Алексей Макеев

Ищите девочку

Дождь падал с полуночи. Густой, пронизывающий, стылый – то ускорялся, хлестал, словно боялся, что не успеет вылить за сутки всю свою месячную норму, то на время затихал, оставляя в воздухе колючую изморось. Тучи клубились, ворочая друг дружку – словно ленивые борцы-сумоисты, – плавно смещаясь на юг. Северный ветер гнул деревья, тормошил последнюю листву.

К девяти утра в сплошной облачности наметились просветы – ненастье повернуло на спад. Рассветало. Плотную мглу разодрал свет фар. С насыпной дамбы, разделяющей пересохшую протоку, спустилась серая машина с тонированными стеклами. Порычав в раскисшей низине, обогнула поникшие камыши, жухлые заросли тальника и, прибавив скорость, въехала на грунт. Позади остались символические ворота небольшого дачного кооператива. Водителю пришлось притормозить – дорога состояла из сплошных колдобин. Благо гравий, насыпанный много лет назад, не совсем ушел под землю и позволял транспорту небольшие маневры. Поселок небогатый – одинаковые серенькие домишки, приземистые оградки, компактные участки по четыре сотки на пайщика. Застройка советских времен, когда земли на всех не хватало, частную собственность подменяли «личной» и возводить большие загородные дома запрещалось. Серая иномарка медленно огибала рытвины. Проехав метров семьдесят, свернула с основной дороги и втиснулась в узкий переулок. Оттуда – в соседний, протащилась мимо ржавой колонки с отвернутым краном, мимо приземистой подстанции, прогнившего вагончика с надписью: «Продам эту дачу». Свернула еще раз – выехав на тесную улочку. Шаткие ограды с выбитыми штакетинами, облезлые дома, пунцовые гроздья рябины – традиционное украшательство калиток. Ни души в поселке – самые стойкие дачники съехали еще в начале октября. Несерьезно оставаться без нужды в тридцати верстах от города, без воды и электричества, под дождем и постоянной угрозой нарваться на дачных воришек…

Но кто-то был в этом поселке – вопреки логике. Проживал или прибыл погостить – дело туманное: рычание машины, берущей приступом очередной ухаб, привлекло внимание. Рука отодвинула застиранную занавеску. В узкую щель было видно, как мимо ограды проползает серая иномарка. Стекла мутные, сидящие в салоне не просматривались. Машина проехала. Человек сменил позицию, сплющил нос о стекло. Любопытно стало. Иномарка проследовала еще пару строений и остановилась на противоположной стороне улочки. Мигнули тормозные огни. Из машины показалась мужская фигура в короткой куртке. Хлопнула дверца. Прибывший распрямил спину, пытливо осмотрелся. Наблюдатель отошел от окна и подвинул занавеску. Щелка осталась. Человек, стоящий у машины, сплюнул на штакетник и что-то сказал, сопроводив слова небрежным жестом. Распахнулась задняя дверца – показалась еще одна мужская фигура. Перекинулись парой слов. Первый распахнул калитку, второй принялся извлекать из салона продолговатый мешок – наподобие тех, что используют для перевозки трупов. Второй подхватил свободный конец, подождал, пока напарник впишется задним местом в калитку. Мешок был полон. Но, видимо, не очень тяжелый. Без особых затруднений парочка втащила ношу на территорию и поволокла мимо бревенчатой избы – во внутренний дворик, где просматривались стены покосившихся сараюшек. Скрылись за углом. Буквально через минуту один из них вернулся. Запер калитку и внимательно осмотрелся. Послал через дорогу густой харчок и побежал обратно.

Наблюдатель протянул руку к занавеске, чтобы закрыть окно, но что-то остановило его. Словно чувствовал… Машина. И действительно, вскоре вернулся шофер. Отворил в стороне от калитки длинную створку, сливающуюся с оградой, сел в машину. Действовал по-хозяйски. Натужно пыхтя, иномарка вползла на участок и подалась в объезд вспаханных грядок к сараюшкам. Первая часть шоу, судя по всему, подходила к концу. Наблюдатель, поколебавшись, задвинул занавеску. Хватит.

Упругий дождь забарабанил по крыше. Тяжелые свинцовые тучи заволокли просвет, сплотили ряды, началось очередное светопреставление…

Днем ранее. 21.50

– Если в кране нет воды… – задумчиво проговорил Максимов, выслушав утробное урчание открытого крана.

– Значит, жива еще российская интеллигенция, – хихикнула Екатерина из соседней комнаты.

– Ничего подобного, – возразил из кладовки Вернер. – Скончалась российская интеллигенция, мир ее праху. В Москве воздвигли памятник рукотворный – напротив фонда Сахарова – конь с крылышками. Сам видел. Так и назвали – памятник российской интеллигенции.

– А при жизни не могли? – удивилась Екатерина.

– А при жизни не могли, Катюша. При жизни у нас только первому лицу памятники ставят.

– А ты вообще где? – осторожно осведомился Максимов.

В полумраке кладовой что-то рухнуло с полки – покатилось с бронзовым дребезжанием. Жгучий шипящий глагол сопроводил неловкость.

– В романтический поход отправился, – тихо засмеялась Екатерина.

– У старушки тут чего только не пылится, – завистливо прошептал из глубин времен Вернер. – Какие-то киммерийские сосуды, скифские росписи золотом по бронзе…

– Муженек-то при жизни ректором исторического трудился…

– Да и сама в археологии работала, – вспомнил Максимов. – Дочь рассказывала – всю страну объездила еще при Советах, два десятка исследовательских работ – по раскопкам Херсонеса, по шумерам… Одна из первых привела убедительные доказательства, что сражение на Куликовом поле происходило в действительности не под Тулой, а практически в Москве, а побоище на Чудском озере – вообще какая-то веселая залипуха, не имеющая ни одного материального подтверждения. Говорят, в психушку за такой «авангард» чуть не загремела…

Пыль забилась в нос. Максимов зарылся ноздрями в рукав и сдержанно чихнул. На втором уровне необъятной квартиры было пыльно, жутковато и не было воды в кране. Очевидно, этой частью жилища давно не пользовались. А, в общем-то, логично. Надо сказать, что подобных жилых апартаментов в типовых городских домах Максимов никогда не видел. Дом возводился очень давно – в те угрюмые времена, когда активно электрифицировали колючую проволоку, прибавляя ее к советской власти и объявляя все это социализмом. Покойный папа нынешней клиентки, очевидно, был при жизни персоной значительной. Да и дедушка – не из последних крестьян. Родословной Ольги Немышевой Максимов не интересовался. Квартиры в этом сталинском доме сами по себе были огромные – так ведь кому-то из семьи удалось еще присовокупить к апартаментам точно такие же этажом выше! – связав их двумя лестницами и механическим подъемником для доставки продуктов питания из кухни в обеденный зал! Для семьи из пяти человек! Получалась замкнутая «экосистема» – набитая тем, что в нынешние времена принято называть понтами. К двадцать первому веку, впрочем, от былого великолепия осталось немного. Клиентка жила небогато, на верхний уровень почти не ходила. Трудилась в рекламном агентстве, спуская половину зарплаты на оплату жилья и коммунальных услуг. И хотя для своих нужд использовала лишь три нижние комнаты, продавать квартиру не спешила.

И не страшно ей тут?

За пятнадцать минут пребывания в этих пропыленных, попахивающих гнильцой помещениях Максимов чувствовал, что на голове начинают шевелиться волосы. Призраки скользили по облезлым стенам, притворяясь бликами от уличных фонарей. Какие-то скрипы в простенках, шебуршание… Олежка Лохматов, убывший на охрану нижней прихожей, окончательно выпал из реальности (давно от него не было вестей). Екатерина, уподобляясь привидению, бродила из комнаты в комнату, изображая какие-то зловещие па. Вернер знакомился с «антиквариатом». Он наткнулся на бар в недрах старого трюмо: два десятка запыленных причудливых сосудов, к которым годами не прикасалась рука человека. Покойный отец привозил из загранпоездок, а будучи человеком непьющим, не находил лучшего применения, как оставлять в коллекции. А Ольга про богатство и не знала. Обрадовавшись как ребенок, Вернер тут же отхлебнул из заплесневелой емкости и вынес авторитетное экспертное заключение – в сосуде кашаса: популярная в Бразилии самогонка из сахарного тростника. Хороша, зараза.

– Тридцать пятое китайское предупреждение, – напомнил Максимов. – Если не оставишь в покое эти свои штучки…

Помещения второго уровня осмотрели более чем внимательно. Пыльные ковры, громоздкая мебель. Можно было спускаться. Если развернутся этой ночью события, то на первом ярусе – по крайней мере, на это надеялись.

Проживала в квартире когда-то семья: мама, папа, две дочери и сын-балбес. Старичок скончался пятилетку назад, сынуля Вадик в легкую жизнь ударился, с последнего курса медицинского загремел, оскотинился. Подсел на метадон и ни в какую не желал слазить. На эту тему Олежка хорошо выразился: когда-то от морфия лечили – героином (им же и от насморка), потом от героина – метадоном; настало время от метадона что-то изобрести. Старшая дочь Светлана тоже с мамой чего-то не поделила. В общем, конфликт назрел. Наркомана выставили без выходного пособия – на край города, в съемную хату (крутого нрава была старушка). Светлана сама ушла – муж удачно подвернулся. Только младшенькая, Ольга, с матерью осталась – послушная дамочка и почти бесконфликтная. Ей мамаша и завещала квартиру. А каких-то три месяца назад вдруг скончалась как-то странно старушка – выпила сердечное лекарство и почувствовала себя неважно. До такой степени неважно, что «Скорая», не заезжая в больницу, прямо в морг ее и повезла. А лекарство, которое Ольге Вадик для матери всучил («эффективное и жутко дефицитное»), самым странным образом из квартиры испарилось – а пропажу Ольга обнаружила случайно. Заявился скорбный Вадик со взором горящим и подменил флакончик на очень похожий. Думал, не заметят. Но Ольга женщина наблюдательная, вот и зароились в ней первые подозрения. Обращалась во внутреннее ведомство, но то уж чересчур оказалось внутренним – не достучалась. Нанесла визит в агентство «Профиль», поделилась опасениями. Идиотская совершенно ситуация. Две недели назад ее машина чуть не сбила – чудом увернулась. По квартире кто-то ходил – в Ольгино отсутствие. И спина уж больно часто чешется…

В разработку это дело взяли без особого, впрочем, восторга. Поговорили с сестрой Светланой, представившись близкими друзьями, – положительной оказалась женщиной, рассудительной и не очень-то привечающей непутевого братишку. Коварный экземпляр, мстительный. Не любить мамашу у Светланы причины, конечно, имелись, но на квартиру она не претендовала, зачем? У мужа не хуже жилплощадь. Да и с работой у обоих пока тьфу-тьфу…

Олежка Лохматов вырвался непонятно откуда, когда вся троица чинно спускалась с верхнего уровня. Напугал до смерти.

– Константин Андреевич, – зашептал встревоженно, – у меня две новости…

– Давай хорошую, – выдохнул Максимов.

– Да нет, обе плохие… В подъезде трое… Это раз. Постояли у двери и отправились выше – это два. У них, похоже, ключи… А наверху ловушка не сработает – мы же не думали, что братишка с верхнего уровня полезет…

Затаили дыхание, замерли. И в стоялой, напоенной пыльными жучками тишине отчетливо услышали, как где-то наверху провернулся ключ…

– По местам, – скомандовал Максимов. – Некрасиво, конечно, но должен сработать запасной план.

Разбредались на цыпочках, но довольно споро. Двое ушли по радиальным направлениям, двое нырнули в спальню, где имелись в наличии «домашние заготовки». Пару дней назад Ольгу Немышеву кто-то пытался подкараулить в парке. Возвращалась с работы поздно вечером, тень метнулась из кустов – благо под ноги злоумышленнику попалась пивная бутылка (вот и выступай теперь за чистоту в садах и скверах…). Неслась, словно метеор ее преследовал. «По совету друзей» сообщила доверительно на следующий день брату, что испытывает проблемы с сердцем – мол, не мог бы он посредством своих наркош-фармакологов достать одно дефицитное лекарство? Братишка с готовностью откликнулся. Лекарство подвез уже на следующий день (Екатерина при сем присутствовала – в качестве «подруги»). Неприятный тип, скользкий – глаза блуждающие, руки дрожат. Улыбается хамовато. Лекарство через час перехватил Вернер – пристроил на экспертизу по своим амурным каналам. В самом деле – дефицитным оказался препарат. Просто смертельно дефицитным…

В 21.30 Ольга позвонила брату на съемную хату и слабым голосом сообщила, что очень плохо себя чувствует. Практически умирает. «Я подъеду», – пообещал брат. Тот же час несостоявшаяся покойница была удалена из квартиры, а ее место заняли сотрудники агентства «Профиль», полагающие, что полчаса в их распоряжении имеются наверняка. Но немного ошиблись.

Общая картина финальной драмы, реконструированная из осколков мозаики, выглядела так. Заработал эндоскоп на гардине, позволяющий снимать в ультрафиолетовом свете. Войдя в окутанную мглой спальню, преступник не стал зажигать свет. Он на цыпочках прошел к кровати и включил компактный фонарик. Некоторое время удовлетворенно рассматривал закутанное в одеяло тело. Пышные волосы, разбросанные по подушке, красиво серебрились в отсвете взошедшей луны. Преступник положил руку на мерно вздымающееся одеяло, убедился, что жертва еще жива. Поцокал языком. Тихий шелест пронесся по пространству:

– Что ж ты так мало приняла, сестренка? Давай-ка добавим…

После этого он склонился над прикроватным столиком, нашел в кучке флакончиков и таблеток нужное лекарство, отвинтил крышку.

Напоить любимую родственницу он не успел. Потенциальная покойница внезапно ожила. Одеяло сползло, показалась аккуратная пяточка – короткий прямой, преступник с визгом выронил флакончик и, пораженный в челюсть, свалился на пол. Вспыхнул свет – Максимов, сидящий за комодом, дотянулся до выключателя. Бросился на существо мужского пола, растерянно застывшее в проеме. В полете произвел беглый мониторинг: Екатерина чудненько справилась с ролью, пулей вылетает из кровати, парик – в сторону, кулачки сжаты. На полу, пытаясь приподняться, – родная сестра Ольги Светлана: лицо искажено болью, глаза – страхом. Не ждали, как говорится…

И что характерно – никакого братца-наркомана в округе.

В дальнейшем случилась небольшая техническая заминка. Существо мужского пола в проеме, оказавшееся на поверку свежеиспеченным мужем Светланы, обладало прытью. Сошлись, как рыцари на турнире, вывалились в коридор. Подпрыгнули, бросились друг на дружку. Екатерина в спальне возила преступницу физиономией по полу, а Максимову в этот раз приходилось туго. У мужа был хорошо поставленный, тяжелый удар. Пропустив пару оплеух, он все же дал сдачи (не принесшей противнику серьезного урона) и совсем уж было затосковал – особенно после того, как его приперли к стенке и приготовились пропечатать скулу. Благо Вернер, усиленно тянущий резину, все же рискнул поучаствовать в веселье. Навалился сзади, отодрал противника от Максимова и красивым дуговым свингом отправил в нокаут. Убедившись в бездыханности оппонента и несомненных успехах сотрудницы (Екатерина в спальне продолжала энергично протирать ковер носом злодейки), бросились на помощь Лохматову. Олежка в прихожей также испытывал затруднения. Коренастый бычок (оказавшийся в дальнейшем шофером мужа злодейки) пытался пробиться к выходу. Все доступные резоны Олежка исчерпал. Когда Максимов врезал по выключателю, картина предстала весьма неприглядная. По усам юного сотрудника текло, он лавировал из последних сил, норовя избежать ударов и одновременно прикрыть дверь. Преисполнившись бешенства, Максимов нанес в широченную спину шофера превосходный маваши-гири. Одновременно рухнул Лохматов. Шофер, махая руками, проделал дугу и вонзился в пожилую оленью голову, висящую рядом с дверью. Пожилой олень оказал яростное сопротивление, исказив до неузнаваемости физиономию пострадавшего. Шофер сполз на пол, клацнул челюстью о плинтус и успокоился.

– Ты ничего, живой?

Олежка, подумав, тряхнул головой.

– Они не пройдут, Константин Андреевич, – размазал сопли вперемешку с кровью по рукаву и гордо посмотрел на начальника.

– Марш в ванну, – распорядился Вернер. – Смотреть противно. Политрук Клочков, блин…

Настало время сообщить о своих свершениях в органы. Новый заместитель начальника криминальной милиции Железнодорожного района, прибывший на должность после посадки Корнеева и его банды, был человек незлобный. Даже скорее пофигист. Но не глупый. Приставка «ВРИО зама» этому типу весьма не соответствовала. Забавный типаж. Но видеть кого-то другого на данном посту Максимов не хотел – поскольку знал капитана Завадского еще по старой работе и относился к нему неплохо, хотя и с юмором. Самым серьезным недостатком Завадского было впадение в бешенство, когда по ночам напоминали о работе. Но пойти на это следовало, причем немедленно. Агентство «Профиль» нуждалось в положительной рекламе – причем не только для рядовых граждан, но и для доблестных правоохранительных органов. Предстояло пережить несколько неприятных часов.

Но в итоге обошлось. К часу ночи всех участников спектакля выставили из помещений районного управления. Одних в сопровождении почетного эскорта – в изолятор временного содержания, других – на все четыре. Сказать спасибо, как всегда, постеснялись.

– Полученные моральные и физические увечья – отнюдь не повод не являться завтра на работу, – строго напомнил Максимов. – Впрочем, будучи добрым и чутким руководителем, разрешаю поспать на часок подольше. К десяти жду. И прошу не забывать, что нам предстоит напряженная и насыщенная трудовая неделя. Халява не пройдет.

– Блин… – сказала Екатерина.

Олежка Лохматов осторожно ощупал свежий пластырь на губе, гордо промолчал.

– Тиран ты неисправимый, Константин Андреевич, – вздохнул Вернер. – Поговори, кстати, с клиенткой – на кой ей хрен нужен этот пиратский бар на втором уровне? Она не знает о нем, а нам – какое ни есть, а утешение.

– Поговорю, – великодушно пообещал Максимов.

Через пять минут он остался один на ночной улице – с гудящей головой и отбитой грудной клеткой. Брел по краю тротуара, ориентировочно держа курс на дом. Машина – хорошо подержанный «Пассат» – отошла от стоянки милицейского ведомства и поравнялась с Максимовым.

– Вы неважно себя чувствуете, Константин Андреевич? – заботливо спросила сидящая за рулем Ольга. Пришлось остановиться. Машина тоже остановилась. В глазах симпатичной клиентки поблескивали слезы.

– Устал немного, Ольга Витальевна, – скупо сообщил Максимов. – Не люблю, когда ночь с воскресенья на понедельник доставляет хлопоты. А вы неплохо, кстати, выглядите. Для покойницы, я имею в виду.

– А я свежая покойница, не протухла еще.

– Извините, Ольга Витальевна.

– Да пустое, Константин Андреевич. Я могу для вас что-нибудь сделать? – Неподдельная благодарность звучала в ее голосе.

– Конечно, – вспомнил Максимов. – В старом трюмо в кабинете вашего отца нашими сотрудниками был обнаружен потаенный бар с экзотическими напитками. К нему не прикасались лет так тысячу. Если вы не будете возражать… Один из наших сотрудников является неистовым ценителем экзотики, а денег на путешествия у него хронически не хватает…

– Да что вы говорите? – искренне удивилась Ольга. – А я и не подозревала. Знаете, после смерти отца крайне редко заглядывала в кабинет. Собиралась из года в год навести порядок, да так и не собралась… Разумеется, Константин Андреевич, обрадуйте вашего сотрудника, всё ваше. Я вам что-нибудь еще должна?

– Нет.

Помолчали.

– Не могу поверить, что это оказалась Светлана. А Вадим совсем не виноват… Она снабжала его дозами, а он исполнял ее мелкие поручения, сам не зная, что творит. То лекарство для матери принесет, то в квартире потопчется… А муж Светланы владеет агентством недвижимости, а кроме того, курирует фирму по продаже специальной аппаратуры, он и «жучок» к телефону Вадима прицепил. Я позвонила ему сегодня… ну, сказать, что мне стало плохо, он побежал, а на лестнице какие-то парни перехватили, по затылку дали, он и провалялся полчаса, а потом до квартиры добрел, стал на сотовый мне названивать… Я хотела бы вас поблагодарить. Константин Андреевич.

– Начинайте, – улыбнулся Максимов.

Женщина немного стушевалась.

– Вас… отвезти?

– Отвезите. Было бы неплохо.

– Замечательно. Садитесь, пожалуйста. А куда вас отвезти?

– К вам.

Женщина беззаботно засмеялась. Отомкнула дверцу.

– Я боялась, что вы такого не скажете. Присаживайтесь, Константин Андреевич, ночь без пользы проходит.

В памяти сохранилась огромная квадратная кровать, нагруженная пуховой периной. В ней, должно быть, неплохо вдвоем. А то и втроем. Почему она так медленно выруливает на проспект?

Понедельник, 25 октября. 10.40.

Офис агентства «Профиль».

«Вчера вечером с территории колонии строгого режима в поселке Кривощеково, убив двух солдат срочной службы, сбежали четверо заключенных, – улыбаясь, сообщила с экрана симпатичная ведущая местных криминальных новостей. – Немедленно введен в действие план «Перехват». Перекрыты областные дороги. Преступники вооружены двумя автоматами Калашникова и четырьмя снаряженными магазинами. Руководство УВД и ГУИН усиленно рекомендует гражданам воздержаться от поездок за город, а в случае контакта с подозрительными лицами – немедленно связаться с дежурной частью по телефонам, приведенным на экране…»

Максимов пять минут разминал сигарету и уныло смотрел на экран. Энергичная ночь в дополнение к безумному вечеру не могли не сказаться на общем самочувствии. Штормило капитально. К семи утра он добрел до дома, удостоверился, что родная дочь мирно посапывает, и настойчиво пытался побриться. Слава богу, этого позора никто не видел. А в целом ночь прошла без претензий. Привидения, правда, мерещились. Удивительные создания эти женщины. Боязливые, мнительные, суеверные, а проживать одной в необъятной, набитой призраками квартире – это вполне нормально…

«Очередное заказное убийство в нашем городе, – продолжала ведущая. – Вчера в подъезде собственного дома на улице Октябрьской был застрелен вице-президент «Топкредитбанка» Равинович Леонид Борисович. Как удалось выяснить корреспонденту нашей программы, в банкира были выпущены четыре пули, но лишь последняя, поразившая теменную часть черепа, оказалась смертельной…»

Олежка Лохматов, зачарованно смотрящий на экран, облизал пересохшие губы (пластырь снял – чтобы не смеялись). Почесал вздыбленную макушку. Он недавно вычитал в газете, будто бы западными учеными открыт новый ген, ответственный за неподдающийся расческе хохолок. Долго смеялись.

Взглянув на часы, Максимов набрал домашний номер. Маринка сняла на пятом гудке – сонная, как хорек.

– Почему не в школе? – возмутился Максимов.

– Папахен, перестань нудить… – заныла Маринка. – Жизнь и так коротка, когда я успею выспаться?

– Немедленно в школу! – зарычал Максимов.

– Дай ребенку поспать! – восстала Екатерина. – Не убежит твоя школа!

– Ну, пап, – тянула Маринка. – Я тебе говорила, ты забыл – труды отменили, химичка кони двинула до пятницы, в школу – к четвертому уроку…

– Все равно вставай. О боже… – Максимов положил трубку и ворчливо пожаловался коллегам: – Она весь вечер просидела в Мировой паутине. В тюрьме столько не сидят, сколько Маринка в Интернете!

«Несомненный успех правоохранительных органов, – продолжала издеваться ведущая. – Буквально несколько минут назад нашему корреспонденту стало известно, что оперативниками Железнодорожного района этой ночью была проведена успешная операция по обезвреживанию банды так называемых «черных риелторов». На счету преступников – помимо махинаций с недвижимостью – несколько человеческих жизней. А на этот раз одна из участниц банды покусилась на собственную сестру. Всем, конечно, известен знаменитый «стоквартирный» дом на площади Свердлова…»

– Я не понимаю, – сверкнула тонко подведенными глазами Екатерина, – почему мы каждый день должны смотреть вот ЭТО? Дешевое поветрие, Костик? Политинформация наоборот? Давай переключим!

– В самом деле, Константин Андреевич, – солидарно забурчал Вернер. – На кой ляд тебе это надо? Настроение можно испортить любым другим способом – их масса. Впрочем, что с тебя взять… уже испортил.

Максимов чертыхнулся и выключил компактный телевизионный приемник, приобретенный из средств «общака» на нужды коллектива.

– Послушай, – нахмурилась Екатерина, – а ты где сегодня ночевал?.. Постой-ка, постой-ка… я, кажется, понимаю. Держу пари, что прошлой ночью в квартире нашей чудом выжившей клиентки на одно привидение стало больше!

– Браво, командир, – скупо одобрил Вернер. – Уважаю.

– Так, сменили тему, – сдвинул брови Максимов.

Вздернул руку Олежка Лохматов.

– Предлагаю начать чайную церемонию.

– Да, чуть не забыл, – встрепенулся Вернер, забираясь в стоящую под ногами сумку. Распечатал тщательно упакованный сверток. – Пора почавкать. Держи пирожок, командир, – плетеный с черникой, круглый с курагой. Налетай, Лохматик. А тебе, Екатерина, не предлагаю, блюди свою фигуру. Впрочем, если есть желание…

– Откуда, Саня? – обрадованно запустил лапу в пакет Олежка.

– Да так, – небрежно бросил Вернер. – Не успел позавтракать, с собой дали.

Екатерина громко фыркнула.

– Вдову очередную обрел. Напоила, обогрела. Водка, секс и пироги.

– Наши лучшие враги, – подхватил Лохматов.

Но оценить кулинарные таланты новой пассии Вернера не дали. Распахнулась дверь, и втиснулась завитая по высокой моде Любочка, успев пропищать:

– Шухер, мили-иция…

Но тут секретаршу оттерли, и на пороге возник ни много ни мало капитан Завадский – труженик районной криминальной милиции, можно даже сказать, ее начальник, поскольку на замов всех собак и вешают. Подтянутый такой красавчик – при параде, отутюжен, кокарда сияет. Значок «Отличник милиции» – на четыре сантиметра ниже положенного. Физиономия, правда, озабоченная.

– Ба, инспектор Лестрейд, – вежливо поклонился Вернер. – Собственной персоной. Мистер Холмс, у нас сегодня по плану намечены неприятности?

– Пироги, значит, трескаем, – неодобрительно обвел глазами компанию Завадский. – О делах своих скорбных калякаем?

– Надеюсь, ты не уполномочен прикрыть нашу лавочку? – осторожно осведомился Максимов.

– Я бы с удовольствием, – бесцеремонно упал в кресло капитан. – Но только не сегодня.

– Жалко, – облегченно вздохнул Вернер. – А сегодня было бы очень кстати. Угощайтесь, товарищ капитан, пирожки с черникой, не отравленные.

– К черту пироги! – грохнул Завадский, делая страдальческое лицо. – Кусок в горло не полезет…

– Неприятности с ночным делом? – осторожно выразила общее опасение Екатерина.

– Да нет, с вашими ночными кульбитами пока нормально. Фигуранты колются, процесс, как говорится, на мази, а ваш гонорар меня, конечно, здорово бесит, но не тревожит. Послушай, Максимов, – Завадский сморщился, как будто сунул в рот сразу два лимона, – нам нужна твоя помощь. Срочно.

– Какие лестные слова, – разулыбался Максимов. – Повтори их, пожалуйста, Коля. Не могу поверить, что впервые за семь лет частной практики я понадобился доблестным органам. Надеюсь, не в качестве козла отпущения?

– К черту всех козлов, – отмахнулся Завадский. – Слушай.

История вкратце такова. Существует некий бизнесмен по фамилии Каляжный. Главарь совета директоров концерна «Правый берег». Строительная фирма «Юго-Запад», возводящая элитные «свечки» и коттеджи, также его детище. По отзывам, вполне респектабельный и честный. Но не этим знаменит г-н Каляжный. А знаменит он тем, что является неформальным спонсором районного управления милиции. Почему он данным спонсором является, дело сложное, уходящее корнями в историю, но так уж вышло, надо принимать за данность. Кабы не финансы бизнесмена Каляжного, местная милиция до сих пор ездила бы на работу на трамвае, считала на счетах в отапливаемых лучиной аварийных помещениях и по выходным пила бы дешевую водку. Ничем таким она теперь не занимается. Датчане тут недавно из родственного ведомства приезжали – по обмену опытом. Тихо облезли. То есть наша милиция и г-н Каляжный – как бы закадычные друзья.

И вот у этого закадычного друга три часа назад выкрали дочь.

Ей тринадцать лет, зовут Варюша. Мать умерла от белокровия много лет назад, второй женой Каляжный не обзавелся, воспитывает дочь самостоятельно. Но сильно, видимо, не утруждается, поскольку имеется приходящая домработница, по совместительству гувернантка, звать Валентиной, четыре года в семье. Проживает семья на улице Тухачевского, в ухоженном сталинском доме (Максимов вздрогнул при упоминании о сталинском доме). Квартира пятикомнатная. Трудится Игорь Николаевич сутками напролет, поэтому всю работу по дому тянет Валентина. Гладит, стирает, стоит в очередях на оплату жилья, умудряясь при этом контролировать ребенка. В будние дни Каляжный уходит в восемь. К этому же часу прибывает Валентина. В 8.15 она конвоирует Варюшу (озорную и непредсказуемую) вниз по лестнице, применяя, если требует обстановка, легкое рукоприкладство – на что имеется соответствующее разрешение отца. У подъезда уже поджидает серая «Тойота Квеста» с шофером Ильей – доверенным работником Игоря Николаевича. Варюша забирается на заднее сиденье и едет в школу, которая суперэлитная, одна такая на весь район и расположена далеко. Занятия – в девять. Домработница возвращается в квартиру, производит влажную уборку, ходит за продуктами и поджидает ребенка, которого тот же Илья доставляет из школы. То есть несчастный ребенок полностью под колпаком. В этот день, как обычно, Валентина спустила Варюшу на крыльцо парадного. Моросил дождь. На девочке в это утро была белая утепленная курточка, шарфик поверх воротника и вязаная шапочка. Серая «Тойота» уже поджидала. Боковые стекла у нее тонированы. Заднее – тоже. Буркнув под нос обычное: «Пока, теть Валь», сонная Варюша просеменила к машине, забралась на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Машина тронулась. У Валентины почему-то екнуло сердце – хотя ничего тревожного не было. Она задержалась на несколько секунд – вслед посмотреть. Номер у машины был заляпан грязью. Обычно Илья такого не допускает. Но вторично сердце не екало. Пожав плечами, Валентина вернулась в дом – занялась обычными делами. Через час позвонил шофер и поведал слабым голосом, что не успел он вывести машину из гаража, как получил железным предметом по голове и потерял сознание. Очнулся в медпункте, куда его доставил сосед, оттого приехать за ребенком не смог. Машина целая, зачем били – непонятно. У Валентины чуть сердце от страха не разорвалось. Что случилось? Кто увез ребенка?! Примерно в это же время в фирму Каляжного позвонили (на центральный офис, имеющийся в справочнике), и мужской голос попросил секретаршу передать директору, что его дочь похищена. Размер выкупа сто тысяч зеленых денег, никакой милиции (в противном случае будет труп, а в трупе – некомплект), деньги собрать завтра до обеда, а о месте их передачи сообщат особо. Испуганная секретарша отыскала шефа, быстренько ему обо всем доложила, получила приказ помалкивать и замкнула рот на замок.

Но Каляжный все же позвонил в милицию. Кулуарно, с сотовой трубки – самому начальнику управления. Начальник здорово испугался и подвязал Завадского. А Завадский – «не подпольщик работать в таких условиях». Пусть уж частный детектив проведет скрытое расследование, есть тут у него на примете один способный…

– Имеется конкретная зацепка, – уныло разжевывал Завадский. – Точно такая же серая «Тойота Квеста». У шофера Ильи – машина 1995 года. Очевидно, искомая – абсолютно конгруэнтная, поскольку Валентина не нашла в ней резких отличий, а женщина она отнюдь не деревенская. Напрягись, Константин, барыга заплатит. Ты пойми – мы не можем ввязнуть в расследование, это сразу заметят. Наши люди давно разучились работать деликатно. А ты тихушник, я знаю. Рассчитывай на любое содействие со стороны милиции и учти – в запасе только сутки.

