Алексей Викторович Макеев

Подземная братва

Чтобы добраться до источника, приходится все время плыть против течения.

Станислав Ежи Лец

31 октября, воскресенье

Вечер выходного дня омрачился неприятным визитом. Предваряя это событие, сначала упала вилка, которой Максимов «пробовал на прочность» сочиненный Маринкой омлет с креветками, потом заклинило замок на двери в ванную, из-за чего пришлось ворошить замшелый инструментарий и вспоминать уроки труда в старших классах, а после двери «приказало долго жить» водобачковое приспособление в туалете, установленное «на века» вчерашним сантехником за 50 у.е. вознаграждения. Оставалось погрузиться в меланхолию, удалив из головы предстоящую трудовую неделю – благо черный кофе, сладкие сигариллы «Captain Black» и мрачноватый «Видок» с Жераром Депардье хорошо тому способствовали. Резкий звонок в прихожей нанес удар по хрупкому душевному равновесию. Не донеся до рта дрогнувший в руке бокал, Максимов свирепо рявкнул:

– Дочь!

Страшно не хотелось вставать и куда-то идти. Теоретически это мог оказаться один из ее многочисленных поклонников. Время от времени эти хулиганы пересекались в пространстве и лупили друг дружку, явно льстя потенциальному тестю. Маринка по итогам года пересчитывала разбитые носы, выставленные зубы, погружалась в задумчивость, и после этого самые устойчивые поклонники удостаивались ее бледного снисхождения. Ситуация пока не тревожила – в силу отсутствия на горизонте прекрасного принца.

Звонок опять брякнул.

– Маринка! – гаркнул Максимов.

Наконец из своей комнаты показалось дитя, запакованное в наушники. Халатик в горошек, глазки отсутствующие, ножка притоптывает – явно не «Полуночная месса» Шарпантье в эфире.

– Не мое ли имя прозвучало, пап? – крикнула Маринка.

– Открой! – Максимов ткнул пальцем в приоткрытую дверь, откуда отчетливо просматривалась входная. Было видно, как Маринка, зажав в кулачке крошечный плеер, приближается к двери, смотрит в глазок, после чего делает страшные глаза и на цыпочках снова удаляется в детскую. Мол, дерзай самостоятельно, папа. «Не жених», – тоскливо подумал Максимов, отрываясь от дивана.

Из троих предельно замороженных господ, обретающихся на площадке, он знал лишь одного – Шевелева, получившего в прошлом месяце новую должность в отделе по борьбе с оргпреступностью. Остальных видел впервые, однако место трудоустройства данных господ читалось на их угрюмых лицах, как на белой бумаге. Занятный тройственный союз. И выходной им не в тягость.

– Вот она, глыба, достойная коленопреклонения, – мрачно возвестил Шевелев, – знаменитый сыщик всех времен и народов. Папа Браун, Даша Васильева и Виола Тараканова тихо отдыхают.

– Гм… – пробурчал Максимов. – Что касается тихого отдыха…

– Мы нарушили черное мизантропическое одиночество, понимаю, – кивнул Шевелев. – А вон та очаровательная девушка в наушниках и с любопытной мордашкой, что мелькнула в дальнем проеме…

– Дочь, – не дал ему договорить Максимов.

– Ага, – усмехнулся Шевелев, – она не может нарушить твое черное мизантропическое одиночество… Извини, Константин, что мы, как диарея, застали тебя врасплох. Можно войти, не возражаешь? И в прихожей товарищи предъявят тебе удостоверения…

– Коллеги из ФСБ, – сразу догадался Максимов. Не самые подходящие для выходного гости. – Проходите, господа. Милости просим на кухню.

– У тебя невероятно развита наблюдательность, – похвалил Шевелев. – Порой мне страшно за твое будущее, Константин.

И все же господа предъявили в развернутом виде документы, удостоверяющие их личности. Согласно последним господин повыше оказался капитаном Филатовым, господин пониже и поплотнее – капитаном Силантьевым. Первый был брюнетом, второй – блондином. Первый изъяснялся сжато, лаконично, имея привычку не спускать с собеседника сверлящих глаз, второй не гнушался мелких шуточек, успевая между делом пробежаться взглядом не только по визави, но и по уютному домашнему интерьеру, включающему рыбок в аквариуме и редкие выглядывания длинноногой «девушки с наушниками».

На предложение выпить чаю господа ответили вежливым отказом – в отличие от Шевелева, который выдул три чашки и опустошил вазочку с печенюшками. Беседа протекала в неторопливом русле.

– Нам известно об агентстве «Профиль» и весьма неоднозначной репутации, закрепившейся за вашими работниками, – витиевато начал капитан Силантьев. – Но это не отеческий разнос…

– И не попытка прикрыть вашу лавочку, – подхватил капитан Филатов. – Мы надеемся на вашу осведомленность, Константин Андреевич. Исходя из разнообразия вашей деятельности, мы имеем право на нее надеяться, не так ли?

– Беда обрушилась на город, Константин, – скорбно поджал губы Шевелев. – Не делай такое отсутствующее выражение лица – никто не просит тебя совладать с этой бедой.

– В сибирском мегаполисе орудует жестокая, информированная, технически оснащенная банда, – продолжил капитан Филатов, – по циничности и бесцеремонности ничем не уступающая пресловутой «Черной кошке». Имеется подозрение, что щупальца спрута разбросаны по многим городским структурам. Осведомленность банды просто поражает.

– Вплоть до того, на каком этаже какого дома перегорел электрический щиток, – вставил капитан Силантьев.

– Дерзкие ограбления богатых квартир и офисов в центральной части города. Зачастую – в охраняемых домах. Убийства или бесследные исчезновения граждан. Только за последние три недели найдены тела вице-президента «Стройбанка», ответственного функционера из финансового департамента облисполкома, руководителя городской ячейки, гм… правящей партии… – Тонких губ чекиста коснулась едкая усмешка. – Супруги главного санитарного врача области (сам же врач загадочным образом исчез). Бесследно пропали: директор центрального агентства недвижимости «Мистер Ключ», ведущий местного телеканала Борис Берлин, глава крупнейшего в городе производственного холдинга, три состоятельных бизнесмена, не имевшие в работе никаких пересечений, ответственные работники силовых структур, включая заместителя начальника ОБЭП Латушкина и главного кадровика ГУВД Розова.

– Я знакомлюсь время от времени с криминальными новостями, – пожал плечами Максимов. – Люди пропадают, людей убивают. Но не помню, чтобы высказывались предположения об организованной банде.

– Информация в СМИ предельно урезана, – заметил капитан Силантьев. – Версия о том, что преступления совершаются одной и той же группой, звучит убедительно. Не будем посвящать вас в тонкости. Пропадают, как понимаете, непростые граждане, которым есть что рассказать о чужой и собственной состоятельности, а также показать, где что «зарыто», – ухмыльнулся чекист. – Нападения дерзкие. То «Скорая» к дому подъедет, а потом люди в белых халатах выносят на носилках тело, то машину из горгаза наблюдают у подъезда, то фургончики «Чистой воды», то скромные грузчики в опрятных комбинезонах таскают мебель…

– Компетентные органы сбились с ног, – трагично заключил Шевелев. – Следы обрываются, дела рушатся, а свидетели пугливо помалкивают. Легкообъяснимые похищения (информацией эти люди обладают просто бесценной), но какова их дальнейшая судьба? Ни в живом, ни в мертвом виде граждане не объявляются, агентура – от бомжей и кочегаров до ответственных людей в офисах сотовой связи – разводит руками. Налицо зловещая угроза не только безопасности граждан, но и национальной безопасности. Интересно, Константин?

При словах об «угрозе национальной безопасности» украдкой ухмыльнулись все присутствующие на кухне. Паника в «ответственных» рядах имеет логичное объяснение, как и страстное желание поскорее найти злоумышленников.

– А при чем здесь частное детективное бюро? – терялся в догадках Максимов. – Мы ни разу не сталкивались с подобным феноменом. А если и сталкивались, мы же не телепаты. Я, конечно, от души сочувствую вам, господа хорошие…

– Сочувствия мало, Константин Андреевич, – перебил его Филатов. Черные зрачки сузились в щербатые месяцы. – Мы охотно верим, что деятельность агентства не пересекалась с деятельностью банды – косвенное подтверждение тому ваш здоровый, а главное, живой вид. Однако… – цепкие, сверлящие глазки впились в сыщика, как рыболовные крючки, – нам хотелось бы ознакомиться с делами вашего агентства за прошедший месяц. Без формальностей и документации. В домашней обстановке, так сказать, но с предельной откровенностью. Надеюсь, час от выходного дня – невелика потеря?

– Мы теряем больше, – напомнил Силантьев.

«Ну, конечно, – досадливо подумал Максимов. – У них ведь, как у всех людей, жены, дети, любовницы…»

– Не бойся, Константин, – понял его метания Шевелев. – Взаимоотношения частного агентства с налоговым ведомством господ чекистов не волнуют. Не пострадает ваша белоснежная репутация. Впрочем, если ты считаешь, что предпочтительнее продолжить беседу на Коммунистической…

По счастью, ничего «особо дерзкого» или из рук вон конфиденциального в работе «Профиля» за октябрь месяц не было. Банальная мелочевка. «Лицо закавказской национальности» (новый полицейский термин, не совсем, кстати, удачный, поскольку попадают под него не только армяне-грузины-азербайджанцы, но и турки с иранцами, а при желании – и израильтяне), по имени Фрунзик Оганесян, весьма переживало по поводу легкомысленного поведения белокурой супруги Насти и убедительно просило проследить. Процесс сопровождался жалобной мужской слезой и чемоданом денег. Факт измены благополучно вскрыли. «Разлучником» оказался… чертовски привлекательный субъект одного с Настей пола, возраста, комплекции, цвета и даже имени. Лицо означенной национальности погрузилось в беспросветное изумление, а агентство «Профиль» всеми силами постаралось убедить клиента, что факта супружеской измены как бы не было, а имело место своеобразное раздвоение личности и небольшая девичья шалость. Обошлось без крови. Зато возбудился сотрудник агентства Вернер. Закрутился жаркий любовный многоугольник, но в продолжение бесчинств господина Оганесяна уже не посвящали. Неделю продолжались поиски холеного мастифа Жульки, сбежавшего от хозяина и прибранного сердобольной пенсионеркой – обладательницей девяти кошек, морской свинки и хромого попугая Жеки. Заявился пенсионер из соседнего дома, заподозривший в «разъездных» работницах собеса квартирных мошенниц. Пришли, мол, зубы заговорили, выдали доплату к пенсии в размере четырехсот рублей, а взамен похитили семейные сбережения. Устроили засаду в соседнем доме (благо пенсионер оказался бывшим художником с идеальной памятью на лица), скрутили сексапильных девиц, когда одна заговаривала зубы отзывчивой старушке, а другая «трясла буфеты», и без жалости сдали в полицию. Раскрыли серию краж из цветочной лавки – по заказу разгневанной цветочницы. Задержали неистовую любительницу лимонных каламандинов и нефролеписов, объяснив, что клептомания – это порок, заставили сдать обратно. Полицию не посвящали…

Информацию анализировали беглым образом.

– И это все? – несколько разочарованно спросил капитан Силантьев.

– Недород, капитан, чем богаты… – обескураженно развел руками Максимов. – Обратитесь в агентство «Анфас» – у них, я слышал, завышенные социалистические обязательства и жесткие санкции к тем, кто не выполняет план. Информации – полные закрома.

– Были, – поморщился Силантьев.

– Пустышка, – обронил Филатов. Помолчал, мусоля кожаную перчатку, и тихо отчеканил: – Надеюсь, вы понимаете, Константин Андреевич, что любая информация, способная заинтересовать органы, должна предоставляться немедленно? Вы – неглупый человек, и хорошо знаете, что такое интересная информация.

– Банда никогда не повторяется, – дополнил капитан Силантьев. – Если используется мебельный фургон – то только раз: с его, кстати, участием и была обчищена квартира доктора Фогеля. То же касается всевозможных «Чистых вод», «горгазов», «работников вневедомственной охраны», прибывших по причине ложно сработавшей системы «Охтуба»…

– Единственный, между прочим, достоверно описанный случай, – встрепенулся Шевелев. – Старушка-пенсионерка видела в глазок широкие полицейские спины, но физиономии, к сожалению, не видела.

– Оттого и выжила, – буркнул Силантьев.

– А наутро состоятельный бизнесмен не вышел на работу, – сухо произнес Филатов. – О его местонахождении до сих пор неизвестно…

Гости удалились так же тихо, как пришли, даже чаю не попили. Максимов перехватил в прихожей Шевелева, дождался, пока двое других выйдут на лестницу.

– Почему так серьезно, Юрка? РУБОП совместно с ФСБ проводит праздные беседы ни о чем. Очень трогательно, хвалю. Но при чем здесь частный сыск?

– Союз не по любви, – покосившись на дверь, пробормотал Шевелев. – Руководство этого чертова города трясется в припадке. Такое ощущение, что кое-кого уже подвергли шантажу. Требуют от органов немедленных телодвижений и самых извращенных союзов. Вынь да положь… Кстати, не ты один подвергаешься наезду – работают со всеми, кто хоть как-то соприкасается с криминалом…

Ожидание немедленных неприятностей вылилось в испорченную ночь, тоскливую утреннюю подавленность и бесконечный, монотонный день, в который ровным счетом ничего не произошло. Клиенты не баловали. Старых «хвостов» не было – в последний осенний месяц агентство «Профиль» вступило без долгов и манящих денежных перспектив. Осень в этом году опять отличилась: до первого ноября – ни снежинки, зато морозы – по полной программе: студеные, трескучие. А первого числа – незадолго до окончания бестолкового рабочего дня – внезапно резко потеплело, и из собравшихся косматых туч густыми ватными хлопьями повалил первый снег! Екатерина подскочила к окну, выражая бурный восторг. Максимов почувствовал, как улучшается настроение и пропадает желание без причины орать на сотрудников. Олежка Лохматов зарядил чайник. Вернер демонстративно глянул на часы и объявил, что знает способ, как добавить тепла в пошатнувшиеся взаимоотношения.

– Такая маленькая, незаметная бутылочка, зато какой потрясающий эффект…

– Ты должен загладить свою вину, Константин Андреевич, – отвернулась от окна Екатерина. – Уже без малого восемь часов ты давишь на нас своей тяжелой энергетикой и непонятно чего добиваешься.

– Впечатлительный очень, – поцокал языком Вернер. – Визит Шевелева и замотанных парней из ФСБ произвел на тебя неизгладимое впечатление. С этим нужно бороться, командир, – решительно и крепким градусом. Не придет к тебе «Черная кошка», не переживай. Если сам, конечно, не напросишься.

– А вот со мной тоже неприятная история приключилась, – подал голос Олежка Лохматов. – Пошел вчера в кино на «Сокровище нации». И с таким, блин, сокровищем познакомился – рядом сидела, в темноте не разглядел…

– Такая страшная? – посочувствовал Вернер, сворачивая «горло» явленной из заначки «Перцовочке» (официального разрешения от начальства пока не поступало).

– Терпимая, – пожал плечами Олежка. – Но с таким умственным развитием могла бы быть и покрасивее. Выпускница оперного отделения консерватории.

– Тоска, – пробормотала Екатерина.

– И с детства пишет стихи, – вздохнул Олежка, – которые сама же и исполняет.

– Ну, ты ее, конечно, проводил, – встрепенулся Вернер.

– Взглядом, – ухмыльнулся Максимов.

– Как порядочный джентльмен! – возмутился несостоявшийся Ромео. – Это вам не лапти со щами, коллеги. До самого подъезда. Теперь у меня врожденная гинекофобия – боязнь женщин, гомицидофобия – страх совершить убийство, гаптофобия – боязнь прикосновения окружающих. А также мелофобия, метрофобия…

– Постой, – не понял Максимов, – она, что, в метро к тебе приставала?

– Какой вы дремучий, Константин Андреевич, – расстроился Олежка. – Метрофобия – это страх поэзии. Вы бы слышали, какие вирши она мне на мосту загибала…

– Представляю, как, доведя девочку до подъезда, ты врубил пятую… – залилась смехом Екатерина.

Под общий хохот Вернер открыл «Перцовку», и вскоре все дружно позабыли про дурное воспитание, про снежные хлопья за окном, про неизбежные крупные неприятности. Бодренько «усидели» бутылку, за ней – вторую, в которую чудесным образом трансформировалась пустая. Посудачили, потравили анекдоты, то есть наполнили пьянку глубоким смыслом. В семь с копейками Вернер заявил, что не прочь продолжить огорчать печень, но данная компания его утомила (а утром опять на эти же физиономии любоваться) и пойдет он искать другую. За Вернером разбрелись остальные. В восемь тридцать Максимов добрался до дому, загнал Маринку в детскую и погрузился в неопределенное ожидание. Дурные предчувствия отступали по всем фронтам. Телефон помалкивал. На лестничной клетке не наблюдалось потусторонней активности. В одиннадцать двадцать, плотно притворив дверь, он прослушал местные криминальные новости и, не отметив ничего значительного, завалился спать.

Ночь прошла на удивление спокойно. Все плохое и неясное кануло в пучину мутного сознания.

Утро огорошило, и не только Максимова – весь город! В мэрии еще не поняли, что началась зима. Ни одной снегоуборочной машины на улицах! А город между тем буквально утонул в снежном убранстве. Машины буксовали в сугробах, общественный транспорт прочно встал, пешеходы матерились, протаптывая тропинки в тротуарах, на которых еще вчера не было ни снежинки.

Но самое интересное, что на работу никто не опоздал. Олежка Лохматов столовой ложкой поглощал сгущенку (он где-то вычитал, что в одной маленькой баночке утрамбованы литр молока, двести граммов сахара и уйма полезных микробов). Екатерина не могла налюбоваться видом из окна. В особенное умиление ее приводила борьба пешеходов с сугробами. «Лошадью ходи, лошадью», – бормотала она непонятно кому, сплющив симпатичный носик о стекло. В девять часов и тридцать секунд, напевая под нос, что и утром все не так, нет того веселья, завалился Вернер, окруженный загадочным романтическим флером и вчерашним перегаром. Побродив в приемной вокруг Любаши, отыскал кабинет, плюхнулся за стол и со словами, что минералка по утрам не роскошь, а средство передвижения, извлек из сумки ополовиненную бутылку «Карачинской» и играючи с ней расправился. Судя по довольной физиономии, прошедшей ночью он перепробовал все грехи (возможно, кроме убийства).

– Новый испепеляющий роман? – завистливо покосилась на него Екатерина.

– Да, – горделиво кивнул Вернер, – практически «Ирония судьбы». Только в баню не ходили.

– Ужас! – покачала головой Екатерина. – Я воспитывалась в обстановке жуткого пуританства, мне такое не осилить. Кстати, Шурик, знаю новое средство от похмелья – «Красный глаз» называется. Пиво пополам с томатным соком…

Вернер сдавленно закашлялся, схватился за горло и убежал в приемную – обсуждать с Любашей современные модные тенденции. Екатерина удовлетворенно тряхнула головкой – одного «сделала».

– Кстати, коллеги, – облизал столовую ложку Лохматов, – вы никогда не задумывались над тем, что мы видим? Я имею в виду вопиющую разницу между тем, что происходит на самом деле, и тем, как мы это воспринимаем. А ведь самое заурядное событие может в реальности оказаться совсем не таким, каким мы его видим. Вот взять, например, тюленя и русалку. Определенные сходства у этих «товарищей», безусловно, имеются… – Олежка замолчал и задумчиво уставился на донышко вылизанной банки.

– А зачем ты это сказал? – сглотнув, поинтересовалась Екатерина. Максимов поймал ее настороженный взгляд.

– Мозги от сгущенки слиплись, – авторитетно пояснил из приемной Вернер.

– Безделье, пропади оно пропадом, – сокрушенно вздохнул Максимов. – Представляю, до чего мы договоримся через неделю, если не появится работа.

– Нет, серьезно, – скинул с себя оцепенение Олежка. – Посмотрите, например, на эту банку. Полагаете, в ней была сгущенка? Я тоже так думал – ведь вкусная же, зараза! А прочитайте внимательно, что написано меленьким шрифтом. «Продукт сливочно-растительный, сгущенный с сахаром»! Добавки, загустители, растительные масла, «продукт сладкого вкуса, однородный по всей массе, белого с кремовым оттенком цвета. Предназначен для непосредственного употребления в пищу…». Отличная новость, коллеги: корова – это растение! А теперь взгляните, например… – Олежка закрутился на стуле, – ну, хотя бы на нашего начальника.

– Попрошу не трогать липкими руками… – забурчал Максимов.

– Да нет, без шуток. Мы не будем вас обижать, Константин Андреевич. Но что вижу я, когда гляжу на вас, и что видит тот же Вернер – это вещи разного порядка. Каждый воспринимает вас по-своему!

– А страшно представить, что думает Екатерина Сергеевна, – высунулся из приемной Вернер.

– А чего я о нем думаю? – покраснела Екатерина. – Ничего не думаю, отдумала уже. Максимов как Максимов.

– Не совсем, Екатерина Сергеевна, не спорьте, – возразил Олежка. – Восприятие совершенно иное, согласитесь. Вам бросается в глаза одно, нам – решительно другое. Вас, допустим, коробит, что он сегодня не побрился, а нам это глубоко фиолетово…

– А нам вообще бы его не видеть, – проворчал Вернер.

– А про меня забыли! – воскликнула из-под Вернера Любочка. – Для одних из вас я – объект постоянных насмешек, для других – дверной глазок, для третьих – тупая секретарша! А ведь у меня такая тонкая душевная организация…

– Где? – изумился Вернер и быстренько захлопнул дверь в кабинет.

– Хорошо, Олежка, – осторожно произнес Максимов, – ты нас уговорил. Теперь мы будем внимательно смотреть на то, что видим.

– Хорошо сказал, – осторожно согласилась Екатерина. – В тебе скончался видный филолог.

– Олежка совершенно прав! – снова распахнулась дверь в приемную. – Недавно в центре вспыхнул двухэтажный деревянный дом совместно с одиноким пенсионером. Этот дядя был единственным жильцом, отказавшимся переезжать в предоставленную квартиру. «Не поеду, – сказал пенсионер, – хоть жгите». И сожгли. Всем понятно, почему случился пожар, но каков официальный вывод? Несчастный случай. Ну, случилось. Бывает. Слишком коротким оказалось замыкание. Разве может от такого пустяка пострадать точечная застройка города? Ярчайший пример, коллеги, когда смотрят на одно, а видят другое. А хотите, расскажу, кто является фактическим заказчиком преступления?

– И думать не смей! – разозлился Максимов. – Больше всего мы интересуемся тем, что нас совершенно не касается. Кошку сгубило любопытство, фраера жадность…

Высказать спорную точку зрения никто не успел. Прозвенел звонок – пришла посетительница, и все привычное и почти домашнее стало медленно, но неуклонно сползать в пропасть.

