до рассвета Ланселот в глубоком молчании следовал за Дарком.

Словом, вот каким вещам обучался Ланселот, пока скрывался он от Дракона — не из трусости, об этом, надеюсь я, необязательно и говорить, — среди родичей отца своего. Но не только ради перемены убежищ обрек он себя этим скитаниям. Ему надлежало побывать во многих местах, так как народ, проживавший в этом краю, числом был велик, но разбросан повсюду, и Ланселоту следовало обучиться в равной мере и одинаково множеству обычаев их и установлений. Он же учил их, как овладеть крепостью.

— При таком никудышном оружии, — указывал он для примера на грубый, из мягкого железа изготовленный топор или на щербатый, ломкий серп, — помочь может только одно: ошеломительная быстрота. Тем более что лошадей у вас нет, а нам нужно вдруг оказаться у крепости, и притом со всех сторон подойти. Лестниц же, катапульт у нас нет, значит, будем врываться только через ворота.

— За воротами может оказаться яма, господин.

— Ямы нет. Я там побывал, знаю. Разве что вырыли с тех пор… ну, что ж… придется ее заполнить.

— Чем?

— Трупами.

Люди — подумав, быть может, о смерти, но скорее о жизни и представив, как, раненные, они падают в яму, как их сжимают, душат валящиеся сверху тела соратников, — содрогнулись, но, впрочем, на миг оробевшие их сердца тут же укрепились снова.

— Так и будет, — кивнул Дарк, — Иного пути нет. Я пойду первым. Ты же, господин рыцарь, когда тела наши заполнят яму, станешь нашим мстителем!

Ланселот тихо — «нет» — покачал головою и с огромной любовью, совсем иной и неизмеримо более глубокой, чем испытывал когда-либо к Артуру или сэру Галахаду, медленно обвел всех взглядом.

— В том приозерном доме, где породил меня молодой Годревур, жила и в озере утонула по воле Дракона моя мать — Вивиана, как вы мне говорили… И потому, едва ворота будут проломлены, я брошусь на приступ. Не ради мести, Дарк! За справедливость! Запомни, — посмотрел он на Дарка, однако присутствовавшие понимали, что он обращается сейчас ко всем, — запомни крепко: когда услышишь имя Мерлина, не затем смотри, что станется со мною. Шею Дракона пронзить ищи!

Дарк опустил глаза, он не посмел прекословить, но упрямо молчал.

— Да будет так, — прогудели все остальные, — мы налетим словно буря..

— Э, нет, — засмеялся Ланселот, и этот смех его сдул угрюмые мысли, и наполнились все сердца предчувствием радости и победы, — Плохо ведь сказано! Нет, мы не налетим словно буря. А только тогда и налетим, когда грянет буря!

— Только тогда? Почему?

— Потому что тогда нас не будут ждать.

И вот на рассвете мрачного предосеннего дня, когда было еще темно и небо раздирали молнии, а по крышам и окнам колотил дождь, начальник ночной стражи Дракона вошел к погруженному в сон Грозному Властелину.

— Господин мой, — воззвал он дрожащим голосом, — Под крепостью стоит войско.

Спавший с открытыми глазами Дракон даже не шевельнулся на огромном своем ложе.

— Властелин мой! — крикнул начальник стражи. — Великий Властелин! Проснись!

И тут обрушились на ворота первые страшные удары мощных стенобитных бревен. Дракон повернул неподвижное из-за чешуи лицо к потерявшемуся от страха псу своему.

— Я давно уже слышу их, болван! Перчатки, панцирь, кинжал, секиру. — Он слез с ложа, оглядел трепещущих от ужаса, но сейчас только на него одного уповающих подданных и узнал военачальника, который недовольно ворчал, когда он отпускал Ланселота; сейчас на его лице — как только услышал он приказание Дракона — отразился животный страх, ибо он понял: Дракон считает неизбежным, что ворота поддадутся и сражаться им придется вот здесь, во дворе крепости, в ее коридорах и переходах. А в такой тесноте им конец!

— Это ведь ты сказал, помнится мне: «Все одно он не посмеет вернуться»? Видишь, посмел. И стучится в наши ворота.

Ланселот хорошо рассчитал, потому что, когда, несмотря на обложной дождь, все же занялось унылое утро и псы разглядели широким полумесяцем растянувшееся войско, они в панике забегали по стенам, их прикрытые шлемами физиономии то и дело высовывались из-за башенных брустверов. Ланселот наблюдал за медленно проступавшей из сумрака черной крепостью, за передвижениями псов и за теми, что, откатившись назад с гигантским бревном, вдруг с яростным воплем бросались к воротам и обрушивали свой таран на кованые их створы под градом огромных камней, отодвигая в сторону трупы лишь настолько, чтобы не мешали они новому приступу. Раненых уносили назад, их место занимали у мачтовой сосны только те, кого выделили для этого загодя. И Ланселот улыбнулся, это увидя: до сих пор все его приказы выполнялись так, как умеют либо повинующиеся слепо наемники, либо сознательно — во имя победы — подчинившие себя дисциплине люди.

«Если, пробив ворота, они расступятся тотчас, — соображал он, — пожалуй, мы победим». И, глядя на существа эти, из скота обратившиеся в людей, Ланселот полнился радостью. «Ловкий паренек, ловкий паренек, — бормотал он, себя ублажая, любимую присказку Артура, — для коня рожден, для войны рожден, ловкий паренек!»

Он отогнал далекое, милое воспоминание и, успокаивая, положил руку на холку долгогривого коня своего, который предупреждающе и сердито всхрапнул, потому что сзади зазвучала та песня.

Возможно, ее затянули стоявшие позади него люди Дарка, возможно, кто-то другой, но песня ширилась, все более звучная, грозная, и охватывала со всех сторон черную крепость Дракона, и ни ливень, ни рев ветра не могли ее заглушить, а только придавали ей силу, так что после каждого раската грома она взвивалась еще неистовей и победней. Выстроенные полукругом люди, крепко сжимая в руках хлипкое свое оружие, мокрые с головы до ног, стояли и пели во всю силу легких. И Ланселот, хотя и так уж был близко к сыпавшимся из крепости камням, выехал еще вперед, ибо знал, что он, сын утопленной в озере Вивианы, поруганный Ланселот, не вправе — да и не хочет, душа его в том порукой, — заставить умолкнуть этот грозный напев. Поэтому он просто отъехал от певших подале и совсем приблизился к крепости — надобно ему было слышать грохот тарана-сосны. Ланселот прислушивался к ударам ухом воина — прежде не раз доводилось ему угадывать по этому громыханью тот миг, когда рвутся железные оковы ворот и проламываются мощные бревна. Он вслушивался, то вперед, то набок наклоняя голову, его правая рука покоилась — покоилась?! — на бедре, а долгогривый конь замер, насторожив уши; да только, как ни был он вышколен, все же белки его глаз поблескивали, а иногда бил он оземь передним копытом.

— Что, Ланселот, явился?

Ланселот подождал, пока воротобойцы отбегут, набирая силы для нового удара, и, перекрывая боевую песню, ответил, глядя твердо в неподвижные и сейчас глаза перегнувшегося через стену Дракона.

— Явился.

— Вижу, Ланселот, ты умен да и рыцарь отменный. Заставил меня поверить, будто убрался отсюда. Ан нет.

— Ан нет.

— Только все же не слишком умен ты. Ведь что сейчас будет? Ну, разобьете ворота, ворветесь. Старая песенка, Ланселот. Стены мы охраняем. И ворота охраняем тоже. Так что же? Ты здесь умрешь, — показал на ворота Дракон, — И тех всех, — он обвел рукой вокруг, — я уничтожу. Так будет.

— Пусть свершится божья воля.

— Ведь и я в подобных делах стреляный воробей. Одного лишь в толк не возьму… Загромыхало небо, потом стали бить по воротам сосной…

— А ты все еще здесь? Я уж думал, сбежал ты, — поглядел вверх Ланселот.

— Я никогда не отступаю. Мне некуда отступать.

— А коли так, здесь и подохнешь. Вместе с псами твоими. Или они разбегутся?

— Они? — Дракон рассмеялся, — Так они ведь столько черных дел натворили, что до тех пор только и живы, пока здесь жить могут. Слышу я, — указал он на поющее войско, — слышу, у них прорезался голос.

Ланселот вежливо переждал грохот нового удара по воротам, ибо, как и Дракон, хотел, чтобы тот уловил каждое его слово.

— Вот видишь? Ты не сумел заставить их забыть даже эту песню! Мне рассказали, какая меня ожидала бы участь, не смилуйся ты надо мною. Словно жалкий бродячий монах, молил бы о глотке воды, покуда не сгинул. Я, Ланселот!

Громыхали по воротам удары, стонали раненые, молча лежали мертвые. Их тела омывал дождь.

— Ты мне скажи, почему встал за них? Тебе-то какая печаль? Я же вернул тебе свободу!

Ланселот, хотя в лицо ему бил дождь, а говорить мешали и громы небесные и грохот тарана, внимательно следил за воротами; беседа же эта ему явно наскучила.

— Зачем нам уничтожать друг друга? — спросил Дракон.

— Кому это «нам»?

Тебе и мне. Я уважаю тебя, Ланселот. Ты славный воин. Мне жаль тебя.

— Ты, конечно, не знал Вивиану.

Дракон подумал, покачал головой.

— Она жила возле озера. С мужем своим и со мной. Ты утопил ее в озере. А ведь она была хорошая женщина. Те, что стоят здесь, за мной, перед псами твоими падали на четвереньки. Артур бежал от тебя! Сэр Галахад уже был у Мерлина и оттуда бежал.

— Мерлин не восстал по слову его.

— Мерлина сторожил ты! Тот, кто смерти предавал матерей, землепашца превращал в бессловесную скотину, рыцаря — в жалкого, трусливого попрошайку, а воина — в пса!

— Так поэтому ты меня осаждаешь?

— Ты уже, — Ланселот опять слышал только грохот тарана, — не хранитель Мерлина, ты тюремщик его и, быть может, убийца! И за то, что Мерлин… передо мной, Ланселотом, не посмел воскреснуть, ибо там был ты… вот за все это я убью тебя! Слышишь?

— Слышу, — кивнул головою Дракон, — надобны еще три удара.

— Теперь достанет и двух! Ну же, еще раз, еще!

— Ланселот, — отчаянным голосом возопил Дракон, — я вернул тебе меч!

— Свою долю от него ты получишь!

Последний удар обрушился на ворота. Знал Ланселот, что в следующий миг они треснут и, разбитые вдребезги, мощные створы падут. Он выхватил меч и больше не обращал внимания на Дракона. С опущенной головой тихо, хотя и невесело, улыбнулся: «А теперь погляди, Вивиана!» Потом поднялся в стременах, отсвет молнии блеснул на его мече, и крикнул он, перекрывая громыханье небес:

— Король Мерлин!

Его черный конь горячо всхрапнул, мощно взвился и, перескочив через стонущих раненых и мертвецов, затихших навеки, влетел в разверстую теперь черную пасть Драконьего замка.

Ямы не было. Посему Ланселот беспрепятственно мог обрушиться на выстроенную буквою «и» тысячеголовую песью фалангу, и он напал на псов с такой яростью, что первые шеренги устрашились одного лишь вида его и неистовства. Опомнясь, они попытались его растоптать, но люди Дарка уже влетели следом за ним роем шмелей, и с каждым мгновением все больше было тех, кто требовал и себе права сразиться. К чести псов, каждый из них умирал там, где стоял. Однако же Ланселот и следовавшее за ним по пятам, все возраставшее крестьянское воинство взломали их строй, и началась тут битва, ужаснейшая из известных нам в те времена.

Некоторые утверждают, что ужасна всякая битва. Но я — возможно, во мне говорит бывший воин — тут никак не могу согласиться. Борьба и сраженье, если выходят на бой мужи достойные и за достойное дело, дивно прекрасны. Для этого нужно лишь место, нужно уменье тех, что решили сразиться, а предводителю должно еще и провидеть весь ход борьбы. Вот тогда хорошее дело борьба. Ведь кто устрашится удара меча или копья, если можно сразиться за правое дело достойно?

Однако в битве, что развернулась во внутреннем дворе крепости, всякая красота боя пропала, вся его доблесть, и радость, и героизм обратились в ничто. Ибо псы не отступали ни на пядь, люди же Дарка шли напролом, и стоял такой оглушительный крик, вой и стон и стук клинков, какой редко услышишь, да и счастлив тот, кто не слышал вовек. На площадке людей было больше, чем могло на ней уместиться.

Когда Ланселот вновь увидел черный султан на шлеме Дракона — оба они сражались верхом и, ростом также превосходя своих соратников, могли видеть поверх их голов, — то стал он изо всех сил к нему пробиваться, наступая конем, орудуя кулаками, локтями, рукояткой меча в этой безумной, кошмарной пляске. Не удалось. Да и могло ли удасться, когда было там столько народу, что ни раненому, ни мертвому негде было упасть!

— Пропустите же! Дорогу! — чуть не со слезами кричал, вопил Ланселот, показывая Дракону меч свой. Но люди не могли его пропустить. А может, и не хотели. Месть, отчаяние свели всех с ума — видно было, что не многие выберутся отсюда живыми. Ланселот благодаря недюжинной силе попытался отшвырнуть с пути своих людей, псов же рубил на месте и все же мог ни на шаг приблизиться к черному султану, тому черному султану. Хотя и видел: Дракон с секирой и кинжалом в руках тоже изо всех сил старается к нему пробиться, но и он не может сделать ни шагу. Тогда Ланселот мечом своим указал вверх, на дворец, и крикнул Дракону:

— В тронный зал!

Дракон, конечно, не слышал слов его, но видел жест, видел меч Ланселотов и, подняв руку, показал, что подымется туда же. Обратный путь, когда пробиваться приходилось только между своими, был много легче. Вскоре Ланселот оказался у потайного хода, спрыгнул с коня и с одним лишь мечом и руке взбежал по каменным ступеням.

Дракон пошел с другой стороны. Навстречу ему бежали пятеро, четверо солдат и их начальник; желая как можно скорее оказаться в том чудовищном побоище, что разыгралось во дворе, они — неслыханное кощунство! — оттолкнули Непобедимого Властелина к стене. Увидел Дракон, что спешит на кошмарную битву как раз тот, кто рвался убить Ланселота еще на морском берегу.

— Ну-ну, ступай! Сейчас ты с ним встретишься!

Борьбе еще сколько-нибудь ведомо рыцарство, почтение к авторитету, но в такой кровавой сече ничего подобного нет и в помине: собственные солдаты отбросили в сторону Непобедимого Властелина и ринулись вниз, во двор. Этот их путь упирался в вой и рев, преграждался стуком оружия и свирепым хохотом Ланселота.

«Ну, а если сойдемся мы и он убьет меня? Часть себя самого убьет! Или мне сокрушить его?»

Без гнева, тихо положил Дракон на окно кинжал и секиру, плотней запахнул свой плащ и вступил в тронный зал.

Это было сраженье, где ненависть, месть, несмытые обиды многих десятилетий воевали сами; наконец-то перед ними открылась эта возможность, и они придали сил ворвавшимся в крепость, разъяренным до предела людям, а против них стояла свора натасканных на сражения псов, из коих ни один не надеялся на победу или милосердие. Здесь, конечно, и речи не могло быть о почетном плене или же помиловании. В такое время ничего подобного не бывает.

Ланселот, который многому научился за последние несколько лун, хорошо это знал и предоставил вести тот неистовый бой ужасным в гневе своем людям Дарка, сам же в душе воззвал к богу: «Разве нет у них права на то?!» — и допустил, чтоб лилась кровь и тех, и других. Ибо лилась она по-разному. Те, что стали людьми из скотов, умирали радостно — оттого, что могли перед смертью сразиться, но псы гибли злобно, хотя и отчаянно бились. Все они были уже бешеные.

Не хотелось бы мне поддерживать преувеличения легенд и хроник, но это верно, что ослепленный, от жажды мщения поистине лишившийся разума Ланселот и в таком, всякого неодобренья заслуживавшем состоянии духа, только благодаря силе своей, в плоть и кровь впитавшимся навыкам, словно серпом, срезал каждого, кого бросала пред меч его злая судьба.

Слово «срезал» покажется, вероятно, сомнительным тем читателям, кои читать обучены — то есть монахам, — но они же не знают, не могут знать по-настоящему этих схваток, их истинного облика и жестокости, поскольку им препятствует в том чистый образ жизни и покойная, неколебимая вера в милосердие господне. А между тем бывают минуты, когда человек, уже осмотревшись разумно и приготовясь, идет на последнюю схватку и, ценя жизнь свою не более, чем воробьев, чирикающих на большой дороге, хочет только лишь убивать и только лишь победить, никак не сообразуясь ни с вечным блаженством своим, ни с конечным умерщвлением собственной плоти. И вот так-то оно было тогда. Вот почему — свидетелей тому нет, ибо они ничего уж не могут сказать, — те, кто оказывался перед Ланселотом, получали в виде милости лишь скорую смерть, не успев даже понять, что произошло и как бы следовало им поступить.

Дракон невозмутимо стоял в дверях тронного зала и размышлял о происходящем.

«Побил-таки, — думал он. — Сопливый щенок, а ведь перехитрил меня. Я штурмовых лестниц ждал, регулярного войска, а вместо этого что произошло?»

Вопрос был риторический. Внизу, во дворе крепости, шло побоище, и люди Ланселота, которых вождь их не разбросал на отряды, а собрал воедино, нападали плотною массой, псы же, тявкая, не отступали ни на шаг и умирали там, где их настигла атака.

— Мерлин, Мерлин! Сюда идет Ланселот. Чему ж быть теперь? — пробормотал про себя Дракон.

— А ты бейся, покуда можешь.

Дракон круто повернулся.

— Ты здесь?!

Мерлин стоял посреди утопавшего в сумраке зала столь потрясающе величественный, что Дракон — а ведь знал его! — усомнился, тот ли перед ним Мерлин, коего он до сих пор хранителем был и охранником.

— Я здесь.

— Тогда скажи, что мне делать? — Много дурного можно сказать о Драконе по праву, и смерть, что его настигла, он заслужил, однако навряд ли можно упрекнуть его в трусости либо нерешительности.

— А вот это, пожалуй, решать не тебе. Это уж от Ланселота зависит.

— Подумай-ка, Мерлин! Ты доверил себя мне с незапамятных времен, ибо уповал лишь на меня, на мою силу. Долгие годы я оберегал тебя и защищал!

— Это так. И всех отпугнул от меня.

— Сейчас мне должно умереть?

— Да.

Стук мечей внизу, предсмертные вопли и торжествующие крики все приближались.

— Подумай! Никогда не найдешь ты слуги лучше меня!

— Вот видишь, здесь твоя ошибка. Мне ведь не слуги нужны, а приверженцы и высокое служение. Пришло время — не прислуживать мне, но любить меня нужно!

— Этот проклятый щенок-рыцарь… сопляк этот! И с осадой перехитрил! А теперь наступает на меня, словно тигр! Да он ли Избранный Рыцарь?!

— Не бойся, — сказал Мерлин, — не Ланселот убьет тебя.

И в этот миг в конце коридора голосом столь охмеленным кровью и хриплым, какой порождает лишь жажда и великая битва, Ланселот прокричал:

— Мерлин!..

— Слышишь, вот он идет.

— Известно тебе: я не боюсь смерти. Таким ли знаешь меня, кто отступает только затем, чтобы спасти жизнь свою?

— Нет. Тяжелый ты человек. А может… и не человек вовсе. Вначале, когда начал меня сторожить, я еще не заметил, что слишком уж любишь ты власть. Тогда ты еще был человеком.

— Я таков, каков есть. Ты воюешь за них?

— Нет, — сказал Мерлин. — Им нужно самим за меня воевать.

— Тогда бог с тобой.

Запахнул Дракон плащ четырехпалыми своими руками и, заперев дверь тяжелым дубовым засовом, вздрогнул. Он подбросил полено в пылавший камин и, подойдя к высокому с изукрашенной спинкою креслу, в него опустился. Спокойно ожидал он судьбы своей.

В эту минуту такой удар обрушился на дверь, что она треснула сверху донизу. И сразу последовал еще удар. «А ведь только левой рукой бить может, — с уважением кивнул головой Могущественный Властелин, помня о мече, сверкавшем в правой руке Ланселота, — ведь только левой…»

И в этот миг дверь проломилась от удара ногой, она с грохотом упала в зал, и в проеме, тяжело дыша, весь в поту, в крови, собственной и псиной, стоял униженный Драконом Непобедимый Ланселот. При виде зверского этого лица, скорее напоминавшего львиный, нежели человеческий, Дракон подался вперед. «Куда подевался смех его?!»

— Я пришел, чтоб снести тебе голову!

Встал Дракон, спустился со своего неправо захваченного трона и приблизился к Ланселоту.

— Ну что ж. Действуй!

А Ланселот испытал нечто ужасное. С трудом, но совсем близко подошел он к Дракону, однако же занести над ним меч и выполнить то, ради чего родился на свет, оказался не в состоянии.

Волшебная сила — с коей мы (хотя, верно, не все) знакомы с тех пор, как повелись у нас связи с чужеземными странами и стали нам ведомы труды заморских ученых мужей, — вроде бы красиво звучит, но по содержанию выглядит чем-то ребяческим, глупым. Пусть-де женщина либо дитя малое пугаются, если скрипнет столешница, заухает в трубе ветер, — мужчине все это только смешно. Мое время весьма суеверно, вот и путает, сообразовать не умея, волшебство и простые, из природы вещей происходящие явления жизни. Трус вздрогнет, если ветром захлопнет ворота конюшни, храбрец не ведает страха, даже если стоит перед Драконом. Куда как красиво все получается, верно? Но пойду далее — к выводам, сделанным, может быть, по скудости образования моего и неудачному рассуждению, а следовательно, легко опровергаемым. Так попробуем же повернуть иначе! Какой-нибудь трус, что трепещет от завывания ветра, об истинной опасности понятия не имея, со спокойной душой лазает по таким местам, где у храбреца волосы становятся дыбом, шлем подымая, и он весь деревенеет от страха. Трусость или храбрость — я уже говорил это много ранее — определяет не то, боится человек или нет, то, чего он боится и — во имя чего, во имя кого. И еще далее! Человек невежественный — и трусливый — боится просто того, кто никогда не знавал ранее, страшно ему, например, если из грозовой тучи вдруг посыплются рыбы. Хотя явление это есть лишь причудливая и необычная игра пролетевшего над рекою смерча. Но истинный страх познает, настоящий ужас испытывает тот, кто по природе своей не трус, даже прямо скаку — храбрец и кто, уже накопив немало познаний, сталкивается вдруг с чем-то таким, к чему загодя был приготовлен, знает и причины того, но власть — над собою по крайней мере — решительно отрицает и вдруг испытывает на себе эту власть. Вот когда — страх! Его-то и испытал Ланселот в грандиозную минуту победы.

В меру слабых моих способностей, памятуя также о разумной сдержанности, попытался я рассказать, каким человеком был сей рыцарь. Псов Драконовых он уже знал, испытал их и победил, не шарахнулся и от Дракона, ибо заранее был готов к безобразности вида его, к хитросплетеньям и коварному ходу ума, даже превзошел его в уменье вести войну и в воинской доблести. Он приобрел и то над ним преимущество, каким могли похвастать немногие: Дракон Ланселота боялся, однако же и любил немного, тогда как Ланселот без каких бы то ни было сомнительных усложнений существо это ненавидел и жаждал его гибели. И вот когда Ланселот ворвался в последнее убежище Дракона, когда уже разворотил двери последнего пристанища его, полагая, что в равной мере одержал победу над приспешниками Дракона и над его замыслами, — что ж оказалось? У Дракона сыскалось еще одно, правда, последнее, но мощное оружие. Пресловутая его волшебная сила. То, чего Ланселот не видел, не соизмерил, и теперь, когда он внезапно оказался перед этой волшебной силой, рука его и меч, знаменитый, победоносный Меч, остались недвижимы.

— Ну же, подойди, Ланселот!

Дракон его подразнивал, манил к себе четырехпалой рукой.

— Подойди и убей меня!

Ланселот тяжело дышал; тыльной стороной левой руки он утер кровь, стекавшую со лба ему на глаза, и облизал языком запекшиеся открытые губы.

— Что ж это… я…

И тогда Дракон встал во весь рост, и густой его голос прогудел негромко, но спокойно и с ужасающей силой:

— Сейчас ты стоишь в зале Власти! Здесь убить меня попытайся! Там, снаружи, рубить тебе было легко — это ведь все только псы, им и место на свалке. Но меня в этом зале ты не убьешь, Ланселот!

— Убью… Мой это долг!

— Ошибаешься. В зале сем никогда не лилась кровь. Только там, в коридорах. И уж там-то с избытком. Те же, кто приходил сюда… здесь не смертию оделяют, Ланселот. Здесь родятся союзы.

— Я пришел с оружием. Кровь твоих псов струится по моему мечу.

— Пустяки! В сей зал всегда врывались с оружием, и всегда — самые первые, самые лучшие. С их оружия всегда стекала кровь. Но всегда и только — кровь псов!

— Значит, тот… тот, кто приходит сюда… — Не было в жизни Ланселота омерзительней битвы, чем эта, — против свинцового, приятного оцепененья, невозмутимого голоса Дракона и собственной слабости. — …Что может он сделать?

— Договор заключить. Получить свою долю власти, сокровищ.

— А если я заключу… О, да что же это я?! — застонал… если договор заключу… тогда те…

— Что тебе за дело до них? Если будем мы вместе, если ты, который на голову выше, чем эти скоты твои, коих ты не погнушался возглавить, из-за кого по молодости своей, по глупости швырнул к моим ногам рыцарские перчатки и плащ, если ты и я, — это верно, меньше я, чем человек, но и — больше!.. Будь со мною заодно, Ланселот!

У двери убивали меж тем последних и потому самых тупых, самых оголтелых телохранителей-псов: ожесточение, глупость и смерть — ужасное братство. Ланселот тяжело переводил дух.

— Значит, мне…

— Да-да, тебе! Чего ты ждешь? Диктуешь не ты, тебе вон и меч поднять не под силу!

— Дарк! — закричал Ланселот, и с этим воплем мужчины, воплем отчаяния и мольбы, наступил решающий в битве момент; пал мертвым последний пес, и в дверь, выбитую Ланселотом, хлынули — потрясая грубо сработанными из мягкого железа топорами, хрупкими цепами, зазубренными ножами — победители.

— Дарк! — кричал опутанный чарами Ланселот, — Дарк! Да помоги же! Мерлин там!

И столь неистовый рев ответил на крик Ланселота, что Дракона объял ужас; люди бросились к трону и, освобождая себе путь к Дракону, вышибли Ланселота из зала Власти с такою силой, что тело его, подчиняясь признанным во все времена законам баллистики, описало величественную кривую и, высадив деревянную раму окна, покинуло место действия. В глазах Дракона — если бы видно было за чешуей — блеснуло досадливое неодобрение, затем признание и, наконец, горькая печаль расставания. После этого он уже спокойно дожидался первого удара, который и получил чин по чину и который в короткое время с крестьянской основательностью многократно повторен был.

Ланселот же, окончив героический путь свой на горе трупов, отделался после дьявольского полета переломом плеча, однако — много глубоких ран получив, кои сильно кровоточили, — потерял сознание.

Яростный бой, давным-давно уж решенный там, наверху, во дворе все еще продолжался. Люди и псы сбились клубками, накатывались на другие, тоже из людей и псов свившиеся клубки и столь же захмелевшие в битве, потом, распознав, где и кто, дрались в безумной сумятице и хаосе, и, даже близко подойдя, нельзя было отличить, где там человек, а где пес. Какие-то добрые души запалили смоляные факелы и, поджегши мостки, потайной ход и гонтовую кровлю, стали забрасывать ими сражающихся. В этом суровом зареве, отбрасывавшем мрачные тени, битва продолжалась, но хотя все чаще и громче несся крик: «За Мерлина!» — хотя и сникали, редели завывания псов, но до Ланселота все это уже не доходило. Вновь загремела та песня, она звучала все громче, и сие означало победу. Ибо в бою человек лишь вопит — от ярости или боли, но ему не до песен в то время.

Грудь и шею долгогривого коня покрывали раны, он покачивался от слабости и, низко опустив голову, принюхивался, широко раздувая ноздри. А когда нашел наконец поверх всех лежавшее тело Ланселота, то ворочал и толкал его до тех пор, пока поднял голову рыцарь и узнал его. И положил он тогда обессилевшую свою руку на холку коня, который, возрадовавшись, подкатился к нему, упираясь в груду еще не остывших трупов, и Ланселот. Легконогий, извиваясь, словно червь, вскарабкался к нему на спину, рухнул поперек седла и опять потерял сознание. А долгогривый конь, обойдя стороной тех, что еще сражались с отчаянными воплями и стонами, осторожно держась подальше от предательского света пожара, часто останавливаясь, то из-за слабости, то из опаски, побрел со своим хозяином прочь от места кровавой этой победы.

* * *

Ланселот покуда молчал и ни единым движением не выдал, что вчера уже пересчитал потолочные балки, а нынче утром, когда на минуту остался один, попробовал заговорить. Видел и слышал он хорошо, так что с этим все было в порядке. «Дарк, — сказал он, — Драконий замок, осада». Каждое слово четко и ясно произнесли губы, хотя и тихо, но он чувствовал, что при желании мог бы говорить и погромче. Однако, не имея представления о том, где он лежит, не зная даже, находится ли в доме врага или друга, Ланселот выжидал.

Оглядевши комнату, он решил, что лежит, видно, в усадьбе какого-нибудь мелкопоместного, но в достатке живущего дворянина или в доме свободного землепашца, так как из камня и бревен поставленный дом, чистый стол, кровать, стулья и старательно подметенный глинобитный пол — все говорило том, что здесь обитают чистоплотные люди и, пожалуй, веселого нрава.

Долог путь — путь даже не днями считаемый — от полного истощения и беспамятства до вполне уже ясного сознания. Поначалу в мозгу Ланселота все смешивалось в чудовищной пляске — осада, пылающий замок, смерть Дракона, Артур, Галахад, Гиневра, все и вся. Даже когда стали находить минуты просветления, отдельные лица и события путались все еще во времени — то он сражался с псами Дракона, то беседовал с Артуром, а там опять вел на последний, решающий приступ людей Дарка. Состояние это имело, должно быть, две причины. Ланселот потерял много крови и получил много глубоких ранений — в лицо, в голову, о прочих частях тела даже не поминая. Вот почему наипервейшим делом его было удостовериться, не пострадали ль глаза его, уши — зрение, слух, речь и, самое главное, разум. Когда же относительно этого успокоился — с хитростью, тяжелобольным столь присущей, он скрывал, насколько крепче чувствует себя, нежели выглядит, — то принялся наблюдать за людьми, его опекавшими. Очевидно, то была семья, так как видел он двух мужчин и двух женщин. Они словно плыли сперва над землей в странном каком-то танце. И как будто все время неясно дрожали телом, их облик менялся — то они были короткие и широкие, словно щит, то вытягивались, делались длинные, узкие, вроде копья. Поэтому Ланселот промолчал еще один день; давали ему молоко и воду, кормили легким фазаньим либо куриным мясом и оставляли спать в тишине.

Эта беспомощность, ожидание тоже мучили Ланселота, я бы даже сказал, унижали. Он — Непобедимый, но вот лежит здесь, нелепо спеленатый, и хотя владеет всеми своими чувствами, но едва в силах двинуть рукой или ногой, а если чуть-чуть шевельнется, от слабости лоб покрывается потом.

«Непобедимый Ланселот, приступом крепость берущий! — улыбнулся он не без горечи, но, впрочем, и забавляясь, конечно, собственным своим состоянием, — Сколь же хрупок человек и смертен! Вот несколько ударов меча, копье, угодившее, если я верно сужу, под ключицу — и что же из меня стало? Пустое место, и только!»

Прошло двое-трое суток со дня осады. Во дворе не утихла битва, а он уже был у Дракона в том зале. И эта гадина еще его подзывала! Он же — с мечом в руке — не мог сделать ни шагу. А Дракон смеялся, и Мерлин ничем не помог! Вот оно, волшебство, вот почему эта четырехпалая тварь приняла его так спокойно, вот почему он сказал, что здесь тому, кто возвышается над другими людьми, деянье свершить не под силу. Что сталось с Дарком, с крепостью, с Мерлином?

«Но ведь Мерлин был у меня, здесь был!» — вспомнилось тут ему. Он сказал: «От таких ран любой человек умер бы. Я вылечу тебя, Ланселот, как уже защитил от Дракона! Ибо тот, кто в меня верит и сражается за меня, выдержит много боле, чем живущий без цели. Веришь ли, что так это?»

Измученный Ланселот вскинулся на своем ложе и громко застонал.

— Это в горячке, в бреду…

В комнату вбежала юная девица и склонилась над Ланселотом. И увидел он, основательно поколоченный рыцарь, что лицо у нее ласковое, красивое, и попытался ей улыбнуться. Девица выбежала, и со двора донесся ее крик:

— Он выживет… только что говорил и пошевельнулся! Идите сюда, поскорее!

В комнату поспешно вошли девица, пожилая женщина, тех же лет мужчина — должно быть, муж ее — и широкоплечий, улыбающийся во весь рот подросток. Окружив ложе, они смотрели на Ланселота. Женщина перекрестилась.

— Бог милостив. Поддержал его.

— Или порода крепкая, — ломающимся голосом вставил подросток, но никто не обратил на него внимания. Пожилой мужчина взял Ланселота за запястье, подержал.

— И лихорадка ушла. Твоя правда, дочка. Теперь-то уж выживет.

— А парень крепкий, — разглядывал его подросток.

— Благодарение богу, смилостивился над ним.

— Ну, ладно, — сказал мужчина, — не след его тревожить. При нем побудь, Ивэйна. Если понадобится что, кликни. А вы ступайте отсюда.

И Ланселот остался вдвоем с Ивэйной.

— Это ты меня выходила?

— Не только я. Отец мой, и мать, и братец.

— Ивэйна… Тебя ведь так зовут? Прошу, позови ко мне своего брата.

Подросток вошел, присел у постели Ланселота на чурбак-стул, поглядел на рыцаря и, улыбаясь, ждал, что тот ему скажет.

— Послушай, молодец… Вчера либо позавчера было тут великое сражение, так?

Парнишка подивился его словам.

— Никакого сражения здесь не бывало.

— Ну, не здесь, может, а где подале…

— И подале не было. А вот битва была знатная, потому на Драконий замок напали. Какой-то лихой парень, Дарком зовут его, со своими людьми. А вел их рыцарь один. Его Ланселотом звали.

— Что же с ним сталось?

Паренек поерзал на чурбаке своем.

— Дак вот… не могу тебе про то сказать ничего. Сказывают, он в крепость-то первым ворвался, так порубили небось. Очень ведь долго его искали, ничего не нашли, по чему его б опознали.

— Гм… А скажи, как твое имя?

— Овэйном кличут.

— Скажи мне, Овэйн… битва та где была?

— Хо-хо, — засмеялся паренек и махнул рукой, — отсюда и четырех днях пути. Видно, и ты был там же? Право, не видывал я еще, чтобы так человека исполосовали!

— Я был там. А в каком платье и как я попал сюда?

— Платье? — засмеялся Овэйн. — Да на тебе все изодрано было в прах. Даже по сапогу топором рубанули. А сюда привез тебя конь твой, ты лежал поперек седла, и с обоих вас кровь текла.

— Конь мой… Он сгинул?

Тут откуда-то издалека такой грохот раздался, что, казалось, задрожал дом.

— Какое сгинул! — Овэйн зажал в зубах соломинку и озорно посмеивался, — Когда объявились вы, так и он чуть жив был, но оправился быстро. И ты тоже. Я для тебя косуль да фазанов в лесу подстреливал, чтобы суп тебе доставался покрепче.

— Спасибо, Овэйн. Коли выживу, в долгу не останусь.

— Вот и ладно. А теперь я пойду, ведь если не накормить коня твоего, он же дом разнесет. Эх, что за жеребец! Ну, я потом еще забегу, Ивэйна!

— Не ори, дурень ты! — прикрикнул на него мужской голос, и Овэйн, посмеиваясь, убежал. Вошла девица.

— Послушай, нежная и прекрасная лицом Ивэйна! Кое о чем спрошу я тебя — ответишь ли искренне?

— Я врать не приучена.

— Когда конь мой привез меня к вам?

— Тому уж… — Ивэйна считала по пальцам, — без малого две недели.

Ланселот оторопел.

— Что?!

— Верно. Да ведь, знаешь ли, в каком ты был виде? Двенадцать ран по телу всему и четыре из них, это отец мой сказал, — понимаешь? — четыре смертельных.

— Ивэйна! Приходил ли сюда седой такой человек?

Девица смотрела на него в удивлении.

— Нет. Кроме нас, никого здесь не было.

— А место это, где я сейчас… это владения Дракона?

— Ну что ты! — Ивэйна с улыбкой покачала головой и погладила Ланселота по здоровому плечу, — Этого не бойся! И не растравляй себя! Ох, как же плох ты был, когда приехал! Ничегошеньки себя не помнил и, о господи, — Ивэйна сцепила на груди руки, — днями целыми только на балки потолочные глядел, ресницы даже не шевельнулись ни разу, а уж про какие страсти сказывал! Все только меч да месть…

Ланселот медленно приподнялся на локте.

— Ты говоришь… веки мои не шевельнулись?

— Ну да. Так ведь… вон как тебя отделали. Еще и радоваться надо! Только мизинец на левой руке отрубили.

— Что?! — Ланселот поднес к глазам обвязанную свою руку, — На этой руке моей… только четыре пальца? Будь проклята эта жизнь! Да ведь еще одно такое сраженье, еще одна такая победа, и я уже сам — Дракон! — Он откинулся на набитую свежим сеном подушку и зарылся в нее лицом, — Что же со мною сделали!

— Ланселот…

Рыцарь застыл, потом, забыв, верно, о проколотом копьем плече, приподнялся, оперся на оба локтя.

— Ты… ты знала, знаешь, что я…

— Знаю, — кивнула Ивэйна ласково… — Ночами-то я ведь с тобою сидела. И ты про все рассказал! Ты же не в себе был.

— А остальные…

— Остальных это и не касается! Я так рассудила: вот поправишься и сам скажешь имя свое и звание… Твое это дело. Но уж только никак не мое.

Ланселот протянул левую руку и поманил Ивэйну к себе. И хотя сейчас его оставляли совершенно холодным женские чары, не мог он не заметить красоту и стройность Ивэйны, ее робкую силу.

— Слушай, Ивэйна, внимательно, потому что надо мне о важном спросить тебя. Как желаешь ты меня называть?

— Зачем спрашиваешь? Как сам пожелаешь.

— Будь по-твоему. И еще спросить хочу… Все это время ты смотрела за мной безотлучно?

— Н-ну… иногда ведь и поспать было надо, да только спала совсем немножко. Сама хотела подле тебя быть все время.

— А я-то совсем беспомощный… Кто же убирал меня да обмывал?

Спокойно, безо всякого смущения смотрела Ивэйна на Ланселота.

— Я.

И тебе… не противно было?

— Худо знаешь ты женщин. Если надобно обиходить мужчину, который по нраву пришелся… тогда ничего не трудно.

— Если так, Ивэйна… — И такая волна благодарности и любви подхватила вдруг Ланселота, что достало ему на всю жизнь ее. — Зови-ка сюда всю семью свою!

Ивэйна, опустив голову, вышла и от дверей еще раз оглянулась на улыбавшегося ей Ланселота. Все скоро собрались. Мать молилась, отец ждал спокойно, Овэйн же посмеивался, стоя за ними.

— Хозяин, — заговорил Ланселот, — сейчас мое положение всем незавидно. Но, поверь, я умею владеть мечом да и землю обрабатывать научился, просто так, по своей охоте. Нечего мне предложить тебе, кроме себя самого, моего меча да коня. И еще — люблю дочь твою. Если по мысли тебе это, зови священника, и тогда Ивэйна, — глянул он на нее, — не по имени станет меня называть, а назовет своим мужем.

— Но почему?.. И как же зовут тебя?

— Имя мое… Годревур.

— Ну что ж, господин Годревур, ежели не увезешь отсюда дочь мою, то видом своим и силою ты нам приглянулся, так что в семью я с охотой приму тебя.

— Услышал господь мои молитвы, — прошептала мать.

— Да, он крепко скроен, — весело ухмыльнулся Овэйн.

— Ивэйна, — негромко обратился к девице Ланселот. — Ты-то согласна?

Ивэйна быстро головой кивнула, но не вымолвила ни слова.

— А коли так, — распорядился отец, — ступайте-ка все прочь отсюда, им найдется теперь, о чем говорить.

Все поспешно вышли, кто за священником побежал, кто готовить все к обручению начал.

— Ланселот! — Ивэйна казалась неспокойною. — Почему сказал ты, будто зовут тебя Годревуром?

— Потому, — колебался он, — потому… довольно того, что ты будешь знать: Ланселот я. Другим до того дела нет. А скажи, Ивэйна… что сталось с Драконьим замком?

— Его дотла порушили и подожгли.

— А Дракон?

— Его люди Дарка убили.

— Словом, конец ему. А коли так, прекрасная и нежная ликом Ивэйна, призови-ка ты сюда отца своего да скажи ему: прошу я его освободить меня от бороды этой!

О том, хорошо ли вышла хроника эта или она ничего не стоит, судить не мне. Я сделал, что было по силам моим, и, как говорил уж вначале, одной только истине послужить старался, а не моде, не вкусу. Если сам я не заблуждаюсь, то в хронике сей была одна часть — юные годы Ланселота, — когда истина (справедливость) и вкус совпадали, существовали одновременно; читать эту часть, наверно, было приятней. Я имею в виду тот период, когда Ланселот побеждал бескровно и тем заслужил себе право пойти на настоящую битву. Про те времена, думаю, легче и приятней читать сие писание, чем позднее, когда настала ужасная пора в его жизни — пора крови, мести и сведения счетов. Ибо все это вкус оскорбляет. Это лишь справедливо. Так-то случилось, по разумению моему, так все и было.

Еще в самом начале моей хроники я сказал сразу, что не Ланселот убил Дракона и что с Мерлином, в живом обличье его, он никогда не встречался. Видел же его только в лихорадочном сне, после чего — это так — быстро пошел на поправку, но с ясною головой и спокойным взором он Мерлина не видел ни разу. Потому и не видел, что слишком уж был заносчив, исполнен мести, потому что был слишком прекрасен, и только. Я же понял, что Мерлина увидит лишь тот, кто поостыл и перестрадал, кто сражался, но если и побеждал, то вопрос еще — победил ли. Слишком неуемен и весел был Ланселот, слишком молод, и потому, как ни много слышал о Мерлине, как ни любил его, любил он себя и суть сей могучей идеи так и не понял. Дальше мне рассказывать трудно, и потому я хочу сказать сразу точно и ясно: я беседовал с Мерлином, даже дважды, но встречи эти не к великой радости мне послужили. Ибо означали они также и то: в чем-то я, наверное, меньше, чем Ланселот.

Ведь не каждому дано увидеться с великим сим королем волшебником. Сила Мерлина заключается в том, что хотя мог бы — чудеса творить не желает, от приверженцев своих требуя борьбы и труда. И я говорю достоверно: если уж решился я положить на весы справедливости самый нрав Ланселота, его слабости, помыслы, его битвы и самому, перед собою, нести ответ за него, то надобно мне вдвое больше мужества, чтобы пересказать эти два разговора, как должно. Ланселот жил, сражался и умер. Но Мерлин — как сейчас вижу его спокойный взгляд, чудовищную его тяжесть, от коей трещит грудная клетка, — Мерлин жив! И кому же могу я доверить повествованье обо всем происшедшем и о том, как все завершилось, — тех минутах, что для меня успокоение принесли, но и беспокойство? Народным балладам? Но хорошо ль они помнят? Или бардам, душой увлекаемым в выси и потому пролетающим мимо истины? Или святым отцам? Хронистам? Эти-то ничего не умеют, разве что вещать важным тоном. А коли так, то должен был я рассказать, какую битву вел Ланселот, за что и сколь люто сражался. Теперь же должен поведать еще и о том — и, кажется, это самое трудное, — что произошло между Мерлином и мною.

А потому это трудно, что сам я не ведаю, о ком вспоминаю приязнью. О Гиневре ли, что только смеялась, потом возжелала смерти моей, а потом лила слезы? Или об Артуре, в решительный миг оказавшемся трусом? О Галахаде — его-то очень любил Ланселот, он был словно тигр, но отпрянул, узнав, что не он Избранный Рыцарь? Так о ком же? Должно быть, о Вивиане, Годревуре о Дарке! И, пожалуй, о Ланселоте.

О них еще, кажется, я вспоминаю с охотой.

Первое появление Мерлина было очень уж странным: оно не породило во мне — хотя отличалось таинственностью — ни потрясения, ни испуга. Дом мой уже затих, я сидел в том самом покое, где держу свои несколько книг и где устраиваем мы наши скромные трапезы и веселые праздники. Передо мной колыхался язычок лампады, и я писал свою хронику. И вот, погружая перо в чернильницу, я поднял глаза: напротив меня сидел по другую сторону стола Мерлин. Сидел, на руку опершись головою, и улыбался.

— Ты что же, писец?

Я уже стоял перед ним и — чего мне стыдиться? — приветствовал его низким-низким поклоном.

— Нет, господин мой! Но я рассудил, что я и есть тот человек, который вправе написать кое-что про Ланселотовы битвы.

— Это верно, — кивнул он. — Да только все ли ты знаешь?

— Государь мой, я пишу лишь про то, что пережил сам и знаю.

— Неправильно делаешь, — покачал он головой. — А может, я бы помог тебе? Ты подумай! Истинному хронисту не то одно следует знать, что испытал он, но и то, что происходило.

— Оно так. Но скажи, господин Мерлин, откуда мне знать, что происходило здесь в самом деле?

Мерлин молчал и смотрел на лампаду. Потом, так внезапно, что я вздрогнул, обернулся назад и указал на стену.

— Вижу, это меч твой.

— Да. Висит вот. Но из ножен я вынимать его уже не хочу. Любить люблю, отказаться от него мне было бы трудно, но не хочу, чтобы опять он сверкнул в руке моей!

— Почему?

— Потому… — Кажется, я сказал это суровей, чем намеревался, и с тех пор сожалею о том неустанно, — …потому что довольно уж битв! Пусть женщины рожают без страха, да и в руках мужчины плуг полезней, чем меч. Вот так я мыслю, король Мерлин.

— Именно ты?

— Именно я.

— Возможно, ты прав, — сказал он задумчиво, и глаза его светились из-под огромного лба, — И ты ведь хочешь написать правдивую хронику, верно?

— Да.

— Тогда послушай. Я расскажу тебе то, чего ты ведать не можешь.

И он рассказал мне все по порядку. О том, что уже шевельнулся, когда Дракон сзади ударил Ланселота и поскорей уволок прочь. Дабы не узнал Ланселот, что он — Избранный Рыцарь. Рассказал и о том, что так и сгинуть бы Ланселоту в темнице Дракона, не прикажи он без промедленья освободить рыцаря. (Тут-то схватился я за голову: как же я о том не подумал! Ведь это же ясно!) А после осады он отвел долгогривого черного жеребца к горному водопаду, и Ланселот и конь его долго пили там ледяную воду. Потому и остались живы.

— Все это я рассказал не себе в прославленье, а затем, что так хроника твоя станет полной. А теперь я уйду.

— Да хранит тебя бог. Надеюсь, мы еще встретимся.

— Я же надеюсь, — ответил Мерлин, — что никогда больше тебя не увижу.

Он исчез, а я остался над своим пергаментом, и отсветы лампады плясали на стене, и я не знал, достоин ли того, что услышал.

Я ехал верхом меж полей ржи, левой рукой придерживая маленького моего сына, а правой похлопывал по холке коня, чтобы не заиграл он озорно и весело: обычно мне это в радость, но малютка мог испугаться. Мерлин ожидал меня посреди дороги, лицо его было спокойно, а я — буду искренним до конца — на сей раз не радовался встрече. Увидев его, я тотчас сошел с коня, легонько шлепнул его, чтобы отошел в сторону, и поклонился Мерлину, но не низко — чтобы не напугать малыша.

— Будь благословен, король Мерлин!

— Уже не склоняешься предо мной до земли?

— Кажется мне, я больше никогда, ни перед кем не склонюсь до земли, ведь чего оно стоит, подобное почитанье?

— Хорошо, — кивнул Мерлин. — Этого я и ожидал от тебя.

Вокруг нас раскинулись веселые весенние поля, на руках у меня было дитя мое, рядом — конь, но не было на поясе моем меча.

— Слушай же, — сказал Мерлин, — Сейчас меня охраняют. В замке моем люди Дарка. Но, хоть я и волшебник, даже мне неведомо, изменятся ли они оттого, что я у них под охраной. Мне нужен Ланселот.

— Ланселот умер.

— Ошибаешься, — решительно покачал головою Мерлин. — Ланселот умереть не вправе.

— Король Мерлин, он правда умер, я знаю.

Вокруг нас шелестели всходы, в ветвях деревьев гудел ветер.

— Вот увидишь, — Мерлин смотрел на меня печально и, кажется, ободряюще, — если будет нужда, Ланселот, про которого ты говоришь, будто умер он, выйдет на бой, хотя бы и против Дарка! А пока, вижу я, нет сейчас во владеньях моих бесчестия, и потому хочу отдохнуть. Вот только — кто охранять меня станет?

— Дарк.

— То ли да, то ли нет. Присматривать надо за ними. Чтоб какой-либо не обратился в Дракона.

— Король Мерлин! Ты знаешь присловье: этот свое отвоевал. Видишь, вот на руках у меня ребенок, Ланселота нет и в помине, я человек спокойный, счастливый. Меч, который видел ты на стене, лишь украшение. Я боюсь его, Мерлин!

— Не правда ль, ты очень любишь малютку этого, что у тебя на руках? И жену свою, так ведь?.. Ну, а со мной, — вдруг крикнул он на меня с такой яростью, что сынишка заплакал и спрятал головку у меня на груди, — что будет со мной?!

Мой дом стоит на берегу озера. Я собрал вокруг себя всех тех, кого люблю и кто, мне думается, любит меня. Я обучил их быть свободными, заставил забыть страх.

Но мне как забыть? Как? И какое чудо прикроет благостной пеленой мычащего на четвереньках Дарка, убитую Вивиану, того, кем я был и кем стал; как забыть тот хлещущий ливень и песню непоколебимо стоящего войска — тот громовой, сотрясающий небо напев? Как могу я забыть сверкавший в руке моей меч — я, кто не столь уж давно звался Ланселотом!

Вацлав Кайдош

Опыт

Рассказ

Корабль, из которого он был выброшен в пространство, уже затерялся среди звезд, и теперь тут были только он в своем серебристом футляре и холодный простор вокруг. Он скользил по ведущему его незримому лучу, ощущал волнение при взгляде на сине-зеленый шар, закрывающий уже свыше двух третей черного неба. Шар был посредине сплюснут и лучился холодным, жемчужным сиянием. Над темными пятнами океанов плыла разорванная вата облаков. Специалисты говорили, что в атмосфере планеты содержится много кислорода. Мефи закрыл глаза и поддался приятному ощущению падения.

На Коре не одобряли его проекта, но как биопсихолог Мефи не имел себе равных, и ему уступили.

Теперь это был уже не диск, а огромный шар, по краям слегка размытый, неглубоко под ним плыла волна тумана. В герметичном скафандре начало ощущаться слабое тепло. Атмосфера. Он включил охлаждение и погрузился в туман. Со всех сторон его охватили белесые волны, но луч уверенно вел его в непроницаемой мгле. С волнением он размышлял о том, как это произойдет.

…Самые большие трудности были с историками. Мефи мысленно повторял их возражения: «Слишком молодой вид; всего лишь неполных 100 балов прошло с тех пор, как они стоят на двух ногах и с трудом объясняются членораздельно… В общественном развитии они еще не достигли Уровня Сознания, отдельные племена делятся на множество групп и подгрупп… Высший уровень развития — на северном материке, где живут в гнездах из собранного вокруг материала…»

«Искусственных материалов они не знают, — облегченно сказал он себе, — наконец-то настоящие примитивные существа».

«Они еще не поднялись до уровня мыслящих существ, лишь несколько отдельных особей (здесь следовал ряд с трудом расшифрованных имен, доступных только автоматам) способны к контакту…» И так далее, и так далее.

Мефи вспомнил, что в записях были упоминания о кровавых войнах, о болезнях и о какой-то непонятной организации, которая обладала, по-видимому, очень большим влиянием, а ее главой был какой-то папа.

«Пробовать ускорить развитие этих хищников, — говорил ученый Эфир в бурной дискуссии в зале Мышления близ голубых вершин гор Салбанту, — это все равно, что пытаться изменить направление падающей лавины одним пинком ноги. Пройдет еще много балов, прежде чем они научатся понимать Мудрость и Красоту… И жаль рисковать жизнью нашего ученого коллеги Мефи ради столь напрасной цели…» Эфир при этом слегка заикался, а Мефи улыбнулся — впервые, вероятно, сухой Эфир так явно выражал свои чувства.

Вверху теперь мерцали звезды, восхитительные мигающие точки на темном фоне. Глубоко внизу плыла поверхность планеты, на которой не бывал еще никто из обитателей Коры. Опасная планета. Он несколько раз прикоснулся к кнопкам на своем широком поясе. Ответом были легкие толчки. На этой стороне планеты была ночь. Он падал во тьму, скользя по незримой нити, направляемый автоматами туда, где была наибольшая надежда на успех. Ибо путь Мефи вел к самому ученому человеку на планете.

На этой планете, на Земле, был в то время год от рождества Христова 1347-й.

Сводчатый потолок комнаты покрывали паутина и мрак. Перламутровые завесы паутины сплетались в серый узор. В поздний ночной час тьме не было покоя в этом пристанище науки. Ее то и дело спугивали желтые, сине-зеленые или красные вспышки, отблески пламени на сводах над очагом. Перед ним среди тигельков и реторт бегал мелкими шажками старик.

Его тень смешно подражала всем его движениям, живописно изламываясь на многочисленных углах и выступах комнаты. Пахло дымом, старой кожей и плесенью от беспорядочно разбросанных по разбитому кирпичному полу огромных книг, переплетенных в свиную кожу. Пронзительно пахло и сернистыми парами и ароматными травами шафраном и лакрицей.

Старик, размешивавший кипящую на огне жидкость, каждую минуту отскакивал, чтобы заглянуть в раскрытую книгу и подсыпать в тигель то или другое вещество из многочисленных коробочек, стоявших на столе. Иногда он щурился и тер себе лоб, иногда принюхивался к бальзамической смеси в тигле, — поглядывал на песочные часы и снова обращался к книге.

— Аркана, возвращающая молодость, — шептал он, — эссенция четырех стихий, падающая с утренней росой на цветы, посланная полной луной или зеленой звездой, ты вернешь мне жизнь… жизнь, молодость, красоту… — И его беззубый рот пылко твердил слова заклинаний, тщетных и напрасных, ибо никакая мудрость фолиантов не может остановить течение времени.

Глаза у него были старые, усталые, окруженные веерами морщин. Он все изучил, все узнал, все сохранила его огромная память: древние знания халдеев, смелые открытия Альберта Великого, туманные глубины мистики, безнадежную тоску мавританских ученых по чудесном безоаре… «Ах, — покачал он головой, — все это только мечты. И зачем они вообще, если жизнь безостановочно уходит, как песок в песочных часах?»

— Вагнер! — позвал он, прислушиваясь к ночной тишине.

Трижды окликнул он своего помощника, но никто не отозвался.

— Спит, как животное, этот деревенский купец, путающий знание с мелочной торговлей, — пробормотал он и шагнул к двери.

Но тут вспыхнула ослепительная молния, серые своды превратились в светящийся хрусталь, и в их центре возник фосфоресцирующий туман. Старик ошеломленно замигал, но свет уже постепенно угасал. Узловатыми руками, весь дрожа, старик ухватился за стол, его бледные губы беззвучно повторяли: «Отыди…»

Отблеск огня заиграл на высокой фигуре посреди комнаты, одежда незнакомца мерцала и трепетала, как разлитая ртуть. Самым удивительным было его лицо: свет очага превратил оливковый цвет в темно-серый, и с этой плоской маски смотрели трехгранные зеленые глаза. Лицо было без носа и рта, а металлический голос раздавался из овальной дощечки на груди. Дощечка светилась, в ней волновался красноватый туман.

— Привет, прославленнейший доктор, — прозвучал по-латыни мертвый ровный голос.

— Привет… — прохрипел старик, потом вздрогнул и вскричал: — Отыди, сатана! — И перекрестился.

Но видение не исчезало.

— Я пришел, — продолжал голос. — Пришел к тебе, как ученый к ученому. Я хочу, чтобы ты меня выслушал. Это будет для блага. Тебе и другим…

Старик уже справился с первым волнением и стал рассматривать странное лицо незнакомца. Да, сомнений нет — то, как он появился, как ведет себя, как говорит. Это он, он, тот, чьего имени нельзя произнести безнаказанно, это он!

Металлический голос незнакомца колебал комнату и развевал паутину, мурлыкал, как большой черный кот. Хотя голос говорил понятным латинским языком учености, старик не понимал многого. Незнакомец говорил, что пришел дать свое знание людям этой планеты, смыть кровь с их рук и удалить ненависть из их сердец, рассеять мрак в их мыслях… «Да, да», — кивал головой старик, но слова проходили сквозь него, как игла сквозь воду. Так велик был его ужас и так велик восторг при мысли, что пришел некто, могущий исполнить его самые тайные желания.

— …а ты мне в этом поможешь, — закончил незнакомец. Дощечка у него на груди заволновалась и подернулась серым.

Старик решился. Крикнул хрипло:

— Хочу молодость, ибо молодость даст мне то, чего не дали знания!

Зеленые глаза незнакомца внимательно вглядывались в него.

— Я хочу быть опять молодым, как много лет назад, хочу жить и познавать все снова, — добавил старик.

— Ценность, — заговорил металлический голос, — ценность заключена в познании. Я предлагал тебе знания, с помощью которых ты избавишь других от болезней и злобы, и вы будете жить… — Голос заколебался. — Как люди…

Старик упал перед незнакомцем на колени, со слезами на старых глазах, со слезами тоски, столь великой, что она заслонила от него все, даже разум.

— Верни мне молодость, господин, и я отдам тебе себя!

Трехгранные глаза смотрели серьезно. Мефи не понимал, чего старик хочет. На Коре жизнь ценили по действиям, не по количеству балов. Группа Убана, изучавшая записи автоматов после возвращения с этой планеты, должно быть, допустила ошибку. Не может быть, чтобы этот болтливый глупец, опутанный собственным эгоизмом, был самым разумным существом на Земле.

Мефи заговорил неуверенно:

— Молодость… Зачем тебе она?

Старик выпучил глаза.

— И ты спрашиваешь, господин? — Лицо у него задергалось. — Молодость — это весна, кипение крови в жилах, будущность… Молодость — это плодородная почва, куда падают семена знаний… А ты спрашиваешь, зачем мне молодость!

Мефи произнес:

— Я не могу остановить время. Но могу придать твоему телу свежесть с помощью веществ, которых ему не хватает. Это могли бы узнать все, если бы ты захотел, — добавил он.

Но старик уже не слышал его, плясал по комнате, хихикал, хлопал в ладони и вертелся, опьянев от радости. Тишина заставила его очнуться. Он быстро оглянулся.

Незнакомец стоял в конусе лучей, а гребневидное украшение у него на шлеме — аппарат для связи со звездолетом — сыпало фиолетовыми искрами. Глаза у него перестали светиться и словно закрылись. Старик испуганно умолк.

Через минуту Мефи снова открыл глаза и сказал:

— Дай мне своей крови.

— Для подтверждения договора? — в страхе шепнул старик. Но мысль о близком счастье отогнала сомнения.

Кровь Фауста была нужна Мефи для анализов, он кивнул головой, набирая ее тонкой иглой в блестящий шприц.

Планета не нравилась Мефи. Климат был слишком суровый в сравнении с Корой. Душный летний зной сменился осенними дождями, а когда снег покрыл страну белым молчанием, она стала похожей на холодную гробницу. Из лесов выходили стаи хищников и нападали на неосторожных людей, отличавшихся от них только по внешности, так как люди кидались друг на друга по самым непонятным поводам.

Сначала Мефи удивляло, что наименее воинственными были те, которые больше всего страдали от недостатка пищи. А кровожадные вожди сжигали города и села, убивали и на тысячи ладов мучали людей, работающих на них. «Они больны», — подумал Мефи и мало-помалу начал терять надежду на успех опыта.

Однако то тут, то там он находил признаки разума и красоты. Над зловонным мусором и полуразрушенными хижинами, где жили нужда и болезни, гордо возносились к нему великолепные соборы. Хотя по красоте они превышали все прочие здания, но были пусты, никто в них не жил.

Мефи спрашивал объяснений у своего друга — если можно так назвать того, кто смотрит на тебя со страхом и недоверием. Но доктор Фауст отвечал уклончиво и глядел на Мефи так, словно подозревал его в нечистой игре.

Фауст очень изменился. Биоанализаторы провели сложный анализ его соков, а синтезаторы создали препараты, повысившие у старика обмен веществ. Мефи, специальностью которого была скорее педагогика, почувствовал к коллегам из группы Убана безмерное уважение. Вместо трясущегося старика перед ним был статный мужчина, пышущий здоровьем и энергией. «Теперь, — говорил себе Мефи, — настает время, когда он захочет выслушать меня».

— Ваш мир плох, иллюстриссиме, — говорил он. — Император, короли и князья жестоко угнетают вас, обращаются с вами, как с рабочим скотом. Люди трудятся до изнеможения, а плоды их труда идут на войны и уничтожение. Вы сгораете на огне собственного неведения, вам остаются только дым и пепел.

— Так велит бог, — легкомысленно отвечал доктор и поправлял бородку. На голове у него красовалась щегольская шляпа, а у пояса висел длинный блестящий меч. — Добрый христианин заботится не о здешней жизни, а о вечном спасении.

— Мне кажется, — медленно произнес Мефи, — что я ошибся, когда отдалил вечное спасение от тебя. — И указал на шприц.

Правая рука Фауста отскочила от бородки и начертила в воздухе крестное знамение. Голос был смиренным:

— Я грешен, знаю, но хочу проникнуть глубоко в корень загадок, потому и просил о молодости.

Мефи улыбнулся.

— Пока что ты проникаешь глубоко в женские сердца. Это нехорошо. Ты говорил, что брату Маргариты не слишком нравятся подарки и ухаживания, которыми ты добился ее благосклонности. Мудрый избегает опасности, а ты ее ищешь.

Доктор положил руку на рукоять меча.

— Я не боюсь. Вот что меня защищает.

— А наука? Почему ты не отдаешь силы устранению зла?

Фауст пожал плечами.

— Потом.

Когда дверь за ним закрылась, Мефи заиграл на клавиатуре своего широкого пояса. Путь тоннелем нулевого пространства был мгновенным. Материя, стены, расстояния таяли перед мощным электромагнитным полем, которым снабдили его на Коре для полной безопасности… Это был подарок от группы Эфира.

В неприступной пещере, в глубине густых лесов, где раздавались только крики орлов и волчий вой, Мефи устроил себе современное жилище и лабораторию. Тут он собирал сведения от телеавтоматов, невидимые глаза которых носились над городами и селами, светились рядами экранов и жужжали записывающими приборами. С каждым днем он убеждался в обоснованности скептицизма Эфира. Но самой основной чертой у Мефи было упорство. Он не хотел отказываться от своего опыта. Куда его приведет пребывание на этой страшной планете?

Средний экран вдруг засветился.

Экран светился красным. Опасность в лаборатории у доктора. Старт, короткая тьма в глазах у Мефи, потом сумрак, красноватый жар очага, разбросанные книги, а посреди них доктор, бледный, в изорванной, грязной одежде, на сломанном лезвии меча кровь. С улицы донесся крик.

— Господин! — вскричал Фауст, падая на колени.

Мефи брезгливо отступил.

— Господин, спаси, защити меня…

Он ползал у ног Мефи, как раздавленный червяк, слезы текли у него по лицу, по выхоленной бородке. Мефи указал глазами на окровавленный меч.

— Ты убил его?

Доктор кивнул.

— Я не хотел, господин, он бранил меня, грозил мне кулаками, я не хотел его убивать, верь мне, он сам наткнулся на меч…

Мефи ощутил, внезапную дурноту. «Гнусные убийцы, — подумал он, глядя на распростертое тело брата Маргариты, — упрямые, гнусные убийцы…»

— Ты убил его!

— Спаси меня! — умолял Фауст, и его лицо в отблеске пламени было похоже на маску ужаса. Тоска была такой искренней, что в глубине души у Мефи что-то дрогнуло, и он успокаивающе поднял руку.