Максимов хитро посмотрел на бывшего сослуживца.

– Ты пришел конкретно в наше агентство, Коля. Почему? Их десятки в этом чертовом городе, во многих работают профессионалы или люди, по ряду причин умеющие выполнять свою работу. Ты считаешь наше агентство лучшим?

Вопрос был подлым и провокационным. Завадский долго пыхтел, подыскивая достойный ответ, но в итоге махнул рукой и обронил:

– Да, черт с тобой, имеется такое мнение.

Максимов победно оглядел не скрывающих интереса сослуживцев: дескать, не зарплатой, так хоть качеством.

– Уломал, Колян, беремся. Все равно не слезете. Но мне нужно встретиться с отцом девочки.

– Нужно – так встретишься, – просиял Завадский. – Собирайся. Он в машине во дворе. Стеснительный больно.

Судя по машине – гордо стальному «Пежо-407», – стеснительным Игорь Николаевич Каляжный стал совсем недавно. А до этого в поте лица зарабатывал и давил конкурентов пачками.

– Прошу, располагайтесь, – сидящий за рулем любезно указал на свободное место. Он курил и был заметно взволнован. Немолодой, серьезного вида мужчина с модельной стрижкой и глубоко посаженными глазами.

Максимов представился. Человек кивнул.

– Я знаю. Каляжный, – протянул руку. – Надеюсь, вы в курсе. Не будем ходить кругами, Константин Андреевич. Я безумно люблю свою дочь. Это последнее, что связывает меня с покойной женой. Такой милый ребенок… Прошу поверить, я бы с легкостью отдал эти несчастные сто тысяч долларов, существуй уверенность, что ублюдки вернут Варюшу живой и невредимой. Но у меня такой уверенности нет, надеюсь, вы понимаете…

– Не будем ходить кругами, – согласился Максимов. – Уверенности никакой. Даже если похитители пользуются масками, они не могут не опасаться, что жертва опознает их по голосу. Фото ребенка, Игорь Николаевич?

Цветной фотоснимок покинул недра кожаного плаща и перекочевал из рук в руки. Снимали на природе у воды. Фрагмент решетки барбекю, хвойные лапы. Симпатичное создание с плутоватыми глазенками, одетое в розовую курточку. Кудряшки, курносый носик. На господина Каляжного данное создание походило лишь контуром лица и маленькими прижатыми ушками. Очевидно, во всем остальном это была копия покойной жены. Оттого и терзания. Он поднял глаза и перехватил страдальческий взгляд. «А ведь богатые тоже плачут», – смекнул Максимов.

– Снимок сделан в прошлом месяце, – пояснил бизнесмен. – В одно из воскресений, которое я целиком посвятил ребенку. К сожалению, такие дни выпадают крайне редко. Я слишком занят, Константин Андреевич. Даже в выходные приходится работать.

– Понятно, – кивнул Максимов. – Припомните, Игорь Николаевич, не происходило ли чего-нибудь необычного в последние дни? Подозрительные личности, неправильные поступки – соседи, обслуга, коллеги? Может, вы замечали, что за вами кто-то наблюдает?

Довольно быстро бизнесмен пожал плечами – думал уже.

– Абсолютно ничего необычного, Константин Андреевич. Все по заведенному распорядку. Но, знаете, это ни о чем не говорит, – бизнесмен невесело улыбнулся. – Во всем, что не относится к работе, я довольно рассеян. Имеется во мне такое обыкновение – уйти с головой в «производственные» думы и не замечать элементарных вещей. Но знаете, случись в непосредственной близости что-то вопиющее – я бы заметил.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Максимов. – Возьмите ваше фото, Игорь Николаевич, у вашей дочери весьма запоминающееся лицо. Она действительно милый ребенок…

– У вас есть дети? – перебил Каляжный.

– Такая же, – усмехнулся Максимов. – Хотя немного постарше. Сложный возраст – вам еще предстоит.

«И черты трагически погибшей супруги начинают доминировать, – подумал он с внезапно нахлынувшей тоской. – Этот взгляд внимательных глаз за ежевечерней пиццей…»

– В таком случае вы должны понимать и разделять мои чувства, Константин Андреевич. – Каляжный нахмурился, вспомнив, очевидно, о своем высоком и недосягаемом положении. – Я реалист и отчетливо понимаю, что найти мою дочь – бледный шанс из тысячи. Прошу сделать все возможное. Очень прошу. Настоятельно прошу. О размере вознаграждения можете даже не беспокоиться – сами назовете цифру.

– Возможное-то мы сделаем, – пробормотал Максимов. – Но вот как быть с невозможным?.. Расскажите о ребенке, Игорь Николаевич. В двух словах.

Коммерсант изобразил подобие улыбки.

– Она такая озорница, право слово, выдумщица… В мать пошла. У той тоже в голове бурлили фантазии. Я помню, как в позапрошлом году Варюша впервые в сознательном возрасте посмотрела фильм «Один дома». Он потряс ее! Я натыкался на какие-то веревки, подвешенные ведра, искусственные сопли из магазина приколов, из-под меня уезжало кресло, предметы, к которым я прикасался, имели свойство убегать… С Валентиной, впрочем, у нее такие номера не проходили – строгая женщина. В два счета хвоста накрутит. Хотя и любит Варюшу без памяти.

– Если правильно понимаю, ребенок постоянно находится под присмотром?

– Пожалуй, да, – призадумался Каляжный. – Увозит в школу Илья, привозит Илья. В школе завуч и местная охрана имеют строгое предписание не спускать с ребенка глаз. Дома – Валентина. Даже во дворе Варюша гуляет под ее присмотром. Понимаю, для формирования личности этот надзор не совсем уместен… Но вы же знаете, что творится в наше время!

– Тем не менее вашего ребенка умыкнули… Вам не кажется, что ваша дочь одинока в постоянном кольце воспитателей и надсмотрщиков?

– Я не деспот, Константин Андреевич, – резко отбил Каляжный. – Я многое понимаю и стараюсь из множества зол выбирать наименьшее. Если в чем-то не прав – то отнюдь не из-за нелюбви к ребенку.

– Хорошо, простите, Игорь Николаевич. У вас есть идеи? Кто бы это мог быть? Подозрения, зацепки? Явно работали люди, знакомые с распорядком дня вас и ваших близких.

– Ну, не знаю, – коммерсант развел руками. – На шофера и домработницу я бы грешить не стал. Люди проверенные, глубоко порядочные. Да и деньги, которые я им плачу… не думаю, что эта сумма наводит на мысль, как бы покрупнее мне нагадить. А что касается работы… Не имею, знаете ли, привычки знакомить подчиненных с распорядком дня своих близких.

– Решительно? – уточнил Максимов.

– Разве только секретарша, – бизнесмен немного покраснел. – Овсянина Нина Михайловна. Возможно, пару раз в приватной беседе я и упомянул… Но она не болтунья, можете поверить.

– Ага, – намотал на ус Максимов. – Это не та секретарша, что приняла звонок от похитителей?

Каляжный кивнул.

– Она самая. Женщина не болтливая и… порядочная.

– Я могу с ней поговорить?

– Да ради бога. Хотя, знаете… – Лицо преуспевающего коммерсанта затянула тень сомнения. – Мне бы не хотелось, чтобы вы появлялись в офисе. За Ниночку… простите, Нину Михайловну я уверен как за себя, но кто знает – а вдруг похитители ведут скрытое наблюдение? Поймут, что проводится следствие, и тогда Варюша… Знаете, я даже к вам ехал с мерами предосторожности. Полчаса кружил по дворам.

– Это несложно, – улыбнулся Максимов. – Передайте Ниночке… простите, Нине Михайловне, что ровно в час дня она должна подойти к бюсту Покрышкина, что на Красном проспекте, обойти его сзади и присесть на любую свободную лавочку. У этой достойной женщины имеются особые приметы?

Каляжный не уловил иронии в словах сыщика.

– Родинка на левой щеке.

«И мокрые ресницы…» – добавил про себя Максимов и протянул руку.

– Будем надеяться на лучшее, Игорь Николаевич. Постарайтесь сильно не переживать.

Пребывая в задумчивости, он вернулся в офис. Подчиненные обленились настолько, что не соизволили даже поменять позы. Но Максимов сегодня был добренький.

– Интуиция подсказывает мне, дорогие коллеги, что дело, невзирая на внешнюю загадочность, несложное. Беремся гуртом. Отправная точка – серая «Квеста». Вижу сквозь туман две версии. Либо иномарку специально готовили к преступлению (во что лично я не верю – слишком громоздкая и трудоемкая работа; есть множество более дешевых способов отъема ребенка). Либо именно наличие серой «Квесты» и осведомленность о такой же у Каляжного подтолкнули преступников к мысли о похищении. Но это говорит о недалекости злоумышленников. Сколько в городе серых «Квест»? Десятка четыре?

– За сутки не успеть, – резонно отвергла Екатерина. – Даже если допустить, что ГАИ забросит все свои дела и помчится на розыск серых «Тойот», а опера начнут талантливо и изобретательно трясти их владельцев…

– А преступник не обязан быть владельцем серой «Тойоты», – мудро заметил Лохматов. – И при чем здесь, черт возьми, деликатность? Мы переполошим весь город!

– И девчонку прикончат, – хрустнул пальцами Вернер. – Помяните мое слово, коллеги, виновата в похищении домработница. Или шофер. Так всегда и бывает – самые преданные и надежные люди на поверку оказываются двуличными.

– Всегда? – блеснула яшмовыми глазками Екатерина.

– Почти, – не смутился Вернер. – Присутствующих и их патологическую преданность частному сыску и лично господину Максимову, восходящую к абсурдной вышине, попрошу не трогать. Подними он нам зарплату – и упомянутая преданность пронзила бы страто-сферу.

– Не пора ли слетать в банк, о мудрейший? – наклонила головку Екатерина. – Твоих подачек нам хватает на четыре дня безбедной жизни. Остальные двадцать шесть живем как на Гаити.

– Самые быстрые крылья – у денег, – философски изрек Вернер.

Олежка встрепенулся.

– А я знаю закон их сохранения: единственное, что в деньгах сохраняется, – это крайняя в них нужда.

– Все проговорились? – Максимов строго обозрел преданное войско. – А теперь слушай сюда. И не говорите потом, что забыли. Лохматов остается диспетчером, на досуге размышляет, станут ли опытные, махровые похитители звонить на центральный телефон фирмы и первому попавшемуся выражать свои условия. Екатерина разрабатывает домработницу, Вернер – шофера. Напряглись и проявили изворотливость. Днем – результат, вечером – зарплата. Кто засветится – пролетает мимо денег.

– Боже мой, – убитым голосом сказал Вернер. – Человек рожден для счастья, а вынужден работать…

– А сам куда? – подозрительно понизила голос Екатерина.

– А у меня задание наиболее ответственное. Секретарь-массажист Каляжного – отвратительная, пожилая мымра с комплексом ненависти ко всем, кто не ее шеф. Молчи, Екатерина…

Он правильно сделал, что назначил встречу под открытым небом. Ливень прекратился около полудня, небо прояснилось, и едва ли за короткий час могло собраться новое ненастье. Максимов обогнул несчастного Покрышкина (создатели бюста безжалостно оттяпали герою половину грудной клетки) и узрел три лавочки, на каждой из которых сидели одинокие женщины. «Отвратительные, пожилые и с комплексом ненависти». И все как одна смотрели на сыщика. «Мать честная», – подумал сыщик.

Но делать нечего, пришлось обходить всех по очереди. У первой от Покрышкина прекрасной дамы приближение Максимова вызвало отвращение. Вот если бы он был женщиной… На простое человеческое «Здравствуйте» она подняла небесно-голубые глаза, сморщила кукольное личико и процедила сквозь сжатые зубы:

– А пошел ты…

У второй улыбка разверзлась до ушей, а из горла исторглось призывно-радостное:

– Здравствуй, милый.

Но неясное чувство подсказало сыщику, что образ энергично подпрыгивающей под скакуном кобылки, черные колготки в сеточку, кавалерийские сапоги и полкило косметики – не совсем то, что стерпел бы интеллигентный Каляжный у себя в приемной. Он тактично извинился, намекнув, что услугами сексуального характера не интересуется, прошел дальше и присел на третью лавочку.

– Нина Михайловна?

Женщина сдержанно кивнула. Неплохое творение Создателя. Личико внимательное, черный плащ без модных выкрутасов, над кудряшками – трогательный беретик. Судя по паутинкам в уголках глаз, четвертый десяток разменян, но до пятого еще далеко, и думать о нем как-то не хочется.

– Я Максимов, здравствуйте. Пара вопросов, если не возражаете вы и ваш адвокат.

«Секретарь-массажист» устало улыбнулась. Есть такие женщины, рядом с которыми просто приятно находиться, и даже мысль о сексе приходит во вторую очередь. Но в итоге приходит.

– Ради бога, уважаемый детектив. Игорь Николаевич предупредил, что времени у вас в обрез – говорить нужно кратко, взвешенно…

– И желательно начистоту, – скромно закончил Максимов.

– А я никогда не вру, – удивилась Нина Михайловна.

Глядя на это удивление, он пришел к удручающему выводу – вина Нины Михайловны с повестки дня решительно снимается. С интуицией не поспоришь. Многих он перевидал на свете женщин. Врущих и категорически отвергающих свою вину, невзирая на вопиющие улики, хитроглазых, озорных, твердолобых, увертливых, лукавых. С ними можно было работать, разоблачать, срывать маски. Но каким образом работать с женщиной, которая патологически не хочет врать?

Он позволил себе маленькую проверку.

– Я нисколько не сомневаюсь в вашей искренности, Нина Михайловна, а также в уверениях Игоря Николаевича, что вас связывают исключительно деловые отношения…

– Вы хотите, чтобы я опровергла эти уверения? – с чарующей улыбкой произнесла женщина.

От Максимова не укрылось, что она внимательно следит за его реакцией.

Максимов рассмеялся.

– Простите, Нина Михайловна. Задаю конкретный вопрос: в котором часу позвонили похитители?

– Ровно в десять, – помрачнела женщина. – Передали сигналы точного времени, я включила чайник, достала из тумбочки коробку с сахаром… тут он и позвонил.

– Какой голос был у похитителя?

– Мужской, – секретарша запнулась.

– А точнее?

– Ну… не больше двадцати. Голос взволнованный – точно. Говорил в носовой платок, гнусавил. Пытался казаться спокойным, но не думаю, что это выглядело натурально. Такой, знаете ли, визгливый, ломающийся голос…

– Школьник, студент, пэтэушник?

– Извините, детектив, не знаю. В пэтэушниках понимаю ровно столько, сколько и в студентах.

– Пьяный? Под действием дури?

– Мм… Пожалуй, нет. Трезвый. Десять утра.

– Время суток не играет роли, Нина Михайловна. Наркоманы могут колоться посреди ночи, как только даст команду внутренний будильник. Алкоголик пьет в семь утра – ему не запретишь. А вечерами пьянствует исключительно пролетариат, поскольку утром на работу. А теперь попытайтесь вспомнить, что именно произнес голос в трубке. Дословно. Абстрагируйтесь от всего, что вас окружает, закройте глаза, мобилизуйте память. Итак?..

– Да не надо ничего мобилизовывать, – отмахнулась женщина. – Я прекрасно помню его слова: «Передайте господину Каляжному, что его дочь похищена. Размер выкупа – сто тысяч североамериканских долларов. Деньги собрать завтра, о месте их передачи будет сообщено особо. И никакой милиции – в противном случае ребенок погибнет, а тело будет расчленено».

– Импровизировал?

– По бумажке читал. Дабы не забыть и не растеряться.

– Хм… Следует заметить, Нина Михайловна, вы оказали неоценимую услугу следствию – сами о том не догадываясь. Возвращайтесь на работу и никому не рассказывайте о нашей беседе.

Женщина выглядела заинтригованной.

– А скажите… вы действительно намерены искать Варюшу Каляжную? Или только вид делаете?

– Странный вопрос, – пробормотал Максимов. – Даже не знаю, что вам на него ответить…

К двум часам дня Максимов сидел у себя за столом, наблюдал, как густеет небо за окном, и принимал телефонные донесения коллег. Первой позвонила по мобильнику Екатерина и трещала минут пять, позабыв, что болтун – первейшая находка для оператора сотовой связи.

– Знаешь, Костик, – сказала Екатерина, – сорок минут назад заплаканная домработница вышла из дома. Прошлепала по луже, намочила ноги, но ничего такого не заметила. Бродила по улицам, тупо смотрела витрины, зашла в «Кофемолку», купила чашечку эспрессо, но даже не прикоснулась к нему, посидела и вышла. Вела себя как законченная лунатичка. Шлялась по парку, потом забралась на дальнюю лавочку и горько заплакала. Чем и занимается, кстати, в данную минуту. Дождик моросит, а ей по фене. Сердце разрывается, Костик. Знаешь, что хочу тебе сказать? – задумчиво заключила сотрудница. – Я, конечно, понимаю, что страна богата талантливыми исполнительницами, но чтобы вот так… Словом, можешь мне поверить – Валентина не выжимает слезу. Она действительно потрясена. Вычеркивай.

– Ты готова поручиться?

– Я не первый год в сыске, Костик, – укоризненно заметила Екатерина. – Если это игра, то Кафка со Станиславским отдыхают, а нам пора сворачивать деятельность и покупать домик на Майорке.

Аналогичной информацией порадовал и Вернер. Он добыл соседа по гаражу – владельца списанной по старости из 3-го ПАТП античной «Волги». Этот добрый дядечка обнаружил в половине десятого утра, что гараж Ильи как-то странно открыт. Заглянул внутрь – двигатель бурчит. Илья валяется без чувств у выхлопной трубы. Из головы хлещет, как из фонтана. Еще минут десять – он бы и кровь потерял, и надышался бы, и вообще бы коньки отбросил. Непохоже на инсценировку. Сосед доставил Илью в ближайший травмопункт, где и привели парня в чувство. Вернер побеседовал с врачом – благо врач оказался привлекателен, синеглаз и вообще врачихой. В двух шагах от рая находился клиент. И неизвестно еще, какие последствия для головы повлечет эта травма. Лихо саданули.

– Не проходит Илья, командир, ошибочка вышла, – грустно подытожил Вернер. – Человек, по отзывам, не глупый, должен понимать, что никакие деньги не заменят здоровье.

Но Максимова не покидала уверенность, что дело плевое. Отработанные версии вываливались из строя, как трупы из атакующей шеренги.

– Послушай, Коля, – позвонил он капитану Завадскому, – шофер и домработница не в теме, их пробили. Но не могут похитители быть совсем посторонними. Злодеи знали распорядок дня семьи. Версию коллег Каляжного мы отложим в долгий ящик – мне нравится его секретарша и не нравится версия. Волнуют СОСЕДИ. От лица похитителей звонил мальчишка – от семнадцати до двадцати лет. Давай проверим? Шаг рискованный, согласись – поставить «Тойоту» у подъезда и сидеть ждать. Лобовик-то открыт. Не спорю, обычаи, заведенный ритуал, из года в год Валентина сгружает девочку на крыльцо и провожает до машины. Но у преступников нервы, не забывай. Вдруг пойдет не так? Сработает закон всемирной подлости? Да мало ли какая случайность? Выйдет местный житель и разглядит незнакомую рожу за рулем. Нельзя не учитывать, что преступники сами трясутся от страха.

– Есть идеи? – оживился Завадский.

– А ты представь, что некто из злоумышленников проживает на одной лестничной площадке с Каляжными. Приятель не ставит машину рядом с подъездом, а спокойно ждет где-то за углом. Сосед знаком с ежедневным ритуалом семьи – почему нет? Он с утра топчет собственную прихожую. Пялится в глазок. В 8.15 у соседей гремят запоры, девочка с женщиной выходят. Преступник их прекрасно видит, звонит на сотовый сообщнику. Сообщник выводит из-за угла машину, ставит напротив подъезда. Номера уже заляпаны. Появляются жертва с домработницей, девочка забирается в машину, особенно не всматриваясь, кто там за рулем, – насмотрелась, поди, за много лет. Кляп, эфир, угроза ножиком – нужное подчеркнуть, – машина уезжает. Это версия, Коля, но давай ее проверим?

– Полагаешь, малолетки?

– А как иначе? Звонок в офис и диктовка своих требований секретарше – вершина глупости. Эти парни заранее расширяют круг посвященных. Они не знают сотовый номер Каляжного, а серьезный похититель уж наверняка бы узнал. Идиоты идут кратчайшим, необременительным путем, надеясь, что кривая вывезет.

– Интересно, Константин, – задумчиво запыхтел Завадский. – На площадке четвертого этажа – четыре двери… От меня-то что требуется?

– Точная информация из ЖЭУ, кто там проживает. Не прописан, а фактически проживает – это две большие разницы. А также убедительную причину поговорить с соседями.

– Мм… Потоп этажом ниже?

– Пошло, Коля, – Максимов поморщился. – Этот прием избит, как игра в наперсток. Да и не нужно осматривать квартиры. Нужно просто поговорить с жильцами.

– Скоро выборы, – хихикнул капитан. – Прикинься агитатором.

– Я похож на идиота? – возмутился Максимов.

– Знаешь, на тебя не угодишь… Мм… Установка домофона?

– А его нет?

– Нет. Кодовый замок на подъезде.

– Ладно, сойдет. Окажи содействие. И еще: в случае попадания, есть ли возможность подключить сотовых операторов? Номер телефона по фамилии и распечатка звонков: кому, скажем, телефонировал абонент в 8.15 утра?

– Мм… Мы не спецслужбы, Максимов.

– А кто? Санитары дворов? Не жеманься, Коля. Мне – деньги, тебе – слава. Поработай хоть чуток, будь ласков.

– Ладно, – чертыхнулся Завадский, – сделаем.

На площадке четвертого этажа четыре квартиры – с тринадцатой по шестнадцатую. В тринадцатой проживает старушка – божий одуванчик. Ровесница минувшего века. При ней никого – даже хомячка. Родни не наблюдается. У бабушки сложные отношения с человечеством, поэтому не дружит даже с себе подобными. Местный ЖЭК ждет не дождется, когда одуванчик загнется, чтобы провернуть махинацию с квартирой. В четырнадцатой проживают муж с женой Синицыны – оба занятые, у каждого мелкий бизнес (у него – магазин зеркал, у нее – цветочная лавка), детей ввиду кромешной занятости нет, а квартиру в будние дни сторожит некая родственница из провинции. Она же выгуливает собаку. В пятнадцатой обретаются Каляжные (лестница аккурат напротив квартиры). В шестнадцатой – семья из трех человек по фамилии Малеевы. Отец – по научной линии, мамаша – по торгово-закупочной, сынуля обучается на третьем курсе Железнодорожной академии. Шалопай и балбес (список неполный). Связан с торчками – не так давно был сигнал в милицию, когда брали одну местную «принцессу дури», но мамаша играючи откупилась. Родичей на данный момент в квартире нет – получили запоздалый отпуск и укатили к сестре мужа в Днепропетровск. Там еще тепло. Замечательно. Крепнет уверенность, что дело несложное.

День летел, как пуля из ружья. В три часа пятнадцать минут Максимов с папочкой в руке стоял на гулкой площадке четвертого этажа и с интересом разглядывал двери. У старушки нет глазка, у Синицыных есть, но не объемный – из квартиры не увидишь, кто выходит от Каляжных и кто спускается по лестнице. Зато у Малеевых – не глазок, а целый вытаращенный глаз. Еще одно подтверждение?

А в чем тогда подвох?

Интуиция подводит редко, но он был вынужден отрабатывать все квартиры. В тринадцатой дребезжащий старческий голос послал его конкретно. Не надо бабушке никаких «мудофонов», так и шастают, ворье проклятое, не знают, что и выдумать. Но бабушку не проведешь – она умеет проницать через запертые двери, и если жулик немедленно не уберется, то случится тако-ое…

Размышляя об особенностях старческого маразма, он позвонил в четырнадцатую квартиру. Отворили легко и просто – крепенькая девица в шортиках и с ватрушкой в кулаке. Двигая хорошо развитыми челюстями, она внимательно выслушала представительного мужчину, работающего «по поручению Марь Семеновны из второй квартиры», собирающего подписи за установку домофона и даже сующего ей под нос какие-то списки жильцов с печатями и поддельными подписями. Дожевав ватрушку, девушка вытерла пальцы о шорты и предложила мужчине войти в квартиру – не возражает ли тот попить чаю? Максимов не возражал, вытер ноги о коврик и шагнул в прихожую, где сейчас же был неприятно поражен. Подошел огромный мраморный дог, сел рядом с сыщиком и крепко зевнул. Представив собственное достоинство, исчезающее в этой бездонной жутковатой пасти, Максимов ощутил горячую испарину.

– А это Тяпа, – рассмеялась девушка. – Малосский дог. Правда, миленький?

– Славная собачушка… – просипел Максимов, стараясь не шевелиться. «Собачушку» явно с утра не покормили. Она обнюхивала сыщика с таким же интересом, как если бы обнюхивала свежую говяжью косточку.

– Может в горло вцепиться, – простодушно объясняла девушка. – Но вряд ли станет это делать без моей команды.

– Вы уж не давайте ему команду, хорошо? – попросил Максимов.

– Хорошо, не буду, – покладисто согласилась девчушка. – Я где-то читала, что в Израиле запретили этих очаровашек. Подвергают насильственной стерилизации. Представляете, какие изуверы! Якобы малосский дог набросился на толпу из двенадцати человек, всех покусал, двое потом в больнице скончались. Врут, наверное. Наш Тяпа совсем не такой. Правда, бульку недавно во дворе порвал, но булька сама напросилась, да и хозяин ее – последний дурак…

– Вы знаете, я, пожалуй, пойду, – пробормотал Максимов. – Дела надо делать, все такое…

– А как же чай? – обиделась девчушка.

– Да пил уже, спасибо… Вы не ответили насчет домофона.

– А мне плевать на домофон, – махнула рукой девица (собачка с интересом покосилась на хозяйку – мол, что, можно начинать?). – Вот придут хозяева, пусть и разбираются. Вечерком загляните, ладно? А вы точно не хотите чаю?

Ситуация ясна до икоты. Выбравшись на площадку, он с облегчением перевел дыхание. Тяжелое, оказывается, занятие – обивать чужие пороги.

В шестнадцатой квартире, как ни странно, кто-то был. За дверью пошуршали, помялись, но открыли. Объявился юноша в майке, с наглым взором. Челюсть уступом, прическа… комбинированная – на макушке вроде ежик, а виски тщательно выбриты. Под нижней губой – клок волос. Борода, с позволения. Честность на роже так и светится.

Сын Малеевых – Дима. Тот самый. Благодарный потомок. В пальцах сигарета. Пузо чешет пятерней. Ногти на ногах можно стричь, не снимая носков. Из института домой вернулся (если был в институте). Повесть Носова: «Дима Малеев в школе и дома». Или там Витя был? Осмотрел Максимова цепко и подозрительно.

– Вспотели, – показал пальцем на лоб.

– Собачка, – объяснил Максимов. – В четырнадцатой квартире. Надо же такому страшилищу уродиться…

– Гы-гы, – заржал Малеев. – А тебе чего надо-то, мужик?

В квартиру приглашать незнакомца явно не хотелось. Максимов повторил заученный текст – про Марь Семеновну, про домофон, про немыслимые удобства, что придут с установкой этого чуда прогресса и столпа безопасности. И всего лишь полторы тысячи рублей с квартиры…

– Чё ты гонишь, мужик? – нахально заявил юноша. – Какие полторы тысячи рублей? У корифана за восемьсот ставили.

– А это в девятиэтажном доме, – не растерялся Максимов. – Там квартир больше – тридцать шесть. А у вас всего двадцать – да и то в пяти квартирах отказались наотрез, придется остальным доплачивать.

– На фиг твой домофон, мужик, – отмахнулся Малеев. – Не буду ничего подписывать, на кой хрен мне это надо? Проблемы лишние – бегать к трубке, снимать, опускать… Впрочем, мне по барабану, предки с отпуска вернутся, тогда и приходи, уламывай их.

Затягивать пустой разговор было опасно.

– Всего доброго, – распрощался Максимов, насилу сдерживая позыв врезать малолетнему хаму по челюсти.

– Угу, – прожевал отрок и внимательно уставился сыщику в спину. Как клешней царапало позвоночник. Тупая публика – почему не понимают, что в тюрягу сядут не на неделю? По статье 126-й – похищение человека группой лиц, предварительный сговор, в отношении заведомо несовершеннолетнего – от восьми до двадцати лет… Максимов не спеша отправился наверх – якобы по списку. Дверь захлопнулась. Выждав пару минут между этажами, он спустился во двор и позвонил Екатерине.

– Судя по голосу, наш начальник вышел на след, – завистливо хмыкнула Екатерина. – Скучать некогда, Костик?

– С осенним сплином подождем, – согласился Максимов. – Слушай и не возражай. Немедленно садись на шею Завадскому – пусть трясет операторов сотовой связи. Малеев Дмитрий Сергеевич – адрес известен. Имеется ли сотовый телефон, где зарегистрирован и сколько времени уйдет на добычу распечатки.

– Стоп, – воскликнула Екатерина. – А если он звонил сообщнику с домашнего телефона?

– Давай без «если», – рассердился Максимов. – Он мог позвонить с домашнего, но вряд ли. Парень мялся у двери, а телефон держал в руке. Проще нажать одну клавишу, чем бежать к домашнему телефону и набирать одиннадцать цифр. Не было у него времени. И память от волнения отказала.

– Умница ты наша, – похвалила Екатерина. – Слушаю и повинуюсь, о, мой хозяин.

Он задумчиво вывел со стоянки потускневший за пять месяцев «Меган», доехал до ближайшего просвета между знаками «Остановка запрещена» и встал к бордюру с целью перекурить. Удивительно, как быстро стала его раздражать собственная машина! Изменилась жизнь (причем не в лучшую сторону), появилась масса поводов для беспокойства. Нужен рулевой блокатор, нужен парковочный радар (имеющий свойство игнорировать круглые ограды – луч за них не цепляется!). Расходы на платные стоянки и парковки приближались к былым расходам на такси, а затраты на бензин десятикратно перекрывали смешные цены на маршрутки. Трудная штука – красивая жизнь! Дважды приходилось менять колеса и чинить хлипкие «дворники». Анонимные хулиганы свинтили с капота фирменную эмблему «Рено» – пришлось купить новую, а поскольку этот жалкий кусочек пластика стоил практически тысячу рублей – хранить в кармане, а прикручивать на машину только в экстренных случаях, когда того требовала важность поездки.

Несколько минут он сидел с закрытыми глазами, проигрывая ситуацию и прислушиваясь к гласу интуиции. Не было причин не подозревать Диму Малеева. Естественный козел и стопроцентный кандидат на членство в бандитской шайке. А шайка обязательно должна быть! Не по зубам одному отроку провернуть киднеппинг. А кто, помимо Малеева, может членствовать в шайке?

Логичное решение явилось само собой. Он выбросил окурок, прикинул кратчайший маршрут и запустил двигатель.

Белый «БМВ» выпрыгнул из переулка, как чертик из коробочки. Закрыл проезд и встал как вкопанный. Первая мысль – хотят избавить от судорог жизни. За что? А неважно – за старые грехи. Вторая мысль – одни из тех парней, что подставляют бока, а затем стригут деньги. Но он даже не тронулся с места! Двое вышли, позевывая. Постарше и помоложе. В джерси одеты, не в шевье… Направились к Максимову, и он напрягся, готовясь к прыжку пантеры через правую дверь, а дальше по асфальту и в кусты…

– Максимов Константин Андреевич? – спросил, который постарше.

Максимов приоткрыл дверцу. Ну, надо же какая близорукость – работника знаменитой конторы перепутать с наемным смертоубийцей. У них печать на лицах – большая, круглая и казенная. Бытует мнение, что скоро в ФСБ вольют ФСО, Службу внешней разведки и образуют новое государство в государстве, озаглавив его на манер первых послевоенных лет – МГБ.

Он вышел из машины и сдержанно кивнул. Чем обязан?

– Майор Федеральной службы безопасности Березин, – улыбнулся службист, доставая корки.