Пропадают в этом городе не только влиятельные и дорогостоящие особы. Пропадают все подряд – молодые, старые, бедные, богатые. Отдельные из них впоследствии находятся – кто-то уже мертвый, кто-то, к счастью, живой. А близкие тех, кто пропал с концами, годами живут надеждой и несут ее в себе до последнего дня, не желая верить в самое страшное. Посетительница плакала, теребила платочек. Нина Михайловна Савицкая, 49 лет. Серое лицо, следы бессонной ночи под глазами. Одета неброско, пальтишко на синтепоне, сапожки многолетней давности. Сразу видно: семья не жирует. Надежда Нины Михайловны умирать не собирается: сутки не прошли, как пропал ее сын Гриша Савицкий – симпатичный мальчик, бывший студент института народного хозяйства, завязавший с учебой, а нынче посещающий художественную школу по отделению живописи (одаренность у Гриши). В армию не берут – по причине отсутствия в войсках отдельных плоскостопных подразделений. На работу не устроен. Но преподаватели в восторге – уверяют, что у Гриши весьма своеобразное видение мира, и, если родители не забросят учебу сына, вырастет новый Пикассо или, скажем, Сальвадор Дали, хотя лично мама предпочла бы Васнецова…

Но это – бесплатная лирика. Пропало единственное чадо – вчера вечером, в районе пяти часов, уже темнело. Снег как раз повалил – густой, красивый, первый снег за долгую осень. С этим снегопадом Гриша и пропал, словно растворился в сумрачной пелене. Мама обегала всех соседей, растормошила дом и ближайшие подворотни, дважды «строила» полицию. Неторопливые органы заявление в принципе приняли, но попросили подождать – обязан пройти какой-то срок, прежде чем человека на законных основаниях можно объявлять в розыск. А Нине Михайловне плевать на эти сроки. Гриша – мальчик домашний, он не мог исчезнуть, не предупредив!

Женщину трясло мелкой дрожью. Теперь она уверена – с сыном что-то случилось. Не пришел вечером, не пришел ночью, но утром обязательно бы о себе сообщил! Обстоятельства пропажи парня крайне загадочные. Дом, в котором проживает семья Савицких, стоит во дворах вокзальной магистрали между оперным театром и железнодорожным вокзалом. Место тихое, спокойное. Пропащий, прежде чем пропасть, проводил время в обществе невесты Женечки. Мама на работе (штамповщицей трудится на заводе радиодеталей), папа в больнице (камни в мочетоках) – детки развлекались. Ничего особенного – Грише девятнадцать, Женечке – скоро будет. Пришли друзья с пивом – Толик и Егорка. Выпили за будущую семью, за деньги, за удачу. Культурные ребята, но захотели выпить еще. Бросили жребий. Гриша и отправился за пивом (хотя по праву хозяина мог не ходить, но порядочный очень). В 16.40 это было, на улице уже темнело. В трико, маечке, любимых зеленых кроссовках, набросил кожаную курточку и побежал. Квартира расположена на третьем этаже. Он действительно, покинув квартиру, отправился вниз – на втором этаже встретил соседку из 46-й квартиры, отпиравшую собственную дверь. Соседка помнит эту встречу, не совсем из ума выжила. Перекинулись парой слов. Веселый был парень, шутил. Вышел из подъезда, а там дворник Евдоким у подвальной решетки чего-то скребет (также запомнил парня). И с дворником перекинулись парой слов. Дальше побежал. Двор-колодец, переломанный буквой «Г». На длинной стороне этой буквы, перед отворотом за угол, встретил Надежду – одинокую разведенку из 71-й квартиры, кивнули друг дружке. Обрулил Надежду, побежал направо. Та прошла два шага, обернулась – видела, как Гриша повернул со двора, однако в арку еще не погрузился. До киоска, торгующего пивом и сопутствующей мелочью, – тридцать метров. Дорогу переходить не надо. Никого в этот час снаружи арки не было – ни машин, ни прохожих. Напротив выезда со двора, чуть правее киоска, – платная автостоянка. Будка, пожилой работник охраны. Ответил на все вопросы Нины Михайловны. Мужчина вменяемый, серьезный, проживает в этом же доме. Клянется, что с 16.30 до 16.50, пока пил чай и смотрел в окно, никто, похожий на Гришу Савицкого, со двора не выходил. Отвлекающих факторов не было. У киоска отоварились две девочки-малолетки, двое взрослых мужчин. Обычные прохожие. Женщин, заходящих во двор, соседку с третьего этажа (Нину Михайловну) и Надежду из 71-й, – он прекрасно помнит…

– Получается, ваш сын пропал на участке между непосредственно двором и аркой на улицу… – задумчиво пробормотал Максимов. – На короткой палочке буквы «Г»…

– Получается, так, – всхлипнула Нина Михайловна. – Но он не мог там пропасть. Стены глухие – ни окон, ни дверей, а пожарная лестница – высоко, до нее не достать.

От Максимова не укрылось, как насторожился Олежка Лохматов. Екатерина перестала созерцать свои ногти и задумчиво воззрилась на клиентку. По стеночке из приемной пробрался Вернер – обустроился в уголке, задышал в сторону, заскреб горбинку на носу.

В прошедший понедельник Нина Михайловна вернулась с работы в пять часов. Пораньше отпросилась – купить продукты и успеть к супругу в больницу. К дому подходила, снег валил – густой, невыносимо белый, в свете фонарей – чистое загляденье. Первый снег за всю ненастную осень… Дома обнаружила невесту сына Женечку, потрясающей скромности девушку, и двоих друзей – Егора и Толика. Хорошие ребята, только у последнего внешность немного подкачала, оттого и кличку имеет в кругу друзей соответствующую – Тролик. «А где же Гриша, ребята?» – озадачилась Нина Михайловна, обнаружив отсутствие сына. «Так это самое, Нина Михайловна, – растерялись молодые люди. – Он, извиняемся, за пивом в киоск отошел. А вы его не встретили?» – «Да нет…» Странно как-то. В общем, помялись ребята, посидели и ушли. И невеста Женечка ушла. Потом звонила пару раз, справлялась, не вернулся ли Гриша. А мама дотерпела до восьми вечера, побежала по соседям, к дворнику Евдокиму, в полицию. А наутро – к частным сыщикам, чей адрес подсказала разведенка Надежда из 71-й квартиры, ежедневно проходящая в контору Гипротранса мимо вывески агентства «Профиль»…

Разорять семейный бюджет не позволяла воспаленная совесть. Максимальная сумма, которую смогла уплатить Нина Михайловна, и стала основой сотрудничества, после чего заплаканная посетительница удалилась. Максимов скептически разглядывал фотографию отпрыска – светловолосого юноши с доверчивой улыбкой.

– Образовалось нечто загадочное, – справедливо заметила Екатерина. – Исходя из рассказа Нины Михайловны, ее сынок пропал в таком месте, где пропасть невозможно даже при желании. Этот бред мне смутно напоминает… – Екатерина эффектно развернула безупречный профиль в сторону Лохматова, и Олежка незамедлительно покраснел.

– Но бесследно пропадают только деньги, – напомнил Вернер.

– Вот именно, – согласился Максимов. – Пока не увидим своими глазами – не поверим. Ну что ж, коллеги, будем искать «исчезновенца». Не скажу, что процесс чрезвычайно благодарный, но это единственная работа, которую мы имеем на текущий день. Лохматов, читаешь адрес и с особым пристрастием допрашиваешь невесту. Вернер – отыскать Егорку с Толяном, разложить по полочкам вчерашний вечер, психологический портрет парня – привычки, склонность к авантюре, вспыльчивость. Только пиво с ними не пить! Екатерина – в седло, и со мной по хорошо улегшемуся снежку.

– С тобой? – изумилась Екатерина. – Интересное предложение, Костик. Одного не пойму по нехватке смекалки – это честь или горькая повинность?

Неустойчивое начало зимы – температура в неуверенных плюсах, но снег пока лежит. Зашевелились городские службы – с широких магистралей стали потихоньку убирать. А вот во дворах – нагромождения сугробов, редкие дворники драли скребками проезжие части, тропинки же на тротуарах местные жители протаптывали самостоятельно. До искомого двора пришлось одолевать четыре «сталинские» пятиэтажки, детский садик и знакомую со слов Нины Михайловны автостоянку. Коммерческий киоск, пресловутая арка в массивном кирпичном здании – обрамление осыпалось, обширные бреши в основательной кладке. Уважал Максимов такие добротные строения: толщина наружной стены в три с половиной кирпича, трехметровые потолки, кубатура квартир не для карликов.

– Ну, что, коллега, работаем по методу Лохматова? Изучаем, запоминаем, а потом смотрим на это другими глазами.

– Вижу алые кисти рябин, – пробормотала Екатерина. – Остальное – сущая проза.

Он с невольным интересом покосился на сотрудницу. Модные сапожки, короткая курточка с меховой оторочкой, игривая шапочка, пушистые рукавички – Екатерина выглядела просто сногсшибательно. Трое старшеклассников, застрявших у киоска, повернули головы и тупо заулыбались.

– Пойдем, сестра. – Он взял ее за руку и повел к арке.

Заурядная «сталинская» подворотня. Круглый свод, двадцать метров полумрака, мрачные стены, украшенные граффити. Колея продавлена местным транспортом (даже в чрево подворотни обильно намело). За аркой открываются две глухих стены, на которые проблематично вскарабкаться даже обезьяне. Проезжая часть, зубастые бордюры, проглядывающие из-под завалов. Пространство между стенами и бордюрами покрыто ровным слоем снежка. Пожарная лестница на уровне второго этажа – сомнительной прочности конструкция, цепляющаяся за карнизы и убегающая на крышу.

– Не достать, – задумчиво констатировал Максимов.

– Не достать, – подтвердила Екатерина, высвобождая руку. – Даже если подняться товарищу на плечи и подпрыгнуть – все равно не достать.

Короткая палочка буквы «Г» – это двадцать метров суженного пространства. Гнутая водосточная труба – поворот налево, в замкнутый обширный «атриум». Двери подъездов, забитые мусором балконы, карнизы, украшенные снежными шапками. Детская площадка с каруселью, одинокая ель в окружении голых кустиков акации. Черный «Фольксваген» у ближайшего подъезда.

Заходить к Савицким, вероятно, не имело смысла. Сотовый телефон Максимова Нина Михайловна прилежно записала и в случае чудесного возвращения Гриши непременно поставила бы в известность. Детективы поднялись на второй этаж и позвонили в 46-ю квартиру.

Допрос пенсионерки ничего не дал. Услышав имена соседки и ее безвременно пропавшего отпрыска, симпатичная старушка Софья Акимовна сочувственно заохала, завздыхала и пригласила сыщиков попить чаю. К напитку прилагались самодельные изделия из сдобы, поэтому отказаться духу не хватило. В ходе беседы добродушная и интеллигентная Софья Акимовна подтвердила сказанное соседкой. В булочную ходила старушка, возвращалась, ключ вставила в замочную скважину, а в это время с третьего этажа отрок скатился. Веселый такой. Курточка нараспашку, маечка с китайскими буквами, трико с пузырями. В руке пакет – красноватый, вместительный, в супермаркете напитков «Четыре звездочки» такие выдают. Здрасьте, мол, глубокоуважаемая Софья Акимовна, вы еще не уехали к своему внуку в Тель-Авив? Он всегда таким образом здоровается. Вежливый мальчик. Шебутной немного, но, говорят, чудовищно талантлив. Шедевры малюет на холстах. Притормозил возле старушки, помог авоську придержать, пока она с дверью расправлялась. Дальше побежал – она и упрекнуть его не успела, а ведь от паренька так явственно несло пивом…

– Скажите, Софья Акимовна, – отправляя в рот восьмую печенюшку, осведомился Максимов, – где мы можем найти дворника?

– Евдокима-то? – поморщилась старушка. – А чего его находить? Он всегда в своей каморке, алкоголик пропащий. Или за водкой бегает. Или инструментом во дворе ковыряет. Дворницкая рядом с подъездом – выйдете, и сразу дверь. Там когда-то комната от 37-й квартиры была, а потом хозяйка померла, квартира району отошла, стенку замуровали, дверь вставили…

– Неважный работник? – нахмурилась Екатерина.

– Да нет, бывают и хуже, – пожала плечами старушка. – А что можно требовать, молодые люди, от обычного дворника – он же не физик-ядерщик, верно?

– Верно, – удивился Максимов. – А вы кем по молодости лет трудились, Софья Акимовна, если не секрет?

– Ну уж не физиком-ядерщиком, – улыбнулась старушка.

Искать «неважного работника» практически не пришлось. Долговязая личность – небритая, морщинистая, в вязаной шапочке и дедовском драповом пальто – ковыряла скребком окрестности соседнего подъезда. Не лицо, а производная от родового проклятия. Максимов действовал нахраписто и решительно. Сунул руки в карманы и, соорудив значительный взгляд, стал «давить на психику».

– Евдоким такой-то? – строго спросил он. – Отвлекитесь на минуточку.

Работник скукожил мину, явно говорящую: «Ох, куплю когда-нибудь бензопилу…» После вчерашнего «чаепития» он и так неважно себя чувствовал, а тут какие-то…

– Ну, чего надо?

– Мы расследуем дело о пропаже жильца из третьего подъезда, – сухо отчеканил Максимов. – Нам известно, что у вас имеется информация по вчерашним событиям, не вздумайте отнекиваться.

Дворник непроизвольно икнул. Шустрые глазки спрыгнули с Максимова на Екатерину, опять водрузились на сыщика.

– Вы из полиции?..

– А откуда же? – рявкнул сыщик. – Не похожи, уважаемый? Есть желание прогуляться?

– Нет желания. – Испуганно замотал шапочкой дворник. – Но я ведь… не знаю ничего… Меня и мать этого парня вчера отловила, трясла, как яблоню… Видит бог, граждане… – Он неумело и как-то лихорадочно закрестился, но выглядело это как-то неубедительно.

Почувствовав необъяснимую злость, Максимов произнес тоном, не предвещающим ничего хорошего:

– Нина Михайловна Савицкая рассказала нам о вчерашней беседе. Давайте уточним некоторые факты. Итак, ориентировочно в 16.40 вы работали поблизости от третьего подъезда. Появился Гриша…

По всему выходило, что дворник не лукавил – сбивчивые показания вполне вплетались в канву. Но как-то без огонька он повествовал, время тянул и вместе с тем норовил избавиться от непрошеных гостей. Да, случилось так, что в 16.40 он работал недалеко от третьего подъезда: «А как же не работать, вы помните, какой снежище валил?» Ну, выпил маленько, не без этого, какая же работа без сугреву? Выпрыгнул малец – рассупоненный, с красным пакетом. Знает Евдоким этого мальца, Гришкой кличут, нормальный малец, на художника учится, и мамашка у него нормальная, скромная, отец в больнице лежит – лично видел, как «Скорая» увозила. Жениться Гришка в обозримом планировал – похаживала тут к нему одна, смазливая, в белой шапочке, ходит слух, что не зря похаживала. В общем, поздоровался малец, объяснил ситуацию – дескать, полна горница гостей, а пива мало – преступно мало! – и рванул со двора. Не знал Гриша, что мамаша в этот день пораньше с завода отпросится. А Евдоким как раз передышку сделал – посмотрел мальцу вслед. Снег густой валил, но видимость-то не нулевая. Добежал Гриша до водосточной трубы, столкнулся с мадам из четвертого подъезда, «огибнул» ее и рванул к арке. А сквозь толщу кирпича дворник проницать не умеет, вот и не знает, что дальше с парнем было. Мадам из четвертого подъезда вроде оглянулась, но как-то мельком. А затем машина въехала – из своих – «Лада» кремовая Павла Николаевича из 90-й квартиры. Мадам еще посторонилась, пропустила. Вошла в свой подъезд, а Павел Николаевич приткнул машину к стене – и в свой. А дальше дворник в дворницкую потопал – не май же месяц, в самом деле…

Максимов переглянулся с Екатериной: кто ходит в гости по утрам… Да какое уж утро, скоро день кончится! Екатерина согласно кивнула – куда угодно, только в тепло.

– Ну, что, Евдоким, показывай свои апартаменты, – «обрадовал» дворника Максимов. – Забежим к тебе погреться, не возражаешь?

Попробовал бы только возразить. Но, как ни странно, к предложению дворник отнесся равнодушно. Махнул скрюченной рукой:

– Пойдемте, граждане начальники. Посмотрите, как живут добропорядочные трудяги.

В излишествах «добропорядочный трудяга» не купался. Из отопительных приборов в узкой комнатушке присутствовал только допотопный спиральный нагреватель. Дверь, обитая войлоком, диван в разобранном виде, перегородка в санузел. Здесь же рабочий инвентарь, ворохи одежды, кухонный ужас под названием «Лысьва», перегруженная «фамильной» посудой раковина. Шеренга «белоглазой» на полу.

Отогреваться пришлось на ногах – не садиться же. Екатерина брезгливо закатывала глазки, Максимов терпел. Привычным жестом Евдоким плеснул в стакан, махнул залпом, предложил из вежливости. Екатерина в ответ рассмеялась, а дворник отдельными местами зарумянился, подобрел, начал жаловаться на житье-бытье. О том, как жизнь стремительно тяжелеет: ЖЭУ пакостит, горводоканал достал со своими придирками, комиссии из мэрии по дворам шастают, работать не дают. Ведь город по итогам прошлого года занял первое место на конкурсе «Золотой Олимп» – лучший город России (какие же тогда остальные?), и теперь вся чиновничья братия из кожи лезет, чтобы хватануть повторно «пальмовую ветвь». А с личной жизнью у Евдокима сплошные неурядицы, к тому же дворницкая насквозь продувается, зима некстати подкралась – вот и приходится каждодневно в качестве вынужденной меры прикладываться к «сорокаградусной батарее». А ведь зарплата ох как не поспевает за ценами на спиртосодержащие напитки…

Такое ощущение, что рабочий день у Евдокима благополучно закончился. А куда напрягаться? Снег не убежит. Лицезреть, как дворник мастерски поглощает второй стакан, уже не посчастливилось – Екатерина потянула Максимова на улицу.

В 90-й квартире пожилая женщина печально поведала, что Павел Николаевич будет поздно – работает за городом, мастером путеремонтной бригады, и нынче как раз аврал. У одинокой разведенки в 71-й квартире жалобно мяукала кошка, к двери никто не подходил. И не мог подойти – рабочий день еще не кончился. Ответственный работник на автостоянке произвел положительное впечатление. Описал во всех подробностях, как провел время с 16.30 до 16.50, кого видел рядом с домом, и, скорее всего, его словам можно было верить.

– Дело ваше, молодые люди, – не стал настаивать на своем мнении дядечка, – хотите – верьте, хотите – нет. Говорю лишь то, что видел. И лучше бы вам не париться. Не выходил сынок Нины Михайловны со двора, головой отвечаю. Это рядом с моей будкой – я как раз в окно смотрел, чай прихлебывал, клиентов не было… А кабы и вышел Гришка со двора, а я моргнул бы в этот момент, неужто умотал бы дальше киоска?

В киоске меланхоличная продавщица изучила предъявленное фото и поклялась на распятии, что этот малый вчера вечером у нее не отоваривался. А в прошлый четверг подходил – точно. Знает она этого отрока, в соседнем доме живет. Не сказать, что очень часто покупает пиво, но случается…

Чертовщина цвела.

– Ну что ж, – пробормотал Максимов, выходя на улицу. – Еще одно подтверждение, что Григорий пропал в совершенно не приспособленном для этого месте.

Снова мистический двор-колодец с прямоугольником неба над головой, глухие стены, удаленная от посторонних глаз пожарная лестница… Холод забирался за воротник, ботиночки на тонкой подошве примерзали к снегу, но Максимов истуканом стоял посреди двора и зачарованно вертел головой.

Екатерина уже не просто подпрыгивала, а исполняла энергичный экзотический танец, рассчитанный на одного зрителя.

– Костик, я всей душой разделяю твое любопытство, но это уже засада… Не пора ли на базу?

– А как же строгая логическая завершенность, Катюша? – затряс он ее за плечи. – Мы должны родить мысль, хотя бы одну на двоих. Мы с тобой сыщики или как?

– Пойми, Костик, маленькой елочке холодно зимой, сам рожай… – лихорадочно стучала зубами Екатерина. – Дождешься когда-нибудь, гражданин начальник, я с тобой не только мысль – ребеночка родить не смогу!

Довод – краше некуда. Он не стал терзать роковую красотку – развернул ее к подворотне и легонько подтолкнул:

– Марш отсюда! До шести сидеть на «базе», ждать моего звонка. Не позвоню – можешь расходиться.

Она умчалась быстрее лани, предпочтя не комментировать последние высказывания. А Максимов побродил по округе, забрался в четвертый подъезд – на ледяную батарею под 71-й квартирой – и погрузился в анабиоз.

На батарее его и настигло донесение от прилежно идущих по начертанному пути коллег.

– Приветствую тебя, о старейший! – жизнерадостно сказал Вернер. – Ты где вообще находишься?

– В анабиозе, – ответил Максимов.

– А точнее? – не сообразил Вернер.

– На батарее.

– Ага, – совсем запутался сотрудник. – Полагаю, это неспроста. В противном случае – довольно своеобразный способ проведения рабочего времени.

– Надо мне.

– Ладно, не буду тебя смущать. Слушай. Впрочем, полезной информации я тебе не скажу. Все это было, было… Пропади оно пропадом, командир, но никакой причины не верить друзьям-товарищам нет. Пришли к Григорию с пивом, а у того подружка – кофточку смущенно застегивает. Ну, не уходить же – тем паче что парочка свои дела вроде бы закончила. Выпили, одним словом, бросили жребий, Гриша побежал. ВСЕ! Посидели, подождали – пришла мама. Ушли. Женечка сильно нервничает: Гриша у нее один, и она его самозабвенно и очень страстно любит. Готова предложить похитителям себя взамен Гриши.

– Она уверена, что Гришу похитили? – удивился Максимов.

– Да, уверена, – подтвердил Вернер. – Девочка предпочитает редко пользоваться мозгами, бережет на будущее. В отличие от парней, которые глубоко убеждены, что похищение стопроцентно исключено, типа, никому он, на хрен, не нужен, этот Гриша. Семья с трудом доживает от зарплаты до зарплаты, денег там не водится просто в принципе, а все с трудом сэкономленные копеечки уходят на Гришино обучение. Я помог тебе, командир?

– Неоценимо, – пробормотал Максимов. – До встречи. Будет время – позвоню.