В эту минуту на лестнице раздался топот шагов и лязг железа. Дверь на лестницу распахнулась, ударившись о темную кирпичную стену. В свете факелов заплясали тени, отблеск пламени стекал по блестящим латам, как кровавые струи. Усатые, мрачные, смуглые лица.

— Убийца! — вскрикнул кто-то, и женщина с развевающимся облаком светлых волос и безумными глазами кинулась на Фауста. Валявшийся на полу окровавленный меч говорил яснее слов. Солдаты у двери ошеломленно смотрели на эту сцену.

Тут Мефи выступил из тени и поднял руку.

— Мир! — воскликнул он по-латыни. — Мир!

Никто не понял латинских слов, но они произвели свое действие.

Сначала задрожала группа у дверей. Вопль ужаса, паника, падение тел, шумный, судорожный бой за дверью. Через несколько мгновений от солдат осталось только оружие, да один-два шлема медленно скатывались по ступенькам, разбивая тишину звонкими ударами.

— Мир! — повторил Мефи.

Девушка встала и медленно прижала руку к губам, свирепый огонь у нее в глазах сменился ледяным ужасом. Она медленно отступала шаг за шагом. На лестнице она схватилась обеими руками за волосы и пронзительно закричала:

— Дьявол! Убийца моего брата — в руках у дьявола… Дьявол! — Остальное затерялось в безумном хохоте.

— Ты спас меня, господин… от виселицы.

— И от «жизни вечной», — насмешливо добавил Мефи.

Доктор задрожал.

— Мы не можем оставаться здесь. Если меня не потащит палач на виселицу, то меня ждет костер, — сказал он.

Некоторое время оба молчали.

— Хорошо, — произнес Мефи. — Я спасу тебя. Но ты тоже сделаешь для меня кое-что… Послушай…

Мефи знал, чего он хочет… В городе была чума.

Ее несли на носилках закутанные люди. Ее несли тучи воронов над грудами непогребенных трупов. Заупокойный колокол отбивал такт этому страшному призраку в его кошмарной пляске. Забитые двери были покрыты белыми крестами, отовсюду поднимался запах разложения. Ужас был начертан на исхудалых лицах, и священники в полупустых церквах служили реквием в тишине господнего отсутствия.

Двое прохожих прошли через покинутые ворота под угасшими взглядами стражников, неподвижные руки которых не выпустили оружия даже после смерти.

Тот, кто был повыше ростом, задрожал от возмущения.

— Я не пойду дальше, — сказал он. — Ты знаешь, что нужно делать, знаешь, как найти меня.

Фауст кивнул: зрелище смерти не волновало его. Он шел дальше по тихим улицам, огибал лужи, отскакивал от голодных собак.

Он постучался в ворота дворца. Долгое время ему отвечало только эхо, потом засов отодвинулся, и ворота приоткрылись.

— Я врач, — быстро произнес Фауст.

— Тут исцеляет только смерть, — быстрым шепотом ответил слуга. — У князя заболела дочь, он никого не принимает. Уходи!

Доктор сунул ногу между створами.

— У меня есть средство против чумы, скажи это своему господину.

Дверь приоткрылась больше, показалась растрепанная голова с острым носом. В глазах было недоверие.

— Ты дурак или… — В руке сверкнула пика.

Доктор отскочил, но не сдался.

— Я думал, князь не захочет, чтобы его дочь умерла, — сказал он и повернулся, словно уходя.

Слуга нерешительно глядел ему вслед, потом окликнул:

— Погоди, я скажу о тебе.

Князь был уже стариком, утомленным, закутанным в длинную парчовую одежду, расшитую золотом. На тяжелом столе стояла чаша, в которой дымилось вино. На лбу у князя лежал компресс, пахнувший уксусом.

— Если ты говоришь правду, — медленно произнес он, — то получишь все, чего пожелаешь. Если нет, тебя будут клевать вороны на Виселичной горе. Итак?

Доктор улыбнулся.

— Я не боюсь.

Князь смотрел на него, медленно гладя бороду, иногда нюхая губку, смоченную в уксусе.

— Дочь, заболела перед полуднем, она горит как огонь и бредит… Отец Ангелик дал ей последнее помазание. Ты хочешь попытаться?

— Веди меня к ней, — ответил Фауст.

Тонкая игла шприца слегка прикоснулась к восковой коже; по мере того как по ней струилась серебристая жидкость, под кожей вырастало овальное вздутие. Доктор разгладил его и обернулся к князю.

— Теперь она уснет, — сказал он. — Через час жар у нее прекратится, но до вечера она должна спать. Она выздоровеет.

Взгляды присутствовавших следили за ним с суеверным страхом, его уверенность убеждала. Ему верили, как он верил Мефи, но шаги стражи перед запертой дверью комнаты, в которую его потом ввели, отзывались в душе тревогой. В конце концов у врага есть тысячи путей, и замыслы его коварны. Время шло, а в душе у Фауста угрызения совести сменялись страхом. Он беспокойно вертел в руках яйцеобразный предмет из голубоватого сияющего вещества; нажав красную кнопку на его верхушке, можно было вызвать Ужасного… но доктор не смел ее нажать.

Когда стемнело, загремел ключ. Слуги внесли блюда с дымящейся пищей и запотевшие бутылки. Они поклонились ему, и это вернуло ему уверенность. Доктор ел и пил, и ему было очень весело.

Потом он снова стоял перед князем, и у старика не было ни компресса, ни губки. Он смеялся и предложил доктору сесть.

— Прости, почтенный друг, тебе пришлось поскучать… Дочь моя спит, и лоб у нее холодный, тебя, наверное, послал всемогущий.

Священник в черно-белой сутане кивал в такт благодарственным словам. Доктору стало неприятно.

— Ах, нет, нет, ваша светлость. Это долг христианина и врача — помогать страдающим…

— Достоин делатель мзды своей, — бормотал монах.

Князь всхлипнул.

— Ты великий человек, доктор… Но можешь ли ты предохранить перед божьим гневом? Есть ли у тебя средство, чтобы отогнать болезнь заранее? Люди у меня умирают, и поля опустели. Кто их будет обрабатывать?

— А кто заплатит десятину? — спросил монах, перебирая четки костлявыми пальцами.

— Есть у тебя такое средство? — настаивал князь.

— Есть, — ответил доктор, и глаза у них алчно заблестели, — но с условием…

— Согласен заранее, — начал было князь, но монах сжал ему руку и спросил:

— С каким, милый сын мой?

— С тем, что вы создадите царство божье на земле.

Молчание. Князь переглянулся с монахом. Доминиканец перекрестился и провел языком по губам.

— Мы не печемся ни о чем другом, сын мой, — тихо сказал он.

Доктор нажал кнопку на яйцевидном предмете и положил его на стол. Они видели это, но ни о чем не спросили.

— Тот, кто примет мое лекарство, забудет обо всем, что было, — сказал он, — Его мысль станет чистой, как неисписанный пергамент. Тот, кто примет это лекарство, не будет знать болезни, и его уста не произнесут слов лжи…

— Когда грозит смерть, то это условие не тяжело, — сказал князь.

Но глаза у монаха сощурились.

— Только бог всемогущий имеет право определять меру страданий, которыми грешники покупают свою долю в царствии небесном. И не человеку изменять его пути, — подчеркнул он. — От чьего имени ты говоришь, доктор? — неожиданно прошипел он.

Доктор окаменел, по спине у него прошел холод. Во что втянул его таинственный посетитель? Иногда он не сомневался в том, что это дьявол, иногда его речи звучали как райская музыка. Но разве сатана не сумеет превратиться в агнца, чтобы скрыть свои волчьи зубы?

Князь поднял руку, и лоб у него стянулся морщинами.

— Ты говоришь, они все забудут… Это значит — забудут и то, кто господин и кто слуга, забудут о податях и десятинах и о ленных обязанностях?…

Доктор наклонил голову.

— Только бог может править судьбами людей, — строго произнес монах, впиваясь взглядом в лицо князя. — А тот, кто своевольно захочет вмешаться в дела божьего провидения, пойдет в адский огонь и в море смолы кипящей… Так вот, если они забудут, что должны служить тебе, Альбрехт, — насмешливо обратился он к князю, — то кто будет защищать тебя? Кто защитит тебя от мести врагов? Да и ты был бы рад забыть обо многом, правда? — Его аскетическое лицо скривилось в усмешке, и князь скорчился, как под ударом бича.

Монах обратил свой горящий фанатизмом взгляд к доктору.

— А тебе, посланец темных сил, я говорю тут же и от имени божьего, что скорей позволю всему населению города умереть от чумы, чем позволю тебе закрыть им путь к вечному спасению…

Князь опустил глаза и слабо кивнул.

Доктор весь дрожал; он медленно отступал к двери, но сильные руки схватили его и снова подтащили к столу. Мрачное лицо доминиканца не предвещало ничего доброго.

— От чьего имени ты говорил? Кто тебе дал волшебное средство? Кто приказал тебе смущать добрых христиан?

Несмотря на свою молодую внешность, доктор был стар. Убийство, бегство со страшным спутником, угроза костра — все это было слишком много для него. Он знал, что тот, кого инквизитор так допрашивает, уже не сможет оправдаться.

Он кинулся к столу, где пылало голубое яйцо, но монах оказался проворнее.

— А, — вскричал он, — так это и есть дьявольский амулет! — И, сильно размахнувшись, швырнул яйцо о каменный пол так, что оно разлетелось на тысячу осколков. По комнате прошла какая-то волна, слово отзвук далекой музыки.

Доктор упал в кресло, побелев как мел. Он видел, что погиб.

— Это не я, я не хотел, нет, — бормотал он, и по щекам у него текли слезы. — Это он меня соблазнил, он, дьявол… Он вернул мне молодость, молодость! А-ах! — Он положил руки на стол и уронил на них голову, горько рыдая. — Я знал, что это обман, и все-таки поддался ему… Он возвел меня на верх горы, а потом сбросил в пропасть…

В голосе у него звучала такая искренняя скорбь, что оба слушателя вопросительно переглянулись. Монах отпустил стражу движением руки и заговорил:

— Больше радости в небесах об одном обращенном, чем о тысяче праведников… Мне кажется, ты раскаиваешься в своем проступке… а церковь не жестока, церковь — это мать послушных детей…

Доктор приподнял голову и непонимающе смотрел на него.

— Ты спас дочь его светлости. Быть может, это было делом дьявола, ибо и дьявол противно своему замыслу может иногда творить добро… — Монах выжидающе умолк.

— Добро? — пробормотал доктор.

К князю вернулся голос.

— Ты говорил, что у тебя есть лекарство против чумы?

Доктор кивнул.

— Скольких больных ты можешь вылечить?

— Двух, трех, я не знаю, государь… но, может быть…

Монах жестом прервал его. Взгляды обоих владык встретились, и доминиканец слегка кивнул. Он обратился к доктору.

— Дай нам лекарство, и я забуду обо всем.

— Дай лекарство, — усмехнулся князь. — И убирайся к черту!

Доктор повертел головой, словно желая убедиться, что она еще сидит у него на плечах.

— Ну что же? — спросил князь. — На Виселичной горе общество неважное… и там холодно…

— А костер чересчур горяч, сын мой, — прошептал монах.

Фауст проговорил хрипло:

— Да! — И сунул руку в карман.

Монах остановил его, вышел в коридор и через минуту вернулся.

— Это тебе в награду, — сказал он, подавая ему звонкий кошелек.

Фауст не знал, как он выбрался из комнаты, не верил, что жив и свободен. Он шел, пошатываясь, по коридорам дворца и все еще не верил. Но вдруг его схватила сильные руки и бросили в зловонную подземную темницу.

Когда он упал на гнилую солому, изо всех углов выползли, пища, крысы.

Зеленоватое сияние заставило его очнуться. Мефи стоял посреди камеры, одетый в прозрачный скафандр. Доктор приподнялся, оперся на локоть, заохав от боли. Прикрыл рукой лицо, как от удара, и застонал:

— Не моя вина, прости, господин, меня позорно обманули…

Зеленые глаза Мефи потемнели.

— Я все слышал. Слышал, как человек в сутане говорил, что скорее пожертвует всеми. — Мефи отвернулся, помолчал. — Нет, это моя ошибка — еще рано, Эфир был прав… Но я видел тут жизнь, упрямую, сильную жизнь, видел тех, кого угнетают подати, войны, болезни и страх. Они живут в берлогах, а строят соборы, — когда-нибудь будут жить во дворцах, а строить Знание… Они сильные, и их много, и позже они меня примут иначе, чем ты. Я вернусь, наверное. А ты слаб, ученейший доктор, хотя и пожелал иметь молодость.

— Спаси меня, господин, я сделаю все! — умолял его Фауст.

Мефи с минуту оглядывал прочные стены темницы, потом улыбнулся.

— Ты сквозь эти стены не пройдешь. Но возьми вот это. — Он подал доктору продолговатый цилиндрический предмет. — Если направишь его на стену и нажмешь вот эти кнопки, вот тут и тут, то путь перед тобой откроется. Потом выбрось его, это опасная игрушка. Встретимся у ворот. Прощай, иллюстриссиме!

Доктор в отчаянии пытался удержать фигуру, исчезавшую в зеленоватом облаке. После нее осталась только тьма. Потом он сжал губы и направил прибор, как было сказано.

…Ослепительная вспышка, грохот рушащихся камней… и ошеломленные стражи застыли, увидев неправильную брешь в стене, в которой висело облако пыли и каменных осколков, а изнутри выползал бурый вонючий туман.

— Дьявол его унес, — прошептал доминиканец медленно перекрестившись, когда ему сообщили о необычайном исчезновении узника.

— Сам дьявол, — подтвердил князь и схватился за притолоку двери.

И еще долгие годы спустя они рассказывали людям о том, как ученейший доктор Фауст заключил договор с дьяволом… ибо хотели запугать тех, которые считали науку и знание более важными, чем возвещаемая ими «истина божья».

Камил Бачу

Цирконовый диск

Рассказ

Один удар в стену означал: «интересная новость», два — «очень интересная новость», три — «сенсация».

На этот раз раздались четыре удара. Не успел я подняться со стула, как шеф ворвался в кабинет, размахивая листком бумаги.

— Отправляйтесь немедленно, Гарроу, — приказал он. — Самолет с экспертами вылетает в 11.45. В нашем распоряжении тридцать минут.

— Двадцать восемь, — поправил я. — А нельзя ли узнать, куда он вылетает?

— В Вайоминг.

— В Вайоминг, — задумчиво повторил я. — В прекрасный Вайоминг… Опять сибирская язва у черных коз?

— Хуже, — сказал шеф.

— Ну, значит, там нашли какой-нибудь редкий цветок, — пробормотал я. — Давно мечтаю об этом. А что за эксперты, шеф? Медики, океанографы? Принимая во внимание горный рельеф Вайоминга, я склонен думать, что это океанографы.

— Осталось двадцать восемь минут, — сказал шеф, — а вы даже не пошевелились. Вы слишком ленивы, Гарроу. Если так пойдет и дальше, вряд ли вы будете достойны своего жалованья.

— Так что же это за эксперты? — повторил я.

— Разные специалисты по авиации, психиатры, физики.

— И что им там нужно?

— Они хотят поймать блюдце.

— Гм. Какое блюдце?

— Летающее блюдце, Гарроу. Некий Хайпорн сообщил, что видел, как неизвестный предмет пролетел по воздуху, а жители Дауэлла — одного из самых больших городов Вайоминга — заявили, что этот предмет с виду будто бы похож на компотницу. Военные эксперты не пришли к согласию. Но они склонны полагать, что это спутник-шпион.

— Пропаганда. — заключил я, кивнув головой.

— Конечно, пропаганда, — согласился шеф. — Вы шляпа, Гарроу. Будь вы порасторопнее, вы сами узнали бы все у Портера и поняли бы, что на сей раз это не обычная история с тарелками и спутниками. Речь идет уже не просто о каких-то пятнах и облачках, а о спутнике-шпионе с определенным заданием.

— А кто такой этот Хайпорн? Что он за человек?

— Понятия не имею. Кто его знает, может быть, он и не лжет. Надеюсь, в этом вы сами разберетесь. У вас есть деньги?

— Два доллара.

— Не густо. Вот еще двести. Я предупрежу вашу жену, чтобы она не ждала вас к обеду. Счастливого пути. В случае чего — звоните.

Я бегом спустился по лестнице, сел в машину рядом с шофером и стал думать, в чем же, собственно, дело. Россказни о летающих блюдцах давно перестали быть сенсацией. Слишком многие видели их, а некоторые даже утверждали, будто летали на таких блюдцах на Марс. Вначале видения, связанные с блюдцами, ничем не отличались от религиозных, только на сей раз ангелы не махали крыльями, а вертелись перед носом у верующих в виде суповых мисок. Потом кто-то высказал идею, что блюдца — это вовсе не ангелы, а спутники-шпионы, с помощью которых русские наблюдают за Соединенными Штатами. Нашлись и такие, кто утверждал, будто на них имеются военные экипажи, бомбы, подзорные трубы и прочие мелкие предметы домашнего обихода. В доказательство предъявляли даже фотографии несколько белых пятен на грязно-сером фоне. Нашлось немало простаков, клюнувших на эту приманку. Тем не менее интерес публики к летающей посуде катастрофически падал. И вот теперь шеф решил послать меня в Вайоминг — я должен встретиться там с неким Хайпорном, у которого что-то пролетело над головой. Как правило, «специалистами» по летающим блюдцам оказывались провинциальные дамы, изнывающие от скуки, несмотря на бурную благотворительную деятельность. Правда, кое-где такое видение снисходило и на мужчин, но они выглядели еще более жалко, чем женщины. Как бы то ни было, всех этих кликуш обуревало одно стремление — прославиться. Если кто-нибудь начинал рассказывать о блюдце, тут же находились люди, утверждавшие, будто они видели кастрюлю с пропеллером, а какой-нибудь очевидец доверительно шептал вам на ухо, что ему удалось сделать величайшее открытие — обнаружить летающий таз с отдельным входом. Но хуже всего, на мой взгляд, были не сами басни, а стремление использовать их для военной пропаганды, чтобы взвинтить и без того уже невыносимое нервное напряжение. Мне очень хотелось разом покончить с этим пугалом, и поэтому я нетерпеливо ждал встречи с «ясновидцем» из Дауэлла.

Вопреки моим ожиданиям передо мной стоял совсем молодой человек, лет двадцати пяти — высокий, худощавый, в очках, очень вежливый и сдержанный. Журналисты буквально брали его штурмом, но он серьезно и спокойно отвечал даже на самые глупые вопросы. Кто-то из репортеров спросил его, не подавали ли ему с блюдца каких-нибудь сигналов.

— Нет, сэр, — ответил он.

— А оно было совершенно круглое? — спросил другой журналист.

— Да, — ответил Хайпорн.

— Как долго вы наблюдали за его полетом? — снова спросил корреспондент газеты «Ивнинг таймс».

— Три секунды. Потом оно исчезло.

— В каком направлении?

— В направлении гор.

— И вы не попытались гнаться за ним?

— Это было бы довольно трудно, сэр, так как оно двигалось со скоростью не меньше ста километров в час.

— А там, на нем, кто-нибудь был? Например, космонавт?

— Нет, сэр. Кстати, по-моему, диаметр диска не превышал метра.

— И все же на нем должен был находиться какой-то груз, — задумчиво произнес журналист.

— Почему?

— Вряд ли такой аппарат запустили над нашей территорией только для того, чтобы вы могли им полюбоваться!

— Прошу прощенья, — с достоинством ответил молодой человек, — но мне известно лишь то, что я вам сообщил; Выводы вы можете делать сами.

— Итак, — настойчиво продолжал журналист, — вы утверждаете, что на блюдце никого не было?

— Никого.

— В конце концов, что ж тут удивительного, — примирительно произнес кто-то, — запустили же мы спутники-шпионы, как только нам позволили технические возможности. Почему бы им не последовать нашему примеру?

— Позвольте, господа! — Хайпорн вдруг повысил голос. — Вы, конечно, мои гости, но я вынужден заявить, что не намерен принимать участие в подобных дискуссиях. Я должен также обратить ваше внимание на то, что аппарат, предназначенный для военных целей, не стал бы летать на высоте всего в тридцать метров. Ведь его было бы слишком легко уничтожить. Однако прошу вас оставить эту тему и задавать только такие вопросы, которые могли бы пробудить интерес ваших читателей к науке или технике.

— Н-да, — пробормотал корреспондент «Ивнинг таймс», — наука… А впрочем, почему бы и нет? Вы геолог и, как настоящий ученый, должны попытаться объяснить это явление. Скажите, не бросилось ли вам в глаза что-нибудь необычное? Цвет, блеск, общий вид?

— Не отрицаю, — ответил Хайпорн, — впечатление было сильное. Но, как вы понимаете, за три секунды, да еще глядя практически против солнца, трудно уловить форму быстро движущегося тела. Будь у меня зрение похуже, я вообще мог бы подумать, что все это мне почудилось.

— Оставьте, — резко оборвал его корреспондент «Ивнинг таймс», — вы ученый и к тому же молоды и здоровы. Ваше описание очень точно, и поскольку все случилось днем, вы должны были заметить множество подробностей. Даже если вы не смогли уловить ничего, кроме формы предмета, то я уверен, что вы заметили направление его полета.

— Направление? — Геолог несколько растерялся. — Думаю, что… Постойте… Я поднялся по тропинке на вершину Гертруды, то есть шел на северо-запад. Потом повернул направо, значит…

— То есть на северо-восток, — подхватил кто-то из присутствующих.

— Вот именно. Потом я немного свернул влево, чуть-чуть.

— Значит, на север, — перебил его все тот же голос.

— Возможно, — неуверенно согласился Хайпорн. — И тогда… Пожалуй, это круглое тело пронеслось надо мной справа налево.

— То есть с востока на запад, — наставительно заключил голос.

— Все ясно! С востока на запад, — повторил корреспондент газеты «Ивнинг таймс». — Со скоростью сто километров в час над вершиной Гертруды. Позвольте, а на какой высоте?

— Я уже сказал вам, что на высоте тридцати метров.

— С таким же успехом высота может оказаться и триста метров. Определить размеры летящего предмета, глядя на него против солнца, невозможно, если не знаешь расстояния. А расстояние определить невозможно, не зная размеров предмета. Заколдованный круг.

— Вы совершенно правы, — согласился Хайпорн. — Но этот предмет задел вершину одного из больших дубов у дороги, метрах в пятидесяти от бензоколонки, и срезал ветку.

— Срезал ветку?! — Корреспондент «Ивнинг таймс» в волнении вскочил со стула.

— Я поднял ее и взял с собой, — спокойно продолжал молодой человек.

Он подошел к окну и вернулся с дубовой веткой, листья на которой уже начали вянуть.

— Вот она, — сказал он. — Срез удивительно чистый. Я исследовал его под микроскопом — ничего, кроме едва заметных следов.

— Каких следов? — спросил кто-то сдавленным от волнения голосом.

— Следов одного минерала.

— Какого минерала?! — в один голос закричали корреспонденты.

— Тише, джентльмены, — спокойно сказал геолог. — Если, кроме формы и направления полета, вас интересует еще и цвет диска, то я могу сообщить, что он был красноватым. Это сразу бросилось мне в глаза. В первый момент мне показалось, что над моей головой пронесся тетерев, но я не почувствовал ни малейшего ветерка. Позже я сделал анализ нескольких крупинок минерала и понял, что правильно определил цвет — они действительно были красноватыми и напоминали циркон. Таким образом, предмет, замеченный мной вчера в 18 часов по вашингтонскому времени, был, по-видимому, куском циркона или родственного ему минерала. Возможно, что тщательный анализ в хорошо оборудованной лаборатории…

Последние слова геолога потонули в грохоте опрокинутых стульев и шуме возникшей в дверях свалки. Журналистов крупных газет Запада не интересовал тщательный анализ, сделанный в хорошо оборудованной лаборатории. Они спешили выбросить на рынок наиболее сенсационную часть сообщения геолога: направление, в котором двигалось блюдце. Цвет минерала, из которого оно было сделано, должен был лишь сделать заголовок более броским.

— Не удивляйтесь, — сказал я геологу. — Вы сами прогнали их. Они нуждались в блюдце, прилетевшем с Востока, и вы его им преподнесли.

— Я?! — изумленно спросил Хайпорн. — Но я не сказал им ничего определенного, — продолжал он с видимым раздражением. — Ваши собратья сами установили это направление и теперь, конечно, устроят вокруг него шумиху. Мне это очень не нравится.

Сняв очки, он взял со стола портфель и направился к двери.

— Куда же вы, мистер Хайпорн?

— Мне очень жаль, — ответил геолог, — но я вынужден вас покинуть. Бутерброды и лимонад в холодильнике. Разумеется, вы мой гость, но вы понимаете — другого выхода у меня нет. Все, что произошло за последние три часа, чрезвычайно неприятно, — все эти вопросы, домыслы, инсинуации. Нет, нет, мистер… мистер…

— Гарроу.

— Итак, мистер Гарроу, я исчезаю.

— Каким же образом, если это не секрет?

— На улице у меня стоит машина.

— Вы не возражаете, если я поеду с вами? Хайпорн скорчил недовольную мину и хотел что-то сказать.

— Меня не интересует направление полета блюдца, — поспешно добавил я. Просто любопытно, неужели это и в самом деле был циркон — ведь в этих краях его раньше не встречали, да и вообще изверженные породы попадаются здесь очень редко.

Геолог надел очки, внимательно посмотрел на меня и вдруг широко, по-детски, улыбнулся.

— Простите, если я был резок, мистер Гарроу. Поехали.

Два курса технического института не раз выручали меня в моей журналистской работе. Но никогда еще я не был им так признателен, как теперь, когда они хоть на время помогли мне рассеять недоверие этого наивного, но энергичного молодого человека. Правда, насчет циркона я вспомнил совершенно случайно; просто я несколько месяцев назад ездил с группой геологов и немного поднатаскался в терминологии. Но любой, даже самый пустяковый специальный вопрос мог поставить меня в тупик. К счастью, Хайпорн молча гнал машину, выжимая из нее всю возможную скорость. Не прошло и десяти минут, как мы уже выехали из города и теперь по пыльному шоссе поднимались к видневшимся на горизонте горам.

— В самом деле, — внезапно сказал Хайпорн, — здесь нет изверженных пород, хотя, правда, есть кристаллические сланцы. Но вам, вероятно, известно, что циркон встречается преимущественно в кислых вулканических породах, которых здесь нет вовсе. Однако меня больше заинтересовал красновато-коричневый цвет следов на дереве. По-видимому, речь идет об очень редкой разновидности циркона — о гиацинте. Честно говоря, мне всю ночь снились разные кольца, браслеты… А проснувшись, я подумал, уж не ставролит ли это? Такие же красновато-коричневые следы, и состав близкий. Гиацинт распространен очень широко — от Урала до Цейлона, встречается и у нас. То же самое можно сказать и о ставролите — его зона распространения проходит через Швейцарию, Южную Африку и США. Что же из этого следует? И тут я еще больше запутался — ведь с таким же успехом этим минералом мог оказаться и альмандин. Альмандин принято считать абразивом, он применяется для полировки и шлифовки. Но в чистом виде альмандин — драгоценный камень.

За следующим поворотом шоссе Хайпорн затормозил. Мы находились у подножия скалы, поросшей чахлой травой. Справа зеленели дубы.

— По-моему, лучше свернуть на боковую дорогу, — сказал Хайпорн, — чтобы выбраться из потока машин, идущих к Большому северному шоссе и на каменные разработки. А тут уже никого нет, только моя палатка. Итак, мистер Гарроу, сегодня утром все мои размышления ограничились витринами ювелирных магазинов. Если бы не цвет крупинок, я вообще счел бы это за наваждение, но доказательства налицо. Впрочем, через четверть часа вы сами сможете в этом убедиться — достаточно взглянуть на следы в микроскоп, а я попытаюсь показать вам химические реакции.

Он снова остановил машину — на этот раз в узкой, очень глубокой лощине, со всех сторон окруженной серыми отвесными скалами.

Хайпорн вынул из багажника несколько ящиков, потом исчез в глубине ущелья и вскоре появился со свертками зеленоватого полотна и несколькими картонными коробками.

— Располагайтесь поуютнее, — сказал он.

Итак, я оказался гостем геолога. Цель достигнута, и к утру я узнаю гораздо больше, чем могли мечтать господа из «Ивнинг таймс». Полный самых радужных надежд, я принялся вбивать колышки палатки в твердую землю. Пока я возился с веревками, Хайпорн открыл ящики, и из них появились банки консервов, спиртовка, надувной матрас, подушка и несколько книг. Затем он установил складной алюминиевый столик, проверил его горизонтальность с помощью небольшого уровня и поставил микроскоп. Установив еще один такой же круглый столик с выдвижными ножками, он разместил на нем штатив с пробирками, несколько никелированных коробочек и фарфоровых тиглей. Не прошло и часа, как палатка превратилась в скромно оборудованную лабораторию.

— Прошу вас, мистер Гарроу, — сказал геолог.

Тонкой стеклянной пластинкой он соскреб крупинки минерала со среза ветки и стряхнул ее в пробирку. Я не видел никакой пыли, но по озабоченному виду геолога мог судить, что он ее прекрасно видит.

— Углекислый натрий, — пробормотал геолог, подсыпая в пробирку немного белого порошка.

Потом он зажег спиртовку и держал пробирку над огнем, пока внутри не образовалась прозрачная капля. Добавив туда соляной кислоты и хорошенько взболтав содержимое, Хайпорн протянул пробирку мне.

— Итак, он растворяется. Ну что ж, теперь воспользуемся лакмусовой бумагой.

Он открыл одну из никелированных коробочек, вынул полоску бумаги и опустил ее в пробирку. Бумага тотчас окрасилась в бледно-оранжевый цвет.

— Вероятнее всего, это циркон, — задумчиво произнес Хайпорн, — но как определить его кристаллическую структуру, как взять пробу на радиоактивность?

Я растерянно пожал плечами.

— Проще всего было бы отправить пробу в настоящую лабораторию, — продолжал Хайпорн, — но, учитывая не совсем обычные обстоятельства, при которых я увидел диск, боюсь, ее могут использовать в чуждых для науки интересах. А мне бы этого не хотелось, мистер Гарроу.

Он выжидательно повернул ко мне свое худое открытое лицо.

— М-да, — протянул я. — Не думаю, чтобы моих коллег очень заинтересовали результаты минералогического анализа. Что касается меня, мистер Хайпорн, то лично я приехал сюда с целью опровергнуть очередную мистификацию. Признаюсь, вы совершенно сбили меня с толку. Я ожидал, что встречу какую-нибудь выжившую из ума барыньку или страдающего галлюцинациями чиновника на пенсии, а столкнулся с ученым, исполненным самых честных намерений. По правде говоря, я просто не знаю, как быть дальше.

— Хорошо бы отыскать этот проклятый камень, — сказал геолог.

— Но как найти камень среди этого скопления скал?

— В этом нет ничего невозможного, — с улыбкой возразил геолог.

Его лицо светилось таким добродушием, что я невольно улыбнулся в ответ.

— Да, да, ничего невозможного, — повторил он. — Дело в том, что диск пролетел совсем не в том месте, которое я указал вашим коллегам. И эта ветка вовсе не с того дуба, который растет у бензоколонки. Нет. Диск упал в этой лощине тридцать шесть часов назад. Размеры этого ущелья примерно сто пятьдесят на семьдесят метров, то есть десять тысяч пятьсот квадратных метров. Я уже обшарил шаг за шагом больше половины лощины. Если вы поможете мне, то мы найдем его не позже чем к завтрашнему вечеру.

— Неужели вы верите в летающие блюдца? — спросил я.

— Разумеется, нет!

— Вы упоминали, что поблизости находятся каменоломни. Может быть, этот камень заброшен сюда сильным взрывом?

— До ближайших каменоломен отсюда два километра.

— Но если допустить, что это был взрыв особенно большой силы? — настаивал я.

— Да, в таком случае камни могли бы разлететься и на один-два и даже три километра.

— А это значит…

— И взорванная скала может дать осколки самой разнообразной формы — от крошечного остроконечного кусочка до продолговатых многогранников.

— Значит? — повторил я, невольно повышая голос.

— Но в этом районе нет ни циркона, ни ставролита, ни альмандина, — тихо сказал Хайпорн. — Их нет нигде ближе трехсот километров отсюда.

Хайпорн что-то мастерил, сидя на надувном матрасе, а я лежал на спине и из-под откинутого полога палатки смотрел, как над зубцами скал скользит полная луна. Как обычно в таких поездках, события разворачивались так быстро, что у меня не было времени их обдумать. Еще утром я был в редакции. В три часа пополудни присутствовал на импровизированной пресс-конференции в пригороде Дауэлла, а теперь, в девять часов вечера, смотрю, как луна цепляется за скалистые стены этого неведомого ущелья в Вайоминге.

— Работает, — вдруг прошептал геолог. — Работает!

Он вскочил на ноги и на радостях отбил чечетку, что совершенно не вязалось с его серьезной физиономией.

— Работает, Гарроу, — взволнованно повторил он.

Несколько часов, проведенных вместе, сблизили нас. В конце концов оба мы были исследователями, общими усилиями разбили палатку в пустынном ущелье и теперь с одинаковым нетерпением ожидали рассвета, чтобы отправиться на поиски камня, срезавшего дубовую ветку.

— Что работает? — сонно пробормотал я.

— Телевизор!

— Какой телевизор?!

Этот человек то и дело изумлял меня, несмотря на все мои героические усилия казаться, невозмутимым.

— Каким же образом вам удалось заставить его работать? — спросил я с довольно глупым видом.

— А я подключил его через небольшой трансформатор к линии питания карьера — она проходит примерно в двухстах метрах отсюда. Я ведь очень часто бываю в экспедициях и мне не хотелось бы терять связь с миром. Через год я приспособлю для этого специальный аккумулятор.

— А где же антенна?

— Наверху. Мы находимся на высоте более тысячи метров, и если бы не скалы вокруг, могли бы принимать множество разных программ. Но сейчас нам придется довольствоваться тремя-четырьмя мощными станциями, Вот, смотрите.

Геолог отодвинулся, и за его плечом я увидел экран телевизора, установленного на одном из складных столиков. Изображение было очень нерезким, я не мог различить ничего, кроме белых и черных пятен. Потом на экране возникли какие-то лица — они словно выплыли на поверхность из мутных глубин.

— Что за черт! — возмущенно воскликнул Хайпорн.

Я рассмеялся. Подумать только — даже в этой глуши геологу не удалось избавиться от назойливых журналистов. Все те, кто еще совсем недавно осаждал его вопросами, теперь развязно рассказывали с экрана о случившемся.

— Речь идет о летающем блюдце диаметром около двух метров, — говорил корреспондент газеты «Ивнинг таймс». — Оно двигалось с Востока со сверхзвуковой скоростью и направлялось к крупным населенным центрам Запада. Опасность, которую представляет для нас такой спутник-шпион, подчеркивал и человек, первым его заметивший, ученый-геолог…

— Черт знает что! — воскликнул Хайпорн. Он вскочил на ноги, и в тот же миг изображение исчезло.

— Какая наглость! — продолжал взбешенный геолог. — Если бы я знал, что все это примет такой оборот, Гарроу, я бы ничего не рассказывал. Кто знает, что еще наболтал этот тип! И надо же, чтобы телевизор испортился именно сейчас…

Геолог снял заднюю стенку телевизора, пытаясь отыскать поломку.

— Здесь все в порядке, — бормотал он себе под нос. — Возможно, я нечаянно нарушил какой-нибудь контакт, когда вскочил с матраса? А может быть, плохо подсоединил кабель к антенне? Придется лезть наверх. Я вернусь через пять минут. Если за это время…

Телевизор чуть слышно захрипел, потом внутри послышался легкий треск.

— Ну, ну, старина, — подбадривал Хайпорн свое детище, — еще немного. Не шевелитесь, Гарроу, а то опять все может испортиться. Контакт восстановился сам.

Экран посветлел, и на нем быстро замелькали фронтоны каких-то зданий, лица людей, крыша небоскреба и снова дома, улицы. Потом изображение исчезло, а когда через какую-то долю секунды экран вновь осветился, на нем забилось что-то вроде огромного крыла. Потом на экране появилось серое пятно, перечеркнутое черными линиями и крутыми кривыми, похожими на застывшие волны.

— Ну вот и все, — пробормотал Хайпорн. — Придется мне повозиться с ним еще несколько месяцев. Избирательности нет никакой: то работает как следует, то принимает все волны сразу. Я-то думал, что отключилась антенна, а болезнь, оказывается, внутри. Постойте!

Телевизор, казалось, умолкший навеки, вдруг снова захрипел. На этот раз экран был освещен гораздо ярче и на нем крупным планом возникло лицо самого Хайпорна с разинутым от удивления ртом. В широко раскрытых глазах читалось неописуемое изумление.

— Великий боже, это еще что такое? — упавшим голосом произнес Хайпорн. — Они ухитрились снять меня и теперь показывают всему свету в этом дурацком виде!

Несколько секунд он пристально вглядывался в собственное изображение, потом нажал кнопку и выключил телевизор.

— Черт бы их побрал! — выругался он. — Когда-нибудь я с ними посчитаюсь! Если вы честный журналист, Гарроу, то поможете мне. Я очень рад, что вы не сбежали вместе с этой бандой торговцев сенсациями.

По мокрой от росы траве мы карабкались вдоль провода к гребню скалы, где виднелась антенна, похожая на большую металлическую воронку. Хайпорн решил, что кабель где-то надломился и контакт время от времени восстанавливается сам собой.

Геолог шел впереди, то и дело нагибаясь над проводом, а я брел следом и любовался диким и заброшенным ущельем. До нас доносился отдаленный гул взрывов в карьерах, вдали возникали облачка пыли, розовевшие в свете рождавшегося дня. Вдруг Хайпорн крепко схватил меня за руку.

— Гарроу, — хрипло шепнул он, повернув ко мне побледневшее лицо с дрожащими губами.

Я посмотрел на землю, куда он показывал пальцем, и тоже застыл в изумлении. Провод исчезал под красновато-коричневым диском толщиной в ладонь и диаметром больше метра.

— Это он, — воскликнул Хайпорн. — Это он, я его узнаю!

Мы опустились на колени и принялись ощупывать пористый, влажный от росы камень.

— Просто кусок скалы, — сказал я, стараясь унять волнение. — Просто камень, который природе взбрело в голову сплющить и закруглить таким диковинным образом.

Но Хайпорн не слушал меня. Распластавшись на животе и затаив дыхание, он разглядывал красноватый диск в карманную лупу.

— Гиацинт, — пробормотал он. — Кажется, в самом деле гиацинт. Гарроу, помогите мне сдвинуть его с провода.

Мы подхватили камень и едва не упали.

Диск оказался неожиданно легким — не больше десяти килограммов.

— Это невероятно, — глухо произнес Хайпорн. — В диаметре он больше ста двадцати сантиметров. А сто двадцать в квадрате…

Геолог вытащил из кармана записную книжку и с лихорадочной поспешностью начал подсчитывать.

— Семьсот двадцать килограммов! Ну, что вы на это скажете? — спросил он, растерянно глядя на меня. — Даже при минимальном удельном весе циркона ему полагалось бы весить не меньше пятисот шестидесяти килограммов, а при максимальном — свыше семисот. У ставролита удельный вес тоже большой — семь с половиной, и диск, будь он ставролитовый, весил бы килограммов пятьсот. Ну, а альмандин слишком хрупок, он разбился бы при падении.

— Может быть, это из-за пор? — пробормотал я. — Или он полый внутри?

— Полый… Полый? А может быть, это какой-нибудь продукт отхода при добыче циркона? Непостижимо… Всего десять килограммов вместо шестисот. В шестьдесят раз меньший удельный вес. Это что-нибудь около двенадцати сотых. Как у синтетических губок.

Хайпорн снова опустился на колени и начал ощупывать камень, едва прикасаясь к нему кончиками пальцев.

— Гладкий… — шептал он. — и пористый. Несомненно, это продукт горения. Может быть, кусок породы с ближайших разработок? Но таких минералов здесь нет. Или какой-нибудь очень легкий взрывчатый материал. Способная плавать взрывчатка… Как вам кажется, Гарроу? А что если это какая-нибудь бомба, плавучая мина?

Геолог смотрел на меня из-под сдвинутых на лоб очков близоруким, добрым и беспомощным взглядом.

— Придите в себя, Хайпорн, — грубо сказал я, чтобы скрыть свое волнение. Еще немного, и вы поверите в существование летающих блюдец.

Геолог поднялся с колен и помотал головой, как бы стряхивая с себя кошмар. Ткнув камень носком, он повернулся к нему спиной, и на лице его расплылась открытая добродушная улыбка.

— Простите, Гарроу, — сказал он, разводя руками. — Не знаю, что на меня нашло. Нервы пошаливают. Наверное, слишком мало спал с тех пор, как эта чертовщина пролетела у меня над головой. Обычно меня не так легко вывести из равновесия.

— Не сомневаюсь, — согласился я. — Вы ведь привыкли бродить в одиночку по ущельям с рюкзаком за плечами. Я убежден, что вы немало повидали во время ваших геологических странствий и не спасуете перед каким-то обломком скалы.

— И все же, — задумчиво произнес Хайпорн, — если как следует поразмыслить…

— Только не здесь, — возразил я. — Доберемся сначала до антенны, проверим, все ли там в порядке, потом оттащим этот чертов камень в палатку и «вскроем» его с соблюдением всех правил анестезии.

— Хорошо, — согласился геолог, — полезли дальше. Мы будем наверху вместе с солнцем.

И в самом деле, заря зажигала вершины скал, и мне казалось, что ущелье вот-вот зазвенит, как огромный колокол, наполненный светом. Туман на дне лощины поредел, и нашим взорам открылась палатка, прилепившаяся между двумя огромными валунами.

— Хорошая у вас профессия, Хайпорн, — тихо сказал я. — Ради таких восходов стоит побродить по горам, даже рискуя не найти ничего, кроме тишины и одиночества. Или одиночество иногда угнетает вас?

Хайпорн промолчал. Запрокинув голову, он смотрел в голубое небо.

— Чистейший перламутр, — продолжал я. — В городе никогда не увидишь такого неба.

— Диск… — вдруг едва слышно пробормотал Хайпорн.

— Что? — переспросил я.

— Диск, — снова сказал геолог. Я оглянулся. Диск исчез — лишь несколько сломанных стеблей чертополоха отмечали место, где он только что лежал.

По спине у меня пробежал холодок. Вокруг высились серые громады скал, источенных ветром и дождями, торчащие, щербатые. Кое-где пробивалась редкая трава и рос какой-то незнакомый мне вид рододендронов. Подъем был не очень крут, и вся лощина просматривалась сверху, вплоть до небольшой рощицы осокорей. И тем не менее вокруг не было заметно никаких следов диска.

— Очевидно, когда вы толкнули его ногой, он вышел из равновесия и покатился вниз, причем как раз в тот момент, когда мы повернулись к нему спиной. Катился он бесшумно и довольно медленно, потому что он легкий и мягкий. И вот так он потихоньку сбежал от нас в лощину.

Я сам не верил ни одному своему слову, но чувствовал непреодолимую потребность объяснить происшествие, пусть даже по-детски наивно.

— Он ни в коем случае не скатывался вниз, — возразил Хайпорн.

— Что?

— Я говорю, диск не скатывался вниз.

— Тогда, может быть, он взмыл вверх?!

— Совершенно верно, Гарроу. Смотрите. Мы присели на корточки, и геолог показал мне несколько примятых травинок выше того места, где лежал диск. Он вытащил из кармана лупу, поднес ее к земле, и я увидел на сером камне едва заметные красновато-коричневые следы, словно кто-то протащил здесь кусок ржавого железа. Я рассмеялся:

— Но это еще ничего не доказывает, Хайпорн. Вы мне показали дорожку, по которой диск катился сюда. Следы эти вчерашние или даже позавчерашние — одним словом, они появились здесь, когда ваш цирконовый диск упал и скатился в лощину.

— Не думаю, — пробормотал геолог. — Вчерашний дождь оживил всю растительность: если бы этот летающий камень весил даже двести килограммов, трава все равно поднялась бы. Вот посмотрите.

Геолог вынул флягу и побрызгал на примятые к земле стебельки. И, действительно, не прошло и пяти минут, как они выпрямились.

— Нет. Это еще ничего не значит, — продолжал я настаивать, хотя уже не столь уверенно, как прежде. — В конце концов, как вы можете объяснить, что камень покатился вверх?

— Да я и не пытаюсь это объяснить. Покатился, и все, черт бы его побрал! Если бы я обнаружил во всем этом хотя бы крупицу логики, то прежде всего постарался бы объяснить, каким образом диск вообще залетел сюда.

— А не думаете ли вы, что это все-таки обломок скалы, заброшенный сюда взрывом?

— Скала с удельным весом пуховой подушки!

— Или, может быть, это изобретение неизвестного нам исследователя, случайно сделанное кем-то потрясающее открытие?

Хайпорн с сомнением посмотрел на меня.

— Изобретение? Неужели, по-вашему, великие открытия, грандиозные изобретения бывают плодом случайности? Нет, дорогой Гарроу. Чтобы открыть камень с удельным весом в двенадцать сотых или около этого, да еще заставить его летать, нужно работать многие годы… И не в школьной лаборатории, а в крупном научном центре. Для создания такого камешка потребовалась бы целая сеть лабораторий, сотрудничество металлургов, специалистов по электронике, кибернетиков, радистов и целой армии химиков. Вот так. А втайне можно это сделать лишь в том случае, если ставить себе крайне секретные цели. Короче говоря, если речь идет о секретном оружии. Однако наша пресса, которая знает все или, вернее, болтает обо всем, ни словом не обмолвилась по этому поводу, а ведь для этого нужно было бы…

— Что?

— Чтобы ничего не пронюхал ни один репортер, не проболтался ни один фанфарон в генеральском мундире.

— И что же, по-вашему, это значит?

— Что камень в самом деле прилетел издалека, как это утверждали ваши коллеги, хотя лично мне они глубоко антипатичны. Причем прилетел он с Востока.

— Вы бы еще сказали, что это посланец неба! Когда ученые не могут объяснить какое-нибудь явление, они нередко обращаются к богу. Может быть, вы успели даже выяснить, какие военные задачи выполнял этот камень, так легко ускользнувший у вас из-под носа?

Хайпорн пожал плечами:

— Я не намерен с вами ссориться, мистер Гарроу. Как бы то ни было, летающий диск существует. Откуда бы он ни прилетел, его появление блестяще подтверждает наличие антигравитонов. Кварц, касситерит, бериллий, альмандин, циркон — все это чепуха. Я пошел по неверному пути. Вне всякого сомнения, это не минерал, а продукт химической реакции. Не исключено даже, что это циркон, как я и подумал сначала, но антигравитационный циркон, циркон для производства самолетов.

Глаза у Хайпорна блестели, щеки раскраснелись.

— Антигравитон, — повторил я. — Антигравитационный циркон. Не обижайтесь, Хайпорн, но все это представляется мне чистейшей фантазией. Даже если мы имеем дело с таким телом, то ведь вы сами понимаете, что между малым и отрицательным весом существует огромная принципиальная разница. Может быть, вы думаете, что этот камень приводится в движение каким-то антигравитационным потоком? В таком случае…

— Гарроу, — прошептал геолог и снова, как полчаса назад, схватил меня за руку. — Гарроу!

Вдруг он оттолкнул меня и кинулся вниз по склону, словно вратарь за мячом. Он дважды упал, потерял очки и наконец поднялся, весь растрепанный, сжимая в руках драгоценный диск, который показался мне теперь желтовато-серым.

— Я держу его, Гарроу, — кричал Хайпорн. — Теперь-то я его не упущу! Он прятался под этим кустом рододендрона, поэтому мы его и не заметили. Бежим к палатке, быстрее…

Хайпорн бросился вниз, на каждом шагу рискуя сломать себе шею, и вскоре я потерял его из виду.

Задыхаясь, я добежал до палатки и, откинув полог, в изнеможении упал на матрас. Лишь когда мои глаза привыкли к полумраку, я понял, что в палатке никого, кроме меня, нет и что я принял за геолога его рубашку, брошенную на столик.

— Хайпорн, — позвал я. — Не прячьтесь. Мне тоже хотелось бы посмотреть, что вы там делаете.

Я подождал несколько секунд, но вокруг было тихо.

Ну, конечно, Хайпорн решил работать на воздухе, там светлее. Я вышел из палатки и принялся рыскать по кустам в надежде, что застану ученого за каким-нибудь опытом, который он не пожелал мне показать. Но геолог бесследно исчез, и эта игра в прятки начала меня раздражать: если он решил продолжать исследования один, ему стоило только сказать мне об этом, и я не таскался бы за ним, как приготовишка.

— Хайпорн! — закричал я во всю глотку. — Хайпорн!

Эхо загрохотало по скалам каньона и рассыпалось вдали, точно град мелких камешков. Вокруг снова воцарилась тишина, прерываемая только гулом отдаленных взрывов.

Меня охватило беспокойство: может быть, Хайпорн — ученый-маньяк и прячется, чтобы я не украл его секрет? А что если он свалился со скалы и лежит теперь беспомощный где-нибудь поблизости? Решив, что нет никакого смысла торчать у палатки и надрывать горло в надежде, что меня услышат, я опять поднялся на гребень, продолжая шарить по кустам и звать геолога.

Через каждые двадцать шагов я останавливался и проверял провод, который вопреки опасениям Хайпорна оказался в полном порядке. Так я добрался до вершины скалы, до того места, где возвышалась антенна телевизора, напоминавшая благодаря своим четырем воронкам радиолокационную установку.

Внизу расстилалась подернутая дымкой равнина, края которой терялись в тумане за голубой лентой ручья. Прямо подо мной тускло поблескивало несколько красных крыш, между ними вилась узкоколейка. До моих ушей доносились голоса, смех, но мне не удавалось ничего рассмотреть, кроме каких-то шевелящихся теней. Как всегда в тумане, звуки казались то приглушенными, то очень четкими. На мгновение послышалась чья-то ругань. Потом я разглядел внизу ватагу скачущих верхом мальчишек. У переднего в руках была веревка, по-видимому, от парившего в небе змея.

Тогда я сбросил пиджак и принялся размахивать им, как флагом, решив, что эти сорванцы могут оказаться прекрасными помощниками в поисках геолога. Мальчишки, вероятно, заметили меня, потому что один из них выстрелил из пистолета, и все остальные, как по команде, повернули к скале, на вершине которой я стоял. Но когда солнечные лучи пронизали толщу тумана, я увидел, что все они пригнулись к гривам лошадей и бешено скачут куда-то по каменистой равнине. Вскоре я обнаружил, что это не дети, а взрослые, одетые во что попало, и многие без седел.

— Эй! — крикнул я. — Э-эй!

Последние клочья тумана растаяли в голубом небе, и внезапно передо мной появился змей, которого пускали скакавшие внизу люди, — дракон с четырьмя лапами и огромной головой. Я подумал, что это, вероятно, ковбои, решившие после очередной попойки развлечься стрельбой по змею. А может быть, это какая-нибудь традиционная игра рабочих из каменоломен Вайоминга?

Всадники гуськом обогнули глубокую впадину и бешено ринулись к отвесной скале. Я слышал лошадиный храп, возгласы и даже стук подков по каменистому грунту. Громадная тяжелая игрушка повернулась, и четыре лапы дракона вдруг оказались человеческими руками и ногами, огромная голова — круглым камнем, а веревка — лассо, которым был привязан к диску человек в разорванной одежде, испускавший отчаянные вопли.

— Хайпорн! — в ужасе прошептал я. С диким шумом, ржанием и криками кавалькада остановилась у подножия скалы, а геолог продолжал скользить по воздуху к антенне с четырьмя воронками. Стряхнув овладевшее мной оцепенение, я кинулся наперерез и как раз в тот момент, когда Хайпорн оказался над краем скалы, схватил его за ноги и рванул вниз. Я ожидал, что меня подбросит и швырнет куда-нибудь в сторону, но Хайпорн сполз ко мне на руки, как узел с бельем, а диск, описав несколько кругов, плавно и бесшумно опустился на землю.

— Солнце… — с трудом проговорил Хайпорн. — Свет…

— Молчите! Молчите! — остановил я его. — Лежите спокойно.

— Свет… — продолжал бледный как полотно геолог, едва шевеля пересохшими губами. — Не заслоняйте его… Фотонный эффект…

Голова его упала на грудь, и он умолк, не закончив фразы. Я осторожно уложил Хайпорна на спину, подсунул ему под голову свернутый пиджак и стал ждать людей, которые, задыхаясь, карабкались на скалу.

Взмокшие и поцарапанные каменотесы расселись вокруг диска на почтительном расстоянии, словно этот бурый камень был для них табу. Они с беспокойством и даже опаской поглядывали на меня, будто это я заколдовал с вершины скалы всю долину.

— Что тут у вас случилось? — спросил я. Люди молча переглянулись и снова уставились на стонавшего Хайпорна, который лежал у подножия антенны.

— Как вам удалось набросить на него лассо? — с улыбкой спросил я. — Это довольно мудрено сделать со скачущей лошади.

— Да он, проклятый, все никак не хотел остановиться, — ответил русоголовый крепко сколоченный парень, тот самый, что скакал впереди. — Я увидел его в тумане, когда мы рассаживались по грузовикам, чтобы ехать в карьер. Мне показалось, будто это лысый кондор.

— И верно, он сказал, что это лысый кондор, — подтвердил худощавый взлохмаченный каменотес. — Тедди сказал, а мы, конечно, поверили. Он у нас глазастый.

— Глаза у меня и правда хорошие, — продолжал рассказчик. — Но я не был уверен, что это кондор, слишком уж низко он крутился над нами. Я схватил ружье и сказал им, чтобы они побереглись, — птица могла свалиться кому-нибудь на голову. Но тут сверху раздался голос: «Не стреляйте!»

— Точно, — подтвердил худощавый. — Мы прямо рты разинули. Тедди решил, что это кто-то шутки шутит, да куда там.

— Я даже спросил, кто из них дурачится, но сверху снова закричали: «Бросьте веревку!»

— По веревке, значит, — захихикал худощавый. — Прямо с неба в каменоломню Донвал!

— Тогда я не на шутку перетрусил, — продолжал каменотес свой рассказ. — В жизни не встречал святых и не верил, что они еще бродят по Вайомингу, но когда тебе кричат с неба — это уж слишком. Если бы все это было поближе к скалам, я бы решил, что кричит кто-нибудь из спортсменов, которые лазают по горам, а так меня прямо в дрожь бросило.

— А он у нас и черта не боится, — сказал худощавый. — Тедди остается здесь на ночь один и без оружия, и никто не осмеливается подойти.

— Верно, — с подкупающей простотой согласился рассказчик. — Но тогда я не знал, что и думать, а тот опять свое: «Помогите, — кричит, — я испытываю аппарат, а он потерял управление». Ну если так, думаю, тогда дело другое, и сердце у меня сразу встало на свое место. Откашлялся я, чтобы прочистить горло, и закричал: «Спуститесь пониже, мистер». «Не могу», — отвечает он. «Тогда обождите немного, пока рассеется туман». «И ждать не могу, — отвечает. Аппарат меня больше не слушается». «Что же нам делать?» — спрашиваю я. «Накиньте, — говорит, — на меня лассо». Представляете, мистер, каково это набросить лассо на какое-то облако.

— То покажется, то спрячется, — добавил худощавый.

— Потом вышло солнце, — продолжал рассказчик, — и мы увидели, что вот этот мистер лежит на чем-то круглом и порхает, точно пушинка над дымящей трубой. Кто-то подал мне лассо, и после нескольких попыток я его поймал. «Тяните вниз!» — кричит ваш дружок, и мы стали тянуть, но ничего не вышло. Тогда он обвязал веревкой аппарат и себя и сказал, чтобы мы ни в коем случае его не отпускали. Аппарат, мол, может вырваться и улететь, поэтому нам лучше сесть на коней, чтобы не упустить его. Ну, ребята скоренько привели коней…

— Нет, сначала мы вчетвером попытались стащить его вниз, — поправил худощавый. — Взялись все разом, а остальные куда плотнее меня. Вместе мы тянем не меньше трехсот килограммов, но как мы ни старались, аппарат ни с места.

— Верно, — согласился русоголовый, — не меньше трехсот, а аппарат хоть бы что. Только мы вскочили на коней, как веревка рванулась и потянула нас за собой. Остальное вы сами видели. А теперь скажите, что это за аппарат? Ракета?

— Да… Нечто вроде, но только пробный экземпляр, — протянул я. — Испытания еще не закончены.

— А это что за воронки? — поинтересовался русый парень, показывая на антенну. — Может, какое-нибудь оружие? Уж не занялись ли вы здесь военными опытами?

— Ничего похожего! — энергично запротестовал я. — Шеф объяснит вам, как действует эта чертовщина. Кстати, он, кажется, уже пришел в себя.

Хайпорн со стоном потянулся и, шатаясь, встал на ноги. Одна штанина у него была разорвана до колена, рукав пиджака куда-то исчез. Но даже в таком растерзанном виде геолог выглядел весьма энергичным молодым человеком, готовым немедленно приняться за дело.

— Так ты здесь, мерзавец, — прохрипел он, поправляя очки, — здесь, проклятый!

Он обошел вокруг диска с такой осторожностью, словно это была мина, и присел поодаль.

— Я еще очень мало знаю о тебе, — пробормотал он. — Но все же кое-что знаю.

Геолог обернулся и подозвал меня к себе.

— Идите сюда, Гарроу, садитесь рядом со мной. Нет, нет, не здесь!

Не успел я разобраться в смысле последних слов, как диск вдруг подскочил и ринулся на Хайпорна.

— Ложись, — с тревогой закричал он, бросаясь на землю. — Ложись!

Я повалился на бок, успев заметить, что диск плавно опускается на землю. Люди, распластавшиеся на траве, как при бомбежке, медленно поднимались, втянув головы в плечи.

— Это его главная загадка. Или одна из загадок, — произнес геолог, потирая колено. — Я заметил это еще до того, как взял диск в руки и вдруг отправился в полет над долиной. Если вы припоминаете, Гарроу, несколько часов назад, когда мы нашли его, он лежал на четырехугольном обломке скалы на солнце. Мы подошли к нему, ощупали и отвернулись, а когда опять посмотрели на него, диска уже не было. Я думал, что он незаметно закатился под куст. Ничего подобного, он взлетел, как вот только что. И так как прыжки диска пропорциональны размерам затемненной поверхности, он поднялся тогда по крайней мере метров на пятьдесят, потому что я заслонил спиной примерно треть его поверхности. Теперь тени от вашей головы оказалось достаточно, чтобы он кинулся на меня. А когда я взял его в руки, то совсем закрыл одну из его сторон. Не понимаю, как мне удалось удержаться, когда он взмыл вверх. Возможно, свет упал на него откуда-то сбоку, и поэтому он не сразу набрал высоту. Но по мере того как я устраивался на нем поудобнее, он поднимался все выше и выше; Если бы у диска не было какой-то внутренней программированной настройки, я находился бы теперь где-нибудь километрах в восьми от Земли. Но неизвестный нам конструктор предусмотрел такую возможность и запретил ему подниматься выше ста метров над любым объектом. Я понял это, заметив, с какой точностью его траектория воспроизводит весь рельеф местности, над которой мы пролетали. Как только показалось солнце, мне удалось снизиться до пятидесяти метров, но потом, когда я потерял равновесие и снова обхватил диск руками, начался этот дьявольский галоп. Мистер Гарроу, перед нами величайшее чудо нашего века, а ведь это всего лишь одно из магических свойств диска.

Геолог пристально посмотрел на пористый камень. Цвет его бледнел, по поверхности расползались зеленоватые тени.

— Минерал-хамелеон. Поразительно! — хрипло проговорил Хайпорн. — Или я схожу с ума, или этот камень живой!

Столпившиеся вокруг люди, вытянув шеи, молча следили за происходящим у них на глазах превращением. Еще недавно красновато-коричневый, диск постепенно становился зеленым, сливаясь с окружающими кустами.

— Вы помните, — взволнованно сказал геолог, — сегодня утром он показался нам желтым. Я тогда подумал, что изменение оттенка вызвано отсветом зари. Но это было то же самое, что теперь. Диск меняет цвет в соответствии с окружающей средой. Значит, он прибегает к защитной окраске. Первый раз я увидел его на закате, и он покрылся тогда красноватым порошком или пленкой. Потом он стал желтым, а теперь — зеленым. Попытаемся сделать его голубым.

С этими словами Хайпорн стащил с себя рубашку, разостлал на земле и сдвинул диск на нее. По краям камня тотчас же появились голубые пятна, словно его посыпали голубым снегом. Потом пятна вытянулись, расползлись и покрыли весь камень.

— Потрясающе! — прошептал геолог. — Это превосходит все мои подозрения. А я-то, дурень, по оставленным следам принял его за циркон. С таким же успехом он мог быть алмазом, баритом, солью или серебром! Или ракушечником, или горелым деревом!

— Больше всего меня удивляет его способность подниматься в зависимости от площади затемненной поверхности, — сказал я.

— Почему?

— Потому что если это так, то ночью он должен летать где-то на невероятной высоте, а в солнечный день весить сотни килограмм. Но насколько я понял, днем он летает, а ночью отдыхает.

Хайпорн молча кусал губы. Потом беспомощно развел руками.

— В самом деле, Гарроу. Об этом я не подумал. Но все, что я сказал, верно. Я проверил это на собственной шкуре. Очевидно, мы познакомились только с частью этого явления. Вполне возможно, что здесь используются также инфракрасные тепловые лучи. Есть у кого-нибудь спички?

Люди молчали, не спуская глаз с ученого.

— Вы что, хотите поджечь его? — спросил русоволосый рассказчик.

— Нет, только слегка подогреть.

— Может, лучше сделать это в другом месте? Боюсь, не придется ли собирать наши кости. Какой только дьявол принес вас с этой чертовщиной на нашу голову!

— Но вы же меня знаете, Тедди! Мы же не раз встречались, когда я неделями лазил по этим горам. Я геолог и разыскиваю здесь полезные ископаемые.

— Все это мы знаем, — вмешался худощавый. — Но зачем вы воткнули наверху эти воронки, а теперь притащились сюда с этим каменным чудищем, которое кидается на людей? Может, это какой-нибудь снаряд!

— Как тебе не стыдно, Тедди, — с упреком сказал геолог, повернувшись к рассказчику. — Не к лицу вам, лучшим каменотесам Вайоминга, дрожать перед каким-то валуном. Ведь вы на своем веку раздробили сотни таких камней, подняли в воздух тысячи тонн породы. И тут перед вами всего только камень — кусок скалы. Разница в том, что его снабдили источником энергии и химическим механизмом мимикрии. Он совершенно безопасен. Я же не такой дурак, чтобы играть с огнем. А ну, у кого есть зажигалка? — бодро заключил он.

Тедди полез было в карман, но тут же раздумал.

— А может, мистер Хайпорн, вы нам объясните, для чего служит эта штуковина?

— Для чего она служит? — повторил геолог. — Это-то я и хочу узнать.

— Выходит, он не ваш?

— Нет.

— Откуда же он взялся?

Хайпорн растерянно посмотрел на меня, и я ответил на его взгляд глупой улыбкой.

— Откуда-то прилетел, — сказал геолог. — По-видимому, издалека…

— А зачем?

— Вот этого я не знаю, — отрезал Хайпорн. — Представления не имею! Ну, ладно, большое спасибо за то, что вы меня спасли, но если вы трусите, можете уходить. Мы остаемся здесь и попробуем разгадать секрет камня.

— Вот, возьмите, — резко сказал Тедди, протягивая Хайпорну зажигалку. Нагревайте. А вы отодвиньтесь подальше, — бросил он приятелям, с осуждением смотревшим на него.

— Молодец, Тедди, — обрадовался Хайпорн. — Ты настоящий мужчина. Минутку, теперь я его немного приподниму и подожгу под ним сухую траву.

Геолог взялся за край диска, поднатужился и изумленно повернулся ко мне.

— Прилип, — пробормотал он. — Прилип к скале.

Тедди схватился за камень с другой стороны. Общими усилиями им удалось немного приподнять голубоватый диск, но тот тут же упал обратно; геолог и Тедди с кряхтением выпрямились.

— Может быть, это из-за рубашки, — предположил я. — Может быть, голубой цвет вызывает увеличение тяжести. Попробуем окружить его желтым.

Хайпорн быстро собрал вокруг диска самые желтые ветки рододендрона и снова попытался сдвинуть камень с места, но по-прежнему без малейшего успеха.

— Нет, нет, не то! — раздраженно воскликнул он. — Мы идем ощупью, как слепые котята. Изменение цвета связано у него только с защитой и абсолютно не влияет на увеличение веса.