– А стоит ли утруждаться? – пробормотал Максимов. – Не слепой.

За спиной злобно тявкнул сверкающий «Паджеро» с ультрамодным спойлером. Какой-то несообразительный требовал проезда. Вылез мясистый брателла, сделал стойку.

– Убери его, – небрежно бросил через плечо чекист. Коллега не спеша отправился разбираться, вынимая удостоверение. Водитель шутливо поднял руки – дескать, сдаюсь, товарищ, не трамвай, объеду.

– Прогуляемся? – предложил рыцарь плаща и кинжала.

«БМВ» беззвучно сгинул в переулок, а Максимов с новым знакомым прошлись по аллее.

– Два слова, не волнуйтесь, – суховато успокоил Березин. – Вы работаете по поручению начальника районной криминальной милиции – над проблемой некоего гражданина Каляжного. Не надо возражать.

– Трудно что-либо возразить, – усмехнулся Максимов. – Собираетесь отстранить меня от дела? А смысл?

– Да бог с вами, – покачал головой чекист. – Отнюдь. Проблема гражданина Каляжного по-человечески понятна и заслуживает всяческого сочувствия. И заниматься этой проблемой обязан человек, имеющий опыт в деликатных расследованиях. Такой, как вы, например.

Максимов воздержался от комментария. Давно бы мог догадаться, что фигура руководителя крупнейшей в городе строительной фирмы и председателя совета директоров гигантского концерна интересна не только районной милицейской управе, но и персонам выше. Он был далек от мысли, что данные товарищи причастны к похищению ребенка – это форменная глупость, не пойдут товарищи на такое: скорее всего, они действительно заинтересованы в успешном разруливании ситуации. Но не исключено, что и сами хотят поучаствовать – поиметь, так сказать, пару бонусов. И последующие слова Березина эту мысль отлично подтвердили.

– Мы не будем вламываться в ваше расследование, как слон в посудную лавку, – вкрадчиво произнес Березин. – Но вместе с тем весьма бы хотелось быть в курсе ваших успехов. Поверьте, нам тоже небезразлична судьба Варюши Каляжной.

Максимов с пониманием кивнул. Дело ясное. Судьбы простых людей – это то, к чему органы госбезопасности в этой стране всегда относились с особым трепетом.

– Я должен отчитываться перед вами о проделанной работе? – на всякий случай уточнил Максимов.

– Если можно, – подтвердил работник невидимого фронта.

Вот Завадский-то обрадуется. Представив бурную реакцию капитана на явление «смежников», Максимов не удержался от улыбки.

– Вам весело? – живо поинтересовался чекист.

– Это просто улыбка, майор, флаг корабля, не обращайте внимания. Впечатляющими успехами, к сожалению, пока похвастаться не могу. Работаем. Но уже с уверенностью могу сказать, что люди ближнего круга семьи к похищению не причастны. Отрабатываем версию соседей.

Откровенничать о чем-то большем как-то не хотелось. Да и гадить капитану Завадскому не было ни малейших причин. Березин помялся.

– Хотелось бы предупредить вас, Константин Андреевич, не играть с нами в кошки-мышки. Дело серьезное, и портить отношения по причине какой-то там амбициозности или смешного чувства долга перед другими организациями – не совсем удачная мысль. Общую работу делаем.

Кто-то делает, а кто-то с любопытством смотрит. Но сыщик удержался от колкости, промолчал.

– Хорошо, Константин Андреевич, – пожевал губами Березин. – Не будем мешать, занимайтесь своей работой. Ваш номер не секрет, с вами свяжутся. Держите нас в курсе. Потребуется помощь – не стесняйтесь.

– Разрешите выполнять? – сдуру ляпнул Максимов. Чекист раздраженно поморщился.

– Успехов.

От вершины хамства – какого-нибудь бравого: «Служу России» – он насилу удержался. Привлекут еще.

К Академии путей сообщения – бывшему институту инженеров железнодорожного транспорта – он подкатил в пятом часу. Огромное здание эпохи позднего советского классицизма поражало величавостью и пустотой. Занятия дневных факультетов уже закончились, вечерники еще не подтянулись. Поплутав по извилистым коридорам, он отыскал кафедру мостов и кранов и с обаятельной улыбкой вошел в деканат. Но обаяние в этом храме технических знаний было так же уместно, как коньки на пляже.

– Справок не даем, – отрубила пожилая секретарша в старомодных очках.

– Даже если ваши студенты совершают преступления? – любезно осведомился Максимов.

– А вы из милиции? – Секретарша опустила на нос очки и зорко оглядела посетителя. – Тогда назовитесь и покажите удостоверение.

Лицензия частного сыщика удобно лежала под ключами и сигаретной пачкой и могла произвести впечатление только на слепого.

– Вам нужны неприятности? – склеил хищную улыбку Максимов.

Последовал компактный ядерный взрыв, компьютер подпрыгнул, и волна неприязни окатила сыщика с ног до головы. Из кабинета декана появился молодой преподаватель с окладистой бородкой и, не вникая в ситуацию, встал на сторону секретарши. За бородатым молодым человеком взору предстал обветшалый старичок – грозно насупился и заявил, что не потерпит безобразий в этих пенатах. Вон отсюда!

Вежливому Максимову осталось только развести руками.

– Извините, господа, но была возможность разойтись полюбовно.

Из коридора он позвонил Завадскому, кратко описал ситуацию и потребовал подмогу.

– Послушай, Константин, мне разорваться, да? – возмутился в трубку Завадский. – То я, видите ли, должен обслуживать интересы твоих очаровательных сотрудниц, то ублажать вашу светлость! А у меня, между прочим, четыре убийства только за последние двое суток…

Максимов тяжело вздохнул. Короткая память у некоторых важных работников милиции. А кто в одиннадцать утра в ногах валялся?

– Коля, мы находимся в двух шагах от разгадки тайны. Твои убийства уже свершились, клиентам не полегчает, а вот несчастная крошка Варюша Каляжная, хочется верить, еще жива. Побереги свою лень для более подходящего случая, приезжай. Жду.

В ожидании Завадского он болтался по коридору, изучая расписания занятий, образцово-показательные курсовики с разрезами мостовых и портальных кранов, полугодичной давности постеры с ликами Кирилла и Мефодия, призывающие всячески крепить и развивать славянскую безграмотность.

Ровно в пять часов на этаж в мокрой фуражке влетел капитан Завадский и с ревом: «Кого тут построить?» вломился в деканат. Через тридцать секунд он построил по ранжиру все руководство деканата, вспомогательный персонал и прочитал краткую вводную лекцию.

– Если кто-то из студентов узнает, что здесь была милиция, – я вас всех привлеку, – заявил в заключение. А затем злорадно зашептал Максимову: – Не люблю я, Константин, вузовских преподавателей. Не поверишь, но после школы я пытался поступить в электротехнический институт. На первом же экзамене срезали – пришлось идти в милицию…

Не все преподаватели успели разбежаться. Через полчаса полезная информация дошла до потребителя и поступила в разработку. Нет, сказали дружно преподаватели, Дмитрия Малеева сегодня на занятиях не было. Ни разу. Даже в курилке. С кем изволит водиться этот непутевый отрок? Не вопрос. Всем известная троица – неразлейвода – Малеев, Рыдников, Карнаш. Остолопы отпетые, учатся как попало, занятия пропускают, по пивбарам шляются. Но на лекциях в принципе ведут себя не громко, откровенно не нарываются, понимая, что отчисление – штука реальная, а за ней неизбежно последует любимая развлекуха российской молодежи – армия. Бородатый препод, оказавшийся на поверку куратором группы, в которой обретала знания искомая троица, рассказал, что у Карнаша с Малеевым бывают проблески, не совсем потеряны ребята для родного железнодорожного транспорта. Карнаш умудрился в последнем семестре получить четверку по иностранному языку. Малеев – сразу две. А Сережа Рыдников – хоть и не светоч в науках, но прилично играет в баскетбол и полгода числился в академической сборной. Кто из студентов или преподавателей может дать об этих ребятах более развернутую информацию? Почесав затылок, бородатый куратор отослал «господ следователей» к преподавателю физкультуры.

Спустились на одноименную кафедру. Подтянутый Николай Николаевич уже убегал, когда Завадский перехватил его за локоть и сунул под нос милицейские корки. Какие-то грехи (не относящиеся к делу) за молодым преподавателем, видимо, водились – испугался нешуточно. Поняв, что заарканили по другому поводу, покрылся нездоровым румянцем и начал трещать, как базарная болтушка. Да, конечно, троица непутевая, но на кафедре физкультуры данный порок прощается. Главное – физическое развитие. А с развитием у парней все в порядке. Рыдников играет в баскетбол, Малеев с Карнашом бегают быстро. Проблемы у Малеева с наркотиками? Чушь собачья. Физрук аж возбудился. Разве что с распространением залетел, а сам не принимает, это точно – по нему же видно… А вот совсем недавно, пару недель назад, он лично наблюдал, как Карнаш в перерыве между занятиями собачился с Олейником – студентом той же группы. Обменялись парой ударов – Олейник съездил Карнашу по челюсти, а Карнаш влупил Олейнику в живот. Свои же и разняли.

– Стоп, – опомнился Максимов. – Большое спасибо, Николай Николаевич. Если вас не затруднит, раздобудьте нам адрес Олейника, а также домашние телефоны Карнаша и Рыдникова.

Обрадованный предстоящим расставанием, физрук умчался в деканат. Спустя пятнадцать минут «Рено Меган» уже прорывался через запруженные транспортом улицы в направлении Коммунального моста. Завадский ругался и ежеминутно посматривал на часы.

– Четыре убийства, Максимов, четыре убийства… Меня же начальство с потрохами сожрет…

– А ты доверенность выпиши, – ухмылялся Максимов, – что разрешаешь мне от имени правосудия допрашивать добропорядочных граждан. А также корки приложи – чтобы права не качали…

Студент Олейник был угрюм и немногословен. Проживал с родителями – на последнем этаже унылого девятиэтажного дома. Разглядев милицейское удостоверение, сделал такую физиономию, как будто без закуски выдул стакан водки.

– Только не умирай, парень, – сказал Завадский. – Ничего нам от тебя не нужно, кроме информации о трех твоих одногруппниках – Малееве, Рыдникове и Карнаше. Будет информация – скажем до свидания. Не будет информации – поедешь с нами.

– А чего я у вас не видал? – насупился отрок.

– Очень познавательная экскурсия, зря ты так, – похвалил свою работу Завадский. – Особенно обезьянник, где сидят интересные и колоритные личности. Только не гони мне пургу про адвоката, приятель, а то схлопочешь.

– Господи, – выглянула из комнаты морщинистая мама. – Какое счастье, что Вовочка разругался с этим отребьем… Я так и знала, что они дойдут до тюрьмы, такие подонки… Что же ты молчишь, сынок? Расскажи товарищам милиционерам все, что знаешь.

Повода скрытничать у Вовочки, видимо, не было. Пожав плечами, он пригласил посетителей в комнату. Информация продолжала вываливаться – какими-то рыхлыми, бесформенными кусками. Терпеть не может Вова Олейник эту троицу. Мерзкие они – скользкие, ехидные и вообще хулиганы. А раньше почти приятелями были. А драка разгорелась из-за того, что Карнаш на «пенной» дискотеке на плавучем комплексе «Золотой Галеон» пытался увести девушку Олейника. Танцы в пене – «Foam party» – это такой род скачек, когда под зажигательные вопли диджеев на сцену выкатывают пенометатели и всю разгоряченную публику обливают пеной, пока ее уровень не достигнет полутора метров и даже больше (очень смачно зажигать под «экстази»). В этом мыльном хаосе Карнаш и подкрался снизу к скромной девочке Настюхе, забравшись ей под юбку. Девочка самозабвенно визжала, отроки лупили друг дружку по лицу, а на следующий день после физры продолжили спарринг, порадовав этой сценой однокашников. Малеев кому-то задолжал крупную сумму, отдавать нечем (слышал, как шептались на лекции). Рыдников – просто отморозок, непонятно почему оказавшийся в вузе. Отец Карнаша в прошлом месяце приобрел машину – говорят, неплохую, но бэушную. Марку не знает. Карнаш прошел ускоренные курсы вождения и теперь перед всеми бахваляется. У кого есть дачи?.. У Рыдникова точно нет – отец пропойца, мать бухгалтер в шарашке, живут небогато. У Малеевых есть, но это скорее не дача, а загородная вилла на охраняемой территории. А вот у Карнаша садовый участок в забытой глухомани – за Павловкой. От деревни километра три, за лесом – там еще протоки пересохшие, болота и дамба, подмытая дождями. Садово-огородное товарищество дворов на сто. Откуда знает? От верблюда, откуда же еще! Был он там. На первом курсе, когда еще не посабачились и почти приятельствовали, ездили к Карнашу на шашлыки – всей веселой группой. С предками Карнаш договорился – не было предков, хорошо погуляли. Два куста крыжовника сломали, соседу рыло начистили. Водка, девочки. Адрес он, конечно, не помнит, где-то в глубине поселка, но на память может рассказать. Дом ничем не выдающийся, вровень с общей убогостью, и вряд ли за прошедшие полтора года изменился к лучшему…

– Звони, студент, – выложил Завадский перед Олейником список домашних телефонов одногруппников.

– Зачем? – испугался Олейник.

– За верблюдом! – разозлился капитан.

– А что я им скажу?

– Да что хочешь. Скажи, что препод по термеху накатал телегу в деканат. Еще раз лабу пропустят – могут вещички в армию паковать.

Но говорить особо Олейнику не пришлось. У Карнаша и Малеева никто не снимал трубку, у Рыдникова отозвался нетрезвый мужской голос и, еле ворочая языком, выдал информацию, что сынули нет дома.

«Любопытно, – подумал Максимов, – даже Малеев куда-то свалил. Не к сообщникам ли на дачу?»

Учтиво поблагодарив отягощенного вниманием студента, Максимов с Завадским покинули квартиру на последнем этаже.

– Полагаешь, соплюху держат на даче? – осведомился Завадский, подходя к ларьку «Цыплята-гриль», откуда явственно тянуло подгорелым.

– Имеется такое мнение. – Максимов задумчиво запустил руку за мелочью. На боковой стороне ларька рукой какого-то голодающего было нацарапано: «Медленно, дорого, невкусно!» – А сам подумай, Коля, где еще? У этих придурков фантазия нулевая, а дача довольно далеко, предки на пороге ноября туда не сунутся, дачники давно съехали – холодно, страшно…

– Логично мыслишь, сыщик, – согласился капитан, с сомнением созерцая каракули голодающего. – Никакой, правда, уверенности, что именно данная троица причастна к злодеянию. Не вижу ни одной прямой улики.

– Вот именно, – кивнул Максимов. – Требуется подтверждение, и я его через час добуду. По хот-догу, Коля?

– Не, – отказался капитан. – Расхотелось что-то. В буфете у себя поем. Тачку-то подгоняй, чего смотришь?

Он высадил Завадского у мраморных ступеней управления и с удивлением посмотрел на часы.

– Рабочий день не кончается, капитан?

– Боюсь, сегодня он уже не кончится, – хмыкнул Завадский. – Предчувствую как минимум четыре внезапные неприятности.

– Первую могу уже подкинуть. Не хотелось огорчать тебя, Коля, но в поле зрения органов госбезопасности мы с тобой уже попали. Не вы одни доите Каляжного. Некий майор Березин из УФСБ по области два часа назад пригласил меня на рандеву и предложил делиться информацией. В одностороннем, разумеется, порядке.

– Во хрень-то, – ругнулся Завадский. – Что ж ты молчал все это время, Константин?

– Нервы твои берег. Ладно, не бери в голову. Не они свистнули киндера.

– Это не мои неприятности, Константин, – процедил сквозь зубы капитан, выстреливая в сыщика указательным пальцем. – Это твои неприятности, причем крупные и долгоиграющие, а наша сторона – лишь морально пострадавшая. До новых встреч.

В агентстве «Профиль», как ни странно, сняли трубку. Не разошелся люд по домам.

– Очень рад, Екатерина, что вы присутствуете на рабочем месте, – похвалил Максимов. – Полагаю, это рвение вызвано добросовестным отношением к делу, а отнюдь не моим обещанием выдать вам к вечеру зарплату, которую я сегодня уже не выдам?

– Скотина ты все-таки редкостная, Костик, – в сердцах бросила Екатерина. – Ладно, подожди еще, отольются кошке мышкины слезки.

– Я слышу разговор на повышенных тонах, – вслушался в гудящий фон Максимов, – вы не посетителя там хлебом-солью привечаете?

– Нет, не посетителя, – огрызнулась Екатерина. – Просто Вернер использовал рубашку Лохматова в качестве пепельницы, Олежка у нас теперь прожженный сыщик, но вместо того, чтобы радоваться, он орет как резаный…

Что-то упало в офисе. Кажется, жутко дорогое кожаное директорское кресло. Максимов вздрогнул.

– Не волнуйтесь так, Катюша. Завтра с утра – первым делом в банк, за вашей зарплатой…

– Не забудь вторым делом заехать в агентство, – съехидничала Екатерина. – Да, забыла тебе сказать, Костик, мы шпиона по рассеянности проворонили. Просочился вслед за Вернером, представился книжным распространителем. Парни его, конечно, по стенке повозили, а потом сумочку-то вскрыли. Знаешь – и впрямь книжный распространитель. Столько ценных книжонок! Мы купили кое-что, дабы мальчика не расстраивать. Мы же не знали, что ты нас с зарплатой опрокинешь! Вернер купил эротическую энциклопедию, Олежка – кучу справочников по зимнему туризму, а специально для тебя скинулись на Уголовный кодекс – самый подробный прайс-лист экстремальных развлечений…

– Ладно, стоп, – рявкнул сыщик. – Информацию собрали?

Вернер вырвал у пошатнувшейся Екатерины трубку:

– Ты вовремя, командир. Пять минут назад пришла информация по распоряжению капитана Завадского. Сотовые номера пробиты, получены распечатки, имеется информация от ГАИ и соседей Карнаша. Отец последнего месяц назад приобрел серую «Квесту» девяносто восьмого года выпуска! Установил тонированные стекла и благополучно отбыл в больницу с двусторонним воспалением легких! Там и пребывает по сей день, а благодарному потомку ничто не мешает использовать тачку по собственному разумению. С сотового Малеева в восемь пятнадцать утра был совершен звонок на сотовый Карнаша. Разговор длился четыре секунды – достаточно, чтобы сказать «Давай» и услышать в ответ: «Понял». Всё. Остается пыхтеть за девочкой.

– А вот с этим как раз определенные сложности, – пробормотал Максимов. – Хорошо бы все проверить… Адрес дачи узнали?

– Конечно, – спохватился Вернер. – Садовый кооператив «Тихие зори», ул. Овражная, дом одиннадцать.

– Молодцы, Шура. Можете расходиться. Утром жду.

– А ты уверен, что мы больше не нужны? – замялся в нерешительности Вернер.

– Пока гуляйте. Будет нужда – вызову. Мне не звонить. Всё.

Он бросил телефон в карман и задумался. Интуиция продолжала настаивать – девочка на даче. А вдруг нет? А вдруг ошибка? Следует проверить, не поднимая суеты, а затем уже докладывать по «инстанции». Время для работы над ошибками в запасе есть – на все расследование ушло от силы семь часов… А если факт? Проводить милицейскую операцию? Захват при помощи ОМОНа? А что на уме у отморозков? В каком они состоянии? Малейшая осечка, пырнут девочку – как потом отмываться двум серьезным конторам и одной частной детективной лавочке?

Он стоял у открытой машины и не мог принять верного решения. Тридцать километров по Бердскому шоссе. Аккурат в черную тучу. Неохота, боязно. То еще удовольствие. Но он уже ввязался. Телефон в кармане запиликал – он схватился за сердце.

– Константин Андреевич? – заплетающимся языком проговорил Игорь Николаевич Каляжный – родитель стыренной девочки. – Я з-звонил З-завадскому – он уверял меня, что вы добились определенных успехов… С-скажите, это так?

Сквозь эфир прорывался уныло-заупокойный джаз, монотонный гул человеческих голосов. Не рано ли Игорь Николаевич оплакивает свою девчонку? Сидит где-то в баре, надираясь в одиночку… Он представил похабную картину: одинокий коммерсант в окружении забавляющейся публики сидит, покачиваясь, за барной стойкой – глаза стеклянные, галстук набекрень – методично громоздит в бокалы так называемый «слив» – все напитки бара тупо смешивает в одной емкости. Проститутка хищно гладит по колену…

– Рановато поддаетесь отчаянию, Игорь Николаевич, – заметил Максимов. – Расследование выходит на качественно новый уровень – возможно, в ближайшее время мы сможем сообщить вам о судьбе дочери. Если вы к тому времени не назюзюкаетесь в хлам.

– П-простите, Константин Андреевич, н-нервы сдают… А вам действительно удалось что-то выяснить?

– Удалось, Игорь Николаевич. Но пока рано делать выводы. Идите домой и постарайтесь взять себя в руки.

– Я пойду, н-непременнейше пойду… П-пару дринков, если позволите…

– Похитители не звонили, Игорь Николаевич?

– Н-никто не звонил… П-полнейшее одиночество, Константин Андреевич… – Каляжный громко срыгнул. – В-вы же знаете, что т-такое од-диночество? Это к-когда есть т-телефон, а звонит б-будильник… А вам не кажется с-странным, что они б-больше не звонили?

Это выглядело очень странно. Даже с учетом заявления, что о месте и времени передачи денег будет сообщено завтра. Почему завтра?

– Мне не кажется это странным, Игорь Николаевич. Обыкновенный психологический трюк. Преступники выжидают, давят на вашу психику, полагая, что смогут вас сломать и без усилий вытянуть нужную сумму. Всего вам доброго, я занят. И… завязывайте вы эту экзекуцию за собственные деньги.

Беспредметный разговор лишь подлил масла в огонь. Зуд усилился. Он уселся в машину и завел двигатель. Тридцать верст по Бердскому шоссе – это, в сущности, недолго. Но до темноты не успеть.

Облезлый магазинчик в двух шагах от поворота с трассы. Аптечный киоск. Замкнутая на замок квасная бочка. Непересыхающая грязь на месте пешеходной дорожки, отделяющая асфальтированную трассу от частных двориков. Дождь лил, не переставая, – занудливый, методично превращающий землю в болотное месиво. Девять градусов по Цельсию. Густели сумерки…

С некоторой опаской он заправил машину на небольшой частной АЗС. Прислушиваясь к работе двигателя, вернулся к повороту. Странные дела происходят с нашим бензином. Месяц назад городской ОБЭП крайне заинтересовался бензином АИ-92, которым заправлялись водители на Бердском шоссе. Популярный – поскольку дешевле на пятьдесят копеек, – но имел существенный недостаток: проезжала, скажем, заправленная дешевым топливом машина пару верст и вставала как вкопанная. А возможность слить бензин во многих автомобилях не предусмотрена. Эвакуаторы запарились. Продажу топлива остановили. Автомобилисты замучились промывать баки и двигатели. Страховщики напряглись. А главное – бензин по документам был почти идеальным. Но на каком-то этапе реализации его ловко подменили…

У поворота с трассы стояла гаишная машина. Работники жезла уже сворачивали деятельность. Наработались. Упакованный в водонепроницаемый плащ милиционер выбросил в канаву сверток с мусором, посмотрел на часы. Добрел до кустов и на пару минут в них уединился. Выбрался шофер без плаща, засеменил туда же.

Холодного дождя Максимов не боялся. В багажнике, помимо прочих необходимых вещей, хранился полиэтиленовый дождевик. Облачившись в хрустящую корочку, он терпеливо дождался, пока милиционеры рассядутся по местам, и деловито зашагал навстречу новому знакомству. Водитель включил фары. Максимов скрестил руки над головой – подожди. Фары погасли.

– Чего надо? – опустил стекло плотно сбитый сержант.

– Извиняюсь, мужики, вы с утра здесь стоите?

– А тебе какая печаль?

– Информация нужна, уж уважьте. В районе девяти утра… где-то до половины десятого серая иномарка должна была проследовать в сторону дамбы.

– Подожди, а ты кто такой? – нахмурился сержант, неласково озирая закутанного в дождевик просителя.

Раздражать замордованных жизнью гаишников хотелось меньше всего. Необходимый жизненный минимум за день они, конечно, собрали (недаром знак неподалеку), но велика ли радость – зарабатывать под бесконечным дождем? Любезным тоном он объяснил сержанту, что является частным сыщиком (на то и документ), работает в содружестве с правоохранительными органами и, чего греха таить, органами госбезопасности, расследует преступление государственного уровня и крайне нуждается в оперативной информации. Телефон уголовного розыска…

Чертыхнувшись, сержант пролистал бортовой компьютер, сверил предложенные ему цифры с реальным номером Железнодорожной милиции; существенных различий не нашел и позвонил. Было слышно, как Завадский орет истеричным голосом, требуя предоставить частному сыщику всю имеющуюся информацию. Поморщившись, сержант разъединился. Повторил вопрос:

– Чего надо?

Невзирая на бездну недостатков, гаишники обладают неоспоримым достоинством: наблюдательностью. А также неплохой памятью. Действительно, вспомнил сержант – в районе девяти утра серая «Тойота» свернула с шоссе к дачам. Обычно дачники тормозят, отовариваясь в магазинчике на перепутье. Но эта не стала. Плавно прошла поворот и покатила к дамбе. Останавливать машину причин не было – скоростной режим не нарушала, номера нормальные (отчистили). Боковые стекла тонированы, лобовик относительно прозрачен. Двое товарищей сидели в салоне – молодые еще, безусые, бесстрашно смотрели на сержанта (все правильно, прикинул Максимов, Малеев позже присоединился к компании – на автобусе прибыл, – а девочку в мешке можно и под скамью). Обратно машина не выезжала, но это не факт, что она застряла в глухомани: через дачные поселки наверняка существует объездная дорога…

Оцепенение навалилось на сыщика. Стоял, боясь пошевелиться. Вина парней практически доказана. Каковы перспективы на спасение девочки?

– Может, помощь требуется? – великодушно предложил гаишник.

Максимов выбрался из спячки.

– Спасибо, сами справимся. Удачи, сержант. Благодарю за службу.

Он проехал метров двести по сельской дороге и, когда закончилась деревня, а по курсу, за стеной несмолкающего ливня, обозначилась узкая лента дамбы, прижался к обочине. Размышляя, окуривал салон. С вооружением у него сегодня слабовато. Фонарик в бардачке да пара газовых ключей, если в багажнике порыться. Не проблема, малолеток он руками скрутит. Ни к чему спускать омоновских рысаков. Напортачат как умеют, а потом на него свалят: дескать, сыщик во всем виноват, подготовиться не успели. Но имеет ли он право на самодеятельность? Разрываемый противоречиями, Максимов все же решился – включил подсветку на мобильнике, вызвал Завадского.

– Абонент отключил телефон, – бесстрастно поведала девушка-робот.

Очень мило. Он извлек из памяти официальный рабочий и вновь попытал удачи.

– Лейтенант Якимов, – устало отозвались на том конце.

– Завадского мне, – сказал сыщик. – Это Максимов.

– Да в курсе я, – откликнулся лейтенант. – Но с Завадским нынче туго. VIPа очередного подстрелили…

Черт! Десять минут не успело пройти! – капитан уже домой собирался, когда тревога прогремела по управлению: покушение на депутата областного совета Кругликова! Вывел пса перед ужином прогулять, а безымянный стрелок тут как тут. Ну, и пса заодно, чтобы не гавкал… Господин Кругликов вроде выжил в отличие от пса, но врачи как-то неутешительно разводят руками. А ведь известная персона в городе! Величина! Пару лет назад депутата сняли спящим на сессии областного совета. Сладко так посапывал Кругликов. Проснулся, посмотрел телевизор, взвыл и скачками побежал в суд – с иском к телевизионщикам. А те, в порядке бреда, встречный иск – о защите доброго имени оператора, подвергшегося незаслуженным нападкам и угрозам. Целый месяц город трясло от хохота.

Он с досады швырнул телефон. Теперь до утра до Завадского не достучаться. Чикаго есть Чикаго. Своих поднимать в ружье? Вони потом не оберешься. Зарплату не выдал. И опять же – неподготовленная толпа, как ни крути. Ладно, он один, на разведку – убедится, что девочка в поселке, а там уж можно планы на день грядущий строить.

Максимов придавил педаль, включил противотуманные фары и поехал в дождь…

С неба сеялось беспросветно. Темень, тучи грудами. «Дворники» работали в нервном режиме, разгоняя мокрую муть. Проехав по размытой грунтовке километра три, он перешел на ближний свет и до предела сбросил скорость. Все равно чуть не проехал нужный поворот. Остановился, сдал назад – до столба с фанерным щитом: «Выполню проЭкты лестниц…» – и медленно, придерживая тормоз, скатился с горочки. Обрисовались заросли тальника, море грязи у подножия. Здесь проезд никак не получался. Терпимая в сухое время впадина после суточного водопада стала подходящим местечком для желающих покупаться. Тратить время на освоение объездных дорог было чем-то несусветным. Да и незачем афишировать свое присутствие. Он круто сдал влево, обогнул столб электропередачи, облепленный мокрыми объявлениями, и выехал на относительно твердую полянку. Он вышел из машины, закутался в дождевик. Фонарик, сигареты, телефон – больше ничего не нужно.

Через несколько минут он стоял на дороге, разглядывая раскинувшийся под ногами поселок. Кучка домов в низине, окруженных густым лесом. Смазанные очертания строений, деревья. Неплохое местечко для удержания заложников. Дачников – полный ноль. Страшно тут сидеть, незачем – сезон давно истек, урожай худо-бедно собран и развезен по зимним квартирам. Да и холодно… Он поежился. Совсем никого? Напряг глаза и снова начал всматриваться. А вдруг найдется живая душа? В крайнем из домишек, у самой дороги, он разглядел тусклый свет. Сторож, наверное…

Из разливов чавкающей грязи и цепляющихся за ботинки кореньев он выбрался на полосу асфальта и прошел по ней целых семьдесят шагов, пока под ногами опять не захлюпало. Грунтовка, впрочем, близ поселка имела терпимый вид, поэтому до первых домишек он добрался без серьезных затрат. В доме сторожа за рваной драпировкой продолжал мерцать огонек. Загородка из плетеного хвороста, поставленные углом сараюшки, яблоньки без листвы. Избушка приземистая, бревенчатая, фундамент со стороны крыльца завален досками, какими-то голыми оконными конструкциями, сосновыми чурками. Дровяная кучка под навесом. Очерчена собачья конура, но собачки почему-то не слышно, что дело, в общем-то, чудное. Не секрет, что в отдельных дачных поселках должность сторожа настолько номинальна, что даже в расчет не берется. Сторож охраняет сам себя и только в светлое время иногда осуществляет пешие вылазки на вверенную территорию – вооружившись ружьем и собакой. Процветающие дачные хозяйства давно обзавелись круглогодичной военизированной охраной, а в загнивающих обходятся по старинке, сторожем. Местные квакинцы в летнюю пору трясут сады, бомжи забредают, бродячие солдаты, прочий лихой народ – человека испокон веков тянет к добру (особенно к чужому), а где в это время присутствует сторож – знает только он.

Собачка не тявкала. Ветер тормошил оторванный от сарая кусок жести. Максимов отомкнул крючок и вошел во двор. Калитку закрывать не стал – на случай панического бегства. Прочавкал до середины двора, сделал остановку. Собачка продолжала помалкивать. Даже умный и невозмутимый друг давно бы выскочил из конуры и порвал чужака в клочья. Возникала резонная мысль, что собаки попросту нет.

Он поднялся на крыльцо, постучал. Отошел на всякий случай, взявшись за утлые перильца.

На стук, придерживая скрипящую дверь, вылез мужик в ватной жилетке. Кепка, сапоги кирзовые. Приземист, ноги враскоряку. Старенькое ружьишко под углом к горизонту, готовое дуплетом приветствовать посетителя.

– Не стреляйте, – быстро сказал Максимов. – Свои.

– Свои в городе живут, – резонно отозвался мужик. – И по ночам где ни попадя не шляются.

Неприятный голос, настороженный.

– Понимаю, – согласился Максимов. – Но нужда окаянная привела. Парня одного ищу. Пустишь в хату, мил– человек? Ты не бойся, не брошусь.