К тому моменту, когда бездетная разведенка по имени Надежда добралась до квартиры, Максимов крепко пристыл к батарее. Он сидел неподвижно, «исполненный очей» (таким красивым термином древние обозначали спящих с открытыми глазами), когда мимо прошла женщина в шубе, встала возле нужной двери и, путаясь в авоськах, стала искать ключи.

– Да сколько можно вас ждать, Надежда! – воскликнул Максимов, отдираясь от батареи. – Давайте же сюда ваши авоськи, я подержу. Господи, тяжесть-то какая! Надеюсь, вы купили что-нибудь вкусненькое вашей кошке – она уже три часа пронзительно концертирует.

– Постойте, – оторопела симпатичная тридцатилетняя женщина, – а мы с вами разве знакомы?

– Так давайте же скорее знакомиться! Частный сыщик, занимаюсь пропажей Гриши Савицкого, о чем вы, безусловно, знаете, потому что разговаривали вчера с его матерью. Представьте себе, Гриша до сих пор не явился.

– Какая неприятность! – покачала головой женщина. – Знаете, частный сыщик, очень жаль, что вам пришлось три часа выслушивать концертино моей кошки, но ничего особо нового я сообщить не сумею. Просто не знаю.

– Я ожидал, что вы это скажете, – скорбно проговорил Максимов, – но решил вас дождаться, поскольку предпочитаю строгую логическую завершенность. Послушайте, Надежда, не могли бы вы впустить меня в квартиру и дать немного согреться? Замерз я, понимаете?

– Заходите, в чем вопрос? – рассмеялась женщина. – Поможете скоротать еще один тоскливый вечер.

Он понятия не имел, откуда на земле берутся одинокие, молодые и к тому же симпатичные женщины. Но факт, что в каждом доме хотя бы по одной законспирированной найдется, сомнений не вызывал. Он предпочел не задавать крамольный вопрос. Холод уходил из организма спонтанными толчками, во время которых он даже вздрагивал, да еще начали пощипывать пальцы на ногах. Максимов сидел на потертой кухонной табуретке, ощущая нарастающий интерес к жизни, и смотрел, как уставшая от восьмичасового пребывания за компьютером женщина собирает на стол еду. Иногда он ловил на себе ее мимолетный взгляд. У нее был славный курносый носик и фигура, которой позавидовали бы многие молодые девушки.

– Вы работаете в Гипротрансе?

– Работаю, – согласилась Надежда. – Транспорт проектирую. В плотно спаянном женском коллективе. Пиццу магазинную будете, Костя?

Он прекрасно выучил золотое правило – не надо заговаривать с одинокими дамами об отсутствии мужа, детей и причине угнетающего одиночества. Захотят – сами расскажут.

В кухне было тепло, уютно, подмигивал филин со встроенным часовым механизмом. Не хотелось никуда уходить, даже говорить о работе. Магазинная пицца неплохо усвоилась в оголодавшем желудке, запах бергамота из заварочного чайника приятно щекотал ноздри.

– Вы знаете, Костя, – посмотрела на него немного насмешливым взглядом Надежда. – Я до сегодняшнего дня ни разу не видела частных сыщиков. Редкая профессия.

– Редкая, – согласился Максимов, – но некоторым людям приносит пользу. Конечно, в тот прекрасный день, когда полиция начнет умело и добросовестно выполнять свои обязанности, заработает изо всех сил, частные сыщики просто вымрут за ненадобностью. К сожалению, этот день чудовищно далек – осмелюсь робко предположить, что он вообще никогда не настанет, во всяком случае, в нашей с вами жизни…

– Это плохо, – покачала головой Надежда.

– Очень плохо, согласен. Поэтому тешу себя надеждой, что никогда не придется вспоминать о своей бывшей профессии.

– А какая у вас бывшая профессия?

– Полицейский…

Женщина заразительно рассмеялась, а Максимов окончательно уверился во мнении, что сегодня из этой квартиры не уйдет. Полочка для цветов над посудным шкафом перекосилась – поправить надо. Вентиляционная решетка отторгается от шахты. Завернуть шурупы – милое дело. Давненько в этих серых стенах не гостил мужчина с руками…

Но женщина к сути дела добавила мало. Возвращалась в понедельник с работы – ну да, в 16.40–16.42, к дому подходила, на углу у водосточки столкнулась с Гришкой. Здрасьте-здрасьте, обрулил ее парень и, что-то напевая, пустым пакетом помахивая, припустил к арке. Но не сразу добежал – Надежда обернулась и видела, как во двор въезжала машина с горящими фарами. Гриша посторонился – ступил вправо на бордюр – переждать, пока она проедет арку…

– А не мог он сесть в эту машину?

– Да вы что? Зачем? И как бы он в нее сел? Машина не остановилась, быстро въехала во двор. Меня обогнала, жилец из пятого подъезда вышел, поздоровался, еще посетовал: какой снежище, дескать, валит. Знаете, Костя, вы, конечно, можете десять раз все проверить, но лично я своим глазам привыкла доверять и с полной уверенностью могу засвидетельствовать – в машину Гриша не садился.

– Но и со двора он не выходил.

– Вы уверены? – вскинула глаза Надежда.

– Абсолютно.

– Тогда ничего не понимаю… – Она задумалась, наморщив умудренный техническими знаниями лобик. – Я видела, как он посторонился, пропуская машину. До арки ему оставалось пройти метра три. Постойте, там ведь пожарная лестница. Не мог он на нее?.. – Надежда сглотнула. – Ну, вы понимаете…

– Не мог, – рассмеялся Максимов. – Во-первых, Гриша не сумасшедший, чтобы бежать за пивом, а пробегая мимо лестницы, забраться на нее. Во-вторых, это сможет изобразить только человек-паук – лестница высоко.

– Ну, хорошо, – покраснела Надежда. – А не мог он, скажем, вернуться?

– Мог, – допустил Максимов, – но фокус в том, что Гриша не возвращался. Подойдя к двери подъезда, вы, Надежда, вероятно, обернулись?

– Вероятно, – снова задумалась она. – Я всегда оборачиваюсь, когда подхожу к двери подъезда…

– И вы не одиноки. Нормальное чувство самосохранения. Обернувшись и узрев возвращающегося Гришу, вы бы, наверное, обратили на него внимание?

– Но он мог пройти позже…

– Постоял пару минут в распахнутой курточке, поджидая, пока вы скроетесь? Зачем? Гриша шел за пивом, до которого оставалось несколько шагов! Другое дело – забудь он дома деньги. Но деньги Гриша не забыл – сунул сто рублей в кармашек трико, а кармашек задраил на молнию, что единогласно подтверждают друзья. Загадочная история, правда, Надя?

– Очень… – шепотом произнесла она и с отчетливым многоточием. – Даже не знаю, что и подумать…

«Утро вечера мудренее», – подумал Максимов. Вероятно, Надежда подумала о том же, потому что стыдливо опустила глаза и миловидно зарделась.

– Хотите еще чаю, Костя?

– С удовольствием.

Она поднялась, потянувшись к заварнику. А дальше все произошло само собой и очень быстро. Не только в чае теплилось удовольствие – имелось и другое «горячее блюдо». Он проворно оказался на ногах, а женщина, исходящая теплом и желанием, – в его объятиях. Не дергалась, не пыталась вырваться, словно того и ждала. Ответной любовной контратаки Максимов не ожидал, но принял с радостью. Чувствовалось, что Надежда истосковалась – вцепилась в него, как в родного, вернувшегося с фронта, обняла за шею, впилась губами, задрожала, исторгнув мучительный стон. А потом все пошло как по рельсам: неуклюжий вынос тела из кухни, бесполезные поиски выключателя, диван на ощупь, море удовольствия, когда из головы выдувает решительно все…

Сознание сомкнулось с реальностью где-то после третьей схватки.

– Боже мой! – сверкая в темноте глазами, проговорила она, уползая на край дивана. – Уже совсем ночь…

– Не больше десяти вечера, – поправил Максимов. – У меня в голове часы с кукушкой – работают даже при отключенных мозгах.

– Все равно очень поздно. Жена, наверное, заждалась…

– Нет у меня жены, – ответил сыщик.

– Совсем? – взметнулась она, обрадовавшись.

– Нигде, – с удовольствием подтвердил Максимов, охотно отвечая на ласку. – Но дочка, следует заметить, имеется. Наверняка волнуется.

– Так звони же ей скорее! – столкнула его с дивана Надежда. – Полагаю, дочь самостоятельная и умеет проводить время без родителя?

– У нее давно не было практики, – приврал Максимов, выбираясь из-под дивана.

Разбуженный человек крайне туго соображает. Разбуженная Маринка соображает просто никак. Предложи ей отличить слона от противогаза, а мачту от мечты – умрет, а не отличит.

– Я сплю, папа… – просипела Маринка.

– Я верю, дочь. Ты не очень волнуешься, что меня нет дома?

– А тебя нет дома?

Он задумался, как бы поделикатнее поставить ребенка в известность, что холодная холостяцкая кровать этой ночью обойдется без него.

– Ты сегодня не придешь, – догадалась Маринка. – Не грузись.

– Вроде того, – пробормотал Максимов. – Работы много.

– Да ладно, пап, по ушам-то ездить, – зевнула Маринка. – Я давно уже сменила подгузники на прокладки – ты не заметил? Счастливо поработать. Завтра-то придешь?

– Надеюсь. – Поборов улыбку, Максимов повесил трубку.

В спальне со скрежетом сложился диван – Надежда вынимала белье.

Ночка выдалась боевой.

Глобальное потепление продолжало удивлять. Пугающее ранее понятие «суровая сибирская зима» становилось каким-то юмористическим. Умеренно холодный день сменился теплой ночью, и практически весь снег, наваливший за двое суток, превратился в кашу. Журчали ручьи, как в конце марта. Восходящее светило освещало замкнутый двор, свисающие с крыш сосульки и грязь вперемешку со снегом.

На термометре – шесть градусов тепла. На часах – без четверти восемь. Максимов вернул на место тюлевую занавеску и залег под одеяло. На груди у теплой женщины было значительно комфортнее.

– У тебя отличный мускулистый торс, – пробормотала Надежда.

– Мой торс в сравнении с твоим бюстом – жалкая карикатура…

– Коньяк, кофе, чай? – Как не утонуть в этом море предложений?

– Коньяк и кофе – день чудесный, – обрадовался сыщик. – Давай кофе – без него я вылитый андроид. Уже встаем?

– На работу нужно к девяти… Но минут пятнадцать можно еще понежиться… Ты не забудешь дорогу к этому дому?

– Не забуду, – пообещал Максимов. – Как стемнеет, забегу еще на чашечку.

Уходили вместе. Недоспавшая Надежда побежала на работу, а Максимов задержался. Не застегивая куртку, сделал кружок по двору, подергал дверь в запертую дворницкую. Снова неспокойно на душе, совесть заработала. Выкурив сигарету, он прыжками взлетел на третий этаж и позвонил в 49-ю квартиру.

По лицу открывшей Нины Михайловны было ясно, что отпрыск не пожаловал. Осунулась, как покойница, движения вялые, глаза пустые. Сухая невыразительная мумия без признаков пола и прочих привлекательностей. Вряд ли в таком состоянии она ходит на работу.

– Константин Андреевич? – Слова давались ей с невероятным трудом. – Спасибо, что не забыли. Нет, не пришел еще наш Гриша… Вы что-нибудь делаете, Константин Андреевич?

– Работаем, Нина Михайловна, делаем все возможное.

– А вы знаете, я Алексею… это отец Гриши… еще ни о чем не рассказывала. У него, помимо камней в мочеточниках, очень слабое сердце. Пойду сегодня в больницу, даже не знаю, как буду в глаза смотреть…

– Не говорите ни о чем, Нина Михайловна, постарайтесь, – участливо тронул ее за плечо Максимов. – Возможно, скоро мы узнаем, что случилось с вашим сыном.

– Постараюсь… – Она подняла глаза и, натянуто улыбнувшись, заметила: – У вас красивая помада, Константин Андреевич… На рубашке… Какой пользуетесь: «Лореаль», «Буржуа», «Кларте»?

Он густо покраснел и тоже выдавил из себя улыбку. Кривовато, но по-доброму. Некогда стоять. Бежать надо. Работать. Раз уж взялся за гуж…

Максимов опять возвышался потерянным маяком посреди двора, не замечая, как просыпается дом, как хлопают двери подъездов, выпуская спешащих на работу жильцов – кого к станкам, кого в офисы… Он не видел, как подозрительно косились на него люди. Не замечал хлюпающей массы под ногами. Перед глазами носились балконы, карнизы, оконные рамы – у кого-то старые, с облупленной краской, заткнутые на зиму ветошью, у кого-то современные, сияющие, от «ведущих производителей». Ноги машинально потащили к водосточной трубе. Опять за трубой осточертевшие глухие стены, чрево выходящей в переулок подворотни. Все осталось по-прежнему, кроме слякоти под ногами, которая внезапно стала явью и начала досаждать. Он должен попытаться понять все с самого начала. Что мы видим и что происходит в реальности? Что такое реальность? Может, Олежке Лохматову позвонить?

Он не заметил, как из переулка в подворотню въехала кремовая «Лада», чумазая, как поросенок. Раздался рассерженный сигнал, и Максимов тут же очнулся. Павел Николаевич с аврала прибыли. Пришлось посторониться, шагнуть вправо, за бордюр. Прямо как Гриша позавчерашним вечером… Машина проехала, а сыщик поднял голову, чтобы отыскать глазами пожарную лестницу – ведь, как ни крути, нет иного выхода с этого двора.

Он потерял равновесие, сделал шаг и, ощутив под собой металлическую неровность, опустил глаза. Под ногой лежала крышка канализационного колодца, обнажившаяся вследствие таяния снега…

Нет иного выхода со двора?

У кого тут проблемы с горводоканалом?

Мысли прыгали в голове, отталкивались друг от дружки. Он нагнулся, попытался сдвинуть крышку, но только испачкался и содрал ноготь. Злость росла и звала на свершения. Максимов широким шагом направился к дворницкой, забарабанил в дверь. Стоять и ждать, пока похмельный товарищ соизволит очнуться и впустить в «апартаменты»? Он не мог себе такого позволить. Ясности хотелось – сразу и полной. А если и ошибся… ну, что ж, на ошибках учатся. Он вынес дверь эффектным «энергетическим» пинком, приведя в восторг прыщавого мальчишку, выходящего из второго подъезда, вломился внутрь и захлопнул ее за собой. Работничек мычал, пытаясь оторваться от кровати и негодуя, что кто-то позволил растревожить его сон. Максимов сгреб его пятерней, швырнул к окну. Ну и вонь от «фигуранта»! Не обращая внимания на мольбы, стенания, злой, как барракуда, снова сцапал, приподнял над полом.

– Не надо, не надо, я ничего не знаю!.. – защищался дворник, но хлесткую затрещину все же пропустил. Взвизгнул по-бабьи, засучил ножонками.

– Еще ты дремлешь, друг прелестный? – ядовито осведомился Максимов. Рывком вздернул пьяницу и прижал к стене. – Так, приятель, сейчас я буду брызгать кипящей слюной и колотить тебя башкой о стену. Но этим наш суровый сюжет не ограничится. Это только затравка. Ты будешь висеть вниз головой в колодце и извиваться, как червяк. Тренировка скелетно-мышечного аппарата, понимаешь? Догадываешься, о каком колодце речь? А будешь отпираться – вообще убью. Итак, вопрос из простейших – что происходило позавчера вечером? – Он занес кулак ради пущей острастки.

Махровый ужас на «родовом проклятии» при словах о колодце подтвердил самые страшные догадки. День открытых колодцев – милости просим!

– Я расскажу… – обреченно забубнил дворник. – Все расскажу, не бей… Не виноват я ни в чем!..

Максимов зашвырнул мелкого пакостника на диван и скрестил руки на груди. В вине работника почитаемой профессии можно не сомневаться. В 16.30 позавчера (ну, плюс-минус какие-то минуты) прибежала дворничиха из соседнего двора – баба Клава – и поставила в известность: звонили из ЖЭУ (слово такое матерное из трех букв) с распоряжением – открыть окрестные колодцы, приедут люди, будут искать участок с повреждением. Это еще ничего – пару раз из МЧС приезжали, вот когда напрячься-то пришлось. Делать нечего: выудил Евдоким из кладовки ветхое ограждение с табличкой «Осторожно, открытая канализация!», поволок его за угол к колодцу. Сдвинул в сторону крышку, поставил барьер. В этот миг и повалил из темнеющего неба густой снег. Сообразив, что одного заграждения как бы маловато, дворник поплелся искать второе. Было в кладовке, точно помнит. Но не срослось по ряду причин… Поскользнулся на крыльце, плюхнулся – враз всю память отшибло. Ввалился к себе, хлебнул водочки за первый снежок, и совсем разладилось в голове. Случается с ним. Принялся скрести напротив дворницкой – не спотыкаться же всю зиму. Малец с пакетом объявился, пошутил по случаю. А дальше никакого вранья, гражданин начальник! Стукнулся на углу с жиличкой из четвертого подъезда, сгинул за угол, потом машина въехала… А минут десять спустя прибежала бабка Клава, пожурила за нарушение инструкции (почему колодец должным образом не огорожен?) и сообщила, что прорыв фекалий локализован в соседнем дворе, можно закрывать. Евдоким и закрыл. Загородку обратно в кладовку унес. А потом, когда мать пропавшего по двору носилась, шевельнулась трепетная, трусливая мыслишка: а не без участия ли распахнутого колодца пропал пацан? Страх мгновенно подкосил, скулы заклинило – не смог рассказать Савицкой, как было дело. Но парень он вообще-то законопослушный, всегда готов помочь господам из правоохранительных органов…

Приходилось признать, что ситуация сложилась уникальная. Шел себе пацан. В полумгле дыру почти не видно, ограждение на обратной стороне люка тоже не совсем просматривается. Не явись злополучная машина, из-за которой подвыпившему парню пришлось ступить на бордюр, ничего бы не случилось. В этот роковой миг Надежда уже отвернулась, а двигатель проезжающей машины перекрыл крик падающего…

Потом пришел дворник, задвинул крышку. Крышку засыпал снег, заодно со следами Гриши.

Чего только в жизни не бывает!

Пару дополнительных оплеух дворник заслужил сполна (и пару лет на поселении). На рукоприкладство в это утро Максимов не скупился. Бил и распалялся. Сорок часов от парня не было вестей. Не живут так долго в канализации… Сплюнув сквозь зубы, он отвернулся:

– Видеть тебя больше не могу, сволочь пьяная! Один твой вид вызывает тошноту и припадки. Одевайтесь, подсудимый, берите лом, фонарь – вскрывайте колодец…

Слава богу, во дворе настало затишье. Работающие с девяти уже разбрелись, остальные еще не проснулись. Максимов пинками прогнал скулящего дворника через чавкающее месиво. Ломик срывался, трясущийся от страха и зверского похмелья работник обливался слезами. Совместными усилиями отодвинули крышку. Обнажился узкий кирпичный створ, ржавые скобы, вмурованные в кладку, красный скомканный пакет из супермаркета «Четыре звездочки», насаженный на штырь арматуры…

Последнее весомое подтверждение. Евдоким завыл от отчаяния, признал пакетик. А с сыщика вместе с потом схлынула вся злость – опустошение охватило. Боль под черепом стартовала – задергало виски, тошнота подвалила к горлу. («Фаршануть бы сейчас», – сказала бы Маринка.)

– Спекся ты, приятель, – пробормотал Максимов, вглядываясь в темноту. – Под статью попал конкретную.

– Что же делать-то, господи?! – завыл, взывая к небесам, Евдоким.

– Помощь оказывать посильную – какой еще с тебя прок? Держи фонарь, свети вниз.

Но как ни всматривался он в канализационную шахту, Гриша не проявлялся. Свет от фонаря пробивал четыре метра плесневелого кирпича и поглощался мраком.

– Нет там никого, – заискивал дворник.

– Не надейся даже… – Максимов машинально глянул на часы. Начало десятого. Форменная дурь – спускаться в технические колодцы, для этого соответствующие службы имеются. А он такой опрятный, чистый, весь в шоколаде. Нельзя ему туда. Много чего в жизни нельзя: водку пить без закуски, патрон оставлять в патроннике, в море выходить по понедельникам. Но ведь оставляют, выходят, пьют! А вдруг живой там Гриша? Всякое в жизни бывает. А значит, дорога каждая минута.

Максимов сел на корточки, вытянул ногу, зафиксировал ее на крайней скобе, проверил на устойчивость следующую.

– Звони в полицию, чего лупаешь! – заорал он на растерянного работничка. – И в «Спас» звони! И заграждение не забудь поставить – не дай бог, еще кто-нибудь упадет! – Третья скоба ощутимо пошатывалась. Веселенькое дельце. И куда его понесло? – Ты еще здесь? – продолжал он рычать. – Фонарь дай сюда, дебил, и пошел вон!..

– Я понял, понял… – попятился Евдоким.

– А будешь тормозить – сделаюсь твоим пластическим хирургом. – Максимов потянул за собой несуразный ржавый фонарь, похожий на старинный чугунный утюг. – Уж больно форму носа твоего исправить хочется…

На восьмой скобе он начал сожалеть о своей полезной инициативе. Окружность створа уплывала, сливаясь с уходящим небом, чуткий нос улавливал подозрительную вонь, сгущающуюся по мере спуска. Нечасто приходилось спускаться в подземелья. Боязнь подземного мира? Как это по-научному? У Олежки надо бы спросить. Странные мысли роились в голове. О чертях и прочих подземных народцах. О всепоглощающих фекальных водах, наполняющих канализацию и уносящихся в неизвестном направлении. Запах сероводорода – тоже штука не из приятных. Неожиданно кирпичная бездна оборвалась, и он ощупал рукой скользкий бугристый бетон, изъеденный трещинами. Где-то слышал, что железобетонные трубы канализации имеют свойство «испаряться» – бетон вступает в реакцию с сероводородом (его полно в стоках) и разрушается, выделяя пары серной кислоты. Была труба – осталась штольня. То ли дело в Италии – там до сих пор действует водопровод, сработанный рабами Рима из гранита! Современной России об этом только мечтать. Впрочем, в городе-спутнике Бердске сто лет исправно функционировал участок канализации, сооруженный еще при царе купцом Гороховым – трубы чугунные, стыки заварены свинцом. И работал бы еще лет двести, не развороти его похмельные строители скоростной автомагистрали…

За двадцатой скобой Максимов нащупал носком шершавый бетонный пол. Бездыханный Гриша почему-то отсутствовал. От дневного света остался мутный кружок над головой. Дышать практически нечем – гнилостная вонь уплотнялась, голова трещала, как печка. Главный сточный коллектор в стороне, и то утешение. Но антураж не самый изысканный – узкая квадратная полость высотой в половину человеческого роста, мерный гул, исходящий от продолговатых дырчатых штуковин, царство труб всевозможного профиля и конфигурации. Грязные глубокие ниши под ногами, кирпич осыпается, бетон в провалах. Сущий ад…

Луч от фонаря осветил зеленоватый пол, выбоины в стыках плит. На месте предположительного падения Гриши Савицкого – отсутствие всякой органики. Ни крови, ни мозговой жидкости. Выходит, падал не головой и не умер от падения. Это радует…

Куда же подевался Гриша? Максимов не хотел удаляться далеко от люка. Пусть работают специалисты. Но врожденное любопытство тянуло осмотреться. Выйти на поверхность и свесить ножки? Втайне радуясь, что явился во вторник на работу не в самой парадной форме, он присел на корточки и принялся переживать ощущения упавшего. От удара мальчишка, безусловно, теряет сознание. Возможны травмы, переломы, множественные ушибы. Спасает то, что парень под хмельком. Приходит в себя от жуткой боли, голова разламывается на куски. Темень лютая – лежишь и гадаешь, то ли ослеп, то ли просто темно. Вонь непередаваемая, трубы в стекловате, обмотанные жалящей проволокой, противный писк в нишах… Ощущения – не передать! Мог и не вспомнить, что такое с ним приключилось. Выпал из реальности, очнулся в преисподней. Что он делал, придя в себя? Пытался встать, набил шишку на голове? Упал, тыкался носом в зловонные ниши, как слепой котенок? Куда-то дернулся? Отполз подальше и тихо помер?

