Валентин Соломонович Рушкис

Повесть о славных делах Волли Крууса и его верных друзей

Глава первая, в которой попадаются во-от такие щуки

Ох, до чего быстро стемнело! Интересно, который теперь час? Восьмой? Девятый?..

Во́лли возвращался в отличном настроении: кроме плотиц и окуньков, он тащил домой здоровенную щуку.

Еще и сейчас Волли жмурился от удовольствия, вспоминая, как метнулся в сторону поплавок его самой большой удочки, где на крючке-тройнике ходил живец. Рыбаку пришлось вынести трудную борьбу, прежде чем великанша сдалась. Она старалась уйти в камыши, норовила ударить по леске могучим хвостом, пробовала стащить в воду самого Волли, словно разглядев, что он очень… Ну, положим, не очень маленького роста, но и не какой-нибудь дылда вроде директорской дочки Юты и Ка́лью Та́ммепыльда.

Но потом щука сдалась и вот теперь висит на пруте. Волли остановился, поднял рыбину повыше и — в который раз! — принялся рассматривать ее. Великолепная щучина медленно крутилась, подставляя взору Волли то черную спину, то зеленый в крапинку бок, то жирное белое брюхо…

Рыбак огляделся по сторонам, вздохнул и снова тронулся в путь. Нет, не везет, опять ему не везет! Никто из жителей Ме́тсакюла не вышел из дому в этот поздний час, и никто, кроме самого Волли, не мог сказать: «Ах, какое чудище выудил! Ну и молодец!»

Вот бы сейчас встретить Андреса! И куда это он делся? Еще на последнем уроке они сговорились вместе пойти на озеро. Но Андрес куда-то делся. Небось опять уткнулся в свои книжки, зачитался… Волли ждал-ждал да и ушел один. Конечно, завтра он расскажет другу, какую щуку ему удалось вытащить. Но, во-первых, это завтра. Во-вторых, Андрес, того и гляди, не поверит. Почему-то рыбакам не всегда верят. И совершенно напрасно. Конечно, крупная рыба сильней и умнее, и поэтому ее не так легко поймать. Но сегодня-то Волли вытащил эту огромную рыбину! Несет ее домой!

И никто-никто, даже лучший друг, не видит его щуки! Ох, до чего обидно!

Дома, конечно, будет торжество. Мама перестанет ворчать на Волли и скажет: «Теперь вижу — ты у меня молодец!» Если дома будет и отец, он, наверно, пошутит: «Больше тебя щука-то!» И еще скажет: «Помощник растет!»

А сестренки будут смотреть разинув рот и лопаться от зависти. Особенно Ма́ри…

Нет, не везет ему в жизни! У людей бывают братья, даже старшие, а тут — четыре сестренки, мал мала меньше. Правда, Мари добралась уже до третьего класса, но все равно она мала и, кроме того, — девчонка. Конечно, расти она еще будет, но ведь и Волли за это время станет старше! А девчонкой она останется навсегда. Тут уж ничем не поможешь.

Щука вздрогнула, ударила по воздуху хвостом и снова затихла. Фу, до чего она тяжелая! Хорошо бы отдохнуть. Не ночевать же здесь…

Если бы хоть кто-нибудь из его друзей вышел сейчас на улицу, любой из них сказал бы: «Вот это да!» А Волли сделал бы вид, что не понимает, чему это они удивляются. Потом вот так кивнул бы головой на щуку: «Это вы о ней? Подумаешь! Тут и не такие водятся!»

А если бы сейчас встретился Андрес, Волли сказал бы: «И куда ты сегодня делся?! Смотри сюда!» Андрес взглянул бы на рыбину и, может быть, даже лопнул бы от зависти.

Хотя нет. Андрес не такой. Это настоящий товарищ. Один раз на арифметике все сказали, что не поняли задачи, и Андрес тоже сказал, что не понял. А сам отлично все понимал, он всегда все знает и понимает. Тогда учитель Пи́хлакас рассердился и поставил им всем двойки. И Андресу. А тот еще утешал Волли, даже стишок сочинил:

Нынче Пихлакас, в ударе,

Нам с тобой влепил по паре.

Ну и что же, сложим их —

Есть четверка на двоих!

Он молодец, этот Андрес. Его всегда ставят в пример, особенно ему, Волли, которого многие почему-то считают лентяем, хотя он все время что-то делает. Мать и отец на работе, четверо сестренок весь день ходят следом, как утята за уткой, не отвяжешься. Для личной жизни совсем не остается времени. То есть для личной жизни еще кое-как можно выкроить, а вот для домашних уроков — никак.

Да, не забыть бы: там какие-то примеры на дом заданы. На дроби. Обязательно нужно сделать, а то Пихлакас опять скажет: «Лентяй». Смешные люди! Волли так устал, прямо из сил выбился, а они не понимают. Эти крупные щуки, они такие тяжелые…

Волли поставил удочки возле дома, поднялся на крыльцо. Он не сразу открыл дверь: нет, такой улов нужно внести торжественно! Например, если взять щуку правой рукой и выдвинуть ее немного вперед, рыбина сразу бросится в глаза. Все так и ахнут. А плотиц с окунями можно повесить рядом: тогда щука будет выглядеть еще величественней… Брысь! Вот нечистая сила! Почему это кошка уверена, что Волли ловит рыбу именно для нее? Чуть не унесла…

Теперь все в порядке. Так… Дверь можно толкнуть ногой… Вперед!

И Волли вошел в сени. Он вошел с гордо поднятой головой. Точнее говоря, в сени торжественно вплыла щука, а Волли появился уже вслед за ней.

Но здесь никто не ахнул. В сенях было темно и пусто.

Никто не ахнул и в комнате. Здесь тоже было темно. Из темноты доносилось дружное посапывание сестренок, изредка негромко всхрапывал отец да еще тикали ходики, отстукивая убегающие секунды.

Этих секунд до прихода Волли убежало столько, что сейчас дело близилось к полуночи. Так поздно! Кто бы мог подумать!

На кухонном столе белело полотенце. Под ним, укрытые от мух, нашлись два щедрых ломтя хлеба с маслом и кружка молока. Ох, оказывается, и проголодался же он!

Но сначала нужно вынести щуку в сени.

Волли ощупью нашел гвоздик под самым потолком и старательно повесил свой улов рядом с детской ванночкой. Тут уж никакая кошка не достанет. Взбрело же на ум первобытным людям — нашли кого приручать!..

Потом Волли с наслаждением жевал хлеб, сильно пахнущий рыбой. Иногда попадалась даже чешуя — ну кто моет руки в полночь, когда взрослые спят и от мытья никто не получит никакого удовольствия?

Молоко было холодное и душистое. Волли с наслаждением вытянул всю кружку. Только на секундочку приостановился — дух перевести.

Раздеваясь, он еще немножко повздыхал. Такую щуку — и никто не видел. Конечно, завтра в школе он расскажет… Ой-ой, примеры так и не сделаны, опять не хватило времени. Ну, не вставать же сейчас. Придется на переменке скатать у Андреса.

И зачем вообще выдумали эти дроби? «Простые»! Ничего себе «простые»… Нельзя же поймать полщуки или четыре пятых… Вот он поймал целую щуку. Одну целую. И все равно никто его целой щуки не видит. Даже Андрес, который куда-то запропастился…

Эти мысли ворочались у Волли в голове медленно-медленно, пока совсем не остановились. Они остановились, потому что Волли уснул.

Он уснул так крепко, что не услышал ни оглушительного грохота, ни плача сестренок…

А мать Волли проснулась, приподняла голову и тревожно схватила мужа за руку:

— Гроза?

— Нет. Не похоже. Это у нас. В сени кто-то ломится, что ли…

Отец поднялся и пошел в сени. На кухне он на всякий случай взял длинную кочергу и поудобнее прикинул ее в руке. Кто его знает, что там случилось…

Наскоро успокоив девочек, в сени выбежала и мать. Отец уже понял, в чем дело. Посветив спичкой, он показал жене на щуку, висящую на стене, и на детскую ванночку, лежащую на полу. Щука еще и сейчас подрыгивала хвостом. Ясно — щука ударила хвостом по ванночке, та сорвалась с гвоздя, сбила со скамейки пустые ведра — бах, бах! — и грохнулась в таз — бух!..

— Опять проделки Волли! — сокрушенно сказала мать, собирая ведра, раскатившиеся по сеням.

— Добился все-таки. Поймал, — усмехнулся отец, глядя на щуку.

Они вернулись в комнату. Ощупью достав сигарету, отец чиркнул спичку, но, прежде чем закурить, осветил веснушчатое лицо сына с вихрами рыжих волос, разметавшимися на подушке. Грубовато и одновременно нежно, как умеют говорить только отцы, он сказал:

— Помощник вырос.

Но Волли ничего не слышал: он крепко спал, надув губы и вздыхая во сне.

Да и все мы — разве мы знаем, разве помним, сколько раз склонялись к нашему изголовью заботливые матери и отцы?

И сколько хороших-хороших слов мы не услышали просто потому, что слишком крепко спали!

Глава вторая о том, где же был Андрес

Андрес был хорошим другом. Очень хорошим. И, конечно, он ни минутки не собирался надувать Волли. Просто так сложились обстоятельства.

После уроков Андрес зашел домой за удочками, наскоро перекусил и побежал на озеро. Точнее — собирался бежать на озеро. Едва он вышел за дверь, как сразу увидел, что на горе за речкой толпятся тракторы и люди. Именно толпятся. Разве мог Андрес не узнать, в чем там дело? Он так и решил: сперва заглянет на гору, а потом побежит на озеро, к Волли.

На гору еще неделю назад машины привезли большие решетчатые штуки, сделанные из железа.

Теперь люди собирали все эти детали в одно целое, длинное и громоздкое.

Когда нужно было подтащить железные куски, рабочие поднимались в кабины своих тракторов и заставляли эти сильные машины помогать себе.

Никто не командовал, даже разговоров никаких не было, все понимали друг друга без слов. Как только куски железа плотно подходили один к другому, рабочие скрепляли их болтами и закручивали гайки.

Андрес положил удочки на землю, подошел поближе и потрогал гайку. Гайка не поддавалась — крепко закручена!

— Тебе чего надо? Куда лезешь? — грубовато спросил его по-русски один из рабочих, рослый детина с голубыми глазами.

— Пускай поинтересуется, — добродушно отозвался другой. — Приглядывайся, мальчик, дядя Коля не злой, он только так…

— «Так, так»… — ворчливо передразнил его голубоглазый дядя Коля. — Не ровен час — придавим, тогда что? Тут, брат, не игрушки… Тебя как зовут-то?

— Меня зовут Андрес Са́лусте, — ответил Андрес, старательно выговаривая слова.

По русскому языку у него были четверки и пятерки, но по-русски он говорил только в школе, на уроке. И вопрос, который его очень интересовал, он задал не совсем складно:

— А что это такой?

Тогда рабочие рассмеялись, а один из трактористов, молодой гладковолосый парень, заговорил с Андресом по-эстонски и дал ему в руки большой гаечный ключ. Андрес слушал его, а сам закручивал гайки. Правда, потом дядя Коля эти гайки проверял и еще немного подкручивал, но все-таки это была настоящая работа.

Гладковолосый — его звали Уно — рассказывал, что их бригада сооружает высоковольтную линию передачи. Сейчас они собирают опору на земле. А потом ее поднимут. Там, позади, видны опоры, которые уже поставлены: вон они, чуть похожие на букву «А».

Андрес смотрел туда, куда показывал Уно, и видел линию опор, уходящую далеко-далеко. Там эти мачты казались тоненькими, словно собранными из спичек. А здесь, на земле, лежали грубые и очень тяжелые куски металла. Никак не верилось, что и эта опора, когда она встанет на свое место, тоже будет казаться тоненькой.

Когда Уно поднялся в кабину трактора, то пригласил туда и нового своего знакомого. Они вместе подвозили трактором куски металлической решетки, которые, оказывается, назывались траверсами.

Уно рассказал, что дядя Коля — бригадир, белорус и что у него есть сын, тоже ученик шестого класса. Что Уно — эстонец, а вон тот парень — грузин, но говорят они между собой по-русски. Без русского языка при их работе не обойтись: монтажники-линейщики все время идут со своими линиями по разным республикам, чтобы электричество было везде-везде.

— И у нас будет электричество? — спросил Андрес.

— Будет! — уверенно ответил Уно. Потом подумал и добавил: Только не сразу. Наша линия пройдет мимо — она очень высокого напряжения. Но когда-нибудь здесь построят подстанцию, и тогда ток придет и в вашу деревню.

Этот разговор шел урывками — ведь они все время работали и только изредка перебрасывались одной-другой фразой. Поэтому времени на разговор ушло много, и дядя Коля в конце концов посмотрел на часы и скомандовал:

— Ну, хватит, ребята! Давайте ночлег искать.

А Уно сказал Андресу:

— Так и живем — переберемся километров на тридцать вдоль линии и переезжаем на новую квартиру. Как ты думаешь, вон в том доме примут нас на постой? — И он показал на большой дом Ви́йу Ны́гес, стоящий над речкой на крутом и высоком берегу.

— Пойдем спросим, — ответил Андрес. — Там пять комнат, а живут только двор — старая Вийу да еще квартирантка, наша учительница пения. Места много. Только тетя Вийу не любит чужих.

— Ничего, — успокоил Уно, — разве мы чужие? Мы линию ведем!

Андрес шел в этот дом неохотно. Он не любил старую Вийу, недолюбливал и учительницу Эмму Рястас. А еще меньше нравился ему хрипун Тукс, который всегда сидел на цепи и прослыл самой злой собакой в Метсакюла. Однажды этот Тукс сорвался и такого натворил…

Разумеется. Андрес собак не боялся, даже таких, как Тукс. Он только покрепче сжал в руках удочки — в случае чего, он ему покажет!

Но Тукс не сорвался, хотя и заливался своим противным лаем, подпрыгивал на цепи, стараясь дотянуться до гостей. Тетя Вийу, не открывая двери, спросила через крохотное окошечко: кто такие, зачем пожаловали? Уно объяснил ей, что они ведут линию электропередачи, устали и хотят переночевать.

— А мне не нужно ни ваших линий, ни ваших передач! — отозвалась Вийу Ныгес.

— Мы хорошо заплатим, — сказал Уно.

— Лишняя копейка старухе не помешала бы… А пустить не могу. Места нет. Идите с богом.

— Но у вас, говорят, пять комнат… Живете вы только вдвоем…

— А вы уже и комнаты сосчитали? — удивилась старая Вийу. — И жильцов? Вот и пусти таких!.. Идите своей дорогой!

— Тетя Вийу, это очень хорошие люди, — вмешался Андрес.

— И ты здесь?! — разглядела его Вийу. — И куда смотрит твоя мать! Господи, поздний вечер, а ребенок путается с кем попало! Марш домой!

— Тетя Вийу, я… — начал было Андрес.

Но Вийу Ныгес захлопнула окошко, давая понять, что разговор окончен.

Андрес виновато посмотрел на рабочих и негромко сказал:

— Я так и думал. Идемте лучше к нам. У нас будет хорошо.

И все они пошли тропинкой вниз, под гору, к маленькому домику Салусте.

Дорогой Уно вдруг спросил:

— У этой Вийу есть дети?

— Нет, — ответил Андрес.

Шагов тридцать они прошли молча. А потом Уно сказал:

— Очень страшно вот так жить и умереть на своем хуторе, всегда ворчать и никому ничем не помочь.

Тут они подошли к речке, которую все в Метсакюла так и называли «речка», хотя ее можно было назвать и ручьем. Андрес шел первым, и вслед за ним все перебрались на другой берег, прыгая с камня на камень.

Увидев в огороде свою мать, Андрес бросился к ней и весело крикнул:

— Мама! Смотри, кто к нам идет! Это линейщики, они хотят у нас переночевать. Можно, да?

Хе́льги Салусте тихонько ахнула такая маленькая хибарка, просто неудобно… Но дядя Коля, бригадир, сказал ей по-русски:

— В тесноте, да не в обиде…

И у всех отлегло от сердца. Пока Хельги хлопотала в доме и на сеновале, чтобы поудобнее разместить линейщиков, Андрес с гостями вернулся к речке — умыться. И тут, вспомнив дела этого долгого дня, он сказал Уно:

— Жалко, что ваша линия пройдет мимо. Вот если бы электричество загорелось и у нас…

— Дай срок, все будет, — отозвался Уно, бросая в лицо пригоршни свежей, чистой воды. А если уж так не терпится, возьмите да и постройте себе электростанцию.

— Сами?

— Конечно. Хотя бы на этом ручье.

— Разве можно? — удивленно спросил Андрес.

— Можно.

— А как это «сами»?

— Ну, колхоз или совхоз… что тут у вас? Я таких небольших электростанций много видал. Вода крутит турбины, генератор дает ток, во всех домах светло. Очень просто.

— Сами? — то ли спросил, то ли подумал вслух Андрес. — Очень просто?

Кто знает может быть, именно с этого все и началось?..

Глава третья, где ссорятся лучшие друзья

Волли твердо решил прийти в школу пораньше, чтобы успеть рассказать о своей щуке всем-всем. Особенно Андресу. Пусть почешет в затылке — вот, не пришел, а может быть, эта щука попалась бы как раз ему!

К сожалению, явиться в школу раньше всех Волли никогда не удавалось. Просто невезение какое-то. Когда бы он ни поднялся с постели, как бы ни торопился, звонок всегда заставал его в раздевалке. Он даже пробовал обмануть себя и переводил ходики минут на десять вперед; но и это не помогало, только приходилось еще и мучиться, вычитая в уме эти десять минут, чтобы сообразить, сколько же времени на самом деле…

Вот и сегодня он кое-как нацепил пальтишко на вешалку и под аккомпанемент звонка сломя голову помчался по коридору, чтобы обогнать аккуратного и придирчивого учителя Юхана Ка́эра. Подумаешь, ботаника! Кому это нужно? Словно Волли собирался всю жизнь разводить какие-нибудь однодольные или двудольные…

Но Юхан Каэр не только преподавал ботанику, он был еще и директором Метсакюлаской восьмилетней школы. Так что обогнать его в коридоре было совершенно необходимо.

Волли успел таки прошмыгнуть в раскрытую дверь класса раньше, чем в нее вошел директор, и даже добежал до своей парты. Садиться он не стал — какой смысл усаживаться, когда все равно сразу придется вставать?

Он сидел на самой-самой первой парте, рядом с отличником Андресом Салусте. Тот уселся здесь, потому что был немного близорук. Волли любил думать, что выбрал эту парту из-за того, что дружил с Андресом. Впрочем, в душе он понимал, что посадили его сюда неспроста. Как относились к соседству с ним педагоги, Волли мало интересовало. Но самого его близость учителей, или «учил», как он их для краткости называл, честно говоря, обременяла. А директора Волли прямо-таки побаивался, хотя и его за глаза называл куда короче: «дир».

Действительно, не станешь же разговаривать с Андресом под самым носом у дира! Что же теперь, до перемены ни слова не сказать о вчерашней щуке? Да кто же такое вытерпит? Придется писать…

И в тетради по ботанике, под рисунком цветка семейства зонтичных, похожего на истыканный карандашом зонтик, появилась фраза:

«А я вчера поймал щуку».

Учитель что-то рассказывал. Глядя широкораскрытыми глазами ему в рот, Волли локтем подвинул тетрадку поближе к другу. Тот искоса взглянул, прочел, но только пожал плечами.

«Очень-очень большую щуку», — написал Волли. И, поскольку Андрес опять не заинтересовался, обиделся и приписал: «Я тебя ждал. А ты не пришел. Дурак».

Тут уж Андрес не выдержал. Он придвинул к себе тетрадку Волли и вывел своим красивым почерком: «Сам дурак. Я помогал строить линию электропередачи».

«Врешь!» — молниеносно ответил Волли. Для убедительности он написал это очень крупными буквами. Но вдруг тетрадка отъехала от него и начала медленно подниматься. Она поднималась долго и высоко, потому что директор Юхан Каэр был человеком богатырского роста.

Глядя на свою тетрадку, Волли тоже начал медленно подниматься и так и остался стоять за партой, грустно склонив голову набок. Не везет. Ну что будешь делать, если человеку не везет в жизни!

— Волли Кру́ус, я вижу — ты не собираешься стать ботаником, — произнес директор, изучив содержание записей под рисунком зонтичного растения.

— Да, товарищ директор. Не собираюсь, — скромно подтвердил Волли.

— Но ты мог бы уважать если уж не меня, то хотя бы своих товарищей. А то и Андрес Салусте начинает с тобой в почту играть… Ведь это твой почерк, Салусте?

Андрес быстро встал, вытянув шею, близоруко вгляделся в злополучную страничку и очень удивленно сказал:

— Да, товарищ директор, кажется, мой.

— Та-ак… Впрочем, ты тоже интересуешься не ботаникой, а электротехникой. Даже строишь линии передачи!

Класс расхохотался.

И Андрес вдруг обиделся:

— Простите, товарищ директор, конечно, я виноват. Мы больше не будем переписываться на уроке. Но линию передачи я помогал строить. Монтажникам помогал. Это правда. И они говорят, что на нашей речке можно построить гидростанцию. Тогда будет электричество. У нас.

— Садитесь. Оба садитесь, — сказал директор. Сам он тоже сел за стол. Помолчав, добавил: — О такой гидростанции мы уже думали. Но об этом после. Продолжаем урок. Итак, растения этого семейства…

Ох, и шуму было на переменке! Все побежали к речке, откуда было немножко видно, как вдали поднимали опору. Тракторы тянули ее стальными канатами, и вся железная буква «А» медленно вставала на ноги. Андрес объяснял друзьям, что к чему, и все его слушали. Даже Юри Ку́узик из восьмого класса, который тоже пришел на берег.

— Они поведут линию очень далеко, — рассказывал Андрес. А нам они советовали построить свою электростанцию. Тут, на нашей речке.

— Ишь какие ловкие! — наморщил нос Волли. Могли бы нас осветить и от своей линии.

— «Могли бы, могли бы»! — передразнил его Андрес. — Много ты понимаешь! От их линии нельзя, она слишком сильная.

— И хорошо, что сильная, — упрямился Волли. — Значит, можно!

— Нельзя!

— Можно!

— Нельзя!

— Можно!..

Кто их знает, они, наверно, даже подрались бы, если бы не вмешался Юри Куузик. Юри очень любил физику, всегда возился со всякими штучками, и поэтому все его уважали.

— Правду сказали монтажники, — заявил Юри. — Эта линия очень высокого напряжения, и никто не станет строить здесь понижающую подстанцию, ясно? Это все равно что заставить паровоз чай кипятить. А вот если нам действительно гидростанцию построить — блеск! Электроэнергия! Даже иллюминацию могли бы устроить. Ясно? Радио — не от батарей, а от сети!

— Кино свое пускали бы… — помечтал Рауль Паю.

Директорская дочка Юта всплеснула руками и даже взвизгнула от восторга. Андрес, позабыв недавний спор, таинственно отозвал Волли в сторону:

— Слушай, я стихи сочинил! Почти готово. Вот:

Всегда победа рядом с нами,

В труде упорен пионер.

Мы выйдем стройными рядами

И гидростанцию та-та…

— Что мы сделаем с гидростанцией? — не понял Волли.

— Построим. Там рифма не получилась. Пока. Потом доделаю. Нравятся стихи?

— Не нравятся. Пока, — покачал головой Волли. — И вообще все это не нравится.

— Ты не хочешь строить гидростанцию? — поразился Андрес.

— Когда же ее строить?

— Ну… после уроков. Можно по воскресеньям… Будем копать землю, бороться с водой.

— Нет. Не хочу. Копайся и борись без меня. Что я, дурак, что ли?

— Нет, умный, очень умный, это мы дураки! — обиделся Андрес.

— Правильно! — подзадорил Волли. — Вы копайте, а я щук буду ловить. Знаешь, какие щуки ловятся в Большой заводи? Я вчера…

Но и тут Волли ничего не удалось рассказать. Андрес презрительно посмотрел сверху вниз — ему хорошо, он все-таки повыше! — и процедил сквозь зубы:

— А мы и без рыжих обойдемся!

И пошел в класс. Правда, Волли догнал его и здорово треснул по шее. Но Андрес, даже не обернувшись, больно стукнул друга локтем в нос. Да как больно!

Впрочем, и это можно было бы стерпеть, если бы все происходило с глазу на глаз. Чего не бывает между друзьями! Но тут же рядом болтался толстый Рауль. И, конечно, он все слышал. Все! Даже страшное оскорбление — Волли терпеть не мог, когда его называли рыжим!

На следующем уроке молоденькая учительница Эви Ка́лдма еле справлялась с классом. Раздавался шепот, перелетали записочки, ученики отвечали невпопад. Только один школьник вел себя отлично — как ни странно, это был непоседа Волли Круус.

Ни за что, ни за что на свете он не будет строить никаких гидростанций. Он будет ловить щук. Больших. По две, по три, по десять щук за один вечер. Отец купит катушку, и Волли сделает себе настоящий спиннинг. А топором пускай машет Андрес.

Только нет, пожалуй, это не так плохо — махать топором. Пускай лучше таскает камни. Тяжелые круглые камни; хорошо бы мокрые и скользкие, чтобы они вырывались из рук. Он тащит, тащит, а камень вырвется — и обратно. И Андрес начинает все сначала: тащит, тащит…

Вот уж не думал ссориться из-за какой-то проклятой гидростанции! Что они в ней нашли хорошего? И все сразу заговорили: «А что, если…» Даже директор сказал: «Мы уже думали: а что, если…» Интересно, кто это «мы»? И вообще, как легко сказать «мы уже раньше думали»! Это и Волли мог сказать. Он, кажется, и правда подумал о гидростанции раньше всех. Еще в прошлом году, когда отец купил ему карманный фонарик с динамкой: нажмешь рычажок, а он ж-ж, ж-ж — и светит… Волли тогда сразу подумал, что хорошо бы провести электричество по всей деревне. И подумал: «А что, если…»

Теперь об этом и сказать никому нельзя: засмеют.

Волли очень глубоко задумался и только с третьего раза услышал, что Эви Калдма вызывает его. Он встал, вопросительно глядя на учительницу.

— Отвечай же! — подбадривала его Эви Калдма.

Она задала очень интересный вопрос: «На кого из героев повести Лутса «Весна» хотел бы походить Волли? Кто самый хороший человек в этой книге?» И вдруг Волли Круус молчит как рыба!

— Отвечай! — уже строже сказала Эви Калдма.

Хорошо сказать — «отвечай»! Сначала надо узнать, о чем они могли говорить.

Волли искоса взглянул на Андреса: друг обычно выручал его в трудную минуту, оставалось только повторить погромче…

Андрес усмехнулся и прошептал:

— Йо́озеп То́отс.

И Волли с усердием попугая громко и уверенно повторил:

— Йо́озеп То́отс.

— Ты хочешь быть похожим на Тоотса? — оживилась учительница. — Что же тебе в нем понравилось?

Ну, в Тоотсе было много хорошего. Конечно, прочесть такую толстую книгу у Волли не хватило времени. Но первую главу он одолел. Там написано, что Тоотс даже букв не знает, зато про индейцев рассказывает здорово. Но об этом, пожалуй, лучше не говорить, учителя такого не любят… Ага, опять Андрес что-то шепчет…

Волли прислушался.

— Скальпы снимал, скальпы, — шептал Андрес.

И Волли вспомнил:

— Он снимал скальпы. Учился снимать. Брал дохлую колку и снимал скальп.

Тут все в классе так расхохотались, что Эви Калдма рассердилась:

— Очень плохо, Круус! Урока ты не знаешь да еще и не слушаешь. Садись. Кто хочет ответить?

Очень многие подняли руки и рассказывали по очереди — об учителе Лауре, о других героях повести Лутса. Говорили и про Тоотса. И Андрес, которого Волли успел-таки лягнуть под нартой, встал и сказал:

— Тоотс был лентяем и хулиганом. Он говорил так: «Трудятся одни бедняки, старые клячи и болваны, которые не знают, как иначе убить время». И наш Волли тоже так думает. Совсем как Тоотс!

— Тоотс был не таким рыжим! — с места ввернула Айме Си́лланди.

— Не все ли равно? — повернулся к ней Андрес. — В той школе Тоотс был рыжеватый, а наш — рыжий. Рыжий Тоотс!

Тут опять поднялся шум и хохот, и хотя Эви Калдма стучала карандашом по столу и останавливала ребят, но даже она сама еле сдерживала улыбку.

Одному Волли было не до смеха. Что ж он, виноват, что ли, что у него такие яркие волосы? И за что Андрес так его обидел? Сам нарочно подсказал про скальпы, а потом…

Ну погоди же!

Глава четвертая, в которой ракета, поражает движущуюся цель

Пожалуй, Волли даже обрадовался своему новому прозвищу. Тоотс? Ну пускай Тоотс. Волли прочитал еще несколько страничек из книги Лутса и убедился, что Тоотс был отличным парнем. Правда, учился неважно, но это не беда.

Поэтому кличка не прижилась: какая же это дразнилка, если человек не обижается? Уже на следующий день от Волли отстали и терзало его совсем другое. Андрес!

Андрес так его обидел, что теперь они уже никогда-никогда не помирятся. Правда, у Волли появился новый друг, Рауль Паю; но это все-таки не то…

Толстый Рауль подошел к нему после уроков и тронул за рукав.

— Волли, — сказал он, — ты не хочешь строить гидростанцию?

— Ага, не хочу, — ответил Волли. — А ты?

— Стану я руки портить! — усмехнулся Рауль. — Я на рояле играю, у меня талант! Папа с директором поговорит, и всё, вот я и свободен… Ты возьмешь меня на озеро?

У толстяка на левой руке настоящие часы, единственные на весь шестой класс. Это хорошо — на озере всегда можно будет знать, который час. Жаль только, что Рауль такой воображала: отец у него, видите ли, всем совхозом заправляет. Так ведь то его отец, а не сам Рауль! Нечего ему и задаваться…

— Возьмешь? — повторил Рауль. — А строить не будем!

Ну что ж, двое — вдвое больше, чем один, и много веселее. Волли в знак согласия изо всех сил хлопнул толстого Рауля по загривку и сказал:

— Знаешь что? Пойдем к Юри Куузику, посоветуемся! Вдруг да и он не хочет строить?

— А почему к Юри? — спросил толстый Рауль.

— Ну, он в последнем классе, и вообще… Он такое знает!.. Как начнет рассказывать — закачаешься! Идем! Если он не захочет строить, без него никто не возьмется!

— А он не прогонит?

— Чудак ты, право! Юри мировой парень, он нисколечко не задается. Я с ним дружу, еще как! Идем в интернат!

— А вдруг мы задержимся… Как бы мне дома не попало. Я музыкой должен заняться.

— Эх, ты! А еще на озеро собираешься!

Этого упрека Рауль не вынес. Ладно, в интернат так в интернат. Будь что будет. Интересно, неужели Юри Куузик, такой большой, на самом деле дружит с этим рыжим Тоотсом? Посмотрим… Волли и приврать любит… А вдруг Юри разозлится да как отлупит его!.. Только бы самому Раулю не влетело за компанию…

И он в нерешительности остановился:

— А может, не ходить?

— Вот мямля-то! — возмутился Волли. — Мы ведь уже пришли!

Он решительно схватил Рауля за руку и потащил вверх по лестнице — в Метсакюла интернат помещался во втором этаже.

Зимой, когда начинались морозы и метели, в этих комнатах всегда бывало полно ребят. Но сейчас, пока не похолодало, прокатиться несколько километров на велосипеде или даже прогуляться пешком было просто развлечением. В интернате оставались только те школьники, которым было уж очень далеко до дому. Поэтому Рауль и Волли увидели всего лишь четверых ребят, склонившихся у окна.

В центре стоял Юри Куузик. Рядом с ним Рауль узнал силача Калью Таммепыльда: этот верзила, согнувшись дугой над подоконником, усердно скоблил фотопленку.

Остальные двое были совсем малыши, с такими и Рауль справился бы запросто!

— Здоро́во, Юри! — окликнул Куузика Волли. Что ты здесь мудришь?

— Сейчас будем запускать ракету. Давно собираюсь, да не хватало кое-каких ингредиентов, только вчера достал. И дымовую завесу попробуем поставить.

Волли победоносно оглянулся на Рауля: вот, мол, знай наших! Это тебе не мама и не музыка, тут ракеты начиняют этими самыми… как их… ингредиентами!

Конечно, всякие мысли о гидростанции сразу улетучились у Волли из головы. Юри так ловко мастерил свою ракету, так охотно принимал помощь товарищей, столько успевал при этом рассказать — хоть целый день смотри и слушай!

Малыши что-то старательно перемешивали. Юри солидно покрикивал на них:

— Эй вы, поосторожней там! Все-таки бертолетова соль, сахар, сера…

— Обыкновенный сахар, да? — спросил Рауль. — И спичечные головки?

Юри недовольно покосился на толстяка:

— Здесь все обыкновенное, ясно? А в смеси получается уже нечто необыкновенное. Того и гляди, взорвешься.

— Дай я тоже что-нибудь поделаю, — попросил Волли.

— Вон помогай Таммепыльду, — распорядился Юри.

— Это обыкновенная фотопленка? — опять спросил Рауль, на всякий случай отойдя в сторону.

Юри помедлил с ответом. Только убедившись, что все вокруг заняты полезным делом, он прочил небольшую лекцию по ракетной технике. Впрочем, даже читая лекцию, он не переставал заниматься своей ракетой.

— Если хочешь — да, обыкновенная. Только мы эту пленку очищаем от эмульсии, скатываем вот так… Сверху три или четыре раза обернем станиолем… Туже, туже накручивай, Калью!

— Это от шоколада такая бумажка? — спросил один из малышей.

— Все равно от чего, важно, что это станиоль… И вот у нас получается сопло, соответствующее дырке в рулончике. Сюда полезно вставить соломинку… Вот так, ясно?

— Она высоко полетит? — справился Волли.

— До пятого этажа долетает. Хотя здесь у вас даже домов таких нет, не то что у нас в городе… Ну, выше вот того дерева взлетит, ясно?

— Ух ты! — удивился Волли, выглянув в окно: Юри показывал на большущую старую липу. — А выше можно?

— Конечно! Летают же в космос — тоже на ракетах.

— Юри, ты кем хочешь быть? Космонавтом, да? — поинтересовался Рауль.

— Не знаю, еще не решил… Мне и космонавтом хочется, и учителем физики. Опыты всякие можно ставить… — Юри сказал это сконфуженно, словно извиняясь перед ребятами. И бодро добавил: — А может быть, все-таки и космонавтом, ясно? Ну, пошли в сад, попробуем!

— Дымовую завесу тоже возьмем? — спросил один из малышей.

— Тащи и завесу!

На дорожке, идущей вокруг школы, Волли нашел гребенку. Два зубца у нее были сломаны, но она была красивая. Малыши принялись разглядывать его находку такими жадными глазами, что Волли чуть было не предложил обменять эту вещь на что-нибудь. Но ему хотелось принять побольше участия в готовящихся экспериментах, и он не удержался от вопроса:

— Юри, а гребенка для дымовой завесы не подойдет?

Юри критически осмотрел гребенку:

— Кажется, она легковоспламеняющаяся… Но все равно, клади, попробуем.

Стартовая площадка была выбрана под одной из лип с таким расчетом, чтобы из окон школы ее не было видно. Волли долго определял направление ветра.

— Как знать, — говорил он, — вдруг ветер дует в сторону школы, мы поставим завесу, а потом вся школа окажется в дыму, и учителя поднимут панику.

Во избежание этого Волли долго облизывал указательный палец и подставлял его ветру — с которой стороны пальцу холоднее, оттуда и дует.

— Это закон физики, — подтвердил Юри. — На ветру жидкость быстрей испаряется, а где испаряется, там охлаждается.

Словом, все было поставлено на твердую научную почву.

По мнению Волли, дело портила Айме, тоже спустившаяся в парк.

Конечно, Айме девчонка славная, понятно, что ей наскучило сидеть в интернате. По ракеты — не ее ума дело! Прогнать бы эту Айме, и все тут.

Однако Юри решил иначе. А конечно же, он здесь был главнокомандующим!

— Пусть останется, — сказал Юри. — Она поможет ставить завесу.

К необыкновенной смеси из обыкновенного сахара со многими «ингредиентами» добавили изрядную порцию бумаги, и Юри все это поджег. Адская смесь потихоньку тлела и понемножку дымила.

Чтобы ускорить процесс, Айме стала на четвереньки возле этого костра и принялась дуть изо всех сил.

Дымовая завеса совсем уже начала получаться, как вдруг их костер вспыхнул ярким пламенем. Это было не по правилам: смеси полагалось только тлеть и испускать дым. Увы, потушить огонь не удалось.

— Это все из-за твоей гребенки, — сказал Волли один из малышей. — Я сам видел: она ка-ак вспыхнет!

— Может быть, — кивнул головой Юри. — Но я и сам дал маху: кажется, в рецепте было сказано, что бумагу нужно класть жеваную. Она бы так не загорелась.

— Ну вот! — огорчились малыши. — Мы бы тебе могли нажевать знаешь сколько!

Но самое интересное только начиналось. Установив ракету по всем правилам науки, Юри дал команду укрыться за деревом. И все спрятались за ближней липой, а Рауль отошел к следующей, подальше, и даже лег на землю.

Потом Юри долго разогревал спичкой нос ракеты, потому что этот нос нужно было раскалить. Юри чиркнул уже третью спичку, и Волли собрался было бежать помогать ему, как вдруг раздалось шипение и ракета взмыла в небо.

— Летит! Летит! — восторженно заорал Волли.

И это было, пожалуй, лишнее: услышав крик, их учительница пения, Эмма Рястас, которую школьники за глаза обычно называли певчей Рястас, остановилась и посмотрела в их сторону. До этого она шла по тропинке склонившись, что-то разыскивая. Сейчас она выпрямилась. Видно было, как волосы ее развалившейся прически развевались на ветру.

Но все это можно было наблюдать лишь какое-то мгновение. Повинуясь своим неведомым законам, ракета быстро снижалась и неудержимо неслась на учительницу.

— Бегите! — крикнул ей Юри. — Бегите!

Его голос звучал так убедительно, что Эмма Рястас крупной рысью ринулась вперед. Увы, даже издали было видно, что она не удаляется от ракеты, а приближается к ней. Кто их знает, эти ракеты, мало ли куда они полетят! Словно в Метсакюла было не на что упасть, кроме как на певчую Рястас!..

— Вот если бы у нас был свой координационно-вычислительный пункт… Кибернетика… — сконфуженно пробормотал Юри.