— Но ведь увеличение веса — тоже своего рода защита, — возразил я.

Геолог растерянно пожал плечами, но тут же его озарила какая-то мысль — он выхватил из рук сидевшего рядом каменотеса тяжелый молоток и слегка стукнул им по краю диска. Раздался треск, и в руках у Хайпорна осталась одна рукоятка, а сам молоток отлетел в сторону.

— Вы сломали мой инструмент, — недовольно сказал каменотес.

— Да я только коснулся камня, — вполголоса ответил Хайпорн. — Я был уверен, что он станет защищаться, но не ждал такой активности. Рукоятку перерезал какой-то высокочастотный разряд.

Геолог пощупал чистый блестящий срез рукоятки молотка и передал ее мне. Я понюхал ее. От нее исходил сильный запах озона.

— Срезанная ветка дуба пахла хвоей, — сказал Хайпорн, не спуская глаз с лежащего на рубашке камня. — Если бы я держал молоток как-нибудь иначе, то легко мог остаться без руки. Помогите мне отнести камень в палатку.

— Ну нет! — злобно возразил худощавый рабочий. — Проваливайте-ка отсюда, не то вызовем полицию. Где это видано, чтобы нормальный человек летал верхом на булыжнике?! А сам булыжник менял шкуру, как змея, и рубил дерево? Бьюсь об заклад, это или оружие, или какое-нибудь колдовство. Кто его знает, а вдруг вы сами превратитесь во что-нибудь и исчезнете? Может, вы вовсе и не Хайпорн! А?

— Не трусь, — смеясь, сказал геолог успокоительным тоном. — Ты, я вижу, совсем оробел.

— И нечего тут смеяться. Вы будете швырять нам на голову скалы, а я должен терпеть и танцевать под вашу дудку? А ну, сматывайте манатки!

— Хорошо, — сказал геолог с какой-то странной улыбкой. — Мы уйдем, но только в том случае, если вы перестанете дрожать от страха и среди вас найдется несколько мужчин, которые спустятся с нами в палатку и помогут завершить этот опыт. Тедди, ты не раз бродил со мной по горам и теперь, конечно, не откажешься помочь нам?

— Ладно уж, — нерешительно сказал Тедди.

— Вот и прекрасно, тогда возьми еще двух-трех ребят и спускайтесь к палатке. Ну, мистер Гарроу, теперь вам будет о чем писать. Я считаю до трех. При счете «три» цепляйтесь за диск. Раз, два, три…

Я изо всех сил уцепился за диск и почувствовал, как он задрожал и закачался подо мной.

— Держитесь крепче, — крикнул Хайпорн. Я обхватил геолога за плечи, и в тот же миг камень взлетел вверх, как из пращи. Каменотесы разбежались во все стороны, прикрывая голову руками.

— Управляйте им, — приказал Хайпорн. — Гоните его к палатке.

Я решил, что геолог бредит, и не пошевельнулся.

— Выбросьте ноги влево, — крикнул он. — Вот так, а теперь не шевелитесь. Диск может летать, но управлять им мы должны сами.

Люди внизу казались теперь маленькими, как с крыши двадцатиэтажного дома. Под нами расстилалась равнина, прорезанная серебристой лентой ручья, громоздились серые скалы ущелья, на дне которого виднелась наша палатка.

— Плохо слушается, — бормотал себе под нос Хайпорн. — Сразу видно, что он для этого не предназначен.

Я вцепился в Хайпорна, охваченный небывалым возбуждением. У меня было ощущение, будто происходит какое-то сказочное чудо, и я ждал, что диск вот-вот взлетит к солнцу или со скоростью ракеты понесется вокруг Земли. Но круглый камень продолжал плавно скользить над долиной, и когда я закрыл глаза, мне показалось, что я плыву по спокойному морю на большой автомобильной камере. Мы летели на одной и той же высоте, и все же я чувствовал себя очень неуверенно. Если бы нашему воздушному экипажу вздумалось вдруг перевернуться, мы оказались бы в положении мух, цепляющихся за обломок летящего потолка. Я хотел поделиться своими мыслями с Хайпорном, но он не обращал на меня ни малейшего внимания. Он то и дело менял позу и при этом громко разговаривал с диском.

— Правее, — приказывал он. — Теперь левее, левее, дружище… Так держать. Ниже! Какие же задачи поставил перед тобой твой конструктор? Возьми капельку повыше, чтобы не задеть это дерево.

Я холодел от ужаса каждый раз, когда Хайпорн слишком сильно свешивался с диска, но ему, казалось, все было нипочем. Повинуясь его резким движениям, камень стал перескакивать через вершины деревьев, как лошадь через барьер, и это еще усиливало возбуждение Хайпорна.

— Выше, черт тебя побери! — кричал он во всю глотку. — Браво, жеребенок! Выше, еще выше!

Не знаю, чем окончился бы наш полет, но в это время из-за скалы вдруг вынырнула рощица черных тополей. Не успел Хайпорн вымолвить слова, как у меня под ногами вспыхнуло белое пламя, по лицу хлестнули ветки, и я в отчаянии ухватился за них. Хайпорн вцепился в ствол, и в тот же миг вся крона дерева обрушилась вместе с нами на землю. До сих пор не могу понять, каким образом, падая с ветки на ветку с высоты по меньшей мере в двадцать метров, нам удалось отделаться лишь незначительными царапинами! Голова у меня еще гудела, когда я услышал рядом голос Хайпорна.

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно сказал он. — Что и требовалось доказать. Я начинаю разбираться в программе, по которой работает этот механизм. Ночью он лежит на земле, а днем летает. Но летает не весь день. Позавчера, когда я впервые увидел его, он летел со скоростью не меньше ста километров в час, а сегодня утром лежал неподвижно. Следовательно, программа диска рассчитана меньше чем на сутки. Если его заставить подняться не вовремя, то он болтается в воздухе без всякого направления. Если его пытаются расколоть, он защищается, если за ним наблюдают — маскируется. Пока мы можем заключить, что перед нами машина, предназначенная для того, чтобы лететь в определенном направлении в течение определенного времени. Она снабжена регулятором веса в зависимости от освещенной поверхности и регулятором цвета, учитывающим цвет окружающих предметов. Последнее представляется мне нелепостью. Очевидно, конструктор просто хотел испытать метод управляемой мимикрии, так как использовать его для защиты глупо и бесполезно.

Продолжая говорить, Хайпорн выбрался из-под груды сломанных ветвей и, порывшись среди них, вытащил диск, предусмотрительно прикрыв его край пиджаком как раз настолько, чтобы он весил не больше нескольких килограммов.

— Как видите, Гарроу, я уже научился использовать его способности, довольным тоном сказал он. — Мне даже кажется, что диск тоже привык к нам, иначе он не пощадил бы наши ноги, срезав чуть ли не половину тополя. А теперь поспешим, Гарроу. Насколько я вижу, вы невредимы.

Когда мы добрались наконец до палатки, то застали там Тедди с двумя молодыми каменотесами.

— Молодцы, ребята! — радостно воскликнул Хайпорн. — Не соскучились здесь без нас?

— Нет, — ответил Тедди. — Мы включили телевизор. Они говорят, будто вы нашли эту машину и будто ее заслали русские. Это, мол, шпионская ракета.

— Ослы! — вспылил Хайпорн. — Настоящие ослы! Ничего не знают, а позволяют себе ссылаться на других.

Геолог положил камень на один из круглых столиков, но не рассчитал своих движений. Диск перевернулся и упал за телевизор. Экран вздрогнул, и на нем, как накануне, замелькали изображения. Тедди нагнулся, чтобы поднять диск, но Хайпорн резко остановил его.

— Стоп! — воскликнул он. — Не двигайся. И вы ни с места. Мне все ясно, Гарроу. О — боже! Это даже больше, чем я предполагал!

На экране возникло что-то, напоминающее волнующуюся реку, в которой катилась бесконечная вереница наложенных друг на друга изображений вывесок, домов, машин, женских ног, полицейских.

— Он работает сразу в нескольких диапазонах, — возбужденно сказал Хайпорн. Ему полагалось бы передавать их раздельно, но это зависит также и от нашего приемника.

Геолог встал и, продолжая говорить, принялся настраивать телевизор. Смена изображений замедлилась и приобрела какую-то связность.

— Что там видно? — вэволнованно спросил Хайпорн.

— Город, — шепнул я.

Весь экран занял огромный бетонный мост, но тут же исчез, уступив место бензоколонке. Потом и она исчезла, а на экране возникли искаженные злобой, окровавленные лица с разинутыми в немом вопле ртами. Несколько подростков дрались ножами, нанося удары куда попало. Клубок тел вдруг распался: один из участников драки упал на колени, ударился лицом о мостовую и затих. Соперник ткнул его ногой и подхватил под руку девицу с челкой и папиросой в зубах. Все разошлись, и только одинокое тело осталось лежать в луже крови посреди освещенной фонарями улицы. Потом вдруг экран осветился ярче, и на нем задвигались голые ноги живого манекена в витрине. Затем его заполнили белые балахоны куклуксклановцев. Внезапно экран потемнел, его заполонили плотные шеренги медленно движущихся автомобилей. За ними виднелись ряды лачуг, сколоченных из чего попало. Их сменили каменные здания, сверкающие тысячами огней. Потом появились какие-то огромные железные ворота, перед которыми прогуливались отдельные группы людей.

— Это Фриско! — воскликнул Тедди. — Фабрика Спаллера! Я узнаю ребят из забастовочного пикета.

И вдруг экран погас.

— Так и есть, — прозвучал в тишине дрожащий голос Хайпорна. Лицо его вспотело от волнения. Я почувствовал, что и сам весь мокрый, как после ванны. Это киноаппарат и вместе с тем миниатюрная передаточная телестанция. Самый поразительный киноаппарат, какой только можно вообразить. Но будем действовать по порядку. Должно же здесь быть какое-то начало. Давайте обследуем поверхность диска сантиметр за сантиметром, пока не найдем первую запись. Если у него приемо-передаточный цикл рассчитан на двадцать четыре часа, то в нашем распоряжении осталось еще три часа до того момента, когда он перейдет на прием. Мне кажется, это совпадает у него с началом перемещения.

Геолог выкатил диск на середину палатки, расчертил его мелом на квадраты и стал водить над ними кончиком проволоки, соединенной с антенной. В течение часа на экране одна за другой сменялись различные уличные сценки, потом у самого его края возникла какая-то дрожащая призрачная линия, похожая на отдаленный берег.

— Еще немного, — хрипло произнес Хайпорн. — Еще немного.

На экране заклубились облака, потом их пронизал яркий свет и из сверкающего тумана возникло огромное серебристое плато, уходящее в светящиеся дали. По мере того как уменьшалось расстояние, на экране все ярче вырисовывались громадные прозрачные параллелепипеды и множество каких-то странных многоруких существ, которые передвигались, не прикасаясь к земле. По однообразию их форм и движений я заключил, что это роботы. Роботы двигались к центру плато, где укладывали в длинную узкую трубу какие-то цилиндрические предметы. На переднем плане появилась верхняя часть одного из роботов капсула из прозрачного материала типа плексигласа, заполненная сетью проводников и трубок. Робот отошел, и в тот же миг экран вспыхнул ослепительным светом и все исчезло, кроме бесконечного серебристого плато, в центре которого взметнулся гриб черно-белого дыма. Плато быстро удалялось и уменьшалось, пока не превратилось в затерянную среди голых скал полоску, а вскоре и сами скалы стали кучкой мелких камешков. На экране медленно крутился громадный шар, потом его где-то в глубине сменил другой — такой маленький, что его можно было принять за пузырек на стекле экрана. Экран становился то искристо-ярким, то черным. Из глубины его поднялось, словно всплывая на поверхность воды, маленькое пятнышко. Вокруг него висели серые хлопья, которые постепенно превратились в призрачные волны, а за ними обрисовался тяжелый шар, ярко освещенный сбоку. Мутные волны разорвались, и на экране осталась только путаница выпуклых линий и водоворотов. Потом снова возникла извилистая линия, напоминающая берег.

— Америка! — прошептал Хайпорн, и я почувствовал, что он дрожит.

На экране проплыли белый пляж, отдельные домики, поля, пашни и, наконец, огромный бетонный мост с широкими пролетами. Мы вновь оказались в Сан-Франциско.

Хайпорн отложил проволоку и в изнеможении опустился рядом со мной.

— Они хотят познакомиться с нами, — сказал он неожиданно Тихо. — Но кто они? Что они собой представляют, если сумели создать таких роботов? И что они подумают о нас? Банда хулиганов, подравшихся насмерть из-за какой-то девчонки, процессия куклуксклановцев, лачуги из жести…

— Но это только часть земного шара, — вмешался я. — Кто знает, где будет диск завтра?

— Он передает все время, — прервал меня Хайпорн. — Я убежден, что ночью, когда нельзя фотографировать, он передает, чтобы освободить свою «память». К счастью, нам удалось заставить его заговорить простым прикосновением провода, и, судя по тому, как он повторял сцены, можно заключить, что он запрограммирован так, чтобы давать их в одном и том же порядке. Но ведь диск могут уничтожить, Гарроу. Он может погибнуть до того, как передаст своим хозяевам что-нибудь, помимо изображений, которые мы уже видели. Тогда образ Америки останется для них вот таким. А мы? Мы, другие? Люди? — Он резко повернулся к Тедди. — У вас в поселке есть девушки? Какой-нибудь музыкальный инструмент? Семейные фотографии?

— Есть, — растерянно ответил тот.

— А сколько до вас езды?

— На вашей машине за полчаса обернемся.

— Десять минут, — сказал Хайпорн. — Всего десять минут. Они должны знать о нашей жизни не только плохое. Не только хулиганов и девок. Скорее, друзья!

Хайпорн выбежал с Тедди из палатки, сел за руль и через мгновенье машина скрылась из виду. Я подошел к диску, на этот раз не только взволнованный, но и охваченный глубоким уважением. В этом сером пористом камне — теперь он стал серым, — казалось, чувствовались бесконечные холодные пространства. Чей-то непохожий на наш мозг придумал его и послал исследовать Землю. Ночь за ночью он рассказывал им о том, что увидел здесь. Это была кинокамера-ракета, передаточная и приемная станция с заданной через миллионы километров программой. Возможно, изображения, которые мы видели, были лишь частью того, что она записала или запишет. Ее полет мог ведь длиться уже много дней, месяцев, а может быть, и лет.

Послышавшийся снаружи визг тормозов прервал мои размышления. Хайпорн вбежал в палатку в сопровождении Тедди, стройной большеглазой девушки и еще пятерых каменотесов. Они вынесли диск из палатки и принялись танцевать вокруг него под аккомпанемент кларнета. Потом один из каменотесов подхватил девушку на руки и закружился с ней вокруг диска. Хайпорну удалось поймать на свой телевизор и показать диску передачу, балета. Люди спешили продемонстрировать перед диском все, что у них имелось: молотки, фонари, семейные фотографии, и все это сопровождалось веселым заразительным смехом.

— Они сочтут нас сумасшедшими, — пробормотал Хайпорн. — Подумают, что мы весь день напролет только обнимаемся да целуемся.

— Не беда, — сказал я. — Они все поймут, когда диск пересечет Тихий океан и Японию и они увидят заокеанские страны. Мне кажется, диск движется именно в этом направлении — как раз противоположном тому, которого хотели господа из газет. Не так ли?

Хайпорн весело согласился и, порывшись в своих ящиках, извлек оттуда две бутылки виски. Мы расшумелись бы не на шутку, если бы диск не начал вдруг угрожающе покачиваться.

— Держите его! — закричал Тедди, бросаясь на диск.

Все повалились на камень, как во время игры в регби. Но диск продолжал покачиваться. И вдруг, стряхнув с себя людей, плавно взмыл в воздух, как воздушный шар, вырвавшийся из рук ребенка. Он поднялся над деревьями, понесся на запад и вскоре растаял в небе, озаренном последними лучами заходящего солнца.

Милорад Павич

Рассказы

Пароль

Человек, одним из первых поселившийся в моих снах, был русским. У него шрам через все лицо, вот уже три с половиной десятка лет мне снится, как он, в огромном шлеме советского танкиста, входит в наш двор, волоча за собою печку на колесиках. На ней труба с остроконечным колпаком-крышкой, печка дымит, как пароход. Она вся увешена кухонной утварью, позади прилажена охапка дров и леечка с нефтью, в бесчисленных ящичках склянки с кореньями, крупами и приправой, наготове уже и квашня с тестом. Солдат тоже дымит — козьей ножкой, которую он сунул не в рот, а в нос, в левую ноздрю. Посреди двора он останавливается, раздувает огонь, поливает маслом сковородку и швыряет на нее куски теста. Сон наполняется запахом масла, разносящимся стремительно, как свист, и мне всякий раз чудится, что он разбудит кого-то в комнате, где сплю только я один. Солдат жарит пироги маршалу Толбухину и поет.

Его песне, сложенной где-то на Дону, вероятно, не более трех столетий от роду, и судьба ее такая же, как у тысяч других народных песен. Распевали ее на деревенских празднествах за ковш пива, на свадьбах, когда по обычаю выносят на блюде «красу девичью», наигрывали балалайки, и армии и конницы брали ее с собой в поход, потому что тот, кто умеет достать до сердца клинком, достанет до него и песней. Подхватывал ее казачий хор, вторя светлому мужскому голосу, что устремлялся ввысь и угасал на долгой — свеча успеет догореть — ноте, словно забыв о времени. Потом, в революцию, пелась она и красными, и белыми, а спустя еще годы, как и многие другие, похожие на нее песни с веселой мелодией и грустными словами, шла вместе с советскими солдатами, через вторую мировую войну. Сразу скажу, что была эта песня не из приметных и известных, по советскому радио не передавалась, и добиралась она до Дуная в русских танках, под бренчанье наскоро смастеренных бойцами балалаек, или, может, занесли ее из Крыма в Белград в сорок четвертом пехотные отряды Советской Армии, славившиеся звонкими голосами и крепкими ногами, изнашивавшими по восемь пар сапог за год марша. Пели ее в тот год и югославские скоювцы[2], потому что слова о парне, которого оберегают талисманы — перстень, плетка и балалайка, по-нашему — тамбура, были понятны и не нуждались в переводе:

Сохранит меня нагайка,

Колечко да балалайка…

Мы, чье детство прошло в оккупированном Белграде, этой песни, разумеется, не знали и услыхали ее впервые от русских солдат уже после освобождения города. С той поры песня о кольце, плетке и тамбуре и звучит во мне, и память о солдате со шрамом, наискось рассекшим ему лицо, не тускнеет в моих снах. А вот Никола Биляр никогда не слышал песни о плетке, кольце и тамбуре, хотя и учился музыке. Он просто не успел ее услышать. Поэтому я расскажу о том, какую роль она сыграла в его судьбе, расскажу, чтоб не говорили потом, что «было это так давно, что уже стало неправдой».

* * *

Когда первый год жизни Николы Биляра истек, быстрая птичка юркнула в рукав его сорочки, выпорхнула из другого, и подарили мальчику плетку с рукояткой, покрытой тонкой резьбой. Поначалу он берег плетку, даже умел выщелкать ею свое имя. Потом, когда в музыкальной одаренности Николы Биляра уже не было сомнений, плетку забросили на полку над изголовьем и забыли о ней. Способности к музыке открылись чрезвычайно рано и совершенно случайно. Шла пятая неделя великого поста — «глухая», когда не положено петь и веселиться, стояло утро. Николу напоили водой из колокола и с куском пирога в руке — ведь негоже натощак слушать птичье пение — отправили гулять на зеленый луг, что между домом и Дунаем. На лугу тропинки ускользали из-под ног, как улитки после дождя, над тропинками клубились нежные запахи, и мальчик принялся придумывать запахам имена. Придумав, он вытягивал их тоненьким голоском, словно продевая звук в игольное ушко, иногда голосок обрывался, будто кто-то ниточку перекусывал, а если Николу спрашивали, чем это он занимается, он отвечал, что греет на солнце свои песни, которые долго томились во мраке. Домой, на Дорчол, он вернулся с песнями. Когда мальчику пошел седьмой год, пришлось перелистать «Политику», чтобы найти на ее страницах объявление об уроках музыки. Так Никола и выучился — сначала петь, а потом читать, сначала читать ноты, а потом буквы.

В заклятый день, когда решается, сырым или сухим быть лету, мальчик обвязал дождевого червя красной ниткой — дождь не собрался, зато в дом пришел старикашка с квадратными зрачками и такими древними ушами, что только потри — сразу раскрошатся, как прошлогодняя листва. Волос с его головы еле-еле хватило бы набить трубку, и разве что борода была вроде как бы моложе всего остального, но и она становилась седой уже внутри, под кожей, до того как вылезала наружу. Оглядывая комнату потухшими глазами, он объяснил родителям мальчика, что воды бывают разные: одни гасят пламя, а другие нет, точно так же обстоит дело и с пением. Сначала, сказал учитель, он посвятит своего питомца в историю музыкальных форм, возникших здесь, на Балканах, где земля пропиталась песьим смрадом на локоть в глубину, а людскою кровью всего на пядь. Никакими инструментами на уроках он пользоваться не будет, звучать будет один только голос. Это важно, — подчеркнул он, впитывая ноздрями запахи комнаты, — потому что в музыкальных заведениях страны изучается исключительно старая церковная музыка Запада, а все остальное замалчивается, как будто отечественного музыкального прошлого не было вовсе. Ведь нож заново оттачивается, когда меняет хозяина…

Пока старик говорил, было замечено, что ногти у него потрескались и что изредка речь его прерывается кашлем. Закашлявшись, он доставал из платочка камушек соли, и, лизнув, торопливо прятал, по-видимому, это смягчало приступ.

— День словно год, — обратился он к Биляру на первом уроке. — Утром — настоящая весна, в полдень — лето, вдоволь солнца, сумерки — осень, а ночью, бог даст, увидим и снег! И, как наказано нам, — всем за дело!..

И дело, начавшись в квартирке Биляров на Дорчоле, в комнате, куда запахи со всего дома и прохлада из подвала слетались на ночлег, двинулось.

— Талант талантом, — говорил учитель, — но надо помнить, что у каждого дня в году есть музыкальное имя, меняющееся в зависимости от того, на какой день недели выпал день года. И перво-наперво надлежит запомнить эти имена. Только, — добавлял он, глянув на Николу из-под низких бровей, напоминающих мушиные лапки, — дни в году идут не чередой, в неизменном порядке, а, напротив, меняясь местами, настигая друг дружку, день помельче, день поглубже, как придется. Возьмем сегодняшний день — четверг. День богородицы, лучший из дней. Он может быть зеленым четвергом, когда опробывают плуг, или соленым четвергом, когда дают соль скоту, или пустым четвергом, когда мужчинам запрещается то, что им всего слаще. И коль каждый четверг не похож на другой, не могут совпадать и их музыкальные имена.

Тут учитель достал из кармана книжку с четырьмя серебряными ушками по углам переплета, и по ней они стали учиться. В книге разноцветными нотами были записаны голоса восьми понедельников, восьми вторников, восьми сред: по восемь голосов на каждый день недели. Никола за неделю запомнил мелодии, записанные фиолетовыми чернилами, по одной на каждый день первой недели. Так он освоил первый голос. Всю следующую неделю мальчик учил семь новых мотивов (записанных красными чернилами), и опять у каждого понедельника, вторника, среды оказался свой напев. Когда все восемь голосов восьми цветов были пройдены, они вернулись к фиолетовым нотам, к первому понедельнику, и на девятую неделю вновь занялись первым голосом. Луна шла на убыль, ныли зубы, первая глава была усвоена.

— У меня нет желания сделать из тебя мастера своего дела, — говорил учитель. — Мне нужно, чтобы ты стал его рядовым, потому что и сам я никакой не учитель, а только сержант в этом ремесле. Не люблю учителей. Вечно они, как псы блох, разносят вместе со знаниями и свои заблуждения и ошибки. Каждое утро, не успеешь и ногтя обгрызть, как они обрушивают на тебя кучу отбросов и пытаются набить ими твою голову. Учись освобождать ее от всего, что хочешь забыть, это труднее и важнее, чем помнить то, чего запоминать не хочется. «Обвенчайся с моею мыслью», — втолковывают они тебе. И нередко трактуют цель как самое главное в жизни. Жизнь, однако, ты проведешь на пути к цели, а не в ней самой. Поэтому путь, который ты изберешь, важнее цели перед тобой стоящей.

* * *

Дни новолуния, когда нельзя приступать к новому делу, нельзя подрезать ничего из того, что может расти, истекали. Был вторник. Белград по-прежнему жил под немцами. Советская Армия, разгромив врага у Сталинграда, двинулась на запад. Тем временем соединения, освободившие Ростов, подхватили где-то на Дону обрывки песни о кольце, нагайке и балалайке. Песня тоже покатилась на запад и 16 февраля, вместе с советскими танкистами, была в Харькове. Биляр подрастал, ему пришлось снять с руки детский перстенек. На пальцах появился пушок, и кольцо стало тесновато. Никола положил его на полку. Теперь там хранились две вещи: плетка и кольцо…

За окном лежали туманы, учитель занимался с мальчиком мелодиями, связанными с временами года. Стоя у окна, Никола пел, смотрел на раскинувшийся перед ним Дорчол, видел солнце в одном конце города, дождь и ветер в другом, искал взглядом и находил неподалеку маленькую улочку, тайну которой знал он один: тихая улочка глушила силу свиста.

Он думал о том, что все, что он видит, входит в его песню и преображается. Он пел, пробираясь взглядом все дальше и дальше, к Дунаю и Небойше-башне, где повис под водою самый древний на свете мост — птичий: ведь птицы, собравшись со всего паннонского берега на утесе, поднявшем на себе город, всегда в одном и том же месте перелетают реку. Рассыпанные в синеве, они вдруг как бы втягивались здесь в воронку и, гомоня, цепочкой пересекали Дунай, чтобы — всегда в одном и том же месте — вырваться на той стороне и вновь рассеяться по небу. И, услышь их кто-нибудь в пост, он бы тут же согрешил под их гомон. Никола Биляр смотрел на птиц и нанизывал на песню времена года, как это делают птицы. Он пел о празднике рождения мальчика, когда одну с другой связывают ложечки, потому что это приносит силу и удачу, о мучениках, о жаждущих (эта тема совпала с началом весны), о весточке, посланной с гонцом любимому, об избиении младенцев, о перевоплощении душ, о живой отрубленной голове и о ночи призраков, когда травы собирают, зажмурившись, — это было началом лета. Он пел о въезде в город, о долгожданной встрече, о дне чуда, о мужском и женском беге времен, о дне Преображения и дне, когда нельзя спать вне дома и на стол подается зелень, о рождении девочки — и здесь началась осень. Он пел, наконец, о дне, с высоты которого, как долина со взгорья, видно будущее, о ратнике, исцелении, спасении, о казни отсечением головы и, наконец, о зачатии ребенка — и тут наступила зима…

А зима и впрямь наступила, белые петухи прогнали черных. Был медведицын день, и в саду на ветках раскачивался снег. Николе Биляру привиделся во сне высокий дом со множеством каменных балконов, а в доме — странный высокий человек в сапогах. Человек, сидя, с натугой стаскивал сапоги. Он продевал в ушко сапога кнут, обвивал его змеей вокруг голенища и, ухватившись за кнутовище, вновь протаскивал через ушко. Сапоги он поставил у дверей, лег в постель, сунул голову под подушку и, засыпая, пробормотал несколько слов, которых уже не мог услышать сам, но которые в комнате того, кто видел сон, прозвучали вполне отчетливо.

Проснувшись, Биляр вспомнил одно из слов, произнесенных неизвестным в сапогах, — продромос. Никола его не понял. Но он понял кое-что другое и испугался. Он был почти уверен, что проспал не одну ночь, а три, и что день, в котором он оказался, пробудившись, был не пятницей, как это следовало из того, что заснул Никола вечером в четверг, а воскресеньем. Мальчик внимательно осмотрелся вокруг, но возможности проверить догадку не нашел. Может быть, весь свет, все люди, как и он, проспали трое суток кряду, но никто утром не догадался об этом? Может быть, даже уже вошло в обычай, что с четверга на пятницу случаются такие вещи? А вдруг только у него, у Николы Биляра, в одну ночь вместилось целых три, ведь есть же села с одной церковью, но тремя названиями, а вдруг всякий раз время в его снах бежало быстрее, чем у остальных? Если так, подумал он, то за окном пятница, а здесь, в комнате, воскресенье, и мне не одиннадцать лет, как считают родители, а втрое больше. Может быть, мои часы отсчитывают не часы, а месяцы, и тогда мой октябрь под знаком Весов приходится на десять вечера каждого дня, а уроки пения у меня по понедельникам и пятницам, от июня до июля.

От этих мыслей Никола Биляр взмок, и влажные простыли согнали его с постели. Он хохотал, точно эта кутерьма дней и ночей щекотала его.

Тем временем вещи сникали под взглядом учителя, табачные облака повадились ночевать в комнате Николы Биляра, а уроки посвящались уже не временам года, а временам дня — утреннему и вечернему. Март подходил к концу, где-то на Карабурме жгли навоз и подвязывали рассаду.

Теперь учитель приходил в сумерки, потому что вечерние песни не учат днем. Природа вечерних песен оказалась троякой.

1. Стихи, положенные на музыку, были автономны, были «себе подобны», и не только не существовало образца, на который они бы походили, но, напротив, они сами служили образцом для других стихов.

2. Эти другие стихи, для которых те, первые, были примером, всегда несли на себе печать образца, и было известно наперед, к какому именно образцу они стремятся.

3. В третью группу входили песни, которые не могли ни подражать чему-то, ни верховодить.

Мальчик любил, когда наступал их черед; он с радостью исполнял эти песни, одинокие, всем чужие, без прошлого и будущего, обреченные погибнуть, едва замрет их мотив. И в уличной сутолоке он пытался узнать представителей «третьей родовой ветви», так как учитель сказал ему, что все, относящееся к песням, распространяется и на людей:

— Каждого из них, да и себя самого, ты можешь причислить к одной из этих групп! Но будь внимателен, — предупреждал он, — птицы, говорят, всегда слышат собственное пение с опозданием на день, а свою последнюю песню — никогда. И ты учись у них этому умению — слушать свое пение задним числом.

— Но что же будет тогда с моей последней песней? — спросил Никола Биляр.

— Ее ты не услышишь никогда! — спокойно ответил учитель, а ногти на его больших пальцах, словно клювы насмерть схватившихся стервятников, сцеплялись и расцеплялись, скрежеща и обламываясь и злобно, вновь и вновь, наскакивая друг на друга.

* * *

Стояла чистая неделя, ложками нельзя было пользоваться, по улицам высились заснеженные остовы деревьев. Никола Биляр слушал, как хмельной, пропитанный вином сазан тихонько посвистывает где-то в глубине дома.

Было холодно, шел 1944 год. Тем временем песня о кольце, нагайке и балалайке находилась уже в Крыму. 19 сентября, перейдя румынскую границу, она вошла в Темишвар. Советские танкисты унесли ее на север, в Сербию. Продвигаясь вместе с бронетанковым корпусом вдоль южного берега Дуная, она 10 октября оказалась под Белградом и вскоре полюбилась партизанам. Немцы отступали. Биляр доживал на свете свой четырнадцатый год. Локти на столе, уши в ладошках, мальчик сидел над книжкой, загадывая, произнесет ли кто из находящихся в комнате слово «дом» в тот самый миг, когда оно будет прочитано им в книге, но ничего такого не случилось. Но ему как раз попалось слово «тамбура», когда в комнату вошел отец, держа в руках что-то завернутое в шаль. Мальчик поднялся, развязал узел и увидел тамбуру с таким тугим лоснящимся брюшком, что, казалось, вот-вот появятся на свет маленькие тамбурята. Никола взял инструмент в руки и, как слепой, шаря по нему пальцами, нашел нужный лад и тотчас заиграл. Утренние и вечерние песни, выученные на уроках музыки, он пропустил через металлические струны — словно перебрал по порядку копну волос и нащупал тайную линию пробора, словно попробовал на язык слова незнакомого языка и заговорил — и родилось что-то, сплавившее старое и новое.

«Этого мало только тому, кто стареет на пять лет в час», — подумал он и положил инструмент на полку над изголовьем постели, чтобы всегда иметь его под рукой. Теперь там лежали три вещи: кольцо, плеть и тамбура.

Тем временем, перед самым бегством из города, оккупанты напали на след подпольщиков и повсюду разослали шпиков. Типы в серых шляпах вертелись на каждом шагу. Им был известен пароль группы — «Кольцо, плеть и тамбура», но никто еще не знал, что этими словами начинается одна из русских песен. Слух дошел до ушей учителя. Однажды, когда снег валил и в книжке, и на улице, появился учитель пения, но не как обычно — в пятницу, а в воскресенье, так что Николе показалось, что старик тоже проживает за день три дня, потому их пятница и пришлась на воскресенье. Вот как было дело.

Позвонили в дверь. Никола знал, что звонят, раньше, чем услышал звонок. Он почувствовал, как звук медленно пересек прихожую, потом, коснувшись занавески, свернул в кухню и спустя еще какое-то время вкатился в его комнату. Никола отправился открывать, но у него полдня уходило на один только шаг, поэтому пять обычных шагов он преодолел за сутки. И к двери подошел как раз тогда, когда было нужно, вовремя: в воскресенье вместо пятницы. Учитель извинился, сказав, что перепутал расписание уроков. Он был одет, как будто собрался в дальнюю дорогу: в желтых сапогах, с кнутом. С ним вошли двое в серых шляпах.

Старик показал им на полке над кроватью мальчика три вещи: кольцо, плеть и тамбуру.

— Это твое? — спросили Николу вошедшие.

— Мое, — спокойно ответил Биляр.

Люди в серых шляпах сгребли вещественные доказательства, заломили мальчику руки за спину, набросили ему на и печи пальто и вывели из дому. Был октябрь, холода стояли такие, что стучали зубы и трескались зеркала, русские пушки грохотали под Авалой, и Никола Биляр спросил учителя, существует ли и что означает слово продромос. То самое слово, из сна.

— Продромос, — ответил учитель, — греческое слово, означает оно предшественника, предтечу. Это имя учителя Христа.

Они дошли до Дуная, вместе с Николой сели в лодку, привязали мальчика за шею к склонившейся над рекой вербе и направили лодку к другому берегу. Он повис, по колено погрузившись в воду. Сначала он бил по воде ногами, чтобы веревка не могла затянуться и задушить его. А потом устал и обмяк.

А песня о кольце, нагайке и балалайке уже входила в город.

Тайная вечеря

Знающий наше истинное имя, окликни, и мы отзовемся!

Не все ремесла существуют извечно, многие из них были неизвестны нашим предкам. Но, подобно неким скрываемым именам, призвание к ним таилось в людях во все времена, уходя в мир иной с каждым покидающим землю поколением, чтобы однажды вернуться и заявить о себе. Сегодня, к примеру, никого не удивит профессия копииста фресок. А ведь когда-то было иначе. В довоенном Белграде вы с трудом нашли бы такого мастера, я лично помню только одного, у него было ателье в мансарде углового дома между улицами Нушича и Македонской, над аптекой. Звали его Исайло Сук, и он жил, пристраиваясь, так сказать, к чужой кормушке, в башне упомянутого дома, усердно заляпывая краской свои полы, служившие потолками расположенным под мансардой комнатам. Своим делом, редким и почти не приносящим дохода, он занимался не спеша, пока черные дожди сменялись за окном белыми снегами, а летом, с непокрытой головой, волосы на которой раньше времени приобрели цвет перца, смешанного с солью, с этюдником под мышкой обходил монастыри. Там, помечая крошечными цифрами детали контурного рисунка, он переносил на бумагу сюжеты, которые собирался копировать осенью и зимой в ателье. Он давно уже знал, что двойка означает желтый, восьмерка синий цвет, а красный метил пятеркой. Восьмерка в квадрате указывала на смешение красок, чтобы получилась зелень. Он помнил, что и сами по себе цвета символичны: синий значил истину, желтый — измену и ревность, пурпур — могущество и так далее. Он был убежден — об этом шушукались по мастерским, где он учился, — что есть также цвет, знаменующий будущее, но какой именно — Исайло так и не узнал. Кто ведает, размышлял он, бывало, подвержено ли наше будущее переменам или же оно уготовано нам раз и навсегда? Когда стряпаешь потемки, ужинать приходится глазами…

Помечая цифрами цвета, Исайло Сук пытался связать с ними и характеры персонажей фрески. Он всегда работал впроголодь и именно поэтому не спился — трудно пристраститься к вину, когда пусто в животе. Ногти у него на руках и ногах были сплошь перепачканы краской, а борода росла прямо из ворота рубахи, и, словно мех, льнула к лицу. Из дыр на рубахе можно было установить, что шерсть кустилась на его теле даже в самых неподходящих местах, а широкая улыбка обнажала блестящие, но почти прозрачные, словно бы стеклянные зубы, за которыми вертелся подвижный, как рыбка, язык.

Перебравшись в свое время в Белград из провинции, Исайло не обзавелся друзьями в столице, так что заглянуть в сумерки в кабачок «Под липой», чтоб, прислушиваясь к чужим разговорам, скоротать время за вином, было единственной его отрадой. Кабачок ютился в подвале соседнего дома, и посетители попадали туда прямо с улицы, спускаясь по щербатым ступенькам, держась за витые железные перила, в которых застревали иногда, то ноготь, то перчатка. Исайло Сук любил подымить над тарелкой голубцов, тушенных в листьях хрена, поглядывая на мелькавшие за окном ноги прохожих, мужчин и женщин, чьи фигуры и лица он мог разве что воссоздать в своем воображении. Немногих знакомых (кроме нескольких однокашников из второй белградской гимназии, где он в свое время не доучился) он знал плохо и никогда не умел составить верное представление об окружавших его людях. Ему явно не хватало фантазии, чтобы проникнуть в чужой мир, и он не уставал удивляться разным прохвостам, способным, едва сведя знакомство, тотчас же учуять и нащупать в человеке все слабые места и недостатки, чтоб потом прибрать того к рукам. Завидуя пройдохам, Сук устраивался как мог и как разумел, и однажды поймал себя на том, что, копируя фреску из монастыря Каленич, пытается соотнести лица и фигуры изображенных на ней людей со своими знакомыми. По-видимому, он надеялся хотя бы таким способом постичь их характеры и истинные намерения, вечно ускользавшие от него в жизни, казавшиеся ему загадочными и таившими угрозу. На фреске, которую он срисовывал, мастер XV века изобразил свадьбу в Кане Галилейской. За круглым столом, покрытым плотной скатертью, словно морщинистым пластом теста, сидели молодые и их гости, а за окном дул нарисованный ветер. Был тут и Христос, превративший воду в вино, которое на картине наливали из высоких глиняных кувшинов. Исайло Сук привычным жестом взял немного красной темперы, развел водою и, принявшись за вино на своем полотне, вдруг подумал:

«Смотри-ка, да я тот же Христос! Делаю вино из воды! А эти люди вокруг, кто они?»

Сидя за холстом, он невольно следил за тем, как роятся в голове, порождая и убивая одна другую, мысли. Он пытался нарядить в одеяния персонажей фрески соседей и редких посетителей своего ателье, на глазок прикидывая их мерки и подгоняя костюмы, необходимые для такого маскарада.

«Рукава без обшлагов, — думал он, — могут быть у того, кому нечего скрывать. Человека, даже за столом оставшегося в плаще, не назовешь откровенным и простодушным, а обнаженная шея гостя, доверчиво принимающего чашу, говорит об отсутствии в нем коварства и доброте натуры. Утверждают, что по шее всегда можно узнать, сколько человеку лет, когда он умрет, что мучит его — жажда или голод, а женская шея на свой лад рассказывает о том, довольна ли женщина овладевшим ею мужчиной или лжет, притворясь… Неспроста же, не случайно наши глаза вечно алчут других частей тела, тех, что мы прячем, выставляя напоказ только лица как единственно правдивый фрагмент своего портрета. Живущее в каждом из нас томленье по сокровенной плоти, по зрачкам сосков, по пушку живота — это жажда истины. Она родилась раньше нас, она всегда своевременно предостерегает нас, но мы не всегда прислушиваемся к ней… Или все это глупости? Может, чужие помыслы на поверку не столь и опасны? Может, наше тело каждое мгновение меняется под неизменным ярлыком? Оно не принадлежит нам и, подобно сиянию дня, обновляется каждым утром? Наши слова перелетают с губ на губы, или, точнее, постоянно находится кто-то, кто одалживает на время губы словам, так что слова неизменны, а тела меняются. Нас связывает только общность действия: глагол, что растет и тащит всех за собою, хотя его формы разнятся в каждом из нас. Все мы здесь, возможно, просматриваемся насквозь, и просто не существует того, что кажется нам спрятанным и мрачным, все мы на деле открыты друг другу вплоть до самых потаенных уголков, и каждый, являясь собою, бывает и кем-то еще. Каждый из нас, может статься, заключает в себе всех прочих, и душа любого человека вполне доступна чужому взгляду. Все в этом мире разлито повсюду, всякий из нас есть все мы, и каждому нет конца и края. И все-таки число тел здесь больше числа душ».

«А лица?» — возникало тут в голове Исайло Сука и возвращало его к картине. О лицах стоило задуматься отдельно: их, почти все, можно было распределить между его знакомыми, и Исайло Суку без труда удалось узнать в невесте с фрески сестру одного из посетителей своего ателье. Рисуя ее лицо, обрамленное волосами, как платком, Сук на миг вообразил себя рисующим собственную свадьбу, и эта мысль надолго лишила его ночного покоя. Рисуя руки, он смотрел на палец девушки, надрезанный ножом, чтобы капля ее крови смешалась с кровью жениха, уже упавшей в кубок с вином, который предстояло осушить молодым в знак соединения их судеб… У него было мягкое сердце, и, случалось, в дождь, он, прижавшись щекой к окну, вдруг чувствовал, как что-то похожее на дождевые струйки стекает и по эту сторону стекла. Дорога его жизни извивалась и извивалась…

«Не вся в конце концов листва с меня осыпалась, — подумалось ему как-то. — Может, надежда еще есть, и разница в годах между Одолой Лешак (так звали девушку) и мною преодолима».

В те дни дело кипело в руках Исайло Сука, с ним расплатилась стеклорезная мастерская, работа над копией продвигалась быстрее и получалась лучше, чем того можно было желать, он уже прямо-таки ждал часа, когда иссякнут чудеса и кончится везенье. Тут-то он и посватался к Одоле и получил согласие, которое тогда, в канун второй мировой войны, никому, кроме жениха, не показалось ни важным, ни удивительным.

С осени сорокового года обрученные прогуливались парой, не замечая крепчавшего ветра, или на веранде «Трех шляп» угощались сваренной в савской воде фасолью, и Одола с изумлением заметила однажды, что листья миндального дерева, под которым они сидели, падают прямо в тарелку Исайло Суку, а он, нимало не смущаясь, отправляет их в рот вместе с выловленными из похлебки кусочками копченого мяса.

«Не поторопилась ли я? — приходило порой ей в голому, — Что здесь почем — не довелось еще узнать».

А потом пришел день венчанья, захлебнулся в чашах с вином, и вещи обесцветились и принялись выстраиваться возле них полукругом. Ожидая гостей на скромное свадебное торжество, Исайло Сук заканчивал копию «Брака в Кане» и, смакуя удовольствие, загодя рассаживал приглашенных по образцу, подсказанному картиной. Правда, одна фигура никак не вписывалась в фреску XV века. То был брат невесты. Этого рыжего молодого человека, о котором поговаривали, что не только волосы, но и мысли его отдают красным и что он носит бороду как знамя — в знак протеста, Исайло Сук тщетно искал среди присутствующих на бракосочетании в Кане и, наконец, махнув рукой, решил, что брата невесты, изображенной на фреске, вообще не было на свадебном обеде. Повеселились славно, оказалось, что брат и сестра умеют петь тихонько, словно бы идущими из другого дня голосами, а Исайло Сук и Одола надрезали пальцы и уронили в общую чашу две капли крови, смешавшиеся, как на фреске, и выпили каждый свою долю, а чашу выкинули за окно, которое еще поутру Одола убрала первыми цветами, высаженными в корытце с тщательно просеянной землей. Одола внесла в мансарду над аптекой тяжелый узел волос, за который вечно цеплялись паутинки, а также запах новой обуви и быстрые руки, которые, садясь, подкладывала под себя. В своем новом жилище она с непривычки то и дело ушибала локти, но, принявшись однажды наводить порядок, так уже и не смогла остановиться, неутомимая, как ручей. Разбирая книги, сваленные в кучи под покатой крышей, она нашла множество мелких вещиц, забытых между страницами в дни, совершенно ей чуждые. Взяв поднос, она собрала на нем груду удивительных закладок, о которых так и не вспоминали неизвестные читатели: ножнички для стрижки усов, сплющенные сигареты, сухие лимонные корочки, кисточки для рисования и даже лорнет.

Так началась их совместная жизнь, жена привыкала к мужу, а в свободное время училась мужнину ремеслу, избрав, однако, не живопись, а скульптуру — лепила, глядя на фрески, небольшие фигурки святых. Это прекрасно у нее получалось, и она продавала этих маленьких куколок из обожженной глины, «еретиков», шутила она, переметнувшихся из православия в католицизм, который, как известно, ваять особы, причисленные к лику святых, разрешает. Так-то, контрабандой, и попали в свое время прославленные святые в вечный город Рим. Бывало, вечерами, когда они сидели, занятые каждый своим делом, а над ними нависал косой потолок мансарды, Исайло Сук, глядя на свои перепачканные красками пальцы, соединенные кисточкой с холстом, подумывал, не совершает ли он ошибку, столь дотошно воспроизводя детали оригинала? Не лучше было бы и для картины, и для Одолы, его жены, если б он не был им столь безупречно верен и хотя б иногда давал себе волю…

Время летело, пришла война, и Одола поняла, что вообще не вышла бы замуж, если б не приняла предложение Исайло Сука. Улицы опустели, не вернулись в Белград многие их знакомые, и в числе прочих пропал брат Одолы. Одола жила в постоянной тревоге, но продолжала работать, и лишь по ее постепенно тускневшим волосам можно было догадаться, насколько измучили ее бессонница и усталость. Бросалось в глаза, что уши и пальцы ее стали почти прозрачными. Теперь она ткала и продавала небольшие коврики, вплетая в их узоры силуэты старых сербских монастырей, найденные в эскизах мужа.

Он между тем по-прежнему копировал фрески и в 1943 году как раз собрался перенести на полотно «Тайную вечерю», украшавшую свод одного из храмов Печской патриархии, — сюжет, уже скопированный им перед самой войной. Конечно, сейчас не было возможности бродить по монастырям, так что пришлось довольствоваться старыми зарисовками. Он работал дни напролет, переложив на плечи Одолы заботы о хлебе и одежде, а в сумерки, как когда-то, опять повадился ходить в открытый до комендантского часа кабачок «Под липой», где можно было хлебнуть кукурузной водки и кофе из жареной сои. Здесь, в тесноте, за длинным столом, стоявшим во втором зале кабачка, в глубине подвала, он сидел, как всегда заказав свои два стакана вина, в окружении совершенно незнакомых людей, потихоньку привыкая к ним, как пес к блохам. Мало-помалу он стал узнавать тех, кто разок-другой уже попадался ему тут на глаза, и однажды, сидя, как обычно, в центре стола (отсюда видна была входная дверь), сам того не заметив, принялся распределять между посетителями роли персонажей с картины, над которой сейчас трудился. Со временем он нашел среди завсегдатаев лики апостолов Петра и Павла, потом безбородого Иоанна, Луку с курчавой, как и на фреске, бородой и мохнатыми ресницами, так что его «тайная вечеря» постепенно собиралась за длинным столом кабачка «Под липой». Случалось, кое-кто из уже узнанных героев исчезал, но это не было серьезной помехой, так как среди новичков легко отыскивалось подходящее для замены лицо. Осенью сорок третьего года Исайло Сук почти завершил работу — и дома, и там, в кабачке; недоставало только двух фигур — Спасителя и Иуды. Христа необходимо поместить где-то здесь, в центре, где сижу обыкновенно я сам, прикидывал он, и его глаза беспрестанно перебегали от человека к человеку в поисках лица, напоминавшего чертами учителя с «Тайной вечери» в Пече. Место Иуды, в проходе, напротив Христа, почему-то всегда пустовало, и поэтому Исайло Суку никак не удавалось рассмотреть в ком-нибудь из посетителей еще и его.

Однажды вечером, под закрытие, Исайло Сук, сидя за длинным столом на своем обычном месте, ел ячневую кашу с луком, как вдруг снаружи послышались выстрелы и клочья разорванной уличной тишины повисли в воздухе. На мгновенье зал замер, а потом, когда гул голосов вновь наполнил кабачок, по ступенькам кубарем скатился, влетел внутрь парень в синих выцветших брюках. Торопливым шагом он направился в глубь погребка. Без лишних слов, стараясь остаться незамеченным, он сел за стол напротив Исайло Сука, окостеневшего от ужаса. Перед ним был брат Одолы Лешак, его жены, и, несомненно, это он спасался от немецкого патруля. Уставившись в рыжие волосы и бороду, Сук тут же узнал его: этот мог быть Иудой! И не только тем, с фрески, чье место он занял, но и подлинным — ведь обратись он к Исайло Суку здесь при всех, откроется их знакомство, и немцы, ворвавшись, уведут обоих.

Следя краешком глаза за немецким патрулем, появившимся в дверях, Исайло Сук подался вперед и не мигая глядел в обрамленное рыжей бородой лицо, пытаясь уловить, чего же все-таки не хватает в нем для того, чтобы оно походило на лицо Иуды. Он ощутил кисточку в пальцах и хотел наспех, по памяти, исправить эти черты, в незначительных деталях нарушавшие сходство. А потом, когда немецкие солдаты были уже рядом, Исайло Сук понял, что никакой кисти нет в его руке и что он, единственный в зале, стоит, указывая пальцем на невысокого рыжего человека, молча сидящего по ту сторону стола.

Криста Вольф

Рассказы

Унтер-ден-Линден

Я убеждена: жизни человеческой

неотъемлемо присуще, что каждого

из нас ранят в самое чувствительное,

самое больное место. Суть в том,

как мы выходим из положения.

Рахель Фарнхаген

Я всегда любила ходить по Унтер-ден-Линден. И больше всего любила — ты это знаешь — ходить одна. Долгое время я намеренно избегала этой улицы, и вот недавно она мне приснилась. Теперь наконец я могу об этом рассказать.

Обожаю эти уверенные зачины, удающиеся только тем, кто счастлив. Я всегда знала: и мне они когда-нибудь снова дадутся в руки. Это будет знаком, что я вновь принята в союз, суровость которого уступает разве лить его великодушию, — в союз счастливых. Поскольку теперь я сама избавилась от сомнений, мне опять будут верить. Я больше не прикована цепью к фактам и могу свободно говорить правду.

Ибо превыше всего для нас — радость быть верно понятыми.

Никогда меня не смущало, что эта улица так знаменита, — ни наяву, ни тем паче во сне. Я понимаю, этой незавидной участью она обязана своим направлением: ось восток — запад. Эта улица и та, что мне приснилась, не имеют между собой ничего общего. Первую в мое отсутствие бесчестят газетные снимки и туристские фотографии, вторая, невредимая, готова ждать меня месяцами. Признаюсь, не вглядевшись хорошенько, их можно спутать. Я и сама, бывает, впадаю в эту ошибку. Тогда я брожу взад-вперед по моей улице и не узнаю ее. Совсем недавно я много дней подряд обходила ее стороной и свое счастье искала в другом месте, но найти не могла.

Наступило лето, и мне приснилось, что время идти туда. Я пошла, потому что услышала зов. Никому я об этом не сказала, да и сама едва осмеливалась верить. Я подумала (так мы иногда хитрим, наяву и во сне, пытаясь себя обмануть), что пора наконец и мне увидеть новые кварталы, о которых везде столько говорят и пишут. Но уже кондуктор автобуса был в заговоре против меня, только вот с кем — неясно. Из-за какого-то пустяка он мне вдруг нахамил, и я, вскипев, сполна отплатила ему за все те грубости, которые мне когда-либо пришлось стерпеть молча, словно умерла бы на месте, если бы проглотила еще и эти. Он сразу смолк и, разинув рот, уставился на меня, но я уже злилась на себя за то, что так облегчила им их задачу. Потому что теперь, обидевшись на кондуктора, я непременно должна была сойти, и вот, не успев опомниться, очутилась как раз там, куда они и хотели меня заманить, — перед зданием Государственной оперы, на Унтер-ден-Линден.

Итак, свершилось. Сам знаешь, как это бывает: слышишь только какой-то зов и не можешь ему противиться. О времени, месте и цели встречи тебе не сообщают. Приходится довольствоваться догадками, которые вскормлены желаниями и потому нередко оказываются ложными. Каждый ребенок знает из сказки, что бежать вперед надо не раздумывая и все, что бы ни встретилось тебе на пути, приветствовать непредвзято и дружески.

Так я и шла, в сухой и ласковый июньский зной, среди запаха бензина и пыли, среди гула моторов и слепящей белизны камня. Взгляд мой сразу посветлел и прояснился, чего мне так давно недоставало. День был чудесный.

Во сне мы часто наверстываем то, что когда-то упустили в жизни. Так и я наконец решила внимательно понаблюдать, как происходит большая смена караула: как раз в ту минуту возле Новой Караульни происходило это действо со звоном колокольцев и мельканием белых перчаток. Я хотела хорошенько вслушаться в команду, по которой два главных актера — ать-два! — вышагивают вперед из строя, словно их выдернули оттуда за нитку; хотела поближе рассмотреть восхитительный гусиный шаг, которым маршируют эти двое, ни на йоту не отклоняясь от линии, невидимой нам, непосвященным, и останавливаясь точь-в-точь перед носками сапог часового, — если он, конечно, стоит там, где положено. Когда все идет по правилам, можно не беспокоиться. Но как раз в тот день правила оказались нарушенными и один из двух заступающих на пост курсантов шагнул прямо в бездну: место, на котором должен был стоять его предшественник, дожидаясь смены (между второй и третьей колонной), было пусто.

Всего только пять — десять минут назад часовой, забывший свой долг, — возможно, он повредился от жары, — повинуясь лишь ему одному слышной команде, сделал поворот налево и с винтовкой на плече, печатая шаг, как предписано уставом, промаршировал до угла символически охраняемого здания, где, снова сделав поворот налево, наконец остановился в густой тени каштана. Со спокойной совестью, с безупречной выправкой стоял он на часах, где не положено, и не мог надеяться, что его сменят, а пока что его преемник, не видя перед собой сменяемого, раздраженно проделал все замысловатые маневры и в конце концов занял давно опустевшее место товарища. Не мое, конечно, дело, но только мне показалось, что повернувший назад отряд был опять в полном составе.

Странные фигуры увидела я в толпе, быстро расходившейся по окончании зрелища. Не все они были окрещены водами Шпрее, не все выросли под бранденбургскими соснами. Помню индуса в белоснежной чалме с рубиново-красным камнем; стройных, чернокожих людей, двигавшихся словно в танце, и прежде всего нарядную парочку — юноша и девушка, выбившись из нескончаемого потока прохожих и тесно прижавшись друг к другу, направились к статуе Александра Гумбольдта и молча воззрились на нее. Странные птицы в ослепительно-пестром оперенье: одинаковые синие джинсы, одинаковые голубые свитера, повязанные вокруг талии, одинаковые рубашки в крупных цветах; сзади их невозможно было различить из-за одинаково узких бедер и одинаково длинных косматых волос. Когда они обернулись, я увидела, что они одобряют каменного Александра, и в глаза мне бросилась черная надпись на больших оранжевых значках, украшавших их одинаково плоскую грудь: «Only I need is love»[3]. Они обрадовались моей улыбке, что-то сказали на своем мягком певучем языке, — мне кажется, это была похвала, которая могла в равной мере относиться и ко мне и к Александру Гумбольдту, — и удалились, неслышно ступая на плоских, мягких сандалиях. Я великодушно предоставила мою улицу в их распоряжение, — ведь они приехали издалека, чтобы на нее поглядеть. Мне было приятно, что и диковинные залетные птицы нашли здесь что поклевать.

Вот видишь, я уже была готова радоваться всему, что бы ни встретилось мне на пути.

Ты ведь знаешь — во сне можно осознать, что видишь сон. Та Девушка вошла в мой сон, и мне подумалось: вот она уже мне снится. Мысль смутная, что бы она могла означать? И все же — мне пришлось это признать — никто бы так не вписался в мой сон, как она, по причинам, которые пока еще оставались от меня скрыты. Она исчезла за дверью университета.

Разве я тебе никогда не рассказывала об этой девушке? Я, возможно, и утаила бы эту историю, но она следует за мной по пятам, как неотвязный мотив, что возвращается снова и снова. Мне ее преподнесли однажды, когда я вовсе не расположена была слушать.

Тут я увидела, что из университета вышел мой старый друг Петер, а красивая блондинка, которую я давно заметила во дворе, поднялась со скамейки и пошла ему навстречу. Я испугалась: неужели здесь, этой случайной встречей и закончится сегодняшний день? Но я напрасно опасалась, что мой друг Петер меня заметит. Он не видел никого, кроме этой блондинки, на которой, как мне стало известно, женился всего несколько недель тому назад. Она принадлежит к той породе женщин, что долго сохраняют девичью прелесть и тем доводят мужчин до исступления. Свои упреки я адресовала не ей, а моему другу Петеру. Пусть он будет наказан за свою неверность. Пусть поплатится за те слезы, которые по его милости пролила Марианна. Но в тот же миг я одобрила и его новый выбор, эту красивую блондинку, — она шла рядом с ним, постукивая каблучками, держа его под руку и глядя на него снизу вверх.

Ах, я его вполне понимала. Я по-прежнему способна была пойти за ним в огонь и в воду, только не знала, хочу ли еще этого. Он прошел в двух шагах от меня, словно слепой, смеясь, быстрым шагом пересек улицу, держа за руку свою молодую жену, сел с нею в машину, которая тут же взревела и, сделав ошеломительно лихой поворот, испортивший мне настроение, влилась в кативший по улице поток.

Помнишь, я часто говорила про него: этот осуществит все, что он себе наметил. Одного я не учла — он может наметить и такое, что мне совсем не по душе. Но смотри-ка, он осуществил и это — посадил свою новую жену на ту самую скамейку, которая до скончания века принадлежала лишь нам троим: ему, Марианне и мне. Посадил-таки без зазрения совести. Сделал то, что было для нас запретно, забыл наши невысказанные клятвы, которые при всей суровости тех лет были самым суровым из всего — в них воплощалась теперь вся наша юность. Мы бы страшились, как наказания, и самой мысли стать клятвопреступниками. Теперь я убедилась: наказание за измену страшно лишь тому, кто высоко ставит верность. А мой друг Петер ее ни во что не ставил.

Вот Девушка — это другое дело! Она лгала и обманывала, но на нее можно было положиться, и никогда еще мне это не представлялось так ясно, как сейчас, во сне. На какой-то миг у меня даже возникло подозрение, что я пришла сюда ради нее, с самого начала поставила себе целью посетить места, служившие кулисами в ее драме. В судебной практике это называется следственным экспериментом.

Навстречу мне высыпала стайка девушек — студентки, сцепившиеся короткими шеренгами. Раньше я попыталась бы в одной из них опознать ту Девушку, хотя всегда остерегалась просить, как она выглядит, какая у нее фигура, какого цвета волосы. Было маловероятно, хотя и не вполне исключено, что я встречу ее здесь, перед зданием университета, где она еще в прошлом году училась. Ее, правда, исключили, но не запретили прогуливаться здесь. Вряд ли для нее было такой уж непосильной задачей вызнать, как проводит свои дни интересующее ее лицо, когда он, например, уходит из университета после лекций; она без труда могла бы в известный ей час — если ей еще важно было его видеть — спрятаться за постаментом каменного Вильгельма фон Гумбольдта и ждать. Ждать, пока он появится, смеющийся, с незамутненной совестью, вот как появился сию минуту мой друг Петер.

Когда их ни увидишь, они всегда смеются.

Тот человек, которого Девушка, быть может, все еще любила, тоже был доцент. Имена роли не играют, было сказано, ведь ты все равно его не знаешь, а если знаешь — тем хуже. Итак, он вполне мог быть историком, как мой друг Петер. Историков на свете что песку морского.

Не могу тебе объяснить, почему для меня вдруг стало так важно проявить сочувствие к моему старому другу Петеру. Мне вспомнилось всякое — осечки в его служебной карьере, обычные обиды, которые другие люди быстро забывают, но в нем они сидели занозой, потому что он считал себя избранной натурой и сызмальства привык к тому, что он счастливчик. От пустячных ущемлений он страдал так, как только может страдать человек, которому мешают осуществить его высокое предназначение. Мы с его женой Марианной считали то неудачи обыденными, в то время как он видел в них настоящее не заслуженное им несчастье. Мне тогда еще не было известно, что отметки «счастье» и «несчастье» на каждой жизненной шкале стоят на своем уровне. Ну что такого с ним случилось? Было место ассистента, которое другой выхватил у него из-под носа. Поездка за границу на международный конгресс — его обходят. Лекция, которой он по праву надеялся блеснуть, из-за перестройки учебного плана летит ко всем чертям. Мелочи.

Знаю, говорил он сам. Но меня это не устраивает, понимаете?

Тебя, конечно, не удивит, что молодая сельская учительница, перегонявшая через улицу, будто стадо ягнят, своих десятилетних питомцев, именно у меня спросила, который час. Все, у кого нет часов, спрашивают у меня, который час. У нее вообще-то есть часы, сказала учительница, старинные, красивые часы — наследство любимого дяди, только они очень чувствительные, и она давно уже отдала их в починку часовому мастеру в Кенигсвустерхаузене: вы не поверите — я целых три недели не могу выбрать время, чтобы их получить.

Я встретилась с ней в момент, когда она готова была все рассказать первому встречному. И про плохое автобусное сообщение с ее деревней; и про то, как ей трудно найти для себя комнату побольше и посветлее; и про тоску по дому, которая особенно мучит ее по воскресеньям, когда расстилающаяся вокруг равнина страшно действует ей на нервы, потому что она ведь родом из Тюрингии. Она выжидательно смотрела на меня своими карими навыкате глазами — сумею ли я по достоинству оценить сообщение, что она из Тюрингии. Тем временем я незаметно старалась разглядеть на своих круглых московских часиках на узкой черной дедероновой ленточке который час, так как моя учительница, несомненно, повторила бы свой вопрос. Странным образом у меня это никак не получалось. Правда, я близорукая, но все же не настолько, чтобы не разглядеть свое запястье, кроме того, на мне были солнечные очки с цейсовскими стеклами, и я видела у себя на руке каждый волосок. Только циферблат часов, чем ближе я подносила его к глазам, тем больше расплывался.

Прошу тебя, наберись терпения. Ведь я могу только рассказать, как было дело в моем сне, и не стану утруждать тебя попытками толкования.

Из Тюрингии? Да ведь и Девушка, о которой мне рассказали столько интересного, тоже была из Тюрингии! Это вполне возможно, с готовностью согласилась юная учительница, теперь оттуда многие приезжают. Ее суждение показалось мне загадочным, я решила попозже задуматься над его смыслом, после того как наконец скажу ей, сколько времени. Между тем учительница запретила своим мальчикам прыгать с гранитной ограды здания, в котором, насколько мне известно, помещается одно из отделений Академии наук. Значит, в Берлине вы не учились, спросила я ее еще раз, чтобы окончательно удостовериться. Да нет же! — сказала она чуть ли не возмущенно. И все же, какое сильное впечатление, когда видишь все этот в натуре — и новую телебашню, и Маркс-Энгельсплац, и Бранденбургские ворота. Совсем не то, что на экране. Ее девочки начали играть в классы на плитах тротуара, начертили мелом клетки и «рай». Ну вы только посмотрите! — сказала учительница, словно эта неуместная детская забава была убедительнейшим доказательством многообразия ее забот, — Правда, я занимаюсь с ними всего год.

Это пояснение, казалось, утешило ее, и, вполне довольная, она двинулась с ними дальше. Точных сведений о времени она у меня не требовала, а я не стала их ей навязывать. Почему и должна быть мелочней, чем какая-то девчонка из провинции?