А в целом Грише несказанно повезло. Один мужик поссорился с женой и, будучи изрядно взвинченным, решил разделаться с собой. Взял и прыгнул сгоряча в аналогичный колодец и прямым ходом угодил в коллектор диаметром под три метра! Подхватили самоубийцу нечистоты и поволокли по канализационным трубам. Тащили километра четыре до насосной станции, прибили к решетке для фильтрации мусора. Тамошние работники обалдели – кого им только не приносили сточные воды: живность, утопленников, трупы по частям… Но чтобы живого!.. А тот действительно дышал – видно, трубы были наполнены не полностью, не захлебнулся. Отвезли страдальца в больницу, там он и скончался через три дня от отека головного мозга…

– Гриша?.. – неуверенно позвал Максимов.

Что-то пискнуло в непосредственной близости. Прошелестели лапки. Максимов осмелел и крикнул:

– Гриша!

Здравый смысл подсказывал – далеко мальчишка уползти не мог. Не крыса. Возможно, где-то еще теплится, забился в закуток под горячую трубу, тихо плавает между тем и этим светом. Он опустился на колени, принял почти лежачее положение, зашарил фонарем по хаотичному переплетению трубных разводок, выступов, простенков. В сумрачной нише пробежало что-то лохматое, волоча брюхом по земле, и ввалилось в невидимую щель. Какими, интересно, деликатесами эти твари здесь кормятся, если их так разносит? Несчастливцами вроде Гриши?

Любопытство побеждало отвращение. Он сунулся в одну сторону, в другую. Под одной из труб блеснула пуговица, там же – высохшее бурое пятнышко под торчащей из трубы обмоткой. Виском царапнул? Он схватил пуговицу. О чем поведает кусок пластика «под металл»? Бессмысленный набор английских букв, крупная чеканка – явное творчество китайских «самоделкиных». Кто еще, кроме Гриши, мог царапнуться о трубу? Верной дорогой идем? В возбуждении он изрядно далеко простер руку – свело в районе ключицы, пальцы разжались. Расставаться с фонарем не хотелось. Что посеешь, то уже не найдешь. Он принял позу, словно собрался отжаться от пола, продвинулся, стараясь не тереться животом, пристроился боком, нащупал фонарь и принялся изучать данный отрезок подземелья…

И в одном глубоком, похожем на склеп алькове, под замысловатым веретеном труб, разглядел зеленую кроссовку! Кто-то насадил ее на штырь, торчащий из огрызка бетонной плиты.

Рассудок, к сожалению, сработал раньше холодного разума. Он уперся ладонями в пол и, волоча за собой фонарь, пополз на коленях. Свет урывками изображал место катастрофы – расколотую плиту (где тонко, там и порвалось?), вздыбленную под углом, рваное отверстие, куда, по всей видимости, и загремел Гриша. Интересное открытие. А сколько их еще, чудных, предстоит?

Он должен был остановиться, осмотреть окрестности, а потом уж принимать решение. Но людям свойственно ошибаться. Единственное, на что сподобился Максимов, – сменить направление, чтобы подползти сбоку. Но и там нарвался на крупную неприятность. Под животом хрустнуло, плита, кажущаяся незыблемой и монолитной, вдруг куда-то поплыла, перехватило дыхание, уши заложило от оглушительного треска. Он попытался за что-то ухватиться, но тщетно – не слыша собственного вопля ужаса, Максимов отправился в долгий, обворожительный полет!..

Такое ощущение, что претерпел провал во временную дыру! Вертелись пьяные галактики, хвостатые кометы, искры сыпались из глаз. Он ободрал ногу по всей протяженности бедра, бился головой, ступнями, коленями о невидимые преграды, пальцы обдирал в кровь – хлипкие перекрытия рушились, как тростниковые хижины! Цеплялся за острые выступы и снова падал – на одном из выступов удалось провисеть пару секунд – фонарь он все-таки выронил, схватился второй рукой и с изумлением услышал, как где-то недалеко грохочет поезд по рельсам… Метро! Пальцы разжались, и Максимов ахнулся обеими пятками – боль пронзила до макушки! Теряя сознание, он провалился в очередную дыру, неимоверным усилием замедлил падение, схватившись за что-то, напоминающее карниз, сделал слабую попытку подтянуться. Но суставы на пальцах уже не работали. Очередной провал, тоскливая мысль: это конец! Рефлекторно, согнув колени, он сгруппировался и, крича от жуткой боли, грохнулся оземь!

Но роковой ошибки все же не совершил – помнил основное правило солдат, спасателей и частных сыщиков: НЕ СТОЙ ТАМ, ГДЕ УПАЛ! Уйди из всего этого! Поэтому простер руки над головой, сжал их в замок и откатился на несколько метров.

За спиной раздался оглушительный грохот! Какой смысл оглядываться – темнота кромешная?

Занятная новизна ощущений. Он разжал зубы и почувствовал себя, как на плоту в приличный шторм. Пришлось их снова сжать, напрячься. Не все так плохо в жизни – прошедшая ночь, например, подарила несколько приятных воспоминаний. Максимов отскреб себя от холодного пола, сел на пятую точку, стиснул голову ладонями и горько подумал: «Мама дорогая! Я как Колобок с похмелья – у меня болит ВСЕ!»

Переломов, в первом приближении, не было (удивительное везение). Зато множество ушибов, царапин, порезов да еще кошмарная головная боль, от которой некуда спрятаться. Полчаса он сидел неподвижно, пока не отстучал отбойный молоток под черепом и отдельные кусочки мозаики не превратились в картинку. Светлее не стало. Но странно – дышалось, невзирая на густую пыль, царапающую ноздри, неплохо. Отсутствовало ощущение сжатости пространства. В зоне досягаемости рук – ни стен, ни труб. Под ногами – каменная крошка, а может, угольная пыль. Хотя какая, на хрен, угольная пыль? Как в анекдоте – привет шахтерам?..

Ужас положения доходил, образно говоря, обходным путем. Но в итоге все пришло, и стало грустно. Бросил вызов всепоглощающей скуке? Правда, в целом живой, хотя и ухнул ниже метро. Слишком пыльно здесь – постоянно чихать тянет. Не слышно крысиного писка. Вообще ничего не слышно!

«Тормозил» он сегодня со страшной силой. Пока сообразил, что можно включить зажигалку, пока вспомнил, в каком она кармане, пока поднялся, поскрипывая суставами…

В потолке, расположенном на высоте примерно трех метров, красовалась рваная дыра. Под ногами на этом участке скрипела глина – вперемешку с мелкой крошкой. Глыба, обрушенная при падении, распалась на фрагменты, среди которых, к величайшему изумлению, он обнаружил фонарь Евдокима! Схватил его, потряс. Забренчала железная начинка, отвалилась ручка. Но вдруг мигнул свет, мигнул вторично – и плотный мрак разрезал бодренький лучик света! Хорошенькое дельце – он даже не поверил своим глазам, зажмурился от счастья. Не отвернулся от страдальца боженька…

Первым делом повторно осмотрел пролом в сводчатом потолке и все, что громоздилось под проломом. По логике вещей в эту же дыру полутора сутками ранее сверзился разыскиваемый Гриша. Но тела мертвого Гриши – равно как и тела живого Гриши – в окрестностях обвала не наблюдалось. Неуловимый какой-то Гриша.

Максимов с некоторой боязливостью завертел фонарем. Он находился в очень странном мире. Просторный гулкий тоннель, напичканный пылью. Высота – метра три, ширина – почти четыре, стены вроде земляные, но не крошатся, почти не осыпаются, хотя изрядно обросли плесенью и бурыми живописными разводами. Сомнительно, чтобы эту нору в толще подземелья сверлил гигантский червяк. Приметы причастности человека к данному явлению имелись явные. Вертикальные распорки из просмоленного, не подверженного гниению дерева, обрывки проводов, плетущиеся по стенам, и… натуральная рельсовая узкоколейка, прижатая к стене и опущенная относительно центрального ствола сантиметров на тридцать! Самый натуральный миниатюрный рельс (Р-50, Р-45?), проржавевший до нутра и едва ли годный к применению. Выпуклости шпал, превратившиеся в мохнатые пылевые горки…

И никакого присутствия человека. В этом тоннеле уже несколько десятилетий не было ни одного человека!

Вот в этот острый момент Максимов и испытал по-настоящему звериный ужас. Замуровать себя по собственному усмотрению черт знает где (здесь не слышно даже метро!)… С отключенным телефоном – не будет работать телефон на такой глубине, без еды, питья, с десятком сигарет, большинство из которых превратились в сломанные палочки. И батарейки в фонаре не вечные…

Сядь и думай, приказал он себе. Не бери в голову. Ну, подумаешь, упал. Выключи фонарь. Закури. Ситуация необычная (невольно вспоминается кино про карнавальную ночь, где директор клуба постоянно куда-то проваливался), но с кем не бывает, по крайней мере живой (пока). Ощущение, что попал во вчерашний день? Оно пройдет. И во вчерашних днях можно жить. Голова со скрипом, но должна начать думать. Где он находится? Насколько фантастична гипотеза – в одном из старых засекреченных тоннелей, так и не найденном энтузиастами? Не секрет, что рыли тоннели в тридцатых годах: от нынешнего здания мэрии, бывшего крайкома партии, во все стороны – на вокзал, к пристани, к нынешнему краеведческому музею и нынешнему же речному училищу («Ракушке»). А если и секрет – то для непосвященных. Любили властные структуры просчитывать пути отхода от собственного населения, благо силы в стране, живой и бесплатной, миллион на миллионе (а все равно в тридцать седьмом всех постреляли). Партии требовалась защита от поддерживающего ее населения. А может, и в сороковые рыли – боялись ведь не только собственных граждан, но и фрица, который бодро шагал по европейской части. Весь город, по преданиям, опутан подземными норами. А найдены далеко не все. Под оперным театром шесть этажей подземного города, под бывшей партшколой – разветвленная сеть бомбоубежищ и катакомб. Под зданием магазина «Орбита» – старые купеческие лазы… Команды следопытов, краеведов-экстремалов и прочих диггеров, терзаемые резонным интересом, делали попытки докопаться до истины. Отрыли несколько коротких тоннелей, не смыкающихся с длинными, обнаружили облицованный отделочным кирпичом подземный ход купца Лопатина, жившего и работавшего в этом городе. Но быстро напоролись на преграды. У кого-то жены заартачились, другим осточертело биться лбом в завалы и тупики: ведь техникой никто не обеспечил. А после и чиновники опомнились: что за самоуправство на вверенной территории? Незачем народу знать правду о собственной истории! Давно закончились времена гласности и перестройки…

В общем, повезло Максимову. Угодил в тоннель, о котором никто не знает. Шел в комнату, попал в другую. Он пытался абстрагироваться и определиться в пространстве. Дом, в котором проживает семья Савицких, стоит в трех шагах от оживленной вокзальной магистрали. С одной стороны – центральная площадь Ленина с оперным театром и кучкой административных зданий, с другой – железнодорожный вокзал. Если его гипотеза верна, частный сыщик бахнулся в тоннель, когда-то связывавший здание бывшего крайкома с вокзалом. Зачем узкоколейка – дело десятое, но можно и объяснить – не пешком же собирались эвакуироваться по мраку и грязи сытые начальственные рожи? В два конца ведет дорога, надо попробовать выбраться к истоку. Не стоять же под дырой, пока оттуда свалится манна небесная в лице какого-нибудь мужественного спасателя? До окончания рабочего дня сотрудники агентства Максимова не хватятся. Да и завтра в панику не впадут. Полиция, которую вызвал трясущийся Евдоким (если вызвал), в колодец не полезет, не тому ее учили. Будут ждать спасателей. Спасатели вдумчиво оценят поведение дворника, особенно устойчивое амбре из нутра, и сразу заподозрят, что товарищ перебрал с «сестрицей-палёнушкой» и уверенно идет навстречу «белой горячке». Никто не видел, как Максимов с дворником вскрывали колодец – обезлюдел двор. А если и поверят, то дело затянется до бесконечности. Дыру, в которую загремели отрок с сыщиком, найдут не сразу. Могут вообще не найти – она в глаза не бросается. Пока придумают, как туда спуститься, пока подтянут подходящее оборудование, снаряжение…

А сыщику лишь бы день простоять, да ночь отлежаться, да еще один день…

Он невольно засмеялся, представив реакцию коллег на новое приключение начальника. «Батюшки! – воскликнет Екатерина. – Провалилась-таки наша глыбища ума… Прошу заметить, Константин Андреевич, что, невзирая на двоякое к тебе отношение, никто из нас не пожелал в сердцах: «Да чтоб ты провалился!» Это были не мы». «Закусывать надо, командир», – ухмыльнется Вернер. «Это правильно, – вылезет из-за компьютера Олежка. – Мир уцелел, потому что закусывал…»

Резонно полагая, что любая дорога куда-нибудь ведет, Максимов поднялся и, стараясь придерживаться правой стены, отправился куда глаза не глядели…

Антураж практически не менялся. Прямой, как шпала, тоннель, спертый воздух (откуда же он поступает?), насыщенный тяжелой едкой взвесью, запах прелой глины. Периодически из мрака вырисовывались массивные вертикальные опоры, уходящие к своду. Тянулась загадочная узкоколейка. Все, что радовало в повседневной жизни – гробовая тишина, отсутствие надписей на стенах, возможность побыть одному, – внезапно стало тяготить. Навязчивой паники он пока не испытывал, но отдельные симптомы так называемой фобофобии (боязни заполучить какую-нибудь фобию) уже проявлялись. На двадцатой минуте с сознанием стали происходить какие-то выверты. От изматывающей тупой боли стартовали неприятные галлюцинации. Из-за поворота (которого в принципе не было в этом тоннеле) бесшумно выкатила вагонетка – он видел ее прекрасно: отбитые ржавые бока, поясок из равнополочного профиля, крохотные разболтанные колеса… Некто бледный, вцепившись в ограждение вагонетки, пригвоздил его к полу хищным горящим взором. За спиной у «нелюдя» подпрыгивал ствол автомата… Уж больно реальная галлюцинация! Психические неполадки начинаются? Хорошо еще, что это протекало в тишине. Вагонетка растворилась, не успев поравняться с сыщиком. Остались воспаленные глаза – они проехали мимо и продолжали смотреть на него, пока не скрылись за поворотом. Он зажмурился и прислонился к холодной стеночке. Лучше бы не делал этого. Раньше он не замечал прохлады, царящей в подземелье (возбуждение, страх, лихорадочные варианты – понять можно), а теперь холод перекинулся от стены за воротник. Оледенел позвоночник, забила мелкая дрожь. А тут еще холодная змейка пробежала по шее. Он отпрянул, вскинув фонарь на уровень головы, – всего лишь задубевший и обросший грязью кусок электрического кабеля, похожий на мертвую гадюку. Переведя дыхание, Максимов потряс головой, выбивая дурь, и опасливо покосился за спину: не возвращается ли вагонетка? В одной из книг начала перестройки некий автор додумался до интересного народца, проживающего в подземных столичных коммуникациях. Фанатичные комсомольцы (и их подруги), не согласные с линией партии, после гибели лучшего друга всех комсомольцев ушли под землю и героически прожили там четыре десятилетия, воспитывая подрастающие поколения в духе подлинного марксизма-ленинизма. Наружу не выходили. Зыбкие призраки подземелья, бледные альбиносы с воспаленными глазами, бродили по катакомбам, вооруженные автоматами, и до полусмерти в течение полувека пугали призраков настоящих. Жалостливый спецназ, пришедший выколупывать (зачем?) этих «двинутых ленинцев», встретил яростное сопротивление и понес потери… Бред, конечно, но кто готов доказать, что в теории такое невозможно? Москва – приличный мегаполис, а под землей еще и втрое больше, но ведь и здешний сибирский город не из маленьких – миллиона полтора только прописанных, а сколько приезжих… И постоянно где-то чего-то роют.

От галлюцинаций помог комплекс упражнений (на взбалтывание). Вернувшись к удручающим реалиям, Максимов обнаружил новую неприятность – померк свет фонаря. Не вечный двигатель, понятно, однако при мысли о последствиях стало дурно. С этой минуты он простирал фонарь на расстояние вытянутых рук, фиксировал дорогу, затем снова гасил его и в полной темноте продвигался несколько метров. Когда темнота давила на глаза, повторял процедуру, сильно подозревая, что сойти с ума можно по-разному, а жизнь – не только борьба, но и иные виды спорта. Зачем вообще жечь дефицитное электричество? Тоннель прямой, никуда они оба (с тоннелем) не денутся. Зажав фонарь под мышкой, он начал двигаться в темноте, свободной рукой держась за стену. Каждый шаг приходилось прощупывать, снизился темп. Но спешить ему, в сущности, было некуда – не горит…

Чувство времени пропало. Туда же кануло ощущение пройденного пути. Он двигался на автомате, машинально переставляя ноги, и очень удивился, когда носок уперся в твердую преграду, инерция потащила дальше, и он наехал носом на что-то большое и непроходимое!

Максимов от испуга выронил фонарь, и пришлось попотеть, чтобы отыскать его среди камней. Единственная хорошая новость – фонарь горел! В остальном – ничего хорошего. Радужное будущее вновь откладывалось на неопределенный срок. Дорогу преграждал непроходимый завал из плотно сцементированных глиняных глыб! Покатая стена – без единой бреши. Похоронено все – узкоколейка, надломленная вертикаль. Возможно, в отдаленном прошлом произошел сильнейший обвал благодаря грунтовым водам и плывунам, и все, что было уровнем выше, аккуратно сместилось в тоннель, попутно закупорив сам пробой. А может, подорвали, навсегда отрезав тоннель от света в его конце…

Он упал на камни, щелкнул рычажком на фонаре и закрыл глаза. Уйма времени потеряна, воды нет, из продуктов несколько сомнительной целости сигарет. Холод успешно осваивал организм. Он поднялся на колени, посмотрел на часы. Удивительно: на циферблате поскрипывало стекло, но стрелки шли и светились. В начале десятого он свалился в подземелье, сейчас уже двенадцать. А ведь всю вокзальную магистраль от оперного театра до вокзала можно пройти за двадцать минут!..

Опять какой-то шаловливый гоблин уволок фонарь. Он лихорадочно шарил вокруг себя, пока не нащупал спасительную железку. Почему она оказалась дальше, чем он ее бросил? «Это не мистика, – бормотал Максимов, выбираясь на ровный участок тоннеля. – Это просто безалаберность, а мистика еще предстоит…»

Он шел в обратном направлении, держась за стену и шатко переставляя ноги. Время превратилось в извилистую сороконожку. Боль в голове разошлась не на шутку. Протяжный звон в ушах раздирал барабанные перепонки. Дважды он ронял фонарь и, матерясь от боли в суставах, протирал колени. К тому моменту, когда Максимов уперся в один из фрагментов рухнувшей глыбы, означающий возвращение на круги своя, жить практически не хотелось. Стоит только лечь, закрыть глаза, и вот оно… «Экзитус леталис» («Долетался»). Он поборолся с желанием лечь и вышел в этой борьбе победителем. Сунул в рот два пальца и выдавил из желудка все, что там было. Можно жить. Осталось лишь дойти до другого конца тоннеля, упереться в новый завал и поздравить себя с переходом в иное качество бытия (не материальное).

Пройдя от места обрушения метров сорок, Максимов начал фиксировать перемены в антураже. Рука, которой он придерживал стенку, куда-то вдруг провалилась. Повороты не бывают такими крутыми. Он включил фонарь, обозрел продолговатую нишу в толще стены и, сильно удивленный, сунулся внутрь. «Любопытной Варваре» ничего не оторвали, но и приятного было мало. Глубокий склеп с покореженными земляными стенами – возможно, много десятилетий назад это помещение выполняло некую функцию (фрагмент воздухозабора, например), но сейчас могло служить лишь комнатой страха. Парочка скелетов в истлевших власяницах на фоне замшелой стены смотрелась бы весьма уместно.

Характерно, что в этом тоннеле не было крыс. Пропитания не найти – сообразить несложно. Не канализация, где время от времени попадаются разные вкусности… Он выключил фонарь, попятился назад и выбрался в тоннель.

Окружающая среда продолжала ненавязчиво меняться. Дважды он натыкался на аналогичные каменные мешки, затем попал в помещение, где сохранились изъеденные ржой трубы, сцепленные фланцевыми муфтами. По стенам сочилась пахучая слизь. Забитая землей вентиляционная шахта, откуда тонкой струйкой поступало что-то похожее на воздух (он решил в нее забраться, но пулей вылетел обратно, быстро сообразив, что человек-затычка – не самое лучшее будущее). Горка пыльного металлолома между шпалами, в которой, включив воображение, можно угадать пресловутую вагонетку. Казалось, кто-то в сердцах подорвал ее гранатой.

Затем тоннель начал полого забирать вверх, и Максимов решил: наверное, скоро выход. В груди тревожно заныло. Снова «коридорная» система – сырые, приземистые помещения неведомого назначения. Он сунулся в одно, сунулся в другое…

Зубы клацнули от страха. На полу лежали два скелета в истлевших «власяницах». Именно то, чего не хватало для полной гармонии предыдущим склепам.

Тоже, наверное, провалились и не смогли выйти. Он немного поколебался и шагнул внутрь. Бояться нечего. Богатый жизненный опыт подсказывал, что покойники, тем более давно разложившиеся и подсохшие, – существа вполне безобидные.