Больше он ничего не сказал. Говорила Эмма Рястас. Она говорила, что пожалуется директору. Что таким большим лоботрясам, как Юри и Калью, крайне стыдно стрелять в пожилых учительниц, ужасно стыдно. Что в ее юности девочки занимались рукоделием, были опрятны и не ходили перемазанные сажей, как Айме. Что ее горько разочаровал Рауль Паю. Она просто поражена тем, что столь музыкальный мальчик, из порядочной семьи, вдруг связался с такой компанией. Что, наконец, малыши…

И тут она гневным жестом указала на обоих малышей и на Волли. Это страшно обидело нашего героя. «Так ей и надо! — подумал он, глядя на растрепанную учительницу. — Нечего было тут разгуливать!»

Смутная догадка осенила его, и он принюхался: пожалуй, от их дымовой завесы попахивало гребенкой певчей Рястас.

Когда учительница, исчерпав свой запас красноречия, ушла, несколько секунд все молчали. Потом Калью пробасил:

— Вот это ракета! Смотри-ка, попали даже в движущуюся цель!

Глава пятая, где находят, то, что ищут

В учительской было сильно накурено. Разговор затянулся.

В комнату бесшумно вошла уборщица. В дверях она остановилась, повела носом и неодобрительно качнула головой. Подошла к окну, открыла форточку.

Учитель математики и физики Вальтер Пихлакас поспешил потушить окурок и втиснул его в полную пепельницу — у директора пошаливало сердце, год назад он бросил курить. Мог бы об этом подумать и сам Пихлакас, без вмешательства уборщицы. Мог бы. И вообще, с чего это он так разволновался?

Пихлакас поднялся, сделал несколько крупных шагов по учительской и остановился возле шкафа, за стеклами которого виднелись увесистые початки кукурузы.

— Вот это — наше достижение, сфера пашей деятельности, — сказал Пихлакас, указывая на кукурузу. — Нормальная сфера деятельности сельской школы. Но строить свою гидростанцию… И кто нам это разрешит?

— Разрешение имеется, — ответил директор. — На прошлой неделе я разговаривал с министерством по телефону. Они рекомендовали оборудовать мастерские, предлагали деревообделочные станки. Я напомнил, что у нас нет электроэнергии. Сначала, говорю, нам нужно построить свою электростанцию. А мне ответили: «Ну что ж, постройте!»

— Это была шутка, — уверенно сказал Пихлакас.

— Может быть… Мне сказали: «Подумайте». Вот я и собрал вас — подумать. Ясно одно: нужно найти разумный выход для энергии наших ребят.

— Иначе они в конце концов взорвут нас, — жалобно прощебетала Эмма Рястас. — Особенно этот Юри Куузик, который живет в интернате.

— Очень способный мальчик, — заметил Вальтер Пихлакас.

— Вот-вот. Очень. Такие на все способны! — воскликнула Рястас. — Они меня чуть не сожгли! Ракетой! Не знаю, чем они ее начинили, но она взрывается и летит, летит и взрывается! Они взорвут нас! Уж лучше пускай строят электростанцию!

И в это самое время уборщица внесла лампу. Обыкновенную керосиновую лампу с хорошо вычищенным стеклом, снятым нагаром, подрезанным фитилем… Это была честная старая лампа, много лет прослужившая школе.

Но сегодня все как-то сразу заметили, что в углах комнаты затаились густые тени и даже около самой лампы не так уж светло. Все учителя замолчали, потому что каждому вспомнились городские вечера возле ярких электрических огней то уютных, то слишком официальных, но всегда ярких.

Директор шумно потянул носом воздух — и керосином сегодня пахло сильней, чем обычно!

— Ребята только и говорят, что о своей электростанции, — тихо сказала Эви Калдма, которая была в Метсакюла не только учительницей, по и старшей пионервожатой. — Это настоящее, большое дело.

— Нужно строить, — отозвался директор. И взглянул на учителя физики. — Подберите-ка нам какой-нибудь проектик. Пожалуйста! Ведь теперь любые проекты составляются заранее, типовые.

— Только не проекты гидростанций, — Пихлакас. — Ведь на каждой реке свои условия: разные берега, разные уровни воды… Чертежи отдельных устройств, конечно, существуют, но в целом… Да и кто станет заниматься такими крохотными станциями, как та, которую мы могли бы здесь построить? Для современной энергетики это пустяк!

— А раз пустяк, составьте проект сами. Для нас-то это важное дело! Напишем в Таллин, какие-нибудь чертежи получим, а общий проект делайте вы.

— Я? Проект? — удивился Пихлакас. — Простите, но я не гидротехник… И вообще не инженер… Физика, математика — да, это моя область. Но проект гидростанции…

— Знаете же вы электрические машины и всю эту… проводку!

— Товарищ Каэр, электрическую часть я еще мог бы рассчитать, но строительную…

— Да что там сложного? — не сдавался директор. — Ну, идемте к речке, посмотрим вместе.

К речке они пошли втроем — высокий и плотный Юхан Каэр, физик Вальтер Пихлакас, который был немного ниже, но много тоньше директора, и совсем маленькая Эви Калдма с пионерским галстуком на шее. Они громко разговаривали, пожалуй, даже спорили.

Андрес издалека услыхал их голоса и сказал:

— Дядя Аугуст, кажется, наш директор сюда идет.

— Что-нибудь нужно, вот и идет, — спокойно отозвался Аугуст. — Ну-ка, давай выкатим эту кадку…

Рассохшиеся кадки уже несколько дней стояли посреди речки, и сегодня мама попросила Андреса прикатить их домой. А тракторист здешнего совхоза Аугуст Мёльдер взялся помочь Андресу.

Это было очень хорошо, потому что не так то легко выкатить кадку из речки в гору. И вообще дядя Аугуст нравился Андресу: рассудительный и умелый, он часто приходил на помощь. Сам Аугуст обычно говорил: «Вот, зашел на огонек, разрешите старому холостяку погреться у чужого очага». Но в долгу он не оставался: починил крышу, запаял дырявую кастрюльку, наточил ножи у мясорубки… Часто помогал, всего и не упомнишь.

Когда учителя подошли к речке, кадка была уже на берегу.

— Силы в работе! — сказал директор дяде Аугусту.

— Сила нужна! — отозвался тракторист.

— Вот думаем: не построить ли здесь гидростанцию. Школьную.

— Здесь? — удивился дядя Аугуст. Взглянул на речку и помотал головой: — Нет. Место неподходящее.

Андрес с еще большим уважением посмотрел на дядю Аугуста. Вот он как! Глянул — и сразу решил.

— А вы в этом разбираетесь? — не очень вежливо спросил у дяди Аугуста учитель Пихлакас.

Но тракторист не обиделся.

— Немножко разбираюсь, — усмехнулся он. — Мой отец все мечтал мельницу себе выстроить… До своей дело не дошло, но людям построил немало. И я с ним…

— Ну-ну… Что же вы нам посоветуете? — все еще недоверчиво спросил Пихлакас. — Консультируйте, если так!

— Верно! — совсем другим тоном подхватил директор Каэр. — Где бы вы стали строить?

Вот как удачно получилось с этими кадками! Теперь Андрес самым первым из школьников узнает, где будет их электростанция!

Но это оказалось не таким скорым делом. Впятером они потихоньку шли вдоль ручья. Дядя Аугуст иногда останавливался, смотрел на берега и что-то шептал, подсчитывал в уме, шевеля губами. На одном повороте он задержался, смерил шагами длину мыска, выдавшегося в пойму, зачем-то пощупал землю. Потом все пошли дальше и шли, пока дядя Аугуст не сказал:

— Нет, здесь ничего не получится. Только там. Одно место.

И они вернулись к повороту, где в пойму вдавался мысок. Андрес был здесь тысячу раз — каждый день он пробегал мимо этого места, когда спешил в школу. Вон там, в частом и тонком березняке, он вырезал гибкие удилища. Зимой с этого мыска Андрес лихо съезжал на лыжах, а летом собирал здесь букеты колокольчиков с большими-большими цветами. В речке, вон под теми камнями, если засунуть руку поглубже, можно было наловить пескарей. Один раз Андрес поймал здесь даже налима — еле вытащил из-под камня!..

Словом, здесь можно было найти для себя массу занятий. И только строить гидростанцию раньше никому не приходило в голову.

Пихлакас и Мёльдер оживленно разговаривали, не всегда понимая один другого. Слишком разные это были люди, слишком разные были у них знания.

Мёльдер рассказывал молодому учителю: нужно насыпать земляную плотину, оставить «глаз» для пропуска весенней воды, настлать полы, поставить щиты… А Пихлакас толковал о гидростатическом давлении, о пролетах и стреле прогиба. Но они остались довольны друг другом и, прощаясь, крепко жали руки.

— Очень рад знакомству! — говорил Пихлакас.

— Доставайте турбину и генератор, остальное ребята сделают! — сказал напоследок дядя Аугуст.

И, пока они с Андресом возвращались к своим кадкам, он объяснил, что турбина — это такое стальное колесо, которое начинает вертеться, если через него бежит вода. А турбина крутит генератор, и тот дает электрический ток.

Андрес расспрашивал, слушал короткие ответы и очень гордился, что он дружит с таким знающим человеком, как дядя Аугуст.

А учителя шли к своей школе молча. Теперь, когда кое-что стало проясняться, каждый из них совсем иначе взглянул на задуманное.

«Трудное дело затеваем, — думал директор Каэр. — Турбина, генератор, материалы всякие… И работа нелегкая, недетская. Осень, дожди пойдут. Потом холода настанут. Не простудить бы ребят… Может быть, лучше отказаться, пока не поздно? Пожалуй, прав Пихлакас, не наше это дело».

«Как мало я знаю и умею! — огорченно думал Вальтер Пихлакас. — Любой тракторист, оказывается, разбирается в технике лучше меня. Неужели мои ученики тоже будут путаться в практических делах, как я сегодня? Нельзя этого допустить! Прав директор: мы должны строить электростанцию. Пускай ребята привыкают на практике решать технические задачи!»

А Эви Калдма не столько думала, сколько представляла себе радостное будущее. Ей виделись стройные шеренги пионеров с красными галстуками и залитые электрическим светом классы. И еще что-то очень героическое — она и сама не знала, что именно, но всей душой стремилась к нему.

Глава шестая, в которой руки поднимаются сами

Вот это да! Вся школа — все ученики и учителя собрались вместе. Много народу, оказывается, если всех собрать вместе. И скоро все они ахнут: Волли выйдет на трибуну… Жалко, что настоящей трибуны нет, он выглядел бы повыше, если бы стоял на трибуне… Но все равно он выйдет и скажет: «Бросьте свои затеи с гидростанцией! Идемте лучше рыбу ловить! Щуки в озере так и ходят. Вперед!»

И все, наверно, станут аплодировать. А дир скажет: «Как это я не подумал!» Или нет, он скажет иначе. «Мы давно об этом думали», — скажет он. И купит огромную сеть, и все школьники… Нет, не все, только старшеклассники, мужчины, отправятся на озеро. Сам Волли пойдет во главе колонны. Будет выть ветер, поднимется буря. Но Волли бесстрашно подойдет к лодке…

Почему к лодке? К судну! «Ставь паруса!» Вот что нужно строить — парусник! Мачты, реи, бом-брамс-кливера или как там называется. Полный вперед!

Только плохо, что парусник нужно строить. Придется обойтись без парусника. Волли просто скажет: «Бросьте свою гидростанцию! Идемте ловить рыбу!» И все ахнут.

Очень тяжелой была эта неделя. Это страшно трудно — обижаться на лучшего друга. Рауль и в подметки Андресу не годится, радости от него мало. Всю неделю собирался пойти вместе с Волли рыбу ловить, да так и не собрался. Мама не пустила. Ишь маменькин сынок!

К ним примкнул еще один парень прыщавый Харри, что живет в медпункте и пахнет лекарством. Сам примкнул — подошел и спросил:

— Ты не будешь гидростанцию строить?

— Не буду! — твердо сказал Волли. — А ты?

— Я тоже не буду, усмехнулся Харри. — Мне мама справку напишет.

— Ладно, — буркнул Волли. — По рукам.

И Харри протянул ему свою костлявую лапу. В другие времена Волли ни за что не стал бы с ним дружить. Но теперь другое дело. Было двое — он и Рауль. Теперь стало трое. Это уже во сколько-то раз больше. Три разделить на два — в один и одну вторую раза больше. Только уж больно эта одна вторая нескладная…

«Мама справку даст»! Видали такого! Ему хорошо — мама медсестра. А Волли никто справки не даст. Ну и пусть. Он не будет прятаться ни за какие справки. Он просто выйдет и скажет, что он обо всем этом думает. Все так и ахнут. Это гадость — прятаться за справки. Подумаешь, медицинская сестра! И как глупо люди иногда говорят: почему «сестра»? Так бы и говорили: медицинская мать дала своему заморышу медицинскую справку.

Странный парень этот Харри. То сидит тихо-тихо, словно его и на свете нет, то вдруг нахулиганит и сразу на кого-нибудь свалит. Тощий, как щепка, роста среднего, отметки средние, а сам какой-то ненормальный — то ли трус, то ли больной…

Вот Андрес — это был друг!.. Но теперь они совсем не разговаривают, Андрес даже пересел на другую парту. И пусть, и очень хорошо. Они там строят какую-то «модель». Ни капли не интересно — выпиливают да складывают разные брусочки, щеночки, словно малыши в детском саду, будто в кубики играют.

А один раз вечером Волли видел, как Андрес ходил вдоль речки с линейщиками тогда те еще жили в их доме, теперь-то они уже уехали. Тоже, наверно, о гидростанции говорили. Теперь и на уроках русского языка приходится читать и переводить какую-то детскую книжку о Днепровской гидростанции. И на уроках физики начали решать задачи о работе воды: если один литр воды упадет с высоты одного метра, получится один килограммометр работы. И слово-то дурацкое: «килограммометр». Словно меры веса и длины тоже запутались с этой стройкой!

А теперь идет общее собрание, и директор говорит пышную речь. Напрасно он ее говорит, Волли не клюнет на такую простенькую наживку: подумаешь, «своя гидростанция»! Ее еще построить надо. И как не понимают ребята, даже умные, что тут придется работать?..

Андрес и то ничего не понимает. Вон, написал свое стихотворение в стенгазету. Тоже еще поэт! Написано:

Всегда победа рядом с нами,

Упорен пионер в труде.

Мы выйдем стройными рядами.

Навек закроем путь воде.

Ничего хорошего. Эти строчки Андрес сам у себя украл — он их говорил Волли еще неделю назад. Если бы Волли захотел, он еще не так написал бы! Он только никогда не пробовал. Если попробует, наверняка получится! Подумаешь, невидаль — стишки…

Вот картинку Айме здорово нарисовала. Гидростанция, везде горит свет, и все ребята с красными галстуками. Молодец Айме, что и говорить!..

Ладно, газета газетой, придется послушать дира, чтобы не прохлопать что-нибудь интересное — дир, кажется, добрался до главного.

— Генератор для нас изготовит завод «Вольта». С турбиной пока дело обстоит хуже, но наше министерство обещало подыскать и ее. Все зависит от нас самих, — сказал Юхан Каэр. — Подумайте серьезно, взвесьте «за» и «против». Если вы решите строить, все уроки труда мы отведем на строительство. Но этого будет мало. Придется строить и по вечерам, может быть — и в воскресные дни. Кто боится, кто чувствует себя недостаточно взрослым и сильным, пускай лучше скажет об этом прямо, сейчас, чтобы потом не подвести товарищей.

Вот до чего хитрый! Волли совсем не боится, он достаточно сильный и взрослый. Надо будет сказать об этом. Он совсем не потому против стройки, он просто…

Ох, а поверят ли ему ребята? Вдруг не поверят? Вон выступают один за другим. И девчонки туда же. Ну какие из них строители? Нужно поднять руку, попросить слова и сказать, чтобы все ахнули.

Вот сейчас он встанет и скажет, сразу после Андреса… Ну, пускай еще и Юри Куузик поговорит… Вот сейчас… Пора!

Волли даже зажмурился.

Рука у него приподнялась, но так и не вытянулась кверху. Может быть, он и вытянул бы ее, но тут прозвенел голосок пионервожатой:

— Кто за то, чтобы строить гидростанцию, поднимите руки!

Опоздал! Волли рывком убрал руку и застыл. Потом покосился на лес поднявшихся рук и вдруг увидел… Нет, подумать только! Он увидел совсем рядом с собой поднятую пухлую ладошку Рауля с растопыренными пальцами. А дальше маячила костлявая рука Харри. Измена!

Но и у самого Волли рука начала подниматься. Локтя он не отрывал от колен, но кисть руки приподнялась. Нет, он не вытянул ее вверх, как тощий Харри или этот тюфяк Рауль. Он только приложил руку к щеке. Так что можно было думать, что у него просто болит зуб. А может быть, он задумался. Правда, можно было думать и иначе. Пусть кто как хочет, так и думает.

Но Эви спросила:

— Кто против? Кто воздержался?

Это было уже невыносимо. Одному пойти против всей школы? Взять и поднять руку «против», ничего не сказав, не объяснив? Что ж он, хуже всех, что ли?

— Принято единогласно, — сказала Эви.

И все захлопали в ладоши. Почти все: Волли не аплодировал, потому что у него в душе осталась заноза. Он-то знал, что он против! А вышло так, как будто он голосовал «за»…

Все-таки потом и он вместе со всеми обсуждал, кого выбрать в пионерский совет стройки. Конечно, он не просил слова и не выходил «выступать» — охота была! Просто он кричал с места: «Верно! Давай!» — или что-нибудь в этом роде.

Потом было голосование, и Волли, конечно, поднял руку за Юри Куузика, потому что это мировой парень. Голосовал он и за Айме, потому что раз равноправие, девчонок тоже нужно выбирать. Он был и за Калью Таммепыльда. Пионервожатая Эви выступила «против» и напомнила, что Калью по два года сидел в каких-то классах и все равно учится на тройки, но Волли голосовал и за него — что ни говори, Таммепыльд самый могучий парень в школе!

Только за Андреса Волли не стал голосовать: подумаешь, «поэт»! Дразнила и задавака.

Но вышло как-то так, что опять никто не заметил, поднимал ли руку Волли. И Эви Калдма объявила, что Андреса избрали единогласно, и даже председателем совета стройки.

На этом собрание кончилось. К Волли подошли Рауль и Харри.

— Я все равно не буду строить, — сказал Рауль. — Мой папа напишет директору, чтобы меня освободили.

— А мне мама справку даст, — прошептал Харри. — Зачем мне было голосовать против, когда мама все равно даст справку?

— Жулики вы! — поморщился Волли и для убедительности сплюнул на сторону. — Нельзя так. Нечестно.

— Сам хорош! — съязвил Рауль. — Говорил нам: «Я скажу, все ахнут»… А сам молчал, молчал да и потянул руку за стройку!

— Вот я тебе сейчас ка-ак дам в ухо! — обозлился Волли.

— Попробуй только! Сам получишь, рыжий Тоотс!

— Ах ты, бочка сала, ты еще дразнишься? — закричал Волли. — Так вот же тебе!

Нагнувшись, он изо всей силы боднул толстяка головой в живот. Это был излюбленный прием Волли: попробуй справься как-нибудь иначе с этими верзилами, когда у них еще и руки длинные!

Рауль брякнулся наземь и захныкал.

Но у Волли на душе было так тошно, что даже легкая победа над толстым Раулем не могла его утешить.

Глава седьмая, в которой всем прибавляется забот

Директор Метсакюлаской восьмилетней школы Юхан Каэр никогда не мечтал о карьере строителя. Педагогическая деятельность казалась ему самым благородным и интересным делом на земле, хотя и самым трудным.

Впрочем, теперь Юхан Каэр все чаще подумывал о том, что строить электростанцию, пожалуй, даже труднее, чем руководить школой.

С утра до ночи ему приходилось раздумывать над сотнями разных вопросов. Хорошо, турбину и генератор обещало подыскать министерство; но где достать ломы, топоры, лопаты? Откуда взять бревна и доски? Еще сложнее казалась проблема гвоздей, болтов и гаек. Вообще было неясно, с какого конца подступать к строительству.

Конечно, директор понимал, что находится в условиях исключительных. В аккуратной папке с надписью «Строительство гидростанции» вместо проекта лежало всего лишь несколько листиков о эскизами, сделанными учителем физики о помощью тракториста Мёльдера. Не только ученикам, но и учителям недоставало простейших познаний в строительном деле. Директор все это понимал, но легче от этого не было.

Вот и сегодня он остался не очень-то доволен результатами осмотра своей стройки. В дальнем углу парка несколько старшеклассников тесали бревна. Двадцать восемь бревен, оставшихся от прошлогоднего ремонта школы, представляли из себя весь запас строительных материалов. Тем больнее было видеть, как беспощадно крошил дерево Волли Круус. Казалось, этот рыжий парнишка вообще не замечал отбитой шнуром черты. С удивительным безразличием взмахивая топором, он еще и песню пел:

Когда-то в давние года

Селедка не тужила,

На берегу жила всегда,

Мышей и крыс ловила.

При этом он, кажется, не песней помогал работе, а скорее наоборот — аккомпанировал песне ударами топора.

Директор нахмурился, подошел к Волли и спросил:

— Круус! Чего ты делаешь?

— Пою, товарищ директор! — бодро ответил Волли. — А разве нельзя? Это старинная песня, может быть, даже матросская.

— А топором что ты делаешь? Ты понимаешь?

— Понимаю, товарищ директор. Рублю бревно.

— Именно рубишь! Ты не только рубишь, ты еще и губишь его. Дай сюда топор!

Директор довольно ловко протесал небольшой участок бревна, показал, как нужно отставлять ногу, чтобы не поранить ее топором, и посоветовал внимательнее относиться к черте и вообще к работе. Ох уж этот Волли Круус!..

Неподалеку трудился Калью Таммепыльд. Вот он прямо-таки умилил директора: богатырь тесал, как заправский плотник.

Юхан Каэр указал на него Волли:

— Ты бери пример с Таммепыльда, присматривайся к нему!.. Молодец, Калью! Не устал?

— Можно и отдохнуть, — басом ответил польщенный Калью.

К сожалению, этот бас появился у него совсем недавно и иногда срывался на какой-то цыплячий писк. Так вышло и теперь: под конец своей короткой фразы Калью пискнул. Чтобы не упасть в глазах друзей, он с размаху всадил свой топор в торец бревна, потянулся и сказал:

— Черт возьми, теперь закурить бы!

Директор, едва успевший отойти, круто обернулся:

— Таммепыльд, что ты сказал? Или мне послышалось?

— Вам послышалось, товарищ директор, — быстро подтвердил Калью, уже не заботясь о том, как звучит его голос: директора в этой школе побаивались.

Вот и пойми взрослых: когда Калью приходилось помогать отцу, плотнику, мужчины никогда не стеснялись в выражениях. А если уж садились отдыхать, отец и сам закуривал, и сыну давал команду: «Ну, Калью, перекур».

Но спорить с директором Калью не стал: старших вообще трудно переспорить, а директоров в особенности. Он молча выслушал нравоучительную речь, к счастью оказавшуюся не слишком длинной — директор торопился на берег речки.

Там вовсю кипела работа. Юхан Каэр даже не представлял себе, какие могучие силы вызвало к жизни решение строить гидростанцию.

Работы развернулись на обоих берегах и в русле реки. Пареньки повзрослее вырубали ольшаник, стройные березки и осины, листья которых осень уже тронула желтой и красной краской. Ребята из младших классов и девочки оттаскивали срубленные деревца далеко в сторону.

Другие бригады расчищали русло и заготавливали камень. Малыши отыскивали камешки себе под силу, азартно набрасывались на них, выкатывали, тащили и складывали в кучи на берегу. Дело явно нравилось им, крик и шум звенели в прозрачном осеннем воздухе.

Многие сняли ботинки и штаны и доставали камни прямо из речки. У этих ребят уже вымокли и рубашки и трусы; да и брызг летело во все стороны подозрительно много, гораздо больше, чем, по мнению директора, требовал технологический процесс. А два сорванца попросту дрались из-за камня, который хотелось тащить каждому из них.

По тропинке вдоль берега гуськом важно шествовали первоклассницы. К ужасу своему, Юхан Каэр увидел, что каждая несет в подоле по нескольку камешков. В подолах! Интересно, что-то скажут их мамаши на ближайшем родительском собрании! Поскольку директор Каэр давно овдовел, он немножко понимал, что такое стирка…

Начальственным оком он начал разыскивать пионервожатую Калдма, которой было поручено руководство малышами. Обнаружил он ее без труда: Эви Калдма тоже трудилась посреди речки с группой ребят и… взрослых.

Они были так увлечены своим занятием, что даже не обратили внимания на директора, остановившегося на берегу. Они выкатывали из ручья огромный валун. Душой этого предприятия была сама пионервожатая. Она звонко командовала, размахивая руками, поминутно отирая со лба то ли брызги, то ли капли пота. Брюки, блузка, даже галстук и волосы пионервожатой намокли. Завиток, всегда задорно свисавший на лоб, тоже намок и приклеился к виску. Поперек лба шла жирная красная полоса — глина, что ли…

Возле Эви директор с огорчением увидел физика Пихлакаса, которому было поручено разметить площадку котлована. Физик выглядел несколько приличнее, хотя тоже успел перемазаться глиной. Сейчас он подсовывал под валун какие-то жерди.

— Рычаг первого рода… — донеслись до директора его слова.

С другого бока возле камня трудились председатель совета строительства Андрес Салусте, тракторист Аугуст Мёльдер и три девочки, в одной из которых Юхан Каэр узнал собственную дочку Юту. Одного взгляда на ее новое платье директору было достаточно, чтобы схватиться за голову.

— Подается! Качнулся! — восторженно закричала Эви.

— Пошел! Пошел! Ноги берегите! — во всё горло заорал Пихлакас.

— Раз, два, взяли! Чуть подали! Не ленись! Навались! — нараспев выкрикивал Аугуст Мёльдер.

Андрес Салусте тоже вместе с ним кричал: «Не ленись! Навались!» — и вместе с Аугустом кряхтел, изо всех сил налегая на камень.

Валун, тысячелетия пролежавший на своем привычном месте, качнулся, тронулся и покатился к берегу, подталкиваемый дюжиной неодинаково сильных и умелых, но одинаково старательных рук. При этом Юта наваливалась на валун животом. Это было ужасно. Ее платье! Неизвестно, отстирается ли оно теперь.

А валун прокатился метра полтора и прочно засел. Опять Пихлакас подсовывал под него жерди, опять Юта наваливалась на камень…

Каэр решил вмешаться, шагнул вперед, но едва не упал, зацепившись за какой-то колышек. Нагнулся, выдернул его и… И прочел на колышке сделанную каллиграфическим почерком Пихлакаса надпись: «Левый угол котлована». Ага, значит, разбивка все-таки сделана… Вон и другие колышки видны неподалеку…

Оказывается, этот валун попал чуть ли не на ось сооружения. Конечно, его нужно вытащить. Но как же Эви бросила остальных ребят без присмотра?..

Юхан Каэр втиснул колышек обратно, постукал по нему каблуком и решительно подошел к самой воде. Жаль, что здесь ребята. При них непедагогично указать учителям на их промахи. И, честно говоря, жалко портить настроение пионервожатой — уж очень она старается.

Поскорей бы они развязались с этим камнем. Почему же он не двигается? Так и есть, уперся в плитку известняка и ни с места. А они стараются перекатить валун. Зря надрываются. Нужно вытащить этот известняк, только и всего. Вот я сейчас…

Директор ступил на ближний камешек осторожно, чтобы не замочить ботинок. Тут же он поскользнулся и влез обеими ногами в воду. Крякнув, скинул пиджак, положил его на берег и, сердясь уже на самого себя, полез вытаскивать из ручья кусок известняка, затормозивший движение валуна.

Ему казалось, что в этой проклятой речонке безвозвратно тонет его авторитет. Но он уже не мог отойти. И, когда валун снова покатился, Юхан Каэр тоже подталкивал его рычагом первого рода. И он был вознагражден радостными взглядами и улыбками всех окружающих. А Юта прямо-таки восторженно воскликнула:

— Ах, папа, какой ты у меня молодец!

И когда отец с дочерью шли домой, Юхан Каэр ворчал только для порядка.

— Перемазалась, как дошкольница! — говорил он, счищая с платья дочери присохшую глину. — Нельзя же так! Все-таки ты уже взрослая!

— Да, папа, — кротко ответила Юта. — Тебя тоже почистить или ты так и пойдешь?

Юхан Каэр рассмеялся и махнул рукой.

В этот вечер все расходились по домам гордые и радостные. И совсем не страшно, что дома всплескивали руками встревоженные мамы: мокрое удалось высушить, грязное — отстирать.

А Хельги Салусте, взглянув на сына, молча достала из сундука старенький, но чисто выстиранный комбинезон своего покойного мужа. Молча она приложила комбинезон к плечам Андреса. Конечно, еще чуть-чуть великоват… Но если укоротить брюки и рукава…

В доме Салусте застучала швейная машинка.

И во многих домах Метсакюла стрекотали в тот вечер швейные машинки: достав с чердаков и из чуланов старую рабочую одежду, мамы ставили заплаты, ушивали юбки, укорачивали рукава и делали отвороты на брюках.

При этом мамы и вздыхали и улыбались: мамы всегда и вздыхают и улыбаются, когда шьют сыновьям или дочкам первые рабочие костюмы.

Глава восьмая, где земля начинает расступаться

Удивительно, до чего взрослые люди умеют запутывать даже самые простые дела! Уже столько дней все работают, и вдруг сегодня назначен митинг: видите ли, начинаются «основные работы»! Вот так штука! Выходит, все, что до этого делали, — не основное? Волли уже намахался топором, два раза занозил руку, проехал пилой по штанине на правой коленке, а основные работы, оказывается, еще не начинались. Смешно!

После уроков все ученики построились перед зданием школы, и директор произнес речь об электрификации, о трудовом воспитании и еще о чем-то. Волли всегда казалось, что взрослые нарочно говорят так много, чтобы показаться умными. «Нужно электричество — айда, пошли строить!» — вот как сказал бы он, Волли, уж если бы он захотел строить электростанцию.

А тут заговорил физик Пихлакас, словно он мало говорит на уроках. Потом держали речи какая-то тетенька из родительского комитета и пионервожатая Эви. Все они говорили одно и то же, только немножко по-разному. Остальные слушали и хлопали в ладоши. Волли тоже хлопал — без этого было бы уж совсем скучно.

Вообще-то речи тоже можно вытерпеть. Особенно если догадаешься в самом начале митинга засунуть соседу за шиворот какого-нибудь жука.

Правда, толстый Рауль в конце концов сообразил, что эта жужелица не сама нашла дорогу к нему за пазуху. Но до этого он смешно попрыгал в строю, выпучив глаза и взвизгивая. Так что директор даже сделал ему замечание. А к пинку в бок Волли отнесся философски: подумаешь!

Наконец митинг кончился, и все пошли приступать к основным работам. Как всегда, барабанил толстый Рауль, и, как всегда, барабанил препротивно. Дали бы барабан Волли, он такую дробь выбил бы!.. Впрочем, нет, не станет он заниматься всякой ерундой. Обидно только, что столь бездарным людям часто дают возможность производить шуму больше всех.

На берегу все сбились большой и веселой толпой и чуть не столкнули в речку двух девчонок, потому что всем хотелось первыми увидеть, как приступают к основным работам.

Но смотреть было не на что. То есть была речка, лежали кучи хвороста и груды камня; взмахивая крыльями и сердито гогоча, разбегались потревоженные шумом гуси. А строительства никакого не было. И снова заговорил дир:

— Мы сами… Сами школьники… Первый кубометр грунта… Отличники шестого класса Андрес Салусте и Рауль Паю…

И тогда Андрес и Рауль с лопатами в руках спустились под гору, к речке. Они стали между колышками и начали копать, словно обязательно нужно отлично учиться, чтобы тебя заставили рыть землю!

Но все-таки это было здорово — рыть самый первый кубометр на виду у всей школы. Волли даже пожалел, что слишком рано засунул жука Раулю за шиворот. Это нужно было сделать сейчас. И хорошо было бы пустить туда не одного жука, а двух или даже трех. Пусть бы толстяк поерзал, когда на него смотрит вся школа!

Андрес тоже задрал нос. Подумаешь — «председатель»! Начальство нашлось! «Отличник»!

Рыть первый кубометр мог бы и Волли, если бы на озере не так хорошо клевал окунь. Невозможно и окуней наловить, и географию выучить. Был грех, показал Дунай где-то на Уральском хребте. Ну и что? Подумаешь! Просто ткнул указкой немного в сторону. Все ошибаются. Даже директор сказал, что начинаются основные работы, а Рауль и Андрес просто роют на берегу какую-то яму. Какие же это основные работы?

Странно: никогда в жизни Волли не хотелось махать лопатой, а вот сейчас захотелось. Отчего бы это? Смешно…

Андрес сбросил рубаху и работал лопатой ловко и красиво. Неженка Рауль раздеться побоялся и обливался потом, стараясь не отстать от Андреса. Но за таким парнем разве утопишься!

Тогда директор разрешил всем желающим включиться в работу. И его дочка Юта сразу вышла вперед с лопатой — наверняка ей отец подсказал, чтобы лопату взяла с собой! И у ее подружки Айме тоже оказалась в руках лопата.

Кто-то сменил уставшего Рауля, кто-то начал корчевать пеньки, оставшиеся от вырубки кустов.

Потом ребята раздобыли еще несколько лопат и ломов, принесли носилки, которые смастерили Юри и Калью, и принялись относить землю.

Андресу нравилось резать упругую коричневую глину. Там, где проходила его лопата, глина блестела, как шоколадная плитка. Эти блестящие плитки Андрес откидывал далеко в сторону, а малыши брали их в руки и уносили к речке.

Андрес не чувствовал себя уставшим, хотя дыхание у него перехватывало, а на лбу выступили капельки пота. Лопату он не стал отдавать никому, но все-таки пришлось на минутку остановиться, чтобы распрямить спину и отдышаться. И тогда он услышал наверху голос своей матери. Наверно, она шла мимо и решила заглянуть на школьную стройку, посмотреть. Сейчас она стояла на краю котлована и разговаривала с директором Каэром и с кем-то еще из взрослых.

— Как это хорошо — работать вот так дружно, вместе! — говорила Хельги Салусте. — Раньше, на хуторах, люди были одинокие, злые… А теперь…

Андрес никогда раньше не слышал, как говорит его мать. То есть нет, конечно, он слышал от нее тысячи будничных слов: «Сделал ли ты уроки?», «Садись ужинать», «Доброй ночи». Иногда мама жаловалась, что ей «трудно сводить концы с концами». Правда, еще она вспоминала, какой хороший человек был его отец, как он вернулся с войны — со шрамами, на костылях. И как потом он скончался и маленький Андрес остался у нее на руках…

Но это были домашние разговоры. Сейчас мама говорила так же просто, как всегда, но совсем о другом. И Андрес заслушался.

— Хорошо тут у вас! Радостно! — повторила Хельги.

«Радостно»! Вот как верно сказала мама! И Андрес опять вонзил в глину свою лопату, и опять полетели во все стороны глянцевитые шоколадные комья. Врезаться с лопатой в крутой берег было легко и весело: хотя они только-только «приступили к основным работам», яма получалась уже глубокой, почти в человеческий рост.

А немного дальше торчал старый, корявый пень. Андрес начал подкапываться под него, но пень держался крепко. Подошла Айме, стала помогать. И оттого, что Айме стала здесь, рядом с ним, Андресу хотелось еще чаще вонзать лопату в глину, выкидывать огромные, богатырские комья. Так, чтобы сама земля расступилась перед ним!

И земля начала расступаться.

Увидев это, не выдержал и Волли.

Он подбежал к упрямому пню, вцепился в него обеими руками, стараясь раскачать его, опрокинуть. Но пень стоял еще прочно.

Тогда Волли схватил чей-то лом, длинный и тяжелый. Лом плохо слушался Волли, но с четвертого удара все-таки вошел в землю рядом с толстым-претолстым корнем. Волли нажал, напрягая все свои силы, и корень не выдержал, пополз из земли, раздирая нависший над краем ямы дерн.

— Ура! — закричал Волли, потому что молчать он мог только на рыбной ловле и на уроках пения. — Ура!

Андрес и Айме снизу обрубали корешки лопатами, а Волли сверху так орудовал ломом, что пень начал качаться, как молочные зубы у сестренки Мари. Тогда Волли бросил лом, разбежался, гикнул, прыгнул на пень и…

Словно баба-яга на помеле, он пролетел на головами Айме и Андреса и вместе с пнем ухнул в яму.

— Ты не ушиблась? — заботливо спросил Андрес у Айме, помогая ей встать на ноги. Волли он словно и не заметил, хотя тот лежал здесь же, рядом.

— Противный Круус! Как маленький! — сердито сказала Айме, вытряхивая из-за шиворота насыпавшиеся туда комочки земли.

— Подумаешь, принцесса! — огрызнулся Волли, потирая здоровенную шишку на лбу: и на что это он напоролся?

Лихо же он летел! Вон какой пень выворотил — эти двое без Волли ни за что не справились бы, А еще дуются…

Ну и ладно, он и без них обойдется! Пожалуйста!

И Волли поднялся, выкарабкался из ямы и отправился бродить по всей стройке. Попробовал выдернуть пенек, потом другой. Но они не поддавались. Вот колышки — дело другое, они держались совсем слабо. Волли выдергивал их из земли и швырял в речку. Бух! Бух! Постояли — теперь поплавайте!..

— Разметка! Моя разметка! — схватился за голову Вальтер Пихлакас.

Покачиваясь на волнах, по речке уплывали те самые колышки, которые физик с таким трудом расставил по краям котлована, добиваясь, чтобы все углы были прямыми, а стороны имели одинаковую длину.

Глава девятая, в которой два директора находят один общий язык

— Альберт, ты должен принять меры! Так больше не может продолжаться! — уже в дверях встретила мужа расстроенная Лилли Паю.

— Ну, что опять случилось? — поморщился усталый Альберт, собиравшийся ужинать.

Он и так весь день «принимал меры» на полях, в коровниках и свинарниках. Целый совхоз на плечах. Он никак не собирался принимать какие-то «меры» в собственном доме. Принимать пищу его больше устраивало.

— Ты должен пойти в школу и доказать этому несносному Каэру, что наш Рауль не должен копать землю. В конце концов, он подрывает твой авторитет!

— Кто подрывает? — стаскивая сапоги, облепленные жирной землей, осведомился Альберт Паю.

— Рауль!

— Ты же сказала, что он роет землю, а не что-нибудь другое.

— Не остри, пожалуйста! Тебе это никогда не удавалось. Рауль подрывает твой авторитет. Зачем сыну директора совхоза копаться в земле? У него руки пианиста, их нужно беречь… Нет-нет, не перебивай меня! Если ты не вмешаешься, я увезу Рауля в город. У него тяга к музыке! Эмма Рястас говорит, что у него большой талант. Этот талант нельзя зарывать в землю! Рауль так страдает!