Мне было немножко не по себе, когда я опять пустилась в путь. Я всегда подозревала, что эта улица ведет в пучину. Надо было только шагнуть направо и через кованые ворота войти во внутренний дворик Государственной библиотеки, — который я, впрочем, не сразу узнала. Но никто и не требовал от меня, чтобы я все помнила. Мое дело было идти дальше, дойти до фонтана, облицованного по краю голубовато-зеленым кафелем, перелезть через этот край и погрузиться в воду. Не так уж это страшно, как воображают, все очень просто, надо только долго и по-настоящему этого хотеть. Я улеглась на дно бассейна, в точности так, как часто рисовала себе в воображении: вот я лежу перед судейским столом, простираюсь на голом полу перед следственной комиссией, на каменных плитах перед экзаменаторами, лежу спокойно и в конце концов, отказываюсь отвечать (тебе, девочка, когда пришел твой черед, это уже не понадобилось). Теперь я поняла, что до сих пор мне не хватало тяжести, удельного веса. Кто слишком легок — не тонет, это же ясно, это закон физики, его проходят в школе. Я была довольна, что наконец-то опустилась на дно.

Люди, наклонившиеся над краем фонтана, чтобы меня рассмотреть, были мне безразличны. Нас разделяла поверхность воды. Любопытство, подозрительность и злорадство не могли причинить мне вреда, и боль прошла тоже. Во всяком случае, и еще помнила, как он выглядит; лицо его было среди тех, что нависли сейчас над краем бассейна, и он молча приказывал мне подняться, добровольно покинуть мою стихию, чтобы последовать за ним, развеять прахом все пережитое, чтобы снова сблизиться с людьми и нарушить табу.

Ах, дорогой мой, тебе всегда хочется знать правду. Но правда — это не занятная история и она вообще неправдоподобна. Вот правда — я добровольно вылезла из бассейна, сразу же, словно под сильным облучением, высохла, отрезвела и направилась к тяжелой резной двери Государственной библиотеки, которую отворила легко и без колебаний, вполне сознавая, что делаю.

Сюда ты больше входить не должна, гласила до этого дня невидимая надпись над дверью. Нет, нельзя мне так рисковать. Но более могучие чары сняли запрет. Я рисковала, как всякий другой, разве нет?

Ради тебя, ради того, чтобы ты мне поверил, я принимаюсь теперь стирать грани между вероятным и невероятным.

Устав этого места открылся мне сразу, как только я вошла. Впрочем, соблюдать его, по-видимому, нетрудно, требуют здесь немногого. Не оборачивайся, сказала мне бледная рыхлая вахтерша, которой каждый входящий должен представиться, в то время как сама она никого знать не обязана. Я поспешно кивнула и предъявила ей свой читательский билет, который всегда ношу с собой и против которого ей возразить было нечего. Когда я миновала деревянный турникет, у меня появились сомнения. Действительно ли я должна идти? Как-то не верилось, слишком глубоко сидел во мне страх перед этим местом. Мне надо было убедиться, надо было пойти и спросить вахтершу. Но что-то сковало мне спину и шею, не давая повернуться. Этого еще не хватало, в ярости подумала я, но начала послушно подниматься по каменным ступенькам. На этот раз я решила смириться. Бывает, что законы, определяющие наше поведение в том или ином месте, за ночь меняются, но это еще ничего не значит. Коленки у меня слегка дрожали. Чего только не случается с человеком.

Я уверена, что в тех краях экзамены сдавать легко, но вот наказания за малейшую оплошность очень суровы. Все или ничего — таков девиз, а как ему следовать, от тебя скрывают. И все же некоторые знают секрет. Например, Девушка. Разве я еще не сказала, что она неотступно шла со мной рядом? Мне и не пришлось оборачиваться.

Мне о вас рассказывали, собиралась я ей сказать, сдержанно, как и подобает: ведь надо же было как-то начать, но я не знала как. Здесь, хотела я сказать, на этом месте перил лежала моя рука, когда мне, с назидательной целью, сообщили, что произошло с вами. Но это ее не касалось, равно как и тот факт, что с того давно прошедшего декабрьского утра я не смела и ногой ступить в этот дом, не говоря уже о лестнице, — именно за это время мое знакомство с Девушкой стало более интимным. Неведомые мне силы, казалось, были заинтересованы в том, чтобы установить равновесие между «брать» и «давать».

Полчаса тому назад я объявила эту Девушку, о которой знала только самое существенное, студенткой исторического факультета. Поэтому было вполне логично без рассуждений пойти с ней в зал гуманитарных наук. Я дала ей понять, что в курсе дела: именно сюда? — не правда ли? — кто-то когда-то приходил, чтобы сесть на совершенно определенное место, с которого была видна совершенно определенная спина. И чтобы затем, как только некое лицо уйдет, подойти к полке, снять с нее тяжелый фолиант, который он только что поставил, и отнести к себе.

Откуда я это знаю? Об этом лучше не говорить. Любовь? Ах, боже мой, так, значит, вы просто глупая девчонка, верящая в чудеса? И надо же вам было втюриться именно в него, нашего доцента, женатого человека (чью жену, возможно, зовут Марианной, мелькнула у меня мысль). Неужели вы забрали себе в голову, что если наделать подряд много-много глупостей, то из этого в конце концов выйдет что-нибудь путное! Милая моя детка, рассказывайте это кому-либо другому, но только не мне. (Видишь, я даже стала разговаривать с ней покровительственным тоном, и временами казалось, что я вызвали ее лишь для того, чтобы взглянуть на нее свысока.) Почему «только не вам»? (Это она спросила.)

Потому что мне наконец-то стало совершенно ясно (не будем опять-таки говорить откуда), что все эти нелепые поступки совершаются не без тайного сознания цели. Не без тайного согласия с конечным результатом. Это вовсе не значит, что человек ясно понимает, чего он ищет.

Пойдемте. Здесь, в холле, где сегодня выставлены детские книжки и огромные фото авторов, когда-то размещалась выставка художников-медиков «Скальпелем и кистью» или то в этом роде. Посетить выставку могли, разумеется, все, не только врачи. Могла пойти и я, и мой старый знакомый Макс, но он пришел не один. Нет, Девушка, пожалуйста, не делайте такое удивленное лицо, а извольте уважать истинную случайность. Случайно он пришел не один, с ним и с тем человеком я встретилась чисто случайно; это была последняя случайность, связанная со спутником Макса, и потому она заслуживала того, чтобы за нее зацепиться.

Вы ведь давно уже хотели познакомиться.

В этом был весь Макс, слон в посудной лавке, всегда готовый помочь людям сблизиться: стоит, например, увидеть кого-то мельком на одной из этих многочисленных научно-популярных лекций, стоит мимоходом обронить чье-то имя, и он уже, оказывается, знает этого человека и чувствует себя обязанным при первой же оказии притащить его с собой.

Хотели познакомиться? Вот как? И даже давно? С чего ты взял?

Будь повежливей. Это господин…

Не пугайтесь. Неужели я похожа на такую, что будет называть имена? Я и вашего-то не знаю, а то имя нам и вовсе ни к чему. Да я сама вот-вот его забуду.

Вчетвером мы спускаемся вниз по лестнице: Макс, Безымянный, вы и я. Вы возражаете? Уверяете, что вас там не было? Что в то время вы еще не бывали в этом городе? Что именно тогда вы в своем родном городке, в вашей девичьей комнатке надевали платье для выпускного бала? У вас и в мыслях не было ничего плохого? Наивное дитя! О, как вы заблуждаетесь! Шаг за шагом шли вы рядом с нами, не миновали ни одной ступеньки, и вы, должно быть, уже тогда хорошо знали песенку — каждое ее слово, каждую ноту, — песенку, которая давно звучит у меня в ушах, — сейчас вы впервые услышите ее от меня:

Искал тебя я у окна,

Напрасно сад благоухал.

Где скрылась ты, где скрылась ты?

Что пользы любоваться маем,

Что знаешь ты про боль любви?

Вопросы такого рода, похоже, действуют отрезвляюще. Так или иначе, вахтерша проверила мой читательский билет, словно сама она и не думала шепотом подсказывать мне пароль; фонтан во внутреннем дворике не работал, голубовато-зеленый бассейн был сух и пуст. Я вышла на улицу, надела солнечные очки и, бросив взгляд на свои точные московские часики, выяснила, что скоро уже три часа. Только полчаса назад я встретила моего друга Петера и впервые за много лет услышала его смех. Он снова обрел все то, что нам раньше так нравилось в нем: смех, обаяние, уверенность. Он вернул себе все это в тот миг, когда ему удалось отделаться от нас — от нас, преследователей, вершителей правосудия. От нас, хотевших взять у него в залог то, чем он не владел.

Иногда ты упрекал меня в слабости к нему. Поэтому, когда однажды я встретила его на Унтер-ден-Линден, я сообщила тебе единственно, что я его встретила. На углу Шарлоттен-штрассе, где тогда еще находилось старое кафе «Под липами» и куда мы с ним позже зашли. Мы оба возвращались каждый со своего заседания и были очень усталые. Никого бы я так не хотела встретить в эту минуту, как его. Петер, дружище, до чего же это здорово опять немного потрепаться, как в былое время. Липа, к стволу которой я прислонилась, была тоньше и по крайней мере на два вершка ниже, чем теперь; мой друг Петер держал посреди пустынной улицы речь, обращенную к слегка вогнутому месяцу, что часто делал, будучи студентом. Он хотел рассмешить меня, и он меня рассмешил. В самом деле, при всех его блестящих качествах, ему не хватает только одного, которое могло бы спаять все остальные, — твердости. Я заговорила об этом, вероятно, потому, что он начал рассказывать о новой теме своей диссертации. Невольно я переняла его тон. Тон, который отныне становился наиболее уместным между нами. Я заметила вскользь: здорово тебе подрезали крылья.

Перестань, ответил он. И тут я увидела, что он не трус, а просто хладнокровный, и поняла, насколько труднее говорить с человеком равнодушным, чем с тем, кто сознает свою вину. Кажешься себе смешной, когда приводишь такому, как Петер, все доводы, которые сам он еще неделю назад выставлял в пользу своей прежней, актуальной, но несколько щекотливой темы: он их прекрасно знает и вовсе не собирается опровергать. (Разве речь шла не о спорном этапе новейшей истории? О поле, которое тем временем было возделано другими?) Мы сидели за пивом, и Петер разыграл передо мною в лицах заседание, созванное специально для того, чтобы польстить его самолюбию. Чтобы убедить убежденного. Новая тема, которую предложил ему ученый совет института, была против старой, все равно что комнатная собачка против ежа, это знал каждый, но никто не смел и виду показать, что знает. Петер изображал мне, как каждый из его коллег — некоторых я даже знала, — находил все новые, все более убедительные доказательства в пользу необходимости этой работы, которая уж, во всяком случае, никому не могла повредить. Мой друг Петер заранее знал, что они решили, впрочем без предварительного сговора, поиграть в демократию, знал он также, какая роль отведена каждому в этом спектакле. Самому ему, разумеется, надлежало для начала прикинуться разочарованным, огорченным, потом начать понемногу сдавать позиции, оказать весьма умеренное сопротивление и в точно рассчитанный момент его прекратить, для виду еще колеблясь, но как уступая более убедительным доводам. Он продемонстрировал мне и рукопожатие, которого удостоил его директор института, испытывавший явное облегчение. Он заглядывал мне в глаза с такой же симпатией, какою теплился взгляд его нового научного руководителя.

Тут я, сбитая с толку таким избытком симпатии, опустила глаза и с прежним прямодушием уже никогда больше не поднимала их на моего друга Петера. Я его ни в чем не упрекала. Кто я такая, чтобы кого-то в чем-то упрекать? И все-таки он воскликнул: «Ну почему именно я?»

Этот вопрос неотступно преследует меня и по сей день. Я не могла таить его в себе и поделилась им в неподходящий момент с неподходящим человеком. Это было здесь поблизости, в «Линденкорсо», в новом кафе «Эспрессо» — тогда оно действительно было новым. Кажется, дело было осенью, я была в замшевом пальто и прошла, не глядя, мимо столика у окна, чтобы тот, Неназванный, кто должен был в это время сидеть здесь, как сиживал каждый четверг, заметил бы меня первый, чтобы он встал, пошел бы за мною следом, поздоровался и пригласил к себе за столик. Конечно, процент риска при таких затеях велик, но на этот раз она мне удалась. Удался мне и удивленный вид. Ты не поверишь, но мне не пришлось его изображать. Я в самом деле была удивлена. Ах, это вы? Правда, каждый четверг? Между двумя вашими основными лекциями?

Хвала случаю.

Первый и едва ли не единственный раз оказались мы вместе, за одним столом, как оказываются другие люди, которые в обед наспех съедают несколько ломтиков салями с хлебом и запивают бутылочкой колы или, как предпочитал он, кофейничком мокко. Только другие люди либо просто сговариваются, либо встречаются случайно, а вот меня после такого удачного начала случай оставил с носом. Мне пришлось быть расчетливой, хитрой, заниматься нервирующими расспросами, унизительными телефонными звонками, которые привели меня в определенный час в определенное место — сюда, в это кафе.

Искусство быть непринужденной. Умение сесть за стол, стерев с лица все следы расчетливости и хитрости, прежде чем встретятся наши взгляды. Начисто забыть о стыде и, важно взглянув на часы, сказать: «Который это час? Ну, так и быть, немножечко посижу». (А потом добрых полчаса не задумываться о времени, которое наступит после этой встречи и может оказаться таким бесконечно долгим и непроглядно черным, как ему заблагорассудится.) Искусство возобновить разговор на том самом месте, на котором, как тебе кажется, он был прерван много лет тому назад, и нисколько не смутиться, когда выяснится, что такого разговора вовсе не было: в лучшем случае ты вела его мысленно. Искусство избегать обращения к собеседнику, усыпить его бдительность, принимая как должное его дружеское «ты» — это, конечно, ввел между нами Макс, — а потом с самым безобидным видом, в самой безобидной фразе стрельнуть в него коварным «вы»: «Вы опять проводили свой отпуск на Черном море? И ваша жена хорошо переносит августовскую жару?»

Искусство и бровью не повести, не показать виду, что это произвело на тебя впечатление, твердо стоять на уже занятых позициях, тогда услышишь вопрос: «Можно предложить тебе чашечку кофе?» — «Если это вам доставит удовольствие…» — «Ты куришь?» — «Если вы настаиваете…»

Это высшая наука, законами которой владеешь, никогда нм не учившись. И как бы невзначай, предательски небрежным гоном, который уже установился между нами: «Почему именно я?»

Осечка. Его не застигнешь врасплох, это бы мне следовало лгать. Импульсивных высказываний у него не выманишь, он мне отвечал умно и с полным самообладанием, это был приговор, который мне надлежало принять.

От тебя тоже требуют только того, что ты в состоянии совершить.

Как вы всегда правы. Оставим это.

В тот вечер, когда я в последний раз взглянула в глаза моему другу Петеру, он уже, конечно, полностью отдавал себе отчет в том, что поставлено на карту, равно как и я. Его вопрос был последней апелляцией к моему благородству, а я упустила возможность объяснить ему, что не все в жизни водится к правилам спортивного состязания. Я смотрела на него с сочувствием и грустью. Укрощенный великан. Мы никогда больше не вспоминали об этом осеннем вечере, у каждого была на то своя причина. У него: он решил не оглядываться назад. У меня: я не могла себе простить, что не оставила неостановимый процесс потери друга. Какое-то время мы еще продолжали игру втроем, Марианна тоже: в те месяцы она страшно исхудала. Но конец этому положила не она, а он, мой бывший друг Петер. В один прекрасный день он взял и ушел к той самой загорелой блондинке.

Как раз в тот момент, когда он, мой друг Петер, начал мне надоедать, мимо меня проплыл, как всегда незваный, тот, кого мы назовем здесь Золотой рыбкой и о ком в свои лучшие дни так несравненно умел рассказывать Петер. Здравствуй, Рыбка. К счастью, он меня узнал. Ты, однако, не слишком торопился. Пошли. Для нашего бывшего друга Петера мы оба уже ничего сделать не можем. Со временем мы, вероятно, встретимся с ним как чужие. А не следует ли мне в таком случае завтра позвонить ему и поздравить с защитой диссертации? Кто я такая, чтобы отказывать человеку в нескольких банальных фразах, которых ему, может, как раз и недостает для полного счастья… А если он в них не нуждается — тем лучше. У него хватит такта не приглашать меня к себе, к своей молодой красавице жене, у меня — избегать выражений, которыми принято характеризовать такое поведение. Так что мы вполне можем сосуществовать, не делая того, что нам обоим неприятно. (Согласно правилам уличного движения: осторожность и взаимная вежливость.)

Ты недоволен, Рыбка. Надо же: Золотая рыбка может быть строгой. Я немного подожду, Рыбка. Среди занятий, которые пока что заполняют мои дни, у меня, конечно, будет нарастать потребность в искренности — до тех пор, пока я в один прекрасный день не брошу трубку, так и не произнеся этих банальных фраз. Ты сомневаешься, Рыбка? Нет, такой день непременно наступит. Только тогда я и узнаю, какое из жизненных благ, что распределяются на этой улице, предназначено мне, и готова ли я его принять. Ибо да будет тебе, Рыбка, известно (если ты не знал этого раньше): на этой улице происходит великий справедливый обмен, пока каждый не получит того, что ему причитается. Юная учительница из Тюрингии до поры до времени — свою забытую богом деревню, свой баловной класс и тоску по дому в воскресные дни; Девушка (ты ведь ее знаешь, Рыбка?) — долгие дни на электроламповом заводе и долгие одинокие вечера; счастливчик Петер — свою красивую жену и еще совсем-совсем не скоро тот тяжелый холодный камень, с которым ему однажды придется уйти, а я — ах, всякую всячину, которая не заслуживает пренебрежения, что слышится тебе в моем тоне.

Пошли, моя волшебная Рыбка. Подойдем к новым сверкающим витринам, возле которых толпятся люди, мысленно считая свои деньги. Увидев тебя, Рыбка, они в испуге разбегаются, возмущенные и обиженные, ворча, что не рассчитывали на такую встречу. Пусть их, я сама тебе все покажу.

Он следует за мной молча, как подобает Рыбке. Я показываю ему изделия болгарских народных промыслов; ему нравятся ковры, особенно белые, из овечьей шерсти. Он сокрушенно качает головой: какие дорогие! Потом мы стоим с ним перед магазином кожгалантереи, откуда так приятно пахнет, но понимаем, что вместе нас туда не пустят. Я показываю ему в витрине портмоне, которое мне хотелось бы иметь, — золотой орнамент по красному сафьяну. Да, он тоже находит эту вещь красивой. Чтобы он меня правильно понял, я достаю свое старое портмоне, обшарпанное до безобразия и с удовлетворением сую его обратно. Драгоценности ведь тебя не интересуют? — строго спрашиваю я. Нет, не интересуют. Тогда перейдем на ту сторону, к книжному магазину.

Улица снова ожила, — так скоро привыкают люди к Рыбке. Какая-то красивая дура в канареечно-желтой пелерине хочет переманить моего спутника к себе: Рыбка, видите ли, подходит по цвету к ее пелерине. Он не удостаивает ее взглядом. Он кажется мне зрелым пожилым человеком. Глядя на книги, он выражает сожаление, что не знает русского языка. Я переводу ему несколько названий, и он внимательно слушает. Если тебе скучно, Рыбка, говорю я, ступай. Можешь идти, ради меня не задерживайся.

Рыбы почему-то все понимают буквально. Он чуть заметно кланяется и уходит. А ведь далеко не все еще было сказано.

Неназванный — быть может, он по-прежнему каждый четверг в два часа дня сидит в «Эспрессо», но я ни за что на свете на хотела бы сейчас на него наткнуться, — никогда не узнает явлении, временно названном здесь «Рыбкой». Почему? Да потому, что я не перенесу, если мою Золотую рыбку несколькими ловкими взмахами ножа рассекут на части (мой Неизвестный ведь врач, хирург). Потому что я не желаю видеть, как он извлечет хребет, поднесет его к свету, чтобы разглядеть повнимательней, а потом презрительно бросит через плечо дребедень.

Такие он употребляет слова.

Вернись, друг мой Рыбка, чудо-рыбка, вернись! Он не идет, никогда не идет на зов. В обществе канареечно-желтой пелерины он удаляется по Фридрихштрассе в сторону Ораниенбургских ворот и по дороге принимает восторженные приветствия молодежи, которая штурмует магазины, чтобы купить платки его цвета — золотого. Ах, Рыбка, с этой желтой канарейкой ты окажешься на мели! На какой мели? Именно это мы с тобой и должны были выяснить вместе, но ты предпочел оставить меня в одиночестве.

В одиночестве между отражением отеля «Унтер-ден-Линден» в витрине книжного магазина и раздавшимся позади меня голосом, который по-английски с саксонским акцентом сообщал другому, неподдельно английскому голосу, что по числу услуг наш новый отель «Унтер-ден-Линден» вскоре догонит и перегонит американскую фирму Хилтон. Вместе с Рыбкой я могла бы сейчас вообразить себе все тридцать видов возможных и невозможных услуг, от чистки обуви до проката зонтиков, а также гостей отеля, вынужденных ежедневно прибегать к этим услугам.

Улучив минуту, пока никто не смотрит, в сверкающих стеклах витрины вместо отеля показался вдруг причудливый пейзаж: груды развалин, поросшие травой. По тропинке через пустырь, по которому гуляет ветер, движутся три фигуры, показавшиеся мне знакомыми. Я оборачиваюсь, но недостаточно быстро: пейзаж исчез. Мы трое, резко выделяясь своим старомодным поношенным тряпьем среди хорошо одетой публики, пробираемся по заставленной машинами площадке перед новым отелем. В карманах наших спортивных курток лежат белые листки — «Удостоверение агитатора», и нам хочется высказаться по поводу сомнительного слова «легально», которое нам только что вбивали в голову в доме профсоюзов. Необычайно легально, говорит наш друг Петер, подхватывает под руку Марианну и единым духом взлетает с ней вверх по лестнице на станцию городской железной дороги Фридрихштрассе, а через четверть часа таким же аллюром сбегает вниз на станции Бельвю. Для вас, Девушка, это не имеет значения, вам в то время как раз исполнилось восемь и только через одиннадцать лет предстояло встретиться с Петером. Я рассказываю это лишь для того, чтобы вы знали, с кем вам потом пришлось иметь дело.

Зло сверкающие глаза противника. Полицейский в вестибюле словно прирос к месту, мы медленно спускаемся по лестнице все ближе к нему, и мой друг Петер, подойдя почти вплотную, небрежно роняет: «Ну что, начальник?» Наши агитаторские удостоверения его не интересовали, он держал в руках одну из брошюр, которые мы только что рассовали в почтовые ящики этого шикарного, благоустроенного дома для чиновников, и постукивал толстым пальцем по странице, где, по его мнению, должен был бы стоять разрешительный штамп. Он сказал: нелегальная литература, пройдемте.

В таких случаях стараешься сохранить хладнокровие, Девушка. Согласно инструкции, рвешь свое агитаторское удостоверение, не задаваясь вопросом зачем. Протестуя, человек следует за полицейским, но если этот человек мой друг Петер, то он еще останавливается перед босым мальчуганом, который сидит на корточках в водосточном желобе и орет: перевешать поганых коммунистов! Всех? — мимоходом спрашивает Петер и берет за подбородок мальчишку, у которого глаза округляются от страха. — Подумай сперва. Нелегко будет управиться.

С каких это пор, мадам, в Европе разрешается идти на красный свет? Мадам — это я, а полицейский регулировщик читает мне персональное нравоучение, которое завершается выводом, что есть движение на перекрестке или нет, это никакой роли не играет. Красный свет — это красный свет, вот в чем суть. Тем временем снова загорелся красный.

Во всяком случае, через неделю, когда нас выпустили и мы стояли у ворот Моабитской тюрьмы, Петер — вам не слишком неприятно, Девушка, что я снова говорю о нем? — категорически запретил нам совать в пасть западноберлинским жуликам и спекулянтам для обмена по их мошенническому курсу хотя бы одну марку наших честных денег (речь шла об обратных билетах на электричку). Он предпочел фуксом проскочить с нами через контроль, воспользовавшись своим истрепанным студенческим проездным билетом, при этом мы вынуждены были обокрасть государство, которому поступает доход от городской электрички, на шестьдесят пфеннигов — стоимость нашего проезда. Петер мыслил диалектически и применил к этому исключительному случаю теорию наименьшего зла. Потом он отправился на избирательный пункт — это здесь недалеко, Девушка, рядом с Домом профсоюзов, — чтобы выложить напрямик сидевшим там людям: неужели нельзя было нас предупредить, что мы везем с собой нелегальный материал? Ну вот вы и опять дома, сказали они, под нашим руководством вы пробились, отсидкой в тюрьме свое задание перевыполнили, а уж выбор агитационного материала вы можете со спокойной совестью предоставить товарищам, которые лучше ориентируются.

Тактика, сказал Петер, выйдя к нам на улицу. Тут с ходу не взберешься.

Я вам для того это рассказываю, Девушка, чтобы вы поняли, что к чему. Чтобы не считали меня сумасшедшей оттого, что крупнопанельные стены этого нового отеля вдруг зашатаюсь передо мной и стали такими прозрачными, будто их нет не все. Я знаю, фройляйн: когда вы впервые появились на этом перекрестке, девятнадцатилетняя, неискушенная и ничего не ведающая, вся улица была разворочена, изрыта глубокими котлованами и сотрясалась от ударов свайного молота. Не один месяц, направляясь в Университет, вы были вынуждены проходить здесь по шатким дощатым мосткам.

Так было и в то памятное утро, перед лекцией нового доцента, от которой вы, как вы правдиво утверждаете, ничего плохого не ожидали. Но положа руку на сердце, честно, так ли это? Бывает ли, что гром поражает нас среди ясного неба? Верно ли, что, опоздав на лекцию, так уж непринужденно останавливаешься в дверях (это не более как пример) и потом на цыпочках пробираешься к местечку в углу, которое заняла для тебя подруга? Случайно ли равнодушный взгляд молодого доцента, только что начавшего свою первую лекцию для младшего курса, запоминается надолго?

У меня словно спала с глаз пелена: разве она училась не на историческом? Этот доцент — а не мог ли им быть, вернее, не был ли им мой старый друг Петер? Значит, он!

Впрочем, почему бы и не он?

О силе взглядов можете мне не рассказывать. О том, что они, словно коварнейший яд, начинают оказывать свое действие только потом, скажем спустя долгое время после лекции. Сидишь на семинаре и читаешь что-то там об отношениях между великими державами, приведших к первой мировой войне, — и вдруг тебя ударяет в сердце: можешь захлопнуть свои книжки и отправляться домой. Хотя этот взгляд виделся вам еще тогда, когда вы в своей девичьей комнатке примеряли платье для выпускного бала. Разве не ради него вы после бала дали отставку другу, который и по сей день еще не расстался со своими надеждами? Оттого, что вам так невероятно долго пришлось дожидаться этого взгляда, вы и начали бегать босиком по сбрызнутой водой дорожке в комнате у Ораниенбургских ворот, которую снимали у почтальонши Козинке, — бегать взад-вперед, взад-вперед, — к чему никак не мог привыкнуть пятнадцатилетний сын почтальонши Отто, ко многому на свете относившийся терпимо.

Смотри, Отто, со стен мухи падают! — Ну конечно, фройляйн, дело-то к холоду идет, куда ж им деваться? — Твоя сестра Урсель, Отто, на этом снимке, что висит на стене, такая довольная, верно? — Она-то? Да ей ничего на свете не надо, только бы на ней красовалась пилотка стюардессы! — У нас в школе, Отто, мы однажды писали сочинение на тему: «Что такое счастье?» — Теперь уж, фройляйн, такие сочинения задают редко, не хотят больше отвлеченных тем. И что же вы написали? — Не помню, Отто. Начисто забыла.

После третьей или четвертой лекции моего друга Петера, после того как Девушка, где бы она ни находилась, снова и снова придирчиво проверяла — такова уж нынешняя молодежь, — не ослабло ли действие известных взглядов (нет, оно не ослабло), в тот самый день, когда в новом гастрономе, торгующем деликатесами, здесь, под аркадами, на углу Фридрихштрассе, впервые появились пражские колбаски и трудно было сдержать натиск желающих, Девушка стояла на том самом месте, где сейчас стою я, мешая оголтело толкавшимся покупателям, и без свидетелей приняла ответственное решение: с этой секунды забыть, какие чувства можно себе позволить, какие нет, что можно делать, а чего нельзя, где можно дать себе волю, а где надо себя приневолить.

Все это истинные факты, Девушка, мы-то с вами знаем, но нам никто не поверит. Господин Неназванный, державший и руках все улики по вашему делу и предъявлявший их мне одну за другой, спросил, есть ли у меня контрдоказательства. Иначе бредешь ощупью, впотьмах, сказал он, и я испугалась: до чего же он слеп и так. В тот день, которого я с нетерпением жду, ибо тогда никто уже не будет стоять между мною и теми, кто хочет мне поверить, даже я сама, — в тот далекий день меня станут рвать из рук глупейшие измышления, принимая их за чистую правду, и тем принудят меня всегда говорить правду, одну только глупую голую правду. Сегодня же я ощущаю шершавый каменный столб, к которому прислонилась, словно он может служить доказательством, что и вы когда-то здесь стояли. Вот до чего может дойти человек. Но кому это я говорю?

Мимо меня шли люди, никого из них я не знала. Один со мной поздоровался. И его мне знать было незачем: цензор моих снов, не такой строгий, как ты, разрешил мне это. Вдруг я вспомнила: да это же мой сослуживец, мы целый год сидели с ним в конторе за соседними столами. Теперь и он подумает, что я заважничала. Но эта жалоба была отклонена как уловка. Меня просили оставаться трезвой. Сонно-трезвой. И постараться вспомнить.

Вспомнить? Что?

Язвительно: может, тебе помочь?

Ты не поверишь: это смахивало на допрос. Ну что им проку, если я вспомню какие-то подробности? Ведь я призналась в том, что однажды мне уже пришлось защищать решение Девушки. Вопросы продолжали сыпаться. Когда? Где? Я потеряла терпение. Еще тогда, в декабре, в вестибюле Государственной библиотеки, когда один человек мне… Кто этот «один человек»? Ну тот самый, Безымянный, Неназванный, чье имя я откажусь сообщить какой бы то ни было инстанции.

Вот как? Посмотрим. Впрочем, что он сказал?

Да что они все говорят. Если верно мое предположение (это было больше, чем предположение, это была уверенность), что Девушка не слепо ринулась в катастрофу (я утверждала: она должна была сделать то, что сделала), другими словами, что она пошла на это сознательно, то ему непонятно, чем это лучше. Погубить себя из гордости или быть погребенной под лавиной — результат в обоих случаях один и тот же.

О, если бы вы знали, как вы ошибаетесь!

Опять та же усмешка, удивление. Можно подумать, будто ты ее знала.

А если знала?

Тут я увидела, как у него затрепетали ресницы и наконец услышала в его голосе нотки, которых добивалась: я понимаю, к чему ты клонишь.

Слово «страсть». Раньше я никогда не слышала, чтобы его произносили в обычном разговоре, какой, например, ведут в вестибюле, небрежно прислонясь к перилам. Страсть как необузданная похоть. Эта девушка с ее нелепой страстью. Как будто они упиваются звучанием этого слова, раз уж оно сломало барьеры. Страсть и все унизительные заблуждения, которые она неизбежно влечет за собой всегда, а особенно в наши дни…

Ах, прошу вас, тихо сказала я, но вы же эту девушку не придумали.

Я увидела, что он смутился. Что тебе может прийти в голову! — сказал он. Придумал! Зачем бы я стал ее придумывать!

Это как раз совершенно ясно: для острастки. Тут он, уличенный мною, временно прервал разговор.

Вы опять бегаете взад-вперед по этой дорожке, фройляйн. А по телевизору показывают футбол. — Разве я бегаю, Отто? Но ведь теперь совсем другое дело…

Мне посоветовали перейти к повестке дня, это мне-то — ведь раньше я пускалась в погоню за менее значительными чудесами. Я боялась, что утратила эту способность, но мне ее как раз стало недоставать — признак, что в ней снова возникла потребность. Небылицами не прокормишься, еще успел он сказать.

Вот как он говорил со мной. Теперь вы слышали и можете этим удовлетвориться.

Он даже сострил — посмеялся над некой особой, которая пустилась в путь, чтобы научиться страху.

Ну и как, спросила я. Научилась?

Еще бы! — заверил он меня. О чем тут спрашивать!

Ну вот видите, сказала я в заключение, и последнее слово осталось за мной: значит, она получила, что хотела.

Лицо у него сделалось растерянное, тем все и кончилось. Ничем, как я и предсказывала. Можно на этом поставить точку. Тем временем Отто приглашает Девушку к ним на картофельные оладьи. А я пока погляжу, какие платья предлагает мл выбор «Сибилла».

Цензор моих снов выдает себя за человека светского, он переключает светофор на «зеленый», придерживает переднюю дверь, чтобы я могла войти в магазин величаво, как королева; иронически-размашистым движением поворачивает вертушку с платьями, возводит меня в ранг единственной покупательницы, запретив продавщицам улыбаться хотя бы уголками рта, что они обычно делают без всякого стеснения. Я все это прекрасно вижу, но не порчу игру. Милостиво разрешаю предложить мне кукурузно-желтое платье и важно киваю головой. Если они настаивают, я, так уж и быть, возьму то платье, а ведь я их перехитрила: оно мне идет, оно мне действительно нравится, я непременно хочу его приобрести, я снисходительно допускаю, чтобы за меня уплатили. Так уж ведется, и само собой разумеется, это не налагает на меня никаких обязательств. С высоко поднятой головой, в новом платье выхожу я на улицу, и я вправе считать, что на сей раз все сделала правильно: приняла дар и осталась неподкупной. Вот каким манером следует поступать всегда, сообщаю я моему цензору. Вот каким манером можно обрести возвышенные чувства, и пусть кто хочет исподтишка скалит зубы.

Но он же вовсе не скалит зубы, наоборот, он одобряет мой выбор, скромно замечает он. Более того, если я пожелаю быть справедливой, то должна признать, что предложение исходило от него. Но я не желаю быть справедливой. Никто, сказала я ему, не может заставить другого долго терпеть возле себя такого зануду. С этим он восторженно соглашается — конечно, конечно, повторяет он и заклинает меня считать, что его тут нет, что он испарился и с этой секунды я могу чувствовать себя совершенно и окончательно свободной.

Туг я очень рассердилась и обозвала его нахалом. Не от него я жду свободы. Я ее возьму себе сама.

Разумеется, смиренно говорит он.

Я слишком горда для того, чтобы оспаривать у него последнее слово.

Упоительную свободу не быть обязанной знать то, что я знаю, я отвоевала себе давно. Еще тогда, когда Макс принялся навязывать мне информацию. Дожив до почтенных седин, он вздумал на старости лет мешаться в дела житейские, приемы у него были неуклюжие, но они меня тронули, и я не могла сказать ему прямо в лицо, что он лжет, намекая, будто действует по чужому поручению. Я позволяла себе иногда ему поверить, для того чтобы можно было согласиться на какое-нибудь уж слишком неловко затеянное свидание, не роняя своего достоинства. Мне что-то нездоровится, слушай, ты не могла бы часиков около пяти забежать ко мне? Тот же текст говорился затем по другому номеру телефона. Врач ведь не откажется навестить захворавшего приятеля. И таким образом к Максу домой одновременно являются двое знакомых, изображающих именно ту степень изумления, какой Макс от нас и ждал. Если, конечно, предположить, что он, придя, к сожалению, после меня (тот, кто пришел первым, легко оказывается в роли ожидающего), тоже притворялся, а не был изумлен на самом деле.

Интермедия, которую мы могли бы повторить раз десять, если бы от нас потребовали. Требовать-то требовали, это я могу засвидетельствовать. Но я не дала согласия. На исходе того дня я пришла к выводу: Макс все это подстроил, и подстроил исключительно ради меня (ты знаешь, иногда я отдаю предпочтение самой невыносимой мысли). Поэтому второго раза не будет, и пусть отныне правит случай.

Голый, неприкрашенный случай. Так думает баловень судьбы, но это ужасная гордыня, а гордыня предшествует падению. Мозг непрерывно порождает смелые комбинации, возможности, которых уважающий себя случай никогда не упустит. Скажем, на каком-нибудь перекрестке с небезызвестным синим «вартбургом» может приключиться маленькая авария, случайно оказываешься поблизости и можешь дать показания, что водитель не виноват… В общем, в этом роде.

Но случай теперь уж совсем не тот, каким он был когда-то, ли верить старой литературе. И гордыня у тебя испаряется без остатка самое позднее к вечеру пятого дня. Потом еще три-четыре дня не находишь себе места — не хотелось бы пережить это снова. Вечером девятого дня, часов около пяти, звонишь в некую дверь. Все-таки пришла? — говорит Макс; он похудел и не даст себя обмануть. Наш общий друг находится и научной командировке за границей.

Никакой случай этого знать не мог, и я испытываю большое облегчение. Сколько времени он будет отсутствовать — три, четыре недели, — это уже не играет роли, ибо время теперь измеряется секундами. Мне дарована передышка, подумала я.

А вот Девушка, которой отказано и в передышке и в утешении, должна что-то предпринять. Потому что гайку начали закручивать, пусть даже только на один оборот в день, но за сутки это создает разницу между вчера и сегодня — между тем, что еще можно было выдержать, и тем, что уже совсем невыносимо. Ничего не подозревающая секретарша декана не хочет пойти навстречу Девушке, не хочет дать адрес, ибо семинарскую работу полагается сдавать доценту после лекции, значит, либо следовало сдать вчера, либо придется сделать это послезавтра.

Нет. Сегодня.

Она даже не знает, какими важными сведениями распоряжается так бездумно. Как, дать вам еще и номер телефона? Ну что же, может, и правда будет лучше, если вы сначала ему позвоните.

Нет, этого она тоже не сделает. Девушка идет в почтовое отделение на станции Фридрихштрассе и входит в телефонную кабину справа от стеклянной двери. Телефон она набирает по памяти. Ей отвечает женский голос (я-то знаю, что это Марианна, но Девушка не знает). Та спрашивает три раза: алло, кто это? Кто звонит? Отвечайте же наконец! Потом вешает трубку. Ошибка, сообщает Марианна моему другу Петеру, который сидит тут же за письменным столом, но трубку должна снимать она, потому что он то и дело велит ей говорить, что его нет дома.

Ничего не происходит и никогда ничего не произойдет. Это она сообщает Отто Козинке, который относится к ее словам весьма скептически и возражает, что в природе не бывает застоя: Этот закон применим и к человеческому обществу, как доказал ему сегодня его учитель истории. Девушка оставляет свои сомнения при себе, они относятся отнюдь не к великому целому, а к отдельной малости. Со мной, Отто, ничего не произойдет, в этом-то вся беда. Вот посмотришь.

Самое лучшее, все бросить и пойти гулять, вот как я сегодня, хотя у меня причины совсем другие, мне ведь назначено свидание. Пора уже об этом напомнить. Я иду мимо витрин: салон белья; футбольные мячи и мебель для кемпинга в окне спортивного магазина; недавно взятые обязательства в витрине Комитета свободной немецкой молодежи. Я едва не дала себя обмануть — поверила было, что иду по всамделишной мостовой, под настоящими липами. Пока в спину мне, в то самое место, которое известно нам по детективным фильмам, не уткнулся чей-то палец, твердый, как ствол пистолета. Незаметно следуйте за мной, говорит Макс таким тоном, что пугаться вроде бы нечего. Но он понимает, что я все-таки испугалась — ведь он же умер. Сон, в котором происходят такие вещи, грозит превратиться в нечто неуправляемое, это ты должен признать. Но Максу я и виду не подаю. Хэлло, Макс, непринужденно говорю я. Известно, как подобная непринужденность действует на тех, кого она касается.

— Хэлло, отвечает он. Ну, ты опять за свое?

— Нет, Макс, — решительно говорю я. Нет, Макс, ничего подобного. Дело в том, что сегодня мне назначено свидание.

Ему это, конечно, известно. На сей раз он мог бы не кичиться тем, что знает все лучше всех, но где уж там. Мы с ним занимаем два свободных стула в средней аллее. Ты даешь себе волю, говорит он. Долговато, пожалуй. Ты не находишь?

Я упрямо молчу, тогда он идет мне на уступки. Макс, более чем равнодушный к дамским туалетам, хвалит мое новое платье. Этого бы ему делать не следовало. Я его отчаянно ругаю. За его невыносимое терпение, его отвратительную сдержанность, его неисчерпаемое благоразумие и наивную веру в прогресс. Все это мы тебе припомнили, говорю я ему. И знаешь когда? В день твоих похорон.

Презрев все воздаваемые тебе официальные почести, мы прямо с Доротеенштедтского кладбища пошли в бар «Петух» и там поносили тебя вовсю — я и тот, кого ты называешь «нашим общим другом». Поносили Макса, которого между собой давно уже окрестили «стариком». Старик вовремя убрался, не то он докатился бы до того, чтобы одобрять все существующее только потому, что оно существует.

Мы пили вермут, потом советский коньяк. То был первый и единственный раз, когда мы с ним пили. Выяснилось, что нас это даже очень хорошо получается. Мы поднимали рюмки и пили за старика, только за него. Говорили только о нем, об этой хитрой бестии — так после третьей рюмки стал взывать его «наш общий друг». Такая хитрая бестия, а теперь то все оплакивают, и как еще! Проживи он дольше, через пять лет он был бы всеми забыт. И вами тоже? — спросила я. Разумеется, ответил он. За кого ты меня принимаешь? Я тоже, как всякий человек, по возможности избегаю отрицательных эмоций.

О, конечно, сказала я. Господин Всякий расходует свои деньги ради того, чтобы народное хозяйство процветало, но он не расходует своих чувств. И вот уже коллега Всякий побеждает своих конкурентов. Товарищ Всякий добился успеха.

И знаешь, Макс, что он тогда сказал? Он сказал: не ругай старика.

Брось, сказал Макс. Не переоценивай такие порывы. Нечистая совесть оставшегося в живых. Это нормально. Как будто умершие правы уже только потому, что они умерли. Говорю тебе по собственному опыту: смерть ничего не доказывает. А вообще это мило с вашей стороны, что вы не осквернили мою биографию посмертным славословием.

И вот я его спрашиваю, с чего это начинается. С какого-то мутного беспокойства? С бессонницы? Потом ноет в левой стороне груди, жмет, боль отдает в левую руку? Врач пожимает плечами: приборы ничего не показывают. А это происходит все чаще, не только в определенных ситуациях, но даже от одной мысли о таких ситуациях. Появляется одышка? Говори откровенно, Макс, незачем меня щадить, ведь так это начинается, верно?

Макс уже скрылся. И я тоже двинулась дальше. Медленно побрела по аллее к Бранденбургским воротам в толпе туристов, у которых была та же цель, но меньше времени, чем меня. Руководитель одной из групп раздавал своим подопечным конфеты и румяные яблочки. Я почувствовала, что в горле у меня пересохло, хотелось пить. Тут и у меня в руке оказалось румяное яблочко. Но я не из вашей группы, сказала я, однако он великодушным жестом пресек мой протест. Я сразу надкусила яблоко: оно оказалось необыкновенно сочным. Это я сообщила пареньку, который шел со мной рядом и, поскольку он тоже ел яблоко, видимо, принадлежал к этой группе.

Он не разделял моего восторга по поводу яблока и вообще был очень скуп на слова. Меня это раздражало. Я вас где-то видела, сказала я. Я вас тоже, сухо ответил он. Не знаю, что мне помешало отчитать наглеца. Не знаю, что толкало меня с ним кокетничать, ведь заранее можно было предсказать, что ничего хорошего из этого не выйдет. Я уже злилась на себя за то, что у меня такая плохая память на лица. Уже извинилась за это перед пареньком, но этим нисколько не расположила его к себе. Ему, видите ли, совершенно все равно, узнают его или нет. Для некоторых очень важно, чтобы их каждая собака знала, — для него нет. Тогда я начала бояться, что становлюсь чересчур навязчивой, но, как это часто бывает во сне, тщетно пыталась от него оторваться.

Тут мое внимание привлекла женщина, которая шла впереди меня и тоже, разумеется, жевала яблоко. Это была плотная веселая бабенка в голубом платье в обтяжку. Я знала, — бог весть откуда! — как выглядит это платье спереди: оно усажено двумя рядами белых пуговиц, а на левом нагрудном кармане вышит петух. Забыв про нагловатого паренька, я обежала женщину спереди и убедилась в точности своего предвидения. И ямочку на ее левой щеке я узнала тоже. Женщина кивнула мне как старой знакомой, а я набралась храбрости и спросила, где мы встречались с ней раньше. Она добродушно улыбнулась и показала на вышитого петуха у себя на груди. Бар «Петух», сказала она.

Испугалась я несказанно. Теперь я знаю, как пугается злодей, который надеялся совершить свое преступление втайне и вдруг видит, что окружен свидетелями. Я сразу поняла, с кем имею дело, и узнала их всех, одного за другим.

Под руку с кельнершей из бара «Петух» шла маленькая кудрявая брюнетка — шустрая продавщица из магазина мужского готового платья. Тогда я чуть не довела ее до слез, требуя заменить испорченный вермутом траурный галстук, черный в серебристо-серую полоску, точно таким же. Теперь я опасалась, что здесь, у всех на глазах, она с насмешливой улыбкой выудит из моей сумки маленький сверток в папиросной бумаге, чтобы продемонстрировать галстук в пятнах от белого вермута. Кто же в наши дни столь не искушен, чтобы не знать, что при любом судебном разбирательстве подобный пустяк может стать важнейшим, решающим вещественным доказательством?

Похоже было, что и телефонистка из почтового отделения Александерплац дружит с продавщицей из магазина мужского платья. Все они одна шайка. У них ведь безукоризненно чистая совесть, потому что они способны сразу же забывать свои собственные проступки. Хотела бы я посмотреть на ее физиономию, если бы я упрекнула ее в том, что в тот осенний день она заставила меня битый час дожидаться срочного разговора с Иеной, а сама за это время пять раз звонила своему дружку и требовала от него полного отчета о вчерашнем вечере — по часам и минутам. Конечно, потом она подслушивала мой разговор, чтобы, когда понадобится, дать показания.

Сначала отозвался женский голос, какая-то служащая, которой я вынуждена была сообщить фамилию господина Неназванного. Единственный раз, когда я полностью произнесла его фамилию, а также свою. Его будто бы пошли звать. По-видимому, в этом научно-исследовательском институте фармакологии люди и понятия не имеют о том, сколько стоит одна минута. Правда, когда он наконец взял трубку, то едва переводил дух. Да, он предвидел, что Макс скоро умрет. Да, он приедет на похороны. Откуда мне известен его телефон? Из вашего последнего письма, — к счастью, я могла на него сослаться. — Макс отдал его мне на случай, если понадобится вас известить. Это на старика похоже, сказал он. Ладно, я здесь договорюсь и приеду.

Телефонистка, сколько бы хитрости ни пряталось за ее напускной вялостью, ничего не сможет рассказать о том, как провела я час ожидания на скамейке под ее окошком: составляла текст из тридцати слов, которыми можно было бы, ничего не выдав, сказать все, что надо. Беда только, что когда и услышала его голос, то начисто забыла весь текст.

Позади остальных, как будто он не имеет к ним отношения, ковылял седой железнодорожник — контролер со станции городской железной дороги Центральфихоф. У него просто было плохое настроение, я и не принимала его брюзгливости на свой счет даже тогда. Он не обратил на меня внимания, но и он, разумеется, был наделен столь же неистребимой памятью, как они все, и он, разумеется, будет вызван в качестве свидетеля, чтобы в надлежащее время дать показания о том, когда и в какой форме я, заглянув к нему в будку, спрашивала, как пройти на совершенно определенную улицу. Значит, улица будет названа публично и билетный контролер тоже вспомнит, что я настойчиво требовала у него справку, в которой он бы мне охотно отказал, из сострадания или по злобе. Ибо какая будет польза от моего паломничества на эту улицу? Ему сделают замечание: вопросы здесь задает суд. Какой я ему тогда показалась? Нервозной? Или наоборот — сдержанной? Но мой контролер к таким словам не привык. Он медлит. Ему помогают: показалась нетерпеливой? А может быть — ненормальной? Он будет каждый раз утвердительно кивать головой, и им останутся довольны. Такие слова любят в том месте, где будет происходить судебное разбирательство.

После этого его спросят еще только о том, когда я проходила мимо его окошечка. На это он может дать быстрый и четкий ответ: в семнадцать двенадцать. Спасибо, он может идти.

Теперь очередь нагловатого паренька, и теперь я узнаю и его. Таксист, который в день, ставший предметом рассмотрения (седьмое февраля сего года), поздним вечером — поздним вечером, высокий суд! — отвозил меня домой с той уже неоднократно называвшейся улицы. Он это подтверждает, но опять-таки без всякой заинтересованности — это меня обижает больше всего. Когда именно он подобрал меня на том углу?

Протест, ваша честь! — говорю я, выступая в роли своего собственного защитника. Ваша лексика внушает мысли о бездомности и преступности. Протест удовлетворяется, и вопрос формулируется по-другому: когда я подозвала такси? Около двадцати двух часов, он только начал работать. Впрочем, в течение всей поездки через Берлин (плату за проезд — девятнадцать марок тридцать пфеннигов — я округлила до двадцати) я с ним и словом не перемолвилась. Будто каждое слово казалось мне лишним.

Во время паузы, последовавшей за этим несущественным показанием, все занялись подсчетами. Седьмого февраля я потеряла на той улице четыре часа сорок восемь минут по среднеевропейскому времени, но об этом никто и не вспомнит. Для них ведь дело не в том, чтобы пристыдить меня: их задача меня уличить. Они выполняют ее беспристрастно, для моей же пользы.

Вот, например, тот человек — веселый руководитель группы, который подвел нас к загородке перед Бранденбургскими воротами, ему совершенно не в чем меня упрекнуть, если не считать того факта, что в один прекрасный день я зашла к нему в Бюро путешествий, сунула в сумочку несколько проспектов и внимательно изучила рекламные плакаты на стенах (потому что я быстро ушла, не попрощавшись и не выдав себя вопросом о возможности поездки вдвоем на выходные дни). Но именно этот, ничего не подозревающий человек должен вынести мне приговор. Что он скажет? Да ведь я знаю. В порядке гуманного наказания мне давно сообщили, что Любви грозит страшная опасность, и не только со стороны соперника, но и со стороны самого любящего.

Молча, ибо дара речи я давно уже лишилась, повернусь я, чтобы уйти. Если там есть двери, то маленький любезный лифтбой из отеля «Унтер-ден-Линден» распахнет их передо мной одну за другой приветливо и неофициально. Его показания (только они и могли бы мне по-настоящему повредить) уже не требуются. Чаша переполнилась. Но снаружи меня поджидает мой наглый таксист, он невозмутимо предлагает мне свои услуги, потому что ему надо выполнить план.

Приговор обжалованию не подлежит. Я это знаю. Я всегда знала: наступит такой день, когда я не смогу уже ничего обжаловать. Я угодила в ловушку.

Меня охватывает паника. Из последних сил отталкиваюсь я от загородки и начинаю потихоньку, шаг за шагом, пятиться назад. Появляется надежда, что удастся удрать незаметно, как вдруг мне машет руководитель группы: идите, идите! Мы хотели только вместе с вами съесть по яблоку.

Я опрометью убегаю. Вслепую лечу через перекресток, рискуя угодить под один из мчащихся автомобилей. Но в глубине души я знаю: пока еще этого не случится. Почти бегом дохожу до советского посольства. Я выбилась из сил и едва перевожу дыхание. Должна же быть на этой проклятой улице какая-нибудь инстанция, куда можно пожаловаться. Нет, произносит кто-то возле меня. На это вы не рассчитывайте.

О Девушке я совершенно забыла.

Это не беда, великодушно говорит она, и я с болью сознаю, что завишу теперь от ее великодушия. Какое уж тут превосходство! Что они еще предпримут, чтобы меня сломить?

Горше всего, говорит Девушка, отказываться от счастья, которое нам все равно недоступно.

Молчите! — резко говорю я. Что вы можете об этом знать? Что можете вы знать о добровольном отказе — вы, добившаяся всего, чего хотели?

Вы так думаете? — тихо спрашивает Девушка. Думаете, мы можем чего-то добиться? Думаете, наша сестра способна добровольно отказаться от счастья?

Неужели вы им сказали это прямо в лицо? — спрашиваю я затаив дыхание.

Конечно, отвечает Девушка, а то как же?

Не могу ей не верить. Когда Девушку допрашивала конфликтная комиссия, и страх и конфликты уже остались у нее позади. Петер, мой старый друг Петер, чье имя в этом деле официально не фигурировало и который, таким образом, мог появиться здесь рядом с Девушкой только по доброй воле, без вызова, отговорился командировкой. Он рассчитал, что его выступление пользы никому не принесет, а ему может очень повредить. Девушка с ним согласилась, а комиссия заключила, что лицо, оставшееся неизвестным, вызвано быть не может. В конце концов, ведь не он, а она пыталась ввести в заблуждение университетское начальство. Констатация факта, которого никто и не оспаривал. Надеюсь, вы будете благоразумны.

Благоразумна? — удивленно спросила Девушка. Что вы хотите этим сказать?

Ну, если вы не понимаете…

Будь же благоразумна, прошу тебя, так наверно, сказал ей на прощанье мой друг Петер. Он непременно хотел с ней попрощаться, честь по чести, хотя мог бы потихоньку улизнуть со своим чемоданчиком, с тем самым, который он месяц тому назад принес в новую квартиру своего уехавшего приятеля, намереваясь пожить там с этой юной, очаровательной и до смешного верной Девушкой, пока его жена Марианна будет проходить курс водолечения по системе Кнейпа. С Девушкой, которая сознавала, что свела его с пути истинного и потому ничего от него не требовала, единственно — чтобы он дал ей об этом забыть. Но он к этому не стремился, ему было все равно.

Когда по ночам она вставала с широкой кровати за занавесом и, скользнув в крошечную кухню, жадно пила воду из крана; когда, подойдя к открытой балконной двери, слушала рокот ночного города и, глядя поверх низких крыш торговых зданий на Фридрихштрассе, следила, как надвигаются и пропадают во тьме фары машин, а потом поднимала глаза к розовеющему горизонту, на котором рисовался ломаный силуэт города; когда мой друг Петер, чувствуя себя как ни разу в жизни беспомощным, вставал тоже и спрашивал, не может ли он что-нибудь для нее сделать; когда она начала понимать, что без чьей-либо вины остается ни с чем и что за невозместимые потери никого винить нельзя, — тогда она сказала, пока еще не отказывалась говорить: любви конец, если принимать ее слишком всерьез.

Мой друг Петер не переносит угрызений совести. Председательствующий откашливается. Вы не называете этого человека: надеюсь, он не из нашего преподавательского состава. Удивительно, что такие истории у нас теперь случаются все чаще и чаще. Прежде рыцарственный мужчина отказывался назвать имя дамы, но похоже, что в эпоху женского равноправия укоренился противоположный обычай. Как много детей, не знающих имени отца! — Впрочем, это дело ваше. Наше дело выяснить, почему вы в течение трех месяцев пропускали занятия без уважительной причины.

Девушке нечего на это ответить. А вот с Отто Козинке, который стал беспокоиться и по поручению матери зашел спросить, не больна ли она, — с ним она говорить не отказывалась:

Знаешь, Отто, мне это претит, — О чем вы, фройляйн? Что вам претит? — Что они себя ни в грош не ставят. Понимаешь, Отто, что я имею в виду? — По правде говоря, нет, фройляйн, — Что их собственное счастье им безразлично, — Ну уж в это я никак не поверю, фройляйн, — Не поверишь? Где же твои глаза? Разве ты не видишь, как они убегают от самих себя, все дальше и дальше? И ты никогда не задумывался над тем, куда девается все то, чего нам не удается совершить? Наша непрожитая жизнь?

Опытный человек, председатель комиссии с первого взгляда понял, что эта девочка себя переоценила. Мы хотим вам помочь, сказал он, и он действительно этого хотел. Кто бы из нас позволил себе бросить камень? Представительница Союза молодежи, симпатичная живая девушка, казалось, испытывала желание хотя бы взяться за камень, хотя бы взвесить его на руке: посмотреть, какие глаза бывают у человека, когда он ждет удара? Но председатель остановил ее взглядом. У вас неприятности, какого рода — мы выяснять не будем. Сложные переживания. Допустим. На неделю-другую это может выбить из колеи молодого человека, и он забудет о своих обязанностях. Но на несколько месяцев! А потом вы не желаете отвечать за свои поступки. Спасаетесь бегством, даже идете на прямой обман!

Тут Девушка, не отстающая от меня ни на шаг, заявляет протест, мы поравнялись с букинистическим магазином, в витринах которого лежат старинные гравюры и первые издания «Вертера». Знаю, говорю я, извините. Я возвела поклеп на председателя вашей комиссии, человека порядочного. Не он говорил вам о бегстве, о прямом обмане. То был другой человек. Каждое слово — нож, но нацелен он не в вас, а в меня.

Ну скажи, до чего мы дойдем, говорил он мне, если будем уступать каждому своему порыву. Мы шли с ним наискосок через Маркс-Энгельсплац; когда нет демонстрации, площадь пустынна; стоял апрель, и день выдался по-весеннему теплый, я ждала его перед зданием клиники, ничем не обосновав такой неслыханной дерзости. Он и бровью не повел, но волей-неволей снова заговорил о вас, Девушка, а когда стал накрапывать дождь, ничего не имел против того, чтобы идти под одним зонтиком со мной. Он заклинал меня ради всего святого объяснить ему, на что вы рассчитывали? На брак? На ребенка? На побочную семью, что теперь становится так модно?

Поскольку я не удостоила его ответом, то ему ничего другого не оставалось, как тут же, на Унтер-ден-Линден, рассказать мне всю вашу историю до самого конца. Эта студентка в течение трех месяцев прогуливает лекции, не представляя оправдательных документов, какие бы там ни были у нее причины. Любой врач дал бы ей больничный лист. Но нет, для этого она слишком горда. Конечно, общественным организациям можно поставить в упрек, что они так поздно спохватились, так долго не спрашивали у нее отчета, куда она девает принадлежащее им время (даже если она больше не брала положенной ей стипендии). Вдруг она ударяется в панику — спрашивается, почему только теперь? — сломя голову мчится домой, пристает с ножом к горлу к добродушной, но малоопытной женщине, матери своей подруги, работающей медсестрой в поликлинике, пристает до тех пор, пока та не добывает ей справку. Чистая фальшивка, которую университетское начальство сразу же замечает. Обман обнаружен. О комиссии уже шла речь. Что ей оставалось, как не исключить Девушку? Исключить сроком на один год — великодушнее они поступить не могли. Теперь она стоит у конвейера на электроламповом заводе.

Тут я поблагодарила его. Спасибо, сказала я, за эту великолепную мрачную историю.

Мы молча дошли до красной ратуши. Нечего так на меня таращиться, сказала я тогда, лицо у меня мокрое от дождя.

Под зонтиком? — спросил он. В голосе его звучало сомнение.

В то время на Алексе еще стоял старый универмаг, нам пришлось забежать вовнутрь, потому что дождь полил как из ведра. Он все еще не сводил с меня глаз. Мне хотелось наконец высказать все, без обиняков, без стеснения, но со сдержанным гневом. Дорогой мой друг, сказала я, и это было прекрасное начало. Известно ли вам, чем вы безостановочно занимаетесь? Пособничеством.

В убийстве? — насмешливо спросил он.

В действиях, толкающих человека к гибели.

Тут я увидела, что эта мысль уже приходила ему в голову.

Значит, вы меня осуждаете, сказал он.

Я сказала: не воображай, что ты меня обезоружил, признав свою вину, впрочем, на час позже, чем следовало. Ты никогда не пробовал ходить по канату?

По какому еще канату?

По канату над пропастью. Ты всегда ждал, пока построят мост.

Я всегда пытался помочь строить мост.

Это я знаю. И не тратил ни одной минуты своего драгоценного времени на то, чтобы прислушаться к голосу, к тихому — восторженному или предостерегающему — голосу тех, кто уже на другой стороне, кто вопреки твоему совету отважился перейти по канату?

Я это делал, отвечал тот, кто хочет, чтобы имя его осталось неназванным. Я прислушивался. Иногда ваш голос звучит приятно. Завлекательно. Не спорю, иногда меня радует, что один из нас уже по ту сторону и внушает нам мужество. А иногда меня бесит, что он зря подвергает себя опасности. Ибо не надо забывать: канат остается канатом, а пропасть — пропастью.

Но падение в пропасть, отвечала я ему, почти всегда совершается из-за утраты чувства симпатии — это тебе хорошо известно.

Что убедительно доказывает история Девушки. Я изобразила своему собеседнику, в какой растерянности оставил ее Петер, съехав с той квартиры со своим походным чемоданчиком. Когда канат оборвется, падение длится долго, боль чувствуешь не сразу, но ты увлекаешь за собой в своем падении все то, что со временем могло бы послужить тебе опорой, и прежде всего — уверенность, что иначе ты поступить не могла. Рождается ужас, стыд и, наконец, то, чего ты меньше всего ожидала, — страх. Те судорожные метания, которые теперь ей ставят в упрек: бегство, обман, мы проступками считать не будем. Разве ты не знаешь, спросила я его, как для человека все вдруг может вывернуться наизнанку? Лица превращаются в рожи, любовь — в измену, обычные расспросы — в невыносимое шпионство.

Ну, а если и знаю, то что? — сказал он. Знаю, но ничего поделать не могу. Ты посоветовала бы мне, чтобы я бесконечно длил бессмысленные мученья?

Мы стояли в универмаге, под крышей, но мое лицо было мокро от дождя. Кто-то мне его вытер, но влага вскоре появилась вновь.

Приговор! — потребовал Неназванный. Вы собирались вынести мне приговор.

Приговор оправдательный. Ты оправдан.

Тут он испугался не меньше, чем я.

Девушка тоже меня покинула. Я продолжала свой путь. Меня ничуть не интересовали меха, мимо которых я шла, мейсенский фарфор, изделия прикладного искусства. Но неожиданно для себя я вошла в винный магазин и втиснулась в толпу покупателей. Подобно остальным, я тоже решила не пожалеть труда и денег, чтобы добыть себе капельку веселья. Если хочешь угодить гостю, скупиться не следует. Когда подошла моя очередь, я спросила вино дорогой марки, да так непринужденно, словно привыкла спрашивать его каждый день, заплатила, что полагалось, и взяла бутылку, аккуратно завернутую в папиросную бумагу. Но тут меня кто-то легонько толкнул под руку, бутылка выскользнула из бумаги, грохнулась на пол и разбилась. Вокруг разнесся дразнящий аромат дорогого напитка. Лица людей, переступающих порог этого магазина, сразу меняются, словно под сильным облучением: на них проступает алчность, беззастенчивость, и вот теперь они возмущенно повернулись ко мне. Не моя неловкость возмутила их, а то, что я загубила дорогой напиток. Я с удовольствием отмечала их неодобрение. Я с удовольствием дерзко глядела им в лицо, пока они не опустили глаза. Нет, другую бутылку я покупать не стала. Громко, веселым тоном заявила: я не так богата. Недовольная продавщица подошла с ведром и тряпкой.

С чувством облегчения выпита я из магазина, еще раз пересекла Фридрихштрассе и отыскала себе в «Линденкорсо» местечко у окна. Заказала кофе мокко и кусок фруктового торта. Я очень устала, и во мне зашевелилось сомнение, действительно ли меня кто-то сюда зазвал. Закралась ужасная мысль: а не ошибка ли это, не заблуждение ли, самое грубое и нелепое?

Неужели я неверно истолковала некий зов? «Настал день», но для чего? И для кого?

Теперь я страстно желала проснуться, но это было не в моей власти. За моим столиком мучительно нудно болтали две женщины, одна, с всклокоченными волосами, невероятно нервозная и тощая, громко проклинала своего бывшего шефа, который довел ее — «меня, дуру безмозглую», то и дело повторяла она — до этого состояния, в то время как другая, молодая, здоровая, хитрая и самонадеянная, отвечала ей лишь короткими возгласами, призывая успокоиться, но ее быстрый взгляд скользил по сторонам.

Мне тоже было противно выслушивать подробное описание этого чудовища шефа, который, по словам тощей женщины, два с половиной года пил из нее кровь, — «да, кровь пил!» — более подходящего выражения она не находила. Молодая положила ладонь на руку тощей, приговаривая сочувственно и рассеянно: ну, ну, не преувеличивайте!

Тогда тощая принялась причитать: никто не может себе представить, что это такое — оптовая закупка товаров на валюту. Все это валютное хозяйство. А рекламации! Каждую спустившуюся петлю на дамском чулке он буквально швырял мне в лицо! Тут надо иметь лошадиную голову. Ну, я у него сразу отбила охоту, сказала молодая. Быстренько заставила его взять мне помощницу! Тощая прямо оторопела. Потом сказала устало: да, вначале все идет как по маслу. В него даже влюбиться можно. Красивый мужчина, неизменно в темных очках, с жемчужной булавкой в галстуке, неизменно вежливый, но в один прекрасный день… Подвоха не миновать. Ну, я вас предупредила. Через полгода любая сбежит. Любая!