Ружьишко дрогнуло, опустилось. Человек отступил и состроил что-то вроде приглашающего жеста.

– Проходи, коль надо, добрый молодец, какой мне резон тебя бояться?

Он поспешил воспользоваться радушием хозяина, вошел в «горницу», тщательно вытерев ноги. Снял хрустящий капюшон, огляделся.

Обстановка, конечно, убогонькая. Из примет цивилизации – миниатюрный «Изумруд» – на колченогом столе. Стул без спинки, топчан со скатанным одеялом, обсыпающаяся печь, на печи сковорода, груженная толсто резанной картошкой. Пол скрипящий, стены обшиты досками. Тряпье полезное и бесполезное в одной груде. Да и сам сторож – пожилой отшельник, ксенофоб и неряха – отодвинулся к топчану, двустволку вроде опустил, но на гвоздик не повесил, смотрел зорко из-под кустистых бровей, физиономия морщинистая, дряблая, кепка на уши натянута, на пальцах вместо ногтей – комковатые роговые наросты. Глазки настороженные, неприветливые.

На дачного воришку Максимов вроде не тянул. Иной типаж. Миролюбие из всех отверстий. Расслабился местный отшельник, скривил что-то вроде улыбки.

– Ужинать будешь, гостюшка? Жареха аккурат к тебе поспела.

– Спасибо, – мотнул головой Максимов. – Сыт уже. Я на пару минут, мил-человек. Тут дело-то какое? Я в соседнем садоводстве проживаю – «Топольке» («Не ошибся ли с названием?» – промелькнула пугающая мысль). Домик у меня там свой – каменный, со всеми удобствами. И защита от шпаны по последнему слову. Вот, решил с недельку пожить, от города отвлечься… А утром верный камрад должен был на тачке прирулить – прождал я его весь день, а камрада нет. Из города вроде выехал. Теперь боюсь, а вдруг не доехал, адресом ошибся, попался кому под горячую руку… Я спросить зашел, мил-человек, не проезжал ли кто сегодня? Вспомните, если не трудно.

Мужик задумчиво почесал кепку, прищурился недобрым глазом. Поверил ли в этот бред или сообразил, что по ушам ездят, – сыщика не беспокоило. Авось не выпалит.

– Камрад, говоришь, верный заплутал? – хмыкнул сторож. – Ну-ну, парниша. А тачка-то у него какая?

– Зеленый «Мицубиси», – с готовностью отозвался Максимов. – Кузов типа седан. А сам такой высокий, на штык похож, борода окладистая.

– Извиняй, – развел руками сторож, раздвигая в ухмылке желтозубый рот. – Крест во все пузо – никто зеленый не забредал. А на штык ли похож, на коромысло – уж тем паче не знаю. Проезжала по утряне одна машина, но на цвет и шофера я не смотрел, занят был. Свои проехали, кто еще? А потом полдня в подполье возился, так что не знаю, выезжала ли машина. А поселок пустой, нет тут никого.

– И не страшно вам тут? – покосился на углы, напичканные отрицательной энергией, сыщик. – Одному-то на льдине. И собачку, как нарочно, куда-то подевали.

– На вязку собачку отдал, – объяснил сторож. – Знакомый из города приехал, попросил на два дня. У меня здоровый такой кобелина, среднеазиатских кровей. Гусаром кличут. А бояться здесь, парень, нечего – живу, как видишь, не в роскоши. Да и поселок не из фешенебельных. Редко ворье забредает. Нечего тут красть – летом всё давно украдено… А ты точно жрать не хочешь? А то давай пожуй картошечки, составишь мне компанию. Без водочки, правда.

– Спасибо огромное, – от души поблагодарил Максимов. – Не хочется что-то.

Шел дальше, гоня панические мысли. На такого «минотавра» надежды мало – он сторожит лишь ареал собственного обитания. В подобных забытых товариществах дачники сами страхуют свое имущество. Сами и воришек пойманных линчуют. Масса случаев, когда разъяренная толпа самосудом расправляется с незадачливым ворьем! Кого-то в муравейник зароют и выбраться не дают, пока на коже живого места не останется; кого-то на заборе распнут, собакам на потеху – и висит такой христосик, корчится, покуда в мир иной не отправляется; третьих в землю по шею зарывают – без воды и питья, зато в душевной компании комаров и мошек. Богатая фантазия у народа…

Окраинные дома остались за спиной. Грязь хлюпала под ногами. Он встал, покурил в рукав, восстанавливая в памяти дорогу со слов студента Олейника. Видимость – не больше пятнадцати метров. Ограды, голая акация, кое-где елочки, сосны, а между ними – островерхие крыши. Забрался по собственному желанию… А фонарь включать боязно. Где-то должен быть отворот в узкий переулок – ломаный проход в глубину поселка. По этой тропке ходят те, у кого машин нет. А у кого есть, проезжают дальше, огибая практически весь поселок, а затем поворачивают на сто восемьдесят…

Он выбросил окурок, прижался к хлипкому забору и медленно отправился дальше, всматриваясь в темень. Переулок обозначился шагов через пятьдесят: зазор на ширину плеч. Под ногами форменная топь – поскользнулся, едва не грянув носом, вовремя схватился за штакетины. Дрожь прошлась по шатким заборам. Выждав пару минут, тронулся дальше, чувствуя, как вечерний озноб начинает потряхивать позвоночник.

Переулок вывел Максимова на внутреннюю улочку, где грязь стояла буквально по колено. Забавная мысль поселилась в голове: а как похитители собираются вывозить девочку? Приехать сумели, дожди еще только начинались, а ведь к завтрашнему дню, если дождь не угомонится, окончательно развезет – проехать можно будет только на танке…

Если верить описанию Олейника, эта улочка называлась Луговой, а до Овражной – еще два переулка и железнодорожная цистерна на сваях, не заметить которую просто невозможно. Он снова прижался к забору, взгромоздился на внушительного диаметра трубу, пролегающую вдоль дороги, – хватит уж издеваться над модными итальянскими ботинками! Прошел по этой трубе пару участков, пока дорогу не загородил мощный куст сирени, вылезший из ограды. Пришлось спуститься, погрузиться по щиколотку в грязь.

В этот миг Максимову и почудилось, будто сзади чавкнуло…

Только грязь может чавкнуть. Под ногами. Он застыл – одним ботинком на трубе, другим в тягучей жиже. Противной змейкой поползла по спине дрожь… Кто-то идет за ним? А вот это уже действительно жутковато. Стоит ли оглядываться?

Он опустил в грязь вторую ногу, сделал несколько шагов, встал. Тишина. Только дождь молотит. Если был поблизости человек, то он тоже встал. Пройдя сирень, он снова взгромоздился на скользкую трубу и отправился дальше. Нырнул в первый попавшийся переулок, а дальше побежал, шлепая грязищей. Влетел на какую-то улочку (наверняка Овражная), засек колонку под кустами, метнулся к ней. Скрючился в три погибели, замер.

Впервые посетила мысль, что дело сложнее, чем кажется. Или труса на старости лет празднует? Обстановка действует разлагающе? Он просидел, прижавшись щекой к холодному чугуну, минут пять, но из переулка никто не вышел. Дождь усиливался. Ветер завывал порывами, теребя акацию над головой. Померещилось.

Он сидел неподвижно, пока не онемели подвернутые ноги. Встал, отправился дальше. С улочкой снова промахнулся. Никакая не Овражная – Лесной проезд – уверяла надпись белой краской на дощатом заборе. Постоял, прижавшись к забору, проницая темноту, пока совсем не успокоился. Тронулся далее, свернул в очередной проулок, привычно промесил грязь и угодил на третью от протоки улицу, которая, к вящей радости, и оказалась Овражной. Дом три – подсказала табличка. Справа – первый. Дачка под номером одиннадцать – слева. Ее уже видно, если переместиться на другую сторону дороги…

Он сидел в кустах напротив дома битых полчаса и не мог отделаться от мысли, что в доме никого нет. Тучи опустились совсем низко, плыли над головой, как лохматые, плохо надутые дирижабли. Дождь хлестал рывками, подчиняясь силе ветра. Темнота за окнами, ни голосов, ни шороха. Яблоньки в саду, словно дети, которых высекли – жалкие, опустившие до земли рукастые ветви. В оконных проемах ни тени. В саду разгуляй – царствие стихии… Он пытался уловить хоть какое-то движение, намек на присутствие, но тщетно – все увиденное указывало на то, что дом пуст. Интуиция помалкивала.

Он продрог, как воробей. Выкурил в ладошки полпачки, спохватился – курить скоро станет нечего. Странные события разворачивались вокруг Максимова. Он не мог ошибиться – вся логика расследования выступала за то, что девочка здесь! По крайней мере, кто-то из похитителей!

Постигать истину оставалось на практике – неплохой, кстати, критерий ее познания… Он выбрался из кустов, перебежал дорогу по диагонали и притаился на правом фланге огорода. Штакетины гнилые, можно согрешить. Трухлявое дерево сломалось без хруста. Он развел обломки и пролез в щель. Замаскировав грешок, на цыпочках прокрался в кусты и затаился. Огородик состоял из пригнутой малины, слезливых кустиков крыжовника и на скорую руку вскопанных грядок. Сараюшки на восточной стороне участка. Кирпичный гараж в северном углу – явно творение последнего времени. Дорожка от гаража в сторону ограды.

Ветер гонял по грядкам огрызки парниковой пленки. Под крышей просевшего сортира что-то мелодично посвистывало. Поднявшись на крыльцо, он потянул дверную ручку. Дверь, с натягом, но поддалась. Не событие – многие дачники, уезжая в город, оставляют дом незапертым. Воры по-любому залезут, а так хоть замок не свернут… Он вошел в благоухающие гнильцой сенки и снова сделал остановку. Таким вот образом (со всеми остановками) и пришлось исследовать дом: сначала скрипучий первый этаж, включающий пустую кухоньку и две крошечные комнаты, затем мансарду – до того миниатюрную и суженную, что даже кровать сюда не помещалась – на полу лежал пропыленный и спущенный надувной матрас. Основательный подпол под кухней – метра четыре глубиной, наглухо зацементированный. Всем хорош, один недостаток – пуст.

Пяти минут хватило, чтобы убедиться в своей несостоятельности. Он в отчаянии прислонился к косяку. Никого. Ни девочки, ни похитителей. А не ошибся ли он изначально?

Стало дурно. Пот потек по лицу. Как же так, сыщик? Все улики указывают на конкретных лиц и на этот поселок. Держат девочку в другом доме? С какой стати?

Оставались гараж и скособоченные сараюшки на краю участка. Он бесшумно покинул дом и, пригнувшись, побежал по хрустящей дорожке. Дача (исключая подвал) неухожена, а дорожка опрятная, с любовью крытая и раскатанная. Игрушка новая в семье – машина…

Гараж не заперт. Щель в воротах. Перехватив фонарь в правую руку (и светить удобно, и бить), Максимов потянул железную створку. Отворил и с низкого старта устремился в гараж.

Некого бить, а вот посмотреть есть на что. Серая «Тойота Квеста»! Тонкий луч вырвал заветные серебристые буквы на бампере! Облегчение обвалом. Хоть здесь все нормально…

За полминуты он обошел устаревшее творение японских мастеров, убедился в том, что салон пуст, осветил стеллажи с никчемным железом, хлам в углах, подергал дверцы (открыто), удостоверился в отсутствии подполья, смотровой ямы, каких-нибудь замысловатых тайников и, подгоняемый интуицией, бросился прочь.

Сараюшки – за ветвистыми кустами жимолости. Первый забит крест-накрест, а отрывать доски нет ни желания, ни резона. Второй вблизи предстал не такой уж завалюшкой. Сложен ровно, из подогнанных досок. Кровля, крытая толем. На двери – накидная плеть, надета на скобу, плотно вбитую в косяк. Замок, однако, отсутствовал. Отличное свидетельство, что внутри никого нет (тяжело войти в сарай и накинуть за собой скобу). Он рванул дверь, вошел, держа фонарь наперевес.

Из живых действительно никого там не было. А вот покойников – сразу двое…

Он подсознательно и ожидал увидеть что-то подобное. В чем подвох? – терзал вопрос еще в городе. Почему легко и просто идет расследование?.. Дрогнул фонарь, но не не выпал. Максимов отодвинулся от проема и начал осматриваться.

Сарай добротный – сколочен для вещей, имеющих важное хозяйственное значение. Грабли с лопатами, коллекция секаторов, плоскорез с обломанной рукояткой. Задубевшие мешки с цементом, ржавые ведра, лейки, скрученный шланг. Фанерная загородка, призванная отделить хозяйственный склад от хранилища картошки. Но картошки больше нет. Вывезли. В загородке лежали два трупа.

Он выключил фонарь, прислушался к завыванию ветра. Не придут ли голоса? Преодолевая брезгливость, опустился на корточки и взялся за изучение находки.

Их убили с особой жестокостью. Юнцы восемнадцати-девятнадцати лет. Раздеты до исподнего. Глаза выкачены, физиономии перекошены. Холодные, как снег, и основательно застывшие. Лежали, поди, часа четыре, а температура воздуха неуклонно стремится к нулю. У одного от уха до уха перерезано горло, другой исполосован с паха до лица – лупили, видно, в четыре руки, зверея и заводясь от вида крови…

Вот дерьмо-то. Неужели мальчиков в детстве не учили, что нельзя похищать несовершеннолетних девочек?

Малеева в невеселой компании не было. Карнаш и Рыдников. По описанию Олейника – те самые. А где, интересно, автор? Не Малеев же их убил, в самом-то деле…

И где, собственно, Малеев?

Не пора ли выбираться из гадюшника?

Он схватился за телефон – движение непроизвольное, еще и сам не разобрался, кому звонить. И лишенное, как выяснилось, всяческого смысла: на дисплее равнодушно высветилось: «Нет сети». Утеряна сеть. Сбежала. В низине поселок. Лес кругом. А может, и есть где-нибудь сеть вне пределов этого сарая, но стоит ли гоняться за убегающей химерой?

Самому бы вырваться на волю. А там – звонить и думать. Он схватил какой-то ржавый обрезок – уголочный профиль – и с замиранием сердца покинул сарай. Взгляд на триста шестьдесят – но уже другими глазами. Что за нечисть обосновалась в этом поселке?… Ветер принес что-то странное, похожее не то на крики, не то на громкие человеческие голоса. Или просто чудится? Упрятал фонарик в карман, сжал стальной обрезок и побежал на соседний огород – благо участки разделял не забор, а простая поливочная труба. Никаких улиц, только огородами…

Через несколько минут, устряпанный с головы до ног, запыхавшийся, он выбрел к незавершенному строительству. Каркас дома, груды битого кирпича. На этом безопасное движение огородами пришлось прервать. Разрывая куртку, он перелез в переулок, в котором совсем недавно месил грязь, и снова прислушался. Он наверняка слышал крики – их принес ветер, любезно поменявший направление. Глухая матерщина в несколько ртов – как раз из того района, где находилась дача Карнаша! А ведь сумел же он уйти…

Весьма довольный собой, Максимов бросился в переулок. Здесь одна дорога (хотя и сильно виляющая). Минут через десять, когда бежать уже не было сил и ноги с трудом выдирались из липкой грязи, впереди показалась избушка сторожа. Там по-прежнему горел свет! На огонек заглянуть? Не надо ему к сторожу, какая польза? Угрюмого мухомора разве вытащить из скорлупы? А уж на подвиг подвязать – и вовсе непосильное занятие… Он пробежал знакомую калитку. Мусорный контейнер, покоробленная трансформаторная будка…

– А ну замри, добрый молодец, – тень с ружьем выперлась из кустов.

Он шарахнулся в сторону, но быстро сообразил – голос-то знакомый. Да это и есть сторож!

– Мужик, схоронись куда-нибудь, – прохрипел Максимов. – У вас тут людей огорчают пачками. Ментов вызывать надо…

– Ну, ты и сказанул, родной, – ухмыльнулся сторож. – А слабо нам без ментов разобраться?

Он и не заметил, как замшелая личность оказалась в зоне досягаемости. Взлетел приклад, треснул сыщика по виску. Искры брызнули из глаз. Его швырнуло в грязь – словно и не мужик он вовсе…

Начиналась типичная растительная жизнь. Он понимал, кто он такой, но это было, пожалуй, все, что он понимал. Дюжий мужик проволок его через калитку, взвалил на крыльцо. Втащил в избушку и бросил на пол – словно мешок с костями. Пока царапал пол, пытаясь приподняться, скрипнула, отделяясь от створа, крышка подпола. Он хотел было заупрямиться, но его схватили за шиворот, опять потащили. Ноги провалились в пустоту, разжались руки, держащие его за воротник.

– Лети, голубь, – проворчали над ухом.

Он падал на дно подвала, цепляясь за какие-то гвозди, распорки. А как же лестница? Глубина ямы, очевидно, была небольшой. Он потерял сознание от удара. Очнулся в стылой темноте, с саднящей раной на голове. Попытался повернуться – кости заныли. Пришлось лежать неподвижно, набираясь сил. Душок в подвале стоял какой-то неприятный. Аналогичный душок ощущался в сарае, где лежали зарезанные молодые люди. Сладковатый такой, невкусный…

Он вытянул руку и коснулся лестницы над головой. Земляной пол, неровная стена. Со скрипом извлек из-под туловища вторую руку, сунул дальше. Рука коснулась… человеческого тела. Нос, борода, холодная одежда… Явно не спящий. Максимов не совсем еще подружился с головой – он отправил руку человеку под горло – пульс проверить. Пульса не было. Холодная, дряблая кожа суточной давности покойника.

– Настоящий сторож, – прошептал Максимов. – Очень приятно познакомиться…

Вернее, не очень. Он сделал попытку отползти от мертвеца, но быстро уперся в холодную стену. Этот подвал не отличался кубатурой. Обычный земляной мешок. В одном углу, если верить тактильным ощущениям, алюминиевый молочный бидон (брагу гнали?), в другом – ветхая мешковина. На последней он и устроился, обшаривая пустые карманы (телефон изъяли) и гадая, как долго продлится заточение.

«Тюремный» срок оказался недолгим. Над головой затопали. Съехала крышка. Две довольно странные фигуры спустились по лестнице. Наверху он разглядел еще и третью – ровно по пояс: ноги в кирзачах расставлены, полы засаленного бушлата, грубые руки на цевье… автомата Калашникова! Свет фонаря в лицо. Максимов зажмурился. В этот миг его и пнули со всей дури под ребра.

– Очухался, касатик?..

Опять начинались кошмары. Кто-то сипло, с надрывом кашлял, кто-то выражался – отнюдь не поэтично. Под эти усладительные звуки его сорвали с мешковины, пнули к лестнице. Сопротивляться резона, видимо, не было – перевес противника был подавляющим. Максимов стиснул зубы. Голова ударилась о лестничную перекладину. Искры из глаз посыпались, сознание покатилось под горку. Он почти не чувствовал, как его тащили по лестнице. Наверху перехватили за воротник, смачно врезали по печени и швырнули на пол. От острой боли он частично очнулся, застонал. С трудом разодрал веки и уставился на тех, кого подбросила судьба…

Их было четверо – склонившихся над бренными мощами сыщика. Отвратительные небритые личности. Приматы. Морды опухшие, глаза красные. «Сторожа» он не сразу узнал – как странно, эта мерзкая рожа практически не выделялась из кучки подонков. А ведь сумел же прикинуться порядочным… У одного «афиша» отекшая, гляделки водянистые, моргающие, выстреливал в Максимова мокрым кашлем, и в голову не приходило отвернуться. Третий худой, как цапля, небритость торчком, на щеке волдырь с пятирублевую монету. Последний вроде как за старшего – глазенки злые, продирающие, челюсть уступом, краеугольная. Узкий лоб свешивался над глазами, как козырек от непогоды – не имея ничего общего ни с глазами, ни с прочим лицом…

В ушах пронзительно фонило. Он сделал попытку приподняться, оперся ладонью. Тощий с хохотом пнул по руке – он упал, затылок взорвался…

– Молодец, Ворона, – прорвалось через какофонию в ушах. – Алмазно ты нам подсунул этого гаврика.

– Полюбуйся, Мазай, – ворчал «сторож». – Бумажка у него в кармане нашлась. Ксива частного сыщика. Некриво, да?

Старший шуршал документами, пытаясь что-то прочесть в свете мутной лампочки.

– Максимов Константин Андреевич… Сыскное агентство «Профиль». Во хренота какая…

– Частная ищейка… – перекривился тощий. – Чё делать-то с ним, Мазай? В распыл козла?

– Не тормоши, Цапля, успеется.

– Ах ты, хрен горелый! – взвыл отекший и схватил Максимова за грудки. – А я-то все кумекаю и не могу раскумекать, откуда знаю этого фраера… – Он вновь почувствовал, как тело отрывается от земли… – Мужики, да эта падла ментом когда-то служила! Зуб даю! В девяносто пятом, по первой ходке, эта рожа меня за ногу и поймала, когда из паленой хаты Нинки Кислой драпали… На суде речугу толкал, опомоил меня за всю мазуту… Это ж надо так, встретились… Ну, чё, алёха, базар держать будем? – Максимова грубо встряхнули.

– Отвянь от фраера, Лупатый! – рявкнул старшой. – У них любая ищейка по молодости ментом была… – Вот именно, вяло подумал Максимов. – Как ни обзовись, а мент он и в Африке мент.

– А тебя, Лупатый, любой мусор в этой области знает, – заржал Цапля.

Максимова швырнули на пол. Лупатого, если честно, он не помнил – разве всех переупомнишь? Да и в голове сегодня полнейший перекос.

– Ты лучше прикинь, Мазай, чего он тут делает, – рассудительно заметил «сторож». – Не ногами прибыл – на арбе – вон, ключики. В кустах арбу затырил. И аллею он к тем пацанам продырявил, по хате шарил. Жмуриков, поди, нашел – правда, сыщик? – Морщинистая ряха Вороны склонилась над поверженным сыщиком. – А то чего бы он драпанул так резво?

Самое время прикидываться бесчувственным и тупым. Максимов издал какой-то булькающий звук и выпустил пузырь изо рта.

– Пургу гонит, – засмеялся Цапля.

– Ну, чё, баклан? – оттер «сторожа» старшой. – Будем серьезный базар держать?

– Перестаньте, мужики, я друга ищу… – страдальчески прохрипел Максимов.

Компания дружно засмеялась.

– Мазай, а хочешь, я его отчебучу по первое число? – проворчал Лупатый. – Он и выложит тебе расклад по теме.

– А я добавлю, – хохотнул костлявый.

– Ладно, кончай базлать, – подумав, объявил старшой. – И не хрен тут, на юру, сидеть. Ищейка прикатила одна, он версии свои отрабатывает… А стало быть, ментов в ближайшее время не ожидается. А если и наедут, то в другую хату… В общем, так – Лупатый, Цапля, тащите везунчика в подвал до куколки – потом побазарим. Ворона – цинкуй атас, а я помозгую, куда от жмурья деться… Да порезче, корешки, порезче…

Транспортировка на дальнее расстояние началась с бодрящего пинка под ребра. А далее он опять помнил неотчетливо. Отдельные участки дороги шел самостоятельно, подгоняемый тычками и угрожающим щелканьем затвора. Ноги подкашивались, его хватали за локти и волокли по грязи. Лупатый мечтал о стаканчике водочки (да где ее взять в этой глуши?), напарник выражал уверенность, что неплохо бы чифирнуть – благо примус в наличии имеется, чай найдется, а бензинчик можно слить с «арбы». Поторчим на ночь глядя? Сопротивляться негодяям не было возможности – руки связаны за спиной. Финальный этап путешествия запомнился с пронзительной ясностью. Калитка, крыльцо, удар в основание шеи. Так и будет всю оставшуюся ночь кочевать из погреба в погреб? Его спихнули вниз, не заботясь о последствиях (а чего о них заботиться?). Он пытался зацепиться носками за перекладины, смягчить падение – катился, кувыркаясь, как колобок. Содрал ногу, зашиб плечо, проткнул о гвоздь лодыжку. Этот погреб был глубокий, как колодец. Он упал на спину и лежал, не шевелясь, боясь даже представить, во что превратились его кости.

– Общайтесь, пока живы, – заржал Лупатый, плюнул вниз и задвинул крышку. Лязгнул засов.

Навалилась темнота, окутала Максимова одеялом, закачала, растворила, и он куда-то пропал…

А очнулся в той же темноте. Повернулся на бок – как-то получилось. Тупо ныло в костях. Обжигающей боли не было. А это плюс, как ни крути. Переломов нет, а значит, со временем он сможет встать на ноги.

Покойником в этом склепе не пахло – тоже плюс, причем существенный. Какие-то всхлипы неподалеку. Или чавканье? Он попробовал определиться. Всхлипы от чавканья должны отличаться кардинально.

– Ты живой или помер? – спросила девочка.

«Уже лучше», – подумал Максимов. Когда мы к чему-то идем и очень хотим прийти – то всегда приходим.

– Живой… – разодрал он склеенные губы. – Ты Варюша Каляжная?

– Ага, – сказала девочка. – А ты кто?

– А я Максимов. Фамилия такая. Частный детектив, агентство «Профиль». Ищу тебя по поручению твоего отца.

– Частный детектив? Прикольно, Максимов… А ты не врешь?

– Могу визитку показать, – ухмыльнулся Максимов. – Вернее, дать потрогать – ее, скорее всего, не вытащили. Вернее, не могу – у меня руки связаны.

– И у меня связаны… Знаешь, Максимов, а ты меня нашел. Молодец.

– Я понял, девочка. Это здорово. «Алмазно» – как говорят наши новые друзья. Послушай, у меня тут в голове небольшой ералаш, соображаю как-то туго… Где мы, не подскажешь?

– Подскажу, – ответила девочка. – Мы с тобой в полной заднице.

– Как здорово, – ухмыльнулся Максимов. – Именно такой оптимистичной я тебя и представлял. О побеге думать будем?

– Давай подумаем, – легко согласилась девочка. – Но учти, из полной задницы так просто не выбраться.

– Ты что-то жуешь?

– Капусту жую, Максимов… Тут несколько вилков – я носом на них наткнулась. Забыли, видать, хозяева.

– А руки связанные не мешают?

– Очень мешают. Да ничего, зубы-то не связанные. А знаешь, ты глубоко прав, отрывать неудобно.

– Кролик, блин… Ты не против, если я тебя Кроликом буду звать?

– Зови как хочешь, Максимов. Меня и отец Кроликом зовет. Хожу по квартире от холодильника к холодильнику, ищу, чего бы пожевать – не от голода, а чтобы рот делом занять.

Максимов невольно засмеялся. Смешного, правда, в ситуации было мало. Бедный ребенок с раннего утра пребывает в связанном виде. Изловчившись, они помогли друг дружке развязаться. Не такая уж сложная работа – искусством плетения узлов бандюганы явно не владели. Пристроившись на корточки, он повторно обшарил карманы. Ничего. Подчистую выгребли, сволочи. Визитная карточка частного детектива, впрочем, в нагрудном кармане сохранилась – не нащупали. Можно пользоваться.

Обретя свободу, Варюша активно затрещала капустой. Максимов тоже не удержался, оторвал лоскут.

– Послушай, Кролик, – сказал он, выплюнув водянистую, отдающую гнильцой массу. – Судя по голосу, ты девица взрослая. Давай говорить серьезно, без экивоков и эвфемизмов.

– Давай, – покладисто согласилась девочка. – Но старайся не употреблять незнакомых слов, не люблю, когда умничают. И учти, на самом деле я еще маленькая. Мне тринадцать лет. Не акселератка. Плакать люблю. Но сегодня все слезы уже выплакались, пока не хочется. Говори, Максимов.

Он рассказал ей в двух словах все, что знал – не заостряя детали и фамилии. Варюша тоже рассказала – ее повествование во многом совпало с выводами и подозрениями сыщика. Очень уж хотелось Варюше этим утром прогулять школу. Как чувствовала. С Валентиной повздорила из-за шарфика, покапризничала, поныла. Но деваться некуда: эти взрослые достанут кого угодно. Только села в машину, хлопнув дверцей, – брызнули в лицо чем-то жгучим, удушающим. Поплыла Варюша. Даже лиц злоумышленников не разглядела. Как в мешок запихивали, не помнила, как ехали, тоже не помнила. Очнулась, когда двое злодеев ее из мешка вытряхнули. Маски на рожах (убивать не собирались). Зареветь не успела – опять брызнули. Опять поплыла. Очнулась, когда щепка в ногу вонзилась. Лежала в сарае, свет проникал через щели между досками. Из мешка ее уже извлекли. Потянулась она, давай щепку из ноги вынимать. А за дверью в это время злодеи стояли – шептались о чем-то. К двоим третий присоединился, вроде голос знакомый…

– Дима Малеев, твой сосед по лестничной площадке. Отсиделся для создания алиби дома и отправился вечером к сообщникам на дачу.

– Вот гад! – ахнула Варюша. – А я лежала и гадала, где же слышала этот голос…

Что в дальнейшем происходило, она бы лучше забыла. Один из злодеев в масках склонился над ней и каким-то неестественным басом принялся объяснять, что Варюша «как бы похищена» (она хорошо запомнила это «как бы»). «А вдруг не похищена?» – с надеждой подумала Варюша. Что отец завтра заплатит деньги, и Варюша, если будет хорошей девочкой, отправится домой – пусть не психует. Хорошо говорить, не психовать! Натура взяла свое – она изогнулась и впилась молодыми, острыми зубами похитителю в запястье. Тот залился поросячьим визгом, отдернул руку, оставив на память в зубах клочок кожи, но наказать Варюшу не успел. Лишь взревел: «Да я тебя, мелюзга сопливая!!!» Дверь забилась в петлях – ворвались трое, образины те еще, набросились на похитителей, замелькали ножи. Рановато еще ребенку лицезреть такие кровавые сцены. Одному сразу горло перерезали, другой верещал, звал на помощь, молотил руками – на него и навалились гуртом, кромсали, озверев, входя в раж, пока не затих. Третий под шумок пытался улизнуть, но у входа напоролся еще на кого-то, получил в ухо и растянулся на полу. «Ворона, этого не убивай! – крикнул кто-то из нападавших. – В дом его!» Власть сменилась за считаные минуты. Излишне говорить, что происходило это под истошный Варюшин визг. С покойников сорвали маски, хохотали, куражились. Над Варюшей склонилась безобразная жабья харя с водянистыми хлопающими глазами. «У-тю-тю, какой у нас тут девка на выданье… – гоготала харя. – Такая маленькая, домашняя куколка… Вот с тобой-то мы и сыграем в настольный пенис – знаешь такую игру, пупсик?» К болотной жабе примкнула болотная цапля, и вместе стали хихикать про лучших любовников в мире, про то, как «четверо налетчиков отобрали честь». На что Варюшу снова обуял бес: она прижала к животу ноги, согнула их в коленках и хорошенько звезданула негодяю по нежному месту. У того глаза чуть не выстрелили. «Урою, падла!!!» – завизжала жаба, а Варюша уж мысленно попрощалась с белым светом. «Не тронь девку, – захрипел старшой с квадратной челюстью. – Охренел, Лупатый? Она же бабки нам немереные на блюдечке принесет!» Какие бабки и почему на блюдечке, Варюша не сообразила – испугана была. Но этот призыв и спас ее от заслуженной расплаты. Варюше связали руки, забросили на плечо и потащили в другой дом (куда-то по улице и налево). В доме сбросили в подвал – хорошо, хоть капусту здешние дачники забыли. У бандюганов и в мыслях не было покормить девочку.

– А знаешь, Максимов, – каким-то таинственным тоном заявила Варюша, – у кого-то из этих страшилищ раньше в этом доме сожительница жила… в смысле, дачу имела… в смысле, дачу-то она, возможно, и сейчас имеет, но уже не сожительница…

Приободрившись, она ползала по подвалу, гремела банками, каким-то заплесневелым хламом. Он тоже почувствовал себя лучше, встал, размял кости.