— Он мне ни слова не говорил.

— Конечно! Рауль боится сказать тебе об этом. Но он страдает, у него бессонница! Я сама слышала, как мальчик ворочался всю прошлую ночь.

— Подай ужин! — коротко приказал Альберт. Его слова прозвучали куда грубее, чем ему хотелось. Чтобы сгладить эту грубость, Альберт добавил: — А то на пустой желудок не понять, что именно наш Рауль роет, подрывает и зарывает.

— Ты опять отделываешься плоскими шутками! Речь идет о нашем ребенке, а ты…

Но тут Лилли поймала такой выразительный взгляд своего мужа, что прикусила язычок. Она имела достаточно большой опыт семейной жизни, чтобы понять, что этот разговор можно продолжать только после ужина.

Действительно, когда Альберт Паю наелся и расположился в кресле со свежей газетой, он уже гораздо терпеливее выслушал жалобы жены. Альберт не перебивал ее, даже иногда кивал головой. Лилли знала, что этот кивок можно истолковать совершенно различно. Но она рассказывала все разом:

— Пока Рауль копал землю только на уроках труда, это еще можно было вытерпеть. Но теперь его заставляют строить и по вечерам. Уже два урока музыки пропустил. А Эмма Рястас приходила. Ей придется заплатить — чем же виновата учительница? Мальчик вынужден таскать камни, перемазал весь костюмчик — знаешь, тот, вельветовый. Я уж не говорю о его новых чешских ботинках…

— Талантливому человеку не страшна никакая дополнительная работа, — сказал Альберт Паю. — Но не будем спорить. Чего ты от меня хочешь?

— Он еще спрашивает! — всплеснула руками Лилли.

И она все объяснила. Она приводила в пример медсестру Ви́льму Ро́осте, которая написала своему заморышу Харри медицинскую справку, чтобы мальчика освободили от строи тельных работ. Если он, Альберт, директор всего совхоза, не может написать своему сыну никакой справки, неужели он не в состоянии хотя бы сходить к этому Каэру и поговорить с ним по-мужски? Если уж нельзя совсем освободить Рауля от работы, пускай ребенка назначат каким-нибудь учетчиком или нормировщиком; должен же быть у них какой-нибудь элементарный порядок.

Альберт Паю молча встал и начал натягивать сапоги.

— Ты куда? — встревожилась Лилли.

— К Юхану Каэру. Пойду поговорю по-мужски.

Обрадованная Лилли поцеловала его в щеку и проводила до порога. Уже в дверях Альберт обернулся:

— А где наш Рауль?

— Они же чуть ли не каждый вечер остаются на этой стройке! Пожалуйста, наведи там порядок!

— Да, я наведу порядок, — пообещал Альберт Паю и зашагал по дороге, ведущей к школе.

Все здесь было ему знакомо. Каждый обитатель небольших домиков, выглядывавших из зелени то слева, то справа от дороги, имел то или иное отношение к совхозу. Вместе с ними Альберт Паю вывел это хозяйство, как пишут в газетах, «из отстающих в передовые» за какие-нибудь… Гляди-ка, уже восемь лет живут они в Метсакюла!

Пройдя аллеей меж старых лип, посаженных здесь в незапамятные времена, Альберт Паю вошел в новый школьный парк. Собственно говоря, парка еще не было. Маленькие дубки, березки и клены едва доходили до пояса. Этот парк школьники разбили только прошлой осенью.

Альберта радостно удивили аккуратные дорожки и стройные линии молодых деревьев, прибранные газоны и нарядные клумбы с осенними астрами. Он давно здесь не был — хотя Паю жил неподалеку от школы, но и контора совхоза, и животноводческие фермы были расположены в другой стороне.

В школе было удивительно пусто и тихо. Вышедшая навстречу Альберту уборщица объяснила, что уроки давно кончились и все ушли на стройку. Наверно, и директор там, он проводит у речки все свободное время.

— Не знаю, что у них получится, — доверительно сказала уборщица, — но все так заняты этой работой… Наш директор даже с лица спал… Ведь у него и здоровье неважное. Там он, наверняка там.

На берегу десятка три школьников, как заправские землекопы, рыли котлован. Вдоль края котлована была натянута рулетка, и учитель физики Пихлакас, нагибаясь к ней и близоруко щурясь, отмерял нужную длину. Потом рыжеголовый паренек, помогавший ему, сосредоточенно посапывая, начал забивать колышек.

— Видишь, Круус, как трудно все это разметить! — сказал ему Пихлакас. — Смотри, чтоб наши колышки никто не вытащил!

— Пусть только попробуют! — грозно ответил Волли Круус.

Оба они были так заняты своим делом, что даже не заметили Альберта. И директор совхоза шагнул дальше, к самой реке, куда ребята тащили на носилках выброшенный из котлована суглинок.

Именно там стоял Юхан Каэр с большой трамбовкой в руках. Методичными ударами он утрамбовывал сброшенный под откос грунт.

— Силы в работе! — крикнул Альберт Паю.

— Сила нужна! — отозвался Каэр.

Слегка досадуя, что его застали за таким несерьезным занятием, директор школы подозвал стоявшего рядом паренька:

— Понял? Вот так и трамбуй.

— Понял! — ответил мальчуган, принимая трамбовку из рук директора.

Пока Юхан Каэр поднимался на берег, Паю тщетно разыскивал глазами своего сына. Рауля, который, по мнению его мамаши, был так замучен тяжелым трудом, обнаружить не удалось.

— Где же мой сын? — спросил Паю, пожимая руку Юхану Каэру.

— Мне как раз хотелось поговорить о вашем Рауле. Очень хорошо, что вы зашли. Разумеется, просьбу вашу я выполнил, по вечерам Рауль больше не работает… но…

— Какую просьбу? О чем я просил?

— Рауль передал мне от вашего имени…

— И где же он сейчас?

— А разве его нет дома?

Вот до чего, оказывается, дошло! Отец чуть ли не круглые сутки занят совхозом, а этот дрянной мальчишка совсем распустился! Пока мамаша над ним причитала, сынок наврал директору школы!

Рука Альберта Паю невольно потянулась к ремню. Правда, ремнем он обычно пользовался, чтобы поддерживать брюки, а не дисциплину. Но случай был явно исключительный.

И два директора начистоту сказали друг другу, что они думают об основных принципах воспитания подрастающего поколения. Если бы Лилли или Рауль услышали этот разговор, они пришли бы в ужас.

Беседуя, оба директора осматривали строительство, и Альберт Паю дал немало хороших советов. Он посоветовал вызвать специалиста из треста «Сельэлектро» хотя бы по телефону. Потому что в наши дни даже школьную гидростанцию нельзя строить по проекту тракториста и учителя физики. Укладывать в насыпь глину, вынутую из котлована водослива, разумно, но…

— Но я совершенно убежден, — говорил Паю, — что грунт нельзя насыпать прямо на траву. Кроме того, необходим план работ, график! Если вы свою насыпь не закончите зимой, ее унесет весеннее половодье. И вообще, наука — это хорошо, но есть же и техника!

Немного погодя Каэр выпросил у директора совхоза заимообразно несколько кубометров бревен. Каэр еще не знал, как и когда он сможет вернуть этот долг, но без лесоматериала работать было просто невозможно.

А потом Каэр пригласил Альберта Паю полюбоваться первым урожаем гибридной яблони, которую они вырастили на школьном участке. Директор очень гордился этим новым сортом и сильно расстроился, увидев, что из восьми яблок на молодом стройном деревце уцелело только два.

— Небывалый случай! — разводил руками Каэр. — Каким варваром нужно быть…

Но Альберт расстроился даже сильней, чем Каэр: на аккуратно вскопанном кругу под яблонькой он увидел удивительно знакомые следы. Именно такие следы должны оставлять новые чешские ботинки с резиновыми набойками на каблуках. Очень приметные набойки, с кружочками…

Как раз такие ботинки Альберт купил Раулю. На прошлой неделе.

— Крайне обидно! — вздыхал Каэр. — Бывают, знаете ли, детские шалости, которые и взрослым трудно переносить. Обидно. Не знаю, что и делать. Вести какое-то следствие оскорбление для всех честных ребят…

— А на эти следы вы не обращали внимания? — в упор спросил Альберт Паю.

Он поднял глаза на директора школы, встретился с его серьезным, внимательным взглядом. Заметил, как в легкой усмешке дрогнули губы Юхана Каэра. И, даже не дождавшись ответа, понял: конечно, еще раньше Каэр обнаружил пропажу яблок. Сколько он видит в своих учениках, сколько о них знает! Наверняка разглядел и эти проклятые следы под яблоней. И, конечно, знает, чьи это следы.

— Н-да… — протянул Каэр. — Следы…

— Спасибо, Юхан. Я приму меры. Сам, — протянул руку Альберт Паю.

— Только вы уж как-нибудь… попедагогичней. Очень-то не расстраивайтесь… — напутствовал его директор Каэр.

Хотя Альберт жестом успокоил Юхана Каэра, вероятно, в этот вечер он все же сделал бы со своим отпрыском что-нибудь очень непедагогичное. Но, к счастью для Рауля, уже посреди липовой аллеи директор увидел мчавшуюся навстречу автомашину.

— Я за вами, товарищ Паю! — круто затормозив, крикнул шофер. — Звонил начальник четвертого отделения, там у него с комбайнами неувязка…

Альберт Паю уселся в кабину.

Начало его педагогической деятельности опять откладывалось.

Глава десятая о людях счастливых и несчастных

Пионервожатая Эви Калдма шла по коридору серьезная и озабоченная. Только что она закончила урок в пятом классе, через десять минут начнет в шестом, а у самой не сделаны очередные задания — Эви студентка-заочница Тартуского университета. И еще стройка и другая пионерская работа… Трудно.

Проходя мимо первого класса, Эви услышала ожесточенный спор: маленькая красноволосая девочка что-то доказывала своим подругам. Эви прислушалась.

— Были! Были! Все мы раньше были обезьянами, а только потом из нас вышли люди. Я слышала, сам Волли это учил, а он знаете какой большой? Уже в шестом классе!

Эви не удержалась от улыбки. Ли́йзи Круус, так трогательно похожая на своего рыжего брата, бросилась к ней за помощью.

— Они мне не верят! — кричала Лийзи. — Ну скажите им, что мы все сначала были обезьянами!

— Ты немного ошиблась, — разочаровала ее Эви. — Люди действительно произошли от обезьян. Сначала были обезьяны, а когда они научились ходить на задних ногах и работать, они стали людьми. Но это было очень давно, тысячи лет назад…

— Значит, я не была обезьяной? — опечалилась девочка.

И дальше Эви шла по коридору уже веселая-веселая. Какие они все забавные, славные, как быстро они растут! Чудесное это дело — быть учителем! Вон, обнявшись, идут по коридору подружки Юта и Айме. Они совсем разные! Юта — вся в отца, высокая, медлительная, белокурая девочка, пока еще довольно нескладная. Рядом с ней миловидная Айме с ее огромными синими глазами кажется особенно грациозной. А вот вразвалку, засунув руки в карманы, идет весь гладкий и бархатный толстячок. Это Рауль, круглый пятерочник. Паренек развитой, только какой-то рыхлый, пассивный…

Возле окна, окруженный друзьями, мальчик в синем костюме с треугольником серого свитера, на котором так ярко выделяется пионерский галстук. Волосы зачесаны назад, лоб высокий, лицо одухотворенное — нет, положительно он красив, этот Андрес Салусте! Шестой класс, а все такие толковые, взрослые… Почти все… Пионервожатую чуть не сшиб с ног Харри Роосте, за которым с гиканьем гналось рыжее растрепанное существо… Ох уж этот Волли!..

В учительской Эви застала только преподавательницу пения. Они не были подругами — слишком велика разница в годах. Кроме того, Эмма Рястас жила как-то особняком. Но сейчас Эви просто не могла не рассказать о сестре Волли Крууса, убежденной в том, что все они раньше были обезьянами. Эви рассказывала об этом, давясь от хохота. И Эмма Рястас тоже улыбнулась. А сказала печально:

— Какая вы счастливая, Эви! Все дети любят вас… Вы с утра до ночи в центре событий… А я ухожу на хутор, в мрачное царство Вийу Ныгес, где все так давит, так давит…

— Зачем же вы там живете? Переезжайте куда-нибудь.

— Она обидится… Вийу — моя дальняя родственница. У меня плохо сложилась жизнь, Эви, я неудачница. Когда-то я была актрисой… — Эмма Рястас поднялась. — Простите, уже звонок на урок. С чего это я разговорилась? Вам, наверно, неинтересно.

Эви подошла к ней близко-близко:

— Очень интересно. И важно. Мы еще поговорим об этом. Ладно?

— Если хотите. Пока не началась наша стройка, у меня были уроки музыки… можно было поговорить с женой Альберта Паю, посидеть за роялем в уютной комнате… Хоть и в чужой…

— Скажите, Рауль на самом деле одаренный мальчик?

— Как вам сказать… Где мера таланта? Большой, маленький… Это так сложно…

— Его мать уверена, что у Рауля незаурядный талант.

Эмма Рястас вскинула голову и посмотрела на Эви своим обычным, колючим и неприязненным взглядом:

— Вы хотите сказать, что я ее обманула? Да, обманула. Но ей было очень приятно. Она тоже несчастна по-своему. Как и я… Идемте на урок, коллега. Давно пора.

Урок и правда пора было начинать. Впрочем, шестой класс и без Эви Калдма нашел для себя занятие…

Еще во время перемены Харри, спасаясь от Волли, опрокинул круглый стул, из которого с треском вылетело фанерное сиденье. Для Волли открылось широкое поле деятельности: он начал выяснять, можно ли усидеть на стуле без сиденья. Пока он вертелся на этом обруче, проходивший мимо Рауль втиснул Волли в злополучный стул так, что его нос очутился у него же между коленями. После этого у всего класса нашлось немало развлечений: оказалось, что Крууса в стуле можно переставлять с места на место, а главное — класть на бок и катать. Пока стул катился, с одной стороны крутились ботинки Волли рядом с его рыжей лохматой головой, а между ножками стула вращался совсем другой фасад нашего героя.

Когда раздался звонок, ребята спохватились, что стул скоро понадобится учительнице, и Волли разрешили выкарабкаться. Однако одного разрешения оказалось недостаточно. Кто их знает, откуда у Волли взялись эти бедра! Попробуй вылезти из обруча, когда у тебя руки и ноги сложены вместе и колени упираются в нос!

Эви все не шла. Но ведь она могла явиться каждую минуту! Поэтому Андрес — он вообще был хорошим организатором — предложил вытаскивать Волли всем классом. Одни ребята взялись за руки и за ноги, другие за ножки стула, а потом оставалось только тянуть.

Стул трещал, а сам Волли командовал спасательной операцией:

— Бессовестные! Раз, два, разом!.. Больно же, ослы!.. Раз, два, разом!

И наконец — о чудо! — Волли вывернулся из обруча, и все шумно повалились в разные стороны.

— Фу! — отирая пот, облегченно вздохнул старательный Андрес. — А я уж думал, что придется стул распиливать.

— Еще хорошо, что Эви не пришла, — сказал Рауль.

— Ничего, — захихикал Харри, — мы поставили бы Крууса в классный шкаф, пусть бы посидел!

Дальнейшие события развернулись молниеносно: Волли, который только что беззаботно хохотал вместе со всеми, схватил Харри и засунул его в стул.

В это время от двери донесся крик:

— Эви! Эви идет!

— В шкаф! — скомандовал председатель совета строительства Андрес Салусте.

И, поскольку этот руководитель не только распоряжался, но не гнушался и труда физического, он сам с чьей-то помощью запихнул в шкаф Харри вместе с его оковами.

Юта, которая была очень доброй девочкой, протянула Волли две английские булавки, и он кое-как скрепил обе свои штанины, решившие расстаться одна с другой.

И тут вошла Эви Калдма.

— Здравствуйте, дети! Садитесь, — сказала она и сама собралась сесть. — А где же стул?

Воцарилось напряженное молчание. И вдруг в тишине из шкафа донесся глухой стук: очевидно, Харри предпринимал попытку освободиться. Класс тихонько фыркнул, а когда хором фыркают три десятка школьников, это получается уже не очень тихонько.

— Что с вами? — удивилась Эви. — Возьмите себя в руки, пожалуйста! Начнем урок. А ты, Андрес, принеси мне стул из учительской.

Урок кое-как начался.

Таких трудных уроков у Эви еще никогда не было. Где-то в углу класса раздавался стук, что-то падало и каталось. И каждый раз все в классе давились от хохота. И каждый раз все ученики, глядя на Эви правдивыми глазами, заявляли, что никто из них к этому шуму непричастен.

Наконец возня в шкафу прекратилась: Харри, который был чуть-чуть повыше Волли, но значительно тоньше, сумел выкарабкаться из обруча и осторожно уселся на краешек стула в углу шкафа.

Он сидел согнувшись под полкой с глобусом, заспиртованными ящерицами и другими наглядными пособиями, и ему было до слез жалко себя. Мало того, что мама постоянно выгоняет его из комнаты, когда к ней приходят гости, мало того, что Вийу Ныгес заставляет его читать библию, — теперь еще и в школе все сидят за партами, а он в шкафу! Волли хорошо: его дружно вытаскивали, и всем было весело, и он сам смеялся, а теперь все смеются над Харри, а он здесь сидит совсем-совсем один, и даже носового платка у него нет.

И почему это одни люди такие счастливые, а другие так несчастны?

Глава одиннадцатая, где стенгазета остается без стихов

Удивительно, как это Андрес может несколько часов подряд махать лопатой! Правда, он строит по-всамделишному, а Волли ходит на эту стройку просто так, чтобы дир не ругался. Но все-таки и он, Волли, берется за лопату с не меньшим усердием. А вот минут через пять ему уже кажется, что лучше поработать ломом. А потом он решает, что интереснее таскать носилки. Там, глядишь, подвернется под руку кирка. Наконец, должен же кто-то узнать направление ветра, взглянуть, нет ли под камнем налима, посмотреть, что делают девчонки на насыпи… Мало ли за чем приходится выбегать из этого скучного котлована, который теперь ушел в землю так глубоко, что видны только его глинистые стены да небо над головой…

Вот и сейчас, когда к берегу подъехали три автомашины, нагруженные бревнами, первым их увидел Волли. Стоя на краю котлована и вытаращив для убедительности глаза, он взволнованно крикнул друзьям, оставшимся внизу:

— Ребята, лес привезли! Во-от такие бревна! Нам, честное пионерское!

Сообщение было настолько важным, что землекопы во главе с Андресом, оставив орудия производства, тоже поспешили наверх.

Конечно, на разгрузке бревен без Волли не могли обойтись. Он подбежал к первому грузовику и увидел, как из кабины вышел Альберт Паю. Вслед за ним неуклюже спустился на землю Рауль. Ну конечно, Волли с друзьями проливают на этой стройке целые реки пота, а директорский сынок тем временем вместе с папашей раскатывает на машине! И, наверное, чувствует себя героем: облагодетельствовал, бревна привез! Потом будет говорить, что он здесь самый главный и больше всех помог строительству. Попробовал бы он…

Но тут начались такие удивительные дела, что Волли только рот разинул. Вместе с шофером развязывать тросы принялся сам Альберт Паю. Потом директор совхоза легко поднялся в кузов, а следом за ним, посапывая, вскарабкался Рауль. Шофер тоже хотел залезть в кузов, но Паю остановил его.

— Справимся, — сказал он. — Ну-ка, Рауль, нажми!

— Глядите, как бы мальчику ноги не придавило, — забеспокоился шофер.

— Целы будут. Не знаю, как за его руками уследить, — пробормотал Альберт Паю.

Впрочем, шофер решил, что это ему просто послышалось: ведь он ничего не знал о пропавших яблоках…

— Товарищ директор, давайте мы сгрузим, — предложил он. — Тут нас три шофера, дело привычное!

— Вы разгружайте вторую машину. А мы эту. А то засиделся я по конторам. И сыну полезно размяться. Ведь тебе хочется размяться, Рауль?

— Да, папа, мне очень хочется размяться, — плаксиво ответил Рауль.

И они вдвоем принялись скатывать бревна, которые звонко ударялись друг о друга, подскакивали и катились по земле. А когда разгрузка закончилась, Альберт Паю подошел к самому берегу и заглянул в котлован.

— Молодцы! Много сделали! — сказал он и обернулся к сыну: — Значит, Рауль, тебе очень хочется рыть котлован?

— Да, папа, мне очень хочется рыть котлован, — ответил Рауль, разглядывая какую-то травинку у себя под ногами.

— Хорошо. Сговорились. Счастливо оставаться.

Андрес Салусте, как и следовало председателю совета стройки, вежливо поблагодарил Альберта Паю за оказанную помощь, и они пожали друг другу руки. Конечно, Волли тоже мог бы сказать директору спасибо и пожать ему руку. Но уж раз первым догадался Андрес, соваться вслед за ним просто смешно. Ладно, обойдемся без рукопожатий…

Ух ты, какой мрачный вид у толстяка Рауля! Смотри-ка, лезет в котлован…

— А я и не знал, что ты всю жизнь рвался в эту яму, — сказал ему Волли. — Может быть, ты пойдешь к девчонкам на насыпь? Там ты пригодился бы вместо трамбовки.

Но Рауль не был расположен шутить. Он вместе со всеми спустился в котлован, взял в руки первую попавшуюся лопату и долго, нажимая левой ногой и наваливаясь на черенок грудью, пытался врезать лопату в глину.

— Не так, Рауль, — сказал Андрес. — Здесь очень твердая глина. Смотри, как нужно копать…

Копать все равно было тяжело. Тяжело было и откидывать глину. Все-таки жестокий отец попался ему. Не так уж велико его, Рауля, преступление, можно было обойтись и без этих принудительных работ. И вот что странно: кажется, отца не так взбесило, что он сорвал те проклятые яблоки, как то, что он их съел. «Так и сожрал? — спрашивал отец. — В одиночку, без друзей, все яблоки? Тебя что, не кормят? Ты с голоду воровать пустился? Слов не нахожу! Любое озорство простил бы, но воровство…»

Отец объяснял ему: если бы Рауль пошел за яблоками не один, а с друзьями, другое дело: можно было бы считать это шалостью — чего не сделаешь за компанию!

Но ведь если бы они пошли, допустим, впятером, они и яблок съели бы в пять раз больше! Неужели отец этого не понимает?

Самое плохое — то, что Рауль не только дал слово «исправиться во всех отношениях», не только пообещал честно трудиться на строительстве, но и поклялся не жаловаться маме. Как это он скажет маме, что ему больше не хочется играть на рояле, а вдруг захотелось катать бревна и вообще работать каким-то подсобником и землекопом?

Только что отец уличал его во лжи, долго стыдил — и вдруг начал учить врать собственной матери! Где логика? Вечно эти взрослые запутывают даже совершенно ясные вещи! А Рауль теперь должен ковыряться с лопатой и даже поплакаться никому не может.

Хорошо, хоть Андрес, кажется, по-человечески относится. Рауль очень боялся, что и он и рыжий Круус изведут его насмешками. Но Андрес все-таки хороший, заботливый…

— Ты поймал блоху? — спросил заботливый Андрес, заметив, что Рауль воткнул лопату в землю и внимательно разглядывает собственную ладонь.

— Нет, понимаешь, вот тут пузырь какой-то…

Андрес посмотрел на его ладошку, пощупал своей огрубевшей рукой и быстро поставил диагноз:

— Ничего особенного. Волдырь. Поработаешь — еще не то будет.

— Знаешь, это больно…

— Да. Бывает. Но потом пройдет. Зато ты можешь гордиться: ведь это… Ну, одним словом, мозолистые руки. О них стихи можно писать!

И Андрес решил на самом деле написать такие стихи.

Когда начало смеркаться и ребята разошлись по домам, он отправился в класс и уселся за парту.

Вместе с ним выпускать стенгазету пошли Юта Каэр и Айме Силланди. Но Юта быстро переписала заметки и ушла. Андрес остался вдвоем с Айме: она рисовала заголовок, а он мучился над стихами, для которых уже было оставлено почетное место рядом с передовицей, написанной самой пионервожатой.

Стихи не получались. Андрес писал, зачеркивал, опять писал… Выходили корявые строчки:

Нет, мы реке не позволим

Зря по долине течь!

Руки свои измозолим…

Невкусное какое-то слово: «измозолим». Как комар пищит: «из… моз…». И кому это нужно — измозолить руки? Всё должны делать машины. Вот пионеры пустят свою электростанцию и заставят машины строгать, пилить, показывать кино, делать любую работу!

У Рауля волдырь просто с непривычки. Ничуть это не почетно. Вот у самого Андреса мозоли настоящие! И у Айме тоже, наверно. Сколько она делает разных дел!..

Склонившись набок, Андрес вытянул шею и заглянул, какие разные дела делает Айме сейчас.

Айме рисовала пионерку-отличницу. Отличница твердо стояла на очень прямых ногах, в правой руке держала раскрытый дневник с круглыми пятерками, а в левой — букет невиданных цветов. С каждой секундой отличница становилась все прекрасней: вот Айме посадила ей красную капельку рта… Вот пионерка стала черноглазой, черноволосой…

Андрес перевел взгляд на художницу. Нет, сама Айме вовсе не такая. Волосы куда светлей и совсем гладкие, рот побольше, а глаза синие-синие. Но Айме тоже, оказывается, красивая! Очень! Даже красивее отличницы, которую она нарисовала. И как он раньше не замечал, что Айме такая красивая?

Как хорошо вот так сидеть и смотреть на Айме! Любоваться ею. Ничего не делать, ни о чем не думать, просто тихо-тихо сидеть и смотреть на нее… Так тихо сидеть, чтобы слышать, как шуршит бумага под ее рукой и как стучит сердце — его, Андреса, сердце!

Он так долго смотрел на Айме, что та почувствовала его взгляд и обернулась.

— Что ты на меня уставился? — удивленно спросила она.

Андрес, глуповато улыбаясь, молча смотрел на нее.

— Какой ты смешной! — сказала Айме. Потом хмыкнула и снова взялась за кисточку.

Это было обидно. Андрес вздохнул — глубоко-глубоко, как на физкультуре. Схватив карандаш, он написал:

Айме даже не глядит

И не понимает,

Почему в моей груди

Сердце ударяет!

От собственных стихов Андресу стало еще горше, и он рассердился. Бесчувственная эта Айме. Ей человек вдруг стихи посвятил, а она хоть бы что! Вот дернуть бы ее за кудри русые небось почувствовала бы!

На Айме он больше не смотрел. Поэтому и не видел, что его подруга как-то уж слишком старательно склонилась над рисунком… Щеки у Айме всё розовели, а уши стали прямо-таки красными. Зато щеки своей отличницы она красила в зеленый цвет — и не замечала этого!

Наконец Айме подняла голову. Даже издали было видно, что Андрес пишет стихи: на страницу выбегали ровные коротенькие строчки. Айме протянула руку:

— Дай прочитать!

Андрес рванулся в сторону, схватил листок со стихотворением и, комкая, прижал его к животу.

— Не смей! — закричал он. — Этого тебе нельзя, понимаешь?

— Что с тобой? — испуганно спросила Айме.

Андрес стоял перед ней взъерошенный и сердитый, с надутыми губами. Сейчас над ним можно было бы посмеяться, но Айме почему-то не хотелось этого. Ей хотелось понять, что с ним случилось. И она повторила, хотя снова не получила ответа:

— Андрес, что с тобой?

А за окнами уже совсем стемнело. Медленно, словно нехотя, с неба упали первые капли затяжного осеннего дождя. Деревня засыпала.

И в одном из домов, в своей постели, удивительно крепким сном спал усталый Рауль Паю, который еще несколько дней назад так искренне жаловался маме на бессонницу.

Глава двенадцатая, в которой лопается терпение

Вторую неделю подряд шел дождь.

Не то чтобы он лил без остановки — нет, иногда он стихал, даже прекращался, — но тучи оставались висеть над головой и через час-другой опять начинали ронять на землю быстрые мелкие капли.

Котлован стал некрасивым. Глинистые стены намокли и облезли, по ним сочилась вода. Глина прилипала к лопатам. В мокрой глине увязали ноги.

Чтобы вода из котлована вытекала, юные строители прорыли канаву до самой реки. Грязная, мутная вода сначала весело побежала по канаве. Но потом глинистые стенки начали обваливаться, дно канавы заплыло, и вода потекла лениво, еле-еле.

Волли взялся расчищать канаву, потому что здесь вода все же двигалась и возиться с ней было не так нудно. Но что там Волли! Теперь и у самого Андреса Салусте не было прежнего задора! Даже ему становилось не по себе от одного вида котлована.

У директора Каэра тоже было тяжело на душе. Он позвонил по телефону в Таллин, в трест «Сельэлектро», просил помощи. Его похвалили за инициативу, просили передать привет юным строителям, пообещали прислать книжку, и всё. Вот если бы у школы была смета, деньги, если бы школа оплатила выезд консультанта…

Тогда директор позвонил в районный центр, в отдел народного образования.

— Знаем, слышали, — отозвался в телефонную трубку инспектор районо Па́уль Ки́ви. — Ваше строительство является вопиющим нарушением учебного процесса. Уже есть жалоба родителей. Не знаю, что вам обещало министерство. Ни о каких ассигнованиях и речи быть не может. Ждите комиссию, обследуем ваше «строительство»…

Сказано это было достаточно грозно. И, когда через несколько дней к школе подъехал на легковой машине солидный мужчина в фетровой шляпе и клеенчатом плаще, всем стало ясно, что обследование начинается.

Пока приезжий разговаривал с директором, учителя соображали, кого из отличников вызвать при инспекторе к доске, а дежурные по интернату мыли полы.

Полы были вымыты совершенно напрасно: приезжий оказался инженером из «Сельэлектро». Он обошел котлован, осмотрел насыпь и все время покачивал головой и что-то записывал в блокнот, пряча его от дождя под полу плаща.

— Ну и везет же вам! — добродушно говорил он. — Думаете, меня к вам послали? Без договора, бесплатно? Как бы не так! Ехал обследовать одну мельницу, тут, неподалеку. Машина застряла. Случайные встречные помогли выбраться. Разговорились — кто, откуда. Оказалось, директор вашего совхоза меня вытаскивал, товарищ Паю. Взял слово, что к вам заеду. Сначала я отказывался, а он говорит: «Тогда я вас обратно в канаву спихну. Не хотите ехать туда, сидите здесь». Пришлось поехать. Вот как вам повезло!.. Как же называется ваш ручеек?

— Мы называем его просто речкой, — сказал Юхан Каэр.

— Речка? Еще лучше! Давайте назовем ее «Лесная речка» — «Ме́тсайыги». Раз уже деревня «Лесная» — «Метсакюла», пусть и речка так зовется. Идет? И станет она моей крестницей!

Инженер громко рассмеялся, как будто придумал что-то уж очень смешное. Вообще это был толстый и веселый человек, и ему все нравилось. Когда Андрес показывал ему макет гидростанции, он похвалил работу. Даже сказал:

— Отлично! Модель вы сделали очень изящно!

Директор дал ему посмотреть папку с надписью «Строительство гидростанции», где лежали расчеты Вальтера Пихлакаса и копия письма в министерство — там директор просил выделить турбину и генератор. Эту папку инженер просматривал тоже очень весело, а иногда даже громко смеялся, приговаривая:

— Как у больших! Все как у больших! Ай да ребята!

Ночевал он у Юхана Каэра, и директорская Юта на другой день рассказала в классе, как инженер провел эту ночь. Оказывается, сразу после ужина он засел над папкой строительства. Он вытащил из кармана логарифмическую линейку — это такая линейка, которая помогает считать. И он долго считал, писал и чертил. И еще он ужасно дымил сигаретами, так что папа даже открыл все окна.

Юта все ждала, когда инженер снова заговорит с отцом, но так и уснула, не дождавшись.

С утра приезжий вместе с Вальтером Пихлакасом измерял речку, бросал в воду щепочки и смотрел на секундомер, быстро ли они плывут. Потом начертил на классной доске в одном из классов их гидростанцию и после уроков рассказал учителям и членам совета строительства, как такие гидростанции нужно строить.

Это был удивительный урок. Учителя сидели рядом со школьниками и так же старательно записывали в тетрадки то, что говорил приезжий. Андресу показалось, что даже сам директор смотрит на инженера, как ученик, плохо выучивший заданное на дом. А физик Пихлакас, когда ему было непонятно, как делать перемычку, поднял руку и попросил разрешения задать вопрос.

Теперь инженер не смеялся. Он говорил об ошибках школьников-строителей. Оказывается, насыпать грунт в плотину на чернозем нельзя. То, что уже насыпано, придется откинуть в сторону; потом нужно снять дерн и землю до самой глины и только после этого снова засыпать. И не как попало, а вот так: ближе к воде укладывать глину, а к низовому откосу — более песчаные грунты. При этом нужно очень торопиться, потому что скоро зима, земля замерзнет, а мерзлые комки опасно насыпать в плотину, а тем более за стенки водослива.

Не все было попятно в этом рассказе. Ясно было одно: нос повесить есть отчего. Но, когда все приуныли, инженер заметил это и вдруг рассмеялся.

— Отличное дело задумали, товарищи! — воскликнул он. — Будем надеяться, что все пойдет благополучно! Станция у вас небольшая, кое-что подправите, обойдется. Стройте!

Юхан Каэр долго жал руку инженеру и благодарил его. «Наконец-то строительство стало на твердый теоретический фундамент!» — говорил директор. А потом инженера проводили до его автомашины, просили заезжать еще, и все были очень рады. Кроме дежурных по интернату, совершенно напрасно вымывших полы.

Проводив гостя, Андрес и Айме вернулись в класс и долго разглядывали чертежи на доске.

— Смотри-ка, теперь все стало куда ясней! — сказал Андрес. — Вот начерчена перемычка, плотина, здание станции… А сейчас мы роем котлован вот здесь, для водослива. Дядя Аугуст назвал его «глазом», а так даже понятней: водослив, где лишняя вода будет сливаться. Весной, например. Интересно, правда?

— Только плохо, что так мокро, — немного невпопад ответила Айме. — Всё перемазала в этой глине. Завтра суббота, обязательно пойду домой. А в воскресенье буду грибы собирать. Говорят, после дождя опять грибы появились.

— Пойдем вместе. Хочешь? Я к тебе в воскресенье приду. Или где-нибудь встретимся. Хочешь?

— Да, — просто ответила Айме. — Можно встретиться на просеке.

Какое хорошее слово — «да»!

Андрес бежал домой вприпрыжку, шлепая по лужам. Все равно ноги мокрые, можно и нарочно топнуть посильней — вот так. Летите, брызги, в стороны! Ого, Андрес, ведь ты сегодня назначил свидание! Ай да Андрес!

Все хорошо, смотри-ка — даже тучи поредели, того и гляди, завтра солнышко выглянет!..

И верно — день пришел такой ясный и солнечный, как будто никакие тучи никогда и не собирались. Хотя в котловане было по-прежнему грязно и мокро, на урок труда все шли охотно — все-таки солнышко светит… Вынимать землю на водосливе уже заканчивали. Еще денек работы, и можно будет забивать сваи, собирать стенки. Это куда интересней! «Закончить сегодня выемку!» — так решили ребята.

Рауль Паю ковырял глину в передней части котлована, как всегда, не слишком усердно. И вдруг лопата глубоко ушла во что-то мягкое, комок глины отвалился и в котлован пополз жидкий песок. Откидывать его было легко. Рауль обрадовался: вот когда он выроет больше всех!

Но уже через четверть часа Рауль понял, что радоваться было нечему: сколько он ни копал, песку не убывало. Дурацкое занятие: копнешь, а ямка у тебя на глазах снова и снова заплывает. Кроме того, из песка сочилась вода, весь этот угол размок, стал еще более вязким и липким, чем остальной котлован.

Рауль позвал на помощь друзей. Уже вчетвером они рыли песок, рыли спеша, стараясь избавиться от него, вычерпать весь, без остатка! Но плывун — потом они узнали, что такие пески называются плывунами, — не сдавался.

— Ребята! Давайте заткнем эту дырку! — предложил Андрес.

И все согласились, что это самое умное. Они бросали в проклятый угол глину, заколачивали трамбовкой, а Волли еще и приплясывал тут же, чтобы утоптать насыпанное.

— Знай наших! — гордо сказал Волли, когда плывун удалось остановить. Ведь кто их знает, эти плывуны, — может быть, как раз приплясыванья они и боятся?

Но испугался плывун ненадолго. Через несколько минут, словно собравшись с силами, он оттолкнул преграду со своего пути и вновь устремился в котлован. В этот день с ним так и не справились.

В субботу Эви Калдма собрала пионерский актив, и директор коротко повторил кое-что из лекции, прочитанной приезжим инженером. Выводы он сделал такие:

— Чтобы водослив мог весной пропустить воду, нужно закончить его зимой. А грунт за стены уложить до зимы, пока он не промерз. И еще придется переделывать нашу насыпь. Поэтому я предлагаю в это воскресенье поработать.

Юхан Каэр огорчился, не слыша обычного одобрительного гула.

— Я понимаю, что у всех есть какие-то дела дома, — добавил он, — поэтому мы никого не станем обязывать приходить завтра, не станем даже голосовать. Но кто сможет, приходите. Я сам, например, с удовольствием поработаю. Наверно, придет Салусте…

Андрес быстро взглянул на Айме. Та стояла печальная-печальная. Еще бы! Ей домой нужно сходить. И по грибы. Нет, не хочет он завтра строить, не будет! Он пойдет с Айме!

— Товарищ директор, — угрюмо сказал Андрес, — я завтра не приду.

Юхан Каэр едва заметно поморщился. Как, и Андрес Салусте изменяет стройке? Плохо дело. Директор рассчитывал, что паренек сейчас поможет ему уговорить остальных… Просчитался.

— Мы никого не обязываем, — неуверенно повторил он. — Но кто сможет…

Волли даже хихикнул: была охота! Уж если сам Андрес не придет, тут дело ясное. Вон и Калью Таммепыльд шепчет своим густым голосом: «А ну ее совсем, эту стройку! Мне уже невмоготу!»

Словом, Волли думать было не о чем. Где тут думать, когда нужно засветло наладить удочки и накопать червей, чтобы завтра не пропустить утреннюю зорьку! Скорее, скорее домой!

Только в одном удовольствии Волли не мог себе отказать: прежде чем уйти, он подбежал к Андресу и показал ему нос.

— Ну, кто был прав? Кто? — крикнул Волли. — Эх ты, председатель! У самого терпение лопнуло, да?

Андрес опустил голову и ничего не ответил. Потом подошел к Айме:

— Значит, решено. Завтра идем по грибы.