Фонарик освещал оскаленные черепа, «власяницы», бывшие заурядными плащами, сорочками и брюками. Ни ботинок, ни кожаных ремней. «Съели, – тоскливо подумал Максимов. – А потом один из узников подземелья нанес товарищу мощный рубящий удар в основание затылочной части, такой же удар – самому себе, затем куда-то спрятал рубящий металлический предмет, расположился рядом с первым и трагически умер. Нелепая мучительная смерть».

Хотя, возможно, дело происходило совсем не так. Много лет назад циничные злодеи затащили прилично одетых господ (или товарищей?) в подземелье, цинично надругались, а потом прикончили.

«Выходит, выход есть?» – мелькнула эгоистичная мыслишка.

«Не есть, а был, – уточнил мудрый внутренний голос, – годков так тридцать назад».

Максимов попятился, выбрался из «покойницкой» и глубоко задумался. Лучше поторопиться. Лучик света расплывался, становился смешным, каким-то кастрированным.

Но очень трудно избежать искушения. Определенной категории людей свойственно интересоваться. Испытывая наивное, детское, поистине щенячье любопытство, он вошел в следующий отсек. И сразу почувствовал, как волосы на голове поднимаются дыбом…

На полу лежали четыре трупа. Нормальной степени сохранности.

У этих мертвецов имелись лица, неповрежденный волосяной покров и практически целая одежда. Довольно неплохая одежда. На одном – костюмчик от Гуччи, на другом – махровый домашний халат, третий – в пестром свитере от Хьюго Босс, четвертый – в роскошно-небрежной пиджачной паре и водолазке…

Температура в склепе была где-то около нуля, процесс разложения проходил неторопливо. Трупная зелень осваивала кожу постепенно, запашок присутствовал, но пока еще не свирепствовал. В одежду не успела въесться гнилость подземелья…

Максимов постоял, прислушиваясь, затем, унимая тошноту, опустился на корточки. Ради нужного дела он согласен посадить батарейки…

Благородные господа обрели себе приют в этом склепе. У одного четыре высших образования на физиономии, у другого благородная седина, уложенная в дорогой парикмахерской. С третьего незадолго до отправления пули в затылок стянули очки – лицо интеллигентное, на нем застыло выражение беспомощности. Четвертый – молодой, породистый, этакий красавчик, уверенный в себе и пользующийся популярностью у прекрасного пола. Он понятия не имел, как выглядели загадочно исчезнувшие состоятельные бизнесмены, директор центрального агентства недвижимости, главный санитарный врач области и прочие невезучие лица, о которых повествовали чекисты, но вот ведущего крупнейшего городского телеканала, попутно являвшегося одним из его владельцев, помнил отлично. Еще бы не запомнить – каждый вечер на экране! Дозированная смелость, элегантность, ироничный взгляд в камеру… А потом вдруг раз и пропал.

Истина открылась внезапно. Холеный красавчик Борис Берлин неподвижно смотрел в потолок и, казалось, меньше всего был озабочен состоянием правой височной доли головного мозга, покинувшей пределы черепа и затвердевшей на полу. По всем приметам эту четверку в этом же склепе и прикончили. Зачем тащить мертвецов, если могут дойти своим ходом? Привели, добыв нужную информацию, затолкали в земляной мешок и перестреляли, как куропаток…

Что-то мало их здесь. Судя по информации, исходящей от чекистов, похищенных было больше. Можно, кстати, проверить. Тоннель большой. Охваченный страшноватым предчувствием, Максимов выбрался из склепа и бросился дальше. Дорожка забирала вверх. «Ею пользовались!» – пришел он к выводу, разглядывая отчетливые отпечатки ног в желтоватом мерцании, следы волочения громоздких предметов, и решил больше не пропускать ни одного отсека. «Работай же, сыщик, – бормотал он на ходу, – ты маневренный и выносливый, а спасение собственной жизни можно совместить и с другими делами…»

В одном из отсеков Максимов наткнулся на подобие пыточной камеры со следами недавней «стоянки» человека. Сваренный из стального швеллера стул с удобными для прикручивания локтей подлокотниками, жестяной бидон (непонятно, зачем), брошенная ворохом веревка, гигантские монтажные кусачки… На полу окурки, мятая сигаретная пачка, тетрапак от сока «Добрый», по которому кто-то звонко хлопнул подошвой… Очередная «покойницкая» – вповалку двое мужчин невпечатляющих габаритов и одна женщина – седая, с короткой стрижкой и с лицом замученной куропатки… Готовая к действию вагонетка на рельсах, способная вместить двух живых или трех мертвых. Брошенное на рельсы драповое пальто – драпчик неплохой, модный, с песцовой оторочкой. Еще одна «стоянка» – стояли и курили сигареты с угольным фильтром, а рядом в это время лежала тяжелая, но «своя» ноша…

Теперь тоннель отчетливо направлялся вверх. Бледный свет фонаря не давал разогнаться, да и «внутренний телохранитель», как всегда, пришелся кстати. Страх долбил по затылку плюс дурное предчувствие… Оно-то и заставило Максимова собраться, выкинуть боль из головы, двигаться бесшумной пантерой, готовой в любую секунду нырнуть в подвернувшуюся щель… Конец тоннеля он почувствовал буквально мозгом и непроизвольно ускорил шаг, почти побежал. Подуло свежим воздухом. Тоннель оборвался, как лебединый крик, но вместо распахнутых врат он с недовольством обнаружил, что чрево распалось на два коридора – в один ушла узкоколейка, второй предназначался, видимо, для пешей публики. По логике вещей последний и заканчивался спасительным выходом (хотя и не факт). Он свернул влево и внезапно остановился как вкопанный, обрастая ледяной коркой. Проиграл по всем показателям?

Громыхнула железная дверь. Неужели сейчас навстречу ему выйдут люди?!

Не выключая фонарь, опасаясь, что щелчок тумблера повлечет резонный интерес, Максимов прижал стекло к боку, попятился на цыпочках, метнулся в соседний отросток, сумев каким-то чудом не провалиться между шпалами. Прижался к стене, затаил дыхание…

Люди уже спустились. Молча прошли мимо, волоча тяжелую ношу. Свет от фонаря плясал по коридору. Наглецы какие – день в самом разгаре!

– Толстый, понежнее, зашибешь же…

Второй ругнулся – ему, по всей видимости, и досталась основная тяжесть. А первый присутствовал просто так – чтобы второму скучно не было.

– Эй, поживее давайте! – крикнул тот, что остался у выхода. – Далеко не тащите, времени нет…

«Еще кого-то «зажмурили», – промелькнула пугающая мысль. Но Максимов вдруг насторожился – голос человека показался ему знакомым. Или только показался?

Тот парень снова что-то сказал, но уже негромко. Парню ответили – не один он стоял у выхода. Пробиваться нет резона – если эти ребята не вооружены, то Максимов – кладбищенский сторож. А он не знает даже, где находится! Уйдут ведь сейчас, запрут дверь, и опять сиди кукуй. Но какой, однако, знакомый голос! Он пытался по голосу представить лицо говорившего. Пустая трата времени. Слишком много в голове отвлекающих факторов. Понять ее можно, но не простить… Пока он тщетно выдавливал из памяти образ, двое с телом отдалились на приличное расстояние. На выходе заржали – субъект со знакомым голосом бросил что-то забавное. «Почему не боятся? – изумился Максимов. – Таскать трупы в обеденное время, нисколько при этом не комплексуя? Где же расположен этот выход?»

Внезапно в голову пришла интересная мысль. Если выход рядом, то почему не заработать сотовому телефону? Мысль оказалась настолько увлекательной, что захватила целиком. Он оторвался от стены, спустился в узкоколейку и, как цапля, поднимая ноги, отошел подальше от коридора. Подумав, включил фонарь. Двустворчатые ворота с вертикальными клиновыми задрайками – через них вытягивался из подземелья рельсовый путь – были заложены бетонными блоками. Справа от ворот за изгибом стены открылся еще один коридор. Фонарь не пробивал черноту, но все равно интересно. Он влез за простенок, сел на корточки и извлек побитый, но пока еще в рабочем состоянии мобильник…

Шевелев отозвался на девятом гудке, и это был просто праздник.

– Как здорово, что на белом свете есть друзья… – слабым голосом прошептал Максимов.

– Смело сказано, – насторожился Шевелев. – Максимов, это ты?

– Это я, – подтвердил Максимов. – Прости, Юрка, что посмел оторвать, ты, наверное, занят…

– Страшно занят, – согласился Шевелев. – Стою вот у розетки, жду электронную почту. Голосок у тебя нечеловеческий, Константин.

– Заметно? – огорчился Максимов. – Знаешь, Юрка, я уже несколько часов нахожусь под землей – это как раз то место, где люди быстро теряют человеческий облик.

– Узнаю непоседливую натуру, – хмыкнул Шевелев. – Душа просит романтики, а задница – приключений…

– Поимей сострадание, Юрка, слушай. Рядом со мной находится банда, специализирующаяся на грабежах, убийствах и похищениях зажиточных граждан… Та самая, Юрка, – «жестокая, циничная, технически оснащенная и информированная». Не поверишь, я видел тела убиенных граждан. Не узнать Бориса Берлина, даже в украшении трупных пятен, довольно сложно, как ты думаешь?

Он слышал, как под Шевелевым рухнул стул. Но голос майора по борьбе с организованной преступностью практически не дрогнул, лишь добавились суровые нотки.

– А вот с этого места только правду, Константин.

Он поведал суть дела в нескольких словах.

– Ни фига себе конфетка… – присвистнул Шевелев. – Ты где находишься, подземный ты наш? Землю бурить прикажешь?

Максимов терпеливо объяснил координаты колодца – там полиция должна крутиться, если дворник вызвал. А если нет, то хороший повод вызвать. Давно пора. Но в глубине души он прекрасно понимал, что прозвучало не очень. И Шевелев прекрасно понимал. Для спуска в провал спасательной команды потребуются сутки. Это Максимов со свистом пролетел, не высчитывая кривую падения, а серьезные профи на шальное геройство не пойдут. Они предпочитают безопасное геройство.

– Юморист ты сегодня, Максимов! – скрипнул зубами Шевелев. – И что нам прикажешь делать? С парашютом туда прыгать?

– Делайте что-нибудь, Юрка, – начал отчаиваться Максимов. – Это ваша, между прочим, работа. Ускорьте прибытие спасателей. Не забудьте, что на спасателях должны быть автоматы, и изъясняться им желательно сленгом СОБРа…

– Постой, – опомнился Шевелев, – ты не мог бы… ну это… поближе подобраться к банде, что ли? Кто они такие, то-се… Может, лицо знакомое промелькнет?

«Обязательно промелькнет», – подумал Максимов, а вслух издал истеричный смешок.

– Ладно, Юрка, познакомлюсь при случае. Ты же знаешь, я старый, закоренелый Рэмбо, мне разделаться с вооруженной бандой – просто разминка перед посещением спортзала… Ладно, что-нибудь придумаю.

Но на придумки уже не было времени. Он забыл, что находится в подземелье, где звуки, многократно отраженные от стен, имеют свойство ходить замысловатыми тропами. На стену в мерцании экрана легла огромная тень. Чудовищно огромная тень. Атлант, наверное, блин… Мозгами не отягощен и очень горд, что умеет ходить бесшумно. Максимов рухнул под ноги «атланту» за миг до выстрела. Как громко! Грузная туша ахнула его по загривку, а загривок-то не железный! Он вывернулся винтом, метнулся на стук падающего пистолета. Но туша тоже не сидела на месте – сыщика схватили за лодыжку и безжалостно скрутили. Он успел защититься плечом, и убийственного эффекта от удара о стену не последовало. Откатились друг от дружки, поднялись. Толстяк издал утробное рычание и допустил серьезную ошибку – вскинул кулак, чтобы бить наотмашь. Уклон в сторону, удар под дых, подсечка – громила с воплем хряпнулся носом. Максимов рухнул на колени, врезал чисто по наитию, не видя оппонента, – локтем под затылок. Шея у амбала из отличной стали – рыкнул что-то матерное, делая попытку перекатиться. Второй же удар достиг все-таки мишени. Боль в локте заставила взвыть и максимально озвереть. Он врезал еще дважды, нырнул за пистолетом и накрыл его грудью. Вдруг за углом раздался шорох. Напарник, мать его! Еще один претендент – мелкий, узкий в плечах, пигмей какой-то, но отлично развитый – выметнулся из-за простенка. Максимов поднял пистолет, палец нащупал спусковую скобу, проскользнул. Еще раз. У «пигмея» не было фонаря, и рисковать за просто так этот гад не стал, жизнь – штука одноразовая. Бандит отпрянул и спрятался за угол. Пуля чиркнула по бетонной плите, ушла куда-то к воротам…

В ушах звенело, но Максимов слышал, как подземелье наполняется криками. Кричал и тот, чей голос показался ему знакомым. Топот, матерки – поперла саранча…

– Гареев, что за дела?! – выкрикнул знакомый голос.

– Шеф, здесь кто-то есть! – взвизгнул тот. – Он Толстого вырубил, падла! Пушка у него…

– Во хрень… – ругнулся старший. – Так прикончите его! Живо, мать вашу! Тушкан, Штифт, вперед!

Максимов дважды надавил на спуск. Уж как-нибудь перетерпит взрывы в барабанных перепонках. Топот и матерки благоразумно смолкли. Звенящая тишина воцарилась в подземелье. Кто-то перебежал. А ведь могли из-за угла пойти и дружно начать палить. Сколько времени он под этим ливнем протанцует джигу? Осторожно подогнув колено, он выудил второе, отыскал пяткой, куда бы встать, и медленно поднялся. Два шага на носках, проем под прицелом, приседание, и удобный цилиндрический фонарь в резиновом корпусе, как родной, поместился в руке. Толстяк издал протестующий стон – поздновато он включился, – но о яростном сопротивлении речь пока не шла, обездвижен «атлант» качественно. Максимов попятился, наступил ногой на вытянутую руку, присел, бегло прохлопал «страдальца» по карманам – что-то сбоку хрустнуло. Самое время что-нибудь украсть. Хрустящий запечатанный пакет… Пригодится. Он вдруг сообразил, что остался без телефона – любимая «Нокия» улетела в пылу схватки. Возвращаться, ползать по полу? Страшно. У бандита попросить? Провести с главарями селекторное совещание? В карманах у амбала телефона не было, а прощупать пояс он не успел, так как попытки прибрать к рукам невезучего сыщика продолжались. Звон в ушах не помешал уловить поскрипывание.

Максимов попятился, направляя фонарь в глубину коридора. Стены сужались клином, а далее – зияющий, непредсказуемый мрак. Если тупик, то будет весело.

– Эй, кореш, – хрипло бросили из-за угла, – тебе какого хрена тут надо? Заблудился?

Максимов промолчал, отступил еще дальше. Выключил фонарь и непроизвольно прижал руку к стене – первейшее правило слепого.

– Гордый, что ли? – поинтересовался «хриплый». – Чего молчишь? Говорить не хочешь?

– Подожди, Тушкан, – с волнением в голосе проговорил старший. – Давай-ка по душам с ним побеседуем. Эй, мужик, ты нас слышишь?

Слышу, подумал Максимов, продолжая пятиться. Рука внезапно ввалилась в пустоту – ага, кажется, поворот.

– Слышит, – проворчал «хриплый». – Не уважает просто.

– А за что вас уважать, ослы? – резко бросил старший. – Толстяка профукали, Гареев в штаны навалил… Слышь, мужик, давай нормально разберемся? За спиной у тебя тупик, по-любому хана. Брось пушку, выходи, пообщаемся. Посмотрим, может, и разжалобишь ты нас. Давай?

Максимов втиснулся за угол, оставив в коридоре только ствол и «бдящий глаз». Матовые блики бегали по дальней стене, очерчивая проем и глубину коридора. Насчет тупика было сказано метко – мог, конечно, и соврать, но рубашка мгновенно промокла.

– Последний раз тебя умоляем, – хмыкнул старший. – Выйди же, о отважный, покажи личико, а то ведь свинцом окатим – не возрадуешься.

– Шли бы вы, ребята! – разозлился Максимов. – Вас трогали?

– Опа-на, – обрадовался «хриплый», – говорить умеет.

А вот старший очень даже загадочно промолчал. «А ведь он тоже меня узнал! – догадался Максимов. – А может, не узнал, а сидит себе за углом и мучительно гадает, где он слышал мой голос…»

На всякий случай он спрятал фонарь, убрал подальше ствол и заработал ушами. Очень своевременные телодвижения. Старший над бандформированием завершил раздумья, тяжело вздохнул и вымолвил каким-то треснувшим голосом:

– Убейте его, дебилы.

Загремело так, что уши заложило, – из трех стволов! И все неслабого калибра. Он зажал уши, вдавил нос в сырую стену, терпеливо ожидая, пока все это закончится. Затем выставил пистолет и произвел два выстрела. Стрелки, по счастью, далеко не удалились. Кто-то дико закричал, выронив оружие.

– Сука-аа-а!!! Рука-аа-а!..

– Будешь думать в другой раз, – сухо хохотнул Максимов.

Раненого, продолжавшего скулить не переставая, куда-то увели. Остальные сварливо совещались. Назревало что-то неприятное. Старший вполголоса внушал недотепам азы ближнего боя: «Кто же так воюет, остолопы вы с большой дороги?» Что сейчас произойдет, Максимов уже представлял. Под прикрытием товарища самый боевитый бросится в атаку, старший будет светить фонарем, а сыщик и носа не высунет, поскольку каждое движение в его части коридора будет под контролем. Чесать отсюда надо, и чем быстрее, тем лучше. Он сунул «погремушку» в боковой карман, наставил фонарь на черноту и метнулся в тесную жуть коридора…

Едва ли в «безоблачные» годы советской власти здесь располагались секретные объекты госбезопасности, но что-то, безусловно, было. Тоннель нуждался в системах обеспечения, аккумуляторных, силовых, насосных станциях, системах отвода грунтовых вод, шахтных коллекторах, вентиляционных камерах, автономных электростанциях, прочих объектах, без которых немыслимо существование сколь-нибудь значимого подземного сооружения. Здесь трудились сотни людей, чья работа воистину была и опасна, и трудна, и не видна – а все лишь для того, чтобы некоторые граждане могли спать спокойно. И если данное сооружение может не соприкасаться с объектами метро (в этом нет ничего удивительного), то с системами городского обеспечения – водопровод, канализация, связь и т. д. и т. п. – оно соприкасаться ОБЯЗАНО. Максимову невероятно повезло, что, миновав развилку за изогнутым коридором, он выбрал тропу, в конце которой не оказалось ни решетки, запирающей проход, ни каких-нибудь стальных ворот с заклинившими гидравлическими запорами. Он мчался наобум, не внемля голосу интуиции (а та попискивала, но что именно – не разобрать). Шершавые серые стены, утопленные ниши, не имеющие сообщения с волей, забитые пылью вентиляционные короба на потолке, до которого не достать… Он давно избавился от чувства ирреальности. Все, что с ним происходило, – не бред воображения, а нормальная действительность. И с неприятностями в ней нужно было бороться, как в любой нормальной действительности…

Максимов промчался вереницей изгибающихся коридоров, встал, навострив уши. Бандиты, судя по всему, не растерялись, кинулись в погоню, судя по крикам из глубин подземелья. Куда их заведет бег по лабиринту, неизвестно, но случайная «радостная» встреча отнюдь не исключалась. Извилистые коридоры сбегались и разбегались. Он стал выискивать, куда бы спрятаться. Выстрел прогремел почти над ухом. Он шарахнулся, испытав нешуточную панику, но уже на полу сообразил, что стреляли в соседнем коридоре. Не разобравшись, пальнули по «зазевавшемуся привидению». Вероятность «радостной» встречи возрастала. Он метнулся в гостеприимно распахнутую нишу под округлым сводом. Забрался в неприметный проем в глубине коридора, полагая отсидеться (давно он что-то не перекуривал), но тут тесное пространство загрохотало, затопало, и Максимов двинул в пустоту, которая показалась ему достаточно емкой. Пространство действительно оказалось обширным. Вот только проморгав порожек-скругление, он поскользнулся на гладкой поверхности, потерял равновесие и покатился, обняв голову, к подножию, как оказалось, лестницы. Фонарь ударил по виску, и это просто здорово – не надо искать. И вообще, неоспоримое достоинство резиновых фонарей – это их устойчивость к небрежному обращению…

За спиной кричали и лихорадочно искали место, где слышали шум. Максимов осветил глубоко посаженную за земляными выступами дверь. Ржавый замок замкнули еще при товарище Сталине. Обычный амбарный замок, обросший ржавчиной. Впрочем, дверь не простая, сварена на совесть, сплошным газовым швом – в целом даже герметичная. Втройне любопытно, что за ней. Он взвел курок, выстрелил в скважину для ключа. Пусть гадают, почему пальба… Замок отзывчиво подпрыгнул и сделался каким-то раздутым. Хватило пинка – допотопное приспособление выпало из скобы, и он всей тяжестью навалился на дверь…

Короткий коридор привел в огромную трубу трехметрового диаметра. Судя по отсутствию труб и кабелей электропитания, это, скорее всего, резервный коллектор. Или воздушный канал. А это уже любопытно. Он свернул направо и побежал по гулкому железобетону. Любые коллекторы или воздушные каналы должны выходить к шахтным стволам. Туда он, собственно, и прибежал – к большому колодцу, сложенному из монументальных чугунных колец. Настолько большому, что свет от фонаря не добивал до дальней стены, а только возил по ней полосатыми бликами. Лестница в духе пожарной, снабженная стальными площадками, висела на скобах, вмурованных в стыки колец. И самое смешное, что уходила она не только вверх, но и вниз! Это что – подземный небоскреб?