– Не повезло нам с тобой, Кролик, – мягко посетовал Максимов. – По телевизору утром передали: из колонии строгого режима сбежали четверо опасных заключенных. Охрану загубили, вооружились до зубов. Область на ушах. А мы с тобой самые везучие оказались… Их по всей губернии с фонарями ищут, а они в трех шагах от зоны – да еще со всеми удобствами. Домик облюбовали. Ждут, пока страсти улягутся. Места глухие, дачники перевелись. А в качестве аванпоста – одного из своих под сторожа определили, а настоящего – в подвал. Собаку пристрелили. Совпало так, Кролик, в жизни случается, понимаешь? Зэки пришли в поселок, и отморозки юные тебя привезли, поскольку у одного из них тут дача. Узрели зэки машину, пареньков с мешком, решили полюбопытствовать. А когда прочухали тему, жутко обрадовались – вот и денежки идут в руки. Чистые бабки, как они говорят. Так что Малеева сегодня не убьют – он на связи с твоим отцом. А когда отец привезет деньги – вот тогда и прикончат. Да и нас с тобой. На кой мы им нужны? Студенты бы не убили, побоялись – а у этих даже жилочка не дрогнет. У них на рожах по четыре убийства на брата… Ничего, что я с тобой так откровенно, Кролик?

Девочка тяжело вздохнула.

– Дипломат из тебя, Максимов, – просто офигеть… Ну да ладно. Информирован, значит, вооружен. Посмотри, что я нашла.

– А как я посмотрю? – невольно улыбнулся Максимов. – Чай, не кошка.

– А ты потрогай.

Он потрогал. Теплая ручонка, а в ручонке – обломок железа с зубцами.

– Полотно по металлу, Кролик. Вернее, огрызок полотна. Старый, ржавый, сантиметра четыре. Лежит со дня сотворения мира. Тебе это надо?

Варюша долго молчала, наверное, думала. Наконец она отобрала у Максимова ценную находку и куда-то удалилась. Через минуту в районе лестницы он услышал странные скребущие звуки.

– Послушай, Кролик, – помялся Максимов, – а ничего, если я спрошу, что это ты там делаешь?

– Перекладину подпиливаю, – буркнула девочка. – Давай потише, Максимов, а то услышат нас с тобой – дюлячек навешают… Это пятая перекладина снизу, запомни.

– Запомнил, Кролик, а дальше что?

– Какой ты бестолковый, Максимов, – рассердилась девчонка. – А еще частный детектив, называется… Будешь орать во все горло, что мне стало плохо, прибежит страшила с автоматом, спустится до подпиленной ступени, переломает себе все кости, ты завладеешь оружием и наконец-то меня освободишь.

Ух… лепота.

– Это как?

– Как-как… Невозмутимо, Максимов. Есть другие варианты? С песней на расстрел? Ты учти, что сейчас ночь, и вряд ли они там все втроем сидят на крышке погреба. Двое спят, третий кемарит. Про него и речь… Ты задумался?

Он действительно лихорадочно размышлял. Здравое зерно в словах девочки имелось, но каков риск!

– Во-первых, Кролик, ты будешь пилить эту хреновину до послезавтра – наши зэки уже разбогатеют, а нас с тобой убьют…

– Так помоги же, Максимов! – патетично воскликнула девочка.

– Не шуми. Во-вторых, он может спуститься и без оружия. Или совсем не спуститься. В-третьих, не надо кричать, что тебе стало плохо. Это избито. Давай кричать, что мы нашли водку. Представляешь, как мужик обрадуется?

– Не поверит, – поразмыслив, мудро заметила девочка.

– Не поверит, – согласился Максимов. – Но инстинкт сработает. Это слово для определенной публики волшебное. Важнее, чем «спасибо» и «пожалуйста». А на беглых зэков действует так же убойно, как на пирата слово «клад». Я потом тебе прочитаю лекцию, сейчас некогда…

Можно представить, какое удовольствие – перепиливать полуторадюймовым огрызком стали березовую перекладину. Но Максимов старался. Он решительно взял это глупое дело в свои руки. Ночь летела незаметно. А главное – творчески. Надпиливать приходилось снизу – чтобы наверняка сломалась. Он обдирал пальцы, вонзал в них заусеницы. Трижды ронял пилку и ползал по полу, собирая грязь. Находил и снова, закусив губу, тер тупыми зубьями березу. А Варюша между тем вываливала из банок огурцы – иной тары просто не было под рукой, потом дышала ему в руку, давая полезные советы.

Над головой периодически поскрипывали половицы – кто-то разминался. Варюша не прогадала – человек был один. Немудрено, глухая ночь. Пока валялся в отрубе, чифирнули, спать улеглись… В одно из тех мгновений, когда страж встал на крышку погреба, Варюша ударила банками друг о друга. Гонг! Не самый подходящий звук, но за неимением бутылки – ничего.

– Ты молился, Максимов?

В принципе он не прочь был помолиться. На всякий пожарный. Но ни одной молитвы как-то в голове не всплыло.

Скрип над головой прекратился. Человек встал на колени. Звякнула скоба, после чего наполовину приподнялась крышка. В комнате было относительно светло – свечку жгли?

– Эй, блин, вы чего там делаете? – хрипнул зэк, всматриваясь в темноту. Цапля на посту.

– Н-ничего н-не д-делаем… – усердно заплетая язык, вывел Максимов, – пшел на хрен, д-демон… – шепотом Варюше: – Уползи куда-нибудь в угол…

– Ты что, пьяный? – насторожился зэк.

– С-сам ты пьяный… – вылез на свет, блаженно щурясь и пряча руку за спину. – Сгинь, г-говорю, нечистая, т-трезвый я…

– Врешь, – плотоядно зашипел Цапля.

– А п-пошел ты, урод, – рвался в бой сыщик. – З-заначку хозяйскую н-нашли, р-раскупорили, п-понял? Кто ищет, т-тот всегда н-найдет… А т-тебе не оставлю, не н-надейся. Отвали. С-сам вы-выдую…

Отличная гарантия, что зэк полезет один. Не делиться же с друзьями.

Луч света пронзил сырой склеп – урка вытянул руку с фонарем. Максимов повернулся к нему спиной, делая вид, будто что-то прячет в руке.

– Отвали, г-говорю…

– Ах ты, падла, – рассвирепел зэк. Чуть не задохнулся от возмущения. Крышка погреба откинулась на сто восемьдесят. Долговязый полез в образовавшуюся дыру.

– А ну, к стене, умник. Водку на пол… – Автомат в руке неуклюже подпрыгнул, отыскивая мишень. Максимов отступил, прижав к груди воображаемую бутылку. Он видел, как зачарованно блестят из угла глазенки – Варюша таращилась на пятую ступень. А погреб глубокий, словно бездна. Даже пятая ступень высоко… Кстати, о пятой. Громкий хруст, треск, падение…

– Ух, ёёё…

А теперь главное – не чесаться. Нескладный зэк еще громыхал, набивая шишки, а Максимов уже подлетал, зорко следя за траекторией падения автомата. Укороченный тип, десантного исполнения – с таким гаишники в городах выполняют свои служебные обязанности… Он рыбкой летел за автоматом. Схватил за рукоятку. Клацнул затвором. Армейская молодость с еженедельными стрельбищами не прошла даром – словно и не расставался. Не таким уж нескладным оказался человек по имени Цапля. И не пострадал ничуть. Сообразив, что его хорошенько развели, он громко ругнулся, взгромоздился на ноги. Попер, расставив руки. Не так-то просто выстрелить в человека. Максимов замешкался, тут Варюша и метнула слабыми ручонками обкусанный кочан! Просвистело, как из пушки. Ну и девочка!.. Капуста плотная, листок к листку, сорт «Подарок» – впечаталась Цапле аккуратно в шнобель, мгновенно оборвав атаку. Откуда силенки? От злости, вестимо… Уголовник что-то крякнул, но даже в глухую оборону не успел перейти: коронный маваши-гири – и бандит с разбитым носом и сплющенным желудком полетел под лестницу.

– Серпом и с размаху, – лаконично резюмировала Варюша.

Завершая раунд, Максимов схватил его за шиворот, отшвырнул с дороги. Живучий гад – ногами пытался отбиться. Второй удар – казенником в челюсть. Надолго ли? Бандит помалкивал.

– Цапля, чего там?! – затопали наверху. Проснулись, сволочи. Кирзачи объявились в освещенном проеме. Максимов послал две пули в проем. Зэки не бойцы – понтов больше, чем умения: истошный вопль, ответная очередь (он убрался в угол и Варюшу с собой прихватил), грузное тело отшатнулось, кирзачи забухали по половицам. Упала какая-то мелкая мебель.

– Лупатый, назад! – завизжал Мазай.

Вот там и сидите, ребята. Желательно подальше от подвала. Он подтолкнул ребенка к лестнице. Схватил фонарь, оброненный Цаплей. Грязно-желтый свет пронзил мерзлые стены, дрожащую детскую мордашку с огромными глазами.

– Привет, Максимов…

– Привет, Кролик.

– А ты знаешь, я тебя таким и представляла…

– Герой, да? – Булькающая смешинка подкатила к горлу. – Поплыли, Кролик. Прорвемся. Да в темпе давай, не спи… – Воткнув фонарик в карман, он перехватил автомат поудобнее и прыгнул на лестницу.

– Не забывай про пятую ступень! – ахнула в спину девчонка.

Своевременное предупреждение. Он сделал скачок, перепрыгивая пустоту. Адреналин хлестнул в кровь. Четыре перекладины – и взъерошенная голова воспарила над полом. Невозмутимо так невозмутимо. Короткая очередь в дверной проем. В ответ – такая же. Кто-то с матом перекатился через порог. Оба не попали, но всем страшно. Он рывком перемахнул последние ступени. Автомат прищемил палец – черт с ним. Перекатился поленом, выпустил в проем еще две пули. Схватил табуретку, опрокинутую Лупатым, и когда за порогом обозначилась смутная возня, запендюрил ее, хорошенько размахнувшись! Грохот адский – кто бы объяснил, куда он попал… Мгновенно оценил ситуацию: справа проем – в нем бандиты копошились – там кухня и выход на улицу. Слева – смежная комната и никакого, очевидно, выхода. Варюша робко тянула головку из квадратной дыры: шапочка набекрень, курточка измазана, в глазенках страх и любопытство…

– Давай руку, – он выдернул ее из погреба одним махом – как чеку из гранаты. Вякнуть не успела. Подтолкнул к комнате. Ногой отворил дверь, а исчезая в проеме вслед за ребенком, выпустил в невидимого противника еще две пули. Противник ответил тем же, разнеся в щепки косяк.

Под треск ломающейся древесины он и захлопнул дверь. В ушах фонило. Темнота колючая впилась в глаза. Ничего себе приключеньице… Отыскав на ощупь дрожащие плечи, он отдернул Варюшу от двери, и вовремя – автоматная очередь прошила дерево. Ругань по ту сторону стояла густая, помойная. Неудобно перед ребенком – не все же мужики такие… Он осветил фрагмент обстановки и первым делом узрел массивный комод, придвинутый к стене. Новая порция адреналина – он напряг все, что в нем было, каким-то невероятным усилием отодрал эту штуковину от пола и с пронзительным треском подогнал к двери. Еще один нажим – раз-два, взяли! – и комод заблокировал дверь, которую тут же потряс сокрушающий удар!

– Ты куда это собрался, падла! – завизжал Мазай. – Поиграть надумал, ищейка?..

Он выстрелил поверх комода. Но предсмертного крика, к сожалению, не дождался – в игрушки со смертью Мазай предпочитал не играть – спрятался. Зато тишина настала – оглушительная.

– Ты живая, Кролик? – прошептал он, освещая фонарем дрожащую детскую мордочку. Ужас застыл в ее глазах. Потрясенная, оглохшая, Варюша судорожно переводила дыхание. Маска бледная. Ручонки тискали живот.

Он встряхнул ее за плечи.

– Эй, дорогая, у тебя не инфаркт? – лучше так, а не иначе – он не будет в эту чудную ночь сюсюкать и наматывать сопли на кулак.

Варюша вздрогнула.

– Знаешь, Максимов, в меня еще никогда не стреляли… Живот от страха свело, представляешь, какая неприятность.

– Каклюш одолел, – ухмыльнулся Максимов. – Это простительно, девочка. Ты просто капусты переела. Знаешь, не хотелось бы тащить к отцу твой трупик. А без твоей помощи я вряд ли дотащу тебя живую, соображаешь?

– Я в порядке, Максимов, – запинаясь, произнесла девочка. – Нет, серьезно… Ты встряхни меня еще разок…

Он охотно ее встряхнул.

– Слушай внимательно, Кролик. Бандитов двое: Цапля еще не очнулся, а Ворона далеко – в доме сторожа. Прибежит на выстрелы, но случится это минуты через три, не ранее. Зэки трусы – под пули лезть не дураки. Мы уйдем через окно. Я держу Лупатого, если тот пойдет в обход, а твоя задача – махнуть поверх ограды и бежать отсюда быстрее пули. Обо мне не думай – догоню…

– Помогите… – внезапно дрожащим голосом произнесла темнота.

Варюша подпрыгнула. Дрогнул фонарь в руке.

О страдальце Диме Малееве начисто забыли. А ведь он здесь, никуда не делся. То самое блюдечко с голубой каемочкой, что принесет беглым зэкам сто тысяч американских денег… Садящийся фонарь вырвал из дальнего угла прикрученное к старому креслу тело. Лицо в крови, глаза мутные, вместо челюсти – огромный, расплывающийся синяк. Знакомые лица! А сколько было спеси и заносчивости, когда он не пускал Максимова на порог! Прикручивали парня бандиты основательно, не жалея веревок – с тем расчетом, чтобы не следить ежеминутно за своим «блюдечком». Его буквально вдавили веревками в кресло!

– Помогите, прошу вас… – умоляюще прошепелявил Малеев.

Максимов в нерешительности помялся.

– Надеюсь, ты не собираешься его отвязывать? – строго сказала Варюша.

– Так убьют же, – растерялся Максимов. – Срок он заработал, это железно, урок получил, а зачем же до могилы парня доводить?

– Я больше не буду, помогите мне… – Шевелить Малеев мог только кончиками пальцев, что и начал проделывать со всей активностью.

– Тьфу, – сказала Варюша. – Решено, Максимов, – это чмо мы с собой не потащим. После с ним разберемся. Ты пойми – зэки с ним не останутся, они за нами побегут. А назад уже не вернутся…

– Почему не вернутся? – удивился Максимов.

– А вот увидишь, – голубые глазенки блеснули в темноте. Вдумываться в смысл этой загадочной фразы времени не было – автоматчик полоснул по двери. Пули раскромсали дерево. Стреляли в сторону, но Максимов повалил Варюшу на пол.

– Ползи к окну…

– Помогите же… – отчаянно вякнул Малеев. – Не оставляйте меня… Я приду в милицию, я все расскажу…

– Вот кретин-то, – буркнула Варюша.

Он одним движением смахнул с подоконника какие-то горшки с засохшими кактусами. Распахнул окно и вывалился в темень. Давно приобретенный на тактических занятиях навык (не сидеть там, где упал) сработал и сейчас. Максимов кувыркнулся за рябину, а то место, куда он приземлился, прошила очередь! Фонтанчики земли брызнули на ботинки. Силуэт качнулся на углу дома. Ну как же не узнать братца Лупатого! Мазай своей шкурой дорожит – придурка послал… Он рухнул с автоматом за раздвоенный ствол рябины, дважды выстрелил. Что-то грузное шмякнулось в засохший цветник, завозило ногами. Через мгновение в зоне видимости никого не осталось.

– Варюша, прыгай, – бросил Максимов.

А девчонка, между прочим, подвижная. Резво скакнула через подоконник, метнулась к ограде. Он услышал, как за спиной затрясся штакетник. Резкий свист – будто воздух выпустили из надувного матраса. Девчонка взвизгнула от боли.

– Ты издеваешься, Максимов? Чуть попу не пропорола… Не перелезу я, слышишь? Давай менять планы.

Истеричная смешинка вырвалась из горла. Но кашель подавил хохот. Атипичный какой-то кашель. Долежался во сырой земле… Лупатый окончательно, похоже, перетрусил. Кусты трещали за углом. На обратной стороне дома забористо матерился Мазай. Секунды есть в запасе… Он бросил автомат на землю, крепко обхватил руками ствол рябинки и, набрав воздух в легкие (придется поднапрячься), как следует шарахнул обеими пятками по ограде! Подгнивший штакетник треснул, как сухой хворост. Забор повело, часть ограды рухнула на землю, образовав метровую пробоину.

– Прошу вас, леди, – процедил Максимов, нашаривая в траве автомат. – Извините, что без ковровой дорожки…

– Кру-уто… – восхищенно прошептала Варюша.

Пробежали метров сорок, когда крики за спиной приобрели критическую громкость, и Максимов решил не рисковать: повалил ребенка в грязь и рухнул сам. Переулок совсем рядом. Пули застучали по фанерному забору.

– Кролик, ползи в переулок… – Он распластался, наглотавшись грязи. Поднял голову, отплевываясь, и увидел, как из калитки, громко ругаясь, выскочили двое. Лупатый и Мазай. За ними третий. Ба! Цапля очнулся! Точно, длинный, нескладный – живучий, подонок… Он выстрелил наугад – попасть в этой темени просто невозможно. Двое разлетелись, как голуби. Третий рухнул у забора, сделал маховое движение, забурился в кустарник.

Максимов тоже заработал ногами, отползая, пока «перемена», в переулок.

– Левее давай, правее… Куда ж ты ползешь, слепой, что ли? – указывала направление Варюша. Смех и грех… Он укрылся за углом, схватил Варюшу за шиворот, оттолкнул – уж больно далеко ее выперло. Простучал автомат. Он ответил одиночным и перекатился за огрызок бетонной плиты, невесть откуда взявшийся в переулке. Трое неплохо просматривались. Кто-то привстал над забором, перебежал. Возможно, автоматчик – вряд ли безоружный полезет первым. Максимов выплюнул две пули – тишина настала.

Зарождался резонный вопрос – а с какой стороны подойдет «сторож»? В этом развеселом аду он совсем перестал ориентироваться.

– Ты долго будешь меня ронять? – давясь грязью, бормотала Варюша. – Я же не свинья, Максимов, под забором лежать и грязью питаться…

– Ты принцесса, я знаю, – ухмыльнулся он. – Пошевели-ка мозгами, Кролик, у нас за спиной сто метров открытого пространства до ближайшего поворота. Сколько нужно секунд, чтобы их пробежать и не загреметь в ящик?

Девочка хлюпнула носом.

– Я не знаю, Максимов. Но на скорости тридцать километров в час лопается левая кроссовка. Это отец так шутил, когда мы с ним в спортзал ходили…

– Ты любишь своего отца, Кролик?

Девчонка замолчала, ошарашенная неуместным вопросом. Тем временем тени на месте не топтались. Автоматчик снова поменял позицию. Выстрелили практически синхронно – чиркнуло по плите. Максимов втянул голову.

– Люблю, конечно, Максимов, – протяжно зашептала Варюша. – Другого все равно не будет… А этих сволочей ненавижу… Знаешь, как я их ненавижу?.. – Девчонка помолчала, выплевывая изо рта остатки грязи. – Я весь вечер лежала, связанная, капусту хрумкала и думала, каких бы гадостей я им наделала, сумей вылезти из подвала. И так думала, и эдак думала. Все думалки передумала! И не поверишь, Максимов, капуста там тоже была! Я так вот и мечтала – беру тяжелый вилок и швыряю козлу в нос! Кровища фонтаном, козел орет… Козлы и капуста – здорово, да? А когда так и вышло – он в подвале и уже на тебя прет, а под ногами этот самый вилок, я даже не задумывалась… Всё никак не пойму, откуда у меня силы взялись?..

– Ты умница, Кролик, – с уважением заметил Максимов. – Имеешь все шансы воплотить мечты в жизнь. Запоминай очередной комплекс упражнений: затыкаешь уши, я стреляю, а когда закончу это делать, срываешься с места и бежишь по переулку. Запомнила?..

– Да ты не волнуйся, Максимов, я все сделаю. У нас же с тобой ангел-хранитель есть! Вот он, посмотри, рядом – на крылышках летает…

Максимов посмотрел. Действительно летает. Срок хранения бы не вышел…

Злободневный вопрос – услышат ли в деревне автоматную пальбу в дачном поселке и хватит ли у людей ума позвонить в милицию? – пока висел в воздухе. Могли и не услышать. Очередное испытание поджидало беглецов в тот момент, когда, задыхаясь, уворачиваясь от пуль, они добежали до конца переулка и свернули на узенькую тропку над овражком. Справа – чьи-то задворки, горелый кузов-времянка, снятый с грузовичка. Слева – лог, ощетинившийся колючками. Тропа уходила под углом, овражек остался в стороне, а вместо него очерчивались чьи-то убогие владения, обнесенные сеткой-рабицей. Человек возник из стылого воздуха, как призрак. Просто не был, и вдруг откуда-то свалился. «Сторож!» – мысленно ахнул Максимов. Приклад у плеча, палец на крючке… Варюша вскрикнула. Отшвырнуть ее с линии огня он бы уже не успел – сама отпрыгнула, налетев на сетку. Максимов шарахнулся вправо, успев подумать, что курточку свою девочка, конечно, хорошо измазала, но белое есть белое – отличная мишень в темноте. Зачем стрелять в ребенка, который приносит деньги?.. Мысль, безусловно, светлая, но совсем не к месту – «сторож» грохнул из обоих стволов! Максимов споткнулся, падая, задел забор и почувствовал, как висок вспыхнул – на гвоздь напоролся! Ну и ночка… Превозмогая боль, он вскочил, наладил автомат вдоль проулка. Но зэк уже отступил за выступ гаража. Заряжает… Поздно бежать в контратаку. Он метнулся к Варюше, которая копошилась в просевшей сетке.

– Ты в порядке, Кролик?

– Нет, Максимов, я не в порядке… – плакала Варюша, отдирая подол курточки от зазубрин. Интересная особенность сетки – рулона не хватило, мастерили ограду из разрозненных кусков, скрепляя алюминиевой проволокой. Почти порвалась, осталось-то… Он рвал сетку руками, не чувствуя, что режет пальцы в кровь. Наступил ногой, отдирал со всем усердием, пыхтя от натуги. Приподнял участок сетки.

– Ныряй, Кролик…

Она полезла в дыру, виляя, точно змейка. Ткань трещала. Максимов ударил очередью вдоль проулка, развернулся на сто восемьдесят, добавил. Расширил рывком отверстие и полез за девчонкой. Схватил ее, клюющую носом, за воротник, потащил в заросли малины.

– Давай, родная, шевелись, мы почти ушли…

Она свалилась в колючий крыжовник и разрыдалась. Он забросил ее на плечо и побежал по раскопанной земле, прыгая через грядки, пока в спину не стали стрелять. Они упали, он прикрыл собой трясущееся тельце.

– Кролик, перестань плакать, ну что за истерики, право слово…

– Ты знаешь, Максимов, – пыталась шутить, давясь слезами, Варюша, – что женщину до истерики способна довести любая мелочь…

– А мужчину до истерики – только женщина… – Он поднял голову, не замечая, как по ней стучат огромные дождевые капли. Уголовники прекратили стрельбу. Мазай, срываясь на фальцет, орал, что Лупатый тратит без толку патроны, лучше в лоб бы себе пальнул, и вообще пускай отдаст автомат. В отличие от Максимова боезапас уголовников явно не ограничивался одним рожком. И тратили его направо и налево. Плюс Ворона со своей берданкой. Он слышал, как трещала сетка – урки лезли на участок. «Гранату бы», – тоскливо подумал Максимов.

– Слушай, Кролик, – нарушил он похоронную атмосферу, – если мы останемся тут лежать, через минуту нас будет шестеро. Бежим как можно быстрее. Здесь нет второго забора – участок обрывается в овраг. Какая мелочь, да?

Она рванула, не дождавшись приказа, окатив Максимова грязью. Он на миг растерялся, но быстро очнулся, подпрыгнул и, выпустив из-под руки очередь, помчался за девчонкой. А та уже кубарем катилась в овраг, оглашая пространство берущим за горло душещипательным:

– А-а-а-ааа!!!

Он скатился в овраг, помчался, расшвыривая ветки. Пятки Варюши мелькали перед глазами, прекрасный ориентир. Он нагнал ее, задыхающуюся, в том месте, где ложок упирался в уходящую под землю речушку – местные дачники качали из нее воду для полива. Громоздкий насос, цистерна на блоках. Тропинка раздваивалась, огибая незамысловатое гидросооружение. Варюша заметалась, не зная, куда бежать. Максимов поступил нетривиально: схватил ребенка поперек неоформившейся талии и потащил прямо – под обрывчик, где журчала вода. Спрыгнул на камни, умудрившись не упасть, забрался под карниз, увитый вылезшими на поверхность корнями, и зажал ребенку рот.

Громкий топот возвестил, что уголовники тут как тут.

– Мазай… – задыхаясь, прохрипел Лупатый. – Хрен поймешь… Тут две тропы…

– Цапля, за мной, – рявкнул старшой. – А вы двое – направо… И не дай нам бог их не поймать… Цапля, первый ляжешь! Пшли на хрен!..

Топот стих. Максимов благодарственно посмотрел на небо. Спасибо тебе, небесный житель… Дождь почти утих. Тучи занимались тактической перегруппировкой – опорожнившиеся, мерно покачиваясь, уходили на юг, а им на смену со стороны города подходила очередная тьма. На востоке намечались какие-то серенькие просветы. Часы у Максимова благополучно сделали ноги, но вовсе не нужно иметь часы, чтобы предсказать рассвет в обозримом будущем.

Ребенок задергался. Он только сейчас обратил внимание, что продолжает зажимать девчонке рот.

– Прости, Варюша, покорно, – он убрал руку и погладил спасенного ребенка по шапочке.

– Изверг ты, Максимов, – сплюнула Варюша. – И ладонь у тебя совсем невкусная. Кстати, объясни мне, пожалуйста, где мы сегодня собираемся ночевать?

– Боюсь, мы уже переночевали, – хмыкнул Максимов. – Рассвет придет – и так же неминуемо, как наказание для наших приятелей.

– А куда мы пойдем?

Он вообще не хотел никуда идти. Дождаться рассвета и потихоньку двигать вдоль речушки – она неизбежно приведет к великой сибирской реке, охватить берега которой у зэков кишка тонка. Да и не будут зэки в свете белого (хотя и пасмурного) дня бродить по местам, где имеют вредное свойство появляться люди. Поскрипят зубами, поматерятся, да отстанут.

Дальше пойдут. Насиловать, убивать и похищать.

А у Максимова свое задание – спасти ребенка. Ему плевать на зэков. Пусть милиция их ловит. Он охотно поделится информацией.

Он представил, как вооруженные автоматом негодяи тормозят машину. В ней семья. Отца швыряют в откос, стреляют в затылок. Верещащую женщину двое с хохотом волокут в кусты. Другие двое перебрасываются ребенком, словно мячиком…

Нехорошо получается.

– Ты задумался, нет? – пихнула в бок Варюша.

Он стряхнул оцепенение.

– На юг пойдем, Варюша. Есть там дачный кооператив – «Тополек». Километра полтора, я думаю. В нем сторож – питаю доверие, настоящий; а у сторожа, если повезет, средство связи с городом. Не можем мы, Кролик, позволить этой сволоте уйти безнаказанной. А планы твоей личной мести, надеюсь, не исключают пожизненного наказания для всех четверых?

– Ты настоящий Робин Гуд, – восхитилась девочка. – Молодец. Максимов, не знаю, почему, но ты мне нравишься. А если нас с тобой опять заметут?

Он пожал плечами, сооружая гордо-независимый вид.

– Заметают менты, Кролик. Откуда такая безграмотность? А зэки в худшем случае могут взять на понт… Партизанить будем, Кролик. Нам с тобой не привыкать бегать от безносой.

– А ты умеешь ориентироваться? – недоверчиво сказала девчонка. – Я уже вся завертелась. Где у нас юг?

– Понятия не имею, давай искать. Птицы, например, на юг летят.

– Да улетели уж, поди, – шмыгнула носом Варюша, с сомнением задирая головку к небу.

Максимов засмеялся.

На небе в этот час объявились новые властелины – приказавшие дождю трубить отбой, а ветрам – менять направление. Подползающую с севера хмарь разрубило на просветы, тучи ломали боевой порядок, растекались на отдельные безвредные облачка. То, что вылилось, возвращалось назад – едва ли эта обессилевшая, выжатая масса была способна разразиться ливнем. В завершение этих природных метастаз на землю начал опускаться туман…

Они брели под прямым углом к направлению, избранному уголовниками. Тесным улочкам не было конца. Дачный кооператив «Тихие зори» оказался значительно обширнее, чем предполагалось. Варюша подпрыгивала, пытаясь согреться, бормотала, что Максимов ее окончательно заблудил, что все его просчеты оказались верны, а к утру на землю падет снег, все вокруг заиндевеет, покроется коркой льда, и останется только играть в хоккей, но даже и это не удастся, поскольку труп не играет в хоккей, и вообще ни во что не играет, а смиренно лежит и ждет, пока кто-нибудь добренький отвезет его на кладбище. Максимов хихикал в кулак и изредка напоминал ребенку, что неплохо бы заткнуться, иначе за ее брюзжанием он ничего не слышит. А если уж ей очень хочется поболтать – то пусть приходит к нему в офис и болтает на здоровье хоть весь рабочий день, он с удовольствием будет ее слушать…

Ворону проворонили самым противным образом. Липовый сторож, видно, был глуховат на ухо, иначе за версту услыхал бы брюзжание девчонки и присел в засаду. Но приятного все равно было мало. С ним столкнулись буквально нос к носу, на стыке переулков. Упырь вылез, поводя носом, как будто вынюхивал чуждый человеческий дух. Ноги шире плеч, берданка в небо, рожа в лишаях. Благо жухлая акация со сморщенными листьями прикрыла беглецов. Они увидели ноги в растоптанных кирзачах… А дальше действовали так синхронно и слаженно, что Максимов поразился. Варюша с каким-то пугающим хлопком выпустила воздух из легких, рухнула Вороне между ног. Ворона растерялся: куда смотреть – вниз, вверх? Пока опускал ружье, чтобы продырявить сыщика сразу в двух местах, она ужом обвилась вокруг левой ноги и впилась зубами в голень! Бандит заорал, делая невольный книксен, Максимов тыльником автомата увел берданку в сторону – в этот миг она и жахнула из обоих стволов! Над ухом просвистело. От боли бандита выгнуло радугой. Максимов влепил по челюсти ствольной коробкой. Голова дернулась – отвалилась кепка, обнажился клочковато выстриженный череп. Прямой с вывертом пяткой, разбивающий вдребезги достоинство, славно завершил картину. Заголосив на всю ивановскую, Ворона упал на бок, придавил Варюше руку и сложился баранкой.

– Гадина! – визжала Варюша, выдирая отдавленную конечность. – Отпусти, больно же!

Вскочила и со всего размаха саданула урке по заднице. Еще раз саданула, другой ногой, вкладывая в удар всю свою непосредственную детскую ненависть.

– Получай! Получай, Ворона драная!..

– Довольно, Кролик, бежим, не увлекайся, – потянул ее за собой Максимов. Насилу оторвал ребенка… – Быстрее, говорю! Где один, там и четверо…

Какие эти твари живучие! Откуда в них эта жизненная сила? Нормальный человек до утра валялся бы в обмороке. А этот припадочно орал, поднимая на уши дачный поселок…

– Нет, Максимов, они меня разозлили, не видать пощады фашистам… – гневно бурчала Варюша, сотрясая кулачками и порывисто дыша в затылок. Они неслись что есть мочи, раздирая густеющий туман. Поселок, слава богу, кончался. Но и зэки не дремали – слетелись на карканье подбитой Вороны, сообразили, куда бежать, и живо пристроились в хвост. На околице черным от копоти дымоходом выделялась выгоревшая дачка. Тропа спускалась к протоке, над которой плотным молочным облаком висел туман. За протокой – подтянутые сосны, покрытые предрассветной мглой: символический прореженный лесок. За леском – «Тополек» – унылое дачное товарищество в духе «Тихих зорь».

Варюша вырвалась вперед. Неслась, как антилопа, – какой-то смешной иноходью: левую ножку отбрасывая дальше правой и забавно выворачивая пятку. И вдруг свернула – по кратчайшей дороге к воде. Протока пересохла, однако дожди, хлещущие больше суток, наполнили пустое русло, вдохнули жизнь в хиреющий канальчик. Максимов машинально подался за девчонкой. Кусты вставали из тумана, изрытая трещинами земля, мусор… Внезапно она проделала маневр и резко остановилась. А он летел по инерции, масса-то не девичья… Препятствие бросилось в глаза. Ива, рассеченная молнией до самого основания. Деревце исчезло, а пенек остался. С острыми ветками ниже слома! Отличный обман зрения! Еще мгновение, и он бы насадил живот на частокол. В последний миг он как-то сжался, оттолкнувшись от земли, перелетел торчащие штыками ветки и, соорудив корявый кульбит, шлепнулся на пятую точку. Ноги провалились в воду. Дыхание перехватило, он не сразу сообразил, что произошло. Автомат, отправленный в свободный полет, больно ударил по спине. Оттого и очнулся.