Глава тринадцатая, в которой идут по грибы

В воскресенье Айме встала очень рано. Мама даже уговаривала ее еще поспать, отдохнуть. Но отец — высоченный, такой же синеглазый, как Айме, лесник Силланди, — отец одобрительно кивнул головой:

— Верно, дочка! Хороший грибник раньше солнца в лес приходит! Только перекуси сначала — натощак и птица не поет.

Через полчаса Айме уже шла по узкой тропинке, петлявшей между соснами на склоне горы. Над лощиной поднимался туман, и Айме знала, что там, меж кустов и покосов, бежит Метсайыги. Тут речка была еще меньше, чем около школы, и с горы лишь кое-где виднелась поблескивающая в омутах вода.

Возле самой дорожки выставил напоказ оранжевую головку рыжик. Айме срезала крепкий грибок и положила в корзинку. Поискала вокруг — рыжики растут семьями…

За рекой поднималось солнце. Оно заигрывало с каждым желтым и красным листочком, сверкало в каждой капельке, зажигало лес нестрашным веселым огнем. Удивительно ясный день, удивительно прозрачный!..

«За один такой день можно было бы многое сделать на строительстве», — подумала Айме. Не вовремя собрались они с Андресом по грибы. Андрес ответил директору: «Я завтра не приду». Это она, Айме, виновата. Стыдно. Не пошла на стройку и еще председателя совета с толку сбила. Ой, как плохо там будет без Андреса! Никто не придет. И все развалится. Он очень умный и деловой, Андрес…

Айме вспомнила про вчерашнее и улыбнулась. Вчера Андрес провожал ее. Сам сказал: «Хочешь, провожу?» Айме очень удивилась. Ее? Провожать? Как странно! Раньше никому не приходило в голову провожать ее домой, хотя она была совсем маленькой, а тропинка все время идет лесом… Конечно, очень обрадовалась: гораздо веселее идти не одной, а с кем-нибудь, можно болтать всю дорогу. Но Айме не закричала: «Да, да, хочу!» — потому что так не делают. Она ответила спокойно: «Пойдем, если хочешь…»

И они совсем незаметно, быстро-быстро дошли до половины дороги, до просеки. Айме очень любила это место. Они и сегодня сговорились встретиться здесь. Может быть, Андрес уже стоит около сосны и ждет ее, Айме…

Здесь тропинка выбиралась на самый верх горы, к обрыву. Далеко в лес уходила прямая-прямая просека. Сосны тут стояли высокие и стройные, наверху стволы у них были розовые, внизу — коричневые и лиловатые. А возле обрыва сосны росли кривые, приземистые, их изогнутые корни висели над обрывом. На этих корнях можно было даже посидеть, как в кресле. Под ногами поскрипывал мягкий мелкий песок, и песчинки с легким шорохом катились вниз, в долину, где причудливо извивалась Метсайыги.

Может быть, Андрес сидит на этих корнях? Сидит и ждет?

Нет, кресло пустовало. Зато в стороне, за толстой сосной, мелькнуло что-то серое. Ах, так! Андрес решил спрятаться? Ладно! Сейчас Айме его же самого испугает!

Она поставила корзинку на землю, осторожно подкралась к сосне, а потом с криком выскочила из-за дерева.

Большой заяц сорвался с места, высоко подпрыгнул и опрометью ринулся подальше в лес, кружа между соснами.

Андреса не было.

Сколько раз бродила Айме по этому лесу, и никогда ей не бывало скучно, никогда она не грустила. Но тогда она никого не ждала…

Может быть, Андрес и думать о ней забыл! Спит себе спокойно. Или…

Страшная догадка осенила Айме: конечно, Андрес пошел на речку! Она здесь как дура ходит с корзинкой по лесу, а он вместе со всеми строит гидростанцию. Все туда пришли и строят, а она одна, совсем одна!

Нет, нельзя дружить с этими мальчишками! Только обманывают. Ну, другие пускай обманывают. Но неужели и Андрес такой?.. Ну что ж, вперед наука. Не плакать же из-за какого-то обманщика!

И Айме не заплакала. Нет, она засмеялась, звонко и радостно: вдали, на просеке, она увидела бегущего к ней Андреса. И сама побежала ему навстречу.

— Здорово! — протянул ей руку Андрес. — Давно ждешь?

— Нет, только что пришла, — почему-то соврала Айме.

Все равно Андрес уже здесь… И руку ей пожал, чуть ли не впервые в жизни, — ведь в школе-то за руку не здороваются и не прощаются, особенно с девочками…

— Понимаешь, забежал в интернат. Все-таки там Юри Куузик остался. Он и Калью уговорил поработать. Наверно, сваи сегодня начнут забивать.

— Без нас? — спросила Айме.

— Ну и что? — вдруг рассердился Андрес. — Что ж они, маленькие, что ли? Обойдутся! Смотри, какого боровика я подхватил, пока бежал!

Боровик был очень большой, но крепкий, только со всех сторон изъеденный слизняками. Айме показала свои рыжики, и Андресу они тоже очень понравились. А потом Айме и Андрес пошли по просеке, пошли рядом, размахивая корзинками, перекидываясь словами.

Ах, каким замечательным мог быть этот день! Андрес так ждал его! Еще вчера вечером он был так счастлив!

Вчера, проводив Айме, он вернулся домой и уселся за книжку. Глаза усердно бегали по строчкам, но в голове ничего не оставалось: она была полна совсем другим. Андрес вскочил и принялся начищать свои праздничные ботинки.

— Ты хочешь понравиться грибам? — улыбнулась мама. — Ну что ж… Жалко, что ты промочишь ноги.

И утром Андрес обулся в обычные рабочие сапоги. Мама права: глупо выряжаться, когда идешь по грибы. Айме не такая, чтобы разглядывать его ноги. Вот причесаться, пожалуй, стоит… Он не стал бы заходить в интернат, если бы школа была где-нибудь в другой стороне. Но разве мог он пройти мимо и не заглянуть к Юри Куузику?..

Зато теперь он будет спокойно собирать грибы. Вместе с Айме. В чудесном солнечном лесу. На строительстве обойдутся и без них.

Солнце не по-осеннему щедро бросало косые утренние лучи на поляны, где блестели листья брусники и вздымались розово-лиловые кустики вереска. Солнце озаряло пестрые осенние перелески в долине у реки…

Дорожку перебежала смешная рыжая белка с острыми ушками и пушистым хвостом…

Ах, каким замечательным мог бы быть этот день! Как нелепо устроены люди: из-за каких-то слов, сказанных накануне директором Каэром, из-за деловых соображений о приближающейся зиме тускнели краски чудесного утра, раззолоченного солнцем и осенью!

«Конечно, на строительстве без нас обойдутся, — думала Айме. — Просто глупо было бы сейчас идти на стройку. Андрес опять рассердится, если я об этом заикнусь. Обязательно рассердится — как тогда, в классе. Вчера он меня провожал и сегодня вон куда пришел, километра за четыре! Не идти же теперь обратно!»

— Смотри какие! Сразу два! — вскрикнул Андрес, показывая подруге два красивых, как на картинке, подосиновика, выставивших свои красные шляпки из придорожных кустов. — Красивые?

— Очень! — ответила Айме. И вдруг сказала: — А может быть, грибы растут и за речкой?

Она знала, что на том берегу места совсем не грибные. И Андрес знал, что она знает это.

— Мы можем пойти туда, — быстро сказал он. — Правда, почему бы нам не пойти на тот берег?

— Перейдем через речку… — протянула Айме, чего-то недоговаривая.

— Ну, через Метсайыги перебраться нетрудно. Хотя бы около школы.

— Я тоже хотела перейти речку около школы, — призналась Айме.

— Заодно посмотрим, пришел ли туда еще кто-нибудь…

— Директор наверняка там, — вздохнула Айме. И вдруг спросила: — Ты тоже мучаешься?

— Очень! — признался Андрес.

Айме засмеялась:

— Какие мы дураки! Догоняй!

И она стремглав побежала под гору. Андрес за ней. Они мчались по лесной дороге, и солнце, пробиваясь сквозь ветви деревьев, бросало им под ноги пестрые ковры.

Неподалеку от школы Айме сказала:

— Мы только взглянем, что там делается, да?

— Конечно. И пойдем дальше. Только знаешь что? Давай спрячем в кустах корзинки. А то неудобно: вдруг там кто-нибудь работает, а мы придем как дачники!..

Они спрятали корзинки в кустах. И уже здесь до них донесся стук, смех, выкрики… Вереница ребят тащила от школы под гору длинную заостренную сваю. А в котловане, стоя на шатком помосте, такую же сваю уже забивали в землю.

Андрес побежал туда. Остановился. Оглянулся.

Айме поняла, улыбнулась и кивнула: конечно, иди!

Директор, учитель Пихлакас, Юри и силач Калью вчетвером высоко вздымали тяжелую бабу, сделанную из обрубка толстого бревна. По команде, ухая, они ударяли по свае.

Андрес бросил быстрый взгляд на насыпь. Там девочки откидывали в сторону насыпанную глину, чтобы достать из-под нее дерн и чернозем. Это было бы уж очень обидно, если бы работа шла не так дружно… А вот рядом с пионервожатой Эви встала и Айме с лопатой в руках.

Андрес молча сменил уставшего Юри. Никто не удивился приходу Андреса, все было в порядке вещей.

Он взялся за ручки бабы, еще горячие от ладоней Юри Куузика, и, ухнув, обрушил на сваю тяжелый удар.

Глава четырнадцатая, которая кончается плохо

Конечно, Волли ни минутки не раздумывал, приходить на стройку в воскресенье или нет. Сказано было: «Не обязательно». И точка. Только бы дождик не помешал, а то на озере и спрятаться негде.

Но в субботу вечером отцу почему-то пришло в голову спросить, как идут дела на строительстве. Волли, конечно, рассказал и о плывуне, и о спешке, и о завтрашней работе, затеянной директором.

— Пойдешь? — спросил отец.

— Что ты! Сам Андрес не пойдет, а ведь он председатель!

— А вот мы от воскресников никогда не отказывались…

— Неужели и в воскресенье лезть в эту глину?

— Это уж ты решай сам, как подскажет гражданская совесть.

Странно — на уроках Волли раньше подсказывал Андрес, а теперь Юта и другие соседи, а вот гражданская совесть ему, кажется, ни разу ничего не подсказала. Молчала она и сейчас, хотя на душе стало тревожно и муторно.

Минут пять он прислушивался к своей совести, а потом улегся спать: черви-то накопаны, что ж им, пропадать, что ли? Вот он на утренней зорьке…

Впрочем, утреннюю зарю Волли проспал. Конечно, это было обидно. Но, с другой стороны, нужно же когда-то выспаться! Волли не автобус, чтобы ему всю жизнь ходить по расписанию. Осенью рыба клюет и днем, сейчас он побежит на озеро…

Не тут-то было! Одно дело убежать на рассвете, пока сестренки еще спят, а теперь попробуй отвяжись от них. Вся коллекция смотрит на Волли блестящими, как пуговки, глазенками, и у всех множество вопросов к старшему брату. Обе дошкольницы сегодня не в детском саду, а дома, обе сидят на полу, и одной из них, кажется, пора сушить штаны. Первоклассница Лийзи, из-за которой Волли чуть не начали дразнить обезьяной, заметив, что брат поднялся с постели, пристала:

— Синие волосы красиво, да?.. А почему не бывает? Мари говорит, что не бывает, и еще дерется!

Тут Волли увидел, что волосы у куклы уже выкрашены чернилами. Заодно в синих разводах физиономия самой Лийзи, и ее руки, и платье…

— Марш мыться! — скомандовал Волли. И повернулся к Мари: — Ты-то что смотришь? Такая большая!

— Большая! Большая! — подтвердила Мари. — Возьмешь на озеро?

Ох, просто несчастье! Чтобы отвязаться от Мари, пришлось пойти на хитрость. Волли пообещал показать, как кружка приклеивается к потолку. Старая, конечно, штука. Но сестры еще маленькие, не знают.

Волли влез на стол и полную-полную кружку воды приставил к потолку. Потом велел Мари принести метлу, упереть палку в донышко кружки и немного подержать — пусть приклеивается. А сам слез со стола и убежал. Жалко, конечно, — держать ей надоест, обольется. Но что поделать — должна же быть личная жизнь и у Волли!

Убегая, наш герой услышал за своей спиной дружный рев сестренок. Вот ведь: малышки, а понимают! Но Волли успокаивался тем, что долго горевать они не станут. Ревели они, лишь надеясь задержать брата, а если уж он все равно уходил, умолкали. Волли проверял это не раз.

Проверил и сегодня: подойдя со двора к окошку, он услышал, что вся четверка, включая саму потерпевшую, уже смеется над мокрой Мари. Характер у них был неплохой, удобный, такой же, как у Волли: за весь день, проведенный на озере, он ни разу не вспомнил ни о школе, ни о стройке.

Да и в понедельник Волли свернул к речке совсем не для того, чтобы успокоиться. Просто если там совсем ничего не сделано, можно будет поострить. Например, изобразить в лицах, как Эви и директор вдвоем строили свою электростанцию.

Но как же был удивлен и огорчен Волли, когда он подошел к Метсайыги!

Сделанного за воскресенье нельзя было не заметить: в котловане появились деревянные сваи, отчетливо наметившие будущие стены.

И надо же было Волли пропустить самое интересное! Если бы его хоть предупредили, что будут ставить сваи, Волли и на озеро не пошел бы. Тем более, что клёв был неважный. Пойди пойми, когда на стройку стоит ходить, а когда не стоит.

Теперь, пожалуй, не Волли будет смеяться, а, наоборот, как бы самого его на смех не подняли!.. Так и есть, его уже заметила долговязая директорская Юта.

— Прогулял, Круус, да? Прогулял? — смеялась Юта. — А тут как интересно было!

— Понимаешь, страшно разболелся живот, — вдохновенно соврал Волли. — Не знаю, как сегодня на уроках высижу.

— Очень больно? — встревожилась Юта. — А градусник ставил?

— Буду я еще с градусником возиться!

— Ты отпросись с уроков и сходи в медпункт.

— Ладно, уж как-нибудь вытерплю, — с видом мученика сказал Волли.

Эх, если бы ему все так легко поверили! Вон отец, когда он болеет, получает бюллетень. Если бы у Волли тоже был бюллетень, ему никто и слова не сказал бы.

Просто жаль, что живот нисколько не болит. Правда, если вот здесь посильнее нажать пальцем, что-то чувствуется. И вообще живот какой-то круглый. Может быть, даже раздувшийся…

Волли и в классе старался сохранить мрачный вид. Правда, Андрес, который знал своего бывшего друга получше, чем легковерная Юта, узнав о страданиях Волли, скорчил ехидную рожу и сказал: «Круус рыбой объелся!» Но больше никто над Волли не смеялся.

Только где-то внутри, в самом Волли, вдруг заговорил совершенно незнакомый голос. Во время урока он говорил такие неприятные вещи, что Волли стало не по себе. Вот все строят по-настоящему, а он?

Волли начал ерзать на парте. Если это подсказывает гражданская совесть, так уж лучше бы она молчала!

Волли поднял руку.

— Уже решил? — удивился Пихлакас, отнюдь не избалованный успехами этого школьника. — Молодец! Ну, Круус, что у тебя получилось? Что ты нам скажешь?

— Разрешите выйти, — сказал Волли.

Класс дружно рассмеялся. Только Юта заступилась за нашего героя.

— Как не стыдно! — сказала она. — У человека болит живот, а вам смешно!

Но у человека душа весь день болела сильней, чем живот. После уроков Волли решил взяться за работу как следует. Он будет так работать на стройке, что все ахнут. Он станет забивать сваи, это стоящее, мужское дело! Вот так, покрепче возьмемся за эти ручки…

— Круус, не путайся под ногами, — сказал Калью Таммепыльд. — Иди носить сваи.

Конечно, носить сваи тоже кому-то нужно… Волли вместе с другими ребятами притащил одно бревно, потом второе… Но, когда все пошли за третьим, Волли стало скучно. Он пробежался по насыпи, дернул за косу какую-то девчонку и на нее же накричал: «Разве так трамбуют? Вот как нужно!» Выхватил у нее трамбовку, сделал пяток ударов — и опять заскучал. Вернувшись к котловану, он издали помог сваебоям ухать. Словом, его рабочий день уже вошел в обычное русло, когда Волли заметил у себя под ногами трещину.

Длинная, извилистая трещина шла вдоль всей стенки котлована — той самой, откуда выбивался плывун. И вдруг Волли показалось, что трещина эта расширяется, растет. Он присмотрелся: да, глина еле заметно ползла.

— Обвал! — во всю глотку закричал Волли.

Схватив первую попавшуюся доску, он ринулся вниз, в котлован, навстречу оползню.

Сомнений не было: стенка шевелилась. Волли приложил свою доску к этой стене, уперся в нее руками — но разве удержишь такое!

Увидев все это сверху, с края котлована, директор школы взялся рукой за сердце.

Сейчас там, внизу, погибнет один из его учеников. На Крууса обрушится глыба глины, вся стена котлована. Она похоронит его.

— Назад! — крикнул Юхан Каэр. — Назад!

Но к Волли уже подбежал Андрес с бревнышком-подпоркой в руках.

Они заколотили подпорку, уперев ее в сваю, и глина приостановилась, словно раздумывая, что ей теперь предпринять.

— Дети, отойдите оттуда! — скомандовал Юхан Каэр.

И все ребята, кроме Волли и Андреса, отбежали подальше. Кто-то ловко бросил сверху вторую доску. Волли схватил ее и тоже упер в стенку.

— Подпорки, бросайте сюда подпорки! — крикнул Андрес.

— Осторожнее! — предупреждал сверху Каэр.

И Волли, упираясь в свою доску, успел подумать о том, что всем директор кричит: «Дети, отойдите!» а ему: «Осторожнее!» Вон как!

Правда, Волли думал об этом не потому, что был таким уж храбрым: просто он не представлял себе, насколько велика опасность. Он все держал свою доску, и это ему уже начинало надоедать. Что ж он, так и останется стоять вместо подпорки?

Он оглянулся. Совсем рядом оказался какой-то незнакомый взрослый человек в кепке, хмуро глядевший на все вокруг.

— Что же вы стоите? — упрекнул Волли. — Держите-ка вот здесь!

— Я? Здесь? Держать? — удивился незнакомец.

— Конечно! У вас силы больше! А я побегу за подпоркой.

Незнакомец сердито посмотрел на Волли, пожевал губами, словно хотел еще что-то сказать, но повиновался.

Выбежав из котлована, Волли взглянул вниз. Теперь ребята подавали сверху доски и жерди, а физик Пихлакас, Андрес, Юри и Калью — все четыре сваебоя — тащили их к стенке и ставили упоры. Они торопились. Пихлакас даже споткнулся в спешке, проехался по лужам на животе и теперь поднялся в таком виде, словно его только что вылепили из глины Это было уже смешно, а не страшно.

Опасность миновала.

Волли решил больше не торопиться и начал разглядывать чужого унылого дядьку, который все еще стоял в углу котлована как приклеенный.

Конечно, теперь он боится отойти. Вот, мол, я отпущу, а стенка на меня свалится. Совсем как сестренка Мари с кружкой воды, припертой к потолку…

Хорошо бы сейчас всем отойти и посмотреть, сколько времени этот дядька будет держать стенку, которая больше не валится. Потеха!

Но Юхан Каэр ничего потешного во всем происходящем не видел. Стенку укрепили, но могло обойтись и не так благополучно. Хорошо, хоть вовремя заметили эту трещину… А какие все мокрые, грязные!.. И снова накрапывает дождь… Беда!

Но, как худшая из бед, прозвучал голос незнакомца, выбравшегося наконец из котлована:

— Товарищ Каэр, если не ошибаюсь? Будем знакомы: Па́уль Ки́ви, инспектор.

Этого еще недоставало! Вот не вовремя принесла нелегкая!..

— Очень рад, — сказал Юхан Каэр.

— Это возмутительно! Так вы передавите всех своих воспитанников! — прошипел инспектор. — Вы понимаете, чем это пахнет?

— Понимаю, — угрюмо отозвался директор. И громко скомандовал школьникам: — На сегодня хватит, ребята! Можно разойтись.

— Нужно бы еще прочистить канаву, чтобы вода не скапливалась, — подошел к директору Пихлакас.

— Завтра прочистим, — отозвался Каэр. — Вот, знакомьтесь — это инспектор Киви.

— Вальтер Пихлакас, — учтиво поклонился физик, протягивая инспектору свою глиняную руку.

Но Пауль Киви даже не пожал ее. Круглыми от возмущения глазами он окинул глиняный пиджак физика, его глиняный нос и подбородок, с которого тоже капала глина.

— Это педагог? В таком виде? — тихо спросил инспектор у директора. И гневно воскликнул, широким жестом указав на все окружающее: — И это вы называете трудовым воспитанием? Стыдитесь! Чему вы учите детей, да еще рискуя их жизнью? Навыкам работы топором и лопатой? Это элементарное ремесленничество, давно осужденное нашей педагогической наукой. У вас не строительство, а безобразие! Прекратить!

Глава пятнадцатая о хозяевах Метсайыги

Только вечером, рассказывая дома про обвал, Волли вдруг спохватился: да ведь это именно он спас котлован! Вот когда все должны были ахнуть! А ему и слова доброго никто не сказал. Вместо этого, пожалуй, попадет от инспектора, которого Волли поставил в угол. Вот и слушай свою гражданскую совесть, вот и совершай подвиги — все равно их никто не замечает! Нет, если уж не везет, так не везет!

Но на другой день выяснилось, что Волли немного ошибся. Правда, когда он вошел в класс, ахать никто не стал, но зато Андрес сидел на своей прежней парте, рядом с Волли.

— Что-то опять стал плохо видеть, — как ни в чем не бывало сказал он Волли. — Попросился у Эви на старое место, к старому другу. Не возражаешь?

Это было здорово! Пожалуй, ради одного этого примирения стоило подпирать стенку!

— Ладно уж, сиди! — великодушно разрешил Волли. Не кричать же «как я рад, как я рад»! Ведь и Андрес ни словечка не сказал про вчерашнее.

Других радостей этот день не принес. Он шел кое-как, спотыкаясь.

Инспектор Пауль Киви «разбирался в делах», учителя заседали и совещались. Юхан Каэр чувствовал себя совсем больным, хотя и перемогался. Юта по секрету рассказала в классе, что он жаловался Пихлакасу:

«Ездят тут всякие сухари толченые, все нервы с ними испортишь…»

И ребята соглашались: когда «сухари» ездят, нервы портятся.

Ближе к вечеру Эви Калдма, войдя в шестой класс, где она была классным руководителем, объявила:

— Сегодня уроков труда не будет, на строительство не пойдем.

— Почему? — спросил Андрес.

Эви объяснила, что вопрос о строительстве «разбирается». Потом, стараясь улыбаться, хотя это ей плохо удавалось, пионервожатая напомнила ребятам, что у них запущены многие пионерские дела. Тимуровцы, например, давно не были у своих подопечных. И хорошо бы сегодня же проверить, не нужно ли кому-нибудь из одиноких и многосемейных починить что-нибудь или дров напилить. А то зима на носу.

И вечер пришел удивительно тихий. Впервые за много дней идти на строительство было незачем. Только старшеклассники Калью и Юри, которые все равно жили в интернате и никуда не торопились, наведались к речке. Калью увидел забытую кем-то пилу, подобрал ее и заботливо вытер.

— Нужно унести, — сказал он, — а то будет здесь ржаветь без толку…

— Думаешь, больше строить не будем? — спросил Юри.

— Начальству виднее. Можно и отдохнуть, — солидно ответил Калью. И, совсем как взрослый парень, добавил: — Тут как-то меня девчонки из совхоза приглашали… Хочешь, пойдем в субботу потанцуем?

И, хотя к концу фразы Калью не уследил за своим басом и самое ответственное слово — «потанцуем» — пропищал тоненько, Юри не обратил на это внимания. Домашняя вечеринка — это здорово! Вволю можно натанцеваться!

В доме Паю в тот вечер разговоры шли не о танцах, а о музыке. Лилли, встретив супруга, радостно сообщила ему:

— Альберт, стройка у них, кажется, лопнула! Рауль опять сможет брать уроки музыки!

— Это правда? — спросил у сына Альберт Паю, удивленно подняв брови.

— Разве я когда-нибудь врал? — в тон ему, по-отцовски подняв брови, сказал Рауль. И слегка покраснел, потому что память у него была хорошая.

И вдруг ему стало грустно.

Рауль вспомнил мамины наставления, бессонницу, нудные часы за пианино, гаммы, певчую Рястас… Почему-то рядом с гаммами в его воспоминаниях оказались те злополучные яблоки… А мускулы? Рауль уже начал было гордиться своими мускулами, каждый день ощупывал их, даже отцу давал потрогать. Страшно подумать, что станется с этими бицепсами без тренировки!

Правда, он и сегодня мог бы сходить к какой-нибудь старушке, потренировать мускулы возле ее поленницы. Андрес звал его с собой — ребята отправлялись на гору, к Вийу Ныгес. Но тимуровские дела в уговор Рауля с отцом не входили. Он отказался. Раньше ему всегда бывало хорошо и дома, одному. А вот теперь чего-то недостает. Чего же?

Тем временем Андрес, Айме, Харри и Волли уже расправлялись с дровами Вийу Ныгес… На этот раз старая Вийу была приветлива и даже улыбалась, обнажая редкие желтые зубы. И страшного Тукса она сумела успокоить: Вийу любила, когда на нее работали. Конечно, она считала пионеров дураками: приходят к ней батрачить, и совершенно бесплатно. Ну, пусть попотеют, ей-то от этого только польза!

Из окон ее большого дома были хорошо видны речка и школьная стройка. Старую Вийу всегда раздражало, когда ребята копошились на берегу. Это был ее берег. Когда-то она, Вийу Ныгес, была хозяйкой Метсайыги, на которой теперь, не спросясь, хозяйничали школьники. Вийу не могла простить им этого. Она полжизни трудилась, она сгорбилась в тяжких заботах о большом своем доме и участке земли. А эти мальчишки и девчонки даже не знают об этом, их это не интересует! Ишь пришли на готовенькое! Будь ее воля — она бы им показала!

Вон тот, тощенький, еще ничего Харри, сын соседки, что в медпункте служит. Мать у него сумасбродка — то не накормит, то из дому выгонит, — так Вийу его приручает, даже подкармливает иной раз… Пускай попасется: может, удастся вернуть заблудшую овцу в стадо Христово… Вслух он ей читает разные книги божественные, думает глаза у нее ослабели. А это Вийу о нем печется, чтобы ему в душу запало слово истинное.

Вот и сегодня успела шепнуть пареньку — тайно, чтоб другие не услышали:

— Приходи, Харри, почитаешь мне!..

Сказал «приду». Ну и слава богу, и хорошо. Все хорошо: и работают на нее даром, просто по глупости, и стройку свою бросили. Теперь все их бревнышки весной уплывут в озеро. Сколько раз Вийу говорила, что не получится у них ничего! Правда, говорила только Эмме Рястас, двоюродной племяннице. И еще Туксу — он ведь тоже понимает, только что говорить не может…

Тукс даже умнее Эммы — никогда не спорит со старой Вийу. А Эмма нет-нет да и разинет рот… Бездельница этакая, ей бы только петь… Всю жизнь пропела, а нынче живет у Вийу в квартирантках. То ли дело сама Вийу — такой дом нажила! Собственный!

Ох, трудно было наживать этот дом! Потом еще всякие напасти посыпались одна власть, другая, третья… Война… В конце войны муж погиб. Здесь же, в Метсакюла. Он все старался быть к немцам поближе, старался им угодить. А когда те убегать собрались, уже в последние свои дни, не угодил чем-то. Сами немцы его и убили. Тогда Вийу плакала, много плакала. А теперь, когда оглянешься, видно, что все хорошо получилось. Останься он в живых, и дом могли отнять, и самих выгнали бы, пожалуй. Вон кое-кого из хозяев выселили. Вийу Ныгес другое дело: вдова человека, убитого гитлеровцами. Хоть и не любят ее — это она знает, не любят! — а все же заботятся. Пионеры дрова пилят!

Что бы им такое дать покрепче, потяжелее, чтобы не так они смеялись и радовались? Постой-ка, были здесь где-то пеньки — суковатые, твердые…

— Вот, ребята, я тут еще нашла три чурбанчика, распилите-ка…

С той же своей застывшей улыбкой на лице Вийу Ныгес с помощью ребят выкатила свои корявые пни.

Она ненавидела этих детей.

Может быть, она завидовала людям, которые что-то делали вместе. Даже себе самой она никогда не призналась бы в этом, потому что это было слишком страшно. Приятнее было думать, что все завидуют ей, хозяйке большого дома и злой собаки.

— Вот спасибо вам, вот молодцы! — приговаривала Вийу, глядя на работу пионеров. — Быстро-то как!.. А мельницу свою бросили, значит?

— У нас не мельница, а гидростанция, — поправил Андрес.

— Как ни называй, все равно водой крутит. Бросили, говорю, строить-то?

— Нет, — поспешно ответил Андрес.

Он и сам еще не был уверен, что их стройка не остановится, но он поторопился ответить, чтобы Волли или Харри не пустились рассказывать старухе об их несчастьях. Кому угодно другому сам Андрес начал бы жаловаться на инспектора, на плывун, на дожди. Кому угодно, только не Вийу Ныгес.

— Для кого же вы ее строите? — спросила Вийу.

— Как «для кого»? Для себя! Это будет наша электростанция! — сказала Айме.

— Ишь хозяйка какая…

Сказать бы им сейчас: «Как так, по какому праву? Земля-то моя!» Но как скажешь? Земля давно числится за совхозом. А ведь эта мельница могла принадлежать ей, Вийу! Построй она себе такую — разбогатела бы, всех соседей подмяла бы под себя. Высоко забралась бы, не достанешь!

Нет, нельзя этого им говорить. Не поймут. А поймут — еще хуже. Лучше она вот чем подковырнет:

— Какая же она будет ваша, эта мельница, если вы ее построите, а сами школу кончите и уйдете? Вот она будет и не ваша! Для кого же, выходит, строите?

— Для себя, — просто ответил Андрес. И пояснил: — Для всех.

Он увидел, как ехидно и недоверчиво усмехнулась старуха. Ах, вот что, она издевается над нами! И этот суковатый кряж — тоже издевательство. Пила еле вгрызалась в него, визжала, подпрыгивала, нагревалась.

— Слушай, Андрес, — шепнул другу взмокший от пота, взъерошенный Волли, — ну ее! Провались она со своими пнями! Давай бросим, а?

— Ничего, — ответил Андрес, стиснув зубы. — Одолеем!

Глава шестнадцатая, где происходит нечто ужасное

— Нет, — сказал Юхан Каэр, — нет! Даже если предстоит забросить нашу стройку, водослив мы должны закончить. Сваи забиты, нужно собрать и осмолить стены, утрамбовать за ними глину.

— Я связался по телефону с Таллином, — ответил инспектор Киви. — В министерстве говорят, что турбины для вас, кажется, не нашлось. Так что все это напрасный труд.

— Водослив мы закончим. Иначе котлован обвалится, останется большая яма — вечным укором, памятником бесхозяйственности.

— Вечером решим. На педагогическом совете. Посмотрим, что скажут учителя.

— Но водослив будем достраивать, — твердо сказал Юхан Каэр, — сегодня же выйдем на работу.

Инспектор Киви пожал плечами — не все ли равно, днем раньше или днем позже остановить стройку? Ему даже нравилось упорство директора. Настойчивый, волевой человек. Просто жаль, что взялся не за свое дело… Вот вечером, на педсовете, он поймет, что упрямился напрасно…

Этого вечера все ждали напряженно и взволнованно. Нервничали и ученики и учителя. Обычно тихий и терпеливый Вальтер Пихлакас на уроке физики накричал на тощего Харри, завравшегося в пустяковой задаче. И не только накричал, но и велел остаться после уроков.

— Я тебя научу решать такие задачи! — пообещал учитель.

И сказано это было так грозно, что Харри весь остаток дня трепетал.

Хорошо, если Пихлакас просто научит его решать задачи. А вдруг это было сказано в смысле: «Вот я тебе покажу!» Хотя «покажу» — это тоже неплохо. Но, может быть, он хотел сказать: «Вот я тебе задам»?

Слух о том, что турбины могут не дать, добрался из учительской до шестого класса — Юта носила отцу лекарство и слышала кусочек разговора с инспектором. Всю переменку положение казалось безвыходным. Но Рауль Паю, рискуя схватить двойку, продумал целый урок и нашел выход.

— Ребята! — крикнул он на следующей перемене. — Давайте напишем письмо комсомольцам, строящим турбины! Я у отца видел, как это пишется: «Очень нужно, просим комсомольцев помочь». И подписи: «По поручению общего собрания…»

Предложение Рауля приняли. У всех немного отлегло от сердца. А Волли, хлопнув толстяка пониже спины, удивленно сказал:

— У тебя и голова есть, оказывается!

Андрес даже начало письма успел придумать: «Дорогие комсомольцы! К вам обращается младший брат — строители пионерской гидростанции…» Это начало всем очень понравилось, даже пионервожатой, которая заглянула в класс на переменке.

Но вообще-то Эви Калдма принесла известие, что вечером работа на строительстве пойдет как обычно, хотя сегодня без директора, потому что ему нездоровится.

И после уроков работа пошла как обычно. Водослив уже становился похожим на сказочные хоромы Ка́левипоэга — по крайней мере так казалось малышам. Но и школьники постарше не согласились бы с тем, что боковые стены водослива напоминают сарай или деревенскую баньку. А когда эти стены покрывали смолой, вид у них становился еще более внушительным.

Конечно, смолу разогревал Волли. Когда Эви увидела его за этим занятием, ей показалось, что она попала в ад. Из-под котла вырывались языки пламени, бурлила и вздымалась волнами смола, а возле котла суетился рыжеволосый бесенок с перемазанной смолой рожицей.

Пионервожатая только головой покачала.

Зато Волли был счастлив. Наконец-то он нашел дело себе по вкусу!

Здесь был котел, огонь, треск, плеск, бульканье — разве могло все это обойтись без Волли Крууса? Человек поумней всегда берется за самое интересное и ответственное дело, лишь бы оно не было трудным! А тут и отлучиться всегда можно — огонь горит, смола кипит…

Уже смеркалось, когда Волли заметил Калью Таммепыльда, сидящего на бревнышке, неподалеку от водослива. Сидел он спиной к Волли, почему-то согнувшись в три погибели, так что козырек его кепки опускался чуть ли не до колен.

Поза у силача была такой соблазнительной, что Волли недолго думая разбежался и — хоп! — прыгнул Калью на спину.

Оседланный Калью захрипел, задыхаясь от ярости, и вскочил, пытаясь стряхнуть седока. Волли гикал, хохотал и подскакивал на спине у Калью. Наконец Калью рванулся, повернул голову и.

Никакой это был не Калью…

Волли сидел верхом на инспекторе Киви.

Смех замер у Волли в горле, хотя что-то внутри еще булькало, как в котле со смолой. Рот остался разинутым, среди черных смоляных разводов сверкали вытаращенные зеленые глаза, а надо всем этим торчали рыжие вихры.

Инспектор вгляделся в страшилище — и вздрогнул от испуга.

Но Волли было еще страшней. Пока он сползал на землю, у него даже зубы начали постукивать.

— Что это значит? — придя в себя, прошипел Пауль Киви.

— У меня… болит… живот, — ухватился Волли за испытанное спасительное средство.

Это было настолько нелепо, что в голосе инспектора послышалась веселая нотка; когда он спросил:

— Ты что же, от боли на людей прыгаешь?

— Ага, от боли, — чуть-чуть ободрился Волли. — Моя бабушка, когда у нее болел, живот, тоже всегда прыгала.

— Бабушка? Прыгала? И тоже на инспекторов?

— Нет, что вы! На кого попало. А я прыгал на Калью Таммепыльда, честное пионерское! И вдруг… Простите, товарищ инспектор!

— Фамилия?

— Круус, Волли Круус, — страдальчески прошептал Волли.

Инспектор Киви уже лет сорок не играл в чехарду. Он ни на кого не прыгал, на него тоже. Ему вспомнилось что-то давнее, забавное… Конечно, этот сорванец обознался — не сошел же он с ума, чтобы прыгать на инспектора! А рожа-то, рожица чего стоит!

Простить? Но ведь это тот самый мальчишка, что позавчера поставил его в дурацкое положение — держать стенку котлована. Конечно, это он, двух таких в одной школе не бывает… Хотя — тогда он спасал свою стройку, спасал, рискуя жизнью. Да еще больной!

— Живот еще болит?

— Теперь совсем плохо стало, товарищ инспектор, — честно сказал Волли. И добавил: — Вот, вы уронили…

Вздыхая, он подал блокнот. Инспектор набрасывал в нем конспект своего выступления на педсовете, но выронил, почувствовав на себе седока…

«Нет, тут нужны строгие меры, — подумал Киви. — В этой школе только дай поблажку, они все начнут скакать на инспекторов! Так и сядут — на шею!»

— Завтра изволь отправиться в медпункт. И принесешь оттуда справку. А через два часа явись в учительскую. Там поговорим.

И, оставив Волли в полном смятении, инспектор Киви ушел.

— Там у меня произошел конфликт с вашим Круусом, — сказал он директору Каэру, пока учителя собирались на педсовет. — Он что, тоже болен?

— Не знаю, — ответил директор, прихватывая левой рукой ворот накинутой на плечи куртки. Его знобило.

— Да, Волли Круус на живот жаловался, — вспомнил физик Пихлакас.

— Только эпидемии в вашей школе и недостает! Ну, об этом потом. Начнем, товарищи!..

Волли приплелся в школу задолго до назначенного часа. Он шел, охал и вздыхал: не везет, до чего ему не везет!

Возле двери в учительскую томился Харри Роосте. Что учитель Пихлакас о нем позабыл и вряд ли станет «показывать» и «задавать», Харри понял уже давно. Но уйти домой не хватало смелости. Учителя совещались, постучаться в учительскую тоже было страшно. Он не раз подходил к этой двери, но не решался взяться за ручку. Кроме того, оттуда доносились очень интересные разговоры…

— Подслушиваешь? — спросил Волли.

— Что ты! Просто жду Пихлакаса. Ты что это такой причесанный?

— Мылся, заодно волосы намочил, чтобы хоть часок полежали. Я, брат, наверно, последний день в школе. На инспектора прыгал.

— Как?

— Обыкновенно. На спину. Хоп — и на инспекторе. Теперь он меня со свету сживет. Не жить мне с вами. Ты, если хочешь, садись на мое место, рядом с Андресом…

Харри смотрел на Волли, растерянно хлопая глазами.

В это время в коридоре показалась тетя Клара, что работает на почте.