Максимов не помнил, как долго карабкался по этой чертовой лестнице. Время свернулось в трубочку, тихо уснуло. Перекладины злобно хрустели. Банда шла по ложному пути – иначе давно бы вылупились из трубы и устроили соревнования по стрельбе. Он добрался до ближайшей черной ниши, перепрыгнул в хаотичное царство всевозможных труб, побрел в первую попавшуюся щель…

Квадратный тоннель два на два метра. Пол залит бетонной стяжкой, сливные вентили, заслонки… Трубы малого диаметра холодного водоснабжения, огромные горячие трубы, узкие вентшахты через равные расстояния… Отвороты, развилки… Меньше всего он смыслил в хитросплетениях городских коммуникаций. И в колодец последний раз попадал в детстве, когда нырял за провалившимся котенком. В состоянии легкого нокаута Максимов брел по коридорам, уводящим в сторону от колодца, и с изумлением обозревал реалии нового мира. Фонарь здесь был уже не актуален: поверху тянулись вереницы сцепленных проводами грязно-молочных плафонов. Лампочки тусклые, ватт на двадцать, но лучше, чем кромешный мрак! Значит, люди изредка сюда приходят…

В подземелье никого не было. Изогнутые коридоры, бесчисленные переходы, низкие галереи с бетонными колоннами. Серые стены, ржавые подтеки и фигурные разводы, будто контуры материков, километры труб, укутанных тепловой изоляцией, ржавые кронштейны с пучками кабелей, провода в резиновой оплетке, огромные черные решетки над головой, проваренные по всему периметру профиля. Снова трубы, трубы, чугунные муфты, вентили, задвижки, переходники… Перспективы – одуреть! В один момент ему показалось, что он движется по кругу, регулярно выходя к одному и тому же месту, и в следующий момент страшно перепугался, что начинает сходить с ума. Перед глазами все поплыло, ноги налились свинцовой тяжестью. Обострилось все, что раньше удавалось загонять внутрь: голод, жажда, ломота в суставах и на содранных участках тела. Движения давались с таким трудом, словно он поднимался в гору. Мысли путались и заворачивались хитроумными узлами. Его бросало то в жар, то в холод, но не по вине организма: холодные коридоры со сквозняками чередовались участками, где вдоль и поперек плелись горячие трубы, а стены обильно увешивал конденсат…

Максимов упал под теплую трубу, завернутую в стекловату, свернулся калачиком, используя в качестве подушки плечо, машинально оттянул рукав, глянул на часы. Четыре двадцать пять. Полдня он колобродит, как сказал бы фантаст, по «нижнему миру», а такое ощущение, что резиновую, нескончаемую неделю… Циферблат вертелся перед глазами, превращался в закрученную спираль, цифры и стрелки сливались в разогнанную крупье рулетку. Он уснул, не издав ни звука, а может, провалился в обморок…

Благодаря звериной усталости сны ему не снились. На выходе из беспамятства, выгребая, будто ныряльщик, с илистого дна на мутную гладь, вспомнил все и ухватился за соломинку: а вдруг приснилось? Но, открыв глаза, обнаружил перед собой клочковатую стекловату и застонал от бессилия. Угораздило же в сорок-то неполных лет…

Он взмок до нитки, пока спал. Рубашка под теплой курткой прилипла к телу, волосы превратились в мокрые сосульки. Состояние убийственное. Во рту – сушняк, как после долгого и трудного запоя. Вестибулярный аппарат практически отключен. Телесные повреждения горько ныли и взывали обратиться к медицине. Голод – нечеловеческий.

Превозмогая судорогу, вытянул руку и снова посмотрел на часы. Четыре двадцать пять. Это как? Нехорошо закололо в груди. Что бы это значило? Приложил часы к уху – тикали. Он проспал двенадцать часов? Или двадцать четыре? А что сейчас в большом мире: день, ночь? Не может быть!

Под черепом активно застучали молоточки. Он сжал виски и заставил себя думать. Да хоть обдумайся! Продолжают ли бандиты караулить дичь? Маринка наверху психует. Коллеги озадачены. Спасатели пробились с матерками в тоннель и ломают головы: что дальше? (Уж проще в городе найти человека, чем под городом.) А бандиты, если умные, давно подчистили свои пыточные и «складские» помещения и чувствуют себя в полном «шоколаде». А может, и не в полном – ведь главарь определенно уверен, что Максимов узнал его по голосу. И в голову не придет, что Максимова пробил старческий склероз… Или придет?

Неожиданный звук вывел его из оцепенения. Где-то капала вода. Максимов поднял голову и затаил дыхание. Вода действительно капала. С этой минуты он превратился в водоискателя. Процесс нахождения живительной влаги протекал довольно забавно. Лозы под рукой, естественно, не было, и он бродил, навострив уши, по смежным закуткам, периодически делая остановки и превращаясь в большой проницательный радар. Если казалось, что звук капели отдаляется, поворачивал обратно. Если казалось, что нарастает, туда и брел. Несколько раз ему пришлось убедиться, что радар бракованный, но это не снизило интенсивности поисков. В итоге (по чистой случайности) он наткнулся на лужу, вода из которой потихоньку просачивалась через щель в полу, поднял голову и получил по носу горячей каплей! Вода выдавливалась из прохудившейся трубы под потолком, на которую, видимо, не хватило изоляционного материала…

Он пил, словно птенец, раскрыв рот и чертыхаясь, если обжигающий удар приходился не туда. На утоление жажды ушло полчаса, а сам процесс смотрелся, как затянутый акробатический номер. Он вспотел, как после длительного бега, но чувствовал, как вместе с потом удаляется слабость. Голова потихоньку заводилась, появлялись ценные мысли. Первым делом он сообразил, что в боковом кармане спрятана еда. Вынул ржаные сухарики со вкусом пиццы, конфискованные у вырубленного «атланта», сделал надрыв в пакете и проглотил почти без хруста. Снова пристроился под дефектной трубой, гася огонь в желудке. Проткнул огрызок сигареты извлеченной из воротника булавкой, ювелирно закурил и дотянул почти до нуля, пока не обожгло рот. Ценных идей в хранилище мыслей заметно прибавилось. Он вытащил пистолет – несуразную штуковину с утолщенной рукояткой и широкой плоской набойкой на мушке. Интересное оружие. Не «ПМ», не «беретта», ценимая ментами и бандитами, не универсальный «вальтер». Пистолет со смешным названием «дрель». Энциклопедии по оружию Максимов с регулярной охотой просматривал и никогда не почитал бульварным чтивом. Какая только гадость в жизни не пригодится!.. Эту штуковину калибра 5,45 и с обоймой на десять смертей создали умельцы Ижмаша уже в девяностых из банального спортивного пистолета Марголина. Укоротили ствол, навернули прицел, расширили рукоятку. А главное, сделали так, чтобы патроны от «ПСМ» (любимого оружия генералов, чекистов и милиционеров) проходили в него как родные. Пистолет предназначен для сотрудников правоохранительных органов и спецслужб. Видимо, и для бандитов тоже. А еще для тех, кто свистнет их у бандитов…

Он вынул обойму, высыпал патроны на ладонь и с некоторым скептицизмом досчитал до четырех. Маловато. Или ничего? Какое главное достоинство людей, умеющих обращаться с оружием? Как можно реже обращаться с оружием…

Ясность мысли оказалась явлением временным. Не представляя, где находится, он пустился в путь и вскоре понял, что второго «хождения по мукам» ему не одолеть – сказывалась встряска при падении в тоннель, и он слабел с каждым поворотом. В отдалении рокотала вода. Коллекторы водоканала сообщались с подъездами домов. И какая практическая польза? Протечь по водопроводной трубе? Он добрался до очередного шахтного ствола, не столь впечатляющего и выложенного кирпичом, в котором обнаружил вполне приличную на вид лестницу. Радость оказалась недолгой. Поднявшись на уровень (дальше лестница обрывалась), угодил в очередное средоточие коммуникаций. Разница небольшая и не очень-то приятная: на этом уровне было меньше освещения, зато наличествовал утробный гул и удушливо воняло канализацией. Данное открытие не заставило его ретироваться. Уж лучше в дерьме, но ближе к людям. Он обязан встретить людей! Кто-то же приходит сюда – да хотя бы менять перегорающие лампочки!

Он снова закружил в завихрениях коридоров и сумрачных галерей. И куда подевалась пресловутая мужицкая выносливость? «Чем ты в армии занимался, Максимов? Дни до приказа считал?» Очередной «отход от дел» прошел на удивление спокойно. Сознание заволокло легким облачком, затем это облачко уплотнилось, потяжелело, он качнулся, прислонился к скользкой стене и съехал на пол.

Его преследовали тяжелые сны и «наркотические» галлюцинации. Проплыла чашка кофе, которую он пытался спасти от крушения, но потерял равновесие и, плавно кувыркаясь, полетел в бездну… Человек с лицом, изъеденным трупной синью, топил дуло пистолета в его животе и методично давил на спуск. Он вздрагивал, переживал слепящую боль и не мог проснуться. Лицо убийцы распадалось на сегменты – отлетели глаза, оторвались уши… Объявилась крыса-мутант, самая заурядная крыса, немытая, взъерошенная, размером с доброго кота, забралась Максимову на грудь, поводила носом, поплутала глазками-пуговками, открыла зловонную пасть, обнажив добротно отточенные резцы…

Он проснулся, как от пушечного залпа, и вскрикнул, обнаружив у ноги двух откормленных крыс. Ай, сон в руку! Не мутанты, но и не скажешь, что мелочь. Немытые, нечесаные, с длинными голыми хвостами. Не могут просто так появиться крысы – столовая где-то рядом, буфет, ресторан или крупный продовольственный склад. Они как раз собирались перекусить, пристраивались к лодыжке, торчащей из-под задранной штанины. Максимов тряхнул ногой – твари отбежали. Простучали лапки по полу, но далеко не ушли – добежали до середины отсека и замерли, уставились блестящими глазками. Та, что поменьше, пискнула. Еще раз попробуем? Напарница пристально разглядывала «обед» – насколько он способен к сопротивлению?

– Пшли вон… – хрипло вымолвил Максимов. Маловато сил, чтобы адекватно реагировать на появление живности. Туман расстилался в голове – тяжелое, кисельное облако, превращающее человека в дурака.

Твари русского языка не понимали, но отлично знали, что такое ослабленный человек. Писклявая задергала носом, сделала короткую перебежку. Та, что наблюдательная, не стала ей препятствовать, пристроилась в кильватер. Максимов вынул пистолет, взвел курок. Крысы насторожились, но – «голод не тетка» – остановиться не могли. Пистолет отрывисто гавкнул, разбив сомнительный покой подземелья. Писклявую отбросило к стене, вторая заорала дурным голосом, побежала в проем, волоча откормленное пузо, и сгинула в бездонном мраке. Максимов в изнеможении опустил голову. Какая гадость… Он плохо понимал, что происходит, туман все больше заволакивал сознание…

За крысами явился саблезубый кот-мутант – такой же неряшливый, грязный, весь в колтунах. Задрал кудлатый, обросший сосульками хвост, прогулялся, мягко ступая, по часовой стрелке, забрался на грудь, лизнул в подбородок.

– Да брысь ты!.. – тряхнул головой сыщик. Кот, подумав, слез, прогулялся против часовой стрелки, забрался под руку, лизнул в подмышку и стал тереться головой, замогильно урча.

– Брысь, кому сказано! – Он отнял руку, повернулся на бок. Кот, обиженно фыркнув и сварливо ворча, потянулся на выход.

Максимов проснулся. Резко вскинул голову, посмотрел через плечо. Хвост, похожий на обросший инеем обрывок кабеля, обвил бетонный косяк и растворился в темноте.

– Что со мной происходит? – безучастно пробормотал он. – Или так положено?

«Хрена лысого положено, папахен! Крыша едет, не спеша, тихо шифером шурша!» – завопила Маринка. Где она? В извилину забралась? Состояние откровенно бредовое. Он понятия не имел, как положено сходить с ума, никогда не сходил, хотя порой и хотелось – может, так и «двигают» от страстей нормальные люди? Полежишь, пострадаешь, а потом станет весело на душе и на все плевать?

Хватит спать – пора придумать более подходящее занятие. С титаническим усилием Максимов отклеил себя от пола, перевернулся, приняв упор лежа, подогнул колено…

Он не слышал, как в наполненный мерным гудением отсек вошло двуногое существо. Его пнули по руке, и он узнал, что такое прямой контакт челюсти с бетоном…

Пистолет стукнул об пол и быстро сменил владельца. Максимов поднял голову и застонал от боли. Прямой контакт оказался весьма чувствительным, без зубов можно остаться.

Над ним возвышался натуральный бандит – хоть картину пиши. Один из тех, с кем пришлось схлестнуться в огненной дуэли много часов назад. Блондин, бобрик, две залысины, физиономия предельно уставшая, но довольная (еще бы), шрам на виске, плечи – сервант позавидует, костюм испачкан во всех доступных местах. Очевидно, установка со стороны начальства двусмысленностей не допускала: пока не найдете «попрыгунчика», из-под земли не выйдете. Парни и старались. Этот где-то поблизости бродил, сразу прибежал на выстрел…

«Ну что ж, – тоскливо подумал Максимов. – С динамикой сюжета пока все в норме».

– Вот так встреча, – радостно прогудел блондин. – Такая масть поперла!

– Вмастил, – огорченно признал Максимов. – Что поделать, и на вашей улице Вязов бывает праздник.

Комментировать более развернуто желания не было. В переносицу, не шевелясь, смотрело грозное дуло двенадцатизарядной «беретты» с впечатляющей убойной силой.

– Че-то ты потускнел, земеля, – гоготнул бандит. – Деда Мороза хотел увидеть? Так вроде рано еще… Ты лежи, лежи, не шевелись – устал, наверное.

Отступив к проходу, нежеланный субъект выудил из кармана портативную рацию и сделал попытку связаться с начальством. Фокус не удался. Даже с пола было слышно, как эфир забивают крупные помехи.

– Худая связь? – уныло поинтересовался сыщик.

– Да и хрен на нее! – отмахнулся бандит. – То берет, то не берет… А тут и, ясный перец, не возьмет. Институт горного дела там, – показал бандит пальцем, – а на крыше у них мощная антенна плюс передатчик сотовой компании. Но это дело мы переживем, – философски заключил он и подмигнул: – Верно, земеля? – после чего решительно взметнул пистолет, взведя курок большим пальцем – мол, адьёс, дружище. «Пальнет и не почешется, – ужаснулся Максимов. – А кто в такой ситуации придет на помощь?»

Профессия у него, конечно, была рискованная, но как-то не представлял он свое будущее в заоблачных сферах (а то, что в рай определят, не сомневался – не злодей же, от грязи мир вычищает). Прочувствовать кончину, однако, не успел, никак не верилось. И киллер попался не бестолковый – в болотных глазах отразилось разочарование. Он выждал несколько секунд, давая сыщику почувствовать безысходность момента. Отсрочки хватило, чтобы сыщик краем глаза отметил шевеление в проеме. Кто тут такой любопытный?

– Кис-кис, – позвал он.

– Р-ррр… – хрипло отозвался проем.

В глазах бандита – пытливо-сосредоточенных – мелькнула настороженность. Он сделал попытку оторвать один глаз и посмотреть, что там сзади, а второй оставить на месте, но такие номера без бутылки, как правило, не проходят. Рыкнуло повторно, и это окончательно заставило его повернуть голову. Объявилось лохматое страшилище из семейства кошачьих – хвост дугой, шерсть клочками – эдакая киска Баскервилей. Оглядело присутствующих взглядом профессионального разведчика, включая дохлую крысу, скользнуло бандиту между ног, потерлось о штанину.

– Брысь! – брезгливо рявкнул мордоворот, отшвыривая кошака в угол. Дуло сместилось на несколько градусов.

Кошак взревел от обиды, а Максимов, воспользовавшись ситуацией, метнулся из лежачего положения! Концентрация на обвисшей мотне, бросок, прилив энергии в пятку – и стоптанный каблук победоносно вонзился в пах противника! Непродуманно устроены мужики – ранимое место всегда открыто… Бандит истошно завопил, затряс «береттой», отыскивая мишень. Но ее уже не было. Развернулась мишень на пятой точке, с треском разрывая штаны, дернула бандита за лодыжки. Замешательство на краткий миг, а каков эффект! Третьей ноги у убийцы не оказалось. Махая руками, он пытался ухватиться за воздух, в итоге уронил пистолет (который улетел куда-то за трубы) и треснулся всем своим неслабым весом. Максимов оказался сверху. Но вся энергия ушла в бросок – он весь был как пустое ведро. Бандиту не составило труда схватить его за воротник, сменив «миссионерскую» позу на какую-то извращенную. Покатились в проем в исполненный загадок мрак, в котором исчезла выжившая крыса, куда свалился после первого визита бродячий кот…

Максимов чувствовал, как от бандита упругими, горячими волнами исходит страх. Дыхание перехватило. Застоялый, зловонный мрак, адская жара, исходящая от невидимого стояка… Упали на единственный свободный от металла пятачок и от удара разлетелись кто куда. Адская боль пронзила позвоночник. Подниматься Максимов не спешил – да и неоткуда выискивать возможности. Уперся шеей в горячую трубу, не чувствуя жара, подтянул пятки. Бандит же резко подпрыгнул, думая, что и противник сделает так же. Мощный кулак разорвал темноту (светлее, правда, не стало). Загудела атакованная труба, бандит вскричал от резкой боли, и наступательный порыв померк. Максимов уперся ладонями в сырой пол, с хрустом распрямил колени. Оппонента куда-то унесло…

Уснуть не позволял раздражающий хрип. Пришлось собраться, раздавить волю в кулаке и проделать титаническую работу по отделению зажигалки от кармана (о фонаре он уже не думал). Блеклая капелька пламени осветила «мученика». Скулы парня сводила мощная судорога, бандит дрожал, со лба потоком хлестал пот. Неторопливый осмотр позволил выявить серьезное телесное повреждение. Совершая незапланированное падение, бандит пронзил позвоночником непоколебимый чугунный вентиль с маховиком, служащий для перекачки воды из стояка в горизонтальные направляющие, и, похоже, успешно его расколошматил (позвоночник).

– Что ж ты сделал-то, падла… – Изо рта выкатился бледно-розовый пузырь, глаза постепенно тускнели.

– А ты чего? – не остался в долгу Максимов. – Я тебя трогал?

– Сука ты… – прошептал умирающий.

– Ага, – кивнул Максимов. – А ты весь белый, зацелованный и пушистый. Дурак ты, батенька, и не лечишься. Хотя теперь лечись, не лечись… Слушай, а кто у вас в банде за старшого – не поделишься на смертном-то одре? Фамилия там, приметы, адреса, явки? Фокс, Горбатый? Какая тебе разница, а мне, возможно, в дело пойдет.

– Да пошел ты… – слабым голосом выдавил бандит. Задумался, напрягся и добавил, куда именно. Устремленный человек, случись возможность, не только послал бы, но и провожать бы пошел. Он вообще не понимал значения фразы: «Послать куда подальше». Ведь то, куда обычно посылают, совсем недалеко…

– Таки не скажешь? – расстроился Максимов. – Ну, смотри, не зачтется это в твой актив на том свете.

Страдалец изогнулся дугой, решительно противясь издыханию в этой смрадной дыре (ведь даже не найдут, не похоронят, крысы обгложут косточки!), сделал попытку дотянуться до обидчика. Максимов на всякий случай отодвинулся. Дождавшись результата (пламя зажигалки уже на сантиметр подсело), подобрал бандитскую «дрель», покрутил портативную коробочку с антенной – то работает, то не работает… Опасно эту штуковину с собой таскать. И смысл? Позлить уцелевших бандитов? Покрутил миниатюрный мобильник и тоже выбросил: вещь пустая и непрактичная. Шатаясь под землей, владелец телефона отключил свою «игрушку», дабы не садились батарейки (все равно не возьмет под толщей земли и бетона), а чтобы включить, надо знать пин-код, который знает лишь бандит на том свете. Если не забыл.

«Почему я живой?» – риторично спрашивал себя Максимов, выбираясь из зловонного мешка. Полз на четвереньках, поскольку не мог иначе, резонно полагая, что никто его позора не увидит. Коллеги далеко, а что подумают бандиты в случае новой трогательной встречи, его волновало меньше всего.

«Усатый-полосатый» с рваным ухом, жуткого серо-рыжего окраса лежал под протекающей трубой и слизывал с пола воду. Чем не подарок?

– Спасибо, браток, – с чувством поблагодарил Максимов, рискнув почесать кота за ухом. – Такого мастодонта мы с тобой уложили… – Животное замурлыкало, вскочило на лапы, обвило Максимова хвостом. – Э-э-э, – невольно рассмеялся сыщик, – да ты скорее не браток, а сеструха, с чем тебя и поздравляю от чистого сердца…

Он гладил это странное, ободранное существо, а оно извивалось под рукой, отзывчивое на давно забытую ласку, терлось, преданно урча, пыталось забраться лапами на колени.

– Ты за мной не ходи, ладно? – говорил сыщик. – Ты гуляешь сама по себе, я – сам по себе. А в трудные минуты я буду вспоминать о тебе и песенку напевать про то, как прекрасная любовь с бродяжкой обвенчалась. Не ходи за мной, ладно?

И все же животина тащилась за ним, продолжая сладострастно урчать, требовала ласки. А потом под трубами что-то пискнуло, и она мгновенно выгнула хвост дугой, сложила уши на затылок, оскалилась, как тигр, и, живо выйдя из образа доброй и ласковой любимицы, помчалась в бой. Короткая яростная драка, сдавленный писк, рычание, хруст перекушенных хрящей… Максимов удивленно покачал головой (папа у кошки, наверное, собакой был) и, пользуясь удобным случаем, пустился в бега.

А потом до мозга с особой отчетливостью докатилось, что он убил человека – пусть злодея, но не хомячка же. Встал как вкопанный и принялся опорожнять желудок. Посмертная маска блондина стояла перед глазами. Он убивал в этой жизни не раз и не два, случалось всякое, а потом засыпал ночами с опаской и часто просыпался в холодном поту, бормоча и от кого-то отбиваясь: «Уйди, умоляю тебя, ну будь же человеком…» Сделав несколько шагов, Максимов оказался в неосвещенной части коридора, голова снова закружилась, и он сполз по стеночке, погрузившись в «альков» между вертикальными нагромождениями труб. Что-то слишком часто он начал отключаться и впадать в «анабиоз». Вот и на этот раз – запуржило в голове, обмякли ноги, и он предпочел не спорить с организмом – организму виднее. Проспал, судя по ощущениям, недолго, мертвецы с опухшими физиономиями не являлись – распахнул глаза, терзаемый каким-то странным предчувствием, уставился на противоположную стену коридора, утонувшую в полутьме, – до ближайшей лампочки было шагов тридцать. Голова онемела, липкий холодок полз по спине. Что такое? Призраки подземелья ощупывают, проверяют на вкус? Да нет, все нормально, давно пора привыкнуть. В опутавших пространство трубах что-то заунывно гудело. Он начал подниматься, на всякий случай стараясь не шуметь, шагнул из ниши…

И замер, пригвожденный к полу пронзительным страхом.