– Браво! – захлопала в ладоши Варюша. – Бис! Чудеса под куполом цирка!

– Я тебя высеку когда-нибудь, – пообещал Максимов, хватаясь за автомат, – быстро в воду, девчонка…

– Погоди… – Глаза Варюши загорелись мстительным блеском. – Я сейчас им сделаю западло – этим нехорошим дядькам…

Продолжая что-то бормотать, энергично стянула с себя курточку, сложила ее повдоль и пристроила на том месте, где упал Максимов. Крики приближались. Но зэков потянуло куда-то в сторону – не видно же ни черта в тумане…

– Что ты делаешь? – остолбенел Максимов. – Замерзнешь, идиотка!

– Отстань, – отмахнулась девчонка. И вдруг заорала, сложив ручонки рупором: – Эй, придурки, мы здесь, ловите нас!

Ну точно, мелькнула мысль, насмотрелась «Один дома»…

– Сюда, братва!!! – завизжал из предрассветной хмари Лупатый. – Мы сделали их!!!

Лающая очередь ударила по туманным берегам. Салютуют, что ли?

– Максимов! – встрепенулась девчонка. – Ты что, остолбенел? А ну бежим отсюда!..

Они вбежали в воду, держась за руки. Вода по колено, муть сплошная. Затылок жгло нещадно – он не выдержал, обернулся.

Лупатый в растопыренном бушлате первым вынесся к реке. Завертел головой, не сбавляя хода. Весело подпрыгнул, разглядев белесое пятно на берегу.

– Здесь девчонка!!!

А дальше было что-то из разряда: «Зарисовки с живодерни». Он помчался на ориентир, как бык на красную тряпку. Дикий рев насаженного на вертел барана огласил мглистое пространство. Споткнувшись о пенек, он напоролся животом на торчащие из пенька ветки, вычертил дугу и, лишь зарывшись головой в прибрежную слякоть, перестал орать. За Лупатым из белесой хляби вылупился охваченный бешенством Мазай. Вырвал из воды сокамерника, дал под дых в качестве тонизирующего. Пнул аккуратно сложенную курточку, плюнул с досады, схватил отлетевший автомат.

– Пошли, – пихнул Максимов девчонку. – Отличный номер.

Они пробороздили русло и выбежали к лесу. Туман остался за спиной, в низине. Особой ценности в плане укрытия от погони этот разреженный сосняк не представлял – простреливался насквозь. Они неслись по узкой тропке, размытой дождем, еще не зная, что ничего хорошего впереди не будет. Лесок кончался, обрисовался лужок в клочках чахлой растительности, косые ворота без створок, скучные четырехскатные крыши…

Опять лачуга сторожа! Приземистая бревенчатая изба, окно с наличниками, ставни, дымок из закопченной трубы. Раздолье лопухов у ограды и яростный лай, сопровождаемый бренчанием цепи. Кудлатая псина, сверкая глазищами, металась вдоль будки. Максимов отбросил щеколду с калитки, обернулся. Погоня мешкает, пока не видно. Не пора ли прекращать эти веселые старты?

Варюша подпрыгивала от холода и возбуждения. Он втолкнул ее в калитку и погнал по усыпанной щебнем дорожке к крыльцу. Собака встала на дыбы, натянув цепь, зашлась в истошном лае.

– Это западня, Максимов… – стучала зубами девчонка, послушно перебирая ногами.

Бежать уже не было сил. Отвык Максимов от тяжелых физических упражнений. Должно получиться, должно…

Он забарабанил прикладом в дверь. Варюша живо присоединилась – повернулась спиной и принялась лупить по ней пяткой.

– Кто? – испуганно спросили за дверью.

– Жена из города вернулась! – взорвался Максимов. – ФСБ! Отворяйте немедленно!

За дверью испуганно вскрикнули. Со скрипом образовалась щелка, а за ней моргающий глаз, увитый паутиной морщин.

– Какое ФСБ? – Лысоватый мужичонка в задрипанном пиджачке и ватных брюках отшатнулся от двери.

– Не какое, а какая! – рявкнул Максимов, вталкивая Варюшу в сени. Из дома шел теплый, сухой воздух с ароматом соломы и безвредной плесени. Хорошо-то как… – Капитан Пупкин! – выпалил он в физиономию мужичонки, который совсем позеленел от страха. – Кто такой? Сторож? Звать как?

– Сторож, сторож, – лихорадочно закивал работник. – Демидычем кличут…

– Неприятная история, Демидыч, – сбавил обороты Максимов. – Гонятся за нами, понимаешь? Зэки из колонии сбежали, безобразничают по дачам – сторожа в «Тихих зорях» прирезали…

– Савельича-то? – ахнул мужичонка, покрываясь бордовыми пятнами.

– Не знаю, – отрубил Максимов. – Мертвые не представляются… Варюша, приоденься, – буркнул он девчонке, которая в своей розовой кофточке с очаровательными рюшечками смотрелась как-то вызывающе. Варюша содрала с вешалки первую попавшуюся фуфайку, впрыгнула в рукава, оказавшиеся на треть длиннее нужного. Глянула на Максимова и потешно развела руками: где это я?

– Закатай, – бросил Максимов. – Родина есть родина – лапти да махорка. И не вздумай выдрючиваться. Лучше все равно не найдешь.

– А она… кто, мужик? – промямлил сторож, покосившись на девчонку.

– Дед пихто, – отрезал Максимов. – Дочь приемная. Переходящий приз. Словом, сам не знаю. Оружие есть в доме, Демидыч?

– Не-а, – открестился сторож.

– Врет, – сказала наблюдательная Варюша. – На стене висит, в горнице. И патрончики на столе.

– Обожаю, когда врут, – процедил Максимов. – Неси, Кролик.

Варюша умчалась, вернувшись через пару мгновений с начищенной берданкой и продолговатой коробочкой патронов. Древняя «тозовка» – спортивный вариант, калибр 5,6, затвор продольно-скользящий, поворотный… Неплохо идет на белку и куницу.

– Возьмите, товарищ, – строго сказал Максимов. – Будете держать оборону. Связь с городом имеется?

«Товарищ» совсем струхнул. Как-то съежился, с ужасом глянул на ружье и энергично замотал головой.

– Нет связи…

– Врешь, зараза! – рассвирепел Максимов.

– Да серьезно, мужик, нет связи! – каркнул Демидыч. – На кой мне ляд нужна связь с городом?

– Какого же хрена ты нам мозги насилуешь?! – заорал Максимов мужику в лицо.

– Сам ты насилуешь! – обиженно каркнул Демидыч. – Я впервые вас вижу, ты чего пристал, мужик! Вот щас собаку спущу!.. И не тыкай мне своим ахтоматом, видали мы таких смелых…

Выплеснуть обиду до конца не дали. Собачий лай во дворе вспыхнул с новой яростью. Брякнула калитка, короткая автоматная очередь – собака поскулила и заткнулась. Демидыч заметался. Кинулся к вешалке, спружинил, побежал было к печке, потом вернулся, выхватил у Варюши ружье с коробкой патронов, неуклюже начал запихивать в патронник продолговатый заряд.

– Прикольный ты сторож, Демидыч, – похвалил Максимов. – Выход запасной имеется? Только не ври.

– Там, – кивнул Демидыч на узкий коридор, заставленный ведрами с углем. – Через сарай…

Патрон упрямо не влезал в патронник. Венозные конечности сводила судорога. Когда по крыльцу затопали тяжелые бутсы, трусость победила окончательно: Демидыч смертельно побледнел, швырнул ружье на лавку, метнулся в коридор, опрокинув ведро. Патроны посыпались на пол. Максимов вскинул автомат, оттирая Варюшу подальше от входа. В дверь дробно застучали.

– Да чего вы ждете, придурки? – донесся визгливый фальцет. – В замок шмаляй!..

Слабая надежда, что зэки пробегут мимо, благополучно рухнула. Дымок курился, собачка тявкала – отчего бы не зайти?.. Автоматная очередь выворотила замок. Максимов огрызнулся короткой очередью.

– Падла, палец разбил! – завизжал Ворона.

Двустволку он, похоже, обронил. Но кто-то поднял, ударил из обоих стволов. Облезлая иконка с Николой-чудотворцем разлетелась вдребезги. И снова непоседливая Варюша выскользнула из рук. Он сделал резкое движение, словно ловя муху на лету, но она уже усвистала. Углядела на подоконнике аккуратно ссыпанный сухой горох – туда и бросилась. Сметала в ладошку, бросала под дверь. «Неуемная, – думал Максимов, лихорадочно прикидывая варианты. – Патронов в магазине хрен да маленько, на ружье надежды мало – драть надо отсюда…»

– Всё, Кролик, хватит заподлянки разбрасывать, – он схватил ее в охапку, потащил в коридор – она успела еще швырнуть пару горстей, замолотила кулачками.

– Да отпусти ты, нервный какой, сама побегу…

Они промчались по неосвещенному коридору, запинаясь о ведра, сбивая со стен какие-то кадушки, лейки, старые лыжи. Дверь открыта, трясется – сторож не успел далеко убежать. За спиной раздался оглушительный грохот – бандюганы, поливая огнем, ломились в избушку. Максимов пяткой отбросил дверь, выпрыгнул на заднее крыльцо. Опора вдруг ушла из-под ног – крыльцо оказалось муляжом. Сбитая из неотесанных досок конструкция, просто прислоненная к фундаменту… Он с трудом сохранил равновесие, спрыгнул на землю. Принял на грудь Варюшу, которая тоже чуть не расплющила нос. Бегло обозрел антураж: справа забор на чей-то дачный участок, дырка в заборе уже проделана, слева полянка, за полянкой кусты, протока. Сторож убегал, расшвыривая тонкие тальниковые веточки – озирался на каждом шагу. Еще мгновение, и нырнет в туман. Своя-то шкура дорогая…

Он потянул Варюшу направо. Она вырвалась.

– Стой, Максимов, помоги…

– Ну что еще? – рявкнул он.

В доме раздался оглушительный треск. Кто-то с разгона ухнул на пол – взорвался трехэтажным! Что за козел горох рассыпал?! На упавшего налетел бегущий следом, заорал бэк-вокалом. Куча мала – можно представить. Неплохо, подумал Максимов. Девчонка продолжает поражать. Незаурядная реакция и весьма оригинальное мышление.

Образовалась заминка на несколько мгновений.

– Помоги же, – бормотала Варюша, пытаясь сдвинуть крыльцо. Он просек, чего она хочет, поднажал. Конструкция с кривыми ступенями затрещала, подалась вверх и взгромоздилась на попа. Детский сад, да и только… Он схватил Варюшу за руку, поволок направо от крыльца, где за поникшими кустиками облепихи виднелась дыра на заброшенный участок…

Облепленные грязью ботинки тормозили – будто гири привязали к ногам. Задыхаясь, он догнал Варюшу – она на корточках вползала в отверстие. Желание обернуться просто выкручивало шею. Он уступил соблазну. Обернулся. Грузно топая, матерясь на весь свет, Мазай вырвался из дома. Опоры под ногами, конечно, не оказалось. Падал зэк красиво и как-то по-киношному. Одна нога ушла в пустоту, другая запнулась о порог, бушлат наполнился воздухом, движение – экспрессией. Взмахнув руками, как будто собираясь обнять землю, он изогнулся и шмякнулся с размаху, носом. Даже выругаться не успел!..

Он боялся представить, что с ними сделают, если поймают…

– Смешно, Кролик, – бормотал Максимов, прыгая через грядки. – Ты умеешь поднять настроение…

– Не вижу ничего смешного, – огрызалась на бегу девчонка. – Не отстанут – получат еще…

А дальше начинались серьезные неприятности. Не стоило питать иллюзий, что бандиты не видели, куда они побежали. Отлично видели. Но замешкались по ряду форс-мажорных причин. Это утешало. Их могли догнать в любую минуту – зэки неслись, охваченные яростью, не чуя боли, исполненные жгучего желания поймать и убить…

Место для дачного поселка было выбрано не совсем удачно. Весь ландшафт вдоль и поперек прорезали овраги – большие, малые, снабженные утлыми мостками и просто деревянными настилами, грубо сбитыми и едва закрепленными. Начинался рассвет – безрадостный, серый. Хлопья тумана клубились по оврагам, цепляясь за голый кустарник и космы увядшей травы. На поверхности земли тумана было меньше – видимость составляла метров пятьдесят. Моросил дождь – уже и не вспомнить, то ли постоянно моросил, то ли недавно начался. Они бежали по трясущимся мосткам, стараясь не смотреть вниз, по дощатым «тротуарам», превращенным в скользкую гладильную доску; с «тротуаров» падали в разливы грязи, трещины, колдобины, теряли скорость, на отдельных участках «дистанции» откровенно буксовали, ругая друг дружку. Это очень напоминало популярный сон, который видел, наверное, каждый: бежишь изо всех сил, рвешь жилы, а фактически стоишь на месте – в отличие от тех, кто висит у тебя на хвосте…

Дачки нависали над обрывами, участки уступами сбегали в ложбины (что весьма затрудняло толковое земледелие). Но не все овраги были приспособлены под «четыре сотки». Некоторые успешно использовались под свалки. С одним таким и пришлось столкнуться в самый драматический момент. Сил уже не было – брели по колено в грязи. Черный пес – косматое, страшенное чудище, со свирепой перекошенной пастью – махнул через изгородь и с хриплым лаем бросился наперерез! Такая страшила, да еще в момент, когда он тут совсем не нужен! Крик ребенка поразил Максимова больше, чем этот уродец. Варюша орала так, словно ее зэки резали. Слева овраг – она метнулась в него, не раздумывая. Покатилась, кусты затрещали. Максимов растерялся. Собака прыгнула на него, мощно отталкиваясь всеми четырьмя лапами! Кто такая? Приблуда местная? А чем питается в этом глуховатом месте? Людьми?! Он поскользнулся – это и спасло ему жизнь. Собака развернулась на краю обрыва, снова прыгнула. Воспаленные глаза сочились бешенством. Он отмахнулся автоматом, начисто забыв, что надо стрелять. Удар пришелся псине по черепу, но тем не менее она вцепилась ему в голень! Сомкнула челюсти… Ужасная боль понеслась по ноге. Максимов завизжал, принялся остервенело бить собаку по хребтине. Чудовище разжало пасть, зарычало. Шерсть взметнулась дыбом – буквально! Какого дьявола прицепилась?! Он отыскал трясущимся пальцем спусковой крючок (любил Максимов собак, но не до такой же степени!). Уродище почуяло угрозу, метнулось в сторону. Выстрел взрыл фонтан в грязи. Мимо. Прыжок! Но лапы тоже застряли в жирном месиве, собака замешкалась, а Максимов машинально отшатнулся и, поняв, что деваться уже некуда, прыгнул в обрыв!

Как ни странно, ничего он там себе не сломал. Пятки встретили откос, пробороздили глину. Он свалился в груду перегнившего бытового месива и даже не выронил автомат. Проделал кувырок, пытался встать на ноги… Туман застилал глаза. Рычание приближалось – несогласный с такой бесславной охотой, пес катился в овраг. Где-то далеко трещали кусты, раздавался крик – Варюша, одурев от страха, чесала, не видя дороги. Собака тоже окунулась в туман. А аромат перепревших отбросов, похоже, сбил ее с толку. Запах жертвы растворился. Максимов пятился, загремел какой-то консервной банкой. Собака припадочно залаяла. Прыгнула! Он поднялся, махнул прикладом. Псина увидела его! Зарычала, обнажив кривые клыки… Но крики на обрыве раздались как нельзя кстати. Хотя и как сказать, эти люди похлеще иных собак… Собака растерялась, не зная, на кого бросаться. Подняла морду, залаяла. Максимов пятился…

Вряд ли зэки поняли, что происходит внизу. Но огонь открыли ураганный – из автомата и двух берданок. Не привыкать им мочить собак – особый кайф в этом находят. Максимов развернулся, побежал. Подбитая собака захлебнулась рычанием, жалобно заскулила. В графе «Причина смерти» можно смело написать: «Дура».

Он бежал по оврагу, обливаясь потом. От бандитов он уйдет, кто бы сомневался? Но где противная девчонка? Он успел привязаться к этому смышленому, непредсказуемому существу. «Кролик… – бормотал Максимов, – куда ты делась? А ну вылазь…»

Девчонки не было! Хорошо ударило по мозгам – совсем забыла и про Максимова, и про то, где находится. Чесанула, заблудилась… Он выбрался из оврага, скрипя зубами, напротив треугольной дачки, крытой драным рубероидом. Заставил себя остановиться, прислушаться. Сквозь порывы ветра доносились крики. Бандиты перекликались. Звук по ветру обманчив: сколько до них – двадцать метров? Сто? «Не бойся, если ты один, – философски изрекала Екатерина. – Бойся, если ты ноль». Он рванул в ближайший переулок, отчаянно надеясь найти Варюшу раньше, чем это сделают бандиты. Ведь не может ей безостановочно везти…

Он плутал по закоулкам, пока окончательно не заблудился. Хмарь, туман, куда идти? Птицы на юг не летят… Какое-то металлическое поскрипывание за углом. Ноги вынесли к деревянному колодцу, рядом с которым, к неописуемому изумлению, он увидел живого человека!

Встал, остолбенев, проморгался. Натуральный живой человек – пожилой дядька в заурядной народной телогрейке – крутил скрипучий барабан, поднимая на поверхность ведро с водой! На земле – коромысло и два пустых ведра.

Он не слышал, как сзади к нему подкрался Максимов. И выстрелов в непосредственной близости не слышал. «Глухой», – догадался сыщик. Что и подтвердилось, когда он положил руку человеку на плечо. Тот подпрыгнул! Выпустил барабан, который завертелся как сумасшедший, и бросил ведро с водой обратно в колодец. Испуганно обернулся. Дачник-отшельник? Лет под семьдесят, на вид вполне крепкий, глаза навыкате и, похоже, с вечера принял – душевный такой выхлоп изо рта…

– Мужик, ну ты даешь. Обитаешь в этой тьмутаракани? – на всякий случай поинтересовался Максимов.

Дачник не ответил. Отступил, забыв про свои ведра, выставил заскорузлые руки, как будто защищаясь.

– Ясненько с тобой, – проворчал Максимов. – Глухня полная. И говорить не умеешь. И вопросы задавать тебе бессмысленно, верно?

Мужик непонимающе хлопал глазами. Не притворялся он глухим. И с мозгами у него, должно быть, не вполне о-кей – иначе не сидел бы в эту пакостную пору на даче.

«А не ему ли принадлежало милейшее создание, павшее в овраге?» – просочилась интересная мысль. Тогда понятно, почему не боится жить товарищ в этой глуши.

– Послушай, любезный, сгинь куда-нибудь, – по-доброму посоветовал Максимов. – Сейчас прибегут лихие люди, а им случайные свидетели, даже глухие, немые и чудаковатые, совершенно ни к чему.

Лихие люди, по всей видимости, уже подбирались к колодцу. Затылок нестерпимо жгло. Глухой дачник продолжал испуганно таращиться. Он схватил его за шиворот и без лишних формальностей потащил в ближайшие кусты, теснящиеся за грязно-зеленой трансформаторной будкой. Бесцеремонно загрузил перепуганного товарища в хитросплетения ветвей, а чтобы сразу не вылез, отшвырнул подальше и выразительно погрозил кулаком: дескать, встанешь – убью.

Он выбрался из кустов, поводя во все стороны автоматом, и припустил в ближайший проулок…

Этот странный бег по пересеченной местности напоминал черепашьи гонки. Спустя недолгое время, шатаясь, как маятник, с гордо опущенной головой, он выбрался на окольцованный дачными участками пустырь, призванный, очевидно, служить центральной площадью садового общества. Разрезанный пополам вагончик путеизмерителя, приспособленный под правление – чахлые клумбы в шинах от «КамАЗа», доска объявлений, на которой колышутся какие-то лохмотья. Напротив правления – приземистый магазинчик. Ставни закрыты изнутри, увесистая дверь на перекрещенных скобах. В стороне, за двумя заскорузлыми осинами, – несуразная конструкция из бруса и досок – то ли голубятня, то ли сеновал, то ли тренировочная пожарная вышка, то ли большой скворечник. Четыре бревенчатые опоры и лестница сомнительной прочности, ведущая во чрево сооружения.

Принимать обдуманные решения Максимов уже не мог. Усталость взывала к покою. Он пошел к «голубятне», вскарабкался наверх. Какое ни есть, а укрытие от дождя…

И только взгромоздившись на скрипучий, шаткий настил, он оценил по-настоящему меру своей усталости. Рухнул на сырую, сопревшую солому, клочками которой была завалена «голубятня». Напряжение в позвоночнике отпустило. Он оттолкнул смертельно надоевший «АКС» (не сбежит), замер. Три минуты покоя…

По прошествии трех минут его нешуточно затрясло от холода. Мокрый насквозь, облепленный грязью, а на дворе осень, и в горле уже противно першило, а из носа текли сопли… Он сделал несколько упражнений, призванных отодвинуть летальный исход, отыскал в сырых бревнах широкую горизонтальную щель и оценил обстановку. Тихо в ареале. В щель неплохо просматривалась центральная «площадь» поселка и окружающие пустырь дома. Дождик, кажется, пошел на спад…

Назначение этой «голубиной» конструкции оставалось загадкой, но применяли эту штуку активно: пустые водочные и пивные бутылки, пара использованных презервативов… Чуток согревшись, Максимов опустился на колени, извлек из автомата магазин и выбил по одному оставшиеся патроны. Разложил их в ряд, задумчиво покатал пальцами. Девять узеньких, остроконечных патронов калибра 5,45, обладающих хорошей пробивной способностью и убойной силой. Десятый патрон – в стволе. Центр тяжести у пуль смещен назад. Попадая в тело человека, такая дура теряет устойчивость и начинает кувыркаться, полностью отдавая энергию и нанося тяжелые рваные раны. Бережливый он сегодня… Вторично пересчитав патроны (больше не стало), он вставил их обратно в магазин, магазин воткнул в гнездо, установил переводчик огня на стрельбу одиночными и откинул сварную рамку приклада. Так удобнее… Опять сидел на коленях, тупо разглядывая индивидуальное стрелковое оружие, совершенно не нужное и вопиющее в мирной жизни. Хозяин автомата мертв двое суток. Лежит себе в морге при полковой больнице. Мать оповещена, выплакала все слезы и собирается в дорогу за телом сына. Отец с сухими глазами сидит у окна, проклинает государство. Девушка плачет. А ублюдки на свободе, куролесят и не остановятся перед новыми жертвами…

Он стянул с себя ботинки, превратившиеся в куски грязи. Закатав штанину, осмотрел укус. Кровь уже свернулась, запеклась. Прокусило чудище, возможно, до кости, но терпеть можно. А если гадина не страдает бешенством – то и вовсе хорошо. На всякий случай он оторвал от рубашки подол, замотал рану, предварительно повозив по ней слюнями. Сделал слабую попытку очистить ботинки. Грязь присохла, словно доброкачественный цемент. Свежая очищалась, а та, что ночная и вечерняя, решительно не желала. Оставив тщетные попытки, он обулся. Эти качественные итальянские бутсы теперь заслуживали только одного – мусорного контейнера. Со всеми почестями и словами благодарности.

Порыв ветра за бортом донес мужские голоса. Максимов насторожился. Приник к щели и машинально подтянул к себе оружие.

Подобно тому, как в Париже от площади Звезды лучами расходятся прямые проспекты, в здешнем поселении все проулки вели от пустыря. Из одного такого «коридора» и стали выбредать люди. Максимов чуть не засмеялся – довели они с Варюшей подонков…

Первым волокся Мазай с невыразимо злой, окровавленной физиономией. Как-то кривовато волокся, боком. То ли ключицу выбил, падая с крыльца Демидыча, то ли плечо зашиб. Автомат тащился по земле, рукояткой в грязи. За ним ковылял Лупатый с «тозовкой» – смертельно бледный, продрогший. За живот держался. Этому досталось еще больше. Сперва Варюша чуть достоинства не лишила, затем на пень с сюрпризом напоролся, чуть не проведя собственное вскрытие, да еще и мордой по песку бороздил… Третьим вылупился Цапля – согнутый вопросительным знаком, подволакивал ногу. Этот тип, похоже, и кувыркался на разбросанных Варюшей горошинах. Держался за отбитый бок, пугливо ерзал глазами по сторонам. Отметина от капусты сорта «Подарок» цвела на физиономии махровым цветом, разбив зэку хрящи и обратив небритый анфас в забавную пародию на человеческое лицо. Смыть кровь, разбавленную соплями, в голову не приходило, да и некогда. Сама отвалится.

Последним явился Ворона с двустволкой на плече – еще одна пародическая фигура. Ноги враскоряку. Оторвал от исподнего клочок ткани и кое-как замотал разбитый палец на левой руке. Теперь держал его отведенным в сторону и изредка со злобой посматривал. Залечить огромный, кровоточащий синяк на скуле уже возможности не было. Так и сверкало творение Максимова, играя фиолетовым отливом.

Зэки вышли на пустырь, остановились напротив правления и принялись озираться. В принципе Максимов мог перестрелять их по одному – вряд ли измученная и покалеченная банда могла оказать достойное сопротивление. Однако уверенности не было. Руки тряслись. Патронов мало. И не мог он просто так, с чистой совестью, взять и положить четверых человек – пусть даже негодяев. Не убийца. Другое дело, в бою. Или защищая девочку. Но Варюши при бандитах не было. Отсюда возникал отрадный вывод – не поймали…

Позлорадствовав, он продолжал слежение. Зэки уныло топтались на пятачке. Громоздкая «голубятня» за старыми осинами их, похоже, не привлекла. А напрасно, отметилось в сознании; хороший повод избавиться от всех четверых – пусть только подойдут. Бандиты потеряли всякую надежду кого-либо поймать. Мазай кусал губы, мучительно пытаясь пошевелить извилинами. Бежать им отсюда надо. И чем скорее, тем лучше. О возвращении на Овражную речь уже не шла. Сыщик с девчонкой сбежали, сторож «Тополька» утек – самое позднее через сорок минут в округе объявятся правоохранительные органы. Накрылась авантюра с легким заработком.

Но принимать оптимальные решения бандиты тоже не могли. Та еще ночка. Мазай порылся в недрах рваного бушлата, извлек сигаретную пачку. Лупатый и Ворона с заискивающими физиономиями потянулись к старшому. Некурящий Цапля посмотрел по сторонам и поволокся к зарослям шиповника, на ходу расстегивая ширинку. А Максимову вдруг показалось, что в зарослях что-то шевельнулось…

Он напряг глаза – до боли. Галлюцинациями вроде не страдал, хотя по завершении веселой ночки чего только не обретешь. Померещилось, должно быть. Кусты обильно ветвистые, отдельные листочки еще не опали. Парила дымка над землей в косую штриховку, мешала получать четкую визуальную информацию. Цапля вошел в кусты, вывалил хозяйство и задрал к небу голову – помолиться по случаю.

Остальные закурили, не обращая внимания на четвертого. Лениво переругивались.

Внезапно Цапля завизжал – остро так, проникновенно! Выпал из кустов и согнулся в три погибели. «Не померещилось, – вздохнул Максимов. – Не может без озорства…» И снова в кустах что-то завозилось. Дрогнула ветка.

Трое сбросили с плеч оружие и встали в стойку. Цапля загибался и что-то жалобно кричал, тыча пальцем в кусты. Остальные нерешительно приблизились. Физиономия подельника выражала сонм мучений. Лупатый загоготал, давясь кашлем. Загоготали остальные. На Цаплю было больно смотреть: физиономия пылала всеми красками. Он принялся что-то визгливо объяснять, негодующе мотая головой в сторону кустов. А зэки не верили – сам, мол, виноват, на небо засмотрелся и на ветку напоролся самым дорогим. Похохатывали – хоть что-то веселое за ночку. Но ситуация, впрочем, ясна. Обитает в Амазонии такая крохотная рыбка – кандиру. Вредная и злая. Заходишь в воду помочиться, а она из воды выпрыгивает и влезает тебе в детородное хозяйство. Привычка у нее такая. Проникает по каналам, обустраивает местечко, и требуется хирургическое вмешательство, чтобы избавить человека от паразита. А проще говоря, Варюша пряталась в кустах, когда придурку приспичило. Упустить такую редкую возможность девчонка не могла. Подобрала сухую веточку – а она, как известно, колючая – и сунула Цапле куда надо…

Мазай, отгоготав, поднял автомат и врассыпную врезал по кустам. На всякий случай. Максимов вздрогнул – успела ли спрятаться? Хотя должна, девчонка башковитая… Поодиночке зэки потянулись к правлению. Цапля озирался, кривя рожу. Лупатый приблизился к дверям магазинчика, подергал скобы. Обернувшись, что-то бросил приятелям. Ворона скептически покачал головой: сомнительно, дескать, чтобы на зиму в закромах что-то осталось. Уж водку здесь точно не держат. Мазай кинул резкую фразу. Лупатый настаивал – макароны там, сухие каши, кисели. Сутки ведь не жрамши… Ворона отодвинул Лупатого, осмотрел стальные скобы. Подергал ставни, запертые изнутри. Направился к правлению и без особых усилий пяткой выбил дверь. Спустя минуту появился на пороге с компактным ломиком. Вручил Мазаю, выразительно показав забинтованный палец. Мазай засунул ломик между стяжкой и дверью, с хрустом вывернул скобу. Поднатужившись, отодрал вторую. Потянул на себя дверь и соорудил похабную ухмылку – заходите, гости дорогие.

Бряцая оружием, компания в колонну по одному потянулась в магазинчик. Последним вошел Цапля. На пороге остановился, пристально глянув на обидевший его кустарник, облизал губы.

Шевельнулись кусты. Не те, что одарил Мазай автоматной очередью, соседние. Кто-то встал на коленки. Обрисовалась скрюченная фигурка в несуразном, взрослом ватнике. Мордашка чумазая, глазенки сверкают. Метнулась с низкого старта. В руке совковая лопата – где нашла?.. Максимов задрожал от возмущения – это, братцы, чересчур! Использовать все, что под рукой? Риск отъявленный, а толку? Но временные успехи совсем вскружили девчонке голову. Чувство меры потеряла. Он растерянно заметался по «голубятне». А Варюша явно хотела захлопнуть дверь и подпереть лопатой. Но все ее планы развалились как карточный домик. В отличие от подельников Цапля прекрасно понимал, что «рыбка кандиру» просто так не цапнет. Не успела Варюша добежать до крыльца, а Максимов – метнуться к лестнице, как с торжествующим ревом ей навстречу выскочил зэк и погрузил девчонку в стальные объятия! Максимов застонал от отчаяния.

– Я же говорил! – победно завопил Цапля. – А вы не верили!!!

Варюша визжала. Несправедливо, что тут говорить… Дергалась, как кукла на веревочках, лупила Цаплю ножками. Когда зэки, размахивая оружием, полезли из магазина, она совсем взбеленилась. Брызгала слюнями, ревела. Зэки впали в неистовый восторг. Лупатый барабанил себя по заднице. Ворона принялся подпрыгивать, изображая танец радости. Мазай осклабился – единственный не впал в эйфорию, вжал приклад в плечо, заскользил глазами по округе… А Варюша, видя такое дело, перестала визжать и впилась Цапле в шею! Вот это да! Зэк орал, как раненый бегемот. Рвал ее от себя, но делал только больнее. Зубы вгрызались в грязную кожу, рвали до мяса…

Максимов прицелился. Мишень плясала перед глазами. Опасно стрелять… Черт! Мазай сориентировался первым. Двинул Варюшу по загривку. Девочка свалилась с Цапли, как яблоко с яблони. Резкий шок, онемение… Опять он не успел выстрелить. Ворона, позабыв про свой расплющенный палец, сцапал девочку под мышку, перехватил, подбросил в воздух. Лупатый и Мазай загоготали. Варюша очнулась, взвизгнула. Цапля продолжал вопить, закрывая грязной ладонью разорванное горло. Кровь хлестала между пальцами…

Он не был уверен, что попадет. Но целился старательно, игнорируя холодный пот, текущий по глазам. И не попал! Когда Мазай вывернул Варюше руки, приспосабливая ее для удобной транспортировки, Максимов выстрелил одиночным. Приклад ударил в плечо. Пуля чиркнула по камню – у Мазая под ногами. Зэк отпрыгнул, выпустив девчонку. Вскинул автомат. Остальные растерялись. Не подвела Варюша – упав на четыре конечности, оттолкнулась носком, понеслась в туман! Зэки дружно запротестовали. Лупатый скинул с плеча берданку, затряс, точно копьем. Мазай ударил длинной очередью – куда-то поверх крыш. Максимов произвел второй выстрел. Лупатый дернулся, скачками понесся за угол правления. Варюша удирала, сверкая пятками…

Ворона, отстреляв дуплетом, спрятался за магазином.