— Где тут у вас директор? Телеграмма срочная, а дома его нет…

— Занят. Сами ждем, — ответил Волли. — Можем передать, если хотите.

— Смотри сразу передай! Срочная! — поучала тетя Клара, пока Волли расписывался в ее книжке. И ушла.

Телеграмму можно прочесть и не распечатывая: нажать с боков, она станет такой трубочкой, все строчки видно. Так Волли и сделал.

— Что там такое? — спросил Харри.

Волли безнадежно махнул рукой. И вдруг решился. Засунув телеграмму в карман, он показал Харри кулак:

— О телеграмме никому ни слова, понял? Тайна! Разболтаешь — я к тебе привидением стану являться каждую полночь! Передай Андресу — пусть возьмет мои удочки, если хочет. А письмо на турбинный завод пишите завтра же! Понял? Скажи: такова последняя воля несчастного Волли Крууса. Прощай!

— Круус, куда же ты? — вслед ему жалобно вскрикнул Харри.

Но Волли уже исчез.

Глава семнадцатая, в которой и плачут и поют

Что творилось в шестом классе на следующий день, и рассказать трудно.

Ну, не явился Круус. Подумаешь, событие! Все знали, что у него болит живот.

Но, когда на первой переменке Харри передал Андресу последнюю волю Крууса и спросил, пустит ли его Андрес на завещанную парту, все переполошились.

Андрес сбегал в третий класс. Мари Круус знала только, что Волли ночью стонал, а утром не пошел в школу. Ну, значит, утром он еще был жив.

Айме, посланная Андресом в первый класс, узнала у Лийзи Круус, что утром мама дала ее брату чистое белье. Это было хуже: во все чистое одевают покойников. Хотя — больных тоже.

Решили до вечера паники не поднимать. Впрочем, директорская Юта вдруг заплакала — ей, видите ли, жалко Волли, он был такой хороший, лучше всех! При других обстоятельствах ее, конечно, задразнили бы, но сейчас, наоборот, утешали.

— Ты лучше расскажи, не говорил ли твой отец о стройке? Как там они решили? — чтобы переменить тему разговора, — спросила Айме.

— Наверно, плохо решили, — всхлипывая, ответила Юта. — Отец очень сердитый, совсем больной, лежит дома. Инспектор уехал поздно вечером. Отец говорил ему перед отъездом: «Нельзя идти на поводу у Эммы Рястас».

— Почему? — спросил Андрес.

— Я не знаю, — ответила Юта.

— А я знаю, — вдруг сказал тощий Харри.

И, хотя ему не очень хотелось признаваться, что он подслушивал, его заставили рассказать всё.

Доклад Харри занял целую перемену. Он, Харри, своими ушами слышал, как инспектор говорил:

«Школа — не строительная организация, всему есть мера!»

И тогда защебетала певчая Рястас. Она сказала, что согласна с инспектором. Дети становятся грубыми, их культурный уровень падает. Даже те, которые брали у нее домашние уроки музыки, больше не берут. И кто-то зарывает в землю талант — кто именно, Харри не узнал, потому что уборщица шла в учительскую с большущим чайником. Они там так много говорили, что охрипли, наверно. А когда минут через десять Харри случайно заглянул в замочную скважину, он увидел, что их директор сидит печальный и голова у него опущена. Потом директор сказал:

«Знаете что? Я привык не пугаться трудностей. Во время войны, когда я был в партизанском отряде…»

«Вот-вот, — перебил инспектор. — Вы и сейчас партизаните!»

И тогда директор сказал, что у него пошаливает сердце. А инспектор посмотрел на часы и заторопился. Он заявил, что надеется на здравый смысл здешних педагогов. Певчая Рястас сказала: «Давно пора». Но вожатая Эви ответила ей:

«Нет, наша стройка слишком дорога ребятам, чтобы от нее так просто отказаться».

Больше Харри ничего не слышал: все зашумели и задвигали стульями, так что ему пришлось дать тягу.

Рассказ Харри обошел весь класс, обрастая по дороге многими украшениями. Директор Каэр, который, оказывается, был даже партизаном, стал в глазах ребят героем, мучеником и богатырем. Юта сбегала домой и вернулась с сообщением, что отец лежит небритый, глотает лекарства и меряет температуру. Температура страшно высокая, даже не сказал какая, а только махнул рукой. И всем было очень жалко своего директора.

К четвертому уроку — а это был урок пения — певчая Рястас стала самым непопулярным человеком в школе. Учительницу встретили такой напряженной тишиной, что в ней легко было почувствовать недоброе.

Но Эмма Рястас ничего не заметила. Она была убеждена в своей правоте. Она давно решила, что строительство затеяли напрасно. Что за радость всей школой пачкаться в глине? Эмме казалось, что и директор в душе уже пришел к такому убеждению и только из упрямства не хочет признаться в своей ошибке. Учительница верила Раулю, когда тот жаловался, что строительство не дает ему заниматься музыкой. И теперь Эмма чувствовала себя защитницей ребят, спасительницей!

Она села за рояль, сыграла вступление. Потом кивнула головой: начали! И запела сама, как всегда это делала:

Спи, моя радость, усни.

В доме погасли огни…

Она пела одна. Никто, никто из целого класса не хотел петь вместе с ней. Еще не понимая, что случилось, не переставая петь, учительница обернулась к классу. Ее взгляд остановился на Рауле, и тот смутился и начал разевать рот, словно повторяя про себя слова песни. Но и он не пел. Эмме показалось, что он жалеет ее и хочет выразить свое сочувствие, разевая рот. На большее и он не способен. Это заговор, и Рауль один из заговорщиков.

Это было жестоко.

Эмма Рястас встала, медленно закрыла клавиатуру. Ей нужно было что-то сказать, сделать, но она боялась разрыдаться. Она выпрямилась, собрала ноты и тихо вышла из класса.

— Как бы она директора не привела, — опасливо поглядывая на дверь, сказал Рауль.

— Директор болен, — успокоил Андрес.

— Она чуть не заплакала, — задумчиво произнесла наблюдательная Айме. — Мне ее жалко. Очень-очень.

— Сама виновата, — сказал Андрес. — Но теперь нужно петь, иначе поднимется скандал. Мы с Айме будем составлять письмо на завод, а вы пойте. Рауль, садись за рояль! Давай что-нибудь настоящее!

— А не попадет? — забеспокоился Рауль, подходя к роялю.

— Не больше, чем другим! — успокоил кто-то с задней парты. — Давай «Парни, парни…».

И они запели, сначала нестройно, потом нее дружнее и громче:

Если бы парни всей земли

Вместе собраться однажды могли —

Вот было б весело в компании такой

И до грядущего — подать рукой.

Припев подхватили уже все. Песня разнеслась по школе. Услышала ее и Эмма Рястас — она была в учительской. Этого она не выдержала и разрыдалась.

— Выпейте воды, — подала стакан Эви. — В чем дело?

Эмма рассказала.

— Насильно мил не будешь, — закончила она свой рассказ.

— Успокойтесь. Идемте в класс. Вместе. Вытрите слезы. У вас есть пудра? Вот зеркальце…

Когда Эви распахнула дверь и обе учительницы вошли в класс, песня оборвалась. Рауль как ужаленный отскочил от рояля.

— Продолжайте, — спокойно сказала Эви. — Или давайте начнем сначала. Может быть, вы нам сыграете, товарищ Рястас?

Благодарно взглянув на пионервожатую, Эмма Рястас села. Взяла несколько аккордов. Кивнула головой.

— Ну? — грозно нахмурилась Эви.

И песня полилась. Она звенела ручейком, прыгая по тонким голосам, среди которых выделялся голос Айме. Потом подтянули и остальные. Песня окрепла, набрала силы и разлилась широко-широко.

Погрозив классу пальцем, Эви тихонько вышла в коридор.

Песня продолжалась.

В шестой класс Эви вернулась еще раз, перед самым концом урока. Обычно последние часы занятий отводились на уроки труда. Ребята отправлялись вместе с директором на свое строительство и оставались там до сумерек. Но сейчас директор лежал с высокой температурой, судьба стройки оставалась нерешенной. Вместо директора в класс вошла пионервожатая.

— На стройку сегодня не пойдем, — сказала она.

— А мы хотим строить, — возразил Андрес.

— Правда? — не удержалась от вопроса Эмма Рястас.

И дружный хор голосов откликнулся:

— Правда! Конечно!

В этом хоре учительница расслышала один голос, кольнувший ее в самое сердце. Рауль Паю кричал:

— Хотим строить!

Эви торопилась. Не вступая в разговор, она повторила:

— Труда не будет. Можете идти домой.

Обычно в таких случаях все срывались с мест и спешили в раздевалку, а сегодня все остались за партами. Лица у ребят были такие серьезные, что Эви показалось, что ее не поняли.

— Уроков больше не будет, — еще раз сказала она.

— Ясно, — ответил за всех Андрес.

Эви поспешила в другие классы с тем же сообщением. А когда она обежала всех, кого нужно было обежать, она услышала за окном громкую песню, выглянула и ахнула от изумления: школа шла на стройку.

Первыми с песней шагали ученики шестого класса. Они шли парами, в строгом порядке, точно на демонстрации. Пилы, лопаты и топоры они несли, как боевое оружие. Нет — как знамена!

Колонну вел Андрес Салусте.

Вслед за шестым классом из школы, выбегали и старшеклассники и малыши, процессия становилась все длиннее.

— Они пошли на строительство! — ворвалась в учительскую Эви. — Вальтер, они пошли строить! Неужели мы отстанем от них?

Не дожидаясь ответа, Эви вбежала в квартиру директора, которая находилась тут же, позади учительской. Юхан Каэр вежливо указал девушке на стул.

— Спасибо, что навестили, — тихо сказал он.

— Простите, я только на минутку. На одну минутку. Это очень важно: ребята пошли строить. Сами. Сейчас и мы пойдем туда. Я хотела рассказать вам об этом. Это же чудесно! Вы во всем правы!

— Спасибо, Эви, — улыбнулся директор. — Вы принесли хорошую весть. Проследите, чтобы стены водослива собирали на мху: мох обязательно нужно класть между бревнами. А грунт для засыпки за стены пускай берут перед водосливом — там пора открывать путь для воды. Чтобы весной она шла уже через водослив… Идите. Спасибо.

Эви понимала, что Юхан Каэр не такой человек, чтобы он начал прыгать от радости. Но по блеску его глаз Эви увидела, что директор очень обрадовался. Она кивнула ему головой, пожала протянутую ей руку и побежала к ручью.

Удивительно ясный подошел вечер, и удивительно ясно было у Эви на душе. Вся строительная площадка кишела, словно муравейник. Быстро росли стены водослива, возле которых Эви увидела не только старшеклассников, но и Пихлакаса… Вон и Мёльдер — наверно, зашел взглянуть, посоветовать да так и остался… А как славно идет работа у девочек! Там Айме с Ютой и еще… Да, да, это Эмма Рястас! Конечно, это она!

Девочки разрывали переднюю стенку котлована, ту, что едва не уползла. Пареньки с носилками быстро тащили глину за стены, другие трамбовали ее. Стучали топоры, жирно чавкала глина, все стройнее и красивее становился водослив, все выше поднималась засыпка за его стенами, и все глубже опускалось новое русло, откуда выбирали эту глину. А сами стены высились уже вровень с берегом, уже последнее бревно уложили Калью и Андрес. И целая бригада юных плотников тащила брус, приготовленный как основа моста.

— Раз, два — взяли! Зачаливай, тащи вперед! Опускай конец! Тащи дальше! Теперь поднимай, сейчас перекинем! А ну, дружно!

Так командовал Аугуст Мёльдер, и все с удовольствием слушали его команду. Он сам и зачаливал, и тянуть помогал, и поднимать, и все это у него получалось как-то особенно легко и удачно. Стоя рядом с ним, и Андрес становился сильней и удачливей и тоже кричал вместе с Аугустом:

— Раз, два — взяли!

Потом ребята уложили второй брус, и по новому мостику стало можно ходить и даже бегать, хотя пионервожатая останавливала смельчаков — ведь перил еще не было.

Работа шла дотемна. Малышам несколько раз предлагали разойтись по домам, но и они не ушли. А приказывать им никто не стал: у кого поднялась бы рука лишить ребят такого большого удовольствия, как дружный, веселый труд?

Глава восемнадцатая, где больному оказывают очень скорую помощь

Все было бы хорошо, но в Метсакюлаской школе пропал один из учеников — Волли Круус. Правда, его родители рассказали, что утром он отправился в медпункт. Но, сколько ни пытался Юхан Каэр дозвониться по телефону до медпункта, ему никто не отвечал.

Сам больной, директор тревожился не на шутку. А единственная его дочь, Юта, вообще голову потеряла. Почему она так близко к сердцу приняла исчезновение Волли? Пойди спроси у этих взрослеющих дочек, разве они скажут!

Но что же все-таки случилось с нашим героем?

Передав Харри свою последнюю волю, он пошел домой, прикидывая: прыгнул на инспектора — раз. Не явился к директору — два. Унес телеграмму — три. Наврал про живот — четыре. Кажется, достаточно…

Все это было настолько ужасно, что живот у Волли и в самом деле заболел. Может быть, он слишком усердно его ощупывал, надеясь найти больное место. Впоследствии Калью высказал мнение, что все это случилось с Волли от страха бывает же у людей медвежья болезнь! Правда, инспектор — не медведь, но еще неизвестно, кто страшнее.

Как бы то ни было, к утру Волли чувствовал себя достаточно больным. Он охал, хватался за живот, вздыхал и поминутно выбегал из дому. Мать Волли встревожилась. Уходя на работу, она выдала ему чистое белье и велела вымыться в тазу — Волли собирался в медпункт.

И вот Волли вошел в белый домик медпункта, прошел коротенький коридор и постучался в белую дверь. Медицинская сестра Вильма Роосте крикнула из-за этой двери:

— Войдите!

Волли приоткрыл дверь и осторожно протиснулся в комнату. Здесь пахло лекарствами еще сильнее, чем от Харри, сына медсестры. А сама Вильма сейчас сидела за столом спиной к Волли и занималась важными медицинскими делами: она перекладывала с места на место небольшие листики бумаги.

— Здравствуйте! — сказал Волли.

Вильма не обернулась. Со взрослыми это бывает — тех, кто помоложе, обучают вежливости, а сами уж так заняты, что и головой кивнуть не могут. Была бы хоть голова какая-нибудь особенная, а то просто так, белая шапочка и волосы из-под нее во все стороны, словно пакля. Отец как-то сказал маме, что у этой Вильмы голова плохо варит. А туда же, важничает!

Впрочем, почему бы ей не важничать? Ведь справку нужно получить не ей от Волли, а наоборот… Ладно уж, подождем…

Волли минутку постоял, скромно опустив глаза. Но потом — сколько же можно стоять столбом? — начал озираться.

Слева, глядя на Волли с плаката, здоровенный парень уговаривал спасать утопающих. При этом он настойчиво советовал тащить их обязательно за волосы. Правее два санитара укладывали носом в землю «лицо, пораженное током». Еще правее извивались глисты. Их было так много и они так здорово были нарисованы, что Волли отвернулся…

«У людей вон глисты бывают, да еще какие разные! — с завистью подумал он. — Сейчас эта Вильма как обернется да как начнет расспрашивать, того и гляди, в лужу сядешь!»

— Садитесь, — оглянулась Вильма Роосте. Однако, увидев неказистого пациента, переменила тон: — Что тебе нужно? Заболел кто-нибудь?

— Да, — кротко ответил Волли, — Заболел.

— Отец? Мать?

— Нет. Я сам. У меня болит живот.

— Расстройство?

— Да, — страдальчески подтвердил Волли.

Обстоятельно отвечая на более детальные расспросы медсестры, он загнул столько пальцев на обеих руках, что Вильма Роосте только ахнула.

— Дело-то, кажется, нешуточное, — сказала она.

Какие уж тут шутки! Волли еще вчера, слезая с инспектора, понял, что дело нешуточное.

— И тошнит, наверно?

Волли покосился на плакат с извивающимися глистами и честно ответил:

— Очень!

— Поставь-ка градусник…

Кто их выдумал, эти градусники? Подумать только, какие-то десятые доли градуса играют такую роковую роль в жизни человека! Что-то сейчас будет?

Волли слышал, что температура может оказаться достаточно высокой, если градусник потереть чем-нибудь шерстяным. Вполне возможно — первобытные люди даже огонь добывали трением. Но, во-первых, неизвестно, сколько времени нужно тереть градусник. Во-вторых, это нечестно. В-третьих, как добыть температуру трением, если в трех шагах сидит Вильма?

— Достаточно, — сказала медсестра. — Давай градусник.

— Я могу еще подержать, — предложил Волли, которому очень не хотелось расставаться с последней надеждой.

Роосте не успела ему ответить: в комнату быстро вошел Антс Ярве, монтер местной почты, считавшийся наибольшим весельчаком и наименьшим трезвенником на всю Метсакюла.

— Здорово, Вильма! — подмигнул он медсестре. — Не хочешь ли прокатиться? Еду в райцентр. Вечером обратно.

— Вот еще! Выдумал! Не могу я закрыть медпункт среди бела дня! Видишь — как раз подозрительный случай… — И она отобрала у Волли градусник.

— Пустяки, нормальная температура, — заглянув через ее плечо, сказал Антс.

— Это ничего не значит. Бывает, — поучающе ответила Вильма, — к вечеру может подняться. Мальчика нужно изолировать, сделать лабораторные анализы. Я, пожалуй, направлю его в город.

— В город? — изумился Волли.

— Да. В инфекционную больницу.

Вот так штука! Такого оборота Волли никак не ожидал. Город — это, конечно, интересно. Хуже, что в больницу. Но зато…

— Слушай, Вильма, — сказал Антс, — это не заразно?

— Кто ж его знает, — передернула плечами Вильма. — А ты что, испугался?

— Нет, но, если нужно доставить его в больницу, мы могли бы это сделать сейчас. Машина под окном. Ты будешь его сопровождать…

Ах, вот оно что! Этому Антсу никакого дела нет до Волли. Нисколько он о нем не заботится. Если бы Волли даже помирал у него на глазах, он все равно думал бы только о том, как ему прокатиться с Вильмой в город. Эх, люди, люди!..

— Едем! — решила Вильма.

— Я только выйду на минутку, — грустно сказал Волли.

— Да, да, обязательно! — кивнула головой Вильма. — Бедный мальчик!

Через несколько минут они уже мчались на небольшой машине отделения связи. Вильма и Антс весело болтали о своих делах, предвкушая в городе массу удовольствий. Шофер, занятый своим шоферским делом, лишь изредка вставлял словечко-другое в разговор пассажиров. А Волли молча мчался навстречу своей судьбе.

Он и не подозревал, что его приключения только начинаются.

Глава девятнадцатая, в которой жертва медицины помогает стройке

Когда машина остановилась у ворот инфекционной больницы, Волли вылезал очень долго и неохотно.

Не то чтобы он струсил — с чего бы? Просто ему не хотелось в больницу. Живот не болел. Совсем не болел, хоть тресни! Правда, Волли здорово проголодался, но это уже никак не назовешь болезнью.

«Ох, и погонят нас отсюда!.. — подумал он. — Уж лучше…»

Волли решил убраться подобру-поздорову. Ему казалось, что это совсем нетрудно: за всю дорогу Вильма ни разу даже и не взглянула на него. Но теперь, едва он попытался отстать от нее и улизнуть за ворота, медсестра схватила его за рукав:

— Ты куда? Инфекцию разносить? Пошли, пошли!

Так, за рукав, она и привела его к дежурному врачу. Врач, пожав плечами, сказал:

— Ну что ж, проверить можно…

Сначала все шло здорово: Волли осматривали настоящие врачи, няньки купали в роскошной ванне и нарядили в полосатую пижаму. Причем пижамы здесь выдавали всем одинаковые, одного и того же цвета и размера: Волли встретил в коридоре верзилу, которому штаны еле-еле доходили до колен. Зато самому Волли до колен доходили рукава, а штаны так и норовили отстать на ходу.

Но чем дальше, тем хуже шли дела. Волли заточили в изолятор, с решеткой на окне и с надписью «Тише! Говорить шепотом!» — словно Волли собирался громко сам с собой разговаривать. Лампочка под потолком была заключена в белый шар и светила тускло. Даже полосатая пижама тут стала казаться арестантской. И на обед принесли какой-то противный отвар да жидкую кашку. Тюрьма, да и только!

Совершенно непонятно, как люди выносят такое по нескольку дней и даже лет! Волли не был создан для одиночного заключения. Узники перестукиваются с соседними камерами, но для этого нужно знать азбуку Морзе. Вот что надо было учить, а не ботанику!

Вообще-то из тюрьмы многие узники бегают. Только плохо, что решетка сделана из таких толстых прутьев — попробуй разогни. На всякий случай Волли пощупал свои бицепсы и убедился: нет, не разогнуть решетку. И вообще, когда это он последний раз делал физзарядку? Даже и не вспомнишь. А еще собирался проделать все упражнения, которые выполняют космонавты!

Кто знает — может быть, когда-нибудь именно на Волли упадет выбор комиссии. Вот, скажут, находка: парень смелый, смышленый и места мало занимает!

Не откладывая дела в долгий ящик, Волли попробовал сделать стойку. Правда, стойка не очень-то удалась, но Волли стал упорно добиваться совершенства.

За этим занятием его застала санитарка, принесшая ужин. Она сказала, что так делать нельзя, что больным нужно болеть, лежать, а не ходить. Тем более на руках. Потом она вышла, чтобы принести чаю. А когда вернулась, то увидела, что больной больше не стоит на руках, а дремлет, уронив голову на стол рядом с пустой тарелкой.

Утром Волли взлетел в космос. После первого толчка ракеты последовал второй, еще более сильный, от которого кровать так зашаталась, что наш герой пробудился и понял, что он еще на земле, в больнице, где идет уборка. Могучая тетка мыла пол у Волли под кроватью. Она швыряла швабру под кровать, то и дело попадая в ножку койки.

«Ого! Прямое попадание!» — с уважением подумал Волли и зажмурился.

Когда все стихло, он приоткрыл правый глаз и увидел, что в его темнице все стоит на своих местах, а уборщица удаляется, бесшумно ступая мягкими тапочками. На ходу она поправила покосившуюся надпись: «Тише!»

Так начинался день. А сколько их было! Волли так затосковал, что даже написал письмо домой: увы, оказалось, что отправить его нельзя, все из-за той же «инфекции».

Анализы, разумеется, дали отрицательный результат. Поэтому Волли не выпустили, а начали делать эти анализы наново. С горя он спал, листал прошлогодние журналы, а чаще всего сидел у окна и сквозь решетку смотрел на город. За дорогой виднелась большая афиша кинотеатра, и Волли десятки раз перечитывал ее. Эх, выпустили бы его! Уж он бы здесь насмотрелся! Приехал бы в Метсакюла, как начал бы рассказывать…

Что-то там делается? И что еще ему будет? Ну, другие грехи, может, и простятся — не зря же он торчит в больнице, — а вот телеграмма…

Сейчас эта телеграмма лежала где-то на больничном складе в кармане штанов нашего героя. Но, конечно же, он твердо помнил ее содержание: «Ввиду отсутствия турбины и по ряду соображений стройку немедленно прекратите. Министерство просвещения». Там была еще чья-то подпись, но Волли забыл чья. Теперь, раз он увез телеграмму, стройка идет! Это хорошо, но только чем все это кончится для него?

С каждым днем на душе становилось все тоскливей. На четвертый день он дал себе слово никогда больше ни на какие болезни не жаловаться и начал придумывать для себя задачки по алгебре. Он их решал, но ответы всегда получались не такие круглые, как в задачнике, а какие-то несуразные. Без остатка ничего не делилось, в решении оказывались хитрейшие дроби и всякие глупости.

На пятый день ему принесли сразу два письма: родители желали, чтобы он скорее поправился. Андрес сообщал, что его последняя воля выполнена и все ждут его в школу.

Волли решил ни на минуту не задерживаться в этом противном городе. Как только выпустят — сразу домой, в Метсакюла! Хватит, нагостился!

И, когда на седьмой день его наконец отпустили, когда собственный костюм и пальто опять оказались на его плечах, Волли направился прямо на автобусную станцию.

Именно здесь он обнаружил, что денег у него нет. Ни копейки.

Изучив табличку, висевшую возле кассы, Волли узнал, что денег ему нужно не слишком много. Но гораздо больше, чем ничего.

В одном кинофильме он видел, как когда-то беспризорные устраивались в ящиках под железнодорожными вагонами. К сожалению, у автобуса никакого специального устройства для проезда «зайцев» Волли не обнаружил. Поэтому он все-таки подошел к кассе, хотя и понимал, что к таким окошкам без денег нечего и соваться.

К счастью, у кассирши было очень мало дела и она была в хорошем настроении.

Она долго расспрашивала Волли, кто он и откуда. Потом поморщила лоб и сказала:

— Ты сходи в районо. Налево за угол, большой дом по правую руку. Там найдешь. Иди и все расскажи. Раз ты школьник, это по их системе.

Хорошо, что хоть какая-то система может о нем позаботиться! Правда, поднимаясь по лестнице, Волли вспомнил, что здесь он может встретиться с инспектором. Но теперь у него в кармане лежала такая справка, какой ни у кого из школы не было. С такой справкой бояться нечего! Он храбро открыл первую попавшуюся дверь и вошел.

За большим столом в кресле сидел бритоголовый человек в очках, а перед столом, в другом кресле, — человек без очков, с седыми волосами. Седой повернулся лицом к Волли, а бритый нахмурился и спросил:

— Что тебе, мальчик?

— Мне нужно немного денег, чтобы доехать домой, — сказал Волли. И, чтобы было понятнее, добавил: — Я из вашей системы, меня привезли сюда из Метсакюла в больницу. А теперь мне нужно уехать домой.

Седой рассмеялся:

— Значит, ты из нашей системы? Это хорошо! Я слышал, вы там, в Метсакюла, гидростанцию строите?

— Еще какую! — воодушевился Волли. — Водослив скоро уже готов будет. Вот так течет речка, здесь водослив, а тут будет плотина и здание станции, — показал он руками.

— И хорошо идет строительство? — чуть прищурившись, спросил седой человек.

Это был настоящий человек, он разговаривал с Волли как взрослый со взрослым. И парню захотелось не ударить лицом в грязь. Поэтому он заговорил совсем как директор Каэр, может быть, даже его словами:

— Строительство идет хорошо. Только беда с материалами. И денег нет. Со всякими сухарями толчеными все нервы испортишь. Никакой помощи. Даже турбины еще нет. Министерство запросили, а там знаете кто сидит?

Бритоголовый заерзал на стуле, как будто ему в штаны заполз муравей. Потом выпучил глаза и зашумел:

— Так нельзя говорить! Да знаешь ли ты, с кем…

Но седой остановил его:

— Давайте уж дослушаем. Так кто же там сидит?

Сказано это было уже не так весело. Пожалуй, Волли перехватил.

— Ну, кто-то сидит, — вывернулся он. — Понимаете, мы строим, а они говорят: «Бросайте». Турбины, говорят, нет. А мы взяли да письмо послали комсомольцам, которые турбины делают!

— Кто это «мы»?

— Ну, младший брат, пионерия.

— Слышали? — обернулся седой человек к бритому. — Нет, нужно довести дело до конца. Будем считать это экспериментом Юхана Каэра.

Он достал блокнот, что-то записал. Потом снова прищурился, взглянул на Волли и спросил:

— А ты, наверно, начальник строительства?

Положительно этот дядя знает толк в людях!

— Что вы! Я просто один из строителей, — пококетничал Волли. — Председатель совета стройки Андрес Салусте. Он бы вам лучше рассказал. Деловой парень. На одной парте сидим.

Ну, этого можно было и не говорить. Подумаешь, похвастался!

— А как твоя фамилия?

— Круус. Волли Круус.

Тут в двери вошел инспектор Киви, на которого Волли… Брр… вспомнить страшно!

— Это тот самый, о котором я вам рассказывал, — сказал Киви седому и сверху вниз взглянул на Волли.

— У меня есть справка из больницы, — поспешно отразил удар Волли, роясь в кармане.

— Не нужно, — остановил его седой человек. — Покажешь директору. А насчет турбины я тебе обещаю ответить через неделю. Постараюсь сделать все, что в моих силах. Только, чур: когда построите гидростанцию, позовите меня на пуск! Ладно?

— Обязательно!

— А теперь держи деньги на проезд. Счастливого пути.

Волли взял деньги, поблагодарил, попрощался и направился к выходу. На пороге он остановился:

— Простите… А как я верну эти деньги?

— Пустяки!

— Нет, я так не хочу. Это же ваши деньги!

— Хорошо, приеду на пуск — вернешь. Сговорились?

Это Волли устраивало.

— Передай привет Юхану Каэру! — крикнул ему вдогонку седой человек.

— Есть! — радостно воскликнул Волли и стремглав помчался на автобусную станцию.

Только в автобусе он спохватился, что не знает, с кем разговаривал, и не имеет ни малейшего представления, кого приглашать на пуск, кому отдавать долг и от кого передавать привет директору.

Глава двадцатая, где дрова покачивают головой

Юхан Каэр с несколькими ребятами шагал по лесу.

Операция с лесозаготовками была предпринята директором школы после долгих раздумий. Этот выход подсказал ему опытный хозяйственник Альберт Паю, который в школу теперь наведывался очень часто — Раулю он доверял, но и проверял. Именно Альберт указал Юхану Каэру на строчку в школьной смете: «Отопление».

«Инспектор ругает? Пустяки. Мешают? Что ж поделать. Денег не дают? Вот это плохо. Нельзя вести стройку без финансирования, — говорил тогда Альберт, крупными шагами меряя учительскую вдоль и поперек. — Деньги нужны. Они у вас есть?»

«Нету. Я рассчитывал, что дадут, но вот — нету».

«Пока нету, — поправил Альберт Паю. — У вас есть статьи расхода: «отопление» и «освещение». Электростанция будет школу освещать, а при желании и отапливать. Значит, эти деньги можно расходовать на строительство. Лес на корню стоит дешево, заготовить и вывезти его ваши орлы смогут. Им это дело понравится. Все очень просто: заготовите дрова, заодно — бревна. А деньги истратите на строительство».

«Нужно подсчитать, что мы сможем от этого получить…»

«Электростанцию, — убежденно сказал Паю. — Ну, вы лично, может быть, еще и выговор. Но ведь это мелочь!»

Этот разговор живо вспомнился Юхану Каэру сейчас, когда вслед за лесником он шагал от дерева к дереву.

— Нам бы вот эту сосенку, — говорил он.

— Нет, этого дерева я не отдам, — хмурился лесник Силланди, глядя на директора строгими синими глазами. — У вас билет на дровяной лес, а вы целую мачту просите!

— Нам только четыре таких дерева нужно. Для здания станции, — смущенно отвечал директор.

— Это я понимаю, а только нет, не могу.

— Папа, но ведь это для нашей гидростанции! — напоминала Айме Силланди.

И лесник Силланди, махнув рукой, говорил: «Там вроде брачок есть. Разжалуем в дрова, ладно!» — и ставил на стволе выбранного дерева метку. С директором школы он еще мог бы поспорить, но когда хитрец Каэр привел в лес его, Силланди, родную дочь — как тут откажешь!

— Какой славный у тебя отец! — шепнул Андрес.

И Айме гордо и радостно кивнула головой, словно хотела сказать: «Еще бы!»

Юта Каэр, выискивая лес для столбов линии передачи, то и дело приставала к леснику:

— Дядя Силланди, смотрите, там сучки растут! Это брачок? Разжалуем?

И Силланди, руководствуясь «порубочным билетом» и собственными симпатиями, разрешал рубить всё новые и новые деревья. Ребята шумно радовались своему богатству. А директор школы поеживался, представляя себе предстоящее.

Эти деревья нужно было еще свалить, свалить детскими руками. Обрубить сучья. Распилить на бревна. Вывезти все эти бревна, столбы и дрова… Легко сказать — «вывезти». На чем? Правда, делянка выбрана близко от школы, да еще на горе. Но даже под гору — как-то повезут они эти бревна по сугробам зимнего леса?

Директор представлял себе темные, нетопленные классы, и ему казалось, что деревья, все будущие столбы и дрова, неодобрительно покачивают головами.

Зато Юта — Юта была счастлива. Сегодня ее радовало все — лес, столбы, стройка: директору сообщили по телефону, что живой и невредимый Волли Круус возвращается в Метсакюла.

Но на другой день Юта даже слегка огорчилась, когда маленький — такой маленький! — мальчик с рыжими вихрами, гордо задрав нос, вошел в класс и швырнул сумку на первую парту. Пока Крууса не было, он как-то подрос и возмужал в воображении Юты…

Однако думать об этом было некогда: Крууса уже окружили ребята, и он, рассказывая о своих приключениях, все больше входил во вкус и вспоминал даже такие подробности, которых не было и быть не могло. Он забыл все свои тревоги. Еще пять минут назад, идя в школу, он почесывал затылок: конечно, времени прошло много… но телеграмма жгла карман… И еще неизвестно, что тут наговорил директору инспектор. Тот, на которого… А теперь Волли снова был в своей тарелке. Он рассказывал:

— Открыл я дверь, вижу — разные важные дядьки сидят. А посредине седой такой, видать, самый главный. Увидел меня, спрашивает: «Что вам угодно?» А я отвечаю: «Что ж вы, сухари толченые, строить нам не даете?» Тут они все забегали, глазами на меня сверкают, зубами лязгают…

— …шерсть дыбом поднялась… — в тон ему подсказала с места Айме и хихикнула.

Но Волли и внимания на нее не обратил.

— Тут этот седой как крикнет на них: «Цыц! Человек дело говорит! Диктуй все, что вам от меня нужно!» — это он мне говорит. Ну, думаю, тут зевать нельзя! Я ка-ак начал диктовать — и про турбину, и про все дела. Седой схватил тетрадку, пишет, пишет, а я все диктую, диктую…

— Это кому ты диктовал? — спросил Юхан Каэр.

Он уже с минуту стоял возле двери в класс, но ребята были так заняты рассказом Волли, что даже не смотрели в коридор. Тут все бросились за парты, А Юхан Каэр поздоровался и снова спросил у Волли:

— Так с кем это ты говорил?

— Седой такой, важный. В районе сидел. Наверно, большой начальник.

— Как ты попал к нему на прием?

— Зачем «на прием», товарищ директор? Просто мы с ним посидели, поговорили… — снова начал свой рассказ Волли, чувствуя за спиной напряженное молчание изумленных друзей.

— И ты даже не догадался встать? — нахмурился директор.

— Нет, я, конечно, стоял, — приблизился к истине Волли. — А он сидел. Он просил передать вам привет, только я забыл спросить, как его зовут. А дело было так…

Мы с вами, читатель, уже знаем, как было дело, и поэтому не стоит еще раз выслушивать Волли. Но, представьте себе, директор Каэр не пришел в восторг от этого рассказа.

— Как же можно так говорить со взрослыми? — сказал он. — Они могут просто прекратить нашу стройку.

— Хуже не будет, — философски заметил Волли, подавая директору телеграмму. — Вон они что пишут!

— «Срочная. Ввиду отсутствия турбины и по ряду соображений стройку немедленно прекратите», — вслух прочел директор. Сел и приложил руку к сердцу.

— Это старая телеграмма, она теперь недействительна! — пробормотал Волли.

— Садись, — сказал ему Юхан Каэр. — С меня достаточно. Перейдем к ботанике…

На перемене спорили много. Большинство ребят было на стороне Волли. Все-таки это здорово — так и сказать седому начальнику всю правду. Неизвестно, сколько Круус приврал, но не стал бы он все-подряд перевирать при директоре школы.

А кое-кто разделял точку зрения директора, опасаясь неприятных последствий вмешательства Волли. И очень многих взволновала телеграмма, прочитанная директором. Правда, Харри подтвердил, что она хоть и срочная, но получена неделю назад…

Молодец Харри! Смотри-ка, не проболтался!

Но Юта Каэр на этот раз смотрела на вещи совсем не так, как ее отец. Она водила Волли по строительству, как важного гостя, показывая, что без него успели сделать.

А когда они шли со стройки, Юта нагнулась к самому его уху:

— Круус, хочешь я открою тебе одну тайну?

— Валяй открывай! — оживился Волли. Он очень любил тайны.

— А ты не будешь смеяться? Честное пионерское?

— Не буду.

— Слушай: ты мне нравишься.

— Влюбилась в меня, да? — спросил Волли, чтобы внести полную ясность.

— Вот еще, глупости какие! — вспыхнула Юта.

Волли так неожиданно произнес это непривычное слово «влюбилась»… Конечно, Юта уже во многих книгах встречала глагол «любить» у Пушкина, Вильде, Жюля Верна… Там было написано о любви очень интересно…

Они дошли до школы. Только не до главного входа, а до той боковой двери, что вела в квартиру директора. Юта остановилась возле крыльца, повернулась к Волли и с любопытством взглянула на него, склонив голову набок.

— А ты?.. — негромко спросила она.

— Люблю! — ответил Волли, не раздумывая.

Вот здорово-то: в него влюбилась сама директорская Юта! А теперь стоит и пялит на Волли глаза. Что же в таких случаях делают? Ага, наверно, целуются! Жаль, что Юта такая длиннющая… Но тут как раз ступеньки… Если встать ступенькой выше…

Волли дернул Юту за воротник, так что она качнулась к нему, и чмокнул ее в щеку.

Щека была круглая. Как мячик. И холодная. От нее пахло молоком. Парным молоком или чем-то вроде этого. Волли потянул ноздрями воздух.

— Знаешь, от тебя пахнет теленком, — сообщил он о своем открытии.

— Волли, ну почему ты всегда болтаешь какую-нибудь чушь! — дрогнувшим голосом сказала Юта, краснея до корней волос.

— Это правда, — настаивал Волли. Он чувствовал, что говорить об этом не нужно, Волли огорчали его собственные слова, но почему-то он упрямо продолжал отстаивать свою правду и повторял: — Теленком. Честное слово, от тебя пахнет теленком!

И Юта вдруг убежала.

Топ-топ по ступенькам, и — хлоп! — дверь за ней закрылась. Вот и пойми этих девчонок: сама завела такой разговор, а потом ни с того ни с сего обиделась…

Ну ничего. Все равно теперь Волли влюбленный. Нужно будет вырезать на парте «В+Ю». Только меленько-меленько, чтобы никто не увидел. Потому что это тайна и ее полагается хранить.

К сожалению, тайны никогда не могли усидеть внутри Волли. Утром, уже на первом уроке, он написал Андресу: «Я и Юта любим друг друга».

Андрес ответил на той же бумажке: «Ничего ты в этом не понимаешь».