Но не я, заметила молодая как бы невзначай и подозвала кельнершу, чтобы расплатиться.

Если вся эта компания, что зазвала меня сюда и целый день гоняла взад-вперед по улице, а потом оставила с носом, так вот если вся эта публика все же в последнюю секунду решится вызвать его сюда, и он войдет сзади, с террасы, я почувствую сразу. У меня побегут по спине мурашки. Вежливый молодой человек, который сидит напротив меня и поедает куски торта с кремом, один за другим, непрестанно извиняясь за то, что занимает так много места, — он, конечно, сразу поймет, в чем дело, и поспешит расплатиться. Второпях он уронит монету, и она со звоном покатится по полу, я тоже нагнусь, а этот недотепа скажет мне под столом: спасибо, я сам.

Когда я выпрямляюсь, всех остальных словно ветром сдуло, а он сидит напротив меня. Благодаря одному из его волшебных фокусов перед ним уже стоит чашка двойного мокко. Я растерянно говорю: вот и вы. А он, помешивая кофе, строго спрашивает: что тебе еще нужно? — Чтобы все оставалось по-старому!

Если бы вы и сегодня не пришли!.. — сказала я. В самом деле, тогда бы я с этим покончила.

Но эта угроза не испугала никого, кроме меня самой.

Ты слишком далеко заходишь, сказал он. Ты, как всегда, слишком далеко заходишь. Как будто что-то произошло. Ничего не произошло. Ничего. Не воспринимай это так трагически.

Ах, боже мой, сказала я тем моим неискренним тоном, которого ты с полным основанием не терпишь, — что значит трагически? Мы пока еще оказываем некоторое сопротивление обязывающему нас уговору, что несостоявшуюся любовь не надо воспринимать трагически. Мужчина вроде вас это уже преодолел. Он все сам себе уяснил и отменил страдание, как таковое, мы же, на свою беду, можем установить контакт с внешним миром только через любовь. Пока что. Еще некоторое время, еще совсем немножко нам придется страдать. Но мы готовы учиться. Смелее, и наши горести зачахнут. Мы немножко слиняли, очутившись в такой противоречивой ситуации. Но мы стараемся что-то понять и уже начали добровольно сдавать позиции. Не беспокойтесь, скоро никто не будет вам жаловаться на свое горе. Скоро нас будет связывать только наша душевная слепота. Как на этой улице, где встречаешься лишь случайно, на утро после грехопадения. Поскольку все мы подпали греху безлюбия, никто больше о нем и не вспомнит. И это мы будем называть счастьем.

Ах, дорогой мой, сказала я, я не могу откладывать любовь. Ни на грядущее столетие. Ни на будущий год. Ни на один день.

То, что я все это высказала, хотя бы и во сне, принесло мне облегчение. На ответ рассчитывать не приходилось. Я приказала себе уйти, не прощаясь. Знаю по опыту: тот, кого мне хочется встретить, никогда не будет сидеть там, куда я сейчас смотрю, и все же во мне еще раз вспыхивает безумная надежда. В дверях я оглядываюсь, что давным-давно запрещено, и не без причины. Его место пусто, наше время истекло.

Сгорая со стыда, я вышла на улицу и стала над ней насмехаться. Улица прямая, как стрела, язвила я. Улица, ведущая в самую суть вещей… Улица тысячекратных случайностей. Газетная фаворитка, поносила я ее.

Она простиралась передо мной, ладная и чистая, камень плотно прилегает к камню — отличная работа. Чего же я от нее ждала? Развлечения перед новой работой. Нового платья. Мимолетного диалога в кафе. Все это она добросовестно мне предоставила.

Теперь я совсем по-другому пользуюсь полезным изобретением, которое называется прогулкой.

Целый час из административных зданий хлещет струя служащих. Куда они боятся опоздать? Тревожатся, что вот-вот уйдет их поезд или из-под носа урвут кусок? А может быть, все они, продающие свою жизнь на много миллионов дешевле, чем она стоит, втайне алчут настоящего мяса, сочного, красного мяса?

Я иду дальше, и моя замечательная жизнь разматывается позади меня, как светлая лента. Тот, чье имя я больше никогда не произнесу, был прав: я уже все испытала сама, и, может быть, давным-давно. Что надо было перечувствовать — перечувствовала, что надо было сделать — сделала. Я плыву по течению.

По пути мне встретился один-единственный человек — молодая женщина. Впервые в жизни при виде чужого человека меня вдруг словно ударило током. На ней был костюм из той самой материи, которую я так давно ищу, и переливчатый пуловер, бросавший пестрые отсветы на ее лицо. Она шла быстрой легкой походкой, о которой всегда мечтала я, и смотрела на всех нас внимательно, но непредвзято. Ветер откидывал назад ее не слишком длинные темные волосы, и она смеялась так, как всю жизнь хотела смеяться я. Едва поравнявшись со мной, она моментально затерялась в толпе.

Пока я ее не увидела, мне была неведома зависть. Эта встреча поразила меня, как ни одна другая. Эту женщину никогда не покинет удача. Ей будет удаваться все, что не удается другим. Никогда, никогда не нависнет над нею опасность ошибиться. На ее челе нет знака, свидетельствующего о том, что она безнадежно запуталась. Из всего, чем манит и обольщает нас жизнь, она вправе выбрать то, что ей больше всего по сердцу.

От тоски и зависти я горько заплакала при всем народе. И тогда я проснулась. Лицо у меня было мокрое. Я не могла взять в толк, почему мне так весело. С какой-то ненасытной жадностью я снова и снова вызывала в памяти ту женщину, ее лицо, походку, фигуру. И вдруг поняла: встретившаяся мне женщина была я сама. Я, и никто другой.

Тут разом прояснилось все. Я должна была вновь найти себя — вот в чем заключался смысл таинственного зова. Ликование переполняло все мое существо. Словно оковы, спадало с меня все то, что еще держало в плену. Никакое несчастье не отметило меня навеки своей печатью. Как могла я быть ослеплена настолько, чтобы подчиниться неверному приговору?

И только много позже, только теперь пришло мне на ум поведать об этом моем переживании привычным способом, ибо превыше всего для нас радость быть верно понятыми. Я, счастливица, сразу смекнула, кому могла бы все это рассказать, пришла к тебе, увидела, что ты готов слушать, и начала:

Я всегда любила ходить по Унтер-ден-Линден. И больше всего — одна.

Житейские воззрения кота в новом варианте

Чем больше культуры, тем меньше свободы, —

это непреложная истина.

Э.-Т.-А. Гофман «Житейские воззрения кота Мурра»

«У котов, шнырявших возле веранды, был утренний вид». Читаешь такие слова в романе давно уже покойного (между прочим, русского) автора, вчитываешься в них и чувствуешь, что и ты писатель. И до чего же кстати вернули они мне охоту к литературной деятельности, столь внезапно иссякшую на исходе юности! Ибо никогда ранее не вызывало у меня такой горечи неумение моего хозяина, профессора прикладной Психологии Рудольфа Вальтера Барцеля (45), понимать язык животных, особенно котов. О, если бы он знал, что я способен воспринимать три сложных духовных и душевных процесса одновременно! И если бы ему было известно предназначение той квадратненькой книжечки в грубом холщовом переплете, которую, дав волю своим ребячливым излияниям, почти наполовину испещрила каракулями дочь моих хозяев Иза (16) и которой я завладел, чтобы поверить еще не исписанным листам результаты лихорадочной деятельности моего гибкого и на редкость перспективного котовьего ума!

Радостно содрогнувшись при мысли о той небывалой высоте, на которую взлетело кошачество в лице автора этих строк, славнейшего и доселе еще никем не превзойденного представителя сего племени, я оставил книжку, слез с письменного стола моего профессора и под лучами ласкового осеннего солнца отправился обычным путем через окно на поиски родственной души, которая была бы в состоянии по достоинству оценить всю необычность такого существа, каким являюсь я. И вот, странствуя по садам, я добрел до самых отдаленных границ своего участка.

Я употребил только что слово «душа», хотя мне достоверно известно — не в последнюю очередь благодаря тщательному изучению творений моего великого пращура, кота Мурра, — что это гипотетическое, никакими научными данными не подтвержденное понятие, казавшееся столь незаменимым в начале девятнадцатого столетия, новейшие авторы приперли к стенке с помощью различных трюков, именуемых «предположениями», «размышлениями» или «изложением взглядов», трюков, которые приводят если не к ясности стиля этих авторов, то, уж во всяком случае, к еще более глубокомысленному выражению их лиц; я, кстати, тоже освоил такое выражение лица, и оно, как это бывает при всякой длительной тренировке, стало моей второй натурой, не замедлив оказать благотворнейшее влияние на мою внутреннюю жизнь. Это наблюдение, хотя оно вполне могло бы быть сделано лично мною, излагается в раннем сочинении профессора Барцеля «Упражнения по формированию навыков поведения и их воздействие на структуру характера». В нем я вижу доказательство того, что в наше время, когда все великие открытия уже сделаны, даже самобытнейший талант вынужден метаться между головокружительным новаторством и пошлейшим эпигонством, если он не придерживается жизненного правила, обязательного для всех, кто стремится к нравственности: «Держись середины!»

Так пусть же именно с этого правила и начнется мое «Руководство для подрастающих котов по общению с людьми»!

И вот погруженный в свои мысли, на границе между моим участком и участком нашего соседа Беккельмана я столкнулся с той черной зеленоглазой кошкой (2^1/2), которая при всем своем изяществе, обаянии и явно восточной обольстительности, к великому сожалению, надменна, нагла и жадна; короче говоря, это ведь особа женского пола, а они, как признался однажды мой профессор, из принципа оказывают прогрессивному методу тестов, применяемому его наукой, гораздо более упорное сопротивление, чем мужчины, но вывод этот мы держим в секрете, дабы нас, упаси бог, не заподозрили в неприязненном отношении к женской эмансипации, а еще чтобы не усложнять и без того трудное положение женщин — ведь они, бедняжки, все до единой мучаются оттого, что не родились мужчинами. С такой же щепетильной предупредительностью я отнесся к этой брюнетке и просто ума не приложу, почему ее так разгневала моя бесхитростная реплика, произнесенная в полузабытьи как раз в тот момент, когда мы встретились: «Кот — существо таинственное!»

А ведь как верно сказано! Цивилизованный мир знает об этом из литературы — и древней, и новейшей, — и у меня есть все основания надеяться, что вскоре ему будут представлены новые доказательства истинности данного тезиса благодаря моему скромному, но весомому вкладу в развитие современного котоведения.

Иное дело человек! Каким прозрачно ясным видят его мои глаза и его собственные! Существо, управляемое, как и все мы — начиная от птиц и выше, — корой головного мозга и, как все животные, подвластное бесцеремонным биологическим случайностям, в минуту какого-то озарения он изобрел для себя разум. И теперь он всегда может найти превосходные доводы, чтобы объяснить любые лишения, на которые идет во имя своих высоких целей, может ответить целесообразной реакцией на любую ситуацию. В такой форме пытается, по крайней мере, все это преподнести своей светловолосой супруге Аните (39) профессор P.-В. Барцель по вечерам, когда она, лежа в постели, читает детектив, заедая его шоколадными конфетами с ликерной начинкой. Но что-то, по совести говоря, незаметно, чтобы она извлекала пользу из этих лекций, ибо лицо ее остается безучастным, а вернее, даже приобретает насмешливое выражение. Что же касается меня, то, уютно устроившись на мягком коврике у постели моего профессора и притворяясь спящим, я на самом деле с благодарностью внимаю каждому его слову и могу с уверенностью сказать: ничто человеческое мне не чуждо.

И появись я на свет божий не как талантливый кот, а как человек с писательскими наклонностями, я никогда бы не стал посвящать свою жизнь столь бесполезному литературному жанру, каким является беллетристика, — ведь ее существование-то держится на еще не исследованных глубинах человеческой души. «Здесь все дело в глубинах!» — любит говорить мой профессор одному из сотрудников своей группы, доктору Луцу Феттбаку (48), диетологу и психотерапевту. Под губой у доктора Феттбака приклеилась малюсенькая бородка, и, когда он смеется, она подпрыгивает, а смеется он всегда, когда говорит, что даже он, простой практик, никак не помышляющий о состязании с моим профессором на теоретическом ринге, прекрасно видит, что душа — это реакционная выдумка, принесшая человечеству излишние страдания и, между прочим, обеспечившая доходное место такой непродуктивной отрасли экономики, как беллетристика. Да, соглашается с ним доктор Гвидо Хинц (35), кибернетик-социолог, дельный, но непонятный человек, чем терпеть, мол, напрасную трату идеальных и материальных производительных сил, неизбежно вытекающую из этого разнузданного культа души, не лучше ли позаботиться заблаговременно о создании исчерпывающего справочника оптимальных вариантов всех ситуаций, встречающихся в жизни человека, и о стопроцентном, в административном порядке, обеспечении семей этим изданием?

Интересная мысль! Подумать только, сколько сил, втянутых в бесплодные трагедии, высвободилось бы для производства материальных ценностей, в котором человечество видит основной смысл своего существования (этими сведениями я, между прочим, обязан регулярному чтению трех ежедневных газет). Если вспомнить, что людские проблемы легко поддаются схематизации, то в таком справочнике можно было бы учесть почти все факторы, препятствующие успеху, и наметить пути положительного решения вопросов; научно-технический прогресс был бы ускорен на несколько десятилетий, и человечество могло бы уже жить в будущем. Давно бы уже распространились довольство и благодушие, которых так жаждет любое живое существо, и, конечно же, каждое домашнее животное — это я уже добавлю от себя — только приветствовало бы такие перемены. Ибо кому же еще в конце концов приходится на собственной шкуре испытывать воздействие горестей и бед, постигших хозяев, как не собакам, не кошкам, не лошадям?

(Вспоминаю при этом, что я должен еще внести свою лепту в кампанию по распространению термина, введенного недавно Смешанной комиссией по делам домашних животных взамен устаревшего обозначения «хозяева»: отныне каждый из нас с полным на то основанием будет именовать своего хозяина «патроном», и в свое «Руководство» я, ни на минуту не задумываясь, впишу в качестве второго правила слова, которые никогда не потускнеют от времени: «Довольны люди — довольны домашние животные!»)

В ходе дискуссии dr. habil.[4] Гвидо Хинц поднимает указательный палец правой руки, — столь ненавистный мне, потому что он любит ввинчиваться в мои мягкие бока, — итак, господин Хинц поднимает этот палец и произносит:

— Не извольте-ка забывать про кибернетику, уважаемый коллега!

Если я действительно еще что-то смыслю в субординации у людей, то ведь доценту мой профессор никак не «коллега». А самое главное — головой ручаюсь, — не бывает такого момента в его жизни, когда он забывал бы про кибернетику, основы которой, разумеется, знакомы и мне. Как часто слышал я своими ушами его слова о том, что одна лишь кибернетика в состоянии снабдить его тем полным, без всяких пробелов, перечнем абсолютно всех несчастных случаев в абсолютно всех мыслимых комбинациях, который, как он говорит, столь необходим ему, чтобы сделать один только шаг вперед. И кто, заявляет мой профессор, знает лучше его, что без компьютера, этого великолепного механизма, Тотчелсчас остался бы утопией! Да, да, повторяет он, сумасбродной утопией!

И вот что я вам скажу. Родись я человеком, я бы, как и мой профессор, посвятил бы себя тотальному распространению все познающего, все объясняющего и все упорядочивающего ratio![5] (Никто, надеюсь, не станет меня упрекать во внезапном переходе на латынь — ведь есть слова, которым я не могу подыскать соответствие в моем родном и любимом немецком языке.)

Тотчелсчас — это нечто совершенно секретное. Задолго до того, как с уст моего профессора сходит это слово, он понижает голос и опускает глаза, доктор Феттбак опускает свою бороденку, a dr. habil. Хинц по неизвестным мне причинам опускает уголки рта. А я, продолжая тихо и сосредоточенно лежать среди бумаг на письменном столе, понимаю, о чем идет речь: Тотчелсчас — не что иное, как Тотальное Человеческое Счастье.

Устранение трагедии — вот над чем здесь работают. А теперь, раз я не мог не доверить бумаге упоминание о самой таинственной из всех человеческих тайн, прощай навеки, суетная надежда увидеть когда-нибудь в напечатанном виде этот лучший из всех моих трудов! Какая же сила заставляет истинного литератора говорить об опаснейших вещах, возвращаясь к ним снова и снова? Ведь голова, рассудок, чувство долга и ответственности перед обществом заставляют его соблюдать нижеследующее предписание строжайшей секретности: «Представьте себе, что Тотчелсчас попал в руки к врагу!» И все-таки некие органы, ускользнувшие от внимания физиологов, каким-то пока что не объясненным способом — как я полагаю, путем коварного отключения некоторых видов гормонов истины — снова и снова принуждают незадачливого автора к роковым признаниям. Вспомним, как мой величайший предок кот Мурр, с которым мы внешне похожи как близнецы и от которого я происхожу по прямой линии, высказался в своей милой, хотя и далекой от науки манере:

«Порой меня охватывает странное ощущение, нечто вроде душевных колик, которые достигают даже кончиков лап, понуждая их записывать все, что мне приходит на ум».

Никто из тех, кому известно, что мой профессор занимается тотальным человеческим счастьем, не удивляется измученному виду, который так часто бывает у него, как не удивились они и невеселому известию, что недавно при клиническом обследовании рентгенограмма показала у него язву желудка в области привратника; держа эту пленку перед зеленой лампой над своим рабочим столом, мой профессор не без гордости демонстрировал ее своему другу, доктору Феттбаку. Мы имели удовольствие слышать, как доктор Феттбак назвал язву патрона «классической», и лишний раз получили из компетентных уст подтверждение губительного для здоровья характера нашей работы. И профессор, конечно, плохо спит, не так ли? — спросил доктор Феттбак. Его собеседник скромно ответил, что он почти вовсе не спит.

— Ага, — сказал Феттбак, и его бороденка запрыгала, — Аутотренинг!

Нежась в кресле перед рабочим столом моего профессора, я был причастен к упражнениям, которым доктор Феттбак подверг его на правах старого друга. Не скрою, зрелище это довольно странное — увидеть, как человек, без сомнения, превосходящий в интеллектуальном отношении своих сотрудников, растянувшись на кожаном диване, беспрекословно подчиняется командам коротышки Феттбака, который изо всех сил старается изгнать с лица своего пациента всякое проявление духовного начала.

— Так-так-так, — произнес однажды доктор Хинц, случайно влетев в комнату в тот момент, когда мой профессор и Феттбак, оба с одинаково безучастным выражением лица, приглушенными голосами твердили слова своего дуэта:

— Я чудесно расслабился. Я буду спокойно спать. Мне хорошо.

— Итак, вы все-таки его заарканили, — сказал доктор Хинц.

Что сие означает, пусть разгадывает тот, кому угодно этим заниматься. Но в одном сомневаться не приходится: теперь мой профессор реагирует спокойнее на вечерние монологи своей супруги Аниты, которая, к сожалению, то и дело испытывает недостаток в новых детективах. Мое лояльное отношение к патрону и патронессе заставляет меня следующим образом перефразировать в сжатой форме эти многоречивые и нередко визгливые монологи: «Разочарования, испытанные в жизни, особенно в жизни женщины, и прежде всего разочарования, виновниками которых являются самые близкие люди — допустим, собственный муж, — не могут в конце концов не сказаться даже на очень сильных натурах». Произнося подобные речи, в которые она, кстати, вплетает в недостаточно понятной для меня связи и с явно иронической интонацией такие словосочетания, как «неиссякаемая мужская сила» и «беспрестанное одаривание любовными радостями», она выпивает в больших количествах свой любимый ликер «Apricot Brandy», после чего требует от моего профессора, вот уже четыре недели занятого по вечерам чтением интересного труда о процессах сублимации в сексуальной сфере, чтобы он вышвырнул из спальни скотину.

Она имеет в виду меня.

Нет нужды говорить, что я притворяюсь крепко спящим. А мой профессор отвечает ей с робкой укоризной в голосе:

— Но почему же, милая Анита? Оставь бедное животное в покое, оно же нам не мешает.

Случалось, что после этого она разражалась неуместным хохотом, который переходил под конец в истерический плач. Но мой профессор гасит в таких случаях свет, закрывает глаза, и через некоторое время я слышу, как он шепчет:

— Я чувствую тяжесть и теплоту в правой руке. Я совершенно спокоен. День за днем мне становится все лучше и лучше…

Но спит он тем не менее мало. Зачастую в предрассветный час, когда, отдохнувший и бодрый, я прыгаю через открытое окно спальни на березку, по которой спускаюсь вниз, чтобы отправиться к своим сородичам, мне видно, что он лежит в постели с открытыми глазами.

С людьми о вкусах не спорят (это правило тоже войдет в мое «Руководство для подрастающих котов»). И все-таки фрау Анита очень, очень светловолоса. Это замечание, разумеется, не может и не должно рассматриваться как критическое. Она на целую голову выше моего профессора — обстоятельство, о котором я полностью забываю, когда по вечерам вижу, как они мирно покоятся рядышком в постели. Можно легко допустить, сказал однажды доктор Луц Феттбак, что мужчину с аскетическими наклонностями волнует женщина с пышными формами и все-таки профессионально-этические соображения заставляют, мол, его, Феттбака, неодобрительно относиться к гастрономическим привычкам фрау Аниты.

Я знаю, что он имеет в виду, ибо недавно прочел его книгу «Еда — это тоже вопрос характера». Ее квинтэссенция заключена в афоризме автора: «Скажи мне, что ты ешь, и я скажу тебе, кто ты!» (В ответ на это я включаю в свое «Руководство» еще одно важное правило: «Кому по вкусу апельсин, а кому — свиной хрящик!») А с недавнего времени доктор Феттбак стал позволять себе появляться в нашем доме как раз к обеду, чтобы под покровом своих речей, которые только ему одному и кажутся остроумными, проконтролировать, присутствует ли в Барцеловом рационе какой-нибудь отвратный салат из сырых овощей и отсутствует ли мясо. Благодаря этому мне частенько представлялся случай выручать моего профессора, в мгновение ока поглощая кусочки мяса, которые он бросал мне под стол, не задумываясь над тем, предпочитаю ли я обычно жареное мясо другим блюдам или нет. Но это противоестественное действие, как и все прочие, отомстило за себя: мой профессор ни с того ни с сего стал проявлять интерес к быстроте и продолжительности реакций своего кота, и моя жизнь, отныне прикованная, как уже давно — его собственная, к секундомеру, значительно усложнилась.

Если бы я только мог предположить, что именно на фундаменте измерений, которым он меня подвергал, будут построены его опыты в области рефлексов, исследования со столь богатым будущим! Я бы тогда, к нашей взаимной выгоде, гораздо быстрее продемонстрировал такое поведение, какое он мог ожидать лишь от очень одаренного испытуемого — точно повторяемую реакцию на точно повторяемое раздражение. Мой профессор считает, что таково минимальное требование, которое компьютер, это чудо из чудес, предъявляет к своему партнеру.

Словом, когда я уяснил себе основной принцип, наша серия тестов была проведена быстро и без помех. Разве я не должен был, например, оказать своему профессору небольшую услугу — не должен был, полакомившись вдоволь печенкой, после чего так естественно было бы предаться отдыху, три раза, вместо двух, повторить пищеварительный прыжок на сосну перед домом?! Мерзопакостное, хоть и стимулирующее научный прогресс испытание голодом я стойко перенес с помощью Изы, так что этот тест не причинил вреда моему здоровью: она тайком кормила меня фаршем и сгущенными сливками, и я пожирал ее дары, хотя, конечно, будучи верным слугой научной объективности, не разделял ее возмущения экспериментирующим папашей. Я блистательно справился с задачей симулировать растущий упадок сил, а на седьмой день даже изобразил правдоподобнейшим образом прощание с жизнью. (На основе собственного опыта я пришел к выводу, что тот, кто хочет достоверно показать, как прощаются с жизнью голодающие, должен не только в своей голове, но и в желудочно-кишечном тракте погасить всякое воспоминание о только что совершенной трапезе, и этот вывод кажется мне достойным упоминания.) С тех пор, не скрою, Иза бросает на меня какой-то особенный взгляд. Замечу попутно, что в течение голодной недели прибавил в весе полкило (я регулярно взвешиваюсь в спальне на напольных весах фрау Аниты, но у меня хватает ума не вешать на стенку таблицу своего веса). Весна, пришедшая как раз в то время, помогла мне в кратчайший срок вернуть себе красивую, изящную фигуру, и я живу вновь сообразно с требованиями, отвечающими моему культурному уровню.

Что до попытки доктора Феттбака в связи с вышеописанным экспериментом подвергнуть регламентации также и мои дефекационные импульсы, то тут я сознательно оказал сопротивление. Иметь возможность очищать кишечник, когда испытываешь потребность в этом, — вот что я считаю одной из основ кошачьей свободы; что же касается свободы человеческой и ее основ, то тут наши с моим профессором взгляды, кажется, расходятся; надо, однако, сказать, что, когда в семь часов утра, то есть во время, рекомендованное ему доктором Феттбаком, он возвращается из уборной, так ничего и не совершив, вид у него бывает довольно-таки несчастный. В последнее время он, бедняга, возвращаясь, прикидывается повеселевшим и избавленным от бремени, предпочитая пробраться туда позднее тайком, но у меня есть основания предполагать, что очень часто он и днем там не появляется. А все это с тех пор, как фрау Анита сказала ему однажды утром:

— Даже этого ты не можешь, когда хочешь!

Сообщил ли я вам уже, что фрау Анита называет меня «кот»? В этом обращении нет ничего ошибочного. Но какому человеку понравится, если, обращаясь к нему, его назовут «человек»? Если у вас есть свое собственное имя, как, например, в моем случае — Макс, то вас должно раздражать, когда вас лишают этого сугубо личного прозвания, выделяющего индивидуум из всего рода. Пусть уж лучше пользуются тем — неточным, конечно, но зато благожелательным — обращением, которое выбрала Иза: она называет меня Максимилианом и говорит, что так звали одного императора; я нашел его в энциклопедии и успокоился: ведь ясно же, весь мой облик от белых кончиков прекрасных усов до самого последнего из острых коготков дышит рыцарством, — на том мы и порешили, хотя упомянутая выше черная кошка считает мое великодушие слабостью и просто помешалась на этой идее. О, если бы я так же хотел, как могу! «Мой маленький тигр!» — обращается ко мне иногда фрау Анита, что мне не так уж неприятно слышать, а узоры на моем лице, эти черные и рыжеватые лучи, идущие от носа и рта, доказывают, что мой род ведет происхождение от хищников. Но вот уж серым меня, вопреки утверждению людей, никак не назовешь, о нет! Все дело в том, что их притупившиеся органы чувств просто не в состоянии воспринять все богатство утонченного рисунка моей шерсти — черных продольных полос на спине, переходящих на боках в серо-черно-коричневатые орнаменты, изысканных разводов на груди и этой дивной смены темных и светлых тонов на лапах и на хвосте. Точно таким же предстал некогда перед своими ближними мой почтенный праотец кот Мурр, и я глубоко убежден, что именно такой внешностью следует обладать, если хочешь чего-то добиться в этом мире.

Мой читатель, неведомый мне друг из грядущего столетия, давно уже должен был заметить, что в своих записках я свободно перемещаюсь в пространстве и во времени. Хронология только мешает. Пусть же он проследует за мною назад к той части забора возле кустов symphoricarpus albus, или снежной красавицы, как именуют в народе это растение, где в предвечерний час черная кошка так рассердилась на меня за правдивые слова: «Кот — существо таинственное!» В кратчайший срок она успела прошипеть невероятное множество оскорбительных слов, которые я постарался пропустить мимо ушей. Я уже давно оставил попытки объяснить этой кошке, этой обольстительной, но в сексуальном отношении, как, впрочем, и во всех остальных, не соблюдающей никаких устоев особе, что ее агрессивность свидетельствует о слаборазвитой сублимации инстинктов, а властолюбивые ее претензии, весьма возможно, проистекают от рокового выбора имени, бросившего мрачную тень на ее детство и давшего первые ростки тех комплексов, от которых она пытается сейчас освободиться, сорвав зло на мне.

Наконец-то пришло время написать такие слова: ту кошку зовут Наполеон.

Всем хорошо известно, что недостаточная осведомленность человека в области физиологии связана с его желанием «добрым, отзывчивым быть» и отречься от своего происхождения из царства животных. А если еще вспомнить о вполне объяснимом предпочтении, оказываемом обычно мужскому полу, то тогда, видимо, станут понятными причины ошибочного диагноза, который предшествовал тем фатальным крестинам. И все-таки: почему именно Наполеон? Из мазохистских побуждений? Из желания, отыгравшись на невинном животном, избавиться с помощью выбора его имени от собственного властолюбия, желания, которое едва ли было удовлетворено?

Но весьма сомнительно, чтобы и наши соседи Беккельманы в своем поведении руководствовались теоретическими трудами по психологии, как это присуще нашему брату. Трудно отделаться от впечатления, что эти люди вслепую прямой дорожкой идут за своими побуждениями (это предполагает и фрау Анита), производят на свет детей (сынков — Иоахима и Бернгарда — и дочку, которую дети во всей округе называют Какой-Макакой, хотя ей уже скоро семнадцать и она не знает, как бы еще укоротить свои мини-юбки, что справедливо отметила фрау Анита) и, когда это их больше не устраивает, попросту разбегаются в разные стороны. Кто еще на такое способен! — недоумевает фрау Анита. А вдобавок, подумать только, и после развода оставаться в одной квартире, как это вот уже три месяца делают Беккельманы! На такое, говорит фрау Анита, она не была бы способна никогда и ни при каких обстоятельствах, а я добавлю от себя, что и я тоже на это не способен. А тем временем кофейный «Трабант» нового поклонника фрау Беккельман то и дело появляется в любое время суток у дверей общей квартиры бывших супругов, и тогда слышится тот непристойный гудок, который фрау Анита ненавидит больше всего на свете. Мне довелось собственными глазами видеть, как господин Беккельман отворил окно и сообщил — дружелюбнейшим, заметьте, тоном! — своему преемнику, что жены нет дома, на что тот ответил благодарным прикосновением к козырьку кожаной фуражки, достал из машины бутылку, завернутую в папиросную бумагу, и предложил строительному рабочему Беккельману опрокинуть вместе стаканчик-другой вина.

Вот что значит не знать границ в моральной распущенности!

Возвращаясь к кошке Наполеон, скажу, что она, к сожалению, не интересуется психоаналитическим объяснением причин выбора ее имени. Ей абсолютно безразлично, как ее зовут, утверждает она. Но ей, мол, не безразлично, перестану ли я под предлогом служения науке уклоняться от элементарнейших отцовских обязанностей. Это, разумеется, лишь краткий и очищенный от деталей пересказ ее длинной речи, внимая которой я прибегнул к испытанному средству: лег, расслабился и стал посылать себе сладостные приказы, и они, покатившись по хорошо пригнанным рельсам рефлексов, не замедлили оказать свое действие.

— Я совершенно спокоен, — говорил я себе. — Я чувствую тяжесть и теплоту во всех членах (я и в самом деле это чувствовал!). Мой пульс бьется ровно. Лоб ощущает приятную прохладу. В солнечном сплетении — теплые токи. Я счастлив. Жизнь прекрасна.

Еще в апреле этого года кошка Наполеон обладала достаточной властью, чтобы заставить меня страдать. Тем временем я пришел к выводу, что вожделение — вечный источник страданий и страхов и что тот, кто хочет избавиться от них, должен освободиться от похоти. Voilá[6]. С этим покончено. Слишком поздно, скажете вы, ибо моя необузданность успела меж тем принести плоды. Нет, не стыжусь я перед лицом грядущих поколений заявить во всеуслышание, что мое простодушное отцовское сердце забилось учащенно, когда однажды утром кошка Наполеон привела в кухню Барцелей четырех ребятишек: забавнейшие созданьица, из коих двое — мои точные копии. Такое великолепное подтверждение законов наследственности, сформулированных Менделем, наполнило мое сердце тихой гордостью, но у меня не было времени предаваться раздумьям о генетике или о сути наполеоновской тактики, благодаря которой противная сторона под покровом материнства с невиннейшим видом и без всякого риска для себя вторглась на мою собственную, мою исконнейшую территорию. А времени у меня не было потому, что мне нужно было сосредоточиться на одной мысли: как бы смягчить тяжкий удар, нанесенный Барцелям открытием, что животное, принадлежавшее, по общему мнению, к мужскому полу, принесло потомство. Фрау Анита первой оценила случившееся, а спустя несколько знаменательных минут мой профессор взглянул мне в глаза, и во взоре его не было упрека, но был вопрос. Я же, оснащенный знакомством с книгой «Любовь без покровов», лежащей под подушкой у Изы, твердо, по-мужски выдержал его взгляд. Мой профессор простил меня.

Юная Иза, должен заметить, разразилась весьма неуместным хохотом. Изе было указано на это. А фрау Анита со свойственным ей иррационализмом дошла до того, что предложила кошке (сюсюкая и вытянув вперед губы, она стала нелепейшим образом называть ее моей женушкой!) остаток почек в моей миске — мол, кормящим матерям всегда хочется есть.

Но хватит болтать на темы из интимной жизни!

Вряд ли я ошибусь, высказав предположение, что аббревиатура Сисмаксздор знакома любому нашему современнику, и если я ее расшифровываю, то делаю это только для инопланетян, в чьи руки в далеком или близком будущем могут попасть мои труды. Аббревиатура эта означает: Система Максимального физического и духовного Здоровья. Ясно, что речь идет о неком подразделе Тотчелсчаса, а мне на долю ведь выпало несказанное счастье сформироваться у очага того славного мужа, который создал Тотчелсчас и руководит им поныне. Когда я появился в доме Барцелей, работа над ним шла полным ходом. Все факторы, идущие на пользу или во вред духовно-физическому здоровью, были учтены в огромнейшей картотеке, занимающей целую стену кабинета профессора, внушительном блоке из тридцати шести белых ящичков, которые на ночь скрепляются железными прутьями, замыкаются и сверх того еще опечатываются. Трое ученых, в чьем присутствии я не только научился читать и писать, но также и начал заниматься своими особыми математическими, логическими и социопсихологическими изысканиями, напряженно трудились над тем, чтобы все частные сведения, дающие обильную информацию, свести воедино, создав цельную систему, сиречь Сисмаксздор. Прошло немного времени, и я почувствовал себя в состоянии оказать им помощь, не нарушая при этом моего железного принципа: «Никого не посвящай в свою плодотворную деятельность!» Моим поприщем стала картотека, где, как солдаты в строю, застыли в своих ящичках белые, розовые и желтые карточки, которые только и ждут, чтобы их вытащили и повели в бой за Сисмаксздор под командой рубрик, обозначенных на лицевых стенках ящичков. Рубрик много, например, «Радости жизни», или «Издержки цивилизации», или «Секс», «Семья», «Досуг», «Питание», «Гигиена». В общем, одно только изучение карточек уже дает возможность внечеловеческому существу узнать все, что нужно, о жизни рода людского. Но однажды мой профессор застал меня во время этих занятий и, так как мне известно, что и ему тоже свойственно представление людей о невосприимчивости животных к просвещению, то я мгновенно сунул карточку, которую держал в лапах, в первый попавшийся открытый ящичек и притворился спящим. Таким образом, «Приспособляемость», которую я вытащил из ящичка «Социальные нормы», была причислена к «Радостям жизни», а мой профессор, который, конечно, приписал эту находку себе, назвал ее гениальной и сделал одной из главных основ Сисмаксздора. Вдохновленный этим успехом, я развернул систематическую деятельность по стимулированию творческих случайностей, так что ныне могу без ложного стыда именовать себя одним из творцов Сисмаксздора.

Так чего же мы все-таки добиваемся? Не больше, не меньше, как исчерпывающего программирования того отрезка времени, который люди обозначили устаревшим словом жизнь. Трудно поверить, но это действительно так (обращаюсь к моим будущим читателям из других галактик): вплоть до нашего столетия у человечества каким-то образом сохранилось небрежное, а может быть, даже мистическое отношение к данному отрезку, и таким образом появились беспорядок, трата времени, нерациональное расходование сил. Поэтому Сисмаксздор, вырабатывавший с помощью самой современной вычислительной техники логичную, закономерную, единственно правильную систему рационального образа жизни, отвечал настоятельному требованию дня. И что ж тут странного, если при слове «компьютер» лицо моего профессора начинает светиться каким-то внутренним светом, и это просто-таки захватывающее зрелище, хотя оно и дает доктору Хинцу, специалисту в области кибернетики, повод улыбнуться своей насмешливой улыбкой и обронить замечание, что, мол, незачем испытывать такой же священный восторг перед вычислительной автоматикой, какой первые христиане испытывали перед учением о подвиге Спасителя. В конце концов мой профессор был вынужден, несмотря на свою сдержанность, напомнить Хинцу, который моложе его на целых десять лет, что тот совсем недавно на одной важной конференции выступал как раз в его, Барцеля, духе, подчеркивая безграничные возможности вычислительных автоматов при лабораторном воспроизведении процессов, происходящих в обществе и в нервной деятельности человека. Тут Хинц ухмыльнулся еще более открыто и договорился до того, что ведь и римские папы веками вели себя как доверенные лица Христовы, не будучи сами христианами. Дескать, только неверующий может долгое время подчинять своей воле верующих, ибо лишь у него голова свободна для мысли, а руки — для дела.

Ясно, что мой профессор, всегда побуждаемый одними этическими мотивами, не мог пройти мимо такого неуместного сравнения. Я уже предвкушал, как блестяще опровергнет он разглагольствования этого нигилиста, — а как же еще назовешь человека, ни во что не верующего? — но тут Хинц, прибегнув к запрещенному приему, спросил лукаво, разве, мол, профессор P.-В. Барцель не разделяет его, Хинца, мнение, что человечество нужно заставлять пользоваться своим счастьем.

Должен объяснить, что здесь имеются в виду последние добровольные испытания Сисмаксздора в нескольких округах и сообщение об их результатах, поступившее к создателям системы. Лишь небольшую группу испытуемых, госпитализированную и находившуюся под неусыпным надзором, удалось побудить в течение трех с лишним месяцев с грехом пополам следовать принципам Сисмаксздора. Все остальные же, хоть и не оспаривали разумных основ системы, только и делали, что нарушали одно за другим ее полезные предписания, а некоторые лица, отличавшиеся благопристойным образом жизни, под действием заветов и запретов Сисмаксздора, говорят, даже кинулись в объятия порока. Итак, вопрос доктора Хинца касался уязвимого места нашей системы, и моему профессору, чьим прекраснейшим свойством является умение смотреть правде в глаза, ничего не оставалось, как в ответ на его слова бросить в тишину своего кабинета негромкое, но достаточно отчетливое «да, разделяю».

Тут я понял: этим бесстрашным людям, желающим освободить человечество от принуждения к трагедии, самим не избежать трагических коллизий. При нынешней незрелости значительной части человечества решающий шаг в Тотчелсчас может быть совершен лишь по принуждению. А те, кто должен принуждать, — они ведь сами безобидные люди, вроде этих троих, которые, вместо того чтобы все время идти впереди других, предпочитают утром чуть дольше поспать, среди дня разок-другой подставить лицо солнечным лучам, а перед сном, после горячащей кровь телевизионной передачи, предаться законным утехам супружеской любви. Передо мною стояли мученики!

Познание этой истины невероятно утомило меня, так что я положил голову на лапы и отдался во власть сладостной грусти, которая неизменно приводит к приятно щекочущему вопросу, куда же, собственно говоря, движется в бесконечных просторах вселенной наша бедная солнечная система, а затем переходит в освежающее забытье с космическими снами. (Наблюдение, которое, кстати, заставляет меня в какой-то мере усомниться в правильности утверждения доктора Феттбака, будто бы все сны, каково бы ни было их содержание, можно объяснить нарушениями перистальтики желудочно-кишечного тракта.)

Итак, я спал и упустил возможность понаблюдать за тем, к чему принудила трех ученых моя счастливая мысль вложить карточку «Родительская любовь» в ящичек «Издержки цивилизации». Это всегда их очень заботит, — ведь картотека уже проверена и принята Полномочной комиссией Тотчелсчаса, так что в ней никоим образом не должны производиться изменения, и уж меньше всего — самовольно.

Что ж, у меня тоже есть своя гордость ученого. Когда однажды я поймал моего профессора на плутовстве — карточку «Импотенция, приобретенная в браке», которую я вложил в ящичек «Радости жизни», он, многозначительно покачав головой, украдкой вернул на место, к «Нарушениям половой функции», — я, конечно, не сдался. Вторично обнаружив злополучную карточку не на месте, мой профессор чуть было не перекрестился; но вот почему он побледнел, как захваченный врасплох грешник, этого я понять не могу.

Как известно, некоторые теоретики строят свое — скажем прямо; жалкое! — учение о критериях различий между человеком и животными на утверждении, что последние не могут ни улыбаться, ни плакать. В общем-то, насколько я могу судить, это верно. Но, спрошу я вас, может ли улыбаться и плакать человек? У той популяции, которая доступна моему наблюдению, я не обнаружил ничего подобного, во всяком случае в таком роде, как это описано у тех исследователей.

Смеяться — да, может. Недавно, к примеру, в кабинете моего профессора стоял хохот. Доктор Хинц напечатал в воскресном приложении к газете очередную статью своей серии «Твое здоровье — твой капитал». Он писал об общественной значимости ужения, и я с изумлением и восторгом прочел, что рыболова-человека окрыляет не только и не столько презренная мысль о лакомом рыбном блюде, сколько желание накопить во время отдыха с удочкой в руках запасы энергии, которые он сможет завтра же израсходовать на своем рабочем месте, повысив производительность труда.

— А вы-то сами рыбу удите? — спросил мой профессор доктора Хинца, и, когда тот, возмущенный, ответил отрицательно, доктор Феттбак вставил:

— А у него и производительность нулевая!

В кабинете воцарилась тишина, а через мгновение раздался тот самый хохот, о котором говорилось выше, и все это происходило так, как и должно быть в хорошем обществе.

Но улыбаться — нет, они не улыбались.

Иза иногда улыбается, что верно, то верно. Она сложа руки сидит в кресле и без всякого повода глуповато улыбается. Это наблюдение подтверждает мой тезис о том, что улыбка и плач — суть инфантильные пережитки какой-то стадии эволюции человека, отторгаемые зрелыми экземплярами данного биологического вида в возрасте около двадцати пяти лет так же, как ящерица отторгает поврежденный хвост. Эта теория дает достаточное объяснение непоколебимой серьезности животных, чья история, несомненно, гораздо древнее, чем история человека, так что в своем развитии они давно прошли стадию избавления от обременительных атрибутов. Теперь уже никакой отпечаток скелета не поможет нам узнать, улыбался ли ихтиозавр и не потому ли, когда нужно было идти дальше вверх, он потерпел поражение. А вверх нужно идти постоянно, и, если мой бедный профессор потеряет из виду столь высокую цель, он предпочтет, удалившись на покой, растить розы в своем саду. (Так выражается он сам, что, безусловно, чистая метафора, ибо в розах он ничего не смыслит, и тут фрау Аните опять-таки не обойтись без помощи Беккельманов, общие розы которых даже после развода супругов радуют глаз, заставляя фрау Аниту и меня призадуматься над этой загадкой, — мы ведь помним, как чувствительна роза.)

Недавно фрау Анита видела во сне черных котов, что, конечно же, объясняется употреблением Феттбаковых салатов из сырых овощей; другую причину я усматриваю в ее неосознанном желании, чтобы я выглядел как Наполеон. Говорят, правда, что человек за свои сны не в ответе, и все-таки меня это обижает. Мой профессор приходит теперь домой очень поздно, а то и вовсе не является, и фрау Анита, естественно, допытывается, где его целыми сутками носит. Он, дескать, с головой ушел в сложнейшие расчеты, отвечает мой профессор, и ему не обойтись без маленького институтского компьютера, у которого ему иногда приходится проводить ночь. Фрау Анита, саркастически усмехаясь, желает мужу приятного времяпрепровождения, не воздавая должного той нервной нагрузке, какую вызывает у него новая фаза работы. Даже я, хоть и принадлежу к тем счастливцам, кто оказывал ему, пусть в очень скромных масштабах, помощь в исследовательской деятельности, — даже я нахожу нужным оставить сейчас ученого один на один с его грандиозным проектом.

Что он перенапрягается, легко заметит каждый. Вот уж несколько недель в страшном запустении находится его сад, который мой профессор всегда содержал в идеальном состоянии, но не потому, что он страстный садовод, а просто из любви к порядку. Да и сам он — и без того астеник — очень похудел. А уж как выглядит его желудок изнутри, я и думать не решаюсь.

То, чего он добивается, выше человеческих сил, и он это знает.

Я слышал, как однажды он сказал:

— Сисмаксздор станет совершенным, превратится в некий абсолют, или его не будет вовсе.

Бесхитростные эти слова заставили меня содрогнуться. Но сколько в них правды! Нелепо создавать систему с ошибками, — ведь их можно получить сколько угодно и без всякой системы. Весь ход истории человечества это, к сожалению, доказывает. Но безошибочная система, каковою, бесспорно, является Сисмаксздор, должна быть обязательной для всех, ибо кто же согласится взять на себя ответственность за огромные потери, которые понесет экономика в том случае, если система не будет применяться? Кто сумеет объяснить, почему было потеряно столько времени, пока наконец-то окончательно ввели Тотчелсчас, и оправдаться в глазах нового поколения, не испытывающего, между прочим, насколько я могу по Изе судить обо всех, чувства истинной благодарности к усилиям отцов…

Ибо, как же иначе можно истолковать действия Изы? Не успел ее отец объявить, что он снова будет спать у своего маленького компьютера и не успела после этого фрау Анита с чемоданчиком в руках покинуть дом, чтобы отправиться на ночлег к приятельнице, как Иза мгновенно созвала по телефону семь особ мужского и женского пола для проведения одной из тех вечеринок, которые они гордо именуют английским словом party; эти сборища проходят в темноте, сопровождаются страшным шумом и заставляют меня ретироваться в подвал или в сад. После полуночи пять белых фигур прыгнуло на моих глазах в плавательный бассейн, и, какая бы духота ни стояла той ночью, подобный метод спасения от нее никак цивилизованным не назовешь.

Во всяком случае, именно так выразил свое крайнее недоумение отец Изы, мой профессор P.-В. Барцель, когда он неожиданно вернулся, являя собою, при свете тусклых садовых фонарей, картину мужественного отчаяния, и, между прочим, без галстука, что ему так несвойственно. Я с большим удовлетворением наблюдал, как порядком пристыженные ныряльщики, едва прикрыв наготу, пробирались обратно в дом. Что же касается Изы, то она сначала разбила у входной двери несколько дорогих чашек розенталевского фарфора, а затем заперлась в своей комнате, откуда визгливо прокричала сотрясавшему дверь отцу:

— Омещанившийся просветитель!

Я не поверил своим ушам. Эта девушка меня подкармливала, когда меня с научной педантичностью держали на голодной диете. Ей одной только известно то место под моим подбородком, где следует почесать, если хочешь доставить мне величайшее наслаждение. И все-таки во имя истины я должен признать: поведение Изы непростительно. С того вечера — в этом я убежден — берет начало проводимая в тайне от всех, кроме, конечно, меня, работа моего профессора над Рефлексообразующим Существом, то есть моделью простой регулируемой системы, управляемой из единого центра и реагирующей на раздражения запрограммированно, с отклонением плюс минус ноль. Достоинства такой модели для экспериментатора очевидны. А ее недостаток — слабую приспособляемость к изменениям во внешней среде — можно легко устранить, придав этой самой среде абсолютную стабильность. Сисмаксздор (Система Максимального физического и духовного Здоровья), осенило меня внезапно, — вот идеальная внешняя среда для Рефлексообразующего Существа. Но почему же мой профессор занимался своими исследованиями так воровато, при задернутых занавесках, под покровом ночи? Почему запирал свои выкладки в металлический ящик? Почему не решался знакомить с этими изысканиями даже своих сотрудников, тративших тем временем столько сил на скрупулезнейшую работу по составлению полного, без всяких пробелов, каталога всех человеческих свойств и способностей?

Можно по-разному относиться к доктору Хинцу, но нельзя не признать, что в эти напряженные дни и недели он превзошел самого себя. Ему мы обязаны методом параллельного соединения незыблемых данных Сисмаксздора с данными каталога всех человеческих свойств. И те и другие, спаренные сложнейшим образом, удалось заложить в Генриха — так зовут наш маленький компьютер. Вы хотите знать, что он ответил? Сколько раз я перечитывал злополучную бумажную ленту на столе у моего профессора: НЕВЕРНАЯ ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ. ВЗАИМОИСКЛЮЧАЮЩИЕ СФЕРЫ РЕГУЛИРОВАНИЯ. СОЗДАНИЕ ЕДИНОЙ ЭФФЕКТИВНОЙ СИСТЕМЫ НЕВОЗМОЖНО. СЕРДЕЧНЫЙ ПРИВЕТ. ГЕНРИХ.

Генрих — существо безмозглое, заявил мой профессор в порыве нахлынувшей на него ярости. И поехал в столицу. Только для того, чтобы нанести визит большой вычислительной машине, которая благодаря своей солидности носит название БЭВМ-7 и которая за одну минуту машинного времени взимает со своих клиентов тысячу марок. Однако уже через полминуты доктор Хинц, в обязанности которого входит загрузка автоматов, несколько побледнев, выскочил на улицу. Когда вечером мой профессор рассказал обо всем этом фрау Аните, она заявила, что бледность, должно быть, идет доктору Хинцу. Добрых полметра ленты, которую держал в руках доктор Хинц, БЭВМ-7 с наглым высокомерием, свойственным всем этим преуспевающим компьютерам, заполнила одним только словом: НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ…

Значит, БЭВМ-7 — автомат-пессимист. Никому из нас не верилось, что его конструкторы могли допустить такую ошибку. Доктор Феттбак предложил послать жалобу в ЦКБ автоматостроения, но мой профессор отсоветовал, так как всем известно, что они там на своем Олимпе не хотят знаться с простыми смертными. Мне было больно видеть его в таком угнетенном состоянии; поэтому в обеденный час я не колеблясь улучил минутку, когда никто за мной не наблюдал, и утащил эту дурацкую ленту к Беккельманам на их участок, где — и это весьма показательно! — она не вызвала никакого угнетения, а была превращена в галстук и в качестве такового самым младшим из сыновей повязана на шею только что расцветшей красной розе. Наполеон и Жозефина (моя младшая дочурка — точная копия своей матери) злорадно поделились со мной этой вестью.

К моему величайшему изумлению, однако, профессор бросился на поиски злосчастной ленты, точно он разыскивал клад, и руководила им при этом болезненная склонность людей облекать любое несчастье в форму документа, словно от этого оно перестанет быть несчастьем. (Из моего «Руководства для подрастающих котов»: «Прикосновение к документам вредит здоровью».) Итак, мой профессор в полном отчаянии обыскал дом и сад, затем бросил взгляд через беккельмановский забор и увидел среди роз Каку-Макаку. Пошленькая картинка, клянусь своим безупречным вкусом! Не могу понять, почему это у моего профессора внезапно дрогнул голос.

— О, — сказал он этим дрогнувшим голосом, — какие красивые розы!

Возможно, это и правда, но только лично мне розы ни к чему. Но белую бумажную ленту на самой большой розе он как раз и не заметил.

— Да, — сказала Кака-Макака тем равнодушным тоном, каким нынешние девушки разговаривают со взрослыми мужчинами, — красивые. Но самая красивая говорит: НЕТ НЕТ НЕТ.

И она передала моему профессору ленту, на которую он и взглянуть не пожелал; он только вздохнул с глупым видом и заявил, что надеется смягчить суровый приговор самой красивой из роз. Затем он спросил у Каки-Макаки, зовут ли ее по-прежнему Региной, и, получив, естественно, утвердительный ответ, поинтересовался, пользуется ли и она тоже удобрением «Ваксфикс». Регина — вот так имя! — ответила отрицательно. Она, мол, вообще роз не удобряет.

— Благословенные руки! — загадочно произнес после этого мой профессор и вошел в дом, где ленту компьютера он просто-напросто бросил в корзину для бумаг, так что мне пришлось вытащить оттуда все содержимое, пока я наконец добрался до этой ленты, чтобы положить ее обратно на профессорский письменный стол.

Неуместный взрыв гнева фрау Аниты по поводу разбросанных по полу бумаг я, разумеется, не удостоил внимания, весь отдавшись заботе о моем профессоре: я боялся, что здоровье его пошатнулось, и дальнейший ход событий слишком быстро подтвердил мои подозрения.

Тем временем трое мужей, полностью несших бремя ответственности за немедленное, экономически эффективное введение Сисмаксздора в действие, на своих бурных заседаниях сделали с помощью Генриха вывод, что во всем комплексе этой системы единственной переменной величиной является ЧЕЛОВЕК. Чтобы прийти к такому заключению, они потратили гораздо больше времени, чем это понадобилось бы какому-нибудь беспристрастному лицу, например, мне; их слепая вера во всевозможные предрассудки, в частности в миф о каких-то неотъемлемых составных частях человеческой сущности, могла, правда, вызвать сочувствие, но не забудем, что она задержала освоение Сисмаксздора. И все-таки созревала идея Нормального Человека. А когда наконец во время одного полночного заседания в первый — и, между прочим, в последний — раз это понятие было названо вслух, наступило великое мгновение. И, скажу с гордостью, я при этом присутствовал.

Пугающую тишину внезапно нарушил голос доктора Хинца.

— Назовем его НЧ, — сказал он так, будто говорил о самом будничном из всех будничных дел.

— Это упростит многое, — согласился с ним доктор Феттбак, и мне показалось, что вид у него был несколько подавленный.

В этот миг мне стало ясно, что люди пользуются своим языком не только для того, чтобы понимать друг друга, но и для того, чтобы уже понятое вновь скрыть От себя. Выдумка, которой я не могу не восхищаться.

И вот они приступили к очистке каталога человеческих свойств от всего лишнего. Даже трудно себе представить, как много всякой всячины выбросили они с ходу за борт. Исполненные надежд, они стали пичкать Генриха новыми данными. А ему эта задача, видимо, доставляла большое удовольствие, и он очень усердствовал. Но под конец все же заявил: ГЕНРИХ НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ. Затем все трое отважились на составление каталога данных, который доктор Феттбак со слезами в голосе обозначил как нижнюю границу (при этом выяснилось, что у себя дома доктор читает книги и в своей собственной жизни как путеводной нитью пользуется цитатами из классиков). Но Генрих сказал огорченно: ПУТЬ ВЕРЕН, ЦЕЛЬ ДАЛЕКО.

Затем доктор Хинц предложил раздразнить компьютер и в экспериментальном порядке ампутировать весь комплекс «Творческое мышление». БРАВО, написал Генрих, НЕ ОТСТУПАТЬ!

— Гениальный ход! — сказал мой профессор, — Но как же нам теперь быть?

Прежде всего не надо ломать себе голову, сказал доктор Хинц, над антагонистическим противоречием между понятиями «человек» и «утрата творческого мышления». Но тут доктор Феттбак напомнил нам, что «счастлив мира обитатель только личностью своей», и заявил, что личность немыслима без творческого мышления, каковое он, Феттбак, готов защищать до последней капли крови.

— А если научная конференция вынесет иное решение? — спросил доктор Хинц.

— Тогда другое дело! — ответил Феттбак, — Не стану же я упрямиться, как иные чудаки.

Конференция, созванная по инициативе профессора P.-В. Барцеля, большинством голосов вынесла резолюцию, чтобы творческое мышление и впредь рассматривалось как нечто, без чего немыслим образ человека, и чтобы оно пропагандировалось в литературе и искусстве, но в то же время допускала возможность абстрагироваться от него в научно-исследовательских целях.

Я слышал, как мой профессор вечером рассказывал об этом жене. Но фрау Анита, которая, кстати, хранит теперь свою бутылку «Apricot Brandy» возле кровати в тумбочке, плохо следила за полетом мысли мужа и только поинтересовалась, был ли на докторе Хинце его красивый жилет. Но мой профессор, разумеется, не обратил внимания на то, как был одет доктор Хинц.

— У него, — сказала фрау Анита, мечтательно глядя вдаль, — такой замечательный жилет винного цвета…

Теперь, для того чтобы работа быстро продвинулась вперед, потребовалась еще новая идея моего профессора, он ввел понятие «формирование личности». (Нет нужды особо распространяться о том, что я с самого начала внес в это посильную лепту. Вынутые мною карточки я отнес в котельную и приобщил к сложенной там макулатуре: теперь была уже полная гарантия, что никто их не обнаружит. Соблюдая осмотрительность, я изъял только желтые карточки, обозначающие второстепенные качества, такие, как отвага, самоотверженность, сострадание и так далее; это излишние свойства, хоть человек, кажется, и неохотно с ними расстается.) Итак, теперь проводилось различие между личностями сформированными и несформированными. Личности, сформированные тремя исследователями, медленно, но верно приближались к Генриховой идеальной модели. Несформированные же, из которых, к сожалению, еще и в наше время состоит основная масса людей, могли быть признаны анахронизмом и оставлены без внимания.

Таким образом, формируя личность человека, пригодного для благодеяний Сисмаксздора, его постепенно разгружали, освобождая от целой кучи бесполезного хлама. У доктора Хинца, как он нам признался, было такое ощущение, что мы наконец-то приближаемся к состоянию истинности, критерием которой служит годность. А исходивший от Генриха поток информации, подбадривавший нас в течение какого-то времени, вдруг застопорился. Мы пошли ему навстречу. Удалили такие качества, как, например, верность своей точке зрения, — что это еще за штука такая, и разве бывают точки зрения, верность которым нужно соблюдать при наличии совершенной системы? А к чему человеку фантазия? К чему чувство красоты? Мы вошли в раж и стали черкать и черкать. Нервы наши были натянуты как тугая струна, когда мы ожидали от Генриха ответа. И что же он заявил? ТАК НЕ ПРОДВИНЕМСЯ НИ НА ШАГ. МНЕ ГРУСТНО. ВАШ ГЕНРИХ.

Редко трогало нас что-нибудь так, как грусть этой машины. Мы готовы были пойти на крайние меры, лишь бы только его развеселить. Но что же это за крайние меры?

— Разум? — робко спросил доктор Феттбак.

— Его давным-давно можно было убрать, — сказал доктор Хинц, — тем более что это не качество, а только гипотеза. Но ведь вой поднимут, если это признать публично! — И он поглядел своим цепким взглядом вслед фрау Аните, которая, вынося из комнаты пустые чашки, покачивала бедрами — эту странную походку она усвоила с недавнего времени.

— Секс, — вдруг предложил доктор Феттбак, покраснев и по ошибке вонзив зубы в бутерброд с ветчиной.

Ответом ему было молчание. В смятении разошлись мы по своим углам. Сомнений не было: кризис держал нас в тисках. Уже на пороге ночи, то есть той самой поры, когда якобы все кошки серы (что неверно), я выискал своего хозяина в кустах, отделяющих сад Барцелей от беккельмановского. Он обратился ко мне с речью.

— Макс! — сказал он мне. — Макс, радуйся, что ты не родился человеком!

Подобное поучение было совершенно неуместным. А кем же, интересно, хотел быть он? Котом, что ли? Эта мысль, уже сама по себе, означала дерзкий вызов моим представлениям о пристойности.

Мой профессор проявил истинный героизм. Он, я знаю это хорошо, лишил сформированную личность разума и секса и снова прогнал ее сквозь компьютер. На нем лица не было, когда он пришел домой. Оказывается, Генрих изверг гневные слова: НЕ ПРИСТАВАЙТЕ КО МНЕ С ПОЛУМЕРАМИ!

Этой ночью мой профессор наконец-то вытащил из металлического ящика свое Рефлексообразующее Существо, чтобы сравнить данные этого создания и Сформированной Личности. В эти минуты он не мог не понять то, что я знал уже давно: Нормальный Человек был идентичен Рефлексообразующему Существу. И к чему было теперь качать головой, не возьму в толк. Не знаю, почему он не отправился сразу же к Генриху и не познакомил его с Существом. Этого человека я теперь отказываюсь понимать.

Из дому мой профессор уходит, как обычно, но спустя несколько часов я вижу, что он бродит по лесочку. Я забираюсь в кусты, не поздоровавшись с ним, потому что придаю большое значение соблюдению тайны в моей интимной жизни. (Замечу в скобках, что на сей раз речь идет о белой с черными пятнами Лауре жестянщика Вилле, кротком и привязчивом создании, которому так чуждо властолюбие.) Доктор Хинц все еще ходит к нам, хотя работа не ведется уже несколько дней. Является он по вечерам, когда моего профессора еще нет дома. На нем жилет винного цвета. Он целует руку фрау Аните, и они удаляются в гостиную, куда я за ними не следую.

Так как разговоры на ненаучные темы нагоняют на меня невероятную скуку. Иза возится с приемником в своей комнате, достигая при этом такой силы звука, что я влезаю в шкаф и прячусь под подкладкой меховой шубы. Затем я слышу, как в прихожей доктор Хинц и мой профессор вежливо здороваются друг с другом. Один уходит, другой приходит.

Полночь.

Слышу, как фрау Анита спрашивает:

— Что с тобой, Рудольф?

Мой профессор проходит мимо нее молча, каким-то необычно тяжелым шагом и запирается в своем кабинете, но я все-таки кое-как успеваю проскочить в дверь. То, что он извлекает из портфеля, — это вовсе не новые послания Генриха, а две бутылки коньяка, из коих одна наполовину пуста. Он сразу же приставляет ее ко рту и делает большой глоток. Затем начинает говорить.

Я, как известно, не робкого десятка, но мне становится страшновато.

— Регина, — говорит профессор прикладной психологии P.-В. Барцель, — фройляйн Кака! Стало быть, ты не хочешь меня, ты возгордилась. Ну, хорошо. Даже превосходно. (Так говорит мой профессор, поглощая содержимое бутылки.) Настанет день, когда вы не сможете не любить меня, милая барышня. Только вы уже будете не Какой и не Макакой, а таким же Рефлексообразующим Существом, как все прочие, а гордость я удалю у тебя при формировании твоей личности как нечто второстепенное и выдам тебя замуж не за твоего белобрысого мальчишку с унылой физиономией, торчащей из-под мотоциклетного шлема, а за Сисмаксздора. И свидетелем при вашем бракосочетании будет Генрих; этого оболтуса, этого наглеца я уж тоже как-нибудь поприжму. Он станет положительным с головы до пят, этот мерзавец, беспощадно положительным, и какой только жратвы я ему ни дам, выплевывать он будет только одно: ДА ДА ДА ДА ДА ДА.

Стучат. Слышу голос доктора Феттбака и предпочитаю…

Примечание издателя

На этом рукопись обрывается. Наш кот Макс, если только ее автором был действительно он, что нам представляется маловероятным, завершить свой труд не успел. Он умер на прошлой неделе, пав жертвой коварной кошачьей эпидемии. Скорбь, которую вызвало в нашем сердце известие о кончине Макса, не знавшего себе равных по красоте и характеру, усугубила эта находка в его литературном наследии. И, как это обычно бывает, когда автор был тебе лично знаком, нас смущает своеобразное, мы бы даже сказали искаженное, мировосприятие, лежащее в основе его произведения. Выходит, что и наш добрый Макс не стеснял своей фантазии. Даже собственный его образ, запечатленный в нашей памяти, отличается, и при этом выгодно, от образа рассказчика, исповедовавшегося только что перед читателями.

Но кто же, кто, отдавшись во власть разного рода придирок или ущемленного тщеславия, осмелился бы скрыть от широкой общественности этот памятник, который воздвигло самому себе одаренное существо?

1970

Павел Вежинов

Барьер

Нине

Повесть

…И все чаще подстерегает меня по ночам одиночество, прежде такое чуждое и непонятное мне чувство. Оно возникает обычно около полуночи, когда замирает все живое, утихают все шумы, кроме поскрипывания панельных стен, точно у коченеющего мертвеца потрескивают кости. В такие минуты меня охватывает нелепое ощущение, будто я в разинутой пасти хищного зверя — так явственно и отчетливо слышу я чье-то близкое дыхание. Встаю и начинаю нервно расхаживать по просторному холлу, служащему мне кабинетом. Спасения нет. Чувство одиночества — не густое и липкое, а пронзительное и острое, как лезвие кинжала. Оно настигает меня внезапно, пытаясь прижать к стене подле дурацкой позеленевшей амфоры или фикуса, задвинутого в угол моей домработницей. Едва нахожу в себе силы вырваться из его тисков и выскакиваю за дверь, забыв погасить свет. Влетаю в лифт, спускаюсь затаив дыхание с пятнадцатого этажа на первый. Прекрасно знаю, что если застрянешь ночью в этом скрипучем катафалке, то скорее умрешь, чем кого-либо дозовешься. Сажусь в машину, поспешно включаю мотор. Его тихий рокот несравненно приятнее журчания воспетых поэтами горных потоков и мгновенно успокаивает меня. Посмеиваясь над своей глупостью, медленно трогаюсь с места. И все-таки не могу унять озноба, словно меня вытащили из холодильника. Поеживаясь, открываю окно, чтобы выветрилось зловонное дыхание зверя, преследовавшее меня до самой машины Что со мной происходит, не пойму, наверное, после развода с женой сдали нервы.