– Идиоты! – визжал Мазай, огрызаясь короткими очередями. – За девчонкой бегите!!!

Это верное решение. Девчонка важнее, чем какой-то одинокий стрелок-мазила. Максимов лег на скользкий настил, когда несколько пуль ударили по «голубятне». Шальные пули куда опаснее прицельных.

Стрельба оборвалась внезапно. Он поднял голову, припал к щели. Варюши след простыл. Лупатый и Ворона тоже испарились. Мазай лихорадочно пятился, прикрывая отход. Метнулся за кусты, пропал…

Забросив автомат за спину, Максимов кинулся к лестнице. Загремел по ступеням, спрыгнул с «антресолей». Надоела эта зоология – смертельно. Никогда не кончится. Бег по кругу. А в магазине, между прочим, осталось восемь патронов…

Он опять бежал в обход, лихорадочно соображая, в какие дали понесет Варюшу на этот раз. Фора незначительная, и вряд ли бандиты выпустят ее из поля зрения. Будут петлять, пока голова не закружится. Лично у него уже кружилась. Заурядное расследование выливалось в какую-то смертельную свистопляску, к которой он не был готов. Он пытался ускориться насколько возможно, обходя поселок с севера, бежал, тяжело подволакивая ноги, делал краткие передышки, запасался воздухом и рвался дальше через грязь. Без курьезов не обходилось даже в этом аду. Он миновал расшатанный мостик и столкнулся с глухим дачником, волокущим свое коромысло! Оба ахнули от страха. «Глухарь» попятился, затряс в ужасе головой. Вода плеснула из ведер.

– Дядя, мать твою… – свирепо зашипел Максимов. – Почему ты такой тормоз? Жить надоело?

Коромысло рухнуло с трясущихся плеч. Вода разлилась. Максимов схватил мужика за шиворот, поволок к ближайшему ложку, по уши заросшему каким-то молодняком, загрузил под обрыв.

– Сиди и не рыпайся, – погрозил кулаком. – Вот кончится кино, тогда и вылезешь, усек?

«Глухарь» активно кивал, как будто понимал каждое слово. А может, понимал? По губам читать умеет? А чего же в первую встречу не прочитал?

Он двигался дальше, все чаще хватаясь за заборы и делая вынужденные привалы. Отдых не пошел на пользу. Максимова лихорадило. Заборы плыли перед глазами, как лодки в штормовую погоду. Помощь не спешила – хотя с момента бегства Демидыча прошло не менее двух часов. А факт ли, что Демидыч, добежав до Павловки, тут же позвонил в милицию? – все чаще закрадывалась пакостная мысль. И добежал ли он до Павловки? Или утонул со страха в разлившейся за ночь протоке? А в деревне выстрелы не услышат – далеко. А услышат – на утиную охоту спишут. И народ не появится в этих краях – только дачные воры, да беглые зэки. Да чудаковатые глухонемые, возомнившие, что они под защитой собаки Баскервилей…

Крики смолкли. Над дачным поселком висела тишина, нарушаемая порывами ветра. Очевидно, зэки в качестве разнообразия поработали головами и избрали новую тактику – тихий обход. У Максимова же голова перестала работать. Надежды отыскать девчонку таяли. Переулки сливались в один. Он сбился с курса и однажды чуть опять не вышел к правлению. Контуры знакомого вагончика плясали перед глазами. Он сменил курс и остановился на каком-то перепутье, у раскисших песчаных горок. Замкнутый круг – садоводство «Тополек». Можно вырваться из лабиринта, но почему-то никто не хочет этого делать. Бродят, вылавливая друг дружку…

Двое как раз появились. Точно, парами ходят. Лупатый и Ворона – медленно вышли из-за поворота. У Лупатова – берданка, у Вороны – двустволка покойного сторожа. Роботы какие-то недоломанные, зомби. Брели, волоча ноги, и Максимова увидели не сразу. Глаза-то тусклые. И он не сразу сообразил, что хорошо бы спрятаться. Палец как-то лениво нащупывал курок, но он его не чувствовал! Лупатый испустил харкающий звук, поднял берданку. Максимов рухнул за горку с песком – одновременно с выстрелом. Пропело над головой. И тишина. Ворона не стрелял. Все понятно – держал на прицеле макушку песчаной горки и медленно приближался. А за спиной Лупатый вбивал в берданку свежий патрон…

Он завозил конечностями, разворачиваясь на сто восемьдесят. Палец все же обнаружил спусковой крючок, но едва ли это давало активное преимущество. Подниматься не хотелось. Он пополз к забору, где между землей и торцами штакетин виднелся просвет сантиметров в двадцать. Лег на спину, просунул голову и тяжело оттолкнулся пятками от подножия горки. Животом, слава богу, не обзавелся – пролез. Ворона словно чувствовал исчезновение «клиента» – шаги убыстрились, дыхание стало отчетливым, близким… Он выдернул ноги с той стороны проулка, когда ненавистная харя возникла над горкой. Максимов прокатился по увядшей свекольной ботве, нырнул за подвернувшуюся бочку – тут и грохнуло! Ворона грязно выругался. Еще один выстрел – пуля звонко пробила бочку! Пришлось кувыркнуться, катиться по шершавой доске и прыгнуть за фанерную сараюшку.

– Ушел, гадина! – в сердцах выплюнул Лупатый. – Прикрой-ка, Ворона…

– Оставь, Лупатый, – буркнул «сторож». – Далеко не уйдет, девчонка важнее… У этого фраера дешевого, зуб даю, патроны кончились, для блезира автомат тискает…

Желание опровергнуть неверную гипотезу было жгучим, как крапива. Но он не стал горячиться. Попасть проблематично, а патроны вот-вот кончатся. Он добежал до пушистого кедра, шмыгнул в густую хвою и просидел, не шевелясь, пару минут. Тишина висела над поселком. Он выполз, прижимаясь к земле, дополз до разобранного парника и поднял голову. Над забором промелькнули две макушки и спрятались. И что бы это значило? Под оградой сидят, на понт берут? Или уходят, пригнувшись? Пришлось сидеть за парником, наблюдая, как с соседней сосны на ограду слетела сорока, уселась в двух шагах от горки и, склонив головку, вылупилась на парник. Не самое, конечно, мозговитое существо – сорока, но на головы страшенным мужикам вряд ли сядет. Нет под ней никого. Он пополз по узеньким дорожкам между перекопанными грядками…

Такое ощущение, что ноги уже отнимались. Мересьев, блин. С трудом перетащив себя через разделительную трубу, пополз дальше. Теплица прикрыла справа. Взгромоздившись на ноги, он пошел, низко согнувшись. Сколько участков миновал, трудно сказать. Не меньше десяти. А на одиннадцатом неожиданно заметил в покосившейся дощатой дачке приоткрытую дверь…

Пустая собачья будка с цепью. Под навесом на крыльце – брезентовое тряпье. Как бы сохнет. Из дома – ни звука. Что за черт?

Он перебежал до загородки с дровами, присел. Еще одна пробежка – встал под окна, приготовился стрелять. На цыпочках дотянулся носом до окна: пустой номер – «иллюминаторы» плотно задраены. Трудно предположить, что таким вот интересным образом зэки собираются заманить его в засаду. Максимов оторвался от стены, осторожно поднялся на крыльцо и проник в дом.

Действительно, чертовщина. Голова решительно бастовала, не желая докапываться до сути вещей. Здесь было сухо и тепло. Голову вскружило – дотащился до лавки, сел. Никого в доме, всего одна комната и крохотная веранда, совмещенная с сенями. Стены аккуратно побелены. Топчан, покрытый шерстяным пледом. На столе – стакан с засушенным пучком мятлика. Печка не горит, но тепло от нее исходит – топили недавно. На столе – чугун со вчерашней картошкой, сухари в коробке от «Доширака»… Он почувствовал звериный голод – никогда такого не чувствовал, подобрался к чугуну, принялся запихивать картошку в рот – жадно глотая, не жуя. Сухарями хрустел – на улице было слышно. В бадье на самом дне обнаружил остатки воды. Черпак корябал стенки, пришлось поднять бадью и давиться просто так, из «горлышка», тряся руками и проливая ценную влагу. Спохватившись, выдернул газету из пожелтевшей стопки («Известия» за 1984 год! – вот уж точно ни одной плохой новости!), завернул в нее три картофелины (для того «парня»), запихнул в карман, другой набил сухарями. Взгляд упал на полку для обуви, где стояли немного рваные, но вполне сносные кирзовые сапоги! Он семнадцать лет не носил этой прелести – как в последний раз перешел КПП воинской части и менял в кустах военку на гражданку, а опостылевшие кирзачи забросил далеко в кусты! В милиции носил невесомые, яловые – и те редко… А сейчас схватил с радостью, а когда приложил к своему истерзанному ботинку и удостоверился в схожести размеров, прямо осветился от счастья. Вырвал из тряпья в углу грязные портянки (главное – сухие!), принялся торопливо переобуваться, словно опасаясь, что с минуты на минуту возвратится хозяин и запретит. Испытывая необычайную легкость в ногах, потоптался по полу, забрал со скамьи автомат и отправился на поиски дальнейших неприятностей.

Выходя из калитки, он остолбенел. Качнулись ветки рябины, усыпанные сочными гроздьями, и появился согбенный хозяин дома с полными ведрами на коромысле! Глухой дачник! Весь покрытый зеленью, извазюканный, с каким-то гербарием на голове. Ну, наконец-то, в третий раз, ему удалось набрать воды!

Случись куда сесть, Максимов непременно бы сел. А так вылупился во все глаза и не удержался от сатанинского хохота. А ведь мог бы сразу догадаться, чье сало спер…

С пожилым товарищем чуть инфаркт не случился. Он взялся за сердце, побледнел, промычал что-то жалобное и опустил руки. Коромысло свалилось вместе с ведрами – Максимов не успел его подхватить.

– Судьба, товарищ, – он смущенно пожал плечами, наблюдая, как быстро пустеют ведра.

Неприятно, конечно. Несчастный инвалид все утро бродит с ведрами по дачному поселку, натыкаясь исключительно на Максимова (и ни разу на зэков – убили бы!) и не в силах понять, почему этот гад к нему пристал! И куда, в конце концов, подевался пес!

Он отодвинулся от калитки, освобождая проход. Но дачник пятился, в ужасе крестясь: не трожь, нечистая, я сам заберусь в кусты и буду там сидеть…

– Постойте, уважаемый, – растерялся Максимов. – Не бойтесь, идите в дом, потом воды наберете… А сапоги с портянками я верну непременно, вот только страсти улягутся…

Но старик уже убегал, то и дело озираясь. Спустился на овражий склон, сплюнул и был таков. Странные люди.

Проснулась совесть и издала щемящий писк. Неловко как-то стало. Паршивая штука – эта совесть. Он побежал дальше, но быстро встал. Сделал всего лишь несколько шагов, как вдруг в стороне раздался дружный рев! А дальше какофония беспорядочных выкриков – по большей части матерных…

Варюша вышла на тропу войны! – пронзила ужасная мысль. Достукается! Максимов заметался. Бросился по переулку, но встал, растерянный. Откуда крики? Явно, что не в соседнем переулке. Но и не сказать, что очень далеко. Он побежал обратно, поскольку заприметил вдоль дороги высокий дом с остроконечной крышей, начинающейся чуть не от земли (была однажды мода на такие скворечники). А к крыше была прислонена длинная лестница! Он вбежал на участок и помчался прямо по вскопанной земле…

Лестница дрожала, гуляла под ногами, но он упорно карабкался вверх, забыв, что с детства побаивался высоты – да еще такой шаткой…

Он добрался почти до самой крыши, где и перехватило дыхание. Повернулся спиной к лестнице, уперев позвоночник в перекладину, вскинул автомат, а левую руку положил на шифер для устойчивости…

Варюша продолжала откалывать свои номера. Изнуренные лишениями и бессонной ночью, отморозки сошлись в одной точке – на пригорке у разрушенной водонапорной башни. Очевидно, обсуждали текущие вопросы. А Варюша долго поджидала этого момента. Всё подготовила. И наконец дождалась. Что творилось на этом участке, плохо видно – метров двести дистанции. Какие-то сарайчики, балки, траншея. На краю участка – сверкающий свежей краской сортир, возведением оного и ознаменовал безымянный садовод окончание дачного сезона. Перед этим изящным сооружением и кривлялась скоморошно девчонка – махала длинными рукавами фуфайки.

– Ну, что, придурки, поймали?! – неслось по ветру. – А вы возьмите, возьмите, чего же вы?!

Именно этим и собирались заняться возбужденные зэки. Они уже прорвались через калитку и с улюлюканьем неслись по грядкам. Когда до них оставалось совсем немного, Варюша отбежала в сторону и перепрыгнула что-то, издали похожее на неглубокую короткую траншею. На дне траншеи валялся мятый жестяной лист. А там, куда она прыгнула, была груда досок. Проворно взгромоздясь на эту груду, она развернула навстречу бегущим остроконечный огрызок доски. Бегущий первым Лупатый уже не мог одним прыжком одолеть траншею – издав негодующий рев, он был вынужден прыгнуть на жестяной лист. Сделал шаг, чтобы схватить кривляющуюся озорницу, как вдруг жестянка поплыла! Он замахал руками, и в тот миг на дно траншеи шлепнулся Мазай! Остальные дали по тормозам… Открыв от восхищения рот, Максимов с верхотуры наблюдал, как двое зэков беспомощно погружаются в отхожую яму, оставленную на месте снесенного туалета! А груда досок – это и есть снесенный туалет!

Варюша радостно захлопала в ладоши и проворно прыгнула куда-то вниз. А куда, уже не видно. Надо думать, позаботилась о своей предстоящей пропаже.

– Стреляйте, идиоты! – надрывая связки, орал плавающий в дерьме Мазай. Ворона с Цаплей на мгновение растерялись, побежали в обход, усердно мешая друг дружке. Но стрелять оказалось некуда. Тыкали стволами в разные стороны, не видя мишени. А подельники, матерясь во все горло, пытались выбраться из дерьма. Молотили руками по чавкающим испражнениям, карабкались, скатывались…

– Руку дайте, уроды!!! – истошно вопил Мазай. – Поубиваю всех, на хрен!!!

Но счастливчики как-то не спешили подавать им руки. Мялись, словно не узнавали. А узнать и впрямь было трудно. Наконец Лупатому удалось взгромоздиться коленом на свободный от фекалий участок, выползти. Мазай схватил его за ногу, стал подтягиваться…

Это зрелище было настолько восхитительным, что, случись у Максимова свободные руки, он бы зааплодировал. И все же слишком бурно проявил восторг. А лишние движения в его ситуации были нежелательны. Малейший крен… Он со страхом почувствовал, как лестница заскользила по крыше. Схватился за выпуклость шифера, но не смог удержать тяжелую конструкцию. Центр тяжести лестницы почему-то оказался наверху! Автомат выпал, прокатившись по крыше. Благо не выстрелил. Он цеплялся из последних сил. Рельефное кровельное покрытие издавало примерно тот же звук, как если бы палкой проводили по батарее. Лестница клонилась, плавно скользя. Земля надвигалась. Трудно передать этот ужас… Максимов сгруппировался и, когда лестница уже готова была рухнуть, оттолкнулся, прыгнув на какой-то терновый куст…

Посадка оказалась не самой мягкой. Шапка ветвей спружинила, отбросила его на землю. Благо высота оказалась не критической. Максимов ударился затылком о какой-то обломок кирпича и на несколько минут потерял сознание…

Придя в себя, он первым делом ощупал затылок. Повалялся немного, настраиваясь на нужную волну. В эфире трещало и гудело. Голова становилась похожей на кочан капусты. Тела он не чувствовал. Насладился, называется, красивым зрелищем… Кое-как поднявшись, зацепив автомат, он доковылял до забора и вывалился в переулок. Сделал паузу, постоял. Отдышавшись, шел дальше. В глазах конкретно троилось. Кто-то мудрый в черепной коробке настоятельно рекомендовал воздержаться от прогулки. Боец из него уже не тот. И умирать по-прежнему не хотелось. Максимов распахнул первую попавшуюся калитку (хватило даже ума запереть за собой) и потащился к опрятной сараюшке в глубине двора. На постель рассчитывать не приходилось. Он нашел в сарае груду деревянных чурок, заготовленных на дрова. Груда вздымалась по самый потолок. Он аккуратно обогнул ее у задней стены, нашел свободную площадку и тихо рухнул. Автомат возложил на грудь – вместо свечи. Издал тяжелый вздох. Отбился.

– Не спи, private detective, – с легким королевским прононсом произнесли откуда-то сверху. – Замерзнешь. Я вот уснула и замерзла…

«Варюша снится, надо же», – умиленно подумал Максимов и открыл глаза.

На него смотрели два блестящих фонарика.

А потом упали.

Он сообразил, что дело нешуточное, сны откладываются, а в жизни опять нашлось место приятному. Он раскрыл объятия и поймал тщедушное, оборванное тельце. Пристроил под бочок, начал придирчиво осматривать. Она хлопала на него глазенками, собираясь рассмеяться, но пока воздерживалась. Грязная до умопомрачения, личико в золе (дымоходы чистила?) – одни глазищи сверкают, фуфайка клочьями, кроссовки – сгустки нечистот. Не узнать Варюшу, прямо скажем.

– Я не думаю, – начал Максимов, – что в этом поселке найдется вторая маленькая, вредная, проказливая девчонка, похожая на трубочиста. Ты, наверное, Варюша?

– Ага, – хриплым баском сказала девочка. – Кролик я. И попрошу без тонких намеков на мой невыносимый характер.

– Как спалось тебе, Кролик, в непривычной обстановке?

– Жутко, Максимов, – призналась Варюша. – Мне приснилось, будто я калейдоскоп. И все меня переворачивали. И в голове такие страсти…

– Ужас, – пробормотал Максимов, проводя пальцем по девчоночьей щеке. Слезла гарь, образовалась светлая полоса. – Что-то ты мне не нравишься, Кролик…

– Надо же, какой красавец, – обиделась девчонка. – На себя вон посмотри. Страшнее тебя, Максимов, я еще никого не видела… Впрочем, нет, видела… – Варюша погрузилась в воспоминания о недавних событиях.

Она подрагивала. Максимов потрогал лоб. Не горячий еще – но скоро, если не будет адекватных мер, начнется. Впрочем, жар в любом случае придет, и главное – в какой обстановке Варюша его встретит – в мягкой постели, в компании упсовитов и прочих пузырьков или в грязи при нуле Цельсия.

– А ты приобу-улся… – завистливо протянула Варюша, покосившись на уже устряпанные обновки. – Подфартило спозаранку, Максимов?

Он разулыбался. Мимика у ребенка, конечно, богатая.

– Да так, по случаю, – отмахнулся. – Гостинцев я тебе, кстати, раздобыл. Проголодалась, нет?

Он извлекал из карманов раздавленную картошку, сухари, раскладывая все это на сравнительно чистой чурочке. Варюша одобрительно похмыкивала, а когда он закончил, вытерла ручонки о кофточку и на всякий случай спросила:

– Это мне?

– Тебе, – решительно кивнул Максимов. – Трескай.

Она умяла «завтрак» за считаные мгновения. Утерла рот грязным рукавом и посмотрела на сыщика значительно подобревшими глазенками:

– Откуда?

– Испек.

– Молодец. А мне вот некогда было – всё дела, дела… Водицы ключевой не принесешь?

– Нет.

– Как жалко, – девчонка манерно вздохнула. – Испортил впечатление. Мог бы и цветочков собрать.

– Да ты вроде живая.

– Спасибо, Максимов. Давай капустки поищем?

– Не наелась, Кролик? Ох, и любишь ты капусту…

– Люблю, Максимов… – Варюша прижалась к нему дрожащим тельцем и свернулась клубочком. – Меня же в капусте нашли – вот с тех пор я ее и люблю…

– А я считал, что тебя аист принес.

– Не-е, что ты, – она завозилась, устраиваясь поудобнее. – Аист меня не донес. Выронил. В капусту. Там и нашли – колхозники по полю бродили, урожай воровали, смотрят – девочка маленькая в корзинке лежит, капусту грызет…

Они лежали, тесно обнявшись, грелись. Уходить не хотелось – да и надо ли куда-то уходить? На обыск каждого сарая уйдет как минимум неделя, а с наступлением дня бандитам, хочешь не хочешь, придется ретироваться. А далеко в таком состоянии не уйдут. Им помощь медицинская требуется.

Но и лежать на холодной земле – удовольствие средненькое и очень похожее на медленную казнь. Максимов пошевелился. И застыл с широко открытыми глазами – кто-то шел по переулку! Чмокала грязь. Он нащупал автомат, прислушался. Калитка не скрипела – дальше пошли… Какое-то время звуки человеческих перемещений еще были слышны, постепенно растворились в порывах ветра.

– Бродят еще – вурдалаки, упыри… – глухо прошептала девочка. – Ну, ничего, скоро уйдут… Ты не представляешь, Максимов, как мне одной было холодно, грустно и скучно…

– Преимущественно скучно, – ухмыльнулся Максимов. – И тянуло тебя на разные пакости и непотребства. Думаешь, я не видел, как ты зэков в дерьме утопила?

– Натура у меня такая, – вздохнула Варюша. – А чего они пристали, как пиявки? Я им что, клад из золота? А здорово было, да, Максимов? Веселее, чем в цирке. Ты не думай, я все заранее просчитала и подготовилась. Мне же скучно было. Кстати, спасибо тебе, что спас меня тогда, на пустыре. Я так и думала, что ты сидишь на этой странной голубятне…

– Проехали, – пробормотал Максимов, – Цаплю ты, конечно, вздрючила тонко – надолго у него останутся воспоминания… Хотя и не совсем это скромно с твоей стороны (Варюша, вспомнив, ЧТО она проткнула, состроила гримасу отвращения – невосполнимый морально-этический ущерб). А вот номер с лопатой был бездарной глупостью. Зарвалась ты, девочка.

– Да знаю я, – смущенно призналась Варюша. – В кустах валялась эта лопата, вот и ударило в голову…

Они еще немножко помолчали, слушая звуки природы. Ворона где-то каркнула. Дождик застучал по хлипкой крыше.

– Дальше побежим? – неуверенно предложила Варюша, – а то не греется мне что-то…

– Сил нет, – выплеснулось из души, – умаяли вы меня все, Кролик…

– Какой же ты неприспособленный, Максимов. В милиции, наверное, работал до того, как стать сыщиком… Вот бери пример с диких животных – они умеют приспосабливаться к нечеловеческим условиям. И выживают не в пример людям. Знаешь, почему у бегемотов, например, круглые ступни?

– Понятия не имею, Кролик.

– А чтобы легче перепрыгивать с кувшинки на кувшинку…

Он засмеялся, прижал к себе девчонку. Чем-то напоминала она ему собственную дочь пару лет назад. Случались у Маринки… экстремальные задвиги.

Варюша помолчала и произнесла серьезным голосом:

– Нельзя позволить этим гадам уйти. Они злые, больные, дерьмом воняют и теперь точно все человечество возненавидят.

– Уж маленьких девочек – точно, – улыбнулся Максимов.

– Не такая уж я и маленькая, – фыркнула Варюша, – в седьмой класс, между прочим, хожу, физику с химией осваиваю. В «фымышата» собираюсь. Это школа такая – с уклоном – при университете. Поступлю вот через пять лет и стану ученой дамой… Ты не смотри – я просто ростиком не вышла.

– Ладно, не посмотрю, – согласился Максимов. – А что касается наших добрых знакомых, то ближайшее их будущее мне видится хреновым. Из леса обезьянам не выйти, пока не приведут себя в божеский вид. А это трудно – денег нет, одежды нет, да и здоровье пошаливает. Выйти на дорогу, захватить машину? – сомневаюсь. Им нужен день – зализать раны. Звонить твоему отцу, требовать денег? Но Малеев остался в «Тихих зорях», а возвращаться туда они вряд ли намерены. Запомнили номер телефона и сами позвонят твоему отцу? Но для этого, извини, нужен, по крайней мере, телефон… Полагаю, они уйдут в сторону Оби – там достаточно хвойных лесов – и на время зароются в чащу. Оттуда и выскребет их ОМОН – думаю, устраивать показательные захваты наша милиция еще не разучилась.

– Но дел они еще успеют наделать… – с горечью заметила Варюша.

– Могут, – согласился Максимов. И задумался. Подставлять невинных граждан, оказавшихся не в том месте, под верную гибель как-то не хотелось.

– Ладно, – принял непростое решение, – обстановка покажет. Если сложится не в нашу пользу – отсидимся у одного моего знакомого. Это рядом – там тепло и сухо. Воды, правда, нет ни хрена…

Повезет – не повезет – стучало в голове. Не повезло. Грешно, однако, жаловаться. Полосы везения и невезения в эту ночь чередовались, как полосы на зебре. За невезением (если повезет) обязательно вернется везение… Но не только Максимову с Варюшей в этот час не подфартило. Они услышали затравленное поскуливание, и по траверсу, мотая зеленой от страха головой, просеменил глухой огородник! Совсем крыши у отморозков снесло, мысленно ахнул Максимов. На все подряд участки врываться стали. Или сам огородник повторно затопил печку, а зэки узрели над притихшим поселком сиреневый дымок. Полюбопытствовать решили. А какое любопытство без убийства случайного свидетеля?

Максимов сорвал с плеча автомат.

– А ну-ка, попятились, Кролик…

Не пятиться надо было – бежать! Огородник, судя по жалобным взвизгам, свалился в очередной овраг, а из встречного переулка выступили четыре фигуры…

Страх божий! Исчадия ада. Мертвецы, восставшие из гробья! Такие приснятся – верная гарантия не встретить рассвет!

– Ужас какой… – ахнула, мертвея на глазах, Варюша. – На кого они похожи…

– Это ты их, Кролик, довела. А ну, бежим отсюда…

Девчонка кинулась бежать без лишних разговоров, а Максимов задержался – прикрыть ей спину. Беглецов, конечно же, обнаружили. Цели поменялись. Старика преследовали молча, зная, что никуда он не денется, а узрев вожделенную мишень, разом возбудились, загалдели. Давно не виделись! И откуда столько страсти в мертвецах? Развернулись дружно и поперли в атаку. Максимов рубанул от пуза приличной очередью из трех патронов. Ничего не жалко! Промазал, зэки продолжали бежать, не реагируя на огонь. Жутковато как-то стало. Максимов развернулся и помчался, подгоняемый страхом. Пуля провыла над головой…

Варюша прыгала от нетерпения на развилке.

– Говорила тебе, Максимов, говорила – не надо никуда ходить… Так хорошо лежали…

– ТЫ говорила? – возмутился он. – Это Я говорил… Сюда, Кролик, – потащил он девчонку в боковой переулок.

– Да нет же, Максимов, сюда! – Она уперлась ногами и потащила его в противоположный. – Посмотри, здесь лес ближе…

Насчет спасительного леса сказать трудно, но темный холм, обросший чем-то рваным и клочковатым, действительно был ближе. Непростительная ошибка! Кого послушал? Осознали этот ляп гораздо позднее – когда промчались пресловутую точку невозврата. Очень уж не нравились ему заборы, обрамляющие завершение переулка. Беспросветные, высокие, сбитые внахлест из досок. А когда во всей красе распахнулся обрывистый край холма, точно вьюном оплетенный корнями – в качестве живописного тупика, – в животе тоскливо заурчало. Слева, справа – открытые участки, ни кустика, ни деревца. По фронту – громоздкая «незавершенка», горы строительного хлама, окруженные «дырчатой» оградой. Индивидуалист какой-то присоседился к поселку. Отложил строительство до будущего лета…

Громоздкая двухэтажка вплотную примыкала к обрывистой стене!

– Ах, дура я дурой! – запричитала Варюша, хватаясь за голову. – Не пойму, Максимов, почему ты не смог меня разубедить…

– Так это я во всем виноват? – зашипел Максимов, лихорадочно вращая головой.

Четверка демонов продолжала грузный бег, неумолимо сокращая дистанцию. А в загашнике пять патронов. По одному на брата. А последний – себе…

– Бежим, Кролик, – выплюнул Максимов. – Будем бегать, пока бегается. Не сможем мы с тобой адаптироваться в эту дружную семью…

Крупные камни разбросали – было у кого-то время разбрасывать камни. Запнувшись, пробежавшись по маме, он буквально зашвырнул Варюшу на территорию строительства. Сам пролез, окончательно дорвав куртку. Территория – что-то хаотическое: груды битого кирпича вперемешку с небитым, бетономешалка, короб для цемента, обломки измазанных раствором лесов. Стандартный джентльменский набор – пластиковая тара, пустые бутылки. Наверху использовали по назначению – оттуда и бросали.

Он втащил Варюшу за груду битой облицовки и повалил на землю.

– Мазай, они попались! – завизжал из переулка Лупатый.

– Ворона, давай слева! Лупатый, справа! – гаркнул старшой. – Цапля, мать твою, чего там телишься?.. Девчонку мне, смотрите, не зашибите!

Он увидел всех четверых. Никакой индивидуальности. Цапля разве что выделялся ростом. Все согбенные, приторможенные, вместо лиц – кроваво-грязевые маски, но решимостью исполнены – последний рывок, и золотой теленочек на подносе. Подкрадывались. Рожи оскаленные, глаза горят. Финита ля комедия, господин сыщик, не приедет бравый ОМОН – он в фильмах только приезжает в самый драматический момент – с помпой, в масках, под зажигательную мелодию – а в жизни всё куда пессимистичнее…

Мазай прикладом расширил дыру в заборе, но прыгать не стал, с духом собирался. Двое расползлись по сторонам, затаились за оградой. Там обрывчик в пол-аршина – безопаснее. Стволы берданок отливали матовым глянцем…

– Отползаем к дому, Кролик, – распорядился Максимов.

Варюша засучила ногами, разворачиваясь на месте. Попка взлетела выше кирпичей. Он свалился ей под бок, шлепнул по заднице.

– Убери, неумеха, отстрелят. Не по-пластунски ползешь, а по-идиотски…

– Да иди ты, блин, инструктор…

Способной она оказалась ученицей. Да и он в ее присутствии становился способным учеником… Без особых физических затрат они просочились за соседнюю горку и разлеглись на поддонах.

– Ты учти, детка, – бормотал Максимов, – эти выползни не будут тянуть резину. По команде попрут. Они такие злые, что уже ничего не боятся. Им время упускать нельзя. А патронов у меня – как пальцев на одной твоей ручонке…

– Тогда ты их задержи, а я в дом сгоняю, посмотрю, чего там, – нашлась Варюша.

Он занервничал.

– Только рыбкой, Кролик, мы у них на строгом прицеле, не забывай…

– Угу, – сказала Варюша. Завозилась, стягивая фуфайку (неплохое решение). Откатилась колбаской, юрко подпрыгнула и вонзилась в чернеющий проем чуть раньше пули…

Он совсем занервничал.

– Я живая, Максимов, – замогильно донеслось из дома, – занимайся своими делами. Только не суетись.

– Умница, – растроганно выдохнул он. Замечательно, когда дети сообщают, что с ними все в порядке. Не все, однако, дети такие замечательные.

В доме что-то грохнулось. Загудел алюминиевый бак, посыпались жестяные банки. Ружье хлопнуло, развалив косяк.

– Фраер, ты попался! – сообщил радостное известие Мазай. – Бухтеть бум?