Волли обиделся и написал: «Сам ничего не понимаешь! Мы с ней целовались». И Андрес больше не стал писать. Только на переменке сказал стихами:

Зовет ее ангел восторгом небес,

Зовет ее муками адскими бес,

А люди зовут — любовью!

— Плохо, — поморщился Волли (знатоки всегда морщатся). — Бесы, ангелы — к чему ты их приплел? Уж если пишешь стихи, писал бы понятней!

— Балда! — возмутился Андрес. — Это совсем не я, это Гейне написал! Я вчера читал его стихи. Еще он пишет, что любовь — это зубная боль в сердце.

— Да ну? — удивился Волли.

Зуб у него когда-то болел. Ох, и болел же! Вот и сейчас шатается, если надавить кончиком языка. Но любовь… При чем тут зубы?

Волли сказал:

— Нет, зубы тут ни при чем. Не разбираетесь вы в этом деле, ни ты, ни твой этот… Гейне. Уж я-то знаю!

— Ну конечно, где ему до тебя! — поиздевался Андрес. — Эх, Круус, какая ты балда!

— Но-но, полегче! Я турбину добывал!

— И об этом зря шумишь. Неизвестно, чем еще все кончится. И ведь тебе просто повезло — случайно напоролся в городе на кого-то важного. Вот если бы сам сделал… что-нибудь настоящее…

Это было уж слишком! Если бы все это сказал не Андрес, а кто-либо другой, Волли ка-ак размахнулся бы да ка-ак… Видали? Он, Волли, добивался, чтобы школа получила турбину! Он долговязой Юте понравился! И вдруг Андрес говорит…

Самое обидное, что с Андресом трудно спорить. Ведь и верно, если бы Волли знал, что там сидит этот важный седой человек, он, пожалуй, и в кабинет не вошел бы.

Все-таки трудно дружить с этим Андресом. Всегда обижает…

Глава двадцать первая, в которой доски уплывают, но озеро рождается

День был особенный, необычный. Очень это интересно — ставить перемычку, чтобы вода в реке остановилась!

Юри и Калью с помощью других ребят принесли два протесанных бревна и уложили их рядышком над оставленной в плотине дырой, где пока пробегала Метсайыги. И теперь школьники забивали в щель между этими бревнами короткие доски. Вплотную одна к другой, сразу с двух берегов. Тиховодье перед досками заваливали глиной.

С двух берегов навстречу друг другу протягивались узенькие вязкие тропинки. Потом они встретились посреди реки, и тогда Метсайыги остановилась.

— Гляди-ка, уже засыпали! — удивился Калью. Он уселся на берегу на первую попавшуюся доску и объявил: — Перекур!

Он даже похлопал себя по карманам, как всегда делал отец, разыскивая спички и сигареты. Спички в кармане тихонько затарахтели. А вот курить было нечего. Калью вздохнул. Правда, коли честно сказать, табачный дым штука мерзкая — и горько и глотку дерет. Но зато какой почет! Сидишь дымишь, и все пацаны понимают, что ты уже человек самостоятельный…

Вода поднималась и поднималась, и долго рассиживать не пришлось. Строители снова взялись за лопаты и носилки.

Волли осмотрелся. Теперь перед перемычкой разлилось уже целое озерко. Зато ниже, где только что бежала речка, виднелось пустое русло. Только в ямах, возле камней, остались лужи.

Может быть, там, под камнями, и рыба осталась? Вот бы сейчас вытащить налима килограмма на два! Волли крикнул бы ребятам: «Эй вы, чудаки! Смотрите, кто здесь водится!» Все так бы и ахнули…

Только над домашними уроками Волли всегда долго раздумывал, прежде чем начать что-то делать. Во всех остальных случаях он сразу приступал к делу, часто вообще не успев подумать. Так и сейчас: он и сам не заметил, как оказался внизу, в реке. Уже засунув руку под камень, поежился: бр-р, до чего холодно!..

Волли уже перешел к следующему камню, как вдруг почувствовал, что его ботинок разом наполнился водой. Прибывает? Наш герой подрыгал мокрой ногой, оглянулся и…

— Вода! Вода! — заорал Волли.

За шумом реки его никто не услышал. Но ребята сами почувствовали, как дрогнула их перемычка, и бросились врассыпную.

Волли увидел, как из-под их досок, из-под земли, вырвались мутные, коричневые струи. Потом, раздвигая бревна, между которыми они были зажаты, сами доски, одна за другой, начали вывертываться, срываться со своих мест. И разом, унося всю их перемычку, вода хлынула бурным потоком.

Ой, эта волна надвигается на самого Волли! Прямо стеной идет! Скорее отсюда, скорей!

Волли в три прыжка выскочил на берег.

Вскарабкался на камень.

Огляделся.

Бурлили водовороты. Доски, где торчком, где наискось, высовывались из воронок и уплывали вниз по реке, где высокая волна накатывалась на отмели и камни.

Ничем, ничем нельзя было помочь горю. Метсайыги перехитрила своих покорителей.

Подойдя к берегу, директор вздохнул.

К нему подскочил Андрес:

— Товарищ директор, мы побежим! Напрямки, к мосту. Догоним доски, поймаем их!

— Бегите.

Андрес помчался. За ним — Айме и еще трое шестиклассников. Конечно же, и Волли, даже не узнав, куда они бегут, пустился их догонять.

Андрес вел их прямо к своему дому — там нужно было взять багор, лежавший возле сарая. Неподалеку был и мост. Река петляла по долине, и строители рассчитывали, пробежав напрямки, обогнать доски, как бы быстро они ни плыли.

Около сарая стояла мама Андреса, а рядом с ней — Аугуст Мёльдер. Они стояли близко-близко друг к другу и совсем тихо говорили о чем-то.

Мама испуганно обернулась на скрип калитки:

— Что случилось?

— Перемычка… Доски унесло… Багор…

Все это Андрес проговорил запинаясь, запыхавшись от быстрого бега. Он говорил, разыскивая багор. Найдя, метнулся к калитке — времени на разговоры не было.

— Хельги, я схожу с ними, — проводив его глазами, сказал тракторист. — Может, им понадобится помощь.

— Пойдем, и я с тобой, — кивнула головой Хельги.

Аугуст не раз говорил, что с детьми он дела иметь не любит холостяк… Поэтому Хельги немного удивлялась, зная, как часто он бывает на школьной стройке. Но это ей нравилось.

Они присоединились к ребятам на мосту.

Ждать пришлось долго. Андрес уже хотел бежать вверх по реке, навстречу доскам, когда первая из них появилась вдали.

Вылавливать доски около моста было совсем легко. Но приплывало их удивительно мало.

— Застряли где-нибудь, что ли? — взглянул на ребят Мёльдер. — Придется пройти вверх по реке.

Они отправились вдоль берега, всматриваясь в каждый омуток, в каждую извилинку. Нашли две доски, засевшие меж камней. Достали. Третью увидели у другого берега, под обрывом, на котором стоял медпункт. Здесь Метсайыги была пошире, доску еле-еле зацепили багром.

Напротив дома Вийу Ныгес река разливалась большим омутом. Берег здесь зарос камышами, и все прошли мимо. Только Волли сунулся в камыши, пошнырял по тропинкам, залитым водой, и вернулся к друзьям с сообщением:

— На воде ничего нет. А вот на том берегу что-то белеется… Похоже на доску.

— У Крууса доски как лягушки скачут, засмеялась Айме, — из реки да на берег!

И все пошли дальше, так ничего больше и не находя.

Вийу Ныгес, не успевшая спрятать последнюю доску, погрозила им вслед кулаком. «Ишь глазастый, бес рыжий!» — прошептала она, с трудом разгибая спину и обеими ладонями отирая мокрое от пота лицо. Славно поработала старая Вийу!

С горы, из окна своего дома, она заметила, как рухнула перемычка, как поплыли широкие белые, новые доски. Ага, достроились! Так им и надо! Пойти, что ли, посмотреть?

Она взяла багор, чуть припадая на левую ногу, быстро спустилась с обрыва по старой лестнице, сделанной еще покойным мужем, при немцах.

Доски приближались. Они медленно плыли большим омутом, а потом, выйдя из-за поворота, снова набирали скорость и устремлялись к камням. Вот где к ним можно подобраться… Не оступиться бы… Так, на камень, на другой… Багром, теперь багром… Эх, досада, промахнулась! Уплывает доска, широкая, белая, новая!

Вот вторая подходит… Стой, не уйдешь!.. К берегу ее, к берегу… Вот так, с божьей помощью… Пол можно будет починить, а то погнили половицы, отжили свое… Плывите сюда, дощечки, плывите, новенькие, не забыл бог рабы своей, Вийу!

Доски плыли и плыли, и в страшном, злом и одиноком труде металась по камням Метсайыги старуха с растрепавшимися седыми космами. Она сердито ворчала, если ей не удавалось дотянуться до доски и та проплывала мимо. Но уж если багор Вийу Ныгес впивался в белое дерево доски, Вийу вытаскивала добычу, не щадя себя.

Так же быстро, старательно, рассчитывая свои силы — и все-таки надрываясь, — волокла она доску за доской подальше, в частый прибрежный ивняк, запихивала в кусты, горюя, что лист облетел, сквозной становится чащоба. Только последняя доска оставалась неспрятанной, когда школьники проходили мимо. И то, слава богу, в траве лежала, не на виду…

— Дал бы бог снежку — грех прикрыть. Прости, господи, прегрешение… А те-то! Ищут свои доски! Растяпы!..

— Растяпы мы, — сказал и Волли. — Наверно, доски давно уплыли в озеро, а мы стояли на мосту да их ждали.

И все — даже дядя Аугуст — с ним согласились.

На другой день они снова готовили доски, израсходовали припасенные для пола здания станции. Несколько штук взяли в долг в совхозе. Принесли и доски, выловленные у моста и найденные на берегу…

И опять пионеры носили и ставили доски, снова засыпали их глиной с обоих берегов. Но теперь дно оказалось глубже, потому что вода размыла его. Доски были коротки, уверенности в победе не было. На ночь среднюю часть реки оставили открытой.

А поутру с грохотом и лязганьем, с громом мотора к берегу подъехал бульдозер.

— Я рассказал директору совхоза и предложил помочь, Паю согласился, — попыхивая трубкой, объяснил Аугуст Мёльдер. — Вода шутить не любит, перекрывать нужно сразу и надежно. Давайте думать, откуда мне глину толкнуть.

— С этого берега, — предложил Юхан Каэр. — Землю сбросим в сторону, а суглинок — в плотину.

— Мы хотели построить все своими силами, — разочарованно протянул Андрес Салусте. — Трактором, конечно, легко…

Но Аугуст Мёльдер успокоил его:

— Чудак, на перекрытие рек всегда мобилизуют все средства. Так и Днепр, и Волгу перекрывали, и Иртыш. Все силы! Ставьте доски, я пока чернозем срежу. А потом я нажму отсюда, а вы с того берега! Мы ей покажем!

Тракторист погрозил реке кулаком и, орудуя рычагами, повел машину вперед.

Рыча и упираясь, бульдозер обрушил в воду большую глыбу суглинка. Попятился, снова опустил свой нож, опять потащил к воде целую гору глины. Машина подошла так близко, что казалось, вот-вот она сама клюнет носом и полетит вниз. Но дядя Аугуст ловко переключил рычаги, и вновь бульдозер благополучно откатился, чтобы захватить очередную порцию глины.

С другого берега, словно соревнуясь с могучей машиной, школьники тащили грунт на носилках. Грунт шел непрерывным потоком, и слева и справа. Уже остановилась река, опять копилась вода перед плотиной. Но теперь она встречала надежную преграду.

Все толще становилась глиняная стена. Все ниже съезжал бульдозер. Наконец он въехал на свежую насыпь. Он увязал, но смело шел вперед. А потом вернулся и снова пополз от берега к берегу, трамбуя глину гусеницами. Бульдозер разворотил весь левый берег у плотины да и самое плотину. Их перемычка получилась некрасивой. Но красоту можно навести и потом. Главное было сделано.

— Вот это сила! С такой работой не каждый справится! — восхищенно глядя на Аугуста Мёльдера, прошептал Андрес. — Правда, Айме?

Айме утвердительно кивнула головой.

Они долго стояли на берегу. Перед их перемычкой быстро накапливалась вода, разливалось озеро. Оно поблескивало, отражая узенькую черту зари, что розовела над самым лесом. Озеро было совсем крохотным, еще меньше их спортивной площадки. Но оно росло. А главное ведь это было их озеро, озеро, созданное их руками!

Глава двадцать вторая, где герой становится героем

Глину несли и несли, и плотина становилась все выше. Вальтер Пихлакас с уровнем и самодельными рейками чуть ли не каждый день проверял откосы плотины, и всегда они оказывались не в порядке. То глины было насыпано недостаточно, и тогда ее приходилось добавлять, то она торчала посреди откоса этаким бугром, и приходилось ее срезать и перекидывать.

— Товарищ Пихлакас, — однажды сказал Андрес, — а что, если нам поставить столбики и рейки, чтобы сразу подгонять к ним откос?

— Как же ты их поставишь?

— Очень просто! Калью, дай-ка спички!

Калью поморщился, но достал из кармана коробок. И Андрес показал на спичках, прикладывая одну к другой, как сколотить рамки, чтобы ширина поверху была нужной и откосы тоже.

— Можно вычислить катеты, а потом сколотить шаблоны, — добавил Юри Куузик.

— И просто воткнуть в землю! — вмешался Волли, без которого ничто не могло обойтись.

— А верх проверить по уровню, — высказался опытный плотник Калью Таммепыльд. — Факт.

Физик Пихлакас согласился. Он похвалил ребят и велел рассчитать эти рамки, сделать их и установить.

— Пусть это будет вашей рационализацией, — сказал он. — Мне только покажите расчет.

Ребята сделали расчет и показали Вальтеру Пихлакасу. Расчет был верен, и физик поставил под ним жирную пятерку. Но, хотя ему было стыдно признаться в этом даже самому себе, его огорчило, что мысль о таких рамках пришла в голову не ему.

Неужели эта стройка так приучила ребят к техническому мышлению, что они начинают обгонять его, учителя?..

А рамки из реек встали от берега до самого водослива. Они строго очерчивали гребень плотины и откосы. Сразу стало видно, где сколько надо добавить глины, куда насыпать песок, а куда бросать камни. Стало видно всю плотину; только верхняя ее часть была сквозной, ажурной, словно сделанной из воздуха, а ниже лежала настоящая, земляная.

Брусья от временной перемычки давно вытащили на берег, и сама перемычка сделалась составной частью плотины. Озерко разлилось широко, по всей долине. И уровень больше не поднимался: теперь уже работал водослив. Вода проходила между стенками, стекала по деревянным полам и убегала в старое русло по канаве. Канава становилась все шире: как и рассчитывали строители, вода сама размывала себе дорогу за водосливом. Правда, делала она это лениво, не спеша.

Зато строители торопились: нужно было насыпать плотину до зимы, пока грунт не замерз. И они носили и носили глину.

Нельзя сказать, что Рауля Паю увлекало это занятие. Вот и сейчас он медленно и неохотно брел позади Харри, держась за ручки носилок.

Харри в конце концов остановился.

— Что ты там, уснул? — спросил он, оглядываясь. — Мне же тебя тащить приходится! Лошадь я, что ли?

— Нет, осел! — огрызнулся Рауль. — Поехали!

Они пошли дальше по неровной, кочковатой насыпи плотины. Издали им крикнул Волли, стоявший с лопатой в руках:

— Ссыпай полевее! В воду! Не стану я за вас перекидывать!

Рауль усмехнулся — ишь еще командир! Но Харри послушно свернул влево и шагнул к самой воде. Они опрокинули носилки. Булькая, глина посыпалась в воду. И вдруг Харри почувствовал, что его нога увязает в мокрой глине. Харри отпустил носилки, рванулся изо всех сил, но… потерял равновесие. Он взмахнул руками, качнулся и рухнул в воду.

Попробовал встать. Дно было близко, но это было не настоящее дно. Глинистый вязкий откос уходил из-под ног, тянул в глубину.

Погружаясь все глубже, захлебываясь, бледный, перепуганный Харри крикнул:

— Тону! Спасите!

Рауль испуганно шагнул в сторону. Как страшно!

И вдруг мимо него промчался Волли. С разбегу Волли вскочил на носилки, оставшиеся на откосе, и прямо с них бросился в воду, обдав Рауля брызгами.

Вот Волли подплыл к Харри… Схватил его за волосы… Тащит обратно, к плотине…

А с берега уже бегут Андрес, Пихлакас, Юта… Они все видели! Стыдно-то как!

Раулю стало так невыносимо стыдно, что он опустил глаза. И увидел носилки. С этих носилок прыгнул Волли. А он, Рауль… Как стыдно! А сейчас Волли уже подплывает обратно… Постой, но ведь им не выбраться!

Все эти мысли промчались в голове мгновенно. Рауль бросил носилки в воду и шагнул на них. От ледяной воды захватило дыхание. Носилки врезались в тонкую глину и уходили из под ног. Но Рауль, стиснув зубы, все подвигался и подвигался, нащупывая ногой край носилок, протягивая руку подплывавшему Волли. Раулю было страшно, ему было холодно, но он не мог иначе!

По-прежнему держа Харри за волосы, барахтаясь в мутной, рыжей от глины воде, Волли протянул Раулю свободную руку. Рауль схватил эту руку, изо всех сил потянул к себе. И вдруг почувствовал, что носилки под ним осели. Пучина тянула к себе и Рауля. Он судорожно вцепился в руку Волли, все еще помогая ему выкарабкаться, но сам покачнулся и вскрикнул, теряя равновесие.

Рауль упал бы в воду, если бы не подоспели сразу несколько ребят, Юта, Пихлакас… Они подхватили Рауля, вытащили его. За Раулем, держась за его руку, поднялся на плотину и Волли, за волосы выволакивая из воды Харри.

Через минуту все трое, мокрые, посиневшие от холода, дрожа, стояли на насыпи.

— В школу! — скомандовал Вальтер Пихлакас. — Бегом!

Вместе с Ютой наши герои добежали до школы. Там самым теплым местом оказалась директорская кухня, где они и расположились возле плиты.

Из интерната принесли чьи-то вещи, Харри и Волли переоделись. Рядом с ними у плиты уселась и Юта, которая тоже промочила ноги. А Рауль выглядел так плохо, что директор увел его к себе в комнату, нарядил в свои старые штаны, поил валерьянкой и даже красным вином.

— Успокойся, — говорил ему директор. — Обойдется. Твоим родителям я все объясню. Ты молодец. Ну, перестань дрожать! Вот, хочешь яблоко? Ты ведь, кажется, любишь яблоки?

— Да, люблю, — сказал Рауль. И вдруг осекся. Он взглянул на директора, встретился глазами с его взглядом и начал краснеть. Он краснел, краснел, а потом тихо сказал: — Товарищ директор, я давно хотел сказать вам… Один раз я шел мимо сада… А там стояла яблоня. Розовые такие яблоки…

В комнату вошла Юта, и Рауль сразу умолк. Юта взглянула на него удивленно: толстый Рауль был совсем не таким, как всегда. С первого взгляда было видно, что с ним что-то происходит. Да он совсем и не толстый больше, это его просто по привычке так зовут…

— Они были такие розовые!.. — с отчаянием повторил Рауль. Если бы здесь не было Юты, он сказал бы все, сразу. Но при ней… — Такие розовые яблоки! — мямлил Рауль, умоляюще глядя на Юту.

И Юта все поняла и ахнула в душе: «Так это он украл наши мичуринские яблоки! И не признался! А теперь… Почему же теперь?»

Она посмотрела на Рауля с жалостью — видно же было, что человек мучается! А у Юты было очень доброе сердце.

— Рауль, — сказал директор Каэр, — ты напрасно так долго рассказываешь. Дело в том, что в тот день ты был в новых чешских ботинках.

— Об этом знал только мой папа! — словно защищаясь, выкрикнул Рауль.

— Ну да, спокойно кивнул головой Каэр. — Кто же еще мог узнать, если я… грабельками… А то ведь эти следопыты… — Он кивнул головой на Юту и замолчал. Потом добавил с усмешкой: — А я и сам в следах разбираюсь. Приходилось в жизни. Вот разобрался, решил поверить в тебя. И не ошибся. Теперь ты сам все понял, и мы с Ютой тебя не выдадим. Верно, дочка? Не выдадим?

Юта кивнула головой.

А на кухне в это время толковали Волли и Харри.

— Здо́рово мы тебя тащили! — вспоминал Волли. — Как репку из русской сказки: дедка за репку, бабка за дедку, тянут-потянут, вытащить не могут. Дедкой был я, бабкой Рауль, а ты… Репка ты, вот кто! Пропал бы ты без меня!

— Пропал бы, — согласился Харри. И тут же упрекнул своего спасителя: — Только зачем ты мне волосы выдирал? Больно же!

— У твоей собственной матери в медпункте написано: «Утопающих тяните за волосы». Зря инструкцию не напишут!

— Так то по воде! А ты меня на насыпь за волосы вытащил.

— Подумаешь, скальп с него сняли!

Оба помолчали. Потом Юта принесла им яблок. Вот это она здорово придумала!

Схрупав яблоко, Харри сказал:

— Только пузо раздразнил. Пойду я. Еще не ел сегодня.

— Голоден? — забеспокоилась Юта. — На, поешь! Бери, бери! Вот булка…

Уписывая кусок булки с маслом, Харри кое-что рассказал о своей жизни. Плохо ему живется. Мать то в город уедет, то просто так накормить забудет. Соседка Вийу всегда кусок даст, но зато ей читать нужно, глаза у нее слабые. Разные церковные книги и еще псалмы…

— Какие такие псалмы? — не понял Волли.

— Ну, стихи такие божественные… Их и петь можно… — И Харри вдруг тихонько прочел наизусть:

Куда ни гряду, чем опасней стезя

И как бы узка ни была,

Мой ангел-хранитель, смиренно скользя,

Меня унесет на крылах…

— Чудак! Это я тебя волок, смиренно скользя. Похож я на ангела? — С этими словами Волли застыл в позе, соответствующей, по его мнению, ангельскому чину.

Штаны и рубашка достались Волли то ли от Калью, то ли от Юри, и Харри с Ютой до слез смеялись, глядя на рыжего ангела в таком странном облачении.

На следующий день в школу пришла мать Харри, медсестра Вильма Роосте. Сначала она объяснялась с директором — почему тот не считается с медициной? Она выдала своему Харри справку, чтобы освободить его от строительных работ. Почему это не выполнено?

— Я его не заставлял, товарищ Роосте, — сказал директор. — Он сам хочет работать.

— Ну и что ж? Мало ли чего они захотят! Нельзя потакать детским капризам! Кстати, кто моего Харри вытащил?

— Волли Круус.

— Тот рыженький, что в больнице был?

— Да. Ученик шестого класса Волли Круус.

— Могу я его увидеть?

— Разумеется. Сейчас он на строительстве. Идемте.

Пока они шли к речке, их перегнал кто-то из ребят. Директор остановил школьника:

— Скажи Волли Круусу, что его хочет видеть мать спасенного мальчика. Понял?

— Понял, товарищ директор!

Ребята работали на другом берегу.

Посланец пробежал шагов двадцать и, надрываясь, заорал на всю округу:

— Круус! К директору! Мать спасенного пришла!

— Иду-у! — ответил Волли.

Вот так штука! Кажется, его наконец оценили! Конечно, когда Волли прыгал в воду, ни о каких наградах он не думал. Но медаль «За спасение утопающих» была бы ему к лицу. Можно бы и медаль. Интересно, с какой стороны ее вешают — слева или справа?

Эта медсестра сейчас наверняка бросится ему на шею и оросит лицо слезами — где-то он читал такую фразу про орошение…

Но Вильма Роосте никого орошать не собиралась.

— Ты вытаскивал моего Харри? — деловито спросила она.

— Я.

— Шапки ты там не видел? Мой растяпа пришел домой без шапки.

— Не видал. Волосы у него на голове были, это я знаю.

— Жаль. Совсем новая шапочка, — вздохнула Вильма.

Волли так разозлился, что ему стало даже смешно. Он взглянул на директора. У того в глазах тоже горел какой-то огонек.

— Иди, Волли, ты молодец, — сказал директор. И повернулся к Вильме: — А с вами у меня большой разговор. Поскольку на родительские собрания вы не ходите, давайте поговорим сейчас…

Кто их знает, о чем они там говорили?.. Наверно, об отметках.

Вот ведь как: если бы человек утонул, все жалели бы этого человека, и всё. Но когда самый смелый в школе парень, рискуя жизнью, успел ухватить утопающего за волосы и вытащил его, этого уже мало! Теперь директору от бывшего утопленника нужны тройки, четверки, может быть, даже пятерки! А матери спасенного уже и шапочку подай! До чего жадные эти взрослые!

И уж никто-никто не вспомнит о том отчаянном смельчаке, который…

Волли ошибся: кое-кто вспомнил и о смельчаке. Это был Андрес. Проходя мимо, он слышал разговор с Вильмой и теперь подошел к Волли.

— Подумаешь, шапка ей нужна! — сказал он. — Попробовала бы вытаскивать людей из реки!

Конечно, эти слова прозвучали для Волли как хорошая, веселая песня. Но он только усмехнулся и сказал:

— Много ты в этом понимаешь!

Глава двадцать третья, в которой проходит целая зима

Мари, старшая из сестер Волли, надув губы, сидела за столом и смотрела в окно. За окном была ранняя весна. На дороге, на солнцепеке, снег уже стаял и теперь блестели лужи.

Два петуха, с отвращением ступая по лужам, дрались. Они подолгу стояли один против другого, выгнув шеи и грозно глядя перед собой. Потом схватывались, причем каждый норовил клюнуть соперника в гребень. Опять останавливались. И все начиналось сначала.

— Ну чего ты киснешь? — грубовато спросил Волли, заметив томление сестры.

— Нам задали написать дома сочинение о зиме. Самим придумать. Может быть, ты проверишь? — умильно сказала Мари.

Волли сделал сердитое лицо: ему небось никто не помогает учиться! А эти растут иждивенками. Проверь, посмотри, помоги…

Сочинение было такое:

Зима.

Выпал снег. Началась зима. Зимой мы учились в школе. Зимой мы катались на санках.

Мы строили станцию.

— Это все? — спросил Волли.

— Мне больше не придумать.

— Эх, ты! Зимой чего только не было! Зима такая длинная!.. Сиди вспоминай и пиши! А я потом проверю. Не глазей на дорогу, сосредоточься, лодырь несчастный!

И Волли начал вспоминать сам.

С осени они учились в полутемных, холодных классах. Все щенки и обрезки уже сгорели в школьных печах, а дрова все еще покачивали головами в лесу на горке. Чтобы хоть к празднику натопить здание школы, пришлось притащить из лесу по охапке хвороста.

Зато годовщину Великого Октября встретили в жарко натопленной и нарядно украшенной школе. Был большой вечер, пели хором, танцевали и играли в разные игры. К сожалению, Волли все это пропустил: он объелся всякой вкуснятиной.

Живот разболелся на этот раз по-настоящему, но в медпункт Волли больше не ходил — хватит с него…

Дошла очередь и до лесозаготовок. Веселое было воскресенье, когда с хрустом и треском, ломая сучья о подлесок, начали валиться ели и сосны в лесу на горке! Высоченные деревья шумно вздыхали и, сдаваясь школьникам-лесорубам, падали на землю.

А когда выпал снег, все пошли в лес с большими школьными санями и подсанками. В оглобли впряглось человек восемь, а другие парни подталкивали сани сзади. И все-таки с первыми бревнами намучались досыта.

Зато после, когда накатанная дорога окрепла, заблестела, груженые сани сами ехали под гору, только успевай тормозить! Тогда в лес двинулась целая армия салазок. Каждый вез, что под силу было: бревна, сучья, дрова… Даже малыши привозили по два-три полена.

А еще этой зимой строили здание своей гидростанции. Да не в реке, даже не на берегу!

«Давайте строить наше здание в гимнастическом зале! — так предложил однажды физик Пихлакас. — Оно отлично поместится. А к весне разберем, доставим к речке и соберем уже на месте».

«Прекрасно! — обрадовалась Эви Калдма. — Это индустриальный метод строительства. На речке смонтируем здание из готовых деталей. Зимой не нужно мерзнуть, можно работать в тепле».

И здание — красивую будочку с дверью и двумя окошками — построили посреди гимнастического зала. А Волли доверили окрасить это здание масляной краской. В гимнастическом зале, конечно, не было ни снега, ни мороза, все удалось отлично выкрасить. Работенка подходящая, только трудно выводить пятна с костюма: краска сходит, а разводы все равно остаются… И опять мама говорила: «Ну когда ты у меня вырастешь?»

За зиму Волли вырос только на один сантиметр. Не совсем на один, на один и три миллиметра. Конечно, если бы он прикладывал к двери не треугольник, а линейку, да еще наискосок, он мог бы насчитывать побольше. Но ведь рост от этого не изменится!..

А толстый Рауль вдруг вырос на целых семь сантиметров и стал не таким толстым, как раньше. Вот ведь как несправедливо: он и так был выше, чем Волли!

Директорская Юта тоже еще подросла. И почему это некоторые люди так вытягиваются? Теперь с ней даже пошептаться нельзя, хоть скамейку подставляй, самому смешно. Так что Волли решил ее разлюбить. И без девчонок дел по горло: мало того, что строить нужно, еще ведь и учиться приходится, и турбины доставать!

Ох, и счастливый день был у Волли, когда… Постой, как же это было? Ах да, была ботаника, директор пришел на урок и вдруг вызвал:

«Волли Круус!»

Ну, Волли, конечно, встал, а вставая, вздохнул: в классе он всегда лучше чувствовал себя сидя, а не стоя. У этих растений всякие там рыльца, пестики…

«Круус, — сказал дир, — только что мне из Таллина звонил заместитель министра. Он сообщил, что турбина для нас заказана. А когда я сказал «спасибо», ответил: «Благодарите Волли Крууса. И передайте ему привет от меня». Ведь в районе ты с ним говорил, оказывается».

И тогда все… Ну, вы понимаете: все так и ахнули! И, может быть, некоторые даже полопались от зависти!

А в очередном номере стенгазеты появилась «Загадка», которую отгадали все-все. Там Айме нарисовала красноголового, как подосиновик, парня с задранным кверху носом, и Андрес написал под этим рисунком:

Кто что ни слово, то приврет,

Но все дела решает быстро?

Кого довел его живот

До заместителя министра?

Кто не силен и ростом мал,

Но парень смелый и веселый,

В реке осенней, возле школы,

Не щуку — школьника поймал?

Конечно, и в рисунке и в стишке было много обидного. Но зато это была настоящая слава. Так что Волли тоже смеялся вместе со всеми ребятами.

И недавно — наконец-то! — турбина прибыла. Сколько из-за нее волновались, как ее ждали! Самое главное, конечно, сделал он, Волли. Но и после этого еще писали разные письма и телеграммы. Комсомольцы завода обсудили письмо пионеров из Метсакюла и сверх плана изготовили для них турбину — сердце электростанции. Комсомольцы и в письме так написали: «сердце».

Когда это сердце прибыло в Метсакюла, все побежали на него смотреть. Сердечко оказалось маленьким, круглым, вроде колеса автомашины, только с перегородочками, да еще изогнутыми. Волли даже немного огорчился — он успел насмотреться в книжках и в газетах на фотографии огромных машин, а тут…

Калью тоже отнесся к турбине без всякого уважения: залез в кузов грузовика и взялся ее снимать. Потянул влево, вправо — не двигается. Попробовал качнуть — не шевельнулась. Снял кепку, удивленно посмотрел на турбину, потом на Пихлакаса.

— Что, не поддается? — спросил физик.

— Нет. Хоть и маленькая, — пробасил Калью.

— Чему же тут удивляться? У железа какой удельный вес?

Но Калью сделал вид, что не расслышал: конечно, где ему делать два дела разом!..

Турбину кое-как выгрузили из кузова и сразу поставили на большие школьные сани. Нужно было спешить, пока не стаял снег и не ушел лед за плотиной.

Сани скользили плохо: там и сям из-под снега выглядывали глинистые бугорки и прошлогодние колеи. На каждой такой кочке потом обливались, стаскивая сани. Не только Волли, даже сам Андрес махнул рукой и уселся на сани отдохнуть.

Но тут подоспели девчонки с лопатами, подбросили под полозья снегу, поиздевались над уставшими и сами впряглись в сани.

«Пусть парням стыдно будет! — сказала Айме. — Сиди, сиди, Андрес, мы и тебя свезем!»

Андрес, Волли и другие парни опять взялись за дело, и турбина уже без остановки доехала до речки. А с берега, под горку, сани летели так лихо, что Волли даже прокатиться удалось! Тогда Пихлакас на него рассердился, шумел: «Тебя задавит, что за безобразие!» Ох и ворчуны же эти взрослые!

Потом турбину затаскивали в здание станции. Здание выросло быстро-быстро: недели три назад в речку забили четыре длиннющие сваи, а на них, сверху, собрали ту будку, что была построена в гимнастическом зале. Снизу между сваями набили толстые доски, получился такой ящик для воды, «турбинная камера» называется. Эта камера совсем внизу, и турбину туда запихнуть удалось легко.

А вот с генератором пришлось покряхтеть, пока его подняли в будку, хоть и через блок поднимали. Генератор — машина, которая дает ток, если турбина ее крутит. Он приехал на том совхозном грузовике, который турбину привез. Еще в кузове были ящики с разными проводами, изоляторами и всякими другими штуками. Но генератор был главнее всех этих изоляторов и очень красивый.

«Какой он лакированный! — сказала Юта. Совсем как электромотор».

«Так и должно быть, — сказал Юри Куузик. — Разница небольшая».

«Он и сам небольшой», — заметила Юта.

«Ну, все-таки всю нашу деревню можно осветить и еще останется. Пять киловатт — это не шутка, ясно?» — защитил машину Юри.

Сам Волли уже на другой день, когда генератор везли в здание станции, сказал, что сбоку генератор похож на плотицу или карася. Но с ним никто не согласился.

Ну и пусть не соглашаются. Все-таки генератор на рыбу похож! Уж Волли знает!..

Совсем мало времени остается для рыбной ловли. За всю зиму Волли только три разочка сбегал на озеро, подергал окуней из проруби! А на Новый год отец подарил Волли настоящий спиннинг! Вот можно будет щук наловить!..

Только Волли теперь думает стать не рыбаком, а электромонтером. Всякие генераторы будет собирать, приборы…

Да, вот была потеха, когда генератор везли! Уже спустили его на санках с берега, подъехали к зданию станции, и вдруг лед ка-ак треснет! Словно из пушки бахнуло! Прямо под санями раскрылись трещины, на лед вода выбежала, все девчонки испугались! Правда, больше ничего интересного не случилось, никто не провалился, только ноги промочили…

Теперь на станции орудуют бригады Андреса и Юри Куузика, собирают все эти машины. Это называется «монтаж оборудования». И тракторист дядя Аугуст тоже все вечера там проводит. Помогает.

А бригаде Волли никто не помогает, он сам командует. Правда, он еще не совсем бригадир, для этого сначала нужно стать отличником. Но все-таки у него свое звено. Правой рукой у него стал Харри Роосте, бывший утопленник. А остальных Волли набрал из малышей. Ничего, кое-что кумекают. Сейчас Волли с ребятами подводит к турбинной камере лоток для воды, чтобы она крутила турбину. Сам директор сказал, что лоток — дело не шуточное. А потом этот лоток еще и смолить придется!

И сестренка Мари тоже у Волли в бригаде. Пришлось взять — пускай набирается ума-разума у старшего брата…

Странно: зима тянулась долго-долго, а когда прошла — сразу кажется коротенькой.

Что-то еще нужно было сделать и с этой зимой и с этой сестрой… Что? Ах да! Нужно проверить сочинение у Мари!

— Готово у тебя?

Мари кивнула головой и подала брату черновик. Там прибавились две строчки:

Зима была очень-очень длинная. Потом снег начал таять.

Зима кончилась.

— Только и всего? — удивился Волли. — Полдня просидела, а дописала три слова!

— Одиннадцать, а не три, — сосчитала Мари, — А что же еще писать?

— Ладно, — решил Волли, — Сойдет.

Глава двадцать четвертая об одном хорошем дне, которым плохо кончился

Как чудесно начался этот вечер!

Вместе с Айме и Раулем Андрес подгонял подшипник турбины и очень этим гордился. Правда, и сейчас у тисков стоял дядя Аугуст: как-то так получалось, что самую точную работу делал тракторист, а пионеры только помогали ему. Но сегодня Андреса это не огорчало: почему-то ему было трудно сосредоточиться.

Он выглянул за дверь. Там, у лотка, орудовал Волли со своей командой. Одни малыши забивали паклю в щели между досками лотка, другие трамбовали глину за стенками, а Волли сидел неподалеку и покрикивал:

— Харри! Проверь-ка там слева, хорошо ли законопачено! Мари! Беги за паклей!

Теперь уже скоро лоток будет готов. Потом вода по нему пойдет к турбине, турбина начнет вращаться, закружит генератор… Уже пришлось задуматься, как передать движение от турбины к генератору. Даже построили модель этой передачи — вон, укреплена возле окошка: два деревянных колеса, а на них туго натянута веревка; у одного колеса ось торчит стоймя, как у турбины, а у второго ось горизонтальная просто в стену забит гвоздь. И все-таки движение отлично передается: если покрутить одно колесо, второе тоже начинает вращаться.

А у другой стенки стоит щит управления. На нем разместятся приборы, предохранители, рубильники… Пока ничего этого еще нет, но здесь работают монтеры-восьмиклассники, и у них тоже неплохо идет работа. Заодно идет и зубрежка: это Юри Куузик придумал, их бригадир. Выпускные экзамены дело серьезное. Вот монтеры и ходят на стройку с учебниками: один вслух читает, а остальные работают.

Калью Таммепыльда тоже перевели к Юри в бригаду, потому что Калью нахватал двоек. Так что теперь Калью не плотник, а монтер, Юри натаскивает его по математике и ругает: «Горе ты мое!»

Вот и сейчас они заспорили.

— Мы же это недавно проходили! — возмутился Юри. — Неужели ты ничего не помнишь?

— Не проходил я этого, — угрюмо отозвался Калью.

— Ну да, — рассердился Юри, — мы все проходили, а ты только прополз, да и то мимо! Бери книжку, читай! Ясно?

И Калью со вздохом взялся за книжку.

В открытую дверь здания станции заглядывало солнце. Во всем чувствовалась близость весны. Деревья уже украсились готовыми лопнуть почками, и каждая веточка словно разбухла, стала более четко вырисовываться на фоне неба. Пели птицы. И хотя Андресу было не до стихов, но в голову влезла рифма: «сна — весна». Чтобы не забыть ее, Андрес твердил про себя:

Все пробудилось ото сна.