Шины шуршат мягко и монотонно, как дождь. Круто, чтобы услышать укоряющий и вместе с тем ободрительный скрип тормозов, сворачиваю к аллее, которую мы называем улицей. Фары перечеркивают темные фасады домов, точно проводят по ним пальцем. Далекая люстра, выхваченная их светом, сверкнет на миг перед моими глазами и погаснет. Мелькнет и исчезнет белая тюлевая занавеска. Но я уже не один, со мной мотор. Напрасно поносят это терпеливое и непритязательное существо за то, что оно извергает смрад. Ну, извергает, конечно, так по крайней мере делает это пристойно, а не рыгает, как люди после кислого вина и чеснока.

В это время открыт, пожалуй, только ночной ресторан гостиницы «София». Я оставил машину, как всегда, на площади и без особой решительности вошел в роскошный лифт. Я совсем было успокоился, и мне уже почти расхотелось идти в ресторан. Я не любитель выпить, не люблю шумных сборищ, пьяных болтунов, вообще богемы. И все-таки это, можно сказать, моя постоянная среда, к ней влечет меня инерция повседневности. По натуре я человек замкнутый, даже хмурый, губы у меня всегда крепко сжаты. Знаю, что вызываю расположение, но не понимаю почему. Похоже, что люди молчаливые, лишь время от времени изрекающие едкий парадокс, вызывают большой интерес, чем записные остряки вроде тех, какими любила окружать себя моя жена. Я пересек зал, стараясь не смотреть по сторонам, и сел за столик в самой глубине. Однако, вместо того, чтобы окончательно успокоиться, почувствовал себя в каком-то странном вакууме.

Заказал белый итальянский вермут, сладковатую и противную бурду, которую и пить-то не стоит. Но чем прикажете надираться в такой поздний час? Только теперь огляделся по сторонам. В этот вечер в ресторане было довольно пусто и непривычно тихо. Тишина словно въелась в красные плюшевые занавески. В ее прозрачной паутине бесшумно, как пауки, скользили официанты, молчаливо и ловко обслуживая посетителей. Это, пожалуй, основное достоинство этого заведения, потому как холодная телятина, которую мне подали, была жестковата. Я выпил еще рюмку вермута, потом чистое, с одним только кусочком льда виски. По телу разлилось приятное тепло.

В таких случаях воображение сразу же оживает и расправляет, словно готовясь взлететь, тонкие, синие, как у стрекозы, крылышки. Но на сей раз оно только-только зашевелилось, как один из официантов подошел ко мне и вежливо сказал:

— Товарищ Манев, вас приглашают за длинный стол.

Никакого длинного стола я, проходя, не заметил.

— Кто приглашает?

— Большой Жан.

— Пьяный?

— Нет, нисколечки.

Я вздохнул с досадой. Большой Жан был мой портной. Обижать своего портного, особенно если хочешь быть хорошо одетым, нельзя.

— Скажите, что сейчас приду, — ответил я.

Доел, не торопясь, телятину и мрачно направился к столу, за который меня пригласили. Да, Жан действительно собрал с десяток своих почитателей и клиентов. Завидев меня, он стал в своем безукоризненно выглаженном костюме немыслимого сиреневого цвета. Этот человек, с таким вкусом одевавший других, совершенно не умел одеваться сам.

— Представлять моего гостя, думаю, нет необходимости, вы все его знаете.

Вряд ли, подумал я, садясь на почетное место рядом с ним. Я не эстрадный композитор, чтобы на меня с восторгом глазели девушки из модерновых кафе. К счастью, я увидел за столом несколько более или менее знакомых физиономий, режиссера со студии мультфильмов, барменшу из дневного бара. Как часто случается в последнее время, женщин было больше, чем мужчин, и они вовсю веселились, что-то кричали уже визгливыми от вина голосами. В конце концов, я сам виноват: даже острый кинжал одиночества не так страшен, как подвыпившая, шумная и скучная компания.

Но могло быть и хуже, если б они, скажем, были бы совсем пьяные или спорили о машинах и футбольных матчах. Эти по крайней мере толковали о фильмах, хотя и болгарских. Жизнь моя полна таких бесцельно проведенных вечеров и ненужных знакомств, которые иногда обременяют меня годами. Я уставился в рюмку, стараясь не отвечать на вопросы, не улыбаться, не проявлять излишнего интереса ни к кому и ни к чему. В общем, смертельно скучал. И этот вечер, наверно, бесследно исчез бы из моей памяти, не случись нечто необыкновенное. Но это случилось немного позже, а сейчас я сидел, изнывая от скуки, не ведая, что меня ждет. Только иногда украдкой поглядывал на часы, которые тикали все так же равномерно, нимало не интересуясь тем, каково мне сидеть в этой компании. И когда они подтвердили, что я отсидел положенное воспитанному человеку время, я встал, извинился и ушел. Я чувствовал, что Жан не вполне доволен мной, но что поделаешь? Пошлю ему приглашение на премьеру в оперный театр, ведь он так любит премьеры.

На улице заметно похолодало, ветер гнал низко над городом желтые рваные тучи. Храм был словно залит густым абрикосовым соком, купола его смутно поблескивали на фоне неба. На площади не было ни души, если не считать изваянных на памятнике, которые, казалось, шествовали навстречу своей извечной судьбе. Я был в одном костюме и потому поспешил сесть в машину. Но, едва проехав несколько метров, я почувствовал, что за спиной у меня кто-то шевелится. Я так испугался, что остановил машину. И резко обернулся назад, уверенный, что сейчас на меня обрушится страшный удар — вероятнее всего, железной трубой, завернутой в тряпку. Ничего подобного, конечно, не произошло — с заднего сиденья расширенными зрачками на меня уставилось женское лицо, продолговатое, бледное, испуганное. Я не верил своим глазам.

— Что вы здесь делаете? — крикнул я со злостью.

Впрочем, я не столько разозлился на нее, сколько устыдился своего страха. Хотя было от чего разозлиться — с какой стати она забралась без спросу в мою машину?

— Ничего, — испуганно ответила она. — Но вы сразу поехали…

— Зачем вы сюда залезли?

— А вы меня не узнаете? — спросила она удивленно.

— Да откуда мне вас знать? — ответил я почти грубо.

Конечно, не в таком тоне следует разговаривать с молоденькими девушками. А она и впрямь была молоденькой, лет двадцати, не больше, и, как мне показалось в тот момент, не очень опрятной, даже потасканной.

— Мы же с вами сидели за одним столом в ресторане… И вы на меня еще с интересом поглядели.

Что за ерунда — с интересом! Может, и посмотрел, но только уж наверняка думал о чем-то другом. Я вообще не люблю ошивающихся по ресторанам девиц, этих пиявок, которые за вечер могут высосать водки больше любого грузчика. Да и как их разглядишь, если они вечно окутаны клубами табачного дыма!

— Ну положим! Но это еще не причина, чтобы забираться в чужую машину.

Злость моя прошла, осталась легкая досада.

— Но я ждала вас, — пояснила она. — Вы же сказали, что уходите… А на улице очень холодно.

— А как вы догадались, какая из машин моя?

— Другого «пежо» не было… И дверца была не заперта.

— Ну ладно. Зачем же вы меня ждали? Если мне позволено, конечно, будет спросить?

Такая ирония вряд ли понятна подобного рода девицам, этим пиявочкам, хочу я сказать. Она только моргнула и простовато ответила:

— Я хотела попросить вас отвезти меня домой… Уже поздно, и трамваи не ходят.

Ну и ну! Не такой уж глупый предлог… На такую удочку обычно клюют те, кто помоложе или постарше меня.

— А где вы живете?

— Возле Центральной тюрьмы, — ответила она серьезно.

Хорошенькое местечко! Пожалуй, это не предлог! Туда ночью пешком не потащишься. Конец порядочный.

— Вот что, девушка, — сказал я уже другим тоном. — Вы сами видели, что я выпил не одну рюмку… Как я поеду через весь город в таком состоянии? Представьте, что меня остановит ГАИ!

— Но ведь вы все равно собирались ехать на машине?! — удивилась она.

— Собирался, но по боковым улицам, где темно.

— Раз так, делать нечего! — ответила она покорно и взялась за ручку дверцы.

Позднее, когда эта невзрачная и нескладная девчонка неведомо как сделается частью моей жизни, эта ее тихая покорность не раз будет надрывать мне сердце.

— Подождите! — сказал я. — Куда это вы?

— Но раз нельзя…

— Я вас подвезу хотя бы до стоянки такси.

— Спасибо, не нужно.

И вышла из машины. Увидев ее понурую, какую-то неловкую походку, я помимо воли выскочил за ней. Когда я нагнал девушку, она плакала, правда безмолвно, но слезы ручьем текли по ее лицу. Я совсем растерялся. Человек я довольно хладнокровный и не слишком мягкий, но на женские слезы спокойно смотреть не могу. Похоже, что девушка была не из тех, за кого я ее принимал.

— Если у вас нет денег на такси, — сказал я, — я вам с удовольствием одолжу. Не пойдете же вы ночью пешком!

— Нет, нет! — воскликнула она. — Не нужно!

Гордая к тому же! Если б она не плакала, я бы ее опять отчитал. Гордая, а забирается в чужие машины!

— Хорошо, пойдемте, я вас отвезу! — сказал я. — Пока вы не утонули в слезах.

И сердито зашагал к машине. Но не услышал шагов позади себя. Я обернулся: она стояла ко мне спиной и смотрела на небо так, словно собиралась взлететь. Мне даже почудилось, что ее вот-вот унесет ветром — такой легкой и бесплотной показалась мне она.

— Ну что же вы? — спросил я нетерпеливо.

Она послушно двинулась ко мне, но вдруг остановилась в нерешительности.

— Не могу я вернуться домой, — сказала она. — Я боюсь…

— Кого?

— Матери… Она меня так поздно не пустит. Да если и пустит, я к ней не пойду. Вы не представляете, что она за человек! — в голосе ее прозвучало неподдельное отвращение.

— Тогда зачем вы передо мной комедию ломаете?

Она опять смущенно моргнула и сказала просто и ясно:

— А я… я думала, вы меня пригласите…

Сейчас мне трудно припомнить, какие чувства тогда охватили меня. Я не был ни взволнован, ни возмущен, ни даже удивлен. Я не испытывал неприязни к ней. И уж конечно, нельзя сказать, что она мне понравилась. Я смотрел, как она стоит, — такая невесомая, легко одетая, — как ветер закручивает юбку вокруг узких бедер. В ее словах не чувствовалось ни стыдливости, ни робости, но и в то же время никакой испорченности, словно она говорила не со мной, а со своей теткой. И тогда во мне всколыхнулась то ли жалость, то ли какое-то другое, не очень понятное, но все же естественное чувство. Я вздохнул, пожал плечами и пробормотал:

— Тогда поедем! Не оставлять же вас на улице.

Лицо ее сразу же просияло, словно ветер стер с него слезы. Все это было довольно невинно и в то же время сложнее, чем я предполагал. В тот момент я не пытался вникать в эти сложности. Да и как понять современных девушек, когда они сами себя не понимают.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Доротея…

— Ну хорошо, Доротея, похоже, вы кое-что уже знаете обо мне… Как меня зовут, марку моей машины. А как вы узнали, что моя жена не выгонит вас, если мы сейчас явимся ко мне домой?

— А вы разведенный, — ответила она. — И живете совсем один.

— А это откуда вам известно?

— За столом, пока вы не подошли, Жан рассказывал про вас… Хвалил, конечно. Сказал, между прочим, что вы вспыльчивый, но очень добрый человек.

Да, ясно. Как я сразу не догадался? Девушка была, пожалуй, не так проста, как представлялось на первый взгляд. Ведь сообразила же она, что ей надо было делать. И не затеяла ли она какую-то весьма тонкую и далеко идущую игру? Не исключено. Только одно я четко сознавал в тот момент: несмотря ни на что, в ней не было ни хитрости, ни расчетливости. Впрочем, это поколение настолько лишено щепетильности, что ему нет нужды лгать и притворяться.

Мы сели в машину, я снова позволил ей устроиться на заднем сиденье, у меня не было никакого желания сокращать разделявшее нас расстояние. Даже если она в чем-то инстинктивно хитрит, ничего у нее из этого не выйдет. Она забилась в угол, и я даже в зеркальце ее не видел. Молчала — может быть, дремала. Не удивительно, ведь было почти три часа ночи. А ей наверняка пришлось пережить немало неприятных минут, пока она не поймала такого дурака, как я. Но как бы то ни было, чувствовал я себя вполне прилично. Да и, кроме того, я люблю ездить ночью по пустынным улицам и бульварам, по которым ветер гонит пьяниц и бумажный сор. Люблю ощущать прикосновение нагретого мотором воздуха, вбирать его в себя глубокими вдохами, как воздух из кислородной подушки.

Спать ее положу, конечно, в холле. В худшем случае украдет одну из эбеновых фигурок, которые мой брат привез из Африки. Сейчас главное было незаметно добраться до лифта. Не то что я уж очень дорожу мнением соседей, но юная леди явно мне не подходила. А вдруг придется взбираться на пятнадцатый этаж после этого отвратительного вермута? Я жил на последнем, надо мной были только небо, облака и холеные, ленивые музы.

Лифт, слава богу, работал. Я открыл дверь и с облегчением ввел ее в квартиру.

— А у вас свет горит! — удивленно сказала она. — Может, ваша жена пришла?

— Не волнуйтесь, — ответил я шутливо. — В любом случае влетит мне, а не вам…

Только теперь я смог ее рассмотреть. Она шла впереди меня немного странной походкой — очень легкой и одновременно скованной, как голубь или чайка, осторожно ступающая по мокрому прибрежному песку. Одета она была в дешевую шелковую юбочку и черную блузку без рукавов, и то и другое порядком помятое. Чулок на ней не было, хотя весна в этом году довольно прохладная. Не было у нее ни карманов, ни сумочки, ни ключа, ни даже носового платка в руках — она и впрямь походила на птичку божию, что спит на ветках деревьев. Доротея опасливо оглядела комнату, потом повернулась, глянув на меня своими прозрачными глазами.

— Как у вас хорошо! — воскликнула она с восхищением.

— Не нахожу…

И правда, ничего особенного. Я не питаю слабости к вещам, а лучшие из них забрала моя жена, и, разумеется, по праву, потому что она их сама покупала. Остались несколько хороших картин на стенах, рояль и на полу венский палас нежного апельсинового цвета, сначала ужасно меня раздражавший. Палас тоже купила моя жена, и притом в валютном, хотя мы уже были в разводе. Она утверждала, что он необыкновенно подходит по цвету к стенам, с той типично женской логикой, которая обязывает женщин шить синий костюм, если у них случайно завелась синяя сумочка. А по-моему, больше всего он шел к густому черному цвету рояля, очень красивого и старинного, прекрасно выделявшегося на его нежном фоне. Доротея подошла прямо к роялю, подняла крышку и принялась внимательно рассматривать истершиеся и пожелтевшие клавиши.

— Это ваш рояль? — спросила она. — Я хочу сказать — это за ним вы сочиняете?

— Да, за ним…

— А он не слишком старый? — спросила она разочарованно.

— Ничего, работать можно.

Она снова подняла на меня прозрачные глаза. Ее застенчивость окончательно исчезла, теперь она держалась непринужденно, словно у себя дома.

— Сыграйте мне что-нибудь, — попросила она. — Хоть немножко… Обязательно что-нибудь ваше.

— Зачем это вам?

— Я хочу понять, что вы за человек… Правда, я в музыке не очень разбираюсь. Но это неважно.

Интересно, что она могла понять по короткому отрывку, эта пиявочка, какой бы симпатичной и странной она ни была? Но от женщин, как я уверился за свою довольно долгую жизнь, всего можно ожидать. Как от моей жены, например. Она ушла от меня совершенно неожиданно, без всякой причины. По крайней мере я так считал. Не было ни повода, ни оснований, не было даже банального скандала или слез, полагающихся в таких случаях, она просто-напросто взяла и ушла. Нет женщины, которая хоть раз в жизни не совершила бы чего-то безрассудного и непоправимого. Мы ломали голову, какой нам придумать предлог для развода. Возможно, теперь она и жалела о сделанном, но она была не из тех, кто останавливается на полпути. На суде она сидела зеленая, словно отравилась чем-то. Но только выйдя из зала, заплакала. Я притворился, что не заметил ее слез, — для собственного спокойствия, конечно. Особого сожаления я не испытывал, хотя и любил ее. Она была слишком сильной и властной натурой и все время навязывала мне свой стиль жизни. А я с трудом переносил тот художественный беспорядок, который окружал нас. Оставшись один, я сначала работал с большим подъемом, чем раньше, и некоторые критики утверждали, что у меня творческий взлет.

Доротея стояла передо мной и ждала.

— Поздно, — сказал я неуверенно. — Разбудим соседей.

— А вы тихонечко! — опять попросила она. — Никто не услышит.

Я задумался. Два дня тому назад я закончил одну вещицу, но еще не понял, звучит ли она. Нарочно отложил ее на некоторое время, чтобы потом взглянуть на нее свежим взглядом. Когда я работал над ней, какой-то внутренний голос ликовал во мне. А это уже немало. Я довольно трезво оцениваю свое творчество и полагаюсь больше на музыкальную культуру, чем на вдохновение. По-моему, рассчитывать на один талант — все равно что думать, будто ветер может сдвинуть с места грузовик.

— Тогда садитесь, — сказал я.

— А где мне сесть?

— Где хотите…

Она села на оказавшуюся поблизости табуретку. Не села, а опустилась на краешек, как озябший воробей. Впрочем, едва коснувшись клавиш, я тотчас забыл об ее присутствии. Мне плохо работается при дневном свете, и вообще я не люблю ясной, солнечной погоды. По-настоящему я могу воспринимать свою музыку лишь ночью или пасмурным дождливым днем, когда яркий блеск солнца и краски природы не режут глаза.

И сейчас, играя, я снова ощутил в душе тихие всплески ликования. Увлекся и проиграл все до конца. Пожалуй, я совсем становлюсь похожим на тех поэтов, которых не остановишь, когда они упоенно читают свои стихи. Только доиграв до конца, я спохватился, что не один. Поднял голову, взглянул на нее. Выражение ее лица могло мне только польстить.

— Понравилось? — спросил я шутя.

— Очень! — воскликнула она.

— А знаете, как это называется?

— Знаю! — просто ответила она. — «Кастильские ночи».

Если бы она меня укусила, я был бы меньше поражен. Дело в том, что пьеса действительно называлась «Кастильские ночи». Но, кроме меня, об этом не знала ни одна живая душа. Заглавие не было написано. Я смотрел на нее так, словно передо мной был не человек, а привидение.

— А откуда вы это знаете? — наконец выговорил я.

— Знаю, и все… — И, не обращая внимания на мой ошарашенный вид, она добавила: — Я не такая, как все… Я сумасшедшая…

Я не очень молод, но и не стар. Прошлой осенью достиг роковых сорока лет, считающихся в наше время тем рубежом, за которым начинается зрелость. Выгляжу я, пожалуй, немного старше. Главным образом из-за обильной седины в густых волосах и двух глубоких морщин, перерезающих чуть впалые щеки. И, в сущности, я не такой уж нелюдим, разговариваю вежливо, держусь приветливо, даже не лишен чувства юмора, которое удачно контрастирует с моим серьезным лицом. Меня называют одним из лучших создателей музыки для кино. Не бог весть какая похвала, но зато никаких материальных затруднений. Написал я и несколько более серьезных вещей, две-три из них широко известны.

От природы я человек здравомыслящий, помимо музыки интересуюсь космогонией и астрофизикой, даже математикой, которую считаю основой всех наук. И полагаю, что сущность природы, в том числе и искусства, составляет гармония. В этом я уверился, изучая простейшие законы природы. И если в чем-то я не могу отыскать гармонии, значит, это нечто ненормальное, или несовершенное, или непостижимое для меня.

Говорю все это, чтобы стало понятно, в каком затруднительном положении я вдруг очутился. Но все же я не мальчик, я быстро овладел собой и спокойно прошелся по комнате.

— А кто вам сказал, что вы не как все?

Любезнее сформулировать вопрос я не сумел.

— Установлено, — ответила она неохотно.

Установлено, оказывается. Может, я человек и грубоватый, но неделикатным меня не назовешь. Расспрашивать дальше я не решился. Она, похоже, это поняла, потому что добавила без особого желания:

— Мне даже жить негде, я живу в сумасшедшем доме… Поэтому мне и некуда было ехать.

— А не сбежали ли вы оттуда?

— Нет-нет! — возразила она почти обиженно. — Я только ночую там, а днем я хожу на работу. Я амбулаторная, как врачи говорят.

Вот уж не знал, что на свете бывают амбулаторные сумасшедшие. Наверно, она была немножко тронутая, а таких можно встретить где угодно, даже у нас в Союзе композиторов. Во всяком случае, я пока не заметил в ней ничего слишком уж странного. Даже наоборот. Странности, скорее, можно было заметить в моем поведении.

— А кто вас лечит?

— Мой врач — Юрукова, — ответила она, и лицо ее вдруг оживилось.

— А это часто с вами случается? Ну… чтобы вы не возвращались?

— Не очень часто… И она на меня никогда не сердится. Но другие, конечно, ругаются, особенно один врач, Стрезов. Говорит: у нас больница, а не пансионат.

Кажется, я улыбнулся, потому что она поспешила добавить:

— Я понимаю, что без дисциплины нельзя. Но не могу не убегать. Юрукова, наверно, считает, что это тоже идет на пользу. Кому не хочется быть таким, как все?

Я озадаченно посмотрел на нее. Она рассуждала абсолютно разумно, лицо ее в этот миг казалось спокойным и ясным. Уж не разыгрывает ли она меня?

— Значит, вы не такая, как они?

— Не совсем, но у меня ведь бывали приступы. Про раздвоение личности слышали, конечно? Но когда это со мной происходит, я все-таки понимаю, где настоящее, а где выдуманное.

Воспоминания, по-видимому, были мучительны для нее, потому что лицо ее вдруг потемнело. Я понял, что должен отвлечь ее от неприятной темы.

— А кто вас туда пригласил? В ресторан, я хочу сказать.

— Никто.

— Как никто?

— Так… никто! Мне иногда хочется побыть в красивом зале, среди нарядных людей. Тогда я начинаю думать, что и я красивая и нормальная. Знаю, конечно, что нормальные люди могут подавлять такие желания. Но я не могу и потому пока не считаюсь совсем нормальным человеком. Я вошла в ресторан и села за первый же столик. Это так легко. И каждый думал, что меня пригласил кто-то другой.

— Не так уж легко, — заметил я.

— Нелегко для таких воспитанных людей, как вы. А мы люди простые. Потому я и в машину к вам залезла. А что мне еще оставалось делать?

— Да, конечно, — ответил я на этот раз совсем уже мягко. И, немного помолчав, спросил: — Скажите все-таки, как вы догадались про «Кастильские ночи»?

— Не знаю! — проговорила она нехотя. — Сама не всегда понимаю, как это у меня получается… Да и зачем понимать…

Да, большего от нее, пожалуй, не добьешься. И поэтому я прибавил не слишком вежливо:

— Будешь спать здесь, в холле. Белье вот тут, в шкафу. Я думаю, ты сама управишься…

— Конечно, — ответила она, смутившись.

Но по лицу ее я заметил, что она испытала облегчение. У нее было очень выразительное лицо, по нему можно было читать как по книге. Я прекрасно понимал, почему она испытала облегчение. В этот вечер она не должна была платить за свой ночлег.

Я ушел в спальню, но долго не мог заснуть. Старался понять, чем объясняется ее невероятная интуиция. Безусловно, то, что я сыграл, напоминало что-то испанское. Но так отдаленно, почти неуловимо. Это мог определить по отдельным интонациям только очень хороший специалист. Никаких кастильских ночей, конечно, не было. Я и понятия не имел о кастильских ночах. Мадридские ночи я проводил, как и подобает туристу, во всяких кабаках. И ни разу не взглянул на небо, чтобы увидеть звезды, да и какой смысл на них смотреть. Небо над Мадридом ничем не отличается от неба над Софией, или Парижем, или любым другим городом. Да и ночи более или менее одинаковы в этом стандартном мире стандартных кабаков и стандартных напитков. И какими бы различными по вкусу ни были они в разных странах, в конце концов из них получается один и тот же коктейль. Мне уже все равно, на виа Венето ли я или на Елисейских полях. Постепенно я потерял интерес к этим поездкам, в которые так рвался раньше.

Впрочем, кажется, была одна настоящая кастильская ночь. Да, верно, а я совсем было про нее забыл. Может, именно тогда возник у меня в голове основной мотив. Или название. Этого я уже не помню, но сам вечер помню очень хорошо. Мы возвращались из Эскуриала на машине торгового представительства. Смеркалось, небо темнело, ранние огни в окнах делали едва различимыми фасады домов, мелькавших вдоль шоссе. Ресторанчик, в который мы зашли, был старым и грязным. Голые столы, пол, усеянный огрызками, рыбьими головами и чешуей, розовыми хвостиками креветок. Ни одного туриста, только несколько дорожных рабочих толклись у стойки бара. Это были парни в комбинезонах и желтых защитных касках, уже навеселе, но довольно тихие для испанского темперамента. Их явно сдерживало присутствие хозяйки, довольно пожилой, похожей на немку женщины с рыжеватыми волосами и широким лицом. И в тот момент, когда мы засомневались, остаться или нет, послышался звонкий женский голос:

— Прошу вас, сеньоры, что вам угодно?

Четыре иностранца сразу — этого нельзя упускать. Хозяйка вышла нам навстречу и тем положила конец колебаниям. Она немножко косила. Это делало ее симпатичной.

— Можно нам сесть во дворе? — спросил наш сопровождающий.

— Как вам будет угодно, сеньоры, — ответила она, улыбаясь, — хотя здесь пахнет колбасой, а там бензином.

— Ничего, рискнем.

Мы уселись за широкий деревянный стол, усыпанный сухими листьями и птичьим пометом. Донья Пелайя смахнула все это не слишком чистой тряпкой, потом постелила нарядную бумажную скатерть. Мы заказали херес — крепкое ароматное вино, цветом напоминающее коньяк. Она принесла его с благоговением, осторожно поставила на стол красивую бутылку. Не каждый день, видно, в этом кабачке заказывали херес.

— Лучшее из того, что у меня есть! — гордо сказала она. — Пейте на здоровье!

Настоящий испанский херес — прекрасное вино. Мы выпили и вторую бутылку, даже попробовали кровяную колбасу, которая походила на кишку, набитую сажей и личинками майских жуков. Я едва притронулся к ней — из чистого любопытства. Она не шла ни в какое сравнение с кровяной колбасой, что делают у нас на рождество. Мы молчали. Совсем стемнело, но ночь была безлунная. И тогда впервые я увидел большие кастильские звезды, которые горели над нашими головами. Да, все это так и было. Но мотив, который пришел мне в голову позднее, подсказали не звезды, а золотистое кадисское вино.

Однако откуда у моей гостьи возникли ассоциации с чем-то испанским? Может, она и вправду сама не знала. Мало ли что взбредет в такую дырявую как решето голову? Я заснул, а когда утром проснулся, гостьи и след простыл. Можно было подумать, что мне все это приснилось, если бы она впопыхах не застелила диван одеялом наизнанку. Я посмотрел, не оставила ли она записки. Записки не было. Впрочем, что с нее взять, но все же мне стало как-то неприятно. Иной раз боишься отнестись к людям по-человечески, чтобы не показаться наивным. Как ни прекрасна эта черта человеческого характера, но, по-моему, все-таки обидно, когда тебя считают наивным.

Так прошли три дня или, точнее, три странных дня. Как ни гнал я от себя воспоминания о сумасшедшей девушке, что-то от нее передалось мне. Я все чаще ловил себя на том, что делаю всякие глупости. Несколько раз по ошибке включал не ту скорость. Явился на концерт, как последний вахлак, без галстука. А однажды, полагая, что возвращаюсь домой, забрел в дом, где жила моя бывшая жена. Говорят, что любая болезнь, даже ревматизм, заразна. Вполне вероятно. С головой, во всяком случае, у меня было явно не все в порядке.

В субботу вечером меня снова потянуло в ночной ресторан, хотя никакого чувства одиночества я не испытывал. Я сел за тот же столик. Но в ресторане было довольно много народу, и до меня все упорнее доносилось надоедливое жужжание разговоров. Я не хотел признаваться самому себе, зачем пришел сюда. И почему не позвал с собой кого-нибудь из друзей. Потому ли, что у меня не было друзей? Или потому, что какая-то тайная надежда жила во мне? Я старался не думать об этом. Но все же в голове у меня мелькнула мысль: что бы я сделав, если б девушка вдруг появилась из-за стеклянной двери — в туфлях на босу ногу, в своей мятой юбке? Наверно, сбежал бы тайком через черный ход. От такого стеснительного человека, как я, всего можно ожидать.

Домой я вернулся абсолютно трезвый. Снова тихонько проиграл «Кастильские ночи». Настроения у меня не было, и на этот раз они мне нисколько не понравились. Красивые, гладкие, но легковесные фразы. Вероятно, я был несправедлив к себе — истинная красота не может быть бессмысленной.

В понедельник я позвонил в институт доктору Юруковой. Я ничего о ней не знал, кроме имени, даже не был уверен, что она существует. В ответ послышался грудной женский голос, такой ровный и спокойный, что, устыдившись, я едва не бросил трубку. Любое мое объяснение казалось мне сейчас глупым и фальшивым. Одна надежда, что хотя бы мое имя внушит ей уважение.

— Да, я о вас знаю, — ответила она, нисколько не удивившись. — Доротея мне рассказывала… Отчего же, конечно, приходите. У меня к вам просьба.

Возможно, многие из вас видели это старое печальное здание с решетками на окнах. Мне запомнились прекрасные деревья, мягкие тени в аллеях, где разгуливали больные, отрешенные и далекие, как галактика. Настоящие безумцы, уверовавшие в значительность своего воображаемого мира, но добродушные, как дети. Они произвели на меня такое неизгладимое впечатление, когда я был здесь однажды, что я не пошел второй раз в клинику, хотя мне и назначили какие-то процедуры. И сейчас, по дороге в больницу, я был преисполнен почтительности и даже какого-то волнения.

Но то, что я увидел, меня разочаровало. Я очутился на оживленной стоянке, машины непрерывно то подъезжали, то отъезжали, словно в городе было полно сумасшедших и нервнобольных. Слава богу, вахтера у входа не было. Но зато новое здание показалось мне ужасающе неуютным и безобразным, как и все современные здания, устаревающие прежде, чем их достроят. К тому же никто не знал, где кабинет Юруковой. Пока я бегал, растерянный, по этажам, перед глазами у меня кружилась, словно карусель, людская толпа, будничная и торопливая. Особенно меня поразили больные в полосатых бумазейных халатах, с таким видом, точно они были не люди, а овцы, которых привели только для того, чтобы состричь с них шерсть и отпустить. Врачи с авторучками в руках озабоченно сновали среди них, никто ни на кого не обращал внимания, никто ни с кем не здоровался.

Я ли стал чересчур чувствительным? Или мир так изменился, пока я бренчал на рояле? Наконец низенькая санитарка указала мне на одну из бесчисленных дверей без номера и без таблички. Постучавшись, я вошел и остановился в недоумении. Маленькую, как чуланчик, комнату заполняли почти целиком кушетка, два стула и какое-то пузатое уродство, которое, вероятно, служило письменным столом. Ко всему прочему, оно было покрыто тонким слоем белой масляной краски, кое-где облупившейся, и это делало его похожим на грязный, захватанный кухонный стол.

За этим столом сидела уже немолодая женщина в белом халате. Позади нее, как страж, торчал огромный баллон, наверное, с жидким кислородом. От смущения и досады в первую минуту я ее толком не разглядел. Пробормотал свое имя, она кивком пригласила меня сесть. Сесть пришлось на кушетку: выдвигать стулья, задвинутые под стол, я не решился. Только теперь я смог ее рассмотреть. Ей было под пятьдесят, лицо — цвета пчелиного воска, но без следов меда — было до того гладкое, бескровное, без единой морщинки, словно лицо восковой фигуры из паноптикума. Это впечатление усиливалось высокой девической грудью, идеально округлой и неподвижной, словно вылепленной из стеарина.

Она откинулась на стуле и неожиданно засмеялась. Не знаю почему, но этот смех показался мне мрачным и зловещим, хотя сейчас понимаю, что он был веселым и добродушным. Нервы мои были напряжены, и у меня вдруг возникло опасение, уж не попал ли я в сети, которые они с Доротеей мне хитроумно расставили.

— Успокойтесь, товарищ Манев, — сказала она. — Ничего страшного вы не услышите…

— А с чего вы взяли, что я волнуюсь? — сдержанно спросил я.

— Установила по вашему виду. На мой взгляд, у вас явные признаки невроза.

— Извините, но я пришел сюда не лечиться! — сказал я недружелюбно.

— Знаю, — ответила она. — Тогда зачем?

Ее вопрос поставил меня в тупик. Я представлял себе этот разговор более задушевным. И, пожалуй, не сознавал, что по моей вине он начался в таком резком тоне. К тому же за то время, пока мы обменивались этими фразами, кто-то заглядывал в дверь, какие-то личности в белых халатах кого-то спрашивали, словно в этом огромном здании никто не сидел на своем месте.

— Я хотел бы поговорить о Доротее, — ответил я. — И о состоянии ее здоровья. Если это, конечно, не противоречит врачебной практике.

— У меня тайн нет, — сказала Юрукова. — Но похоже, что Доротея вас потрясла.

— Если вы полагаете, что она меня напугала… — начал было я.

— А в машине?

— Она вам все рассказала?

— Такой у нас уговор, — ответила она. — Вы поступили в тот вечер очень тактично. И очень человечно. Так что у меня нет причин что-то от вас скрывать. В данный момент она практически здорова… Я наблюдаю ее лет пять-шесть, у нее бывали легкие приступы шизофрении, периодически, конечно. Я бы назвала их навязчивыми идеями, чтоб вам было яснее. Она воображает себя одной из героинь тех книг, которые читает. Скажем, Ириной из «Табака»… или Козеттой из «Отверженных»… Последний раз она вошла в образ Таис, и это продолжалось, к сожалению, довольно долго. Но вот уже шесть месяцев, как у нее не было никаких рецидивов.

— Совсем никаких?

— Можно считать, никаких…

— В чем, по-вашему, причина ее болезни?

Она кольнула меня быстрым, еле уловимым взглядом — он походил на прикосновение алмазного резца к стеклу.

— Об этом я вам тоже скажу, — ответила она сдержанно. — Пожалуй, лучше, чтобы вы знали. В детстве она пережила два сильных душевных потрясения. Когда ей было одиннадцать лет, легковая машина задавила отца буквально у нее на глазах. Он тут же скончался. Мать ее вышла замуж, жизнь в новой семье скоро стала невыносимой… Она ушла к дяде. В тринадцать лет, когда она только вступала, как говорится, в пору девичества, он пытался лишить ее невинности.

Юрукова на мгновенье замолчала, лицо у нее было хмурое. Да, действительно гнусно, подумал я, ошеломленный. Лучше бы я не спрашивал.

— Но, по-моему, не в этом причина ее болезни, — продолжала Юрукова. — Хотя все это взаимосвязано. Как вы догадываетесь, тут играют роль и некоторые наследственные факторы… Но сейчас она чувствует себя хорошо — тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! Если только что-нибудь не вызовет новый стресс.

Она замолчала, не глядя на меня, но в голосе ее я отчетливо уловил предостерегающие нотки.

— Почему же вы ее не выпишете? — спросил я.

— А где ей жить? У дяди? Или с такой матерью, которая хуже мачехи? Я изобретала всякие предлоги, чтобы удерживать ее здесь. Будто она мне нужна для научного эксперимента… Но так не может продолжаться вечно, эта обстановка становится для нее опасной. Страшно подумать, что ждет ее в будущем.

Я тоже слегка испугался. Не слишком ли легкомысленно вступил я на неизведанный путь? Зачем, в сущности, я сюда пришел — чтобы нажить неприятности? И только я подумал, как бы мне половчее ретироваться, как она неожиданно спросила:

— Вы вроде бы тоже хотели что-то сказать?

— Да-да…

И с преувеличенным оживлением я описал ей, как Доротея угадала название моих «Кастильских ночей», но скорее почувствовал, чем осознал, что мой рассказ не произвел на врача особого впечатления.

Впрочем, как я теперь сам понимаю, говорил я довольно сбивчиво.

— Ничего странного, — спокойно сказала Юрукова. — Просто она прочитала ваши мысли. Сначала это и меня поражало, но потом я привыкла.

— И вы говорите, что здесь нет ничего странного? — удивленно посмотрел я на нее.

— Телепатия — не досужие выдумки… У Доротеи редко, но бывают поразительные догадки. Как знать, может, через несколько веков телепатия будет нормальной формой общения между людьми…

— Да, через несколько веков, возможно, — пробормотал я. — Но мы пока что живем в двадцатом веке… Да и вряд ли она знает, где эта Кастилия.

— Не относитесь к ней пренебрежительно, она много читает. Конечно, я еще не разрешаю ей читать романы, особенно хорошие. Но в остальном она хватается за все, что попадется, даже за мои медицинские книги. При своей удивительной памяти она знает некоторые вещи лучше многих моих коллег…

— Наверно, это не так уж трудно, — улыбнулся я.

Но моя собеседница словно не поняла намека.

— Притом память у нее не механическая, — продолжала она. — И интуиция отлично помогает ей там, где не хватает знаний или логики. Вообще Доротея очень интересная девушка. С характером…

Этого я уж никак не ожидал услышать.

— Мне она показалась очень робкой, — ответил я.

— Ну, нахальной ее не назовешь. Но если вы полагаете, что она слабая, то ошибаетесь. Она даже физически весьма вынослива. Ее сослуживцы удивляются, как легко она управляется с прессом.

— А где она работает?

— В мастерской. Штампует детали. Или что-то в этом роде. Работа как работа, но, мне думается, для нее не совсем подходящая. Слишком однообразная, не занимающая воображения. А оно у нее слишком живое, ему беспрерывно нужна пища. Его нужно чем-нибудь населить, но ни в коем случае не химерами. Вот поэтому я и хотела вас попросить… Вы человек со связями, не могли бы вы найти более подходящую для нее работу?

— Какую, например?

— Например, делать куклы. Или расписывать чашки, вазы, тарелки. У нее тонкий артистический вкус.

— Постараюсь, — ответил я. — Только не говорите пока ей. Не хочется ее огорчать, если ничего не выйдет.

— Она не огорчится. Ей сейчас все равно, где работать. И сколько получать. Для нее деньги просто бумажки. В житейских делах она очень непрактична.

— Ну, не совсем! В ту ночь она прекрасно сориентировалась в обстановке.

— Это скорее инстинкт. Там, где разум бессилен, природа мобилизует таинственные подспудные силы. Я часто наблюдала нечто подобное у моих пациентов. И как врач не могла найти этому объяснения.

Я ушел из клиники в полном смятении. Последние слова Юруковой тащились за мной по пятам, как надоедливые попрошайки. Думал, что отделаюсь от них в машине. Не удалось. Они устроились на заднем сиденье, продолжая изводить меня своими нелепыми вопросами и предположениями. Я включил радио на всю мощность. С тем же успехом. Если природа в самом деле так изобретательна, защищаясь, как утверждала доктор Юрукова, то в данном случае она избрала совершенно неведомые мне пути.

Прошла еще неделя. Единственным моим достижением за это время было то, что раз и навсегда из моего дома было изгнано одиночество. Я уже был не один. Доротея словно незримо жила во мне и рядом со мной, хотя и не как человек, даже не как воспоминание. Воспоминание было не из приятных, а и я старался отогнать его от себя. На его месте оставался какой-то осадок, смутное и тягостное, но все же живое чувство. Что это было за чувство? Трудно сказать. То ли горькой укоризны, то ли стыда за отсутствие чуткости. Я ловил себя на том, что мысленно веду бесконечные разговоры, но не с нею, а с самим собой. Пытался понять, что же произошло. Ничего не изменилось, кроме того, что я был не одинок. Доротея прогнала одиночество. Все было в порядке, если бы она сама не заняла его места. И если бы чувство одиночества не сменилось растерянностью.

Как-то ночью, ворочаясь без сна в постели, я силился припомнить ее лицо. И странное дело, я не мог себе представить четко и определенно ни одной черты. Казалось, если б я встретил ее на улице в другой одежде, то просто бы не узнал.

Нет, она не была безликой, этого про нее никак нельзя было сказать. Вот припоминаю — нос у нее длинноват, губы узкие и бледные, волосы прямые, как у Моны Лизы. И все же это не были определенные черты — лицо ее непрерывно менялось, точно поверхность реки, по которой то переливаются солнечные блики, то пробегают тени облаков. Оно словно отражало внешний мир, не выражая ничего своего, — наверно, в этой изменчивости и было заключено его непонятное очарование.

С того вечера, когда мы впервые встретились, прошло более года. Теперь она мертва, и я с ужасом и мучительной горечью чувствую, что так и не могу припомнить ее лица, хотя столько странного, необычайного случилось с нами. И не только ее лица не осталось в моей памяти, но и никакого следа, ни даже пятнышка крови — такой, какую я видел однажды, светлой и негустой, как черешневый сок. Словно ее и не существовало, хотя подобной ей в этом мире не было. Словно она была сон, горячечный бред, плод больного воображения.

Теперь можно сомневаться во всем. И ничему не верить. Ничему, кроме ее правды.

Итак, волей судьбы, как говорится в таких случаях, мне неожидание быстро и легко удалось выполнить то, о чем меня просила Юрукова. Я тотчас же ей позвонил, и она искренне обрадовалась. И конечно, обещала сейчас же прислать ко мне Доротею. Но Доротея не появлялась несколько дней. Не знаю точно, что я испытывал в эти дни — трепетное ожидание или невольный страх. Но никогда еще я не чувствовал себя таким растерянным. Однако мой здравый и трезвый ум советовал мне хотя бы не торопить события. В этом мире спешить некуда, все дороги человеку отмерены. И потому, несмотря на все свое нетерпение, я не стал звонить Юруковой второй раз. Пусть судьба сама решит. Зачем ее принуждать?

Наконец в один прекрасный день Доротея объявилась сама, позвонила, как и следовало ожидать, по телефону.

— Это вы, товарищ Манев?

Я сразу же узнал ее голос.

— Что же ты так долго не объявлялась?

Похоже, мой решительный тон ее смутил.

— Нет, что вы, я несколько раз звонила.

Тогда я подумал, что она меня обманывает. Позже я понял, что из всех человеческих пороков этот меньше всего был свойствен ей.

— Когда?

— В обеденный перерыв.

В это время я, естественно, тоже ходил обедать.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Приходи ко мне сейчас же. У меня есть для тебя хорошая новость.

— Сейчас не могу, — ответила она робко. — Я на работе и звоню из автомата.

— Бросай ее, — приказал я. — И приходи, я нашел тебе другую работу.

Немного поколебавшись, она согласилась. День, помнится, был очень холодный. Она пришла в том же наряде и слегка посиневшая, как мне показалось, от холода, словно провела ночь на садовой скамейке. Как знать, может, она и вправду ночевала где-нибудь в парке. Вероятно, поэтому нос ее показался мне еще длиннее. В сочетании с круглыми глазами он придавал ее лицу какое-то удивленное выражение. Красавицей ее нельзя было назвать, но внешность у нее ни в коем случае не была неприметной и заурядной. Потом, когда мы стали ходить с ней в рестораны, я часто замечал во взглядах моих друзей и знакомых, видевших ее впервые, любопытство, даже одобрение.

— Какую работу? — спросила она с порога.

— Переписывать ноты… Тебе никогда не приходилось этим заниматься?

— Никогда. А разве это работа? — удивленно протянула она.

— Работа как работа. Не бойся, выучишься… Ты же способная.

— Интересно, — ответила она задумчиво. — Ноты — это хорошо. А где?

У меня были друзья в музыкальном издательстве, я мог устроить ее туда. Какой современной девушке захочется портить глаза из-за восьмушек и диезов? Переписывать ноты — дело кропотливое, требующее внимания, усидчивости. Не знаю уж, почему я внушил себе, что она с ним прекрасно справится.

— Я хоть сейчас! — сказала она.

Вид у нее был очень воодушевленный.

— Хорошо, сегодня же отведу тебя туда. Хотя бы представлю директору.

Но, поглядев на нее внимательней, я понял, что поторопился. В мятой юбчонке, с посиневшим лицом, она походила на цветочницу — из тех, что до революции продавали цветы на улицах.

— Ты не могла бы переодеться? — спросил я.

— Нет. Я все оставила у подружки.

— Пойди возьми у нее.

— Нет, не могу! — лицо ее омрачилось.

— А деньги у тебя есть?

— Да, у нас через несколько дней получка.

— Нет, нужно все купить сегодня же. Я тебе дам взаймы, потом отдашь.

— Конечно, — с готовностью согласилась она.

Я хотел было послать ее одну, но передумал. Я лучше знал, как должна выглядеть приличная девушка, поступающая на работу в издательство. Но не только в этом было дело. Меня охватило какое-то возбуждение, желание сделать все самому. Но почему? Ведь у меня никогда до сих пор не возникало подобного желания.

Я повел ее в магазин «Валентина». Платье, которое я ей купил, было теплое, почти зимнее, но сегодня мне непременно хотелось ее отогреть. Когда она вышла из примерочной, лицо у нее было несколько озадаченное.

— Красивое? — спросила она с некоторым сомнением.

Ничего особенного, обычное готовое платье, хотя и из хорошего материала. Но все-таки оно прекрасно сидело на ее стройной, как у манекенщицы, фигурке. Кроме того, мы купили туфли и кое-какие мелочи. Мы обошли несколько магазинов, она настолько принимала все как должное, что мне даже стало немножко обидно. В юности мне жилось трудновато, и я не люблю людей, которые считают само собой разумеющимся, что все блага им достаются даром, словно падают с неба. А может, она действительно не знала цены деньгам и вещам, как мне объясняла Юрукова. Она ни разу не спросила, что сколько стоит, не посмотрела на чеки, относясь ко всему как к чему-то само собой разумеющемуся, словно голубь к рассыпанному вокруг пивного завода ячменю.

Я не успел утром позавтракать и очень скоро проголодался. Мы перекусили в пивном баре гостиницы «Болгария» и вернулись домой. Я терпеливо начал объяснять ей, как надо переписывать ноты, даже переписал для нее две-три строки из «Кастильских ночей». Она внимательно следила за мной, полом попыталась переписать сама. Меня поразило, насколько переписанные ею ноты походили на мои. Так мы прозанимались часа два, не заметив, как пролетело время. Когда я взглянул на часы, было около шести.

— Послушай, Доротея, мне пора на собрание. Вернусь часов в девять. Ты посиди поработай. И жди меня… Потом пойдем куда-нибудь поужинаем.

— Хорошо, — сказала она.

Но я вернулся в десять. Собрание было бурное, вопросы решались важные, правда не настолько, чтобы из-за них кипели такие страсти. Но она была вне себя от ужаса. Она не понимала, почему с собрания нельзя уйти.

— Я уже думала, что тебя убили! — сказала она все еще испуганно. — На улицах такая страшная темнота.

— Кто меня может убить?

— Как кто? Карбонарии! — ответила Доротея убежденно.

Практически здорова! С чем я и поздравляю доктора Юрукову! Уж не решила ли она переложить свои заботы на меня? Неплохая идея! Человек богатый, свободный, что ему стоит позаботиться о несчастной больной девушке. Но Доротея сама, похоже, поняла свою ошибку, потому что смущенно добавила:

— Что за глупости я говорю… Это просто от страха.

— Кто-то тебе наболтал про карбонариев, — сказал я недовольно. — Совсем они были не такие.

— Конечно, я знаю! — согласилась она. — Это мне из какой-то дурацкой книги запомнилось.

Потом, внимательно посмотрев на меня, спросила:

— Тебе доктор Юрукова все рассказала?

— Откуда я знаю, все или не все, — ответил я.

— Ну хотя бы главное.

— Полагаю, да.

— Ну и ничего страшного! — сказала Доротея почти сердито. — Лучше воображать себя кем-то, чем быть никем.

— Забудь об этом. Дай-ка я посмотрю, что ты сделала.

Лицо ее тут же просветлело, она принесла мне целую стопку нотных листов. У меня опять было такое впечатление, что она не переписала ноты, а сфотографировала их, так они походили на написанные мной. Я, правда, сам умею красиво писать, но все же я поразился ее способностям. Человеку, сумевшему выполнить такую работу, вероятно, многое по плечу. Не тогда я еще не подозревал, насколько это банальное суждение соответствовало истине.

— Да, хорошо, — сказал я сдержанно. — Быстро ты это освоила.

Я смутно понимал, что ее не следует сильно хвалить.

— Ну конечно, книгу лучше переписывать. Здесь ведь не понимаешь, что пишешь. Но все-таки я уже запоминаю сразу по целой строке. Без ошибки.

На этот раз я не сомневался, что она говорит чистую правду. Без этого такую стопку нотных листов не перепишешь.

— Научишь меня их читать? Очень тебя прошу!

— Это не так-то просто.

— Ничего. Мне прямо до смерти хочется узнать, что там написано. А вдруг что-то очень хорошее.

— У меня все хорошее! — засмеялся я. — Ты ела?

— Нет! — ответила она удивленно.

— Хочешь, пойдем куда-нибудь?

— Сейчас? Нет, не хочется. А у тебя ничего не найдется?

Общими усилиями мы кое-что наскребли: масло, джем, по два яйца всмятку. Только хлеб был ужасно черствый.

— Прямо зубы обломал, — заметил я.

— Зуб сломал? — спросила она огорченно.

— Да ведь я шучу.

— Не люблю я шуток, — ответила Доротея. — Не понимаю я, когда шутят, а когда говорят серьезно. Из-за этого и на смешные фильмы не хожу. Все смеются, а мне плакать хочется.

Мать мне рассказывала, что я тоже обливался слезами, когда мальчишкой смотрел «Новые времена». Решил, что Чарли Чаплина вправду затянуло в машину.

— Может, ты и права, — сказал я.

— Конечно, права! — воскликнула Доротея. — Что смешного в том, что человека толкают, бьют, сбрасывают с балкона…

Ну что ж, логично. Не слишком похвально так откровенно смеяться над чужими бедами и несчастьями. Но хотя Доротея не походила на всех прочих людей, наш скудный ужин она уплетала с отменным аппетитом. Когда я принес и положил на стол яйца, она посмотрела на них почти с нежностью.

— Знаешь, как я давно не ела яйца всмятку!.. С тех пор, когда еще был жив мой отец. Он их очень любил.

Я почувствовал, как она вся сжалась, взгляд ее потух. После сегодняшнего славного, удачного дня этого нельзя было допускать. Я достал из холодильника уже начатую бутылку «Каберне», поставил на стол бокалы.

— Мне не наливай! — сказала она.

— Почему? — удивился я.

— Доктор Юрукова не разрешает.

Ну раз так, делать нечего. Я налил одному себе. Но Доротея не сводила глаз с бутылки, она, видимо, сильно колебалась.

— Налей и мне полбокала! — сказала она. — Не каждый день поступаешь на новую работу, да и вино не отрава.

Я налил ей чуть больше половины, из вежливости, разумеется. У меня не было никакого желания ее спаивать. Но она опьянела от нескольких глотков. Лицо ее разрумянилось, во взгляде появилась чуть заметная рассеянность, по которой моя жена безошибочно угадывала, выпил я одну рюмку или три. Доротея стала вроде бы еще тоньше и как-то вытянулась на стуле, точно превратившись в стебелек цветка.

— Как у меня голова закружилась, — сказала она. — Можно я пойду лягу?

— Да, конечно… нам ведь утром рано вставать.

На всякий случай я довел ее до холла. Ничего, походка у нее была ровная. Но, глядя ей вслед, я отметил, что уши у нее покраснели, как вишни.

— Ничего, ничего, ляг поспи!.. Завтра ты чудесно будешь себя чувствовать.

Но она продолжала упорно смотреть на меня затуманенным взглядом. Вид у нее был довольно смешной.

— Если хочешь, можешь остаться со мной! — заявила она вдруг.

— Не волнуйся, здесь тебе это не угрожает!

— А я волнуюсь, — сказала она. — Я не люблю оставаться в долгу.

Тон у нее был почти дерзкий. Я никогда потом не слыхал, чтобы она говорила таким тоном. Но это был и последний глоток вина в ее жизни.

— А я не привык, чтобы мне так дешево платили, — довольно резко бросил я. — Спокойной ночи!

Она промолчала. Я ушел в спальню, расстроенный не столько ее, сколько своими словами. Безусловно, я мог бы найти более вежливый и подходящий ответ. Но главное было не в этом. Была ли в моих словах какая-то доля правды? Честно говоря, да. И дело не в том, что Доротея капельку выпила и вообще была не в своей тарелке. Разобраться в своих ощущениях мне было не так-то просто. В самом деле, она не была мне неприятна физически. И производила впечатление милого и безобидного существа. Но все же между нами лежала какая-то преграда, о существовании которой я раньше не подозревал. Может быть, инстинктивное отвращение к болезни, даже когда она не заразная. Может быть…

Она осталась жить у меня, хотя мы не сговаривались об этом, так просто, как голубь, приютившийся на моей террасе. Вставала она рано; бесшумно, как тень, двигалась по огромному пустому холлу и уходила так тихо, что даже если я уже не спал, то все равно не слышал ни ее шагов, ни щелканья замка. Только гул водопроводных труб в ванной подсказывал мне, что она встала и моется. Потом я видел ее влажное полотенце, висящее на крючке. На полочке перед зеркалом появилась ее маленькая зубная щетка. Скоро я заметил, что она моется и утром и вечером с такой невероятной старательностью, словно хочет смыть с себя тяжелый больничный запах, воспоминания, все до последнего пятнышка своей прошлой жизни. Она отмывалась и становилась все чище, все прозрачнее, все воздушной. И в то же время все спокойнее. И вся она словно светилась чистотой, от воротничка до кончиков туфель. Даже походка у нее изменилась — она уже не переступала, как чайка, шагающая по берегу моря. Все в ней сделалось умиротворенным, губы ее словно стали сочнее, даже ее унылый нос казался мне теперь вполне нормальным. Доротея уходила на работу к семи и неизменно возвращалась в четыре. Я не знал, где она питается, мне было как-то неудобно спрашивать. Да поначалу и она сама была неразговорчивой — никогда не говорила ни о своем прошлом, ни о будущем, только о самых простых будничных вещах. Но и в этих случаях она изъяснялась отрывистыми, незаконченными, если не сказать непонятными, фразами. Сначала я полагал, что это от недостатка ума. Позже я понял, насколько был несправедлив. Просто она говорила с людьми, которых носила в себе, с которыми сжилась душой. Они должны были понимать ее так же, как она иногда угадывала даже их помыслы. Но постепенно она стала разговорчивой, даже словоохотливой — болтала о цветах, о деревьях, об уличных витринах, рекламах бюро путешествий, о самолетах, с гулом проносившихся над городом. Только о людях не говорила, даже о своих сослуживцах.

Она никуда не выходила, не интересовалась, что происходит за стенами нашего дома. Не смотрела телевизор, просто, как кошка, не воспринимала его изображения. Когда я читал, она сидела неподвижная и задумчивая, но я чувствовал, что она не скучает. Она, как я полагал, носила в себе все, что ей необходимо, — до последнего цветка или травинки. Все, что было вне, она вбирала внутрь и могла созерцать часами, словно оно непрерывно рождалось и изменялось у нее на глазах. Редко-редко я замечал бледную улыбку на ее губах, словно в уме у нее всплывало воспоминание, одно-единственное, которое она оберегала, как величайшую драгоценность.

В свободное время я учил ее читать ноты. Иногда до позднего вечера наигрывал на рояле, объяснял, заставлял повторять. Я и не подозревал, что во мне живет страсть к преподаванию, да и вообще начисто забыл об учениках и преподавателях после окончания консерватории. Она постигала сложную материю не по дням, а по часам… Это наполняло меня тщеславной гордостью, словно ее успехи были моими. Я никогда ни с кем не занимался, даже со своим сыном, и не представлял, что такие занятия могут доставить радость. Уж не пробудились ли во мне запоздалые родительские чувства? Чепуха! Она не была ни ребенком, ни девушкой. Она была женщиной — такой же, как и все.

Помню день, когда оживленный женский голос сообщил по телефону, что у меня родился сын. На миг я почувствовал разочарование, потому что ждал девочку. Много месяцев она жила в моем воображении. И я словно бы не мог никогда примириться с этой метаморфозой. Ребенок был живой и крикливый, темпераментом походил на мать. Я не люблю озорных детей. А может, вообще не люблю детей, особенно когда они галдят целой оравой. Стараюсь не ходить мимо школьных дворов — мне противно смотреть, когда дети лупят друг друга портфелями по стриженым головам. Их шумные игры, как бы они ни были невинны и естественны, вызывают у меня невольное раздражение. На мой взгляд, человеческие детеныши с первых дней жизни гораздо сильнее проявляют свои инстинкты, чем детеныши животных.

Впрочем, с тех пор как Доротея поселилась у меня, я словно позабыл, что существуют на свете и другие люди, в том числе и мой сын, о котором я и раньше не слишком заботился. Заходил раза два в месяц на старую квартиру, небрежно гладил его по голове, совал размякший в кармане шоколад, который по нескольку дней таскал с собой. Сын не обращал на меня особого внимания, только все прицеливался в меня из деревянного ружья. Наконец в один прекрасный день позвонила моя жена, язвительная больше обычного. Назвала меня «господином». Не намерен ли господин посмотреть, как живет его отпрыск? Или если у него нет такого намерения, почему он не поинтересуется об этом хотя бы по телефону? Да, такое намерение, отвечал я, у господина есть, но до сих пор он был слишком занят, заканчивал свое новое гениальное произведение.

— Знаю я твои новые произведения, — прорычала она. — Стыда у тебя нет!

— Что касается денег, — прервал я ее, — то я их завтра же тебе принесу.

На улице наконец потеплело, белый гребень Витоши становился все клочковатее и грязнее. Чуть ниже по склонам горы проступила бледная зелень и, густея, стекала широкими потоками к ее подножию. Все чаще я поднимался на террасу — так мы называли плоскую крышу нашего небоскреба. Пожалуй, ею пользовались только я да кошки, гонявшие там голубей. От воздушной бездны она отделялась лишь невысокими перилами. Я не любил к ним подходить, а вытянувшись на брезентовом шезлонге, с наслаждением дышал свежим воздухом. Между мной и горами было только поле, перечеркнутое дорогой, словно черной чертой. Или это была речка, потому что по обеим ее сторонам виднелись темные полоски ив. Кое-где можно было различить сельские дворы, заброшенные печи для обжига кирпича, некоторые из них еще дымились, словно земля испускала сквозь трещины ядовитые пары. Картине не хватало законченности, но мне она доставляла удовольствие. Все-таки приятнее, чем смотреть на простирающееся над крышами фантастическое кладбище антенн.

Теперь я не поднимаюсь на террасу, она мне внушает страх…

На следующий день я пошел к Наде. Позвонил. Она не торопилась открывать. Наконец послышалось тихое шарканье тапочек. Дверь распахнулась, и, окинув меня враждебным взглядом, жена посторонилась. Мне был очень хорошо знаком этот взгляд, которым она столько раз встречала меня. Откуда-то выскочила кошка, моя любимица, ласково потерлась о мои брюки. Желтый ее хвост торчал, как мачта, на которой невидимо развевался белый мирный флаг. Звали ее Коца.

— Как Коца? — спросил я.

— Ничего, запор у нее. Входи же, что ты торчишь в дверях?

По правде говоря, я медлил, потому что мне не хотелось входить. Переступая порог, я почему-то боялся, что она шлепнет меня ладонью между лопаток, как непослушного ребенка. В гостиной было не убрано, сын не объявлялся. Как я мог столько времени терпеть такой беспорядок, непонятно.

— Подожди секундочку, я накину что-нибудь на себя.

У моей жены была скверная привычка донашивать дома старые платья, пока новые ее туалеты пылились в гардеробе. И сейчас она была в дешевой, поношенной водолазке, без лифчика, под тонкой материей некрасиво болтались ее груди с большими сосками. Но в общем она была красивая, хотя и сухопарая женщина, с ногами породистой арабской кобылы — длинными, стройными, нервными. Лицо ее было оливковое, губы — цвета перезрелой сливы, злые, крепко сжатые, энергичные. Не много найдется людей, способных выдержать ее испепеляющий, откровенно ненавидящий взгляд. Я лично не пытался, и это выводило ее из себя.

— Как жизнь? — спросила она, садясь на стул, по привычке слегка расставив ноги, чтобы этим тоже подчеркнуть свое полнейшее пренебрежение к миру — и ко мне в том числе.

— Ничего!

— С какой-то девкой связался! — сказала она грубо.

— Она не девка! — почти крикнул я, чувствуя, как раздуваются мои ноздри.

— А кто же?

— Дальняя родственница. Студентка, ищет себе квартиру.

Надя презрительно посмотрела на меня:

— И врать научился!

— Всегда врал! — обозлился я. — Разве с тобой можно говорить откровенно? Только что в броню заковаться.

— А правда, что она шиза?

— А тебе какое дело?

— Мне — никакого, но у тебя все-таки есть сын.

— Его вряд ли волнуют подобные проблемы, — холодно произнес я.

— Да, но завтра ему будет не все равно, какой у него появится братик или сестричка.

— Ну вот что… Держи деньги… А сына зайду повидать в другой раз.

— Ты даже не спросил, где он, нахал этакий!

Так и не узнав, где он, я в ярости бросился к выходу. В сущности, я не был особенно зол, потому что давно знал скверный характер жены. Но не затем же я с ней разводился, чтобы снова терпеть скандалы. Я едва не сшиб по дороге кошку, сидевшую у порога и с надеждой посматривавшую на замок. Ей, видно, тоже надоела эта кабала. Оставалось только схватить ее под мышку и хлопнуть дверью раз и навсегда.

Я пообедал в ресторане и вернулся домой. Сочинять музыку к кинофильму. Сроки, как водится, подпирали. Но работа не клеилась, какие-то гневные, обиженные нотки прорывались в музыке, а действие происходило на образцовой ферме. Доярки жили дружно, и только какой-то тип портил общую картину. Но в конце концов коллектив, разумеется, одержал верх над несознательной личностью. Это нужно было как-то выразить в музыке, но как, я все еще себе не представлял.

Доротея вернулась по обыкновению в четыре. Настроение у нее было приподнятое, она казалась очень оживленной. Прошлась несколько раз по холлу своей характерной, чуть подпрыгивающей походкой, потом остановилась передо мной и сказала:

— А я уже слышу!

— Что?

— Твою музыку, — ответила она серьезно.

Тогда я обратил внимание не столько на смысл ее слов, сколько на их необычность в устах девушки не слишком интеллигентной. Она как раз переписывала в издательстве что-то из моих сочинений. Там ее уже считали едва ли не феноменом, чудом природы.

— И нравится тебе? — спросил я шутя.

— Да! Конечно! — ответила она порывисто.

В конце концов, что уж такого удивительного, ведь я часами учил ее читать ноты. От человека с такими необыкновенными и необъяснимыми способностями, как у нее, этого можно было ожидать. Впрочем, мне было не до музыки, у меня все еще не выходил из головы неприятный разговор с Надей. Больше всего меня беспокоила мысль, откуда она узнала про Доротею. Мы редко ходили куда-нибудь вместе, особенно туда, где бывают мои знакомые. Мои — да, но ее? А что, если Доротея пользуется большей, чем я предполагал, известностью в мужских компаниях? Скорее всего. Эта мысль была мне настолько неприятна, что я невольно нахмурился. Как знать, может, я стал посмешищем в их глазах. Известный композитор, приятный человек с завидным положением, а связался с простой девчонкой, из тех, что шляются по ресторанам. Да еще к тому же шизой, как весьма учтиво выразилась моя жена.

Так я размышлял, лежа на диванчике в скверном настроении. Вдруг я почувствовал, что Доротея смотрит на меня, и поднял голову. Она и вправду не сводила с меня пристального взгляда, словно вслушиваясь во что-то, чего никто другой не мог слышать.

— Ты ходил сегодня к жене? — неожиданно спросила она.