– Бухти! – Максимов взгромоздился на позицию и выстроил из двух кирпичей небрежную амбразуру.

Очень к месту. Пуля шлепнулась в кирпич и чуть не отбросила ему на лоб. Он пригнул голову. Хоть пустая, а жалко. Кто-то вырос над дырой в заборе – прыгнул и свалился пластом в канаву. Он выстрелил, да поздно – пластун уже дополз до бетономешалки.

– Вы же бухтеть хотели! – Он изобразил обиду.

– А мы не любим бухтеть на расстоянии! – хохотнул Лупатый, шевелясь по левую руку. – Подойдем – и набухтимся досыта…

– Девчонку нам отдай! – вякнул Цапля. – А сам убирайся! На кой хрен ты нам сдался?

– Ну что, фраерок? – по завершении продолжительной паузы поинтересовался Мазай. – По рукам?

– По ногам, – засмеялся Максимов, стреляя в чью-то беспокойную конечность (Ворона на приступ собрался?). Конечность резво убралась, а в ответ ударила длинная автоматная очередь, закрутив вихревой поток горячего воздуха и наглядно доказав, что в критической ситуации патроны кончаются только у положительных героев.

Максимов молитвенно посмотрел на небо – не пора ли помощь оказывать? Но небо сегодня явно не собиралось разбрасывать подарки. Свинцовые тучи продолжали стремительный марш, сея пакостную изморось.

– Максимов, ау… – прошептала откуда-то из норки Варюша. – Ну, ты как?

– Хреново, – честно признался Максимов.

– А ты не вешай нос, – подсказала девчонка. – Неужели тебя не учили, что если из положения нет выхода, надо быстро менять положение? Слушай, тут столько разного хлама… Они строительством занимались, да бросили почему-то. Доски, кирпичи, канаты какие-то разлохмаченные, банки из-под краски… Я даже неиспользованную нашла, представляешь? – под мешковиной какой-то… Там, ей-богу, краска плещется – импортная, наверное, раз не засохла. «Тиккурила», блин… Чем бы крышку подцепить, не знаешь?

– Красить собралась? – съязвил Максимов.

– Ой, давай без этого… Надо мне, не спрашивай.

Надо – значит, надо. Он нашарил под рукой гнутую стальную арматурину, отправил по навесной траектории в проем.

– Держи…

– Супер, – восхитилась Варюша. – Слушай, ты их можешь задержать минут на десять? Прошу тебя. А я тут Сталинград небольшой сварганю…

Он вообще перестал что-либо соображать. Сменил позицию, подкатив поближе к выходу. Но и зэки не думали топтаться до обеда. Ворона переполз на участок. Мазай обогнул бетономешалку и заскребся с обратной стороны, делая упор для автомата. Лупатый изготовился нырнуть за поддон. Даже Цапля, низко пригнувшись, семенил куда-то вдоль забора, ища обходные пути. На открытый участок, впрочем, не полез, притаился.

Максимов нащупал под рукой обломок кирпича, швырнул по дуге.

– Эй, ловите гранату!

Тишина настала. Было слышно, как кирпич с коротким чмоканьем упал в грязь, полежал секунд пять и почему-то не взорвался. Вместо этого загремело что-то на втором этаже – Варюша хозяйничала.

– Блефует, падла, – надтреснуто сообщил Ворона.

– Эй, зяма, ты понтами тут дешевыми не швыряйся! – яростно выкрикнул Мазай. – Нам накласть на твои понты, о душе родной подумай… Так отдашь зазнобу?

– Этих бродяг уже ничем не пробить, – огорченно констатировал Максимов. – Натерпелись за ночку всякого, чувство страха притупилось. Как бы им популярнее объяснить, чтобы не спешили в атаку?

– А у него пульки кончились, – злорадно возвестил Лупатый. – Вот и швыряется кирпичами.

Интересное молчание воцарилось. Зэки вдумчиво переваривали гипотезу.

– Что ответишь, родной? – вкрадчиво осведомился Мазай. – Тю-тю патрончики?

– Не-а, – отозвался Максимов. – Полный рожок.

– А ты пальни, – гоготнул Лупатый.

– А ты выйди.

Очевидно, Вороне надоело выслушивать эту пустую трепотню – тень взметнулась на фоне изгороди, совершила два широких прыжка и рухнула за продолговатый ящик с цементом. Оторопев от такого нахальства, Максимов дважды нажал на курок и второй пулей пробил дыру в ящике. Вот только Вороне от этого хуже не стало…

Кусты затряслись на левом фланге – Цапля в поход собрался. Без оружия, а прет… Лупатый прыгнул-таки за поддон, воздвиг макушку над горкой кирпича.

– Эй, блатняк! – выпалил Максимов. – Пять минут дайте подумать, будет вам девчонка!

– А давай уж сразу? – заржал Ворона. – Ты чего юлишь, конь в яблоках? Эй, братва, а мы опять чего-то ждем? У него паршивка в доме орудует – смотрите, учудит новую заподляну…

Ага, Сталинград… На эту тему зэки должны реагировать по-военному. Подляну на подляну, и никаких гвоздей! Стремительный накат уже назрел – озлобленной банде нужен был толчок. Искра, разгул страстей… Чего она там возится в доме?

Он уже не думал о том, что слепо доверяет ребенку. Сделал все возможное, ее черед… Лупатый что-то вякнул, бандиты заржали. Максимов оттолкнулся ногой от поддона и перевалился через порог, оказавшись в непривычной темноте. Плечо свело судорогой. Рев негодования огласил ряды неприятельского войска. Ударили дружным залпом, не сговариваясь, но он уже лежал за бетонной приступочкой, зажав уши.

Тишина настала внезапно – он подумал, что оглох. Поднял голову. Исчадия ада поднимались из укрытий, разминали затекшие члены, кашляли. Оставался последний патрон – для себя, но что-то не хотелось ему пускать пулю в лоб. Любил Максимов эту беспокойную жизнь. Хотя и не надеялся уже, что это взаимно. Заговаривая боль в плече, он поднял автомат, расположив магазин параллельно земле, – прицелился в размазанную тень, совершающую медленные колебания, потянул спусковой крючок… Отдача в ослабевшее плечо швырнула его от порога. И тут же вопль раздался.

– Падла гнойная! – заголосил Лупатый. – Рука!..

Он видел, как остальные тени замерли, присели. И то неплохо. Момент истины настал? Откатился в сторону, приподнялся. Предметы вырастали в полумраке. Просторная прихожая, практически вестибюль – но все запущено, захламлено. Носилки, обросшие коркой цемента, горы мусора. Напротив входа – ступени, ведущие куда-то вниз. Галерея над головой. Лестница поднималась вдоль фронтальной стены, огибала боковую и уносилась на второй этаж. Там перила…

Грохот по ступеням, и дышащее жаром тело налетело на него, схватило за грудки, затрясло.

– Максимов, это ты, гениально… Слушай, я все продумала. Посмотри прямо: лесенка неширокая… Но она порядочной глубины, там внизу площадка и дверь в подвал… А дверь скрипучая, ходуном ходит… Я веревку к ручке привязала, потянешь – заскрипит и закроется… Посмотри налево – еще одна лестница – на галерею. Веревка на перила наброшена – та самая веревка, от подвала… Когда полезут эти мерзкие дядьки, потяни веревку, да хорошенько… А я наверх побежала…

Ерунда на постном масле. Он поднялся, пошатываясь. Действительно, переступив пару ступеней на второй этаж, нащупал примотанную к перилам веревку. Через серое пространство, к невидимой двери – почти не заметна в полумраке. Да и сам он вряд ли будет заметен. Но это в первые мгновения, когда со света попадаешь в темноту…

– Падлой буду, мужики, патроны у него кончились! – взревел у самого порога Мазай. – А ну, хватай их!..

Взревели дружно – в четыре глотки. Даже раненый Лупатый, посчитавший ниже достоинства оставаться в стороне. Топот, гам… Ублюдки лезли в недоделанную дачу, как звери в Ноев ковчег. «Сомнительное какое-то чудодейственное средство», – тоскливо думал Максимов, скорчившись посреди пролета. Потянул за веревку. Тяжело, но он ведь и не девочка…

Далеко внизу, в невидимой хмари, глухо заскрипела и захлопнулась дверь.

Разбираться в ситуации зэки не стали. Азарт победы выдувал мозги.

– Вниз! – завизжал Цапля. – Там они!

И бросился первым. Остальные – следом. Разбитые кирзачи загрохотали по ступеням – как раз там, где Варюша разлила краску!…

Цапля с воем поскользнулся, загремел, ломая кости. Бегущий далее красиво взметнул носок, шмякнулся позвоночником. Остальные налетели, сбили… Падали дружно, эффектно, образовав у подножия лестницы матерящийся клубок из конечностей и дурных голов. Но это еще не окончание акта. Максимов поднялся на ноги, стоял изумленный, взявшись за перила. Как в тумане видел Варюшу на верху галереи, как раз над упавшими. Тужась из последних силенок, издавая сдавленные стоны, она громоздила на перила тяжелый деревянный ящик. Кое-как взгромоздила и спихнула вниз! Максимов зажмурился – высота-то приличная…

Чей-то хребет явно не выдержал. Вопль под треск ломающихся досок и громыхание железа пронесся такой, что ушам дурно стало! Крики, стоны, копошащиеся тела… Он скачками помчался на галерею, машинально сжимая автомат без патронов.

– Кролик, дорогой, – схватил ее за трясущиеся плечи. – Ты в порядке?

– Я сейчас скончаюсь, Максимов… – подняла она на него блестящие глазки. – Какой уж тут порядок? Невозможно же так напрягаться…

– Что ты сбросила, Кролик? Бомбу?

– Да почем я знаю, Максимов… Там скобы какие-то ржавые, болты с гайками… Всё такое обкаканное, вонючее, что даже не своровали…

Он стоял, не в силах прийти в себя, глаза пронзительно щипало от хлещущего пота. А драма с захватом «беззащитного» ребенка продолжалась. Разъяренные отморозки с нелюдским воем выбирались из подвала. Выжили, готовы к дальнейшим сражениям. Впрочем, их осталось только трое. Кому-то вдребезги разнесли хребет. Грузно, шатаясь из стороны в сторону, поднимались по лестнице. В натуре демоны… В авангарде – Ворона с разбитой головой. По роже текло, глаза сияли бешенством. Двустволка в руке! Остальные, слава богу, без оружия – потеряли в суматохе, а поискать ума не хватило – мозги от удара сплющило…

За спиной – просторная комната с запахом фекалий. Он задницей подтолкнул туда Варюшу, сам замешкался.

Ворона, угрожающе лыбясь, поднял ружье. Максимов, не раздумывая, швырнул в него пустой автомат! Винтовку выбило из рук, Ворона поскользнулся, разбив коленку, цапнул ускользающий ствол, но двустволка уже летела сквозь балясины! От удара об пол сработал спусковой механизм, разрядился ствол!

– Дави их! – взвизгнул Мазай. Заминка, господа хорошие…

Варюша тянула его в комнату.

– Пошли, чего засмотрелся? Попрут сейчас… Беги по стеночке, Максимов, здесь узкая комната и доски вот с таку-ущими гвоздями – я их посреди комнаты настелила. Могут, конечно, и не наступить…

А вдруг сообразят? – стучало в голове. Ведь это так просто: обуздать ярость, трезво поразмыслить и прийти к логичному выводу: второй этаж – тупик. Почему не спуститься, не подобрать оружие и не закончить наконец эту затянувшуюся порнографию?

Но трезво мыслить было некому. Зэки яростно рвались в последний бой. Варюша уже тащила Максимова в соседнее помещение, когда те ворвались в комнату. Гурьбой перли, напролом – ничему не учила их жизнь. Снова дикий вопль – на гвоздь наступил! И не просто наступил, а проткнул насквозь, до голени! Остальные дали по тормозам, а несчастный, продолжая стенать, рухнул на пол – и снова душещипательный крик забился, отпрыгивая от стен, словно мячик. Не один же там гвоздь! А человеческое тело – такое слабое…

Неудачник захлебнулся собственным воплем, когда они выбежали из комнаты и угодили в какой-то тесный закуток, где не было ничего, кроме лестницы на чердак! Варюша дрожала от возбуждения. Они взлетели под стропила, Максимов пнул фанерную дверцу, втянул Варюшу неведомо куда. Захлопнул дверь и сразу пожалел.

Темнота ударила в глаза – словно вспышка! Окон нет, а если есть – забиты. Он запнулся, чуть не грянул носом.

– Что это, Кролик?

– Фонарь включи, Максимов, у тебя же должен быть…

Точно. Во время многочисленных падений он испытывал неудобство в левом боку… Секунды есть – пока уцелевшие обойдут «минное поле», пока разберутся, где верх, где низ… Он выдрал из кармана компактный, обтянутый резиной цилиндр. Батарейки садились. Тусклый свет заметался по стропилам. Нет здесь ничего полезного: стены не заделаны, стекловата клочьями, доски, труха, голый цоколь болтался на перекрытии. Пылищи немерено. Такое ощущение, словно эту дачку не строили, а ломали!

– Дальше что, Кролик? – Он мазнул лучом ссутуленную фигурку, застывшую истуканом посреди чердака.

– Ну, ты и наглец, Максимов… – Голосок предательски задрожал. – Откуда я знаю, что дальше. Не придумала, понимаешь? Я ж не Кулибин тебе – идеи гениальные рожать по сорок штук в час. Если хочешь, можно вспомнить про грузинскую мышеловку… Да только некогда.

– Черт… – ругнулся Максимов.

– Между прочим, их осталось только двое, – насмешливо напомнила девочка. – А ты, сдается мне, мужик… А ну-ка, дай сюда фонарик.

Он машинально послушался. Свет погас. По лестнице уже стучали кирзачи.

Ворвались – и волна ненависти покатилась, разметая пыль.

– Дави, Ворона!

Но темнота ошпарила, сбила с панталыку. Вопль оборвался – на пронзительной ноте. Кто-то споткнулся. Кулак разрезал воздух, не попав в цель.

И вдруг фонарик вспыхнул! Есть такое детское развлечение – подсвечивать в темноте собственный подбородок. Девчонок пугать в пионерских лагерях. Лицо делается жутковатым, сотканным из заплат, висящим в воздухе, а если выпучить страшные глаза, оскалить рот да издать что-нибудь по случаю… Неужели она хотела показать эту сомнительную страшилку?

Впрочем, испугаться можно – на мгновение. А второго и не надо. Зэки встали. Не потешная их рожица испугала – наличие фонаря! Свет погас, рожица пропала. И вдруг опять вспыхнул – осветив скрюченные фигуры негодяев!

«А ты, сдается мне, мужик, Максимов»…

Ярость ударила в голову – как кипятком из ведра! Он бросился в атаку. Первого оттолкнул как следует, впечатывая в закрытую дверь, второму врезал круговым по виску, чувствуя, как кожа лопается на пальцах…

– Кролик, свети!

Опомниться эти негодяи так и не успели. Притомились за ночку. Извелись, поди, неоднократно, что провели ее не на нарах. Кулак дрожал, источая энергию. Разряды трещали… Ворона, треснувшийся в дверь, шипел, как разбуженная змея. Мазай, стерпев удар, сцапал Максимова за грудки. Он ударил снизу, в челюсть, пробив хватку и раскромсав скулу. Но мало этого – дважды врезал под дых, опять по челюсти. Бил методично, напористо, наращивая силу ударов и испытывая при этом немыслимое наслаждение. Никогда с таким сладострастием не бил человека! Мазай обвис, уже не дергался, а он продолжал его лупить, лупить, не в состоянии остановиться…

– Максимов, второй! – закричала Варюша.

Своевременно сказано. Ворона поднимался, сжимая, как копье, зазубренную доску. Он отшвырнул Мазая, ударил пяткой, ломая доску и все, что за доской: носовые хрящи, зубы… Боль немыслимая, но он терпел – совсем немного осталось терпеть. Ворона отлетел к двери, прокаркал что-то. Пинок в живот – Ворону развернуло, подбросило. Пытался отлягнуться, отчего Максимов окончательно рассвирепел – заломил руку с отбитым пальцем, вывернул, ломая кость, поднял орущего от нечеловеческой боли за шкворник, наградил дуплетом по почкам…

– Кролик, дверь открывай…

Швырнул полуобморочного урку в образовавшийся проем. Не стал дожидаться, пока он отгрохочет по ступеням, взялся за второго. Рывком поставил на ноги, отправил с чердака. Не слишком точно рассчитал курс – бандит вонзился рожей в косяк, свалился на пороге. Вторая попытка, затрещина, и красочный отпечаток на заднице – ломая всё, что он еще не успел доломать, бандюга с треском покатился вниз…

Он спустился неспешной походкой победителя. Мазай пытался приподняться, что-то сказать – не самое, очевидно, ласковое. Не вся еще злость оказалась растраченной: Максимов опустился на корточки, подул на горящий кулак, врезал точно между глаз. Еще раз подул. Сел на пятую точку, тупо выставясь в сумрак.

Варюша, пошатываясь, спустилась с чердака.

– Ты закончил, Максимов? – Какие-то благоговейные нотки появились в ее голосе.

– Всё, Кролик, – сипло прошептал Максимов. – Кончилась наша с тобой развлекуха… – вышел из оцепенения и изумленно уставился на кулак, превращенный в багровое месиво.

Приятно думать о том, что все уже позади. А для кого-то полный романтический набор: реанимация, КПЗ, суд, пожизненное… Всех избитых и покалеченных Максимов откантовал вниз – нисколько не церемонясь. Заслужили. Разбитые головы, изувеченные лица, конечности… Кровь вперемешку с дерьмом. От Лупатого с Мазаем нестерпимо разило – и как сносили их подельники? Впрочем, от дерьма до дерьма – небольшая ароматическая пропасть…

Усталость дикая. Лупатого, пронзенного ржавым десятимиллиметровым гвоздем, он отдирал от доски целую вечность. Падая, тот умудрился проткнуть еще и плечо, что также не добавило ему жизненных сил. Постанывал, закатывая моргающие глазки. Но с лестницы спускался своим ходом, под строгим присмотром – припадая на ногу и по-щенячьи поскуливая.

– Встаньте сюда, больной, – приказал Максимов. Двое уже лежали в ряд.

– Не бей… – простонал Лупатый. По синим губам обильно текло – пунцовое, с зубным крошевом (не просто так свалился на доску, а еще и зубами помогал).

– Да разве я садист? – удивился Максимов. – Это я, считай, поглажу. Вместо наручников. А бить тебя будут позже – причем во всех инстанциях.

Отправив зэка в нокаут, он совсем расклеился. Бормоча о необходимости всеобщего учета и контроля, отправился к подвалу, где у подножия лестницы валялся Цапля. Боязливо обойдя участок со щедро разлитой краской (запашок такой свеженький), распинал скобы с болтами, сделал попытку приподнять пострадавшего. Дышал Цапля. Живучий. Не пришлось брать грех на душу. А травмы, переломы и пожизненная инвалидность Максимова не волновали.

Нога у Цапли, правда, застряла между досками. Не вытягивалась. Отрывать от ступни? Ей-богу, бедолаге уже без разницы.

– Кролик, помоги, пожалуйста. Да поаккуратнее спускайся, в краску не влезь.

– Да ну его, – поморщила носиком Варюша. – Ты кто, Максимов? Добрый доктор Айболит? Мать Тереза?

– Я в первую очередь не сволочь, – огрызнулся Максимов. – Спускайся, говорю, потом митинговать будешь и права обиженных качать.

В четыре руки они насилу освободили Цаплю от капкана. Варюша, выражаясь и кряхтя, оттягивала доску, а Максимов волок изувеченную ногу. Сапог пришлось оставить в капкане, ну да ладно – не улика.

– Сам тащи, – фыркнула Варюша. – Я к нему и за деньги не прикоснусь.

Он проволок это долговязое недоразумение лишь до середины марша. Звук взводимого курка нехорошо подействовал на сердце. Варюша за спиной ахнула. Максимов втянул голову в плечи и поднял глаза. Рука разжалась, Цапля выскользнул, клацнув челюстью.

На вершине пролета стоял… бледный паренек с трясущимися губами. Взъерошенный, в лице ни кровиночки. Глаза свирепые, торжествующие, подбородок трясется. В руках двустволка, которую в раскаленный момент драмы выронил Ворона.

Дима Малеев. Тот самый. Привязанный в «Тихих зорях». Похититель, о существовании которого Максимов, надо признаться, забыл. Эффектный финал.

Стареешь, сыщик…

Ружье смотрело прямо в грудь, не куда-нибудь. Дрогнул палец на крючке. «А ведь пальнет!» – тревожно шевельнулось в душе. Падая с лестницы, берданка произвела выстрел. Но это был не дуплет. Ствол разрядился. Во втором заряд целехонек, о чем придурок, безусловно, знает.

– Эй, постой, парень, – заволновался Максимов. – Ты чего это удумал?

– Ищейка поганая… – хрипло выцедил студент. – Домофон, говоришь, ставить будем?

Совсем свихнулся паренек. Щурил глаз. Холод пополам со страхом – скверное ассорти. Развязался, когда все умчались (интересно, каких усилий это стоило?). Вспоминал мучительно, что на зону неохота. Прятался неведомо где, определяя по звуку выстрелов, куда смещается эпицентр событий. Как чувствовал, урод, что у зэков может и не обрыбиться. Дождался-таки…

– Дохлый номер, – покачал головой Максимов. – Менты про тебя знают, Малеев. Поселок окружен. Брось ружье, сядешь по минимуму. Не бери грех, он того не стоит.

В глазах у парня плыло – дубасили его зэки качественно. Не спавши, трясясь от ужаса…

– Не верю я тебе, ищейка… – сипел Малеев. – Не знают они… И знать им неоткуда… И то, что поселок окружен – свист художественный… Кого ты оказачить хочешь, умник?

Максимов пятился. Нащупал за спиной Варюшу, отпихнул подальше. Парень шагнул за ним, не спуская с прицела. Зрение неважное? Максимов продолжал пятиться.

– Ну ладно, парень, убьешь меня. А с девчонкой каковы планы? Кореша-то твои мертвее некуда, похищение уже не светит. Раскатаешь отца на бабки, и в бега – добро пожаловать во всероссийский розыск?

Малеев облизал трясущиеся губы.

– Не твоя печаль, козел… Доской забью, легче тебе от этого станет?

Лицо у парня преобразилось. Оскал звериным сделался, волчьим. Каково, интересно, с наступлением призывного возраста становиться убийцей?

Допятились до упора, до самого низа. Малеев опустился еще на ступень. Пятка скользнула по разлитой краске. Изумился парень. Выполнил ногами какое-то замысловатое па и грохнулся спиной. Ружье пальнуло в потолок. Затылок дернулся и с подозрительным треском ударился о край ступени. Отключился студент…

Тишина настала какая-то недоверчивая. Опасливо вытянув голову из плеч, Максимов покосился по сторонам. Медленно повернулся. Варюша с совершенно невинным видом царапала ножкой пол и смотрела на него большими ясными глазами. А ведь могла убежать в подвал, одобрительно отложилось в голове. Не убежала. Поддерживала морально.

Молчание затягивалось. Пришлось кашлянуть.

– Да ладно тебе, Максимов, – сглотнув, прошептала девочка. – Ты только не говори, что шутка, повторенная дважды…

Груз, оглушительно грохоча, свалился с души. Максимов засмеялся – непринужденно и раскованно.

– Кролик, а что такое грузинская мышеловка?

– А ты не знаешь, Максимов? Ставишь два кирпича. Между ними кладешь большо-о-ой кусок сыра. Сверху третий кирпич, плашмя – на самые края тех двух. Входит мышка. Говорит: «Вах, – разводит лапки в стороны, – какой больш-о-ой кусок сыра». Кирпичики раздвигаются, ну и… В общем, так.

Малееву выпало быть крайним в ряду злодеев и неудачников. Отчасти повезло – не помер. Периодически отдельные пострадавшие приходили в себя, жалобно стонали, бросались угрозами. Давили на психику. Но милость к падшим – понятие относительное, а из себя можно вывести даже фонарный столб. На всякий пожарный Максимов обстучал карманы Малеева и, к немалому изумлению, обнаружил на брючном ремне у парня крохотный сотовый «Панасоник»! Плохо обыскивали студента. А то и вовсе не обыскивали – прикрутили к креслу, и дело с концом.

Заряда батарейки хватило ровно на четыре звонка, после чего аппарат издал веселое треньканье и заткнулся.

– Пойдем, Кролик, на свободу, – предложил Максимов. – Посидим на завалинке, ножками поболтаем. Воняет в этом крысятнике безбожно…

Они сидели на порожке и по привычке вздрагивали от каждого звука. Самолет над тучами пролетел, лист железный от порыва прогнулся. Не закончится война, пока весь страх не выйдет.

Напряжение рассасывалось, и Максимов понимал, что к обеду они основательно разболеются. Много дней проведут в лежачем положении – с жаром, микстурой, кучей таблеток на блюдечке и с подозрением на серозный менингит. А потом все будет хорошо. У него – работа с ежедневными запарками и железными нервами, у Варюши – счастливое детство, скрашенное острым желанием повзрослеть и вырваться из проклятой клетки…

Прибыли все, кого только можно представить. Практически разом. А чего бы не приехать на готовенькое? Вереница «проходимцев» вкатила в дачный кооператив и выстроилась в переулке. Хлопали дверцы, радостно кричали люди, устремляясь к забору. Взъерошенный папаша Каляжный с опухшим от вчерашнего лицом, растерянные сотрудники «Профиля» под руководством длинноногой Екатерины (зарплату получать прибыли), капитан Завадский, сияющий, как медный таз, и устремляющий вверх большие пальцы аж обеих рук. Последней подкатила неприметная иномарка, и подле нее образовался силуэт одного знакомого майора из Федерального бюро добрых услуг…

Взорам «приглашенных» предстала идиллическая картина. На пороге недостроенного жилища, свесив ножки, сидели два грязных, оборванных гнома. Гном поменьше доверчиво льнул к гному побольше. У последнего между колен помещалось двуствольное охотничье ружье. В зубах торчала сигарета (у Мазая позаимствовал).

– Твоей конторе спонсор не нужен? – как бы между прочим спросила Варюша. – Ремонт там, на Багамы съездить.

– Можно, – кивнул Максимов.

– Тогда я знаю одного. Пусть только откажется.

– Заметано, Кролик. Слушай, а ничего, что ты меня обнимаешь? Твой отец не заревнует?

– Так я ж ему не жена… Не смейся, Максимов, но у меня такое ощущение, что сегодня мой отец – это ты. Мы еще увидимся?

– Обязательно, Кролик. Земля же не квадратная.

– Придешь ко мне в гости, Максимов?

– С удовольствием. Но лучше ты ко мне. Агентство «Профиль» имеет к тебе, Кролик, целый ряд вопросов, связанных с повышением квалификации его сотрудников. Ладно, боевая подруга, – Максимов неохотно отстранился от чужой дочери. – Двигать надо. Нас ждет бездонная прорва дел. С ведомствами серьезными перетереть, сообщение для прессы подготовить… А нечистым трубочистам, между прочим, – он щелкнул девочку по чумазому носу, – давно пора отмыться до неузнаваемости.

Люди уже подбегали. Варюша засмеялась и потерла закопченную сопатку.

– Ладно, друг боевой, пошли – сейчас начнется…

Эпилог

29 октября, пятница. 15.30

В агентстве «Профиль» выдалась свободная минутка. Сотрудники пили чай и закусывали пирожками с черникой. Максимов просматривал записную книжку. Он выглядел неплохо, правда, голос похрипывал, но это придавало директору «Профиля» лишь дополнительную мужественность. Екатерина листала вчерашнюю газету. Вернер мечтательно смотрел в окно. Олежка Лохматов слушал плеер через наушники и притоптывал ногой.

– Вот, пожалуйста, – сказала Екатерина, – криминальная хроника. Областное управление внутренних дел с глубокой радостью доводит до читателей, что сбежавшие на прошлой неделе из ИТК в поселке Кривощеково уголовники благополучно пойманы и возвращены к местам постоянного обитания. Преступников блокировали в районе дачных товариществ «Тихие зори» и «Тополек»… Операцию по праву можно назвать крупным успехом наших правоохранительных структур, а также образцом взаимодействия различных ведомств… Погиб сторож… Тэк-с… Это все фигня… Это тоже фигня… Ага. Особенно отличились при задержании рецидивистов сотрудники Первомайского и Железнодорожного райотделов, четко спланировавшие и блестяще выполнившие захват… Ну что ж, мо-лод-цы, – Екатерина сложила газету и потянулась к пирожку.

– А еще говорят, милиция работать не умеет, – пробормотал Олежка, имеющий редкий дар улавливать информацию одновременно из нескольких источников.

– Кстати, о работе милиции, – встрепенулся Вернер. – Позавчера один мой приятель пришел к другому приятелю, и они культурно усидели бутылку водки. А попутно четыре литра «Крюгера». И вышел между ними спор – на какой минуте их загребут в милицию, если они выйдут на улицу в трусах. Решили проверить – все равно за водкой идти. Разделись, деньги в кулак – и по центральному Красному проспекту, в час пик, до супермаркета «Кремона» – в одних трусах!.. И что вы думаете? Оба проиграли! Никакая милиция не докопалась! Дошли до супермаркета, купили чего надо, пивком еще на лавочке оттянулись, рыло местному моралисту начистили, с парой девчонок познакомились… И спокойно дошли до дома, где продолжили удивляться!

– Идиоты, – пробормотал Максимов. – Ноябрь же на дворе.

– Во-первых, еще не ноябрь, – опроверг Вернер. – Во-вторых, мне кажется, командир, ты слишком рано вышел на работу. Хрипишь, как «Запорожец». Осложнение заработаешь, а что мы без тебя будем делать? Катился бы ты еще на недельку, отдохнул бы. Правильно, Катюха?

– Верно, – оживилась Екатерина. – Проживем уж недельку. Соскучимся, правда, зверски, но зато встреча будет радостной. Как ты считаешь, Лохматик?

– Закаляться вам надо, Константин Андреевич, – рассудительно заметил Олежка. – Вот встанет лед на Оби, можно подледным плаванием заняться.

– А такое есть? – не сориентировался Вернер.

Все дружно засмеялись. В этот момент в дверь просунулась секретарша Любаша:

– Я, конечно, понимаю, что вам весело, но пришла посетительница.

Сразу стало скучно.

– Проси, – вздохнул Максимов. – Надеюсь, она одна?

– Их много, – надменно вздернула нос Любаша. – Но весь широкоплечий эскорт остался в подъезде. А дама ожидает в приемной.

– Матерь божья, – ахнула Екатерина. – Влипли.

– Кстати, Любочка, – нахмурился Максимов, – хочу напомнить в третий раз – не надо приходить на работу с зелеными волосами. Ты отпугиваешь посетителей. Завтра же надень парик.

– Ах так? – подбоченилась Любаша.

Ее оттерла девочка с выпущенными из-под шапочки кудряшками. Вошла и с любопытством огляделась. Потом сказала:

– Класс. Но ремонт необходим.

– Не надо при мне произносить это страшное слово, – испугался Вернер.

Потом девочка увидела Максимова, который не донес до рта чашку, и в ее глазах зажглись озорные фонарики.

– Максимов!

– Кролик?.. – предательски дрогнул голос, он вовремя поставил чашку на стол. – Ты уже выздоровела?

– А я и не болела! – завизжала девчонка, бросаясь ему на шею. Он распахнул объятия – чуть лбами не сшиблись. Она вонзилась в него, как бес в ребро. Смешно стало и до того приятно, что он чуть не прослезился.

– Дела-а, – почесал затылок Вернер. – Я не знаю, куда уходит детство, но точно знаю, где оно играет.

– Я, кажется, догадываюсь, кто это, – задумчиво сказал Лохматов. – Хотя могу и ошибаться.

– Наш новый инструктор, – проворчала Екатерина.

– Максимов, ты не представляешь, как надоел мне этот эскорт! – кричала Варюша. – Всю печень выклевали! Они со мной даже в школьный туалет ходят! Давай что-нибудь придумаем?

– Давай, – сказал Максимов, ставя девочку на стол, чтобы лучше видели. – Но лучше после ремонта, Кролик. Времена теперь трудные, щедрые спонсоры на дороге не валяются…

Дождался, пока отгремят аплодисменты, и скромно поклонился публике.

Content

Алексей Макеев
Ищите девочку

Эпилог