Весна, весна, весна, весна…

Неважно, получатся из этого стихи или нет. Просто слово «весна» пелось где-то в самом Андресе. Ему стало так весело, что он…

Нет, все равно он не стал бы заниматься всякими глупостями. Но он заметил, что Калью уселся рядом с моделью передачи. Силач уткнулся в учебник и застыл в своей любимой позе, склонив голову чуть ли не к коленям. Как тут было удержаться!..

Председатель совета строительства пошарил по карманам: человек он был хозяйственный, и у него всегда водились разные полезные вещи. Вот и сейчас, кроме гайки, гвоздя, катушки и многого другого, в кармане нашлось отличное гусиное перо. Андрес быстро привязал его к веревке и начал осторожно крутить колесо модели.

Веревка побежала вперед и потянула за собой перо. Пробегая мимо Калью, перо скользнуло у богатыря за ухом. Бывший знатный плотник мотнул головой и звонко шлепнул могучей ладонью по собственной шее.

Механизм работал отлично. Андрес невозмутимо крутил колесо влево и вправо, и, когда перо залезало Калью за шиворот, силач воевал с воображаемой мухой взмахивал руками, хлопал себя по загривку…

Айме, стоявшая возле верстака, давилась от смеха, зажимая рот обеими руками. В дверях застыли Волли и Харри, забежавшие сюда просто так, посмотреть. Около щита управления бросили отвертки бригадир Юри Куузик и его помощники. Даже Аугуст Мёльдер оторвался от работы и, оставив подшипники в тисках, уселся на верстак, чтобы набить трубку да посмеяться над Калью.

Экий чудак! Неужели он так и не догадается? Ведь еще и мух-то нет!

Но тут силач запрокинул голову, обвел потолок таким удивленным взглядом, что Айме не выдержала и громко фыркнула. Заподозрив неладное, Калью начал оглядываться. Если бы хоть кто-нибудь стоял рядом, Калью понял бы, в чем дело: знает он эти соломинки! Но механизированным способом его еще никогда не щекотали, а перышко настолько невинно покачивалось на веревке, что на него Калью и внимания не обратил. Бросив книжку, богатырь двумя руками сокрушенно поскреб в затылке.

— Что с тобой? — участливо спросил Андрес.

— Дозубрился, — печально ответил Калью. — Чудиться стало всякое.

И тут все так расхохотались, что когда Вальтер Пихлакас заглянул в раскрытую дверь, он воскликнул:

— Вон как у вас весело! А я все думал: что это тракторист Мёльдер к нашим ребятишкам повадился?

— Ну, этим ребятишкам пальца в рот не клади! — усмехнулся тракторист. — Сейчас проходил мимо, смотрю — на горе малыши долбят ямы. Спрашиваю: «Зачем?» А мне какая-то пигалица отвечает: «Для анкерной опоры линии передачи»… Всё понимают. С таким народом бояться нечего!

— Весны немножко побаиваюсь, половодья, — серьезно сказал Пихлакас. — Уж очень дружная весна, вода в реке быстро поднимается. Ну ничего, справимся и с этим. Скоро нашу станцию пускать будем.

И вдруг Андрес понял, что и на самом деле работы остается совсем немного, что главное позади.

Этой зимой чуть ли не каждый день они говорили: «Вот когда у нас будет электростанция…»

Всем это казалось мечтой, прекрасной, но далекой. А сей час стало ясно, что уже скоро станет на место последний подшипник, побежит по шкивам приводной ремень. Щиток, у которого сейчас забавляется Волли Круус, щелкая рубильником, позволит на самом деле выключать и включать линию передачи. По этой их линии пройдет самый настоящий электрический ток!..

И там, где раньше было темно, вдруг загорится свет!

— Айме, когда кончим школу, поедем строить электростанции! Хочешь? — спросил Андрес.

— Поедем, — сказала Айме.

Тем временем дядя Аугуст еще раз осмотрел подшипник, показал, что нужно делать дальше, и спросил:

— Справитесь без меня?

— Справимся! Спасибо, дядя Аугуст! — ответил Андрес.

Тракторист ушел. Айме взялась за напильник. Ее кудряшки раскачивались в такт движениям рук. Андрес помогал подруге, и даже толстый Рауль что-то делал, склонившись над верстаком.

Волли взглянул на друзей. Ишь как люди работают! Интересно, почему это он, Волли, так часто оказывается далеко от своего рабочего места? Лоток там, за дверью, а Волли вон где! И Харри, оказывается, тоже тут! Тоже еще помощник! «Правая рука»!

— Что же ты бригаду бросил? — упрекнул Волли свою «правую руку».

— Я за тобой пошел. Вижу, стоишь — думал, может, помочь нужно.

Опять все засмеялись, а Волли дернул Харри за рукав:

— Пошли, нечего тут околачиваться!

Они убежали. Разговоры в здании станции смолкли, и раздавалось только постукивание, звон металла да скрежет напильника.

Наконец Айме спросила у Андреса:

— Как, по-твоему, готов? А что делать теперь?

— Я думаю… — важно начал Андрес. И умолк. Нет, ни к чему этот дурацкий тон!

И он сказал честно:

— Айме, ничего я не думаю, просто я не знаю! Того и гляди, еще испортим… Хочешь — сбегаем к Мёльдеру домой, спросим?

— Бежим! — закричала Айме, уже исчезая за дверью.

Они мчались мимо свежевырытых ям для столбов, мимо маленьких дубков будущего парка и высоких старых лип.

В конце аллеи они немного передохнули, но потом снова припустились под гору, среди кустов ивняка, где на ветках торчали смешные мохнатые комочки с желтыми тычинками.

Андрес запел:

Весна, весна, весна, весна.

Петь на бегу было трудно, он замолчал. Но ласковое слово «весна» осталось с ними и звучало словно задорный походный марш.

В доме, где снимал комнату тракторист, на стук никто не отозвался.

— Бежим к нам! — сказал Андрес. — Может быть, дядя Аугуст у нас.

Домик Салусте был совсем рядом. Как вежливый хозяин, Андрес распахнул перед Айме дверь. И оба замерли на пороге.

Дядя Аугуст держал за руки маму Андреса.

Аугуст что-то говорил ей, а Хельги слушала и улыбалась.

Заметив детей, она шагнула в сторону. Медленно провела по лбу рукой, откинула упавшую прядь волос. Отвернулась.

Тогда тракторист, тяжело ступая, ушел. Он прошел мимо Андреса и Айме так, словно никогда, ни раньше, ни сейчас, не видел их.

Хельги взглянула на Андреса как-то незнакомо, растерянно. И спросила:

— Ты уже вернулся?

Словно и она его не видела!

Андрес хотел броситься к маме, узнать, в чем дело. Но вместо этого вдруг повернулся и выбежал из комнаты. Ему было слишком больно. Мама не должна так ласково улыбаться чужому человеку!

Андрес бежал к речке, но мысли его упорно возвращались назад, к дому.

Зачем, зачем все это? Всегда было так ясно, что мама — это только мама, что ей нужно ходить на работу, прибирать комнату, проверять дневник, целовать Андреса на ночь… И вдруг в их дом пробирается посторонний человек!

Айме догнала друга на берегу Метсайыги.

— А я у вас во дворе котенка видела, — сказала Айме. — Это ваш? Смешной, пушистый… как вербочка! Где вы его взяли?

Андрес взглянул на Айме. Конечно, она все понимает. Про котенка она говорит просто так, нарочно. Она умная!

— Смотри-ка, сколько воды! — показала Айме на речку. — Вон как поднялась! Как бы не помешала нашей стройке.

Но Андрес думал о своем. Не таясь, он пожаловался:

— Это нечестно. Он сюда приходил, кадки со мной выкатывал. А дома крышу чинил. И вдруг…

Андрес не хотел слушать утешений. Он понимал только одно: только что у него чуть не украли маму.

Да и все мы, видя, что наши мамы живут только нами и для нас, — как мало мы думаем о них самих! Как долго мы считаем, что они наши. Наши мамы. Только мамы.

Глава двадцать пятая, в которой Метсайыги начинает бунт

Вода в Метсайыги все прибывала.

Еще недавно она едва покрывала дно водослива, уходила сквозь щели в полу и струилась между камнями, чтобы убежать дальше, вернуться к речке. Но сейчас тут мчался шумный поток.

За водосливом строители прорыли осенью только канаву, с расчетом на то, что весной сама Метсайыги промоет здесь такое русло, какое ей понадобится. Эта пора настала: струи набрасывались на стены канавы, слизывали глину, размывали ее.

Вальтера Пихлакаса это радовало. Но больше радоваться было нечему.

Как нужно собирать, монтировать оборудование, ясно было и самому Пихлакасу, да и таким ребятам, как Андрес или Юри Куузик. Пока на стройку каждый вечер заходил тракторист Мёльдер, дело шло весело. Но теперь, когда дядя Аугуст уже несколько дней не появлялся, вдруг оказалось, что «знать» — это еще недостаточно. Нужно «уметь». Каждую минуту то у Андреса, то у Айме возникали вопросы, сами по себе очень простые: хорошо ли закручена гайка? Верно ли подогнан подшипник? Как сшивать приводной ремень? Но физик Пихлакас никогда в жизни не подгонял подшипников и не сшивал ремней. Теперь он очень жалел об этом.

Кроме того, его беспокоила вода, которая продолжала подниматься.

— Слушайте, Эви, дело-то плохо! — в конце концов сказал он пионервожатой. — Вода слишком медленно размывает новое русло за водосливом. Если снег будет таять еще дружней…

— Не пойдет же вода через плотину! — пожала плечами Эви.

— Это было бы катастрофой. Но я о другом: плотина у нас закончена зимой. В верхней части попадается мерзлый грунт, глыбы. Если вода просочится между такими кусками, она может все размыть. А у нас в здании уже турбина, генератор…

— Что же, обратно их вытаскивать?

— Ничуть! Нужно бороться. Придется помочь воде размывать берега за водосливом ломами, лопатами, баграми…

Сразу же, вечером, совет пионерской стройки решал, как быть.

— Мы готовы к борьбе, — спокойно сказал Андрес.

И, хотя эти слова были чересчур торжественны, никто не стал зубоскалить. Это не было пустой фразой: на самом деле к борьбе с водой пионеры были готовы.

Очень быстро Калью выстрогал рейку. Девочки нанесли на нее деления, и рейку поставили перед плотиной, чтобы точно знать, как ведет себя река.

Вода прибывала.

Незаконченная плотина и водослив теперь казались особенно слабыми и хрупкими. И, чтобы защитить их, отстоять от натиска бунтующей Метсайыги, ребята вышли на борьбу.

Вот это дело оказалось Волли по нраву! Ух и здорово же: глина в берегах подмыта, нависла над водой. Стукнешь ее багром раз, другой — так и валится! И вода сразу уносит каждый комочек, каждую лопату глины. А один раз Волли почувствовал себя настоящим богатырем: вместе с Харри они зацепили баграми целую гору глины. Громадина ка-ак бухнула в воду! Только брызги во все стороны полетели!

Словом, сначала все это было очень весело…

Но к вечеру все устали. Стало холодно, мерзли промоченные ноги. Надвигалась ночь. Директор Юхан Каэр сказал:

— Мы не имеем права дольше задерживать школьников.

— Мы не имеем права допустить катастрофу, — сказала Эви.

— Нужно отпустить детей, а самим остаться дежурить, — предложил Вальтер Пихлакас.

— Отлично! — решил директор. — На всякий случай есть ребята в интернате. Если что-нибудь случится, придется вызвать.

Директор громко объявил о своем решении. Еще он сказал, что домашних уроков на завтра можно не делать.

— Мы тоже останемся на ночь, — заявил Андрес. Он говорил «мы», потому что знал, что согласен остаться не только он, но и другие.

— Нет, — твердо сказал директор. — Берегите силы. Кто знает, что еще будет завтра… По домам!

Это был приказ, и все понимали, что ему нужно беспрекословно повиноваться: вода объявила войну гидростанции, а на войне должна быть военная дисциплина.

На плотине остались все учителя и учительницы Метсакюлаской школы, кроме Эммы Рястас. Они разожгли костер так, чтобы свет его падал на низовую часть плотины и на лоток — прорыва воды нельзя было допустить.

Эви с факелом в руке бегала смотреть на рейку. Шумела река, от костра и от факела ложились прыгающие, причудливые тени, и все это было необычно, как во сне.

Около полуночи на плотину пришли Эмма Рястас и школьная уборщица. Они принесли большой чайник с уже заваренным чаем, стаканы и корзину бутербродов. Это опять показалось Эви сном — Эмма Рястас на плотине, ночью?..

— Из окон хутора Вийу Ныгес виден костер, — объяснила Эмма. — Я знала, что все вы здесь. Я не могла вынести шипения старой Вийу. Ушла в свою комнату. А когда она легла спать…

— Вы боитесь ее? — удивленно спросила Эви. — Почему?

— Да, боюсь, — сказала Эмма. И вдруг улыбнулась: — А правда, с какой стати мне бояться ее? Как дико!..

— Эмма, переезжайте ко мне! Будем жить вместе!

— Спасибо, Эви. Не трудно ли вам будет со мной?.. Почему вы предлагаете мне помощь?

— А разве она вам не нужна? — вопросом на вопрос ответила Эви.

Дольше им разговаривать не пришлось.

— Товарищи, сюда! — закричал издали Вальтер Пихлакас, — Вода!

Вода просочилась вдоль стенок лотка. Коварный ручеек прокрался сквозь плотину — темный, мутный, опасный.

Чтобы он не уносил с собой глину, Пихлакас и Эви Калдма забрасывали этот ручеек песком. Все остальные трамбовали глину вдоль лотка, а Эмма Рястас светила им, подняв фонарь высоко над головой.

Но в шестом часу утра вода начала пробираться между комьями, насыпанными зимой. На низовом откосе появились мокрые пятна и разводы.

Плотине угрожала гибель.

— Позовите учеников! — скомандовал Юхан Каэр.

Пихлакас долго тряс за плечо Калью Таммепыльда. Богатырь, как ему и полагалось, спал богатырским сном. Наконец поняв, в чем дело, Калью поднялся на кровати, но еще долго сидел с закрытыми глазами, словно продолжал спать.

Зато Юри Куузик сразу вскочил и начал собираться. Он пообещал учителю, что «организует старшеклассников», и выполнил свое обещание очень быстро. Даже перевыполнил: он так барабанил в пустое ведро, что проснулись и малыши, которых директор никак не собирался вызывать. Проснулись и девочки на своей половине; они явились на плотину под предводительством Айме.

В темноте, невыспавшиеся, все дрожали не столько от холода, сколько от озноба. Малыши путались у взрослых под ногами или, как стадо овец, сбивались в тесную кучку на берегу.

— Нужен костер, — решил Юри Куузик. — Пацаны, давайте дров, ясно? Айме, будешь разжигать, ты на это мастер.

— Костер уже горит, — возразил Пихлакас.

— Тот пускай горит. Этого мало, товарищ Пихлакас. Нужен вот здесь, сразу за плотиной. Огромный: чтобы все разглядеть и чтобы весело было!.. Айме, верни Таммепыльду спички — здесь головешек можно взять!

И вот за плотиной к небу взметнулось яркое пламя. Стало светло. Сначала понемногу, по комочку, потащили ребята глину из ямы, расковыренной Калью и другими парнями покрепче. Потом в ход пошли ломы, лопаты и носилки. Глину ссыпали перед плотиной. Глину насыпали там, где вода угрожала перелиться через гребень или пробраться в обход. Глину утаптывали ногами, колотили трамбовками. Дела хватало всем.

Подошло время давать звонок на занятия. Но в этот день он так и не прозвенел, уроки пришлось отменить. Андрес и Рауль и вообще все школьники, живущие дома, зайдя в школу, оставляли в классах сумки и шли на плотину.

Когда Волли заглянул в свой класс, он увидел там только Харри Роосте.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Волли.

— Как — что? Пришел в школу.

— А где все ребята?

— Ушли на плотину.

— Так чего ты ждешь?

— Видишь, уроков сегодня нет. А мама велела мне сразу после уроков бежать к тете Вийу. Вот я и не знаю, как быть.

— Вот чудак! — рассердился Волли. — И зачем только я тебя из воды вытаскивал? Мама велела бежать после уроков, а раз уроков нет, зачем же тебе бежать? Пошли на плотину!

И вместе с другими Волли и Харри принялись таскать на носилках глину.

В этот день работа была не такой радостной, как обычно. Редко слышались шутки и смех, потому что опасность нависла над плотиной: продолжала прибывать вода. Ясное солнце поднималось все выше, но и оно никого не радовало — это солнце пригревало каждую льдинку и снежинку, каждая сосулька на карнизе таяла, каплю за каплей прибавляя воды в их речку.

Словно исцарапанный солнцем, лед на реке побурел, обтаял, отошел от берегов.

Часа в два большущая льдина откололась и медленно двинулась прямо на водослив. Волли бросил носилки и крикнул Харри:

— В атаку! За мной!

Он схватил багор, протиснулся между Калью и Андресом и начал помогать им отпихивать льдину. Льдина крошилась, качалась, разламывалась на куски. И каждый такой кусок пионеры в несколько багров отталкивали от свай и от стен, направляли поближе к середине темных струй, стремившихся вниз, в водослив.

Когда с первым напором льда справились и Волли прислонился к перилам мостика, чтобы отдышаться, он вдруг заметил школьника, уходящего за реку с сумкой в руках. Волли видел только его спину. Но ошибиться он не мог: он сразу узнал и это старенькое пальтишко, и смешную, немного враскачку, походку. Это уходил Харри.

— Ну погоди у меня, утопленник! — тихо прошептал Волли. Ему даже стыдно было окликнуть Харри — все-таки парень числился его другом и помощником. — Бросить стройку в такой тяжелый час… Ну погоди же! Завтра я тебе покажу!

Но льдины словно пошли на приступ, и за жарким трудом Волли быстро забыл о вероломстве своего друга.

А Харри шагал все дальше, по тропинке, недавно протоптанной здесь: появился над водосливом мост, пробежала и троп пика за речку.

Харри шагал и думал. Получше стало жить. Волли хороший. Покомандовать любит, на смех часто поднимает, но друг верный. Жалко, что сегодня пришлось бросить в беде и его и всех остальных. Но с матерью шутки плохи, еще, того и гляди, прибьет.

Правда, с тех пор как директор поговорил с матерью, та его поменьше притесняет. Но все-таки…

Хорошо и то, что Харри к старухе Вийу бросил ходить. Верно Эви говорила: не к лицу школьнику псалмы читать.

И зачем он опять понадобился этой Вийу? Утром мать сказала: «Зайди к ней сегодня, поможешь». Ладно, он зайдет. А псалмы читать все равно не будет…

Но Вийу не затем звала его.

— Вот, паренек, возьми ломик да пойдем к речке, там у меня старые доски сложены, помоги перетаскать. Полы буду чинить. Пойдем с богом… А я тебе подарочек сделаю. Хороший!

Это дело другое, это можно. Ишь куда их занесло, эти старые доски, — под кручу, да еще и в кусты. И снег рядом теневое место, темное.

— Тетя Вийу, они примерзши. Подождем недельку, легче будет. Тут еще снег.

— Скоро нужно, скоро, Харри. Ты ломиком, ломиком… А то смотри, как вода прибыла! Не ровен час, унесет мои доски…

Они вдвоем таскали эти доски в гору, складывали в сарай. Холодные доски, скользкие. То корочкой, то увесистыми буграми на них оставался лед, как ни околачивала его Вийу.

Доски оледенелые, некрасивые… Но не мог же Харри забыть эти заостренные концы! Он сам тюкал по ним топором!

И как легко было носить, эти доски с друзьями! Пегом носили! Что же теперь они стали такими тяжкими? Лед к ним пристыл?!

Тогда доски у них уплыли. Сюда, в эти кусты. Уплыли, выскочили на берег, легли в штабелек. Около дома Вийу Ныгес. Спрятались.

Вот она что натворила, эта старая Вийу…

Когда уплыли доски, Харри с друзьями брал другие, опять носил к плотине. Торопились, бегали. А здесь, у Вийу Ныгес, лежал клад.

Клад лежал. А пионеры бегали, искали свои доски.

И сейчас все они — там, вместе. А Харри здесь… Изменник он. Предатель.

Когда они поднялись в гору и старуха опустила доску на землю, чтобы передохнуть, Харри сказал ей:

— Тетя Вийу, я больше не хочу таскать эти доски. Это наши доски.

— Как это ваши? — быстро обернулась Вийу Ныгес.

— Ну, наши, школьные.

— Какие же это ваши? Казенные. Да они еще и уплыли. Что по реке плывет, лови кто хочет. В реке и рыба общая и вода… Ты посмотри, какой ножичек я для тебя припасла! Думаешь, зря обещала? Вон, смотри, тут он!

И Вийу Ныгес, высоко задрав передник, откуда-то из кармана добыла новенький замечательный перочинный ножик, даже с отверткой, шилом и штопором. Искоса наблюдая за Харри, она дала ему полюбоваться этим сокровищем, а потом отобрала и снова запрятала в карман.

— Вот перетаскаем доски — твой будет. Жалею я вас, все хочется людям доброе сделать. Я уже и твоей матери вчера удружила кислой капусты дала. Ведра два. Люди друг другу помогать должны, по-божески… Идем, сынок, идем… А я завтра вечером плотников позову, потом никто этих досок и не узнает!

Когда они вынесли на гору последнюю ношу, уже начало темнеть. Вдвоем они сложили доски в сарае и прикрыли их сеном.

— Устал? — спросила Вийу.

Харри кивнул головой. Да, он устал. Эти доски незнакомой ранее тяжестью давили не плечи его, не руки — всего его давили эти доски.

— Это хорошо, — сказала Вийу. — В поте лица человек добывает хлеб насущный… Вот, возьми ножичек — твой он теперь. Только никому не говори, что это я дала. Скажи — мама купила. И про доски не проговорись. Люди злые, рады придраться. Скажут, того и гляди, что ты их, доски эти, украл да мне продал. Плохо тебе будет.

— Тетя Вийу, да ведь я только…

— Ничего, ничего, — перебила его Вийу Ныгес. — Не бойся, я тебя не выдам. А если кто из ваших чертенят сюда сунется, я Тукса с цепи спущу. А потом скажу — сорвался… С божьей помощью все обойдется… Ты домой торопишься или почитаем что-нибудь божественное?

— Я домой… До свиданья, тетя Вийу.

— Хоть бы спасибо старухе сказал…

— Спасибо, тетя Вийу. Я пойду.

Когда Харри проходил мимо будки Тукса, огромный пес, хотя и привыкший к нему, злобно зарычал и звякнул цепью. Харри вздрогнул и ускорил шаг.

На крутом берегу, над обрывом, он остановился и вгляделся в даль. Там, на строительстве, опять горели костры, и в их неверном, колеблющемся свете были видны фигурки все еще работающих людей. И даже сюда, на гору, доносился грозный шум бунтующей Метсайыги.

Глава двадцать шестая, где Волли действует вовсю

Домой, в пропахший лекарствами медпункт, Харри вернулся понурив голову, угрюмый и печальный. Это заметила даже Вильма Роосте, которую обычно мало интересовало настроение ее сына.

— Что это с тобой? Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Нет, ничего.

— Был у Вийу Ныгес?

— Был.

— Доски перетаскал?

— Перетаскал.

— То-то. Тут проку побольше, чем от вашей стройки. Зря ты туда и ходишь… Садись, я щи сварила.

Харри уселся за стол и взялся за ложку. Есть ему очень хотелось. А щи были такие вкусные, душистые, кусочки мяса в них попадались, капуста плавала… Харри набирал полную ложку гущи, так что капустинки свешивались во все стороны, — и в рот!

Жалко, не очень-то он дружит со своей мамой. Можно было бы новый ножик показать. И рассказать о своих горестях, посоветоваться. Все-таки Вийу украла эти доски. Это не ее доски. А он, Харри, сегодня помогал их спрятать. Это нехорошо. Наверно, если бы мама узнала, зачем он ходил к старой Вийу…

Но ведь мама знала! Она сама спросила: «Доски перетаскал?» Значит, знала! И капуста эта — от тети Вийу — то же какая-то нечистая!

Харри уткнулся носом в тарелку. Щи вдруг застряли в горле.

— Что ты там ложкой водишь? — прикрикнула Вильма. — То чавкал на весь дом, то вдруг опять скис! Что с тобой делается?

— Ничего, — ответил Харри. И вздохнул: тут советоваться было не с кем.

Спал он спокойно, но утром вскочил куда раньше, чем обычно. Он был виноват перед школой, перед всеми своими друзьями. Нужно было хоть чем-нибудь загладить вину. Вчера он убежал со стройки, зато сегодня наверстает. Вот прямо сейчас он побежит на плотину, раньше всех! Еще до уроков!

Спускаясь к речке, Харри нагнал Юту Каэр.

— Как там, не знаешь? — спросил он.

— Не знаю. Я вечером отцу бутерброды приготовила, а он и не съел. И постель его опять даже не смята. Значит, не приходил. Всю ночь на реке пробыл, на стройке. Вторую ночь подряд… Я проснулась, смотрю — его нет, сразу разволновалась и пошла. А ты?

— И я, — ответил Харри. Не совсем впопад, зато коротко.

Перед плотиной вода стояла очень высоко. Да и позади плотины река разлилась так, что домик здания станции на своих сваях торчал из воды, как игрушечный. Возле самой воды догорал костер, и его пламя, дрожа, отражалось в утренней, уже посветлевшей реке.

— Где же они все? — спросила Юта, не увидев никого ни у костра, ни на плотине.

И тут же сама заметила вдали, у водослива, нескольких человек. Там маячила и высокая фигура отца. Юта поспешила туда.

За водосливом все было не по-вчерашнему. Подмытые, нависшие над водой глинистые берега широко расступились, а между ними бурлил и пенился высокий вал. Льдина, попавшая в этот вал, нырнула глубоко вниз, встала на ребро, потом плашмя шлепнулась в воду и снова нырнула.

— Вот это глубина! — обрадовалась Юта. — Теперь нам не страшно, да, папа?

— Вода размывает водослив, — хмуро ответил Юхан Каэр. — Если не набросать в этот омут камней, все размоет.

— Придется опять отменить занятия, — сказала пионервожатая Эви. — Камень на берегу заготовлен, набросаем.

— Нет, Эви, решим так: всем преподавателям, и вам в том числе, придется отправиться в школу и проводить уроки в младших классах. А старшеклассников присылайте сюда, ко мне.

— Но вы уже третьи сутки… — заикнулся было Эви.

— Да, да, я знаю. Не будем спорить. Идите.

И на водосливе остались только директор, Юта и Харри. Директор посмотрел на Харри с таким удивлением, словно впервые его увидел. Даже плечами пожал. Но сказал только:

— Принеси ломы. Там, у костра, есть.

Юта молча подала отцу бутерброды. Директор молча взял их и принялся жевать, уже шагая к штабелям камня.

Заготовленные еще осенью, эти валуны лежали на горке, недалеко от берега. Зимой штабели были покрыты снегом, и с них даже катались на санках. Теперь верхние камни уже высунули из снега свои лысые головы, чтобы погреться на солнышке. Но штабель был еще прочно скован льдом, и пришлась немало повозиться, пока первый камень с гулким плеском бухнул в омут. Харри засовывал лом в щели между валунами, тянул в сторону, повисал на конце лома, чтобы отворотить камень. Директору показалось, что паренек трудится с каким-то отчаянием, пожалуй — через силу.

— Не надорвись смотри, — сказал директор.

И они вместе покатили второй камень к реке.

Всё больше ребят собиралось на берегу, а когда прозвенел звонок, шестой, седьмой и восьмой классы были тут уже в полном составе. К этому времени Харри весь взмок, пот ручьями катился по его лицу и капал с кончика носа.

Волли издали пригляделся к нему. Присвистнул. Подошел.

— Грехи замаливаешь? — неожиданно спросил он. Так неожиданно, что Харри вздрогнул. — Поздно. Идем к плотине.

— Зачем?

— Зря я тебя из воды вытаскивал. Идем, брошу обратно. Где вчера был?

— Я же говорил… Мне мать велела…

— Опять у Вийу Ныгес псалмы читал? Всех нас бросил и пошел псалмы читать, да?

— Не читал, честное слово, не читал! — уверял Харри.

Но Волли не верил, и, чтобы доказать ему свою правоту и снять с души тяжесть, Харри рассказал другу все. Даже то, что старая Вийу грозила спустить с цепи Тукса, если…

— И куда ты запрятал наши доски? — спросил Волли.

— В сарай, под сено. К ней, наверно, плотники сегодня вечером придут, полы перестилать. Волли, только ты никому не…

Но Волли был уже далеко. Ведь он был человеком действия. О чужих поступках Волли любил подумать, но со своими обычно очень торопился. Ему чаще приходилось думать не о том, что сделать, а о том, как выпутаться из наделанного…

И Харри вдруг успокоился. Теперь Волли все знает. Вон уже что-то рассказывает Андресу. Наверно, о нем, о Харри. Ну и пусть. Молчать он не мог. Пускай делают что хотят, а он будет катать эти камни. Бух! Бух!..

Он опять увлекся работой. Он даже не знал, что река уже побеждена: вода перестала подниматься, в омуте столько камня, что реке его не унести. Устояла и плотина, хотя кое-где вода все-таки пробирается и опять туда добавляют глину и песок…

Когда уроки кончились, все учителя пришли на строительство. Эви посмотрела, как весело идет дело, взглянула на водомерную рейку, а потом подошла к директору.

— Молодцы! — кивнула она на пионеров.

— Они потеряли два учебных дня, — вздохнул директор.

— За эти два дня они узнали свою силу. Силу коллектива, — торжественно сказала Эви. И сразу переменила тон: — Знаете что? Идите-ка отдыхать, мы с Пихлакасом здесь побудем.

— Придется подежурить и эту ночь. Надо рассчитать свои силы.

— А может быть, сейчас ребята справятся без нас? — спросила Эви. — Мы придем ночью, а пока пусть командует… ну, хоть Андрес Салусте. Он же у нас председатель совета строительства!

— Не возражаю. Где он? Где Андрес?

Андреса не было.

— Может, он ушел домой? — тихо сказала Эмма Рястас.

— Что вы! — усмехнулся директор. — Вы плохо его знаете. Сейчас разыщем… Ну-ка, ребята, где Андрес?

Но Андреса так и не нашли. Больше того: оказалось, что исчезла и Айме. Недосчитались и Рауля Паю. И тогда все как-то разом заметили, что среди них нет и Волли Крууса.

— А вдруг они все утонули? — испугалась Юта.

— Живы они, не бойся, — успокоил ее отец. — Но все эта странно… Наверно, нам кто-нибудь расскажет, где они?

И он испытующе взглянул на Харри, который только что подошел к ним, бросив катать камни. Харри изменился в лице. Ох, как ему хотелось рассказать директору все-все! Но так стыдно и страшно было рассказывать… Тут столько народу…

— Харри, ты что-нибудь знаешь? — спросил директор.

— Нет… Нет, я не знаю! Я только думаю…

Харри на самом деле ничего не знал. Но он был уже уверен, что все четверо пошли туда, на хутор Вийу Ныгес. Он бы так и сказал директору, который за него заступался, если бы здесь не было Юты, Юри, пионервожатой Эви, Калью, певчей Рястас. Если бы стоял один директор, Харри сказал бы, что уверен… Не может быть, чтобы он ошибался!

И, конечно же, он не ошибался! Пока друзей разыскивали на реке, они уже подходили к хутору старой Вийу.

— Жалко, что мы не взяли с собой Харри, — сказала Айме. — Он все-таки знаком с этим Туксом.

— Если бы Вийу увидела Харри, она все поняла бы, — ответил Андрес. — А так пускай думает, что мы опять пришли пилить дрова.

— А если она не поверит? — остановился Рауль. — Мне что-то не по себе…

— Сам навязался, а теперь струсил? — поморщился Волли. — Зря и пошел.

— Волли, отдай ему топор, — скомандовал Андрес. — Если Тукс на него набросится…

Такой оборот дела не очень устраивал Волли. С топором в руках он чувствовал себя как-то удобнее. Но теперь держаться за топор уже не приходилось. Со вздохом он протянул его Раулю. Подумать только, как часто самые никчемные люди устраиваются лучше всех!

— А ты, Айме, возьми пилу: все-таки… сказал Андрес, великодушно отдавая подруге орудие самозащиты. И идемте скорее! Там, на стройке, столько дела… Уж так все это не вовремя! Идем. Но если ты, Волли, проболтаешься… Ты уж лучше молчи.

— Могила! — пообещал Волли.

Вийу встретила их недоверчиво и настороженно. Правда, она вышла во двор и даже принялась успокаивать Тукса, рвавшегося на цепи. Но старуха сказала, что дров у нее больше нет, никакой помощи она на этот раз не просила.

— А у вас оставался один пень… Там, в сарае, — сказал Волли, за что Андрес незаметно лягнул его.

— Нет у меня никаких пней! — сердито ответила Вийу.

— Ну что ж, тогда до свиданья, — спокойно сказал Андрес. Отвернувшись от старухи, он показал Волли кулак: уж он-то знал своего друга!

— Ступайте с богом! — сказала Вийу.

Ребята медленно пошли к калитке. В голове у Волли роились такие фантастические замыслы, что еще неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы старуха не окликнула:

— Эй, постойте! Идите-ка сюда!

— Видите! — шепнул Андрес. — Жадина она, я же знал!

Да, не могла Вийу вытерпеть, что с ее хутора уходят молодые, здоровые ребята. Ведь есть для них работа, да еще какая нужная! Подозрительно, конечно, что именно сегодня они пришли… Но не мог же Харри разболтать!.. В сарай она их не пустит. А вот здесь, в доме, пускай разберут старый пол. Видно станет, как там балки, целы ли. А то плотников позовешь — цену заломят огромную да еще обманут…

— Вот сюда, ребята, заходите…

В большой темной комнате с одним окном стояли какие-то шкафы, сундук с полукруглой крышкой, стол, стулья, длинная скамья вдоль стены. Потрогав дверцы шкафа — хорошо ли заперт, — Вийу сказала:

— Вот отсюда и начнем. Мебель можно в соседнюю комнату переставить, там пол хороший. Начинайте с богом!

Молча они таскали стулья, молча двигали громоздкие шкафы. Вийу перехитрила их, они работали на нее, так и не видя своих досок.

Волли, словно невзначай, подошел к окну: вон он, сарай, совсем близко. Ну к чему тетка Вийу заклеила свои рамы? Тут бы выскочить да побежать… Волли украдкой подергал рамы и убедился: да, тут незаметно не выскочишь…

Работа подвигалась медленно. Вийу не переносила такой медленной работы! Направляясь к двери, она сказала:

— Ломик у меня где-то был… Пойду поищу…

Как только она вышла из комнаты, Волли бросился следом. Переждал, пока старуха свернула налево, в кладовку, прокрался в сени и стремглав перебежал двор.

На двери сарая висел замок.

Так остервенело лаял Тукс, что Волли казалось, будто пес уже тут, рядом, за спиной. Изо всех сил Волли рванул тяжелую дверь сарая.

Подгнившая доска не выдержала. Лязгнула, вырвалась петля, на которой висел замок.

Волли прошмыгнул в сарай, притянул за собой дверь и с бьющимся сердцем припал глазом к щели.

Вийу Ныгес вышла на крыльцо, осмотрелась. Подошла к Туксу, спустила с цепи. Пес рванулся к сараю, но тут…

Тут на крыльцо выглянула Айме.

— Тетя Вийу, — крикнула она, — где же лом?

Тукс круто повернул и кинулся на крыльцо, так что Айме едва успела закрыть дверь. Старуха Ныгес тоже вошла в дом, и Волли, конечно, не слышал, как она, запирая дверь на ключ, сказала Айме:

— Грех такой случился, раздразнили вы собаку, с цепи сорвалась. Пусть побегает. Только уж вы на двор не высовывайтесь! Видишь, я и дверь запираю… Вот ломики, возьми. Я даже два нашла…

Нет, о том, что творилось в доме Вийу Ныгес, наш герой не догадывался и совсем не думал. С него хватало и того, что было на дворе.

Волли метнулся в угол сарая, скинул сено. Да, здесь лежали доски, их доски с заостренными концами. Что теперь делать? Волли и Андрес думали, что Вийу пустит их в сарай и они словно случайно наткнутся на доски, но сейчас…

Сейчас за дверью раздалось хриплое рычание. Дверь дрогнула — Тукс царапал ее когтями сильных лап.

Вот дверь уже качнулась… Как страшно! Никуда не убежать, нигде не спрятаться, и даже палки никакой нет — только сено и доски. Придется… придется держать дверь. Лишь бы Тукс не порвался раньше, чем Волли добежит…

Уф, успел! Теперь Волли держит эту дверь. Но как яростно лает проклятый пес, как поднялась шерсть на его загривке! Какие злые глаза, какие острые зубы!

Сейчас Вийу услышит лай Тукса, придет и откроет ему двери…

Кто это там, вдали? Директор? Сам директор Каэр? Неужели Харри ему рассказал? Молодчага Харри! Гляди-ка, дир уже кол из забора вытаскивает. Ну погоди, Тукс, погоди, старая Вийу! Мы вам покажем!

А это еще кто? Две женщины… Подошли к директору… Это Эви и певчая Рястас. Разговаривают… Другого времени не было поговорить! Волли тут страдает, а они… Ой, почему же так смело сюда идет эта певчая Рястас? Безо всяких кольев, одна… Сумасшедшая!

— Тукс, иди сюда! — ласково позвала Эмма Рястас.

Волнуясь, рыча, оглядываясь на сарай. Тукс все-таки позволил Эмме увести его. Эмма так часто ласкала его, даже подкармливала тайком от хозяйки… Тукс разрешил ей пристегнуть к ошейнику цепь.

— Смотрите-ка, что я здесь нашел! — крикнул Волли, распахивая дверь.

И директор Каэр пошел к нему. А Эви, едва взглянув на доски, подошла к Эмме Рястас и сказала:

— Я помогу вам собрать ваши вещи, хорошо? Ведь теперь вы не можете здесь оставаться! Конечно! Идемте за вещами!

Увидев за окном директора и учительниц, Айме захлопала в ладоши. А Рауль, который все-таки был злюкой, выворотил еще одну половицу, оглядел следы разрушения и крикнул:

— Тетя Вийу! Мы больше не будем у вас работать! Будьте здоровы!

И, когда Вийу Ныгес, еще не понимая, что случилось, заглянула в комнату, Андрес сказал ей:

— Вас, кажется, ждут на дворе.

Глава двадцать седьмая, в которой столбы шагают в гору

— Волли, сходил бы ты завтра на озеро, что-то давно мы рыбки не ели! — сказал в субботу отец. — Щука-то, наверно, берет?