— Откуда ты знаешь?

— Просто спрашиваю.

— Ходил, — ответил я.

Она немного помолчала, потом резко добавила:

— То, что ты думаешь обо мне, неправда.

До сих пор она не повышала голоса в разговоре со мной. Я полагал, что это ее главное достоинство.

— А откуда ты знаешь, что я думаю о тебе?

Я встал с диванчика и взволнованно прошелся по холлу. Теперь она молчала, не глядя на меня. Мне столько всего хотелось ей сказать, что я просто не знал, с чего начать.

— Ты что, читаешь мои мысли?

— Не знаю! Иногда, — ответила она смущенно.

— Что значит — иногда?

— Очень редко.

— И как это у тебя получается? — я с трудом скрывал свое раздражение.

— Сама не знаю, — ответила она беспомощно. — Оно само появляется у меня в голове.

— Тебе доктор Юрукова говорила о телепатии?

— Да, конечно. Мы и опыты проводили.

— Удачные?

— Не знаю. Похоже, не очень… Я не могу это делать по заказу. Оно получается само собой.

— Ладно, Доротея. Забудь этот глупый разговор.

Она посмотрела на меня и улыбнулась, все еще грустная.

Вскоре после этого разговора ко мне зашел управдом, потрепанный жизнью человек, бывший полковник. От пиореи у него так расшатались зубы, что казалось, стоит ему чихнуть — и они разлетятся во все стороны. Вероятно, поэтому он говорил медленно и осторожно.

— Можно к вам на минутку?

Я ввел его в холл. Было около четырех. Доротея еще не вернулась с работы. Он остановился и обвел комнату внимательным взглядом, точно осматривая поле боя.

— Присаживайтесь, полковник.

Низкие современные кресла были неудобны для его одеревенелого позвоночника. Костлявые колени вздернулись до ушей, коричневых и мясистых, как ласточкины гнезда. Я чувствовал, что он испытывает некоторую неловкость не только из-за неудобной позы.

— Прошу меня извинить, товарищ Манев. Вы знаете, как мы вас уважаем, не только я, но и мои сыновья… Не знаю прямо, с чего начать.

— Смелее, полковник! — сказал я. — Как в атаку!

Он посмотрел на меня, ободренный. Я уже догадывался, что он скажет.

— Видите ли, говорят… сам я не видел, но говорят, что у вас живет молоденькая особа.

— Молоденькая, говорите? — спросил я иронически.

— Да, молоденькая!.. Как-никак человек вы одинокий… Сами понимаете, что это неудобно!

— Видите ли, полковник, девушка — моя родственница… Не могу же я позволить, чтобы она ночевала на улице?

— Да, конечно, зачем ей спать на улице. — Его шишковатый нос, казалось, стал еще внушительней. — Но все-таки у нас с вами есть законы!

— Какой закон я, по-вашему, нарушил?

— Но ведь она живет здесь без прописки.

— Хорошо! — ответил я. — Я завтра же ее пропишу.

На этом деловая часть нашего разговора была закончена. Полковник, видимо, почувствовал бесконечное облегчение, развеселился, взгляд у него стал по-стариковски добродушным. Я налил ему рюмку хорошего коньяку, он внимательно посмотрел на нее, потом сказал:

— Ну что ж, рискну!.. Жена моя уехала на курорт…

Не докончив фразу, он не спеша и с видимым удовольствием выпил. Уходя, он ступал уже менее твердым шагом. Много ли нужно старому человеку, чтоб у него закружилась голова? Оставшись один, я понял, что мне не так уж легко будет выполнить свое обещание. Доротея пришла ко мне без единой вещицы, даже без носового платка. А что, если у нее вообще нет документов? — заволновался я. Не успела она вернуться с работы, как я принялся ее расспрашивать. Есть ли у нее паспорт? Где он?

— Понятия не имею, — сказала она растерянно. — Наверно, есть. Конечно же, есть. Но он остался у Юруковой.

— Тогда сегодня же пойди и возьми его.

— Нет-нет! — воскликнула она. — Мне стыдно!

Конечно, ей было стыдно. С тех пор как она поселилась у меня, мы совсем забыли о Юруковой. Даже ни разу не позвонили ей. И в какой роли я должен был предстать перед ней? Опекуна? Соблазнителя? Только я мог дать этому разумное объяснение.

Делать было нечего, на другой день я сел в машину и поехал в клинику. Громадное здание мрачно возвышалось в тени деревьев, суета вокруг и внутри него нисколько не уменьшилась. Я удачно пристроился в эту карусель, и человеческий поток скоро вынес меня к нужной двери. Слава богу, Юрукова была у себя, сидела за столом, на этот раз в поблескивающих на солнце очках. Когда я вошел, она сняла их и, узнав меня, чуть заметно улыбнулась. Я объяснил ей цель своего прихода. Не забыв, разумеется, извиниться. Она отнеслась ко всему так просто, словно моя квартира была филиалом ее клиники.

— А как она себя сейчас чувствует? — спросила Юрукова.

— Мне кажется — очень хорошо. Просила извиниться, что до сих пор не позвонила вам.

— Какое это имеет значение, — махнула она рукой. — Я ее прекрасно понимаю. Чтобы выздороветь окончательно, ей нужно не вспоминать о прошлом. Чем быстрей она о нас забудет, тем лучше.

Я рассказал о новой работе Доротеи. И о внезапном страстном увлечении музыкой. Она слушала меня не слишком внимательно, словно думала о чем-то другом. Но нет, она не думала о другом, она стремилась постичь скрытый смысл и значение моих слов.

— Это хорошо! — заметила она, когда я замолчал. — И опасно, как любое человеческое увлечение. Доротее нельзя чересчур волноваться. А музыка вызывает много эмоций.

— Гораздо меньше, чем вы думаете.

Она словно ушла куда-то далеко, потом вернулась.

— Я была на одном вашем концерте. И знаете, что произвело на меня самое сильное впечатление? Ваша безупречная, изящная логика.

Я удивленно посмотрел на нее. Как она до этого додумалась? Не каждый критик сделал бы такое замечание.

— А что вы называете логикой в музыке?

— Я не специалист, и мне трудно объяснить. Такая музыка, как ваша, была бы ей полезна. Но не та, которую считают современной и модной.

Было ли в этом что-то обидное для меня, не знаю.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Музыка, которую она переписывает в издательстве, прежде всего скучна. Так что никакой опасности нет.

— Да, верно, — согласилась она. — Даже музыка может быть скучной. И в этом, вероятно, есть какой-то парадокс. В вашей музыке, например, все кажется очень точно рассчитанным. Человеку несведущему она может показаться монотонной…

— Пожалуй, вы правы, — подтвердил я. — В известном смысле музыка — это математика.

Это как будто удивило ее, и она взглянула на меня с интересом.

— Одно время я больше любила литературу. Она, безусловно, не может быть такой математически совершенной, как музыка. Хотя бы потому, что слова слишком грубы, затасканы, даже опошлены. С таким испорченным материалом трудно создавать совершенные произведения искусства.

— А правда, что вы окончили филологический?

— Кто это вам сказал?

— Доротея.

— Правда. Сначала я кончила филологический, а потом медицинский.

— Извините, я не вижу ничего общего между этими науками.

— И глубоко ошибаетесь! — ответила она немного сердито. — Обе науки изучают человека. И человеческую душу, конечно… К сожалению, литература не дала ответа на некоторые главные вопросы, занимавшие меня. И тогда я обратилась к медицине.

— И нашли ответ? — Любопытство мое было неподдельным.

Юрукова неопределенно улыбнулась.

— На все вопросы сразу ответов не найдешь. Но самый важный из них я словно бы нашла благодаря Доротее.

— Серьезно? Какой же?

— Ну, это вы сами должны понять! — рассмеялась Юрукова. — Она всегда несет его в себе. А вы человек интеллигентный.

— Спасибо, — сказал я.

— И долго еще Доротея собирается жить у вас?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Об этом я как-то не думал, — смутившись, признался я.

— Нужно подумать! — твердо сказала она. — Доротея не должна слишком сильно привязываться к вам. Для нее расставание всегда болезненно.

— Судя по расставанию с вами, вряд ли.

Я почувствовал, что задел ее. Она как-то зябко повела плечами, но ответила спокойно:

— Тем лучше… Значит, она входит в норму. Все-таки будьте к ней внимательны. Если у вас возникнут сомнения, приходите посоветоваться.

— Что значит — сомнения? — спросил я осторожно. — Она буквально каждый день чем-нибудь потрясает меня.

— Например?

— Я уже вам говорил о ее способности к телепатии.

— Ну, это не должно вас тревожить! — засмеялась она. — Этот прекрасный цветок скрыт в душе каждого человека. И когда-нибудь должен расцвести…

— А вы считаете, что у нее в душе он уже расцвел?

— Не совсем. Но я видела, как цветет миндаль в январе. А скажите, она предлагала вам летать?

— Нет! — изумился я. — Как это летать?

— Как птицы, например… Это одна из ее навязчивых идей… Или ее мечта, которая характеризует ее с самой хорошей стороны. Вам никогда не снилось, что вы летаете?

— Нет, — ответил я.

— А вот мне снилось. Я лечу спокойно и свободно, как птица. Над лесами и озерами. Вы думаете, это случайно?

Нет, я не думал, что это случайно. Я полагал, что пациенты оказали на нее свое влияние. Она, наверно, тоже поняла, что переборщила, откинулась на стуле, и под халатом четко обрисовалась ее девическая грудь.

— Не пугайтесь незначительных рецидивов, — продолжала она. — И ее тоже не пугайте. Я лечила ее сильными средствами. Она все еще как одурманенная.

— Да, пожалуй, — без энтузиазма согласился я.

— Это не так уж страшно. Ведь вы сможете соприкасаться с ее душой. И вы сами поймете, какая у нее, в сущности, светлая душа. А это большое счастье. Человеческая душа нечто гораздо более странное и невероятное, чем ее мог себе представить даже такой писатель, как Достоевский. Мы не ведаем ни ее настоящей силы, ни ее ужасающей слабели. Кроме, пожалуй, писателей и психиатров. У них хоть есть возможность время от времени заглянуть в щелочку…

Мы помолчали. Каждого из нас занимали свои мысли и опасения.

— Я надеялся, что вы меня подбодрите, — произнес я наконец. — А вы меня, скорее, напугали.

— А может, это я нарочно! — пошутила она. — Хотя я уверена, что вы никогда не перешагнете барьера.

— Какого барьера? — встревожился я.

Она поколебалась, потом как бы вскользь заметила:

— Это я так, к слову… Одно я хочу сказать: ничто не должно резко нарушать ее внутреннего равновесия.

— Да, понимаю, — согласился я.

Позднее я убедился, что ничего не понял. А тогда я почувствовал, что нам и впрямь не следует продолжать разговор, если мы не хотим еще больше перепугать друг друга. Лучше всего было уйти из этого кабинета, в который медленно, как слизь, просачивался больной воздух клиники. Я стал прощаться.

— Спасибо, доктор Юрукова. Буду держать вас в курсе.

— Подождите, вы же забыли, зачем пришли.

Она вышла из кабинета и скоро вернулась с прозрачным полиэтиленовым мешочком в руках.

— Ее вещи… — сказала она. — Проверьте и распишитесь.

Деваться было некуда, я высыпал содержимое мешочка на стол. Кроме паспорта, там было золотое кольцо, золотая монета, зеленый камешек, похожий на яшму. И русый локон, светлый, почти прозрачный, точно тоненький серп луны на светлом небе.

— Это все, что у нее есть… Но ей ничего не давайте. Особенно паспорт. Может, вам покажется смешным, но вы сейчас как бы ее опекун.

— Мне не смешно, — сказал я.

— Хотите, я вам покажу, где она жила?

— Не надо! — почти испуганно воскликнул я.

— Очень хорошая комната! — обиженно произнесла Юрукова. — Последние месяцы она жила там одна.

Что поделаешь, придется испить горькую чашу до дна, раз уж я вступил на этот путь. Я должен был знать, как она жила. Только потом я понял, какую грубую ошибку совершил, насколько был не подготовлен к этому. Но ошибку совершил не только я, Юрукова тоже сделала неправильный ход: словно бог или дьявол, распоряжалась она людскими душами.

Сначала — ничего особенного. Длинный чистый коридор, ряд белых больничных дверей. Без ручек. Наконец мы остановились перед одной из них, ничем не отличавшейся от всех прочих. Доктор Юрукова пошарила в кармане белого халата, достала ключ, как мне показалось, сильно истертый. Привычным движением сунув его в замочную скважину, открыла дверь.

— Входите!

Я вошел с тяжелым чувством. Сейчас ни за что на свете я не мог бы сказать, как выглядела эта комната. По всей видимости, обычная больничная палата с двумя аккуратно застланными койками. С решетками на окнах. Но тогда я ничего не замечал. Стриженая девушка с оттопыренными ушами прошла мимо меня, держа что-то невидимое в ладонях, поднятых к самому подбородку.

— Что с тобой, Бетти? — ласково спросила доктор Юрукова. — Разве ты не видишь, что она грязная?

Девушка неохотно вылила невидимое из ладоней, ничего не выражающим взглядом посмотрела на Юрукову и бесшумно отошла. Глаза ее на какое-то мгновение показались мне совершенно прозрачными.

— Уйдемте! — закричал я.

Доктор Юрукова, по-видимому, поняла, что совершила оплошность. Она заперла за собой дверь, и мы молча двинулись по пустынному коридору. Садясь в машину, я почувствовал, как тошнота неудержимо подступает к горлу. Меня охватило страстное желание оказаться среди людей, что-нибудь выпить, развеяться. Почти машинально я остановил машину у клуба. Я понемногу приходил в себя, но меня все еще мутило.

Сделав над собой усилие, я немного поел. А вино вернуло меня в нормальное состояние. Нет, пожалуй, лучшего лекарства от душевных смут, чем бокал-другой хорошего вина. Потом я отправился к друзьям играть в карты. У меня было такое чувство, словно мне удалось избежать страшной беды, и непременно хотелось развлечься. Опомнился я часам к одиннадцати. Поспешно отдал деньги и ушел, несмотря на протесты партнеров. Войдя в квартиру, я застал Доротею в коридоре, она смотрела на меня так, точно перед ней появился призрак.

— Почему ты в коридоре?

— Я услышала лифт! — смутилась она. — Как он тронулся с первого этажа.

Этого только не хватало, чтобы она ждала меня в коридоре, бледная, с выражением напряженного ожидания на лице, как когда-то моя жена, пока не поняла, что меня не переделаешь.

— Ты знаешь, который сейчас час? — спросил я сурово.

— Половина двенадцатого.

— Вот видишь! А тебе надо ложиться спать в одиннадцать.

— Я так боялась…

— Это меня не интересует. Ты что, хочешь, чтобы я ради тебя изменил своим привычкам? Я не сделал этого даже ради жены!

— Нет, что ты! — воскликнула она. — Вот увидишь, я привыкну!

— Хватит, иди спать! — приказал я.

Вообще я действовал в точном соответствии с наставлениями доктора Юруковой. И, должно быть, не мог иначе, уж слишком я был расстроен посещением больницы и проигрышем в карты. Наскоро поужинал тем, что нашлось в холодильнике. Я уже привык питаться всухомятку, словно ворон падалью. Запив съеденное двумя бокалами белого вина, я окончательно успокоился. Проходя через холл, я посмотрел, легла ли Доротея. Она уже лежала в постели, закрывшись одеялом до самого носа, а глаза ее лучились каким-то внутренним светом.

— Антоний, — окликнула она меня.

Я остановился.

— Антоний, я слышу музыку!

— Ты мне уже говорила! — сказал я с досадой.

— Нет, это совсем не то… Раньше я ее читала… А теперь я ее слышу внутри себя. Как она звучит по-настоящему… Словно оркестр играет.

— А может, ты слышишь что-нибудь другое? — сдержанно спросил я.

— Нет, именно то, что переписываю. Словно у меня в голове маленький транзистор.

Она глядела на меня своими прозрачными глазами, полными радостного возбуждения.

— А когда ты не смотришь в ноты, музыка смолкает?

— Да, конечно. Сразу же.

— Интересно! — процедил я.

А про себя подумал: черт возьми, неужели ты не можешь быть такой же, как все девушки?

— Честное слово! — воскликнула она. — Ты не представляешь, как это интересно. Хоть бы и завтра было так же.

— Хоть бы не было, — рассердился я. — Лучше я куплю тебе два транзистора, чем у тебя будет звенеть в голове.

И быстро вышел, чтобы не видеть, как угасает радостный блеск ее глаз.

Дней десять она жила как во сне. Возвращалась, как всегда, с работы прямо домой и тотчас же хватала первые попавшиеся под руку ноты. У меня была большая библиотека — все великие композиторы, которых я люблю и ценю. Она устраивалась поудобней на диване, на котором спала, поджав под себя ноги, и ее девичьи колени сияли над зеленым одеялом, как две маленькие вечерние луны. Лицо ее непрерывно менялось, точно она дирижировала тем произведением, которое читала по нотам. Наблюдать за ней было забавно, но я не смеялся, зная, насколько это серьезно. По ее лицу я мог безошибочно угадать, какую из частей концерта, какой пассаж она слышит. Для меня уже не было сомнения, что она слышит все, что читает по нотам. И так как я знал большинство этих произведений, а некоторыми когда-то дирижировал, то я иногда следил за ней по часам. Нет, ошибки быть не могло, каждое произведение звучало ровно столько, сколько ему положено было звучать.

Я не сказал бы, что этот странный дар Доротеи меня как-то особенно удивил или поразил — от нее можно было всего ожидать. Скорее, меня охватило какое-то беспокойство. Я помнил предупреждение доктора Юруковой. Любое увлечение, любое перевозбуждение грозили поколебать ее душевное равновесие. Но не в этом было дело. Есть, очевидно, свойство, глубоко заложенное в человеческой природе. Подобно всякому нормальному человеку, я инстинктивно воспринимал как ненормальное все то, на что сам не был способен, или то, что другие делали не так, как я. Теперь я прекрасно понимаю: это свойство — лишь проявление невежественности и посредственности. Но что поделаешь, так уж устроен человек. Так устроена и курица, которая испуганно квохчет, с берега предостерегая высиженных ею желтых утят, уносимых счастливым течением реки.

И я не просто обеспокоился, а испугался. Я готов был вырвать у нее из рук эти проклятые ноты и швырнуть их в окно. Но все же я не делал этого — нельзя растоптать то, что выше тебя. Я или враждебно молчал, тайно терзаясь, или старался отвлечь ее разговорами на всякие другие темы, иногда довольно удачно. Но как только она оставалась одна — тут же снова утыкалась в ноты.

— Что тебе больше всего понравилось, — спросил я у нее однажды, — из того, с чем ты до сих пор познакомилась?

— «Лебединое озеро», — не задумываясь, ответила она.

Я не удивился, даже обрадовался. Это был хороший повод.

— Чудесно! — сказал я. — Хочешь, пойдем с тобой в театр? По-моему, на этой неделе есть спектакль.

— Как спектакль?

— Очень просто, ведь «Лебединое озеро» — балет. Увидишь — поймешь.

— Хорошо, — согласилась она.

Но в ее голосе мне послышалась какая-то неуверенность, даже сожаление. Я прекрасно понимал, что, в сущности, ее пугало. На это я и рассчитывал. Купил два дорогих билета в ложу и потащил ее на представление, предвкушая свою победу. Она облокотилась на барьер, не глядя в зал. По правде говоря, и в зале никому до нее не было дела. Она была очень взволнованна, я чувствовал, что она вся погружена в себя, словно старается что-то припомнить.

— На, почитай программу! — сказал я.

— Потом, — отмахнулась она.

Пожалуй, она впервые отказалась выполнить мою просьбу — до сих пор она безропотно повиновалась мне. Когда прозвучали первые звуки, я заметил, как напряглось ее лицо, как вся она притихла и вжалась в кресло. Но постепенно лицо ее смягчилось, чуть заметная улыбка заиграла на нем. Мой эксперимент явно не удался. В антракте, ведя ее в буфет, я спросил с притворной небрежностью:

— Ну что, есть разница?

— Нет, — ответила она. — Почти никакой…

— А что лучше?

— Конечно, в театре. Но все-таки это не одно и то же. То, что я одна слушаю, словно происходит во мне. Как будто я сама играю.

Как хорошо мне было знакомо это невыразимое чувство внутреннего ликования, хотя я испытывал его, увы, не слишком часто. А у нее, наверное, душа до краев была переполнена ликованием. Когда я вел ее в театр, я рассчитывал, что звучание оркестра откроет ей истинную красоту музыки и она разочаруется в той бледной копии, которая рождалась ее воображением. В антракте, когда я угощал ее скверным тепловатым лимонадом, один из моих приятелей, полный идиот, подскочил к нам.

— Ты еще не женился? — с ходу поинтересовался он.

— Представь себе, нет, — ответил я.

К моему удивлению, Доротея окинула его таким презрительным взглядом, что он устыдился своей наглости и поспешил ретироваться к своей жене, которая сгорала от любопытства, какую же она услышит новость. После спектакля мы пошли ужинать в ресторан. Только тут Доротея снисходительно заметила:

— Неплохая сказка. Немножко наивная.

Чего-чего, а таких заявлений я от нее не ожидал.

— Почему же наивная?

— Не знаю, хорошо ли это — из лебедя превратиться в человека. Да еще в принцессу. И сидеть в скучном дворце.

Она говорила серьезно, и в голосе ее звучала неподдельная искренность.

— А наряди? — пошутил я. — А принц?

— Да, но лебеди летают! — простодушно сказала она.

Я насторожился. На незначительные рецидивы, советовала доктор Юрукова, не следовало обращать внимания. Не надо было наводить ее на мысль. Учтем. Я притворился, что не расслышал. Мы с удовольствием поужинали, но вернулись домой молчаливые и отчужденные.

Лето наступило такое внезапное и жаркое, что таял асфальт на улице. Теперь на террасу можно было выходить только вечером, после захода солнца, когда из Владайского ущелья начинало тянуть прохладным ветерком. Я просто видел, как он мчится по окружной дороге, как где-то возле Бояны сворачивает вниз к городу. Он подлетал к нам, все еще молодой и самоуверенный, и, ударившись об острые углы зданий, спешил дальше. Но вскоре сникал, смешиваясь с бензиновыми парами города.

Несмотря на жаркое летнее солнце, Доротея оставалась такой же бледной. И я повез ее на Искырское водохранилище, не столько для того, чтобы прогуляться, сколько — чтобы она немного побыла на солнце. Поехали мы вроде бы на рыбалку. Я, правда, не рыболов, и разрешения у меня нет. Но дача генерала Крыстева была расположена в заповедной зоне, инспектора рыбнадзора туда не заглядывали. Самого генерала на даче не было, да он и не был нам нужен. Все необходимое мы захватили с собой. Я собрал длинное бамбуковое удилище, и мы отправились в бухту. Было прекрасное летнее утро, озеро перед нами отливало серебром. Солнце еще не успело разорвать тонкую пелену испарений, и мы ступали по колено в траве в каком-то туманном, сказочном мире. Скоро ноги у нас стали мокрыми от утренней росы, точно мы перешли вброд ручей. Но Доротея этого не замечала и смотрела вокруг как зачарованная.

— Как хорошо-то, боже мой! — произнесла она наконец.

В голосе ее слышалось несказанное удивление. Вполне возможно, что она впервые соприкасалась с природой. Может, впервые ступала по росе. Этого я никогда так и не узнал. Но местность и вправду была на редкость красивая. Рыбаки прозвали ее Золотым рогом не только за обилие рыбы. В этом месте озеро походило на фьорд, врезавшийся в молодой сосновый лес. Берега не было. Вода после буйных весенних ливней поднялась и залила луг и молодые посадки. Сейчас над гладкой ее поверхностью торчали остроконечные макушки сосенок, зеленые шапки затопленных прибрежных ив. И все пестрело желтыми и синими цветами, такого множества цветов Доротее, вероятно, не приходилось видеть никогда в жизни. Я привязал к удилищу двухметровую леску, прикрепил крючок. В это время года почти на любую наживку хорошо клюет белая озерная рыбка с розовыми плавниками.

— Что ты собираешься делать? — удивилась Доротея.

— Наловлю рыбы.

— Не надо. Я не ем рыбу, я никогда ее не ела.

— А я ем!.. Она очень вкусная…

— А мне что делать?

— Делай что хочешь. Возьми в машине одеяло, постели вон там на опушке. Отдыхай, читай, загорай.

Столько возможностей сразу. И все такие приятные. Она, успокоенная, повернулась ко мне спиной и ушла к машине. В тот день рыба клевала как остервенелая. Ее некому пугать на этих берегах, и она, по-видимому, не подозревала об опасности. У меня даже не было времени собирать рыбешек, я бросал их через плечо прямо на землю. Они стукались о берег, я слышал, как они судорожно бьются в траве. Некоторым из них удавалось добраться до воды, и я видел, как они, оживая, стремительно ныряли на дно. Пусть себе живут, ведь я им не враг, я просто забавляюсь.

— Антоний, — послышался голос Доротеи.

А я как раз подумал: куда это она подевалась? Голос ее звучал ясно, но словно бы издалека. Я обернулся — на берегу не было ни души.

— Антоний! — опять позвала она.

Я с тревогой взглянул на озеро. Туман рассеялся — синее и гладкое, оно сверкало передо мной. Только присмотревшись, я заметил ее русую голову почти у противоположного берега.

— Ты, что, с ума сошла? — крикнул я сердито.

Вряд ли я мог сказать что-нибудь более бестактное. Но она приняла это абсолютно спокойно, я видел, как она улыбалась, повернув ко мне белое пятно своего лица.

— Возвращайся назад, — добавил я уже не так сурово.

Я знал, что она услышит меня, даже если я прошепчу. Как всегда покорно, она повернула назад, все еще смеясь — вероятно, над моим испугом. Это опять рассердило меня. А если бы вдруг появился генерал? В заповедной зоне купаться строго запрещено. Но ей-то откуда это знать? Я сам, конечно, виноват, надо было ее предупредить. Доротея приближалась к берегу, уже не улыбаясь — видно, почувствовала, что я сержусь. Плыла она легко и свободно и в то же время неуклюже, как головастик, у которого только что отвалился хвост. Подплыв к берегу, ступила на дно и выпрямилась во весь рост. Она была совершенно голая, но словно не сознавала этого. Да и впрямь, наверно, не сознавала: взгляд ее был спокоен и чист, в нем не было ни тени смущения, ни капли женской игривости. Похоже, что она не испытывала чувства стыда, как дети или античные наяды. И пошла ко мне, стряхивая рукой светлые капли с плеч. Она была такая, какой я и ожидал ее увидеть: прозрачно-белая, голубоватая, с узкими бедрами и маленькой грудью.

— Я не знала, что здесь нельзя купаться! — смущенно сказала она. — Откуда мне знать, я здесь в первый раз.

— Ничего… А я и не думал, что ты умеешь плавать.

— Плавать?.. Я вошла в воду и поплыла. Первый раз в жизни, честное слово, Антоний.

Я недоверчиво посмотрел на нее, хотя знал, что она никогда не лжет. Но все-таки…

— И ты не училась?

— Нет, — ответила она, останавливаясь в нескольких шагах от меня. — Зачем учиться тому, что естественно?

— Может, ты и права, — ответил я. — Ты так свободно плыла… как головастик. Верно говорят, что человек произошел от земноводных… В частности, от лягушек.

— Человек произошел от птиц! — возразила она.

— А тогда почему же ты плыла, как головастик? Кто тебя научил? Это скрытый в нас инстинкт.

— Не знаю… Может, ты произошел от лягушки, Антоний. А я — от птиц. Я в этом уверена.

— Хорошо, — сказал я. — Иди оденься. И вообще, неужели ты меня не стыдишься?

— Тебя — нет! — ответила она, собирая в пучок мокрые волосы.

Не так уж лестно для мужчины, если его не стыдятся.

— Отчего же?

— Ты — Антоний!

— Антоний, — кисло улыбнулся я. — Дядя Антоний?

Еще один промах — я забыл об этой страничке ее прошлого.

Она опять не обратила внимания на мои слова, будто я ничего особенного не сказал.

— Ты Антоний Смешной, — сказала она. — Ты что, умеешь жарить рыбу?

— А ты что, не умеешь?

— Умею, но не хочу… Ни ощипывать цыплят, ни варить их…

Надоела ты мне со своими птицами, — сказал я, раздосадованный. — Ладно, иди одевайся!

Она повернулась и пошла, осторожно и неловко ступая оттого, что трава колола ее нежные ступни. Я собрал всех рыбешек, которые еще подавали признаки жизни, и бросил в озеро. Одни тотчас же нырнули в глубину, другие плавали брюшком кверху на отмели. Я знал, что большинство из них все-таки оживет и еще будет плавать. Долго стоял и смотрел, как они уходят под воду: то брюшком вверх, то бочком, открыв рот. Одна рыбка так и осталась лежать на траве. Она шевельнула разок желтым хвостом и застыла, неподвижная, безжизненная. Меня охватило тягостное предчувствие, что когда-нибудь придется ответить за это злодеяние.

Доротея постелила два одеяла в редкой тени деревьев и лежала на спине, следя за своими птицами, которые порхали в ясной синеве неба. Это были ласточки с острыми черными крылышками, с продолговатыми шейками, они, вероятно, не ловили насекомых, а упивались прозрачным воздухом. Лег и я на клетчатое одеяло, своей яркой, огненной расцветкой сейчас раздражавшее меня. Доротея жевала травинку, лицо ее становилось все задумчивее.

— Хочешь, я тебе кое-что расскажу? — спросила она наконец.

— О чем, Доротея?

— Как умер мой отец!

— Не сейчас, — сказал я, сердце у меня сжалось. — Потом.

— Потом у меня не хватит духу, — сказала она.

Я понимал, что ей нельзя мешать. Она должна была освободиться от этого.

— Ладно, только не волнуйся!

— Я никому до сих пор не рассказывала, — продолжала Доротея. — Даже Юруковой. Но она знает об этом.

С того места, где мы лежали, мне было видно бледно-зеленое поле овса. И где-то вдали кусочек озера, синего и твердого, как стекло.

— Хорошо, я тебя слушаю, — сказал я.

— Знаешь, Антоний, мой отец был чиновник. Он сам говорил, что он чиновник. Теперь никто не употребляет этого слова, сейчас все говорят «служащий». Почему — служащий? По-моему, глупо и обидно. Это слово не подходит человеку. У нас была собака Барон. Мы кричали ей: «Эй, Барон, служи!» И Барон вставал на задние лапы. Передние лапки он поджимал, живот у него был бледный, прямо прозрачный, с маленькими розовыми сосочками. Мне так смешно было смотреть на бедного Барона, а глаза у него были такие жалобные, как будто он вот-вот заплачет. Собаки ужасно не любят служить. И люди не любят, и собаки, а о птицах и говорить нечего. Ты был когда-нибудь в зоопарке? Видел орлов в клетке? Нет никого на свете мрачнее орла за решеткой. Разве орел может быть «служащим»? Конечно, нет.

Мой отец был худой как скелет. В молодости он не был таким тощим, но год за годом все худел и худел. Пока от него не остались только кожа да кости. Знаешь почему? Потому что мама по ночам, когда он спал, пила из него кровь. Вставляла ему сзади под самым затылком трубочку и высасывала ее. Не пугайся, Антоний, я это говорю не потому, что сумасшедшая, это я так думала, когда была маленькая. Доктор Юрукова говорит, что у меня слишком сильно развито воображение. И отсюда все мои несчастья, потому что я не могу, как она говорит, отличать видений от действительности. У меня вправду были видения, но с тех пор, как она стала мне давать лекарства, я просто отупела. И сейчас живу как во сне. Папа тоже жил как во сне. Он никогда не улыбался, говорил тихо, нос у него всегда был влажный, как у Барона. И, как Барон, он служил, кто бы и что бы ему ни приказал. И до того он был жалкий, Антоний, до того покорные были у него глаза. Даже в самую сильную жару он хлюпал носом и сморкался в мятый-перемятый платок. И хотя он был очень грустный и молчаливый, но нисколько не был похож на орла. Скорее на тощую унылую ворону, которая зимой сунет клюв под крыло и сидит. Я видела, как он плакал. Тогда я не знала, что мама завела себе любовника, какого-то пожарника. Когда папа умер, они поженились. Пожарник был такой здоровый, что когда он зимой раздевался и оставался в одной майке, то от него валил пар, как от лошади. Я никогда не слышала, чтобы папа с мамой ругались из-за него, хотя он приходил к нам в гости и то и дело брал под козырек, очень ему нравилось отдавать честь и тереть сапогом о сапог, пока не завоняет ваксой. Он был ужасный обжора. Один раз, когда мы с ним остались вдвоем на кухне, он стал поднимать крышки с кастрюль и есть изо всех подряд. Потом засмеялся и ущипнул меня там. Мне было так стыдно, что я целый день проплакала, но маме не посмела сказать. Незадолго до того, как папа умер, он стал приходить к нам чаще. Тогда папа уходил из дому и, наверно, бродил по пустынным улицам и плакал. Доктор Юрукова сказала, что у меня плохая наследственность, что я похожа на отца и потому такая тощая и такая чувствительная.

Когда мы в то утро пошли с ним покупать мне пальто, он был очень расстроенный. Я делала вид, что ничего не замечаю, но чувствовала, как он время от времени поднимает руку, чтобы смахнуть слезы. Пальто у него не было, зимой он ходил в плаще с подстежкой из козьего меха. Никогда в жизни, Антоний, не видела я такого истрепанного плаща, как у него, он стал такой белесый и грязный, как халат у продавца. Но в этот день было не очень холодно, только ужасно скользко. Это ведь было в декабре, за два дня до Нового года. Накануне даже шел дождь, потом подул холодный ветер, и дождь прекратился. Капли так и застыли, мы давили эти пузыри подметками, и они лопались, как человеческие глаза. Было страшно ступать по человеческим глазам, но мы все шли и шли, а папа иногда так сильно сжимал мне руку, что я вскрикивала от боли. Так мы дошли до центра, там прохожие, слава богу, все уже растоптали, и мы могли идти совершенно спокойно.

Папа купил мне синее пальтишко с белым воротником из искусственного меха. У меня никогда до этого не было такого красивого пальто. Продавщица хотела завернуть, но я его тут же надела, а завернули старое. Даже отец повеселел, когда увидел, как оно мне идет. Мы вышли из магазина и заторопились домой. Он опять крепко взял меня за руку и прямо нос задрал от гордости, что идет по улице рядом с дочерью, нарядной как кукла. Ты, наверное, догадываешься, Антоний, что нос у меня отцовский, из-за него в школе меня прозвали Диди, Малайский Медведь. Я не сердилась. Не знаю, видел ли ты на картинках малайского медвежонка, они такие смешные, носишки у них похожи на хоботы, только черные-черные и блестящие.

Так вот, мы с папой шли по тротуару, и он крепко держал меня за руку. На улицах было полно народу, все что-то тащили: кто елку, кто детские игрушки. А мы никогда не покупали елки, меня водили на елку в то учреждение, где работал отец. Но что это за елка, которой и полюбоваться не успеешь, как является пьяный Дед Мороз с приклеенным носом и дарит тебе деревянного коня. А зачем мне деревянный конь? Я его сразу же меняла на книжку — кто не захочет поменять книжку на коня? Но тогда я не думала ни о какой елке, даже не попросила у папы купить какую-нибудь книгу, хотя мне так хотелось. Тогда я была рада и этому проклятому пальто, из-за которого приключились все беды моей жизни.

Плохо было то, что пока мы шли, папа опять приуныл. Сначала я почувствовала, что рука его обмякла и стала влажной. Потом он совсем отпустил мою руку. Это его и погубило. Я не видела его глаз, но чувствовала, что он опять смотрит перед собой невидящим взглядом. Я и раньше замечала, что он ходит по улицам, ничего не видя, как слепой. Мы прошли через городской сад и зашагали по улице Ивана Вазова. На углу улицы Раковского мы собрались переходить, но папа остановился перед сугробом у тротуара. Поколебался немного, но все же перепрыгнул через него. Обо мне он совсем позабыл. И сделал-то всего один шаг на мостовой, нерешительно так — вспоминал, видно, не оставил ли он чего позади себя. А я стояла со свертком в руке.

И в этот самый миг на него налетела машина. Хоть сто жизней проживу, Антоний, а эта картина все будет стоять у меня перед глазами, будто это случилось вчера. Она мне так врезалась в память, что ничем ее не сотрешь. Когда я потом бывала сильно больна, этот кошмар преследовал меня, даже если наступало просветление. Я все еще не могу отделаться от него, никак не могу, иначе не стала бы я об этом рассказывать и расстраивать тебя. Я сейчас отчетливо вижу эту машину, зеленую, нарядную, со сверкающими фарами. Она мчалась с дикой скоростью. И подбросила отца так, что он, раскинув руки, упал на капот, а машина пронеслась еще несколько метров и остановилась как вкопанная. Папа по инерции полетел вперед. Мне показалось, что он летит целую вечность — время словно остановилось. Руки и ноги у него были раскинуты, голова свешивалась вниз, я ясно видела белую плешь на темени. Потом он грохнулся о тротуар, голова его раскололась, как яйцо. Я не упала в обморок, не отвела взгляд, застыла, оцепенев от ужаса, и смотрела, смотрела.

Отовсюду набежали люди. Из машины вылез убийца. Это был совсем еще молодой парень, но лицо у него было все в морщинах, как у старухи. Кто-то пытался поднять отца, но большинство сгрудилось вокруг парня. Один схватил его за ворот, другой кулаком ударил по шее. Они словно озверели. Парень дергался, как тряпичная кукла. Потом он бросился на грязный асфальт, рвал на себе волосы и выл, но я чувствовала, что он притворяется. Люди брезгливо отворачивались, многие мрачно проходили мимо. За все это время я не шелохнулась.

Отца положили в одну из проезжавших машин. Я видела его разбитую голову, знала, что он мертв. Но никто не замечал меня, никто не догадывался, что я была вместе с ним. Милиционер увел парня, толпа постепенно разошлась. Только там, где упал отец, краснело небольшое пятно. Наконец и я сдвинулась с места. Перешла как во сне страшную улицу и поплелась домой. Но как ни была я потрясена и убита горем, я ни на миг не забывала, что на мне новое пальто. Брела как мертвец в новом пальто, шаг за шагом, еле передвигая ноги.

Не помню, как я вернулась домой, что сказала маме. Помню только, что лицо у нее стало белое, как мука, но глаза были совсем пустые. Не было в них ни горя, ни радости, ничего, кроме пустоты. Потом я кинулась на кухню, упала на пол, не успев добежать до умывальника, и меня начало рвать чем-то отвратительно зеленым. Желчью. Мне до смерти хотелось вспороть мягкий мамин живот, чтобы оттуда полилась вся гадость, что скопилась у нее внутри. Мне так страшно хотелось этого, что у меня даже губы потрескались. Вот что такое человек, Антоний, не думай о нем лучше, чем он есть.

Доротея кончила свой рассказ, последние слова точно замерли у нее на губах. Вид у нее был измученный, взгляд потухший.

— Дай я немного посплю, Антоний, — сказала она. — Я ужасно устала.

Я отправился гулять по берегу один: Бродил долго, может, час, может, больше. Мне чудилось, что я бреду по небу с застывшими облаками, так отчетливо было его отражение в неподвижной воде. Как человек замкнутый, я мало обращаю внимания на то, что творится вокруг. Окружающее не интересует меня, не находит отзвука в моей душе; даже то, чем восторгаются другие, не вызывает у меня восторга. Равнодушно стоял я и перед пирамидой Хеопса, и перед Ниагарским водопадом. Но в этот день меня все волновало и трогало. Возможно, это был инстинкт самосохранения, но успокоился я гораздо быстрее, чем можно было предположить. Доротея права, вот что такое человек, думал я, человек, слепленный из грязи, озерной воды и облаков. Каковы бы ни были пропорции, составные элементы этой смеси, вероятно, останутся неизменными.

Так незаметно я дошел до опушки леса. Это был сосновый лес — молодой, но уже густой. Нижние ветки высохли, зеленели одни пробившиеся к свету верхушки. Внизу все было голо. Не росло ни травы, ни цветов, ни даже папоротника — ничего, кроме незнакомых мне грибов, белых и гладких, как куриные яйца. И все же что-то смутно влекло меня вглубь, должно быть, ощущение неизвестности и таинственности, такое же древнее, как мир. Походив немного по лесу, я медленно зашагал обратно.

Когда я вернулся, Доротея уже не спала и задумчиво смотрела вдаль. Она не слышала моих шагов, но, увидев меня, улыбнулась все еще грустно.

— Долго я спала?

— Не очень, — ответил я.

Она никогда не носила часов, время ее не интересовало.

— Проголодалась?

— Немного.

— Хочешь, поедем куда-нибудь? Тут поблизости есть приятный ресторанчик.

— Давай, — как всегда, с готовностью согласилась она.

Еду мы, конечно, захватили с собой. Но после такого тягостного разговора я не мог себе представить, что мы сядем друг против друга и примемся уплетать колбасу и вареные яйца. Мы молча сложили вещи. Какая-то едва уловимая натянутость, вернее, неловкость еще оставалась между нами. Всякая исповедь рождает стеснение и неловкость — с обеих сторон. Сели в машину, я включил зажигание. И только когда мы тронулись с места, я с облегчением почувствовал, что все снова стало просто и естественно, как, в сущности, проста и естественна жизнь.

Вероятно, и Доротея чувствовала то же: я заметил, что она улыбнулась. Но мне некогда было раздумывать об этом, потому что мы въехали в лес. Дорога была узкая и в густой тени деревьев все еще сильно размытая. Несколько раз машина начинала буксовать, и мне с огромным трудом удавалось выводить ее туда, где посуше. Я весь взмок, пока выбрался на шоссе.

— Я тебе помогла! — засмеялась Доротея, когда шины наконец зашуршали по асфальту.

Что угодно мог я себе представить, только не Доротею, толкающую машину своими тонкими ручками.

— Ты? Каким образом?

— Мысленно.

— Внушала мне бодрость?

— Нет, толкала машину.

Я тоже засмеялся. Так обычно говорят дети. И не только говорят, но и верят в это. Я вспомнил, что однажды в детстве видел телегу, увязшую в глубокой грязи. Возница нещадно лупил палкой лошадей по их понурым головам. Но когда наконец телега стронулась с места, я свято верил, что это я сдвинул ее — мысленно.

— Это другое дело! — ответила Доротея. — А я и вправду могу мысленно кое-чем управлять.

Тогда я не придал значения ее словам. Или не захотел к ним прислушаться. В тот день я наслушался достаточно. Позднее эти слова, всплывая в моей памяти, неотвязно преследовали меня.

Вскоре мы добрались до ресторанчика на Пасарельском водохранилище. Это, разумеется, никакой не ресторан, а обыкновенная закусочная. Правда, она славилась своими шашлыками, но сейчас мне было все равно, что есть. Сбоку от нее росло во дворе несколько старых деревьев, под ними стояли столы, конечно, не покрытые скатертями. Однако наш стол официант застелил скатертью и вытянулся рядом с ним, как солдат. Я давно заметил, что простые люди относятся ко мне очень почтительно, наверно принимая меня за переодетого генерала. А может, моя шикарная машина внушает им особое уважение. Я заказал шашлыки нам обоим и ментовку себе. Официант мигом принес ментовку.

Крепость у ментовки небольшая, шоферы ее пьют без опаски. И напрасно. Она иногда оказывает весьма коварное действие. Во всяком случае, я неожиданно для себя захмелел. То ли оттого, что был утомлен дорогой и взволнован. Или просто перегрелся на солнце. И, ощущая приятное кружение в голове, я вдруг проявил несвойственные мне легкомыслие и бесцеремонность.

— А что же случилось потом? — спросил я.

— А что могло случиться? — встрепенулась она.

— Тебе лучше знать.

Доротея молчала, словно не слышала меня.

— Ну же, Доротея! — ободрил я ее. — Тебе нелегко, я понимаю. Но больной зуб надо рвать разом. Лучше одним махом покончить…

В этот самый момент официант принес шашлыки. Они так и остались нетронутыми.

— Вскоре после того, как папа умер, они поженились, тайком от меня, конечно. Но хорошо хоть, что не остались жить у нас, а переехали. Они это сделали не потому, что были такие уж совестливые, а потому, что были очень жадные. Мы снимали квартиру, правда, недорого, но все-таки приходилось платить. И они решили перебраться к Цтану. Он сам так себя называл, проглатывая слог из своего имени — Цветан. А мама звала его Цецо. Он был жутко скупой, дрожал не то что над левом, а над каждой стотинкой. С тех пор я возненавидела жадных людей, Антоний, не выношу ни их самих, ни их деньги. Пока будут на свете деньги, люди, как бы они ни притворялись, всегда останутся такими же ничтожными и мелочными. У денег нет своего лица, они таковы, каков человек, в чьи руки они попадают. Есть грязные деньги, Антоний, есть ничтожные деньги, есть жалкие деньги. А есть деньги, у которых нет никакой цены и на них ничего не купишь. Это деньги жадных людей.

Помню тот день, когда мы переезжали к Цецо. Приехал грузовик, без грузчиков, конечно. Мы сами все перетаскали. Мама могла бы лошадь поднять, такая она была здоровущая. А Цецо и подавно. Оба они набросились на мебель, как на добычу. У нас была очень красивая мебель, которая досталась нам от деда. Они хватали все подряд и тащили по лестнице. То, что не могли нести, волокли по ступенькам, сопели, пот катился с них градом, шеи у них покраснели от натуги. Только с буфетом они еле справились. Это был длинный, громоздкий буфет, из мореного дуба, как объяснял мне папа. Как сейчас вижу их: ноги раскорячены, глаза выпучены, чуть не выскакивают из орбит. А буфет — ни с места. Колени у них подгибаются, губы побелели, как у рыб. Наконец они немножко его приподняли. И впервые поссорились: они брызгали слюной, выкрикивая бессвязные, обидные слова, изо рта у них словно запрыгали жабы, маленькие и зеленые, как пуговицы на кофте. Мне опять стало плохо, я заперлась в уборной и рыдала там, пока меня не затошнило. Когда меня выволокли оттуда, все вещи уже были погружены. Все, Антоний, даже буфет. Прямо не верится, но так это и было. Нужда ведь всему научит, и такие у тебя силы появляются, что потом диву даешься, откуда они взялись.

Дом Цецо был в Ючбунаре. Господи, никогда до того дня, Антоний, не видела я такой хибары — маленькая, покосившаяся, в два окошечка, кривобокая, точно на детском рисунке. Они до сих пор там живут. Она и на дом-то не походила, а на репу, наполовину торчащую из земли. Цецо сажал такую во дворе, а осенью меня заставляли ее убирать, и я надрывалась, вытаскивая ее, словно это была не репа, а коренные зубы. Домишко был старенький, обмазанный глиной, а сверху выкрашенный синей, как синька, краской. Но краска уже здорово облупилась, и, когда полили дожди, домишко стал похож на грязный мячик. Чтобы войти в него, надо было спуститься на две ступеньки вниз. Не знаю, как уж это получилось — то ли во двор натащили земли, то ли сам домик врос в землю. Другого такого дома не было на всей улице. Мама и Цецо снова набросились на мебель. Но буфет, как и следовало ожидать, в дверь не пролез. Его оставили под навесом, он и сейчас там стоит. Семь лет он мок под дождями, зимой снегом его заносило, летом жгло солнце, а ему хоть бы что. Только немножко покривился, а так буфет как буфет. Я на него не смею взглянуть, и он на нас не глядит, так мы ему опротивели своим хамством и неблагодарностью. Они, конечно, могли его продать, но все надеялись выиграть квартиру по лотерейному билету, тогда и ему бы нашлось место. Так им и надо, что не выиграли, хотя буфета мне очень жалко.

Вот так, Антоний, я и прожила семь лет в этом доме. До сих пор не понимаю, как он не развалился. Была там только одна большая комната и кухонька. Мы с бабушкой жили в кухне. Она приходилась Цецо не матерью, а бабкой или прабабкой. Было ей лет сто, наверно, а она и сама не знала, сколько ей лет. У нее не было ни одного зуба. Ни одного волоска на маленькой птичьей головке. Была она толстая и потому во сне громко храпела. Храпела и днем и ночью, потому что только и делала, что спала или что-то жевала. Не могу тебе описать, что это был за храп. Иногда я по целым ночам не могла заснуть. Но терпела, даже не возненавидела ее. Да и что мне еще оставалось делать, как не терпеть, терпеть и терпеть? Другого выхода у меня не было. Хотя, в сущности, был. Потому что я научилась летать — с тоски. Ведь с горя чего не сделаешь. Но летать можно только по ночам, да и то редко. Что скажут люди, если увидят, как среди бела дня над крышами летает какая-то сумасшедшая. Хорошо, что хоть время от времени меня забирали в больницу к доктору Юруковой, как в санаторий.

Но больше всего меня изводила ужасная скупость Цецо, да и мамина тоже, потому что она скоро стала во всем походить на него. Они говорили, что копят на квартиру. Но мне не верилось. Они так жались, что я уверена — они никогда не потратят из этих денег ни гроша, если только дом и вправду не рухнет. Всю еду в доме Цецо запирал ото всех, даже от мамы. А когда раз в неделю он покупал мясо, то очень точно, прямо до грамма, делил его на десять равных частей. Мясо обычно тушили с картошкой, в медной посудине, похожей на таз. Когда мы садились обедать, Цецо клал себе четыре куска, маме два, а бабушке, мне и близнецам по одному. Не знаю уж, к чему ему было так наедаться, когда он целыми днями сидел без дела. За всю свою жизнь он не погасил ни одного пожара, самое большое — растоптал несколько окурков в коридорах того учреждения, где он работал. Он был не толстый, но сил у него было хоть отбавляй. А мама очень похудела. Она теперь работала уборщицей в поликлинике и вся пропахла карболкой и еще какой-то гадостью, у нее начали расти усы, а руки покрылись бородавками. Я думала, что судьба или что-то в этом роде накажет и отомстит за папу. Но с ними и до сих пор ничего не случилось, мне даже кажется, что они с Цецо счастливы. Вот уж не понимаю, как это может быть такое жалкое счастье. Или даже подленькое счастье. Но, выходит, есть. А я-то думала, что единственное счастье для человека — летать!

Одежды они мне не покупали. Учебников и тетрадок тоже. Да мне, по правде сказать, они были ни к чему. Память у меня потрясающая. Я ничего никогда не забываю. Наверно, это и есть, Антоний, нормальная человеческая память, а все остальное — отклонение от нормы. По всем предметам, кроме гимнастики, у меня были шестерки. А мини-юбки, если хочешь знать, я изобрела. Я так вытянулась в один год, что платьице у меня задралось вот досюда. Так и ходила с голыми ногами, такими тонкими, как у меня сейчас руки. Чулок и то у меня не было. Мне покупали одну пару в год, и они все у меня были штопаны-перештопаны. «Штопать» — это самое для меня ненавистное слово, Антоний. Мама все мне рассказывала, как один офицер женился на бедной девушке. Увидел, что она хорошо штопает, сказал: лучшей жены мне не найти! И они поженились. Сначала мне было обидно, что я так плохо одета. Очень я стыдилась, что я такая оборванная. Но сейчас я им благодарна, честное слово. Кем я только в жизни не была! И Таис, и Зоей Космодемьянской, и даже Сонечкой Мармеладовой. А они как были, так и остались никем.

В первый же год у них родились близнецы. Они были русые, кудрявые, толстенькие, как поросята. И, как поросята, по целым дням визжали от голода. Я их очень любила, пока они были маленькие. Кормила их, купала, мыла им розовые заднюшки. Вообще заботилась о них, пока была здорова. Но как-то — им исполнилось уже по шесть лет — я застала их, когда они кое-чем занимались. Наверняка ничего серьезного не было, так, баловались дети. Но никогда в жизни я так не злилась. Сейчас я даже не могу понять, почему. Я избила их до синяков. Цецо меня выгнал, и я переселилась к доктору Юруковой. А потом мы встретились с тобой, Антоний, вот и все.

Она замолчала и принялась жадно пить лимонад. Она не выглядела такой измученной и подавленной, как в первый раз. Даже какие-то веселые огоньки поблескивали в ее ясных глазах. И тогда, все еще необычно возбужденный, я снова допустил бестактность:

— Прекрасно знаешь, что не все!

— А что еще, Антоний? — взволновалась она.

— Расскажи про дядю.

— Нет! — привстав со стула, крикнула она.

Никогда не видел я ее такой — не испуганной, нет, а внутренне напряженной, мертвенно-бледной, с плотно сомкнутыми губами.

— Нет! — повторила она. — Прошу тебя, Антоний!..

— Конечно, конечно! — не меньше ее взволновался я. — Не хочешь — не надо!

Мы посидели еще немного и уехали, но настроение у нас снова испортилось.

С этого дня что-то изменилось в наших отношениях. Они стали проще и естественнее. И жизнь наша стала естественнее. Доротея возвращалась домой запыхавшаяся и разрумянившаяся, быстро прибирала квартиру. У меня было странное ощущение, что предметы, к которым прикасались ее руки, обретали невесомость и сами становились на свои места. Иногда она читала что-нибудь, что попадалось ей под руку в моей библиотеке, но только не романы. Иногда бралась за ноты. Но я заметил, что уже без прежнего увлечения. Все чаще она включала магнитофон. Иногда часами расспрашивала меня о композиторах, особенно о Чайковском. Я недоумевал, о чем ей рассказывать, а о чем промолчать, особенно когда речь шла о его женитьбе. Слушала она внимательно, сама, вероятно, догадываясь о недосказанном. Или по крайней мере мне так казалось.

Я очень к ней привык, скучал, когда ее не было дома. Не вздрагивал нервно, когда случайно касался ее руки. Не пугался, когда порой она часами молчала. Или часами наблюдала за полетом птиц. Каждый день мы выходили на террасу, сидели там, пока не заблестят звезды. Только теперь я стал замечать, как много на свете птиц. А ворон даже больше, чем нужно. Безошибочно я различал только ласточек, в основном по их стремительному полету. Но Доротея была замечательным орнитологом и о птицах знала едва ли не больше иного старшего научного сотрудника. Не столько об их строении, сколько о характере и привычках. Она говорила о них как о людях, с их жизнью, судьбой, даже мечтами. И это меня ничуть не поражало. Иногда по ночам без всякого страха я думал, что, возможно, и я уже не в своем уме. Но мне так приятно жилось, что ни о чем другом я и не мечтал.

Мы ходили куда-нибудь ужинать обычно на террасу ночного ресторана. Она предпочитала этот ресторан, хотя и не возражала, если я предлагал пойти в другое место. Пожалуй, посидеть в приятной обстановке нарядного зала было единственным ее развлечением. Я прекрасно понимал ее, ведь я видел ее палату в больнице. Теперь она вела себя непринужденно, смеялась моим шуткам, ела с аппетитом. Только когда кто-нибудь из моих друзей или знакомых случайно подсаживался к нашему столику, она хмурилась, держалась с ними недружелюбно, почти грубо.

А в остальном она становилась все приветливей и спокойней. И главное — проще. Она немного поправилась, если судить по ее чуть округлившимся щекам. Я радовался переменам в ней, уверенный, что она постепенно обретает настоящее душевное здоровье. Наконец-то у нее был свой дом, и я считал, что пока этого вполне достаточно. Мне не хотелось думать, чем все это кончится, важно было, чтобы она выздоровела окончательно.

Снова наступил день, в который я обычно относил деньги жене. Но на сей раз я предварительно позвонил по телефону, чтобы подготовить почву. Мне не хотелось выслушивать ругань и оскорбления.

— Послушай, Надя, — сказал я миролюбиво, — прошу тебя, если можно, без дурацких выходок.

— Ну, знаешь, — ответила она сухо. — Хочешь — приходи, не хочешь — не надо. Только без ультиматумов.

Я долго раздумывал, не благоразумнее ли послать деньги по почте. И все-таки пошел. Я не из тех, кто увиливает от своих обязанностей, как бы ни были они неприятны. С трудом заставил себя нажать кнопку звонка. Кошка, заслышав звонок, стрелой метнулась в прихожую. Мне было слышно, как она хрипло мяукнула за дверью. В гостиной она уселась немного поодаль, глядя на меня укоризненным взором. Своим поведением я, видимо, окончательно уронил себя в ее глазах.

Надя тоже уселась напротив меня. Только теперь я заметил, что на ней чистая, свежевыглаженная блузка. И что она не в стоптанных тапочках, как обычно. Против обыкновения она молчала, задумчиво глядя перед собой. Похоже, совсем забыла обо мне, погруженная в свои будничные, невеселые мысли. Но она явно не была сердита. Наконец она повернулась ко мне и сказала:

— А я видела твою полоумную.

Вероятно, мне следовало встать и молча уйти. Не отдав деньги. Но, как это обычно бывает, любопытство пересилило обиду.

— Где? — спросил я неприязненно.

— Подкараулила ее у издательства.

Как это было на нее похоже!

— Там работает по крайней мере человек десять девушек, — сказал я.

— Но среди них только одна полоумная. И не так уж трудно угадать, какая. Она, ничего не подозревая, села в трамвай, я — за ней. Мне хотелось ее хорошенько рассмотреть. Ничего девушка, недурна, только ноги у нее на твой вкус слишком тонкие. Для тебя женщина состоит из одних ног, Антоний, ты даже не замечаешь, есть ли у нее голова.

— У тебя ее вообще не было! — мрачно заметил я.

— Неостроумно! — отозвалась Надя неожиданно спокойно. — Ну, положим, не такая, как твоя, но и мой котелок варит неплохо. Хотя эта твоя девушка очень чуткая, но на меня она не обратила никакого внимания, слишком торопилась домой. Даже пустилась бежать от вашей остановки. И я, конечно, изо всех сил за ней. Ну ладно, она-то ненормальная, а я-то, спрашивается, с чего? Все мы, бабы, Антоний, немножко полоумные, не то что вы, мужики. Но пока я, еле поспевая, бежала за ней, я ее немножко полюбила. Пустая, ветреная, самовлюбленная девчонка не будет так бежать.

Никогда до сих пор я не слыхал, чтобы Надя отозвалась одобрительно о другой женщине. Или она не считала Доротею женщиной, что было, в общем-то, справедливо.

— Да, жалко девушку! — сочувственно продолжала она. — Чего она дождется от тебя? В жизни не видала человека осторожнее и эгоистичнее. Да и закон на твоей стороне.

Я удивленно посмотрел на нее, и это ее разозлило.

— Что ты уставился, как будто не понимаешь, что я хочу сказать! По закону ты не можешь жениться на сумасшедшей, и ты ничем не рискуешь — так, приятное щекотание нервов.

— Что за чушь! — разозлился я в свою очередь. — Мне это и в голову не приходило.

— Тогда зачем же ты с ней связался?

— Не будь вульгарной. Просто хочу ей помочь.

— Скажите, какой филантроп нашелся! — Она окинула меня уничтожающим взглядом. — А у самого тонкий расчет. Не злись, надо полагать, бессознательный. Хочешь, скажу мое мнение? Немедленно порви с ней. Ты, видно, не представляешь себе, что она за человек. Ты же знаешь, где остановка, так вот, она бежала как угорелая почти полкилометра, я остановилась на полпути, выругалась и пошла обратно. Мне стало стыдно — за себя, конечно. Любому стало бы стыдно.

— Поэтому ты сегодня так вырядилась? — спросил я.

На мгновенье в ее глазах блеснула ненависть.

— Да! — сказала она твердо. — Человек должен уважать себя. Хотя бы за ту каплю человеческого, что в нем есть.

На этом наш разговор закончился. Что мы еще могли сказать Друг другу? Что еще осталось между нами? Я вынул из кармана деньги, положил на стол и выпрямился в неловкой позе.

— Что же ты не спрашиваешь о сыне? — глянула она на меня.

— Да, как он?

— Как он, спрашиваешь? Не пожелал прийти. Раскричался — останусь у бабушки, хочу у бабушки, и все тут! У бабушки жить захотел! Я-то знаю, в кого он пошел! Все вы, мужики, или почти все, боитесь настоящих женщин, Антоний. Они вам кажутся непонятными и неудобными. Другое дело — бабушки. Моя добрейшая маменька так ему будет угождать, что избалует окончательно.

— Давай отдадим его моей матери, — предложил я. — В детстве она меня порядком драла!

— Но и битье не всегда помогает, — возразила Надя. — Ладно, иди, не люблю, когда ты стоишь как истукан.

Я пошел к двери. Кошка провожала меня. Она, по-видимому, была возмущена мной и решительно не понимала: чего мне здесь недостает? Постель удобная, жена покупает свежую телятину. Конечно, она иногда кладет так много лука и черного перца в котлеты, что их и понюхать противно. Но все-таки это еще не причина для того, чтобы спать на крыше, как эти дураки — бездомные коты. Я наклонился, погладил ее и выскочил из неприбранной прихожей. Тогда я не подозревал, что пройдет много-много печальных месяцев, прежде чем я снова появлюсь в этом доме.

Лето становилось все жарче. Даже по утрам было очень душно. А с работы Доротея возвращалась мокрой курицей. Но это не очень удручало ее — она вообще не обращала внимания на мелкие неприятности. А я перестал работать, даже не прикасался к раскаленным клавишам рояля. Но, несмотря на это, я был спокоен, меня не грызло вечное стремление заполнять нотные листы черточками и точками. Заполнятся, когда придет время, имеет же человек право принадлежать самому себе. В этот месяц мы часто отправлялись на водохранилище, обычно рано утром, еще затемно. Было так приятно мчаться на полной скорости, ощущать, как овевают тебя струи рассекаемого машиной воздуха. Одна за другой выплывали из сумрака далекие вершины, озаренные лучами утреннего солнца. Над озерами, встречавшимися по пути, курился бледный, прозрачный туман — каким бы теплым ни было утро, вода в них была еще теплее. В их глубине таилась рыба, но я ею больше не интересовался, даже не брал с собой удочки. Было кому ловить вместо меня.

Генерал Крыстев взял отпуск и жил на даче вместе со своей женой Зоркой, которую мы с Доротеей звали тетей. С вечера он насаживал на огромные крючки уклеек и другую мелкую рыбешку и забрасывал снасти у берега. А утром вытаскивал таких громадных рыб, что сам долго и с удовольствием разглядывал их, словно каких-то морских чудовищ. Тетя Зорка тушила их в масле, заливала вкуснейшим майонезом собственного изготовления. Мы съедали все с аппетитом. Доротея приучилась есть рыбу, к которой раньше не притрагивалась. Иногда с генералом выпивали мы по стаканчику холодного белого вина. Мне казалось, что Доротея по-настоящему счастлива впервые с того дня, как мы познакомились. Генерал и его жена очень привязались к ней. Своих детей у них не было, но вряд ли только этим объяснялась их любовь к Доротее. Генерал Крыстев, по всей видимости, навел о ней справки. Такая была у него работа, обязывала знать все. Во всяком случае, он ни разу не спросил меня, кто она и кем мне приходится. Но тетя Зорка своим чутким сердцем наверняка угадывала, что она мне не любовница. Оба они ходили за ней, как собачонки, изо всех сил старались ей угодить. Самым странным было то, что Доротея не тяготилась этим необыкновенным вниманием, находя его вполне естественным. Вероятно, считала, что сполна платит им той же монетой — ответной любовью.

В один из таких дней мы лежали в купальниках на берегу озера. На душе у меня было так спокойно и ясно, как редко бывало в моей жизни. Какой-то шорох вывел меня из задумчивости. Это Доротея, стоя, равномерными движениями натиралась кремом для загара. Она очень загорела за последний месяц, и на смуглом ее лице глаза блестели, как бриллианты.

— Дай я тебя натру! — сказал я.

Это вырвалось у меня нечаянно. Доротея только улыбнулась и подала мне флакон. Я отлил чуть-чуть на ладонь и приложился к ее худенькой смуглой лопатке. Током, разумеется, меня не ударило. Я размазал по спине густую маслянистую жидкость спокойно, без стеснения и без внутреннего трепета.

— Какой ты милый, Антоний! — произнесла она.

— Ну, не такой, как твоя тетя Зорка! — пошутил я.

— Они оба такие добрые! — сказала Доротея серьезно. — Потому что такие несчастные.

— Почему ты так думаешь?

— Ведь у них нет детей!

Мы оставались на даче до позднего вечера. Ужинали, выпивали одну-две бутылки холодного, прямо из холодильника, пива. И только после этого возвращались домой. Мы приезжали почти ночью, но, несмотря на это, в городе было нестерпимо душно, тяжко, пахло асфальтом и пылью. Чаще всего мы не торопились заходить в квартиру, а поднимались на террасу. Там босоногий ветерок уже расхаживал по крышам домов, легонько раскачивая антенны. Мы лежали, было приятно просто дышать свежим воздухом. Обычно молчали, погруженные в то внутреннее ощущение покоя и умиротворения, которое свойственно, вероятно, одним только кротким жвачным животным. И потому меня так удивили внезапно произнесенные ею слова:

— Антоний, хочешь, я расскажу тебе про дядю?