В этой части подземелья было темновато. Мерцало где-то позади, и свет по подземелью распространялся неохотно, словно бы по принуждению. Коридор – от стены до стены – от силы полтора метра. И буквально в десяти шагах от Максимова, в той стороне, куда он направлялся, посреди прохода возвышалась человеческая фигура…

В принципе – это могло быть что угодно – например, столб, который возвели посреди сжатого пространства, чтобы люди здесь поменьше ходили… Но у «столба» были плечи, голова, опущенные руки – в общем, все, что для столбов нехарактерно. Он затаил дыхание, сделал безуспешную попытку сунуть руку в боковой карман, чтобы вынуть пистолет. Но такое ощущение, что к руке привязали две пудовые гантели, и она решительно отказывалась подниматься. Максимов всматривался в полумрак – его трясло, и казалось, что сердце колотится на все подземелье. Перед глазами, при условии что с ними все в порядке, действительно стоял человек. Причем стоял спиной к нему – в противном случае вряд ли стал бы сохранять неподвижность при виде образовавшейся из ниши фигуры. «Так вот они какие, привидения», – неуверенно подумал Максимов, отрывая пятки от пола, уходя обратно в свой «альков» и прижимаясь к стене. Пришлось втиснуться: почему он раньше не замечал, что в этом углублении так тесно? Горячая труба прижала руку к бедру, теперь, чтобы вытащить пистолет, уж точно придется постараться. Но врастать в стену он не собирался, неопределенность пощипывала нервы, и он, не выдержав, высунул нос.

Фигура шевельнулась, и в следующее мгновение послышались шаги, кряхтение, что-то вылупилось из бокового ответвления, и к смутной личности примкнула еще одна. Блеклый лучик света запрыгал по стенам.

– Ну, что там? – донесся приглушенный голос.

– Пустая трата времени, тупик, – отозвался собеседник. – Коридор и дверь с замком – в нее уж лет сорок никто не долбился. Но сходил не зря, – ухмыльнулся мужчина, – облегчил душу и тело, можно дальше работать…

«Не привидения, – подумал Максимов. – Снова эти черти. С ума сойти, как тесен подземный мир – они везде!..»

– А ты чего застыл тут, как изваяние? – доносился глухой голос. – К полу прирос али как? Фонарь зачем-то выключил…

– Да не по себе мне что-то, Илюха. Стою, поджидаю тебя, стало быть, и вдруг мерещится мне, что неподалеку кто-то храпит. Ну, в натуре, храпит, как человек…

Максимов поморщился. «Папахен, ты временами несносен, храпишь, как носорог, – жаловалась дома Маринка. – Я уже замаялась прослушивать за стенкой твои оперные арии. Ты бы принимал какие-нибудь меры, покуда я окончательно не разозлилась и не выселила тебя из квартиры…»

– Да что-то не слыхать вроде… – после долгой паузы отозвался Илюха.

– Так уже и не храпит, – резонно отозвался обладатель отменного слуха. – То ли глючит меня, Илюха, от всего этого дерьма, то ли это в трубах…

– Трубы храпят? – не понял напарник.

– Да иди ты!

К свету фонаря добавился второй, двое стали неслышно приближаться; похоже, не сговариваясь, встали на цыпочки, удвоили бдительность. Максимов чувствовал, как лицо заливает испарина, щиплет глаза, смотреть невозможно. Пошевелиться трудно, а если извернуться и все же сунуть руку за пистолетом, то выстрелить первым все равно не судьба. Оставалось лишь надеяться на чудо…

А эти двое остановились, не доходя до него какой-то метр. Послышался щелчок, вспыхнуло пламя зажигалки – «охотник» дал прикурить товарищу и прикурил сам. Было слышно, как они с наслаждением выдыхают дым.

– Аркашу, сука, убил, до сих пор поверить не могу… – произнесли над ухом. Чуть сместят фонарь и будут иметь прекрасную возможность полюбоваться носками ботинок загнанного частного сыщика! – Жалко парня, эх, такой затейник пропал… А он ведь подготовленный был, на ринге меня метелил за милую душу. Найду эту суку – с таким удовольствием пристрелю, а прежде помучаю – попляшет он у меня…

«Выходит, я долго проспал, – удрученно подумал Максимов. – Наткнулись на покойника, забегали еще быстрее…»

– Да хрен мы его найдем в этих катакомбах, – пессимистично бурчал напарник. – Шеф в ярости, а толку? Людей у нас мало, а здесь такие лабиринты…

– Найдем, не волнуйся, – усмехнулся первый. – Шеф свою городскую шантрапу через бригадиров мобилизует. Все дыры из подземелья, конечно, не заткнут, но на основных выходах этого «живчика» уже ждут. Помяни мое слово, Илюха, мы его поймаем уже через несколько часов, если он в щель какую-нибудь не забьется, чтобы помереть спокойно…

«О чем это они?» – встревоженно подумал Максимов. Но мыслительные процессы пришлось на время отложить. Бойцы из неприятельского войска снова тронулись в дорогу, и у сыщика все кости свело от напряжения. Молоточки колотились под черепом. Пятна света плясали по вздутому полу, временами взлетали к стенам, к потолку. Он практически был уже в этом круге, еще мгновение, и его осветят – добро пожаловать на сцену! Подобрался, стиснул кулаки, чтобы броситься первым – сил, правда, уже не осталось, но он поборется за выход в «полуфинал»… И тут кружок света вдруг резко убежал из-под ног, покатился по коридору, потом куда-то подпрыгнул… и в следующее мгновение проходящий мимо человек, окутанный табачным дымом, едва не коснулся его плечом! Максимов чуть не выдал свое присутствие – готов был уже броситься с ревом. Он разбросал бы этих двоих – с поддержкой Божьей силы и фактора внезапности… но только не сегодня, когда конечности вялые и как-то ничего уже не хочется и не можется…

Они проследовали мимо, и с него потек такой обильный пот, что сыщик испугался – услышат, как капает на пол. Но парочка удалялась, продолжая приглушенно переговариваться. Нет уж, больше он в такую западню себя не заманит. Максимов оторвался от стены, наполовину высунулся, повернулся боком и извлек наконец-то из кармана свою ценную «дрель». Ну, все, можно «сверлить»! Кончить этих урок с «претензиями» к чертовой матери и пусть сюда вся стая слетается…

Но рука тут же дрогнула – не стоит, наверное, шуметь, да не любитель он убивать людей выстрелами в спину. Шагнул обратно, а эти двое вдруг, как назло, остановились метрах в двадцати от него, нагнулись и в свете фонарей стали что-то рассматривать у себя под ногами. На фоне далекой лампочки их силуэты неплохо просматривались. Максимов почувствовал, что расслабляться рано. Застыл, развернул ухо по «ветру».

– Ну, надо же, секи, Колян, здесь кто-то блеванул недавно…

– А точно недавно?

Максимов заскрежетал зубами – какого черта он, как кот, метит эту территорию, мог бы и в закутке каком-нибудь излить свои рвотные массы…

Двое всматривались в живописную лужицу, оставленную сыщиком, один из них присел на корточки, а Максимов снова начал поднимать пистолет – без дополнительных трупов, похоже, не обойтись.

– Да не, Колян, подсохло уже. Фу, гадость какая!

– Слушай, а кто тут еще мог нагадить?

– Да кто угодно, Колян. Хотя знаешь… В той степи его точно нет, мы сами оттуда пришли. Похоже, хреново этому гаврику, колбасит его уже… Пошли. Да держи ухо востро. Шеф обещал охренительную премию тому, кто первым эту падлу загребет…

И они затопали по коридору, удаляясь от ниши, где активно потел и изнывал сыщик…

Он спешил убраться из этой «оскверненной» местности. И снова твердил себе: главное – не ходить по кругу. Где-то рядом должен быть выход. Их много, но хотя бы один! Технический люк, воздуховод, до которого можно допрыгнуть. И никаких незапланированных встреч, пусть ходят параллельными маршрутами… Силы непрерывно таяли. Взбудораженный схваткой и последующей встречей, он сумел подняться и на первых порах двигался относительно сносно. Но опять начались «отклонения» – то ноги подкашивались, то кашель сотрясал. На развилке между мрачными, почти не освещенными коридорами он выбрал менее зловонный и вскоре обнаружил, что стены предельно сузились, потолок пришел в движение. Приходилось нагибаться, чтобы не шаркать макушкой. Безбожно длинный переход – словно от одной станции метро к другой. А в конце тоннеля – низкий полутемный зал с изъеденным сыростью потолком и единственным тусклым плафоном в проволочной арматуре. Со стен и сводов сочилась вода, пропадая в половых трещинах. Раньше здесь, возможно, находился склад. Огромные стеллажи, сваренные из уголков и стальных прутьев, выдавливались из полумрака, словно разделочные столы в судебно-медицинском учреждении. Стальные треугольные штуковины с овальными отверстиями и ребрами жесткости. Арочные проходы в дальней стене, груда бесполезного железа, огромная вентиляционная решетка, забитая густой, как пряжа, пылью. За горой металлолома в углу – две ступени, а над ними – овальная герметичная дверь наподобие тех, что встречаются в фильмах про подводную лодку. Но радости мало. Пулей эту дверь не пронять. Да и куда стрелять? Изнутри она была абсолютно гладкой, без запоров и замочных скважин. Он нашел в металлоломе бугристую стальную штуковину, отдаленно напоминающую ломик, попытался подцепить дверь. Тем же ломиком старательно сбивал мощные крепежные болты с вентиляционной решетки, но те и не думали шевелиться. Умеют строить, где не надо…

Снова от страха оказаться в западне томительно сжалось сердце. От бесполезной работы двоилось в глазах, ноги подкашивались. Максимов добрел до стеллажа, вскарабкался на скользкую плиту. Не обойтись без отдыха – с такими-то повреждениями. Скоро, как кошка, будет спать по двадцать часов в сутки! Дискомфорт чудовищный – он весь извертелся. Реальное ощущение, что лежишь на разделочном столе. Не выдержав, он снова сполз на пол, забрался под стеллаж. Тоскливо, грязно, неуютно, но толика приватности присутствовала. Голод он переживет, отсутствие нормальной воды переживет тоже. Любую напасть может пережить человек. Знаменитая «голодная Зинаида» из Краснодара четыре года не ест и не пьет. Питается солнцем и терпеливо ждет, пока отвалится желудок. А пока не отвалился, читает лекции по эзотерике. Свернувшись в три погибели, натянув воротник на голову, Максимов отрешенно смотрел, как неподвижно висящий плафон, разливающий мутное мерцание, плавно расплывается, как от лампочки отпочковываются еще три, шесть, восемь лампочек… Обычная техническая лампочка на тридцать пять вольт. Такие применяют в специальных сетях с наличием понижающего трансформатора. Подобные лампочки висят на стройках, вдоль разрытых теплотрасс. Кто не видел эти мутные гирлянды, разложенные на бетонных блоках, ограждающих участок очередной аварии или плановой замены труб? Один сосед по подъезду – куркуль и «мышатник» – как-то «тиснул» пару лампочек, приволок вприпрыжку домой – радости полные штаны! Но то ли физику в школе не учил, то ли сам по себе дурак: включил прибор, рассчитанный на тридцать пять вольт, в сеть на двести двадцать! Полыхнуло так, что руки в момент обуглились, полквартиры сжег благодаря своей «хозяйственности». Жена потом горластой выпью это дело комментировала, головой об трюмо билась и в психушке Новый год встречала…

Максимов очнулся от легкого дуновения, словно перышком по шее провели. Отогнулась шторка, отделяющая нормальное восприятие мира от тихого бреда, и он вдруг увидел настоящих призраков! Они проплыли по дальнему краю зала, вдали от источника освещения. Бледная размытая фигура в убогих лохмотьях. За ней еще одна – под копирку – белесая, прозрачная… Привидения, кто же еще? Обувь не шоркала, одежды не шуршали, ни кашля, ни голосов. Плавно и молча перемещались, словно на воздушной подушке, и для порядка лишь слегка покачивались… Он равнодушно наблюдал, как фигуры пропадают в арочном проеме – одна пропала, вторая… Воздух как-то неспокойно подрагивал, словно марево в полуденный день…

«Подумаешь, привидение, – лениво подумал Максимов. – И не такое людям встречается. Целая толпа водителей под Сантьяго в Чили наблюдала динозаврокенгуру выше двух метров ростом. Бегала этакая дылда через дорогу, призывно виляя огромными бедрами. Не могло же всех одновременно проглючить».

Согнутую ногу свела судорога, так что пришлось выбираться из-под стеллажа и растирать лодыжку. В голове значительно потеплело. «Хорошо, привидения так привидения. Дело житейское и где-то даже заурядное. В любом уважающем себя подземелье обязаны обитать привидения. Но с каких это пор привидения испускают легкий ветерок, как какие-то ничтожные материальные объекты?»

«Не такие уж они и привидения, – дошло вдруг до него. – А бесшумно двигались, потому что уши у него заложило. И не бандиты это никакие – не будут уважающие себя гангстеры разгуливать по подземелью, не глядя по сторонам и в живописном рубище. Местные они. Дети подземелья. Или… взрослые подземелья».

Он достал на всякий случай пистолет и побрел за странными личностями.

Излишне говорить, что никакой органики за проемом уже не осталось. Не станут эти странные персонажи – будь они материальные или не очень – ждать, пока у сыщика заработает голова. За пределами зала он уперся в развилку. Один из коридоров выходил в технический коллектор – вместительную трубу с сопутствующими камерами и карманами. Такие переходы обычно тянутся из района в район и теоретически могут прорезать весь город. Другой коридор был затейливо украшен разводами на выщербленных кирпичных стенах, дренажной канавкой по центральной бетонной плите, связками кабелей и двумя рядами водопроводных труб. Максимов бросился в один коридор, оттуда в другой – никого. Злость обуяла нешуточная. Он хотел закричать, но как-то не пробился в горло клич «Эй!».

И снова он блуждал сумрачными коридорами. Докучал едкий запах аммиака, слизь на стенах, крысы в темных углах. Исправно тикающие часы показывали половину десятого. Вечер наступал в природе. Луна взбирается на небо, граждане разбредаются по кроватям – на работу им с утра… Или уже утро?

Он очутился в просторном помещении, похожем на машинный зал. Угрюмые котлы, снабженные манометрами, продолговатые чугунные решетки, крыльчатки мощных вентиляторов в огромных нишах. Замысловатые переплетения крашеных труб с заглушками и вентилями, семейство старинных асинхронных двигателей и приделанных к ним цилиндрических редукторов. Металлические кожухи. Приводные системы на сварных рамах со штуковинами, похожими на редукторы, но исполняющими обратную функцию – не понижают частоту вращения, а наоборот… мультипликаторы. Облезлая табличка: «Осторожно. Возможен газ!» И снова котлы, радиаторы, утонувший в мутной жиже дизель-генератор с приваренным глушителем. Серьезное учреждение над головой. Но не работает в нем с некоторых пор подземный машинный зал. На столбе – коробчатый пульт, две кнопки – красная, черная, под последней наклейка: «Звон». Врут они всё, нет никакого звона. За котлами обнаружилась развалюха-тахта, колченогий табурет, деревянный ящик в качестве стола. На «столе» – покрытые коркой плесени полбуханки бородинского, пустая консервная банка, емкость из-под «Нарзана», опустошенная на три четверти.

Он с жадностью схватился за «угощение». Минералка была теплой, лишенной всяческих минералов и витаминов; хлеб он ломал о ребро жесткости редуктора, опасаясь сломать редуктор. Давился не успевшей пропитаться плесенью сердцевиной буханки, жадно пил из горлышка.

И тут за спиной кто-то неожиданно засмеялся.

Максимов выронил добычу и стремительно обернулся.

– Кто здесь?

Никого не было. Котлы, помпезные радиаторы, снова котлы… Асинхронные махины, похожие во мгле на отрезанные от танков орудийные башни… Он испуганно вертел головой. Привидения не смеются – это истина. Привидения порхают, видятся, мерещатся и немы, как дворник Герасим. Он опустил руку в карман, нащупал рукоятку «дрели». Сделал шаг, вклиниваясь между угрюмо-безмолвным оборудованием, еще два шага, потом перешел на скоростной разгон. Что-то мелькнуло в загроможденном углу – низкорослая фигурка шмыгнула за сваренный из рифленых плит лоток. «Не пригрезилось», – подумал Максимов, выдернул рукоятку (хотелось верить, вместе с пистолетом) и бросился наперерез. Навстречу вылетел обломок профиля, по которому он проехался, как по банановой кожуре, и, чтобы не расквасить нос, смирил наступательный азарт. Снова прозвучал задорный смех. Коротышка в мешковатых обносках юркнул из-за лотка и кубарем покатился в нагромождение котлов.

– Эй, постой!

Человечек уже пропал. Догоняя его, Максимов насадил шишку о низко висящую трубу (чем вызвал новый приступ сатанинского хохота), втиснулся между котлами. И высоко подпрыгнул от неожиданности, когда проворный комочек, шурша лохмотьями, выкатился из-за чугунного агрегата и красиво прошмыгнул у него между ног. Гномики местные забавляются? Шоу гоблинов? Он мгновенно развернулся, поражаясь своей прыти, хватанул пятерней воздух и помчался за человечком. Не догонит, так хоть согреется. А человечек, заливаясь заразительным смехом, докатился до вентиляционной решетки, подпрыгнул, как-то ловко перебрал руками, уцепился за выступающую полку уголка и задрал ножки. Не поймал…

– Да стой же ты, гаденыш! – в сердцах выплюнул сыщик. – Ничего я тебе не сделаю…

А тот всю жизнь, наверное, тем и занимался, что ходил по стенам. Перебирая конечностями, сместился к краю решетки и лихо сиганул на ржавый поддон. Железо загудело, словно набат. Спрыгнул на пол, и опять сыщик не успел схватить за шиворот поганца. Но азарт охоты уже затягивал. Гномик добежал до проема, обернулся, как бы подзуживая, – давай же развлекаться, глупый человек, и шмыгнул в коридор. Максимов бросился за ним. Сверкнули пятки, взвихрились лохмотья, пропадая в боковом отростке. Он нырнул туда же. Пробежал еще пару коридоров, соединенных низкорослыми проемами. Зашиб колено, споткнувшись о невидимую приступочку, и оказался в аналогичном машинном зале, где, помимо редукторов, моторов и прочей технической дряни, стояли два гигантских вентилятора в положении явно не рабочем и целая череда крупноячеистых воздуховодов. Гномика нигде не было.

– Да и шут с тобой! – бросил в темноту Максимов. – Больно надо за тобой гоняться.

Переведя дыхание, он добрался до ближайшего выступа, где устроился, свесив ноги, и принялся выколупывать из пачки курительную смесь. Целых сигарет там практически не было – мятая каша из табака и курительной бумаги. Поразмыслив, достал из кармана блокнот, превратившийся во что-то плоское и слипшееся, отодрал листочек и принялся конструировать подобие самокрутки. Когда курительная палочка почти сформировалась, оставалось подогнуть кончик и поджечь, из ближайшего проема вылезла чумазая мордуленция, блеснула глазками и показала язык. Максимов отвернулся. Невозмутимо защипнул кончик, подогнул, чтобы торчащее изо рта «произведение» гордо смотрело вверх, запалил и дважды глубоко затянулся, окутав себя «благородным» ароматом паленой бумаги. Начал ждать, демонстрируя презрительное равнодушие. За спиной нерешительно помялись, затем зашуршали лохмотья, и кто-то пристроился рядом.

– Дядь, дай дернуть…

Чумазое недоразумение как ни в чем не бывало сидело под боком и болтало ножками. Ребенку было лет девять. Курносая мордашка, черная, как у сталевара, патлы колом – умазаны до такой степени, что их не мыть, а стирать надо. Одежда не по возрасту, а главное, не по росту. Измазанное грязью подростковое пальто (Максимов в таком, но поновее, школу оканчивал, когда у родителей денег не было), огрызки шарфа завязаны под горлом и висят ниже пояса, придавая одеянию вдвойне живописный вид. На ногах армейские ботинки с ликвидированными языками – просто удивительно, как в такой обувке пацан мог носиться как угорелый, выделывая цирковые номера.

Логично допуская, что данное «чудо природы» одна затяжка уже не испортит, Максимов протянул самокрутку:

– Дерни. Только мне оставь, а то заморил ты меня, карапуз.

– Сам ты карапуз! – достойно ответило «чудо» и со знанием дела затянулось.

Дым рванулся из всех отверстий. Максимов поморщился, чувствуя себя гадким растлителем малолетних, отобрал скрутку.

– Дай сюда, помрешь же, дурачок… Ты кто такой, шкет? Гоблин подземного мира? Гремлин из местных? Бичуешь или дом у тебя неподалеку? Слушай, а может, ты террорист?

Как-то кстати вспомнился анекдот про папу с сыном, которые идут и беседуют. «Пап, вот не могу никак запомнить: кто мы такие? Гремлины, гоблины, хоббиты?..» – «Нет, сынок, мы ваххабиты».

– Сам ты террорист, – подумав, сообщило «недоразумение». – Чеченец ты, вот ты кто.

– Никакой я не чеченец, – обиделся Максимов, – я просто заблудился. Шел по городу… и вот оказался здесь. Похудел, как промокашка, а все никак выбраться не могу.

Бродяжка критически обозрел собеседника: кто тут промокашка?

– А чего это ты вдруг заблудился? В трех комнатах заблудился? Да тут иди в любую сторону – мимо нас не пройдешь.

Максимов поперхнулся прогорклым дымом, надрывно закашлялся. Ни хрена себе, в любую – полжизни можно кружить и в альбиноса превратиться.

– А сам-то ты где обитаешь, шкет? – полюбопытствовал он, уняв кашель. – Под землей имеешь пристанище или просто так, душу отвести сюда приходишь?

– Ночуем мы здесь, – отмахнулся бродяжка, – с мамкой. Много нас тут таких, неприкаянных. А чуть свет, вылазим, по городу расползаемся – дела же у всех…

– А чего ты не со всеми?

– Да бухают они там, – тяжело вздохнул ребенок. – Клякса «технаря» надыбала – у водилы со «Скорой» сперла, так у них теперь праздник души… Мамка, поди, уже надубасилась, под трубой валяется. Терпеть не могу, когда люди бухают.

Заявление прозвучало по-взрослому и в высшей степени осмысленно. Максимов внимательно посмотрел на ребенка. «Чудо» шмыгало носом и болтало ножками.

– Сможешь вывести меня отсюда? – осторожно спросил сыщик.

– А чего же не смогу? – передернул худыми плечиками бродяжка. – Только тебе, дядька, через наше лежбище пройти придется – в насосной мы обитаем. Приключения обещаю. Бурун просто так не даст тебе выйти.

– Да я уже объелся этими приключениями, – вздохнул Максимов. – Одним больше, одним меньше… Веди меня скорее!

– А ну-ка, дай еще дернуть, – потянулся малолетний бомж к окурку.

– Да мал ты еще, мальчишка! – не стерпел Максимов. – Траванешься этой гадостью, кто тебя в больницу приберет? В морг-то не возьмут!

– А кто тебе сказал, что я мальчишка? – внимательно посмотрело ему в глаза «малолетнее сокровище». – Я вообще-то девчонка.

«Какая прелесть! – подумал сыщик. – Всех девочек в этом подземном гадюшнике я успешно принимаю за мальчиков. Не женское, видимо, это дело – болтаться по подземельям».