— Что ты, отец! — возмутился Волли. — Есть ли у тебя гражданская совесть? Завтра все идут ставить столбы, а я как дурак буду сидеть где-то на озере! Веселенькое дело!

— Я же не знал! Конечно, обойдемся мы и без рыбы…

Это очень интересное и нужное занятие — ставить столбы. Малыши нарыли ям, возились две недели — земля, видите ли, еще не оттаяла, трудно им было. Впрочем, что с них возьмешь! Работнички вроде Мари. Зато теперь за дело возьмется сам Волли с друзьями. Они будут ставить столбы самым современным способом: в каждый столб уже ввинчены крюки, на крюки надеты изоляторы. Когда столбы установят, останется только натянуть провода. А это уж совсем просто: на сапоги надеваются когти, монтер лезет по столбу наверх, привязывает один провод, второй, третий — и готово.

Столбы они будут ставить быстро-быстро. Монтер Антс обещал дать на время такие специальные штуки, на почте есть. Они называются «пики». Это здорово — пики! И «ухваты». Это название некрасивое. С какой стати работать ухватом? И рассказать-то кому-нибудь совестно! Но все равно — у этих ухватов тоже есть посредине острая штучка. Сейчас все парии подтащат столб к яме, вонзят в него пики и ухваты и по команде поднимут. Раз, два — и столб стоит. Раз, два — второй. И получится линия передачи.

— К сожалению, Антс Ярве не принес своих приспособлений, — встретил ребят физик Пихлакас. — Я уже посылал к нему, но его нет дома. Что будем делать?

— Попробуем поставить без ухватов, — сказал Юри Куузик. — Вон как много нас тут собралось!

В самом деле, ребят собралось столько, что трудно было даже подобраться к столбу, чтобы его нести. Только поднимать нужно было по команде, а то все-таки тяжело. Волли сразу это понял и попытался командовать. Но его голос показался друзьям неподходящим. Ну конечно, у кого ума не хватает на другое, тот только и берет что глоткой. Или ростом. А часто и тем и другим.

Словом, командовать начал Юри, все ухватились за столб, подтащили его и положили так, чтобы один конец пришелся как раз над ямой. Второй конец начали поднимать. И все шло хорошо, столб медленно приподнимался, а нижним концом уползал в яму. Но потом верхний конец, тот, что с изоляторами, ушел так высоко, что до него и не достать. Ребята пыжились изо всех сил, а столб больше не поднимался.

— Мы сдвинулись слишком близко к яме, объяснил учитель физики. — Плечо рычага стало меньше, и нашей силы теперь недостаточно, чтобы преодолеть момент силы тяжести столба.

Волли пожал плечами: подумаешь, ну кому легче от того, что физик подвел научную базу под неподнимающийся столб? Вот сказал бы он, как его поднять, это была бы теория!

— Поэтому и применяются пики и ухваты, — продолжал Пихлакас. — Ими можно упереться гораздо ближе к верхнему концу столба, и момент силы поднимающих резко возрастет.

Это было уже ближе к делу, а Волли был человеком действия.

— Я сбегаю поищу монтера Антса! — крикнул он.

И, не дожидаясь ответа, помчался по тропинке, ведущей прямиком к медпункту.

— Куда? Куда? — кричал вдогонку Андрес. — Беги к Антсу!

Но Волли знал, что делает. Зачем бегать к Антсу, когда известно, что его нет дома? А где он? Если он с Вильмой даже в город ездит, почему он не может просто сидеть у нее в гостях? Жалко, не пришел Харри — спросить бы…

Харри как раз оказался первым, кого Волли увидел, добежав до медпункта: паренек сидел на скамейке перед домом с учебником физики в руках.

— Ты чего не на стройке? — сердито спросил Волли.

— Мать не пустила. Сердится. Ей на меня тетка Вийу пожаловалась. Вот и не пустила.

— Чудак! Что же она тебя, держит, что ли? Ты Антса, монтера, не видел?

— Там он, у нас. И Аугуст, тракторист, здесь. Мать спирт экономила, экономила, а они все выпили, и еще мало.

— Это как она экономила? — осведомился Волли.

— Этого нельзя говорить. Мать сказала: «Не суйся не в свое дело. Разболтаешь — голову оторву».

— Наверно, она просто крадет этот спирт.

— Ну да, много ты понимаешь! Она экономит.

— Чего ты расселся? — рассердился Волли. — К тебе по делу пришли, а ты сидишь! Позови сюда Антса!

— Мне туда нельзя. Мать сказала: «Если ты сюда сунешься…»

— Знаю. Голову оторвет. Ладно, сиди. Я сам.

В комнате было так накурено, что Волли не сразу разглядел людей. На всякий случай он вежливо сказал:

— Здравствуйте.

— Ты? — удивилась Вильма Роосте. — Снова живот заболел?

— Нет, — поспешно ответил Волли, — живот как новый. Полный порядок. Мне нужен Антс Ярве.

— Здесь я. Что тебе нужно? — негромко спросил монтер Антс.

Он сидел у стола и по-бычьи уставился на Волли. Кудлатый Антс показался бы очень сердитым, если бы Волли не знал, что он всегда смотрит исподлобья, словно собирается забодать собеседника.

— Вы обещали пики и ухваты, а теперь нам не поднять столб, — взял быка за рога Волли. Потому что, как известно, быка ловят за рога, а мужчину — на слове.

— Это потом. Сегодня воскресенье, — ответил Антс.

— Вы обещали!

— Обещал — значит, дам. Только не сегодня. Хоть в понедельник.

— Не приставай, мальчик, — сказала Вильма. — Сегодня выходной день, постыдились бы людей беспокоить.

Тут вмешался тракторист Мёльдер. Он был самым пьяным в этой компании, и на него Волли не надеялся. Кроме того, раньше Мёльдер и так много помогал стройке, да еще работал в совхозе на тракторе. Это не то что Антс или Вильма, у которых только тогда и работа, если где-то свалится столб или расстроится чей-нибудь желудок.

Но, видно, лодырь все дни недели лодырь, а настоящий человек и в воскресенье остается настоящим. Именно дядя Аугуст начал уговаривать Антса сходить на почту и дать ребятам пики и ухваты.

— И я с тобой пойду, — говорил он. — А потом дойдем до лавки, купим бутылочку-другую и вернемся сюда, к Вильме. Ведь лавка рядом с почтой.

— А я пока достану из чулана кислой капусты! — поддержала на этот раз и Вильма Роосте.

И все четверо зашагали к почте. Четверо, потому что ухваты и пики нужно было кому-то нести, и Волли показал Харри свой не слишком увесистый, но зато костлявый кулак:

— Идем, пока цел! Голову оторвать никогда не поздно.

Они шли весенней дорогой, на которой блестели лужи, хотя около леса, в тени елок, еще лежал снег. Пьяный Аугуст Мёльдер топал сапожищами прямо по лужам, во все стороны летели брызги. Топая по лужам, Аугуст жаловался Антсу:

— Совсем было жизнь налаживалась. Подумывал жениться. А теперь все прахом пошло. Если бы у нее не было мальчишки, все было бы хорошо. А с мальчишкой плохо. Ух, до чего я детей не люблю!

С этими словами тракторист ласково погладил Волли по плечу, а потом хлопнул по заду. Не больно, конечно, но и обидно и нелогично. Небось Волли его не трогает… Эти взрослые всегда так!..

Почта и лавка стояли друг против друга и переглядывались через дорогу. Но мужчины сначала завернули в лавку, вытянули прямо из горлышка по бутылке пива, а по бутылке водки спрятали себе в карманы. Антс предлагал тут же выпить и водку, но тракторист Мёльдер не согласился.

— Давай поможем ребятам тащить твои пики. Чего им надрываться! — сказал он. — Круг невелик, донесем — и к Вильме. Успеем! Дождется твоя Вильма, никуда не денется!

Но Вильма Роосте так и не дождалась. Она ждала часа два, потом оделась и пошла искать своих друзей. Она собиралась идти к лавке, но вспомнила Волли, убедилась, что Харри тоже отсутствует, и с досадой сказала: «Еще эта стройка на мою голову!»

И Вильма пошла прямо к Метсайыги, к пионерской стройке. Она не ошиблась: Антс и Аугуст ставили столбы. Уже издали медсестра увидела, как мужчины, окруженные школьниками, хлопотали на линии.

— Антс, — обиженно сказала Вильма Роосте, — вы собирались что-то купить…

— А мы купили. Вон там, под кустом, поставили, чтобы не разбить. Подожди нас, всего четыре столба осталось поставить… А ну, ребята, взяли! Заноси! Доску под нижний конец, доску! Так! Поднимай!

Столб начал подниматься. Тут, около столба, Вильма среди других увидела и своего Харри. Скажи на милость, в самую гущу полез! Ишь надрывается! Бегает сюда тяжести поднимать!

— Марш домой! — прошипела Вильма, подобравшись к сыну и отталкивая его в сторону. — Без тебя справятся.

— Тут уже недолго!..

— Я тебе покажу «недолго»! Если сила играет, лучше к Вийу сходи. Она добрая, простит. А то у нее пол разорен и шкафы стоят — не пройти. Ну, марш!

— Не пойду. Не трогай меня! — буркнул Харри.

— Ах, так? Ты будешь слушаться?

— Нет, — мотнул головой Харри. — Не буду.

Столб уже встал вертикально, и все ребята дружно принялись засыпать яму. Только Харри отошел, остановился перед матерью и взглянул ей в лицо:

— К Вийу Ныгес я больше не пойду. Я уже не маленький, понимаю.

— Да я тебе голову оторву! — по привычке сказала Вильма. Но сказала тихо.

— Не оторвешь. Мама, давай по-хорошему, а?

Неожиданно Вильма Роосте часто-часто заморгала глазами и опустила голову.

Опомнилась.

Сварливо бросила сыну:

— Ну, чего рот разинул? Хватай лопату, зарывай яму! Живо!

Когда был поставлен самый последний столб и Андрес отошел, чтобы полюбоваться линией передачи издали, на его плечо вдруг опустилась рука тракториста:

— Слушай, Андрес… Ты на меня не сердись. Как дела на станции? Получается? А то я там давно не был…

— Получается, — глядя в сторону, ответил Андрес.

Он говорил неправду: с турбиной дело не ладилось, без дяди Аугуста монтаж шел медленно, словно ощупью. Что-то они делали, а так ли, никто не знал.

— А дома как? В порядке? — спросил тракторист.

Эти его пустые, в общем-то, слова прозвучали так печально, что Андресу стало жалко и его и себя. Какой уж там порядок! Мама стала скучной и сердитой, нескладно все идет…

— В порядке, — вздохнул Андрес.

— Ты на меня не сердись… — хмуро повторил дядя Аугуст. И очень тихо добавил: — Слушай, очень мне захотелось иметь сына. Как раз такого, как ты. Ты не согласился бы стать моим сыном?

— Я согласился бы, — сказал Андрес, прямо взглянув Аугусту в глаза. Глаза были хорошие, ясные, под ними опять собрались привычные добрые морщинки.

— Вот не знаю, согласится ли Хельги… — вздохнул тракторист. — Ей нужен бы муж получше, чем я…

— Пойдем спросим, — быстро ответил Андрес. — А по дороге к турбине заглянем, да? На минуточку. И сразу домой!

Подошел Антс. Похлопал себя по оттопырившимся карманам, поманил дядю Аугуста. Но тот отрицательно покачал головой:

— Ты уж иди… без меня. У нас тут одно дело есть…

Подойдя к берегу, Андрес и дядя Аугуст оглянулись на линию передачи. Столбы шагали в гору стройной шеренгой, четко вырисовываясь на фоне неба. А само это небо снова было солнечным и удивительно ясным.

Глава двадцать восьмая, в которой ракеты летят в нужном направлении

Все теплее становились дни. На горку за рекой выбежали подснежники, которые, по словам Юхана Каэра, принадлежали к семейству лютиковых и назывались «ветреница тенистая». А потом зацвели купавки из того же семейства. И вся эта семья лютиковых с удивлением разглядывала пионерскую гидростанцию, выросшую посреди Метсайыги.

Но гидростанция в эти весенние дни строилась медленно. Дело в том, что Метсакюлаская школа засела за учебники. Все помнили, как директор Каэр головой ручался за высокую успеваемость, и настолько жалели директорскую голову, что совсем не жалели своих, поэтому конец последней четверти прошел на редкость гладко: пионервожатая Эви объявила, что даже у Волли Крууса больше четверок, чем троек.

Конечно, Волли было приятно получить больше четверок, чем троек. Обидно только, что Эви сказала: «даже у Волли». Точно на него нельзя положиться!

Ну ничего, ему еще два года учиться в этой школе. А когда Волли окончит восьмой класс, он пойдет на экзамены. Ка-ак выйдет, ка-ак начнет отвечать! Экзаменаторы будут ставить ему пятерку за пятеркой. Все так и ахнут! И, может быть, кто-нибудь даже лопнет от зависти…

А пока настоящие выпускные экзамены предстояли только Юри Куузику и его одноклассникам. Калью ходил мрачный и вздыхал: «Ох, срежусь я, ребята!» Эти монтеры больше ничего не монтировали: они готовились к испытаниям. Так что даже по столбам провода тянули семиклассники. Конечно, попробовал влезть на столб и Волли, но толку из этого вышло мало. То есть влезть он влез, хотя когти, пристегнутые к его ногам, больше мешали, чем помогали. А вот с проводами там, наверху, он уже ничего не мог сделать. Посидел, держась за столб, да потихоньку и пополз обратно. Обойдутся на столбах без него, ему и на земле дел по горло!

Бригада Андреса с помощью дяди Аугуста закончила монтаж турбины. И директор — наконец-то! — дал команду поднимать напор. Для этого нужно было перегородить водослив щитами.

Стойки и щиты для водослива были сделаны давно, еще зимой, но они лежали возле школы. Теперь их притащили вниз и поставили на место. Стойки опускали так, чтобы нижний конец входил в гнездо, а верхний опирался о мостик. Сейчас это было не очень трудно сделать, потому что воды в Метсайыги текло немного.

Как только стойки выстроились поперек водослива, в их пазы начали закладывать щиты. Вода стала подниматься. Вся школа снова бегала смотреть на водомерную рейку, и все знали, на сколько сантиметров прибыла вода — за час, за два, до большой перемены… Но теперь этому только радовались.

Правда, ниже плотины сейчас почти не осталось воды и напор, перепад уровней, стал куда больше, чем раньше. Поэтому за сооружениями нужно было наблюдать. Это ответственное дело поручили Волли и его команде, и наш герой по нескольку раз на день вместе с Харри обегал плотину. Они смотрели, не пробирается ли где-нибудь вода. А если замечали намокший, слезящийся участок или какой-нибудь ручеек, пробравшийся вдоль стенки лотка, туда сыпали песок и гравий, чтобы вода не уносила с собой глины. И вообще «принимали меры».

Волли очень гордился назначением, хотя в глубине души считал, что вожатая Эви, придумавшая это, хитрейший человек! Раньше можно было прибежать на плотину, посмотреть, что делается, и мчаться дальше. А теперь изволь наводить порядок! Да еще народ у него в бригаде ненадежный — малыши. Из взрослых один Харри. Хоть разорвись! Весь день командуешь:

«Харри, смотри, здесь земля осела! Пускай ребята подбавят глины!.. Мари, тащи гвозди и молоток! Скажи я велел взять! Тут доска качается… Эй, ребята, бегите в машинный зал, будете медяшку драить!»

Словом, забот хватало. И все-таки именно Волли услышал однажды такой разговор Юхана Каэра с физиком.

Ну, почти все готово! — сказал Пихлакас, выйдя из здания станции и на ходу вытирая руки, залитые машинным маслом.

— Отлично, — ответил дир. — Нужно будет пригласить на пуск жителей Метсакюла. Пускай посмотрят, что мы тут настроили! А пока попрошу вас все внимание перенести на экзамены. Боюсь, не напрасно ли мы допустили Калью Таммепыльда. У него с алгеброй неладно. Займитесь-ка им персонально.

— Разумеется! Я, знаете, здесь уже мало бываю… Сегодня просто не вытерпел… А из начальства кто-нибудь приедет?

— Я дал в Таллин телеграмму. Заместителю министра. А еще…

Тут они отошли уже довольно далеко и заговори ли тише, так что до Волли донеслось только одно слово: «завтра».

Завтра! Вот здорово-то! Волли сразу представил себе, как в школу придет тот его знакомый, высокий седой начальник придет и скажет: «Привет, Волли Круус! Показывай свою электростанцию!» И Волли поведет его к реке. Ну, возьмет с собой еще Андреса. А пожалуй, и дира. Все-таки они тоже немало потрудились…

Но потом Волли решил, что придется взять и Харри, раз уж он помог вернуть доски. Без Эви тоже не обойдешься. Да и без дяди Аугуста. А поскольку у нашего героя сердце было доброе, в конце концов он понял, что ему не обойтись на этом торжестве без Юты, Айме, Рауля, без Калью, который «горе ты мое», без Юри и без родителей, даже без иждивенки Мари…

Всех-всех он позвал бы на свой праздник! Кроме старухи Вийу. А та пусть сидит одна на своем хуторе. Так ей и надо!

На следующий день уже с утра Волли не мог ничего делать. Он торчал посреди дороги и ждал.

Вот почему именно он первым увидел «Победу», лихо подкатившую к школе.

Волли подбежал, дверца распахнулась, и из машины вышел… инспектор Киви.

— Здравствуйте, — протянул Волли таким тоном, каким говорят: «Вот так раз, опять схватил пару».

— Здравствуй, Волли Круус, — ответил инспектор: не мог же он забыть такого выдающегося школьника.

— А ваш заместитель… министра? Он приедет?

— Нет, у него дела. Но он просил меня сделать все, что нужно.

Тут подошел директор Каэр и начал извиняться, что не встретил гостя.

— Ничего, — сказал инспектор Киви. — Меня встретил сам Волли Круус!

Разговаривая, они вошли в школу, и Волли уже не слышал, как директор спросил инспектора:

— Запомнили нашего героя?

— Еще бы! Он ведь осенью на меня прыгал!

— Как?!

— Что же мне, показывать, что ли? — ворчливо ответил инспектор. И вдруг вспомнил рыжее страшилище в смоляных разводах, сидящее у него на спине, и, не сдерживая смеха, рассказал всю ту историю.

Теперь нахмурился Юхан Каэр:

— Почему же вы мне тогда не сказали?

— А вы мне все так и выкладываете?

— Ну… О краже яблок я вам говорил…

— Это когда вы за вором следы заметали?

— Я не заметал…

— Ну, все равно — грабельками заравнивали. Помню, помню, говорили… Как он теперь?

— Рауль? Все в порядке. Кстати, опять музыкой начал заниматься. Только не на дому, а в школе, в кружке.

— Интересный вы человек, товарищ Каэр. И многое вам удается… Но — цыплят по осени считают, успехи школьников — весной. Я хочу поприсутствовать у вас на выпускных экзаменах.

— Обязательно! А пока, может быть, взглянете на гидростанцию?

— Позже, товарищ директор. После последнего экзамена.

Пауль Киви выдержал характер: он так и не пошел к реке. Он сидел на экзаменах, а потом еще в учительской проверял сведения по успеваемости, даже просматривал письменные работы учеников младших классов. И, хотя экзамены продвигались хорошо, все ходили подтянутые и настороженные, понимая, что это держала испытания сама Метсакюлаская школа. Калью по-прежнему причитал: «Ох, срежусь я!» — и все вздыхали, зная, что у парня с алгеброй нелады.

В день письменного экзамена по математике Эви с удивлением увидела в коридоре нескольких ребят из шестого класса. Странно — ведь они теперь приходят только на стройку… Почему же они здесь, в школе? И зачем Андрес Салусте открывает окошко? Осторожно открыл, трубкой приложил руки ко рту и негромко кричит — чтобы не услышали в классе, где идет экзамен:

— Волли! Мы здесь! Иди сюда!

Эви взглянула за окошко. Но Волли там уже не было видно. Через несколько секунд он вихрем ворвался в коридор, едва не налетел на Эви и остановился как вкопанный:

— Здравствуйте, товарищ Калдма!

— Здравствуй, — поздоровалась Эви. И вместе с Волли подошла к остальным ученикам: — Здравствуйте, ребята. Что вы здесь делаете? Ведь у вас занятия кончились?

— Кончились, — за всех ответил Рауль. — Но там идет экзамен. Мы теперь болельщики.

— А вы тоже болеете? — спросила Айме у пионервожатой.

— Болею, призналась Эви. — Вы за кого?

— Мы за Калью Таммепыльда, который «горе ты мое», — быстро ответил Волли. — А вы?

— И я. Я еще за Пихлакаса болею и за директора, — вздохнула Эви Калдма.

— За них все болеют! — убежденно сказал Волли. — Еще как!

Впрочем, Волли не просто «болел». Нет, он негодовал. Действительно, о чем думают разные изобретатели? Вон даже для коров придумали автопоилки. Если на совхозном скотном дворе корове нужно напиться, она мордой ткнется — и пожалуйста, течет вода, пей сколько влезет. Неужели нельзя было изобрести что-нибудь такое для школьников? Не для питья, конечно, а для задач.

Тебе задают задачу, а под партой стоит такой автоматик. Нажмешь — решение, нажмешь — решение, и никаких хлопот. А то вдруг Калью провалится? Всей школе неприятность. Хоть бы Юри догадался подсказать ему…

Волли выбежал в сад и заглянул в окно. Видно было только потолок и кусок классной доски. Пришлось залезть на яблоню: глупо торчать под окном, ничего не видя, когда рядом растет такое славное суковатое дерево…

Экзаменующиеся сидели на партах по одному. Верзилу Таммепыльда наш герой разглядел хорошо: Калью сидел у самого окна.

У силача было настолько безнадежное выражение лица, что Волли прошептал:

— Эх, горе ты мое!

Вот если бы Волли умел передавать мысли на расстоянии — вот было бы здорово! Конечно, решить задачку за Калью он не смог бы — все-таки восьмой класс. Но Волли прочел бы на расстоянии условия, передал бы их Юри Куузику, получил бы от него ответ и внушил бы ответ Калью. Что-то сложно получается. Но вообще жизнь — сложная штука.

Волли разглядел в классе Юри Куузика и начал внушать ему: «Подскажи Калью! Подскажи Калью!» Однако из этого ничего не вышло. Правда, Юри вдруг встал, но подошел не к Калью, а к столу и подал Пихлакасу свою работу.

Потом Юри ушел из класса. А за ним белобрысый парень, девчонка с прической… И пошло, и пошло.

Лишь Калью все сидел у окна и с тоской смотрел на листок бумаги.

Огорченный Волли начал передавать мысли непосредственно ему. Вытаращив глаза, наш герой уставился на Калью и зашептал:

— Вешай, горе ты мое! Решай, балда! Думай!

Неизвестно, добирались мысли Волли Крууса до Калью Таммепыльда или нет, но силач думал примерно то же самое.

— Ой, горе ты мое! Решайся скорее! — шептал Калью. — Скорость первой ракеты такова, что…

Пот катился со лба великана. Он согласился бы вытесать десять, сто брусьев, лишь бы не разбираться в этой путанице с ракетами. Согласился бы даже опять завинчивать те маленькие шурупчики, которыми его допекал Юри. Лишь бы не это!

— Вторая ракета… Всю школу подведу!.. Вторая ракета…

И вдруг что-то прояснилось, ракеты полетели в нужных направлениях. Пораженный тем, что они свернули на орбиту уравнений, проложенную Юри Куузиком за долгие часы долбежки, Калью быстро докатил до желанного слова «ответ».

Тогда он накинулся на примеры. Правда, он успел сделать только первую строчку — прозвучал печальный голос учителя Пихлакаса:

— Ну, Таммепыльд, покажи, что получилось у тебя…

Гляди-ка, все остальные уже разошлись! А Калью и не заметил… Он подошел к столу и положил свой листок. Пихлакас взглянул на ответ и вдруг заулыбался:

— Тройка! Крепкая! — радостно сказал он.

А инспектор осторожно показал директору за окно. Там, словно клякса на промокашке, торчал на цветущей яблоне Волли Круус.

— Сейчас я наведу порядок! — нахмурился директор.

Но инспектор усмехнулся и махнул рукой.

— Ладно уж, — сказал он. — Не нужно.

И, когда Калью вышел за дверь и в классе остались только взрослые, инспектор добавил:

— Видимо, я был не совсем прав. Ваша стройка действительно сплотила ребят. И если гидростанцию удастся пустить…

— Удастся! Пустим! — заявил Пихлакас.

— И все же я не уверен, что стоило тратить столько сил, — продолжал Пауль Киви. — По-кустарному, без сметы, почти без проекта…

— Стоило! — горячо возразил директор. — А чтобы не получалось кустарщины, должны помогать проектные и строительные организации. В порядке шефства, что ли. Пора об этом подумать!

Инспектор усмехнулся:

— А вы заметили в газетах сообщение о том, что в ближайшие годы по плану электрификации ток от общей линии получит и ваш район, Метсакюла?

— Да, заметили, — ответил сразу за двоих директор.

— Что ж, тогда ваша электростанция закроется?

— Нет. Мы пустим ее энергию на отопление, — сказал Юхан Каэр тоном человека, давно принявшего решение. — Раз уж мы ее построили за счет денег, отпущенных на дрова — пускай отрабатывает. Но главное в другом: ни по какой линии передачи к нам не придет готовеньким то, что мы получили от нашей стройки — воспитание коллектива в труде. Скажу прямо: в труде героическом. У ребят выросло чувство ответственности, выросла большая дружба.

— Д-да, это верно, — задумчиво протянул инспектор Киви. И снова взглянул за окно.

Но Волли на дереве уже не было: вместе с друзьями он качал Калью, и тот взлетал высоко в воздух, смешно раскидывая руки и ноги.

Глава двадцать девятая, праздничная

Вот и настал долгожданный, торжественный день пуска!

С утра нарядный Юри Куузик, даже при галстуке, уже с выпускным свидетельством в кармане, проверял сделанную без него проводку. Он приставлял к стене лестницу и с нее разглядывал, как через фарфоровые трубочки вползают в школьный дом провода.

А в классах в это время ввинчивали электрические лампочки, возле плотины вели генеральную уборку, в машинном зале что-то смазывали, испытывали какие-то приборы…

Но все это были уже самые последние дела. И наконец Волли подбежал к директору и отрапортовал:

— Товарищ директор, сооружения пионерской гидростанции к пуску готовы!

Это Волли сам придумал: взял и отрапортовал. А Юхан Каэр вдруг ответил:

— Благодарю за службу.

— Служу Советскому Союзу! — гаркнул Волли, вытянувшись в струнку.

— Вольно!

Волли оглянулся, чтобы скомандовать «вольно» своему подразделению, но рядом стоял только улыбающийся Харри. Так что Волли просто подмигнул ему: ага, мол, слыхал: То-то!

И все-таки еще долго подтягивали разные гаечки и завинчивали винты. А потом ходили домой переодеваться. Так что торжество началось только к вечеру.

Заместитель министра так и не приехал, и вместо него станцию должен был пустить инспектор Киви. Волли это очень огорчало. Да и многие побаивались, что инспектор только испортит праздник.

Но Пауль Киви явился нарядный и свежевыбритый, был торжественно-радушен и внимательно слушал речи выступавших.

Речи были короткими, потому что всем хотелось поскорее пустить свою станцию и увидеть, как зажгутся лампочки. Но митинг все же затянулся: очень многие захотели выступить.

На улице еще едва смеркалось, но в гимнастическом зале, где собрались школьники, их родители и учителя, было полутемно: старые липы и яблони прикрывали окна своими ветвями.

— Давайте зажжем лампы, — сказала Эви Калдма. И добавила: — В последний раз!

Это предложение всем понравилось: керосиновые лампы зажгли, и они из последних сил старались осветить большой зал.

Кроме стульев, которые перекочевали сюда из классов и учительской, ребята поставили четыре ряда скамеек своей работы. Но все равно сесть смогли только гости и выпускники, которым накануне директор торжественно вручил свидетельства об окончании школы.

Впрочем, кое-кто из ребят тоже уселся: не мог же Андрес отказаться, когда справа от него сидела мама, слева — дядя Аугуст, который сам отодвинулся в сторону, освобождая на скамейке место для Андреса.

Андрес внимательно слушал деловой рассказ Юхана Каэр о выполненных работах, о трудностях, о борьбе с водой. Рассказал директор и о том, что унесенные водой доски были обнаружены у Вийу Ныгес, о чем составлен протокол и дело может дойти до суда.

И жители Метсакюла покачивали головами: они уже осуждали старую Вийу.

А потом директор хвалил молодых строителей. Первым был назван Андрес, и его мама радостно смотрела на сына.

— Маленькие мои друзья, — сказал Альберт Паю, — вы даже сами еще не понимаете, как прекрасно сделанное вами! Так будут трудиться люди коммунистического общества — радуясь своему труду, думая только о том, чтобы принести пользу родной школе, родному селению, а значит, и Родине. Все вчерашнее уступало вам дорогу, сторонилось. Коллективный труд кое-кому помог исправиться. Я не буду никого называть, но…

Паю-старший сделал паузу и пристально взглянул на своего Рауля, пристроившегося на краешке скамейки у окна. Рауль почувствовал этот взгляд и немножко покраснел. Но тут неожиданно для всех поднялся сидевший около Рауля монтер Антс.

— Да я не обижаюсь, — простодушно заявил он. — Верно, столбы я ставил в не совсем трезвом виде. Но ведь я и вовсе не собирался их ставить. Вот тот рыжий пострел прибежал и уговорил. — Антс указал пальцем на Волли. — Чего уж тут…

— И очень хорошо, — сказал Альберт Паю. И под общий смех добавил: — По секрету скажу — говорил я совсем не о вас. Но, если и вам эта стройка чем-то помогла, тем больше заслуга и пионеров, и школы, и ее директора.

Последним выступил инспектор Пауль Киви. Школьники его побаивались и очень обрадовались, когда инспектор похвалил строителей. Он пожелал успеха всем метсакюласким школьникам и их электростанции, а выпускникам школы — широкого и радостного пути в жизни.

Наступил самый торжественный момент. Он наступил не сразу — сначала была небольшая давка в дверях. Работая локтями, Волли выскочил из школы самым-самым первым и стремглав помчался к реке.

Поперек лесенки, между перилами, была натянута красная ленточка. Сейчас сюда все придут, и, конечно, пускать станцию будет не он, Волли, а всякие отличники. Так уж устроен мир. Он, Волли, старался, старался, а теперь…

Нет, Волли не мог вынести такую несправедливость! Поэтому он шмыгнул под ленточку, в два прыжка одолел лесенку и вбежал в здание станции — в ту самую будку, которая теперь называлась машинным залом.

Через минуту-другую внизу, у лесенки, началась сутолока. Пауль Киви, пощелкав ножницами, перерезал алую ленточку и вместе с директором и лучшими из лучших строителями-отличниками вошел в будку.

В машинном зале сразу стало тесно. Волли всегда жалел, что этот домик такой маленький — четыре шага в ширину и шесть в длину, а для директора еще меньше, потому что у него ноги длинные. И если сначала Волли собирался спрятаться, то теперь понял, что из этого ничего не выйдет. Оставалось полагаться на вдохновение. И оно снизошло.

— Добро пожаловать, — радушно сказал Волли и подал инспектору Киви гаечный ключ: Волли слышал, что, когда что-нибудь пускают, самому главному вручают ключи.

Инспектор улыбнулся и вежливо поблагодарил.

— Поднимите щит, — скомандовал директор.

И, чтобы все поняли, кто здесь самый главный, Волли метнулся к двери и заорал с порога:

— Эй, поднять щит!

Вероятно, так кричали лихие капитаны во времена парусного флота. Волли даже чуть не крикнул: «Поднять паруса!»

— Готово! — ответил кто-то снизу, от лотка.

— Открой направляющий аппарат! — сказал Андресу директор Каэр.

Андрес с трудом повернул колесо — такое, вроде руля автомашины. Повернешь в одну сторону — турбина откроется, в другую — закроется… Андрес повернул, и турбина начала вращаться. Конечно, ее не было видно, она была под водой. Зато деревянный шкив, насаженный на ее вал, начал медленно поворачиваться. Потом быстрей, быстрей…

— Кружится! Идет! — закричал Волли.

Но никто не обратил на него внимания: все это видели и сами.

Шурша, от шкива к генератору побежал приводной ремень. И вот на щите управления загорелась контрольная лампочка — сначала тускло и неярко, потом все праздничнее и светлей.

Юри Куузик взглянул на вольтметр и включил рубильник. И разом вспыхнули лампочки в здании станции и гирлянда разноцветных огней над рекой. Свет ярких фонарей залил парк и площадку перед школой, окна самой школы засветились белыми, зелеными, синими и красными огнями.

Это было торжество. Ребята ходили от лампочки к лампочке счастливые, но притихшие. Они видели чудо: это их руки, их труд заставил воду работать. Впервые они проверили свои силы на большом, настоящем деле и теперь гордились созданием рук своих и робели перед ним.

Потом все собрались перед школой, и Айме громко объявила:

— Хоровой и музыкальный кружок нашей школы под руководством Эммы Рястас исполнит песню покорителей Метсайыги. Музыка Рауля Паю, слова Андреса Салусте.

И небольшой хор бросил вызов сумеречной долине, в которой притаилась Метсайыги:

Сила юных велика,

Мы к борьбе всегда готовы.

Покоряйся нам, река,

Покоряйся людям новым!

А потом тихо, как заклинание, шелестел припев, который тихонько подхватывали все-все:

Метсайыги, покорись!

Метсайыги, потрудись!

Песня всем очень понравилась, ее повторили еще два раза — еще бы, ведь это была своя песня! Вызывали авторов: Рауль и Андрес выходили и раскланивались.

Едва замолкла песня, как загремела музыка. Радиоприемник — вот какой сюрприз приготовил Юри Куузик. Стало так весело, что ноги сами просились в пляс. Несколько девочек и на самом деле пустились танцевать, прямо на площади перед школой, под яркими фонарями. Конечно, и тут не обошлось без Волли: он так скакал и подпрыгивал, что даже с ног кого-то сбил. Уж веселиться так веселиться!

Зато Андрес подошел к Айме тихо-тихо. Он взял подругу за руку, приглашая на танец. Но Айме не хотелось танцевать, и они так и остались стоять, держась за руки и прислушиваясь к музыке.

Глава тридцатая, которая совсем не глава

Итак, все испытания выдержаны, пионерская гидростанция достроена и дает ток, повесть моя окончена. Но мне жаль расставаться с тобой, читатель, хочется сказать еще кое-что. Поэтому и пишу эту главку. Заодно и счет главам будет круглый — тридцать. Хотя, в сущности, это вовсе и не глава, а послесловие.

Я хочу признаться тебе, читатель: Волли Крууса и других покорителей Метсайыги я выдумал. Выдумал я и деревню Метсакюла, и не стоит разыскивать ее на карте Эстонии.

Но главное в моей повести взято из жизни. Не так уж важно, как называются ручьи и реки, на которых наши пионеры строят гидростанции. Гораздо важнее, что они их строят, строят на самом деле, по-настоящему! Я могу назвать некоторые из них и дать уже невыдуманные адреса: это гидростанция на реке Синюхе в Краснодарском крае; Быстрицкая в Станиславской области; пионерская ГЭС «Юность», построенная в честь XXII съезда КПСС в селе Руська Мокра, Закарпатской области.

Да и там, где нет речки, можно построить электростанцию: например, ученики Татауровской средней школы в Кировской области соорудили ветродвигатель.

В Эстонии гидростанцию построили ученики Ка́мбьяской школы. И если я никак не мог съездить в Метсакюла, которую сам выдумал, то в Камбья, что неподалеку от Тарту, я бывал не раз. Там, на ручье Лаанеоя, стоит плотина. Ее показывал мне директор школы Яан Айа, высокий сильный человек, чем-то чуть-чуть напоминавший Юхана Каэра из Метсакюла. И сама гидростанция на Лаанеоя издали была немного похожа на Метсакюласкую. Только здание станции тут стояло не у левого, а у правого берега.

Мы спускались к турбине… Ходили вдоль берега водохранилища… Здороваясь, мимо пробегали школьники. И мне все время казалось, что вот-вот рядом пройдет могучий Калью или синеглазая Айме, а откуда-нибудь из водослива выглянет перемазанный смолой и глиной Волли.

Но Волли я, конечно, не увидел. А жаль.

В одном из классов школы на стене висел диплом ВДНХ. И медаль. Дипломом и медалью Камбьяскую школу наградили как раз за строительство своей гидростанции.

Волли обязательно пощупал бы эту медаль и сказал бы:

«Вот это здорово! Еще как здорово-то!»

И, конечно, Волли помог бы мне рассказать всем-всем о больших делах, которые делают наши пионеры. Может быть, он выступил бы даже по радио — для тех ребят, которые еще не построили своей гидростанции или другой полезной и важной штуки. Волли подошел бы к микрофону, сказал бы речь — и все так и ахнули бы. А многие, наверно, даже лопнули бы от зависти!

Content

Валентин Соломонович Рушкис
Повесть о славных делах Волли Крууса и его верных друзей

Глава первая, в которой попадаются во-от такие щуки

Глава вторая о том, где же был Андрес

Глава третья, где ссорятся лучшие друзья

Глава четвертая, в которой ракета, поражает движущуюся цель

Глава пятая, где находят, то, что ищут

Глава шестая, в которой руки поднимаются сами

Глава седьмая, в которой всем прибавляется забот

Глава восьмая, где земля начинает расступаться

Глава девятая, в которой два директора находят один общий язык

Глава десятая о людях счастливых и несчастных

Глава одиннадцатая, где стенгазета остается без стихов

Глава двенадцатая, в которой лопается терпение

Глава тринадцатая, в которой идут по грибы

Глава четырнадцатая, которая кончается плохо

Глава пятнадцатая о хозяевах Метсайыги

Глава шестнадцатая, где происходит нечто ужасное

Глава семнадцатая, в которой и плачут и поют

Глава восемнадцатая, где больному оказывают очень скорую помощь

Глава девятнадцатая, в которой жертва медицины помогает стройке

Глава двадцатая, где дрова покачивают головой

Глава двадцать первая, в которой доски уплывают, но озеро рождается

Глава двадцать вторая, где герой становится героем

Глава двадцать третья, в которой проходит целая зима

Глава двадцать четвертая об одном хорошем дне, которым плохо кончился

Глава двадцать пятая, в которой Метсайыги начинает бунт

Глава двадцать шестая, где Волли действует вовсю

Глава двадцать седьмая, в которой столбы шагают в гору

Глава двадцать восьмая, в которой ракеты летят в нужном направлении

Глава двадцать девятая, праздничная

Глава тридцатая, которая совсем не глава