— Да, конечно, — согласился я.

— Только я боюсь, Антоний.

— Чего?

— Чтобы оно не передалось тебе… Страшно носить такое в душе.

— Для мужчины, Доротея, это не имеет значения.

— Имеет, — ответила она с горечью.

И долго молчала, прежде чем начать свой рассказ.

— Я ведь тебе говорила, Антоний, про бабушку? Она была очень старая, еле передвигала ноги. Редко-редко, чаще всего весной, она выходила из дому и часами сидела на пороге. Когда она пыталась мне что-то сказать, я не понимала ни словечка. У нее ведь не было ни единого зуба, и она говорила, словно у нее была каша во рту. Она никогда не ходила в баню. Да и как ей было туда добраться? Конечно, Цецо мог бы ее на руках отнести не то что в баню, а на край света, если б захотел. Но он, вероятно, считал это лишним. Сам он мылся раза два в год, хотя мама и прогоняла его в баню. «Да ведь я и так чистый! — оправдывался он. — И работа у меня чистая!»

Иногда мама мыла бабушке голову. Обычно летом, во дворе. Таз горячей воды, чайник, простое мыло. Она хорошенько намыливала ей голову, потом поливала из чайника водой. Голова у бабушки становилась маленькая-маленькая, как груша, по носу стекала вода. Бабушка терпела, только время от времени отфыркивалась, как буйвол. Вода брызгала во все стороны, мама страшно сердилась, ругала ее на чем свет стоит. Но один раз она увидела, как я хорошо купаю близнецов, и решила, что я должна мыть голову и бабушке. Сунула мне в руки кусок мыла и ушла.

Никогда я не думала, Антоний, что это так страшно. Я кое-как намылила голову, но когда начала тереть, меня вдруг охватило ужасное отвращение. Сейчас я даже не могу объяснить, отчего. Я бросила мыло и опрометью кинулась со двора. Мне казалось, что она гонится за мной, мокрая, страшная, вот-вот схватит меня за косы. Не знаю, долго ли я бежала и куда. Наконец я опомнилась. И подумала: что, если бабушка умерла, захлебнулась мыльной водой или бог весть что еще с ней случилось? И я снова понеслась во весь дух, теперь уже домой. С бабушкой ничего не случилось, она доплелась до кухни, сидела там с мокрой головой и плакала. Цецо, вернувшись, избил меня, а мама отправила к дяде.

Дядя встретил меня приветливо. Когда я рассказывала ему, как я мыла бабушке голову, он очень сочувствовал мне. Самое страшное, Антоний, что был он необыкновенно похож на моего отца. Только он был намного старше, почти совсем лысый. Он, правда, был не такой худющий, как папа, но зато подбородок у него был до того острый, что его совсем будто бы и не было. Он мне напоминал морскую свинку, но такую старенькую, что ей и жить-то уже надоело. А еще, по-моему, он был похож на опоссума, хотя такого зверя я никогда живьем не видела. Но мне все время казалось, что если опоссум встанет на задние лапки, то брюшко у него повиснет между ними, как мешочек. Точно такой вид был и у моего дяди. Два передних зуба торчали у него над нижней губой. Одно время я даже думала, что он питается человеческими головами, прогрызает им макушки, а потом выбрасывает в окно, как пустые кокосовые орехи. И другие жуткие картины представлялись мне. Чудилось мне, что у него нет ни костей, ни фигуры и весь он какой-то бесформенный. То мне виделось, что он удлиняется, как червяк, или разбухает, заполняет собой всю комнату от стены до стены, как густая студенистая масса. Я прямо умирала со страху, как бы этого не случилось на самом деле, но бежать мне было некуда, домой я боялась вернуться из-за бабушки.

А вообще-то он был неплохой человек, Антоний, набожный и добрый. Зимой собирал со стола крошки и кормил воробьев и голубей. Очень он любил голубей, так нежно их гладил, только в глазах у него при этом появлялся какой-то странный блеск. Но, в общем, чем же он был плохой? Глаза у него постоянно слезились, как у папы, может, потому, что его тоже бросила жена. Мы жили совсем одни в пустом доме, нет, не в доме, а на этаже, но разве этого мало? Иногда мне было жутко. Чаще я его жалела, такой он был ничтожный и гадкий. Мне было его жалко, даже когда он кашлял или сморкался. Очень смешно он сморкался: весь синел, а глаза чуть не вылезали на лоб. Я все думала, что он не сегодня-завтра умрет, но он и сейчас жив и, может, даже не постарел нисколечки. Должна тебе сказать, что папа его не любил и никогда не водил меня к нему. Дядя был невозможно трусливый: боялся лошадей, собак, молнии, даже автобусов. И автобусы тоже от него шарахались. Не знаю уж, почему — может, они брезговали им. Однажды автобус при виде его так круто свернул в сторону, что врезался в витрину. Говорили, что было скользко и у автобуса отказали тормоза, но это неправда, ему просто было противно столкнуться с дядей.

Я говорю тебе об этом, Антоний, потому что и я боялась его. Когда он гладил меня по волосам, я вся сжималась в комок, как зайчонок. Иногда он гладил меня и по коленкам, и глаза у него становились неподвижными и потными, словно они были стеклянные. Я поселилась в комнате, где раньше жила тетя. Сначала там ничего не было, кроме дырявого пружинного матраца, в котором поселились мыши. Потом дядя принес мне одеяло, простыни, стол и кое-что из вещей. И стал ко мне еще добрее.

Но на душе у меня все же было тревожно. Хотя я сама не знала, отчего я его боюсь. Ничего плохого он мне не делал. Только по ночам я слышала за дверью его шаги. Ходил он тихонечко, на цыпочках и изредка чуть слышно поскуливал, как щенок. Вряд ли мне это мерещилось, когда я лежала, затаив дыхание от страха, и напряженно прислушивалась. Мне тогда и в голову не приходила мысль об этом. Я все думала, что он и мне прогрызет голову и выбросит ее за окошко, как кокосовый орех.

В тот день небо было серое, почти осеннее, моросил мелкий дождик. И дядя попросил меня подняться с ним на чердак, чтобы, мол, поискать какой-то конверт с квитанциями, который он будто бы засунул в один из старых чемоданов. Я сразу догадалась, Антоний, что должно произойти. Только не понимала, зачем было лезть на чердак, когда поблизости и так не было ни души — кричи не кричи, никто не услышит. Наверное, он меня задушит, а потом повесит на балке, вроде как я сама повесилась, пронеслось у меня в голове. Если ты думаешь, Антоний, что я была как загипнотизированная от страха и не сознавала, что делаю, то ошибаешься. Мне уже не было так страшно. Я могла бы убежать по лестнице, позвать на помощь. Но я этого не сделала. Я чувствовала, Антоний, как он весь дрожит и мне стало ужасно его жаль. Никогда до тех пор не испытывала я такой жалости и сострадания к другому человеку, я вся прямо разрывалась от боли и жалости, до того он был слабый, отвратительный и несчастный. Потом такую жалость я испытывала только к той девушке, с которой мы жили в одной палате в больнице у доктора Юруковой. Она была милая, добрая и совсем-совсем нормальная, только по ночам ей представлялось, что на нее нападают крысы. Она страшно кричала, отбивалась от них, и мне так было трудно разбудить ее, внушить ей, что никаких крыс нет. Я даже ужасно похудела от переживаний. Юрукова наконец догадалась, в чем дело, и перевела меня в другую палату.

Вот теперь ты все понимаешь. Наверно, у нормальных людей бывает иначе, но со мной все случилось именно так. Я поднялась на чердак, словно шла на казнь. Было темно, противно пахло прелым тряпьем. И когда он наклонился ко мне, я вдруг пошатнулась и потеряла сознание. Думаю, что это меня и спасло. Он испугался больше моего, я представляю, как он перетрусил, не в силах был пошевельнуть ни рукой, ни ногой. А может, все это я себе вообразила…

Небо было темное, почти серое, стояла неописуемая тишина. Не тишина, а невероятное безмолвие, поглотившее меня, точно яма.

Потрясенный, я судорожно перебирал бившиеся во мне слова, истинное значение которых я забыл. Я думал, что знаю о людях все или почти все — по собственному опыту или из книг. Но сейчас я понял, что никакие книги, никакие слова не выражают всей правды. Или не смеют ее выразить.

— Тебе тяжело, Антоний?

— Тяжело? Почему? — переспросил я.

— Ведь все передалось тебе!

— Не думай об этом! — сказал я. — Оно могло мучить только тебя… Над другими оно не властно.

— Какой ты добрый, Антоний!

— Нет, Доротея… Я не хочу быть добрым. Так, как ты это понимаешь.

— Хочешь, чтобы тебе стало легче?.. Легко-легко?

— Нет, не хочу! — твердо ответил я.

Я не хотел, чтобы мне было легко. Зачем мне облегчение? И от чего мне избавляться? Наоборот, я хотел нести то, что обрушилось на меня, я хотел раскалить это добела, чтобы оно засветилось и прорезало тьму. У меня не укладывалось в сознании, как я мог жить до сих пор таким беззаботным, ничем не отягощенным, словно в невесомости. Но, даже поглощенный своими мыслями, я не мог не почувствовать, что она устремила на меня пристальный взгляд.

— Встань, Антоний! — тихо произнесла она. — И не бойся, я не причиню тебе зла.

Я покорно встал.

— Дай мне руку!

Я протянул ей руку. Ее пальцы показались мне неожиданно теплыми и сильными.

— А теперь, Антоний, взгляни на небо. Ты должен привыкнуть к нему.

Привыкнуть к нему? Зачем человеку привыкать к небу? Я смотрел на него, и теперь оно мне казалось ниже, словно я стал исполином и мог дотянуться до его высот. Низкое, черное и непривычно холодное. Но звезды сияли таким ослепительным блеском, что я невольно зажмурил глаза.

— Скоро, Антоний, ты почувствуешь удивительную легкость. Словно ты стал вдруг воздушным… Молчи… Ответь мне только, чувствуешь ли это, да или нет?

— Да! — сказал я немного погодя.

— Вот мы и взлетели, Антоний!.. Расслабься… Не делай резких движений. И главное, не думай ни о чем!.. Вот и все — будь счастлив!

Голос ее звучал необычайно звонко и мелодично. Я даже не почувствовал, как мы отделились от террасы. Мы летели в вышине, под нами дрожали огни города. Они были нам видны, как с самолета, идущего на посадку. Мы словно плыли среди безбрежного моря огней. И все-таки это было непохоже на полет самолета, мы не летели, мы парили, как птицы с надежными, крепкими крыльями. Я ощущал и свое тело, и воздух, омывавший меня, словно вода.

— Тебе не страшно, Антоний? — спросила она. — Да или нет?

— Нет, нисколько!

— Хочешь, поднимемся выше?

— Да!.. Да!..

Мы летели к звездам, которые становились все крупнее и ярче. Ураганный ветер бил мне в лицо, лоб мой застыл, ноздри расширились. Я не был в этот миг ни бесчувственным, ни бесплотным, ее рука, ставшая, как мне показалось, еще сильнее, еще горячее, крепко сжимала мою. Потом ураган стих, хотя воздух сделался почти пронизывающе холодным. Мы снова парили в вышине, но теперь я видел одни звезды, резавшие мне глаза своими алмазными гранями.

— Доротея, где же земля?

— Под нами! — ответила она. — Не бойся, мы летим на спине.

Неужели она допускала, что я мог испугаться? То, что я испытывал в тот момент, представлялось мне естественнее и реальнее всей моей прежней жизни. Доротея была права: люди произошли от птиц.

— Ты счастлив, Антоний?

— Да, Доротея…

— Вот видишь… Но человек не может быть счастлив, если он этого не заслужил.

— А чем же я заслужил, Доротея?

— Тем, что поверил мне.

Мы снова ощутили теплое дыхание земли. Как далеко остались почти неразличимые огни города! Он казался мне маленькой земной галактикой, затерянной в пустыне вселенной.

— Где мы сейчас, Доротея?

— Над горами… Поэтому внизу так черно.

— Черно и мертво! Но все равно прекрасно!

Мы парили над горами выше спящих на вершинах орлов.

— Тебе не холодно, Антоний?

— Немножко.

— А мне никогда не бывает холодно, — сказала она. — Чувствуешь, какая я горячая? Я думала, что мое тепло перейдет к тебе, Антоний… Но ничего, мы уже спускаемся.

И действительно, мы спускались, приближаясь к городу, огни которого становились все отчетливей. Нас омывали струи воздуха, то теплые, то прохладные, словно мы плыли в море. Я чувствовал себя все более легким, почти звенящим от легкости.

— Ты летала когда-нибудь прежде, Доротея?

— Много раз, Антоний.

— Сколько?

— Не знаю. Но это не так просто… Мы не можем взлететь, как птицы, когда захотим.

Голос ее постепенно слабел. Видно, она была права: нам нельзя было разговаривать. Наверно, это отнимало у нее силы. Мы спускались все ниже и ниже, я уже ясно различал дороги со скользящими по ними огоньками машин. Потом начал различать улицы и площади, даже отдельные здания с их неоновыми коронами. Я ощущал, как ее рука постепенно остывает в моей, как дрожат ее пальцы.

— Нужно спускаться, — произнесла она едва слышно.

— Хорошо, — согласился я.

Трудно было представить, что вновь будешь ступать по твердой земле. Что придется передвигать отяжелевшие ноги. Вдыхать раскаленный воздух. То, что мне казалось безграничной свободой, оборачивалось рабством, безутешным в своей неизбежности.

— Ты сможешь найти наш дом, Доротея? — спросил я.

— Не разговаривай, Антоний! — ответила она глухо.

Я почти не заметил, как мы коснулись теплого бетона террасы. Мы не приземлились, а опустились на нее, точно птицы. Я не мог разглядеть как следует ее лица, но мне казалось, что она сильно побледнела. Нащупав ее теперь холодную как лед руку, я повел Доротею за собой. Мы спустились по темной лестнице, я отпер дверь квартиры. Медленно подняв руку, повернул выключатель. Вспыхнул свет. Я не спал. Раз я не просыпался, значит, это мне не приснилось. Я почувствовал, как рука, которую я сжимал в своей, снова задрожала.

— Потуши свет, Антоний! — сказала она умоляюще.

Я снова повернул выключатель, и мы потонули во тьме, теплой и влажной, точно мы были в берлоге. Я почувствовал, как Доротея отделилась от меня и исчезла, словно растворилась в воздухе. Все мое тело трепетало, я, видно, был сильно напуган тем, что случилось. Или не случилось? Этого я не знал. Но страх все сильнее охватывал меня; густой, липкий, он просачивался сквозь все поры, проникал в сердце, и я чувствовал, что цепенею.

— Антоний! — позвала она. — Антоний, что же ты не идешь?

Услышав ее голос, я испытал огромное облегчение. Я все еще бессмысленно стоял на пороге, даже не прикрыв дверей.

— Я не вижу тебя! — ответил я.

— А я вижу, — сказала она. — Иди прямо!

Голос ее не был так звонок и ясен, как там, вверху. И все-таки это был ее голос, слегка усталый, настоящий живой человеческий голос. Я осторожно пошел вперед, ударился обо что-то — верно, об угол дивана, но боли не ощутил.

— Тебе не холодно? — спросила она.

Я вздрогнул, так неожиданно близко раздался ее голос.

— Не очень.

— Но ты же дрожишь, Антоний!

— Знаешь… Вверху…

Я не посмел докончить свою мысль. А если никакого «вверху» не было? Да, конечно же, не было и не могло быть. Вечер как вечер, мы только что спустились с террасы, собираемся ложиться спать.

— Иди, я согрею тебя! — сказала она.

Я слышал, как она лихорадочно раздевается в темноте. Слушал ее учащенное дыхание. Призрачно мелькали во мраке ее тонкие голые руки. Я порывисто обнял ее и в тот же миг отпрянул. Жуткое ощущение, что я обнял мертвеца, пронзило меня.

— Что с тобой? — вскрикнула она.

— Но ты… ты просто как лед! — воскликнул я и испугался звука собственного голоса.

Помедлив секунду, она сказала:

— Антоний, эта сила исходит от меня одной! А сегодня нас было двое… Не бойся, Антоний, я не лебедь, я человек.

Да, значит, это случилось на самом деле, раз она так спокойно говорит об этом. Конечно, никто не может летать в вышине, не жертвуя ничем. Беспечно, без всякой разумной цели летают одни библейские ангелы. Я снова стал спокоен так же как там, наверху. Я ласкал похолодевшими пальцами ее гладкие щеки, плечи и девичью шею. Ощущал, как к ней постепенно возвращается настоящее человеческое тепло, как оживает и становится упругой ее кожа. Сначала согрелись ее руки, потом стройные ноги. Все горячей становилось ее дыхание, все больше наливалось силой ее гибкое, тонкое тело. Даже легкие волосы обвивались вокруг моих пальцев, как живые. Я чувствовал, как у меня все сильнее и сильнее кружится голова, словно я с безумной скоростью падал с высоты. Но теперь мне было все равно: там, внизу, меня ждала такая привычная земля. И все равно, что она мне принесет — жизнь или смерть, все равно. В это мгновение я постиг, как звери или деревья, простую истину, что жизнь и смерть — лишь два иллюзорных, сменяющих друг друга лика вечного бытия.

Проснулся я поздно. Доротеи не было. Ее постель была пуста. Не было никаких, даже малейших, следов ее присутствия, точно ее никогда не было на свете. Странное ощущение охватило меня, будто я вернулся назад во времени, перенесясь в какое-то ушедшее лето. Или в один из прошлых веков, уже пустой и безжизненный, как воспоминание о мертвых. Я боязливо огляделся вокруг — никакого прошлого века. Оранжевый палас, два кресла с деревянными подлокотниками, крышка рояля, блестящая, как зеркало, в лучах летнего солнца. Несомненно, я был у себя дома… По комнате была разбросана моя одежда. Да, случалось и такое в моей безалаберной жизни — когда я не знал, где я, зачем и почему нахожусь именно тут. Но сейчас сомнений не было — я у себя дома.

Одно за другим всплывали воспоминания, яркие и отчетливые. Но все же они были как бы вне меня, отделенные от меня тонкой преградой. То ли фанерной стенкой, то ли дверью, от которой нет ключа. Я уже видел это. Длинный тоскливый коридор, каменный пол, еще влажный после мытья. Окна с решетками. Я это уже видел. Девушка, бледная, с оттопыренными ушами, несущая воздух в ладонях. Когда и где? Я плотнее налег на дверь, я не хотел никого и ничего впускать. Но он упорно Просачивался сквозь замочную скважину, сквозь все щели — мой страх.

Я машинально встал с постели, подобрал валявшуюся на полу одежду. Вошел в ванную. Там, на стеклянной полочке перед зеркалом, лежали ее вещи — маленькая зубная щетка, крем, шампунь. Господи, уж не сошел ли я и вправду с ума? Весь дрожа, я встал под холодный душ. Сколько мог, стоял под ним, потом как ошпаренный выскочил из ванной, поспешно натянул на себя одежду, снова вернулся в холл. Теперь мне стало лучше, я даже посмотрел в окно. Обычный жаркий летний день, запах асфальта, ослепительный блеск никелированных поверхностей стоящих возле дома машин. Поодаль на газоне надоедливо жужжала косилка. Седой старик в поношенных штанах рассеянно и уныло толкал ее перед собой. Я взглянул на часы — двадцать две минуты десятого. На календаре — двадцать шестое. Конечно, двадцать шестое июля, а вчера было двадцать пятое. Я понимал, что самое разумное — выйти из дома на улицу, очутиться среди людей. Достаточно всего лишь несколько минут послушать обычную человеческую речь, чтобы прийти в себя.

Я облегченно вздохнул, сев в машину, включил мотор. Мой единственный друг, неодушевленный, но верный, собранный из стальных частей, проводов, железок, приводимый в действие ядовитыми газами, — в который раз ты спасаешь меня? Я медленно свернул за угол и вскоре выехал на бульвар. По твердому булыжнику мостовой лениво полз гигантский экскаватор. Его уродливая голова, такая крохотная по сравнению с громадным туловищем, была грустно опущена, словно он обнюхивал дорогу. Я осторожно обогнал его и покатил дальше. Я знал, куда ехать. Только там мне помогут — и больше нигде.

В это утро в клинике было не так людно. Тяжелый больничный запах, скорее воображаемый, чем реальный, снова ударил мне в нос. Я вошел в кабинет Юруковой. Она сидела за столом, внимательно вчитываясь в убористо напечатанный на машинке текст. Услышав стук, она подняла голову. Какой бы хладнокровной и привыкшей к неожиданностям она ни была, все-таки я уловил в ее взгляде беспокойство.

— Садитесь, товарищ Манев!

Я молча сел, стараясь отдышаться. Только сейчас осознав, что, поднимаясь, не просто быстро шел, а бежал по лестнице.

— Вы чем-то, кажется, расстроены? — сочувственно сказала она.

— А что, заметно?

— Да на вас прямо лица нет. А может, вы чем-то напуганы?

Она говорила как-то необычно мягко, ласково, дружелюбно.

— Да, немного.

— И что же случилось?

— Мы летали! — выпалил я. — Доротея и я.

Сейчас я отдаю себе отчет в том, что в моем голосе, очевидно, прозвучала злость, даже ненависть. Но я никак не ожидал, что мои слова произведут на нее такое сильное впечатление. Ее мягкое восковое лицо с выражением безмятежного иконописного спокойствия мгновенно преобразилось, стало напряженным и озабоченным. Я догадывался, что она испугалась, но старается это скрыть.

— Расскажите подробнее! — сказала Юрукова невозмутимо.

Пожалуй, я достаточно толково рассказал о том, о чем вряд ли можно было связно рассказать. Я кончил, она молчала. Я догадывался, что она напряженно пытается сохранить самообладание. Нелепость того, о чем я повествовал, почти успокоила меня. Но от ее молчания мне стало жутко. Наконец Юрукова подняла на меня спокойный взгляд.

— Прежде всего не волнуйтесь! — сказала она ласково. — Вы абсолютно нормальны, никакая опасность вам не грозит!

— Нормальные люди не летают! — сказал я со злостью.

Никаких доказательств, что вы летали, нет! — продолжала она. — Галлюцинации иногда могут казаться реальнее самой действительности.

— Да, но у меня никогда не было галлюцинаций. У здорового человека не бывает галлюцинаций. Почему у меня вдруг ни с того ни с сего начнутся галлюцинации?

— Вы ошибаетесь! — ответила она. — Вы же знаете, что Доротея — девушка не совсем обыкновенная. Раз она способна читать мысли, то почему бы ей не обладать силой внушения?

Я был поражен, такая мысль не приходила мне в голову.

— Вы считаете, что она меня загипнотизировала?

— Ну, не совсем так. Но что-то в этом роде.

Да, конечно, разве может быть иначе? У меня точно камень с души свалился.

— Вы исключаете возможность полета?

— Не исключаю, — мягко ответила она. — Хотя он представляется мне маловероятным.

— Не исключаете? — почти закричал я.

Мне почудилось, что в ее глазах мелькнула досада. А может, едва уловимое презрение.

— Чего вы от меня хотите? Я могу утверждать то, что мне известно и понятно. Вы вполне нормальный человек, и вам ничто не грозит. Разве вам этого не достаточно?

Да, этого мне было недостаточно. Я продолжал смотреть на нее с недоумением.

— Товарищ Юрукова, вы знаете, что такое гравитация?

— Нет, не знаю! — ответила она сердито. — Даже физики не знают.

— Дело не в определении… А в сути. Вы, вероятно, слышали, какая огромная энергия нужна для того, чтобы вывести ракету на орбиту?

— А вы считаете, что человечество знает все о так называемой энергии?

— Я вас не понимаю.

Юрукова нахмурилась.

— Товарищ Манев, научно доказано, что есть энергия, присущая только живой материи, — сказала она. — И ее нельзя объяснить никакими известными нам законами физики.

Эта женщина была, по всей вероятности, не в своем уме. Или ничего не смыслила в своей профессии. Неужели так трудно было заглянуть мне в душу? И просто-напросто успокоить меня. Я не хотел допускать, что я летал — это представлялось мне абсурдным и страшным. Тысячу раз я предпочел бы быть загипнотизированным.

— Вы не должны пугаться этой мысли! — продолжала она. — Не ради установления истины. Но ради вашего душевного здоровья. Я не убеждаю вас в том, что вы летали… это действительно невероятно. Но это не так уж глупо или страшно, как вы полагаете. Мы все еще не знаем ни всех возможностей человеческого сознания, ни того, к чему может привести развитие мыслящей материи.

— Человек не может летать! — произнес я упавшим голосом. — Это не дано людям. Это безумие.

— Товарищ Манев! Зачем вы прикидываетесь дураком? — неожиданно рассердилась она. — Попытайтесь мыслить немного более современно. Это не мистика, не безумие! Это — наука!

На этот раз я промолчал, понимая, что, чем дольше буду говорить с ней, тем хуже для меня. Я вообще не собирался спорить с ней по поводу ее сомнительных научных теорий. Кто-то сдвинул пуговицу силой мысли. Дело большое. Не такой уж я серый человек, чтобы не знать, что такое, к примеру, парапсихология. Но летать?..

— Прекратим этот разговор! — пробормотал я. — Обо мне не беспокойтесь, я как-нибудь справлюсь с собой.

Юрукова деланно улыбнулась.

— Я вам дам таблетки, — сказала она. — Будете принимать их три дня по три раза. Потом опять придете ко мне.

— Спасибо.

— И ни в коем случае не тревожьте Доротею. Не расспрашивайте и не разубеждайте ее. Она, естественно, верит в то, что делает. Сейчас нам не следует ей противоречить. Но если она опять вам предложит летать, то откажитесь, как бы она ни обижалась.

— Будьте спокойны! — неприязненно сказал я.

— А я беспокоюсь! Разве вы не понимаете, почему она проделала именно с вами этот, если можно так его назвать, эксперимент?

— Это меня больше не интересует! — сухо ответил я и вышел.

Домой я вернулся часа в два. Теперь я уже страшился не того, что произошло, а того, что произойдет. Я боялся нашей встречи с Доротеей, самой Доротеи, слов, которые мы должны были произнести. Я испытывал к ней непонятное чувство враждебности. Разве не была она незваным гостем, совершившим грубое насилие над моей личностью и человеческой природой?

Я не стал ее дожидаться. Когда стрелка часов приблизилась к четырем — времени, в которое она обычно возвращалась с работы, — я поспешно сел в машину и погнал ее куда глаза глядят. Заглянул в дневной бар гостиницы «София», выпил сто граммов водки и только тогда набрался храбрости позвонить по телефону.

— Это ты, Доротея?

— Я, Антоний, откуда ты звонишь?

В ее голосе слышалась тревога.

— Из Союза композиторов, — хладнокровно солгал я. — Сижу на заседании. Вернусь часам к десяти. Ты никуда не уйдешь?

— Конечно, нет. Ты же знаешь, что я никуда не хожу.

Я вернулся раньше десяти, ободренный водкой, которую смешал с большим количеством лимонного сока, опасаясь, как бы Доротея не заметила, что я пил. Может, время сотрет что-то у меня из памяти. Но знаю, что до последнего часа мне будет помниться ее взгляд. Что он выражал? Ищу и не могу найти слов для объяснения. Найти слова — значит понять все. Но, видимо, это мне не по силам. В нем читались и надежды, и недоумение, и молчаливый вопрос, граничащий с ужасом.

— Привет! — сказал я как можно беззаботнее. — Ну что, скучала без меня?

— Ты же знаешь, что я никогда не скучаю, Антоний, — тихо ответила она.

— Знаю, потому и спрашиваю.

Я продолжал играть эту жалкую комедию еще минут десять. Признался, что выпил одну-две рюмки в компании. Но в отличие от нее умирал от скуки. Она улыбнулась, на душе у нее, видно, стало легче. Мое неестественное поведение она, наверно, объясняла тем, что я пьян. Пока я неожиданно для самого себя не проронил:

— Вот что, Доротея, завтра я уезжаю в Пловдив… На два-три дня.

— Зачем? — встрепенулась она.

— Там дают концерт из моих произведений… Я должен присутствовать на двух последних репетициях.

— Хорошо, поезжай, — согласилась Доротея.

Ничего хорошего тут не было. Она опять помрачнела, лицо ее вытянулось. И я заметил, что со вчерашнего дня она как будто осунулась, похудела. Острая боль внезапно пронзила мне сердце.

— А на концерт мы поедем вместе! — прибавил я с наигранным оживлением. — Ты бывала в Пловдиве?

Но она словно не слыхала меня. Задумчиво подошла к открытому окну, долго стояла возле него. Когда она обернулась, лицо ее было очень бледным.

— Антоний, я совершила ошибку! — сказала она чуть слышно. — Я не хотела тебя испугать. Я думала… я думала, что ты поймешь меня!

О чем это она? Ведь столько всего произошло вчера вечером. Я едва нашел в себе силы произнести:

— Доротея, не будем говорить об этом сегодня…

— Хорошо, — сказала она. — Хочешь, я согрею тебе чаю?

— Нет, спасибо… Я безумно устал.

Во мне словно что-то надломилось. Я встал и медленно ушел в спальню.

На другой день я проснулся рано, почти на рассвете. Чтобы не разбудить Доротею, я прошел через холл на цыпочках, как вор. Она спала, повернувшись лицом к окну, за которым уже брезжило утро. Ее гладкая шея нежно белела в предрассветном сумраке. Сейчас я уже не поручусь, что она спала. Может, не хотела, чтобы я знал, что она не спит, что она не спала всю ночь. Или у нее не было сил попрощаться со мной. Но я был убежден, что вернусь. Я верил в это, как верят в судьбу. И не через три… Всего через два дня. Мне только надо успокоиться, собраться с духом. Я не хотел, действительно не хотел бежать от судьбы, какой бы она ни была. Это я твердо решил после долгой беспокойной ночи.

Садясь в машину, я еще не знал, куда поеду. Во всяком случае, не в Пловдив… Пловдив, как любой другой город, полон шума и движения. А мне были нужны спокойствие и тишина. И чтобы ни один знакомый не мозолил мне глаза. Я поехал в Боровец. Там в это время года тоже было довольно много народу, гостиница была переполнена. Случайно все же нашелся свободный номер, куда я перенес свои вещи — если так можно назвать мой единственный чемодан. Здесь было тихо и пустынно, но эта прозрачная пустота и неподвижные деревья подавляли меня. В первое утро я погулял по лесу. В старом глухом лесу царила тишина, не слышно было даже пения птиц. Шагая наугад по тропинке, я наткнулся на муравейник, настоящий маленький Вавилон из земли, сухих листьев и сучьев, кишмя кишащий большими черными муравьями. Дошел до просторной солнечной поляны, желтой от цветущего молочая. Постоял с минуту и вернулся назад.

После обеда вышел на террасу, которая одновременно служила кафе. Пил дешевый, скверный коньяк, ничего другого не было. Пил не спеша, но много. Впервые в жизни пил один. Солнце давно спряталось за горные склоны, улицы и аллеи погрузились во мрак. Чем больше я пил, тем острее понимал свою глупость. И свою безмерную подлость. Я старался не думать о Доротее, но время от времени она возникала в моем воображении, и в глазах ее, полных ужаса, был все тот же немой вопрос.

В первый вечер я ушел к себе в номер сразу же после закрытия кафе, пьяный и трезвый одновременно, охваченный зловещим предчувствием. Во сне мне грезилось, что я снова лечу над городом, над горами, среди легких как дым облаков, стелющихся в вышине. Я был бесконечно счастлив. Но проснулся с тревожным чувством. За окном сияло ослепительное летнее солнце, сильно пахло смолой от сосен, подступавших к самому моему окну. Я вышел на узкий цементный балкон, в сущности, было еще очень рано — глубокие долины меж гор утопали в тени, где-то неподалеку журчала вода. Я наклонился: уборщицы, оживленно болтая, терли мокрыми тряпками плиты террасы. Спустился вниз, заказал яичницу с ветчиной и бутылку пива. Оно было такое холодное, что я неожиданно приободрился. В конце концов, не так уж важно, в своем уме человек или нет. Важно, чтобы ему было хорошо. А я был счастлив во сне, чего же еще?

Вечер застал меня на террасе, я был пьян и угрюм. Я не вставал из-за стола целый день. В часы наибольшего оживления ко мне подсаживались немецкие туристы, большей частью в шортах, со смешными кожаными кепочками на голове. Некоторые, в основном женщины, посматривали на меня с интересом, даже с известным уважением — что это за мрачный тип сидит, один как сыч, равнодушно взирая на окружающих? Ну что ж, сегодня второй и последний день, завтра я уезжаю. Но почему завтра?.. Почему непременно завтра?.. Разве я обязан соблюдать какой-то срок? Или я нашел здесь то, что искал? Разумеется, нет. Зачем же тогда ждать завтрашнего нестерпимо знойного дня? Я встал из-за стола и, как слепой, побрел к машине — не расплатившись, не сказав никому ни слова, не взяв вещей. Включил мотор и выехал на шоссе. Руки у меня все еще тряслись, зубы отбивали дробь. К счастью, дорогу я знал как свои пять пальцев и мог проехать по ней в каком угодно состоянии. От напряжения я протрезвел, прежде чем въехал в город. Впрочем, я даже не заметил, как промчался по нему. Опомнился я, только когда остановил машину перед высокой темной башней нашего дома. Не заперев дверцы, я взбежал по ступенькам. Лифт работал. Поднялся на свой этаж, дрожащей рукой повернул ключ в замке, с размаху открыл дверь. О, слава богу, святые угодники — в прихожей горел свет! Свет горел и в холле, с порога я увидел, что на столе лежит ее синяя сумочка.

— Доротея! — закричал я радостно.

Но Доротеи не было дома.

Да, ее не было, но все говорило о том, что она только что вышла. И вот-вот вернется, раз она даже не погасила свет. Внимательно, пядь за пядью, я обследовал всю квартиру. Она не ужинала. Не взяла с собой никакой одежды. Не взяла, вероятно, и денег, раз оставила свою сумочку на столе. Но особенно меня поразило и испугало то, что в прихожей стояла единственная пара ее туфель. Не могла же она уйти босиком? Нет, конечно, разве только на террасу. Как же я сразу не догадался, разумеется, она там. И я бросился вверх по лестнице.

Но на террасе никого не было. Расстроенный, я подошел к низким перилам. Невольно поднял глаза к небу, словно Доротея была не человеком, а птицей, которая в любой миг могла выпорхнуть из темноты. Ничего, кроме тусклых, грязноватых звезд и темных теней облаков. Я спустился вниз, посмотрел на часы. Было без десяти двенадцать. Я сел в кресло и стал ждать.

Сейчас я с трудом вспоминаю ту кошмарную ночь. Да и нечего вспоминать. Медленно, как огромная гусеница, в дом вполз липкий ужас. Словно привязанный к креслу невидимой веревкой, я не мог ни сбежать от него, ни остановить его, ни раздавить. Напрасно я старался успокоить себя разумными доводами. Чего не случается в жизни. Глупого, обыкновенного и все же неожиданного. Может, у нее кто-то умер, например, мать, и ее попросили срочно прийти. Может, она купила новые туфли. Может, сидит расстроенная за чьим-нибудь столиком в ночном ресторане, прислушиваясь к чужим разговорам. Может, случилось худшее — началась снова ее болезнь, и она, безумная, бродит по безлюдным улицам. Но даже это я предпочитал самому страшному. Я предпочитал видеть ее пусть обезумевшей, чем не видеть вовсе. Пусть ее привяжут к кровати, пусть она кричит и стонет, но пусть будет здесь, рядом со мной! Я нашел бы в себе силы, непременно нашел бы силы и возможности вернуть ее к нормальной жизни.

Часам к трем я вспомнил про злополучные таблетки Юруковой. Выпил две, через полчаса еще одну. Так я просидел до утра, оцепенелый и бесчувственный, без единой мысли в голове. Часам к восьми я заставил себя сдвинуться с места. Принял холодный душ, переменил рубашку и белье, потом снова медленно поднялся на террасу. Отсюда все пространство вокруг дома было видно как на ладони. Никто не мог проникнуть в дом незаметно для меня.

Именно поэтому мое внимание привлекла кучка людей, стоявшая недалеко, метрах в ста от нашего дома, посреди большого пустыря, изрытого ямами и усеянного строительным мусором. Они сгрудились, наклонившись к земле, некоторые даже присели на корточки. Они были явно чем-то взволнованы. Что-то тревожное угадывалось в их суетливых движениях, до меня долетали их испуганные голоса. Большинство из них, судя по защитным каскам, были рабочие с соседней стройки. Они подняли что-то с земли и неловко, мешая друг другу, понесли к дому. Я прекрасно видел, что это женщина, ее тонкие босые ноги свисали, словно у мертвой. Когда они подошли ближе, я разглядел знакомое платье. Я кинулся вниз по лестнице — у меня не было сил дожидаться лифта.

Они несли Доротею. Как я узнал потом, она пролежала всю ночь на голом, изрытом грейдерами пустыре. Она лежала там, пока крановщик случайно не заметил ее с высоты своей кабины.

Лишь к обеду мне удалось дозвониться к генералу Крыстеву. В нескольких словах я объяснил ему случившееся. Помолчав, он ответил мне своим обычным глуховатым голосом:

— Хорошо, приходи ко мне. Я выпишу пропуск на твое имя.

Через полчаса я уже сидел в его кабинете. Передо мной словно был другой человек — сосредоточенный, спокойный, чужой. Но особенно поразили меня его глаза — никогда бы не подумал, что у него может быть такой холодный, острый и проницательный взгляд. Только когда он заговорил, в голосе его зазвучало что-то знакомое и дружеское.

— Во-первых, успокойся, — сказал генерал. — И расскажи мне все как можно подробнее. Все, что произошло между вами.

Все, что произошло? Разве можно было это выразить словами? Разве я сам понимал, что случилось? И мог ли я ему рассказать, как мы в полночь парили вдвоем в темной вышине неба? Я слишком хорошо знал неумолимую логику его трезвого медлительного ума. Рассказать все у меня просто не хватило духу. Но, утаив главное, я почувствовал, что рассказ мой звучит неубедительно, даже неправдоподобно.

— Ты что-то скрыл от меня! — сказал генерал, когда я замолчал.

— Ничего! — твердо заявил я.

— Тогда не понимаю, почему ты вдруг укатил в Боровец?

— Я же тебе объяснил, почему! В эту ночь мы впервые были близки. Ты вряд ли поймешь, как это потрясло меня. Все-таки она не была обыкновенной девушкой с обычной судьбой. Мне надо было собраться с мыслями, успокоиться.

— Да-а, ты поступил весьма неразумно! — сказал, нахмурившись, генерал. — А тебе не пришло в голову, что и ее надо было успокоить, сказать ей доброе слово? Особенно после такой ночи.

Я почувствовал себя припертым к стенке.

— Что поделать, так уж получилось, — сказал я беспомощно. — Теперь-то я понимаю, но что от этого толку?

— А почему ты хотя бы не позвонил ей из Боровца?.. Одно-два ласковых слова утешили бы ее.

— Да я хотел было. Но пришлось бы заказывать междугородный разговор, и она догадалась бы, что я не в Пловдиве.

Как видно, он ждал такого ответа, потому что лицо его немного прояснилось. Но он сидел по-прежнему неподвижно, занятый своими мыслями. Только теперь я понял, как он расстроен и подавлен, как ему трудно владеть собой.

— Насколько я понимаю, ты меня допрашиваешь, — сказал я.

— Да, допрашиваю! Правда, не так, как полагается в подобных случаях.

— В каких случаях?

— Совершено страшное преступление, — ответил он. — Доротею убили. Спросишь, как? Ее сбросили из окна верхнего этажа или с высокой террасы — такой, как ваша, например. Тело ее изуродовано, кости перебиты, прости, что я тебе об этом напоминаю…

У меня потемнело в глазах, хотя я и ожидал, что он скажет нечто подобное. Но я быстро взял себя в руки и спросил:

— Почему ты считаешь, что ее сбросили, а не она выбросилась?

— Потому что там, где нашли труп, нет никакого строения. Очевидно, ее перенесли после… А кто мог это сделать, кроме убийцы?.

Он рассуждал, конечно, вполне логично.

— А в какое время это произошло?

— Медицинской экспертизой установлено достаточно точно — между одиннадцатью и двенадцатью ночи. Как раз в то самое время, когда ты вернулся домой.

— Да, я понимаю, что на меня падает весьма серьезное подозрение! — сказал я равнодушно. — И для этого есть основания.

Меня в самом деле охватило равнодушие. Какое значение имеет то, что меня подозревают? Она была мертва, и это непоправимо. И никакое следствие не могло воскресить ее. Да и как я смею оправдываться, если я действительно был виновником ее смерти.

— Я этого не говорил, — сухо ответил генерал. — Есть некоторые факты, которые снимают с тебя подозрения.

— Какие? — спросил я без всякого интереса.

— Если бы она была сброшена с вашей террасы, то она бы упала на асфальтовую дорожку перед домом. Тогда на теле у нее остались бы следы многочисленных кровоизлияний. А таких следов нет! Глупо было бы думать, что, сбросив ее в другом месте, ты перетащил труп сюда. Зачем? Чтобы против тебя появились улики?

— И это все? — спросил я.

— Нет, конечно! Но это главное. И все же вопрос остается открытым — кто убийца? Зачем он перетащил труп? Чтобы отвести от себя подозрение? Отчего он не оставил труп где-то на тротуаре? Похоже, что убийца был сумасшедший, какой-нибудь психопат.

Естественно!.. Что еще можно подумать? Неужели нормальный человек мог допустить, что она просто упала с неба? Я молчал, генерал мрачно смотрел на меня.

— Вид у тебя… — произнес он уже другим тоном. — Иди домой, попробуй заснуть, если сможешь… Дела против тебя возбуждать не будут.

— Какого дела? — сказал я с отвращением. — Плевать я хотел на ваше дело!

Я вернулся домой. Идти мне было некуда, весь мир был мне ненавистен. Пустые душные комнаты, пылающие на солнце занавески, жесткий блеск металлических пепельниц. Даже горе и мука словно мгновенно испарялись в раскаленном воздухе. И это было самое страшное. Я чувствовал себя не столько несчастным, сколько безмерно опустошенным. Теперь мне не давала покоя моя жалкая ложь. Зачем я не сказал ему правды? Он, конечно, не поверил бы. Решил бы, что я сошел с ума! Ну и что из этого? Разве правда не превыше всего? Какая бы она ни была! Если я погубил ее своим ничтожеством или слабостью, то какое оправдание мог придумать мой злосчастный рассудок?

Я долго стоял под сильной струей ледяного душа, но и это не принесло мне успокоения. Я старался утешить себя надеждой, что не виновен в ее смерти. Разве я думал, что случится несчастье? Я ведь даже не знаю, что же на самом деле произошло. И никто никогда не узнает. А что, если она нарочно сложила крылья? Или неожиданно для себя обессилела и упала в бездну. Но какой смысл обвинять себя или оправдываться? Все это касалось только меня. А Доротея? Нет силы в мире, способной вернуть к жизни единственное человеческое существо, которому было дано летать.

Поздно вечером я с тяжелым сердцем поднялся на террасу. Я не посмел взглянуть на небо, на невзрачные звезды, слабо мигавшие у меня над головой. Они никогда не будут моими. У меня нет крыльев взлететь к ним. И нет сил. Доктор Юрукова сразу же угадала, я никогда не перешагну барьера. И не поднимусь выше этой нагретой солнцем голой бетонной площадки, на которую время от времени садятся одинокие голуби.

Д. Зиберов

Через барьер времени

Время, пространство, человек — вот удивительное и замечательное, глубокое и емкое триединство, и великий дар, и великий капитал, опытный проводник и мудрый учитель. И еще — время, по меткому замечанию Льва Николаевича Толстого, «есть бесконечное движение, без единого момента покоя — и оно не может быть мыслимо иначе».

Что там за горизонтом, за барьером времени, в грядущем завтрашнем дне? Когда человечество придет к заветной цели — всеобщему равенству и счастью? Вечные вопросы. В них, как представляется, и состоит высокий пафос и главная мысль произведений сборника.

Повести и рассказы, написанные в жанре фантастики, не совсем в традиционной ее форме, дали понять, что волнует наших друзей и соседей, какие моральные проблемы затрагивают писатели Польши, Чехословакии, Болгарии, Румынии, ГДР, Венгрии, Югославии. Они, конечно, имеют общечеловеческий, гуманистический характер, но вместе с тем каждой стране в отдельности присущи и свои национальные особенности, связанные с историческими традициями, обычаями, нравами. Многие из них, во всяком случае наиболее животрепещущие, злободневные, не могли не отразиться на мыслях, переживаниях и поступках героев. Ведь герои так же, как и их создатели, как и все, преодолевая барьер времени, стремятся к простому и столь желанному человеческому счастью.

Фантастика — литература мечты, достаточно конструктивно, действенно помогает всегда плодотворным поискам решений сложных проблем, оценивает, предупреждает, прогнозирует. И прежде всего благодаря тому, что ее творцы, в этом их профессиональная особенность, принадлежат к славному отряду первопроходцев общества, тем более нового строящегося мира. Отражая мысли и настроения людей и отталкиваясь от опыта минувшего, они создают возможную перспективу быстротекущей жизни, времени, пространства. Для них перспектива особенно остро ощутима. Они как бы прозревают реалии за барьером времени и, что очень важно, не только масштабы, но и нюансы сложностей конкретных проблем, стоящих перед своими соотечественниками.

Человек всегда во все времена стремится к счастью. В общеизвестной истине свиваются в тугой узел чрезвычайно важные, даже первостепенные задачи по гармоничному совершенствованию личности. Именно на этом направлении все больше и напряженнее сосредоточивает усилия современная прогрессивная фантастика, ибо проблема гармоничной жизни, разнообразной и доставляющей общественное и личное удовлетворение и радость, представляет собой наш общий стратегический интерес (фантасты любят мыслить глобальными категориями).

Социальное переустройство, изменение сознания и образа мышления большинства людей всегда отстает от прогресса научно-технического. Но в том-то и состоит важное и очевидное преимущество социалистических преобразований, что в отличие от преобразований в капиталистическом обществе здесь происходит намного более равное совершенствование науки и ее творцов, жизни и ее центральной фигуры — Человека.

Идеала в чистом виде даже в фантастике не бывает. Такой идеал — утопия, но видеть его, словно свет далекой звезды, стремиться к единству романтического и земного, непременно следует.

«Как скоро идеал более высокий, чем прежний, поставлен перед человечеством, все прежние идеалы меркнут, как звезды перед солнцем, и человек не может не признать высшего идеала, как не может не видеть солнца», — писал Лев Николаевич Толстой. Будто чутко прислушиваясь к голосу классика мировой литературы, «зеркала русской революции», писатели социалистических стран, а фантасты в особенности, настойчиво ведут поиск к совершенству, к высшему нравственному идеалу, вечной утренней звезде.

С начала социалистического строительства ими было написано немало романов, повестей и рассказов, в разной степени отражающих поиск такого идеала. Мы стремились к тому, чтобы достаточно зримо представить своеобразную ретроспективу захватывающего и интереснейшего во всех отношениях поиска. Поэтому и сочли возможным расположить произведения как бы перед каждым из очередных барьеров времени — 50–80-е годы нашего столетия. Это помогает четче представить направление и содержание сложного и нередко противоречивого, диалектического действия.

Перелистаем вновь страницы нашего сборника и вспомним. Разве не такой благородной целью, например, задался известный польский писатель Кшиштоф Борунь в повести «Восьмой круг ада». Заметим, что писатель сам прошел не один круг ада в рядах участников восстания в Варшаве во времена фашистской оккупации. Нельзя не обратить внимание на высокую философичность и научную смелость повести.

Автор остроумным и в то же время «божественно-классическим» — «небесным» способом отправил черного, пещерного инквизитора шестнадцатого века Модестуса Мюнха из средневековья сразу в коммунистическое общество, намеренно создав предельно парадоксальную ситуацию. Любопытно, что писатель, зная, разумеется, больше об обычаях и нравах прошлого из истории, столкнул их с теоретически известными предположениями обычаев и нравов будущего, но не исключил при этом истины вечные, настоящие. Поэтому его разговор с читателем о моральных ценностях наводит не на преходящие, и нередко праздные, а на серьезные размышления о добре и зле, борьбе идей и мировозрений, поединке мрачного прошлого со светлым настоящим во имя будущего.

Отчаянно пытаясь спасти свою возлюбленную Каму «в чужом и странном мире», Модестус обращается к небу, которое всегда считал панацеей от всех бед, и не находит оттуда ни отклика, ни поддержки.

«Но небо оставалось глухим.

Так, значит, бог отвернулся от него в этот страшный час?! А может, вся прошедшая жизнь действительно была ошибкой?.. А если кровь, пролитая с его помощью, испепеленные тела сожженных, люди, осужденные им на муки, обвиняют его?.. Обвиняют перед лицом бога?! Нет. Ведь он не творил этого от себя. Ведь он был только одним из многих безгранично преданных праведному делу… Это дело не могло быть неправедным, иначе кем был бы тот, кто его обманул? Почему он молчал, когда слуги его творили зло?

Он уже не молился, не просил, не обвинял и грозил тому, кто не хотел выслушать его мольбы…»

Повесть имеет острую атеистическую направленность и несет в себе мощный высокогуманистический нравственный заряд, взрывающий внешнее благолепие и благопристойность чудотворных мифов о равенстве всех перед всевышним.

С повествованием о прозрении инквизитора, о несостоятельности в наши дни «времени тьмы» перекликается рассказ чехословацкого писателя Вацлава Кайдоша «Опыт». В мрачной лаборатории доктора Фауста происходят события, знакомые нам по средневековой легенде. Разве что озаряются они холодным светом космической техники. В споре с будущим «современный» Фауст в отличие от классического, мужественного и сурового гения, предстает перед нами беспомощным, эгоистичным, исчезающим, унесенным самим дьяволом. Такова жестокая расплата за намерение запугать тех, которые считали науку и знания более важными, чем возвещаемая «истина божья». Справедливый, закономерный финал.

Против инквизиторов духа — тиранов и деспотов, угнетающих свой народ и презревших гуманизм в отношениях между людьми, свысока взирающих на другие народы и государства, нацелено острие повести венгерского писателя Эндрю Гейереша «Храни тебя бог, Ланселот!» В ее основе лежит старинная английская легенда о незабвенном и славном рыцаре Круглого стола — авторитетного совета честных, благородных и героических воинов — Ланселоте. Храбрый рыцарь, верный своему долгу и зову сердца, идет освобождать из замка захваченного страшным Драконом волшебника Мерлина, олицетворяющего Истину и Справедливость. Сознательно отвергая соблазны мнимой красивой и беззаботной жизни, Ланселот настойчиво ведет опасную борьбу, предпочитая умереть, но добиться цели. Встретившись, например, с «псами», людьми на четвереньках, святой обязанностью которых в царстве Дракона было не показываться на глаза господам под угрозой казни на месте, он негодует. В жесточайшей схватке сокрушает чешуйчатого урода — Дракона и его слуг, освобождает Мерлина. Цель достигнута. Казалось, путь открыт. Но куда? Ланселот как бы останавливается в нерешительности. Он, видимо, понимает, что теперь его сила и меч должны обеспечить ему власть, в которой он не уверен, но… Вывод автор предлагает сделать читателю.

Новый мир создается не без трудностей, порой временных разочарований, но их величества Истина, Свобода, Справедливость, минуя невзгоды, неизбежно торжествуют. Символический рыцарский меч зорко стоит на страже завоеваний народа. Так классическая легенда под пером умелого мастера приобретает ярко выраженное современное звучание, становится тонким инструментом, прививающим «рыцарство» в лучшем смысле этого слова, врачующим, совершенствующим и приумножающим богатства души.

И разве не красноречивое тому доказательство заключительный момент повести, где отчетливо звучит мысль о предназначении каждого человека, о необходимости посвятить жизнь высокой цели созидания счастья для других прежде, а не для себя. Как тут не вспомнить пророческий призыв «неистового Аввакума», талантливого русского писателя XVII века: «Смело дерзайте, но не на пользу себе!», ставшего нравственным ориентиром в нашей литературе. И тем отраднее сознавать, что его отзвук читатель услышал в современной венгерской повести. Ее автор хочет громко сказать, нет, крикнуть во весь голос: будь рыцарем и имей в виду, что наивность и нерешительность, непоследовательность и неверность осложнят путь к счастью. И в этом призыве нам видится суть изменения взгляда на реальную действительность в сознании человека, благодарное приумножение в его понимании и оценки жизни, нравственности. Такое приумножение можно заметить и в критическом отношении рассказчика к утрате некоторыми его современниками рыцарских качеств — верности своему слову, дружбе, товариществу, идеалам. Грустная, чуть печальная нота имеет в повести заметное звучание. И тем удачнее легендарные, фантастические события преломляются сквозь призму времени, преодолевая барьер, «работают» на сегодняшний день.

Натянутой струной звенит «вечная» проблема взаимоотношений мужчины и женщины. И нам представляется весьма привлекательным реально-фантастический подход к ней известной немецкой писательницы из ГДР Кристины Вольф. Она не считает «рыцарство» чем-то раз и навсегда определенным понятием, а существенно расширяет его, сопоставляя с прогрессом общества, ибо убеждена, что если при социализме человеку больше дано, то с него, естественно, и больше спроса. Причем, К. Вольф нисколько не склонна идеализировать настоящее и будущее, сентиментально вздыхать по прошлому.

В интервью журналу «Вопросы литературы» в 1970 году писательница сказала: «Быть может, самое главное, к чему мы должны стремиться, — это с беспощадной правдивостью рассказать о собственной жизни, возможно, это и будет нашим настоящим вкладом в литературу… Самый мой заветный замысел — самый трудный и сложный — это создать жизнеописание людей моего поколения, рассказать о том, что они пережили и переживают, рассказать о всех противоречиях, глубоких конфликтах и трудностях, которые они преодолели. Подходящей формы для такой работы, которую трудно будет втиснуть в традиционные литературные рамки, я пока не нашла».

Не станем утверждать, что именно поэтому К. Вольф решила обратиться к фантастике. Но то, что этот жанр создает для поиска практически безграничные возможности, совершенно очевидно, неоспоримо доказано великолепной практикой мировой литературы.

Приглядитесь внимательно, и вы поймете, даже ощутите, как удачно, внешне легко, мастерски К. Вольф сочетает фантастику с традиционным приемом своих предшественников. Вымысел тесно переплетается с социалистической, интернациональной реальностью и создает удивительно колоритную гамму внутренних душевных сдвигов у героини и в ее мыслях. Почти волшебная Девушка, находясь в эпицентре жизни новой Германии — на главной улице столицы ГДР Унтер-ден-Линден, совсем не ради сомнительной грусти возвращается к событиям недавнего прошлого — ужасам фашизма, руинам войны и разбитых судеб и надежд, торжеству и благородству, щедрости и гуманности освободителей. Она встречается со своей беззаботной, светлой юностью и отчетливо сознает, что такая жизнь и стала возможной великой жертвенностью других. И теперь, спустя много лет, Девушка понимает несовершенство тех отношений, которые складывались у юной студентки с любимым человеком, излишнюю праздность, порой неопределенность не только личных, но и общественных интересов. Ведь, согласитесь, создание семьи, получение образования, труд — далеко не личное дело. Принятие в себя сознания нового качества возвышает современную героиню над Девушкой из приятного сна, но, напомним, абсолютно реальной в недавнем прошлом.

К. Вольф не обходит своим критическим взглядом, причем довольно жестким, другую половину человечества. И если в рассказе «Унтер-ден-Линден» молодой ученый Петер находится больше в тени событий, «за кадром», то в рассказе «Житейские воззрения кота в новом варианте» писательница мягко, ненавязчиво, проникновенно рисует несовершенство, витиеватость, а по существу, глупость жизненных устоев и миропонимания «сверхученого» кота Макса с «хитрым» кибернетическим умом. Его образ — главный в рассказе. Писательница создает современный вариант романтической немецкой сказки о Коте Мурре, самодовольном и пресыщенном жизненными благами, предназначенными, по его убеждению, только ему одному, как самому умному и ученому. Но мы-то видим, что вся современность кота Макса только в том и состоит, что он почему-то вдруг считает себя властелином кибернетики и полагает, что «людские проблемы легко поддаются схематизации», а «душа — реакционная выдумка». В нем напрочь отсутствует даже намек на традиции «рыцарства» в их лучшем, широком, современном понимании. Буквально на глазах нравственная позиция «ученого» Макса становится полностью несостоятельной, когда он пытается усовершенствовать якобы научно обоснованную систему «Тотчелсчас» — «Тотального человеческого счастья» и объявляет лишними «отвагу», «самоотверженность», «сострадание». Макс предстает перед нами не только твердолобым «физиком»-прагматиком, которому не до «лирики». В силу своих эгоистических интересов, стремления к личному благополучию он бессердечен и духовно пуст.

Искреннее стремление к объективности, серьезность размышлений К. Вольф над проблемами общественной и личной морали при социализме, критика бездуховности и делячества, черствости и безразличия не могут не вызвать симпатии. Сказочно-фантастический прием создает непринужденную атмосферу для понимания махрово-мещанских хитросплетений всех «максов» без исключения. И в этом нам также видится новое благородство в душе и совершенство в сознании, к которому страстно призывает К. Вольф, существенное прибавление к научно-техническим, экономическим, социальным достижениям. «Максы» ярко высвечиваются в новом мире «вечно вчерашними» инородными телами.

Раскрыть «элегантно» замаскированную разновидность современного мещанства непросто. Не менее сложно показать истинные замыслы льстивых, навязчивых «друзей». Румынский писатель Камил Бачу предпринял довольно успешную попытку развенчать стандарты «американского образа жизни» в остропародийном рассказе «Цирконовый диск». С едкой иронией он описывает почти фантастические хитросплетения событий, связанных с появлением над территорией США летающего объекта, сознательно принимаемого военными за советский спутник-шпион. Высмеивая всю нелепость, надуманность «серьезных» размышлений авторитетных специалистов, писатель предупреждает, что в небылицах заинтересованы прежде всего главари военного бизнеса. Именно они заказывают музыку «красной опасности» «руки Москвы», «прав человека» и шпиономании. Им неведомы даже общепринятые нравственные нормы, при внешней респектабельности, не говоря уже о способности понять людей нашего мира. Они просто их не знают, кроме, конечно, «максов».

Современно и глубоко интернационально звучит тема нравственного роста на достойных примера исторических традициях в небольших рассказах югославского писателя Милорада Павича «Пароль» и «Тайная вечеря». Народная память свято хранит трагические страницы освободительной войны народов Югославии против фашизма. Они волнуют и сегодня. Ведь это была борьба с врагом, вознамерившимся превратить оккупированную землю в страну рабов наподобие средневековых «псов», показанных в повести Э. Гейереша «Храни тебя бог, Ланселот!». Поэтому так поучителен рассказ о магическом проникновении в «природу вечерних песен», которые пели юному поколению народные мудрецы. Символично, что среди песен была и русская о верных, искусных и отважных казаках. Именно эта песня, прочувствованная и принятая сердцем ребенка в детстве, бередила его душу, звучала в ней лучезарной мелодией мечты о свободе, о счастливой жизни. Вера в мечту, благородное воспарение духа в детстве прочно вошли в жизнь, и в лихое время схватки с ненавистным врагом подвигнули уже взрослого человека на сознательный гражданский подвиг. Совершенно иная судьба ожидает человека, отдавшегося в иллюзорный мир мифических образов, поверившего в божественность жизни. Какими бы тайными, загадочными, внешне привлекательными такие образы ни казались, это всегда — духовные миражи, красивая бесплотная пустота.

Своеобразной вершиной, пиком нравственных исканий человека нового мира представляется в нашем сборнике повесть болгарского писателя Павла Вежинова (Николы Гугова) «Барьер». Классическое триединство — время, пространство, человек — здесь вырисовывается и обозначается, объясняется применительно к изменившимся социальным условиям, по нашему мнению, наиболее философски глубоко и обоснованно. Барьер времени и всевозможные иные преграды и обстоятельства становятся менее условными, зачастую отчетливо видимыми. И как ни парадоксально, писатель достигает прояснения также классическими приемами фантастических допущений. А допущения, в свою очередь, открывают и показывают новый качественный рубеж (и тоже барьер!) социального видения и приобщает к нему читателя.

На первый взгляд в лирической драме умудренного творческим и житейским опытом Антония и молодой Доротеи нет ничего необычного. Но присмотритесь, вникните в суть происходящего, в движение явлений. Она выше повседневности, феноменально близка к идеалу. И в этом ее реальность для Антония. Но сам-то Антоний, хотя и глубоко творческая натура, да к тому же и человек известный, но слишком уж обычный, консервативный. И в силу ограниченности взгляда на сложности и превратности судьбы не может считать нормальным то, что не понимает, не умеет, чему так и не научился. Он вроде согласился воспарить вместе с Доротеей, но высота полета — отношений между ними — испугала композитора, в музыке которого немало высоких нот. Антоний не выдержал «мажора» и приземлился. Страх, жизнь с оглядкой победили в нем возможности для совершенства. Он, конечно, знал о великом потенциале человека, но самому Антонию недостало разве что самого малого — «безумства храбрых». Это малое, а попросту трусость Антония и погубила Доротею.

«Подобно многим нормальным людям, я инстинктивно воспринимал как ненормальное все, на что сам не был способен. Или то, что другие делали не так, как я. Теперь я прекрасно понимаю, что это не что иное, как проявление невежества и посредственности», — размышляет Антоний, бичуя себя.

Теперь, после того как трагедия произошла, только теперь Антонии Манев, тонкий музыкальный психолог, каким он себя считал, понимает, что рядом с ним был фантастический, редкий, почти неизвестный чудесный цветок. Но он загубил чудо «своим ничтожеством или слабостью». Примечательно, что Антоний не только признает свое несовершенство, но и понимает его взаимосвязь с окружающим миром и его проблемами. В одной из своих менее фантастических повестей, «Озерный мальчик», герой которой «делит» мир своей мечты с реальным миром, Павел Вежинов достаточно точно и резко говорит о таких сложностях: «Слишком много лиц, событий, зрелищ тянут в разные стороны душу человека, ставшую разреженной, как атмосфера на Марсе, которая не может удержать в себе ничего живого. И чем дальше, тем становится все более разреженной. Не знаю, что должно случиться, чтобы люди вновь обратились к себе, осознали себя, поняли свои настоящие чувства. А то они окончательно превратятся в муравьев, которые при встрече узнают друг друга не иначе, как на ощупь».

Однако Павел Вежинов не соглашается считать эти сложности роковыми. Он как бы полемизирует с западными писателями, нагнетающими пессимизм об опасности эмоционального истощения и обеднения человечества, и считает, что люди должны быть духовно богаче и будут таковыми.

Несмотря на трагический финал, повесть Павла Вежинова пронизана страстным желанием находить в себе силы и преодолевать «барьер» самого себя. Значит, нравственный поиск идет по верному пути. Возможно, большая часть уже пройдена и осталось совсем «чуть-чуть». С этим «чуть-чуть» не очень-то просто справиться. Для «безумства храбрых» нужна сильная воля, а волю надо воспитать в себе и, что намного важнее, в других. И вновь вершится благородное обновление души. Мы стали его очевидцами.

Таков он сейчас — барьер бесконечно сложного триединства жизни, фантастический и реальный, манящий и преодолеваемый человеком на вечном пути к совершенству, к счастью. И если, читатель, тебе удалось представить его в своем воображении пусть даже частично, не очень отчетливо, то и тогда, наверное, можно считать, что цель книги достигнута. Позади остался очередной барьер в непрекращающейся жизни. Мы стали лучше понимать жизнь наших друзей, их заботы и проблемы. А это чрезвычайно важно «в наш век мучительный и сложный» и неповторимо прекрасный.

Д. Зиберов

Примечания

1

Перевод А. Старостиной.

2

От СКОЮ — Союз коммунистической молодежи Югославии.

3

Любовь — единственное, что мне нужно (англ.).

4

Dr. habil. — doctor habilitatus — доктор наук, ученый, получивший после защиты диссертации право на доцентуру (лат.).

5

Разума (лат.).

6

Вот (фр.).

Content

Барьер
Фантастика-размышления о человеке нового мира

Кшиштоф Борунь Восьмой круг ада

Эндре Гейереш Храни тебя бог, Ланселот!

Вацлав Кайдош Опыт

Камил Бачу Цирконовый диск

Милорад Павич

Пароль

Тайная вечеря

Криста Вольф

Унтер-ден-Линден

Житейские воззрения кота в новом варианте

Павел Вежинов Барьер

Д. Зиберов Через барьер времени

Примечания