«Нет, – бормотал про себя Максимов, вступая в непроницаемый мрак и по этому случаю держа бродяжку за шиворот, – нельзя снабдить всех обездоленных и осчастливить всех несчастных. У них понятие о счастье разное. Для одних и яхта с виллой в Палм-Бич не в радость, и флотилия не в кайф, а другим обкусанный шоколадный батончик – праздник. Мамка не нажралась, как свинья, – душа поет, зима не лютая – восторг, забил местечко в теплотрассе – счастье до ушей…»

А Ксюша между тем бухтела, как рассмешил ее этот смешной дядька, забавно грызущий черствый хлеб, – она как раз бродила по галереям в поисках развлечений – и нашла, на свою голову. В прошлый раз за крысами гонялась, в позапрошлый – крысы за ней. Злые какие-то попались, не ели, видать, давно в этом «мочепроводе», – узрели маленькую девочку и давай зубами щелкать. А она их палкой, палкой… Отважная девочка Ксюша – одно слово, «тертая калачиха».

Забралась начинающая бомжиха, конечно, далековато. Пока осваивали коридоры, вскрылись застарелые болячки, застонали новые. Казалось, этим переходам не будет конца. Бесконечные проходы, увешанные трубами, во всех направлениях, аркады между галереями со слабым освещением, технические отсеки, заставленные баками и цистернами, насосы, компрессоры, допотопные манометры… Спуск в вонючее цокольное пространство, лестница в земляном мешке, где со стен отваливались куски глины и струился песок. Перспектива плыла перед глазами…

Вот и оно, гнездование маленького подземного народца. Сухое помещение, источающее тепло и гнилостную вонь, характерную для таких обитателей. Два плафона в растрескавшейся пластмассе. Трубы – для просушки специфической одежды и… приготовления пищи. На полу – тряпье, мешковина, старые матрасы. Стайка «теплокровных» бомжей, вставшая на ночлег. Довольно многочисленная стайка. Бабы, мужики. Кто-то грозно храпел, завернувшись в нищенские лохмотья, кто-то приболел – кашлял, бредил во сне. «Пижон» в розовой вязаной шапочке и драной футболке поверх свитера вымачивал хлебный мякиш в консервной банке. Долговязый очкарик в заячьем треухе примерял стоптанные унты с помойки. Пьянка завершилась, участники застолья разбрелись по спальным местам. Культурно выпили, никого не убили. Лениво переругивались. Кого-то тошнило под трубой в нише. В литровой бутыли с адски мутным содержимым оставалось жидкости почти на треть. Поразительно, как выпили первые две трети, – по-хорошему, смерть должна наступать от одного лишь взгляда на этот, с позволения сказать, напиток…

Для колоритного Квазимодо – с обожженной левой стороной лица и парализованной правой – час спокойствия еще не настал. Бессонница терзала – на коленях вернулся к «столу», порезал руку о консервную банку, обрушился мордой в объедки – отнюдь не котлеты «де-воляй» из куриной грудки и даже не «фокаччо с пеперони». Образовалось традиционное российское блюдо: пьяная морда в салате. Он потянулся к бутылке, запрокинул голову, высосал, как дитя из соски, и сыто срыгнул.

– Ксюха, мать твою, гаденыш ублюдочный! – пьяно визжала страшная тетка, приподнимаясь на локтях. – Где ты шляешься, падла недоделанная? А ну, живо спать – не дай бог, не соберешь завтра на Гагаринской два косаря! А это че за кенар с тобой? А ну-кася, выдь, красавец, из тумана – откуда это ты взялся? От сырости?

– Ну, все! – пробормотала Ксюша, с сожалением отходя от Максимова. – Недопила маманя сегодня, не лезет в нее «технарь». Буянить будет. Извини, я пойду, ничего?

– Давай, Ксюха, – ласково потрепал девочку по загривку Максимов. – Заройся там поглубже, не вставай. Сам доработаю.

– А щас мы глянем, что за кенар к нам пожаловал… – сообщил Квазимодо, поднимая мутный глаз (в аккурат через второй проходил колоритный шрам).

Поднялись еще двое – у первого физиономия, испитая до неприличия, второй был похож на блатаря из «Места встречи», того, что напевал «Мурку» и бился в припадке, когда его муровцы в фургон грузили.

– Еще по щущуть, и глянем… – пробухтел испитой, отбирая у Квазимодо сосуд.

Урод поднялся, обнаружив сложение орангутана и рост гризли. Пьяный в дым, он шатался, пытался сцапать Максимова за воротник, чтобы подтащить к себе и пристально рассмотреть. Сыщик без труда отклонился, и уродец чуть не упал.

– Мир, дружба, граждане, – улыбаясь, объявил Максимов. – Давайте без конфликтов. Один из вас выводит меня на поверхность, а я обещаю, что завтра ОМОН не запустит в этот коллектор газ.

– Ще ты там квакаешь, поганец? – сипло вымолвил Квазимодо, делая очередную попытку добраться до Максимова.

– Куртофанчик у него знатный, – дружелюбно проговорил «блатарь», вынимая из лохмотьев ножик со стальной рукояткой. Стиснул лезвие двумя пальцами, провел по нему. Хищный оскал демонстрировал дефицит зубов. На зоне лишился. Отсидел, в бомжи подался – куда еще такому идиоту, без жилья, прописки, умения работать, а в «братаны» ни одна уважающая себя бригада не возьмет.

Курточка на Максимове была – полнейший отстой, как сказала бы дочь. Только выбросить или… бомжам презентовать.

– Хорошо, приятель, разрешим вопрос с куртофанчиком… Слышь, кинжальщик, ты перо-то свое спрячь. Вот выведи меня на поверхность – будет тебе и куртка, и прочие удовольствия, – усмехнулся сыщик.

– Ще-то не нравится он мне, – легкомысленно заявил Квазимодо, проводя третью (опять же неудачную) попытку дотянуться до Максимова. – Чистоплюистый уж больно. Не из наших.

Чистоплюйство – почти комплимент, а вот про «наших» – горькая истина, не успел Максимов менее чем за двое суток впасть в образ, хотя и старался изо всех сил.

– Он не только курточку нам отдаст… – пьяно лопотал любитель поиграть с ножичком. – Он нам все отдаст – и ботиночки, и джинсярики… А вот выйдет ли отсюда наш новый корефан – это бабушка надвое сказала…

– Какая бабушка? – хихикая, пнул близлежащую бомжиху испитой бомж и залился отвратительным смешком. – Слышь, Акакишна, это ты там чего-то надвое сказала?

– А ну, поддайте этому чмошнику, – скомандовала родительница Ксюши, погружая брыкающуюся дочь под ворох тряпочной требухи.

– Поддадим, уж не волнуйтесь, мадам, – ощерился «блатарь», приступая к хищным, вспарывающим живот действиям.

Отдельные особи всегда не прочь поживиться. Применять пистолет в качестве стабилизирующего фактора, ставить на уши «уютное» и в целом мирное лежбище абсолютно не хотелось. Помимо этих троих, никто не лез в драку. Кто-то отвернулся, кто-то натягивал на голову мешковину, притворяясь спящим. Нормальное, бесконфликтное общество. Надрывно кашлял больной, которому сердобольная тетушка растянула на лбу грязную тряпку. Пришлось кулаками добиваться авторитета в изысканной джентльменской среде, и Максимов от всей души врезал с разворота «блатарю». Мозолистый кулак смял висящую складками кожу на щеках, разбил скулу и швырнул «приверженца лагерных манер» на ободранный матрас. Лезвие воткнулось меж раздвинутых ног мирного сновидца с налитым фингалом. Еще удар – явное «архитектурное» излишество. Человек по имени «бомж» надолго и прочно вышел из строя. Квазимодо свирепел на глазах. Парализованная часть лица странным образом ожила, тигриный глаз налился бешенством. Он сделал четвертую попытку завладеть сыщиком и снова потерпел фиаско – короткий, но свирепый удар в солнечное сплетение и контрольный – точно в дышло. Направление движения потерпевшего было выбрано не случайно – мирно спящие не должны пострадать. Квазимодо с грохотом, сверкая единственным глазом, влепился в спаренный водопроводный змеевик, где в данный момент просыхала «рабочая» телогрейка, и расплылся по полу, точно шкура убитого медведя. У испитого гражданина из дрогнувшей руки выпала на матрас бутылка, и драгоценное пойло потекло тоненькой струйкой. Физиономия пьяницы отражала бурю неприятия, но протест не принимался. Максимов взял паршивца за шиворот, подвел к трубе и аккуратненько, в целом даже деликатно, вонзил лбом в равнодушный чугун. Загудел металл повышенной прочности (хотя и хрупкий по материальным свойствам). «Бомжарик» всплеснул руками и стек на пол. До утра любимый город может спать спокойно (и мирно зеленеть среди зимы).

Неспящая публика с удовольствием наблюдала за представлением.

– Ага, умылись красными соплями! – хлопала в ладошки девочка Ксюша. – Ништяк ты их, дядя! Слушай, а давай трубу возьмем и добьем этих гадов, к такой-то матери – на кой черт они нам сдались?

– А ну, цыц, шмакодявка! – отходила Ксюшу по загривку мамаша и уставилась на Максимова с невольным пиететом. Не всегда эта образина была страшна, под синюшными мешками и спутанной паклей можно было вообразить следы былой привлекательности.

– Уважаю, гражданин, – проговорило существо в очках и заячьем треухе, обретшее тихое счастье в стоптанных унтах. – Давно пора разделаться с этими негодяями. Языки бы им еще оторвать. И руки по самые ноги. И кое-что еще, о чем не говорят. Заводят тут свои порядки, понимаешь, унты пытались у меня отобрать, не окажись малы – наверняка бы отобрали. Примите мое искреннее и глубочайшее почтение, гражданин. Спешу представиться – Леша Инфузорий… гм, Веретенников Алексей Михайлович, доцент кафедры прикладной механики, кандидат физико-технических наук, бывший действительный член академии… Впрочем, эта тема вам неинтересна, уважаемый. Очень редко в наше время молодежь интересуется науками. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

– Давно пора этих упырей отхреначить… – с кряхтеньем приподнялся на локтях синякастый бомж, меж ног которого красовалось лезвие, а на голове – протертая детская шапочка. – Замочил бы, на хрен, эту мразь… Прикинь, мужик, нажрутся до соплей, а потом давай отношения выяснять: кто тут посмел их, таких благородных, не уважать? От стола отлучить грозятся. А за что их уважать? Кляча – сука блатная, клейма ставить негде, сявка позорная. Бурун – последняя мразь, а корчит из себя эдакого Бубу Касторского: «Дайте мне, – говорит, – пол-литра водки, и я скажу, как вывести страну из кризиса». А Гога вообще шваль помойная, «шестерит» перед Буруном за полстакана водяры… Фросей меня звать, мужик. – Бомж приподнялся и неожиданно протянул руку: – Просто Фросей. Ты это… мужик… если выйти хочешь, не менжуйся, доведу – тут делов-то – два поворота и мостик…

– Благодарствуйте, Фрося, – с чувством поблагодарил Максимов, – непременно воспользуюсь приглашением. Но давайте несколько попозже, хорошо?

Он давно уже ощущал смутное беспокойство. Предчувствие открытия томило, и расправа над бомжами в причину данного беспокойства не входила. Густо кашлял и стонал человек, укрытый рваной мешковиной. Ему недолго осталось, если будет продолжать в том же духе. Максимов подобрался поближе и опустился на колени.

– Чего это с ним, тетушка? – спросил он у сердобольной бомжихи, незаметно для окружающих засовывая под матрас сотенную купюру.

– Хреново пареньку… – пробормотала добрая самаритянка, с интересом следя за перемещениями денег. – На сквозняке простыл, болезный. И дышит как-то плохо, послушай сам – нутря себе отбил, не иначе…

Смутное беспокойство перерастало в открытое волнение. Максимов снял тряпку со лба пострадавшего. Пареньку было не больше двадцати. Кожаную куртку покрывал толстый слой строительной извести. Перекошенное лицо сплошь исцарапано, мочка уха надорвана – кровь запеклась, как гигантская родинка. Он тяжело дышал, с пугающими хрипами, но находился в сознании – издал кашляющую автоматную очередь и испуганно уставился на Максимова. Волнение нарастало, достигая апогея. Сыщик судорожным рывком извлек из потайного кармана на молнии фото Гриши Савицкого, внимательно изучил изображение, затем, с неменьшей щепетильностью, исследовал оригинал и нашел несколько совпадений. Сердце бешено застучало…

– Ты Гриша? – тупо спросил Максимов.

Больной сделал судорожно-хватательное движение и прошептал:

– Да… А вы кто?

– А я – детектив… Разыскиваю ваше высочество по просьбе твоей мамы.

– Да неужто принц? – ахнула бомжиха.

– Да нет, – ухмыльнулся Максимов, – погоняло у него такое. Ну и забрался же ты, Гришаня…

– Постойте… – попытался привстать юноша. – Но как вы узнали, что я буду здесь?

– Работа, Гриша, у нас такая, – самоуверенно заявил сыщик. – Мы всегда обязаны знать, где искать пропавших людей. Ты лежи, лежи, не вставай. Отлежись эту ночку, а завтра мы тебя отправим в места не столь злополучные…

Грише хотелось выговориться – он повествовал, глотая слова и разражаясь приступами кашля. Он помнил, как упал – не так уж много выпил, подумаешь, полторашка «Большого». Посторонился, пропуская машину, ступил за бордюр, провалился, отбив ладони о край створа, ужасное падение, удар, и… сознание сложилось, как картинка в компьютере, и захлопнулось. А очнулся уже в густой темноте – колючей, страшной, дышать тяжело, потому что отбил не то грудь, не то спину, все тело – огромный, огнедышащий синяк. И в мыслях не было, что провалился в технический колодец – иначе действовал бы по обстановке и непременно нашел бы выход. Мыслей не было в помине – огромный ужас, не поддающийся описанию, паника, истерика. Приподняться он не мог, ноги не работали, куда-то полз, брызжа слезами, натыкаясь то на трубы, то на скользкие стены. В голове – болото, инстинкты отключились. Новый провал ввел в полнейший коллапс. Пол ушел из-под ног, пыль взметнулась, он чуть не задохнулся, резкая боль обожгла плечо, руки драло и кромсало… Но фишка заключалась в том, что до памятного тоннеля Гриша не долетел (он даже не понял, что пытается втолковать ему сыщик). Ухватился пролетом за какую-то трубу, вообразил себе, что, если полетит дальше, обязательно разобьется насмерть, вцепился в нее, обхватил ногами и, проявляя чудеса эквилибристики (а парень он вообще-то гибкий, физкультуру в школе не прогуливал), пополз, вися на этой трубе, пока не упал на что-то твердое. Не бродил он с уровня на уровень, в отличие от некоторых. Полз, теряя сознание, в хаотичном переплетении каких-то горячих труб, падал в обморок, приходил в себя, отбивался от зубастых крыс, полз дальше. Несколько раз пытался подняться на ноги, но падал, пронзенный нестерпимой болью, отдыхал, слизывая влагу с сырых стен, полз дальше. Последнее, что запомнил, – человеческая фигура, расстегивающая штаны и испуганно отпрыгивающая – не каждый день находишь человека там, где собрался помочиться…

– Люди добрые! – волнуясь, объявил на весь коллектор Максимов. – Если этот человек не загнет боты до завтрашнего утра, привезу ящик водки и два ящика закуски!

Публика не возражала. Алексей Михайлович Веретенников обязался лично проследить за здоровьем «пациента», сердобольная тетушка клялась и божилась, что в розовой молодости окончила курсы медсестер и прекрасно разбирается в медицине. Двое храбрецов торжественно уверили сыщика, что возьмут под строгий контроль поведение отрубленной троицы (если те очнутся к возвращению сыщика, на что надежды мало), так что насчет обстоятельств неодолимой силы он может не беспокоиться. К добровольцам присоединилась девочка Ксюша с куском трубы, клянясь быть примерным Гаврошем. Одно лишь предложение возникло у народа по части обещанных благ: ящик водки и два ящика закуски – это, конечно, здорово, но нельзя ли по-другому – скажем, ящик закуски и два ящика водки?

Бомж по имени Фрося вел Максимова скупо освещенными коридорами. Монотонная прогулка настраивала на доверительный лад. Выяснилось, что данный гражданин без определенного места жительства – в натуре, человек образованный. Изучал литературу по эзотерике и каббалистике и был в свое время приятно поражен, узнав, что, помимо прочих хитроумных штучек, каббалисты еще и водку гонят. Особенная у них водка, шестьдесят восемь градусов, и никакого похмелья (вот бы попробовать). Не слышал ли сыщик, где ее можно купить? А то сам Фрося – человек стеснительный, не пробивной, и вообще он бардом когда-то при Доме ученых трудился. Но с тех пор целая речка воды утекла. Пальцы скрючило, ни слуха не осталось, ни голоса, ни ума. Один талантище…

– Ну, ладно, боксер… – забормотал вдруг Фрося и как-то судорожно запрыгал. – Уже практически прибыли, здесь дорога прямая, несколько поворотов, не заблудишься. Видишь мостик над бурными водами? Переправишься по нему, влево, вправо, а там и окажешься в подвале заброшенной котельной, а там и… это самое… как ее, улица. Добежишь самостоятельно? А то у меня тут мочеточники разверзаются, за угол бы надо… По почкам неудачно врезали, так с тех пор терпежа никакого не хватает… – смущенно объяснил он.

– Удачи с мочеточниками, Фрося, – пробормотал Максимов, ускоряя шаг, – спасибо, добегу…

«Бурные воды» представляли что-то застывшее, овеянное душещипательными ароматами – словно речка Березина, в которой утонуло все Наполеоново воинство. Он перемахнул «переправу» и, сильно волнуясь, словно школьник в предвкушении первого секса, вторгся в какой-то низкий коридор, освещенный единственной лампой. Свернул налево, направо, в прыжке одолел несколько ступеней. Свобода манила, как после двадцатилетней отсидки. Куда подевалась неземная усталость? Каменная лестница вывела в подвал заброшенной бойлерной. Она действительно была заброшена. Он протискивался через обросшие грязью паровые котлы, остатки котельно-вспомогательного оборудования, расшвыривал какой-то ржавый металлический хлам – обломки труб, изъеденные коррозией муфты, рвался к рослой каменной лестнице, завершение которой далеко вверху обрамляли два оконца, и в них красовалось ночное небо. Ноги подкосились, он практически полз по ступеням, не замечая катившихся по щекам слез. Неприметная дверь, утопленная в цоколе, отзывчиво распахнулась…

И Максимов вывалился в ночь, стоял, шатаясь, не веря своему тихому счастью. Прямо перед глазами, метрах в пятнадцати, распростерлась обширная чаша в земле. Далеко внизу – метродепо. Выезд на улицу Надымскую. А на дальней стороне этой чаши громоздились высотки, в отдельных окнах еще горел свет. Рваные тучи неслись по небу, он стоял на твердой земле и с недоверием смотрел, как подмигивают звездные песчинки в разрывах туч. Это небо было шатким, неустойчивым, оно в любую секунду могло исчезнуть. Он не был под ним уже целую вечность, в течение которой, судя по всему, обзавелся страхом разомкнутого пространства…

Или не в этом причина внезапно нахлынувшего страха? Качнулись кусты в паре метрах от обрыва, выросли тени, и только сейчас Максимов обнаружил, что из расщелины прямо по курсу вьется сизый дымок. Люди сидели у костра, грелись, ждали чего-то. Ясное дело, не барды. Неужели… дождались? Не так-то просто переключаться с эйфории на полную безысходность! Не успел он осознать новые реалии, обдумать ситуацию, а главное, вспомнить разговор двух «прохожих» о том, «как шеф мобилизует городскую шантрапу через бригадиров», как четверо, рассыпавшись цепью, двинулись на него!

Максимов оцепенел, исподлобья наблюдая, как приближаются к нему четверо не самого хилого сложения – зловещие, неотвратимые, как рок. По одежде вроде не бомжи, хотя и не сказать, что джентльмены, общественники и передовики производства. Заурядный деклассированный элемент. Он вспомнил про пистолет в боковом кармане, дернулся – четыре патрона на каждого в принципе хватит! И словно током ударило от грозного рыка:

– Не шевелиться! Стреляю! – У того, кто двигался первым, в правой руке чернел «макаров», самым огорчительным образом похожий на настоящий. Ну до чего же обидно!

– Мужики, вы чего?.. – заплетающимся голосом забормотал Максимов и зашатался, изображая пьяного. – Вы чего, мужики? Я же вас не трогал…

Его уже окружили, разглядывали, как диковинного зверя, а он испуганно улыбался, что-то мямлил, не забывая пошатываться и громогласно икать. Он не мог различить их лиц, деталей одежды, только голоса и габариты…

– А это что за член? – басовито осведомился стоящий справа от стрелка – самый грузный и неповоротливый в честной компании.

– Мужики, я местный, живу здесь… мы обитаем тут, в насосной… – лепетал Максимов. – Праздник у нас сегодня, день рождения… бухаем с вечера… «Водяра» вот закончилась, на меня пал жребий добывать «беленькую»… Мужики, ну чего вы, в самом-то деле… ограбить бомжа хотите?

– Не похож ты что-то на бомжа, – рассудительно изрек человек с пистолетом. У него был зловещий хрипловатый тенор – неприятный такой, царапающий.

– Да недавно я тут, не вжился еще… – смущенно бормотал Максимов. – Как по башке четвертого дня дали, так добрые люди приютили, обогрели…

– С кем бухаем-то, товарищ? – усмехнулся третий, обладающий визгливым фальцетом.

– Ну, так это… – приободрился Максимов. – Бурун, Гога, Кляча – все сливки, с позволения сказать, нашего благородного общества… Фрося-халявщик пытался еще подмазаться, но мы ему быстро по сусалам настучали…

– Вроде есть т-там такие, – неуверенно покорябал нос четвертый, который слегка заикался.

– А это ничего не значит, – резонно вымолвил «басист» и включил фонарь. – Сейчас мы поглядим, что ты за фигура такая интересная…

Свет ударил прямо в лицо, и Максимов зажмурился, сделал попытку загородиться руками, но обладатель визгливого голоса шлепнул его по рукам:

– А ну, смирно стоять, сука!

И все четверо зависли над ним, как гранитные утесы.

План действий вырабатывался со скрипом, он уже понимал, что про усталость следует забыть, сегодня у него гибкое тренированное тело…

– Чумазый, как шлюха, – усмехнулся визгливый. – Где тебя так ободрали, чувачок?

– Ни хрена он не бомжарик, – прогундел басистый. – В дерьме измазался – и только. Физиономия, гляньте, какая интеллигентная, аж тошно. И душка характерного от него не чувствуется…

– И пусть он не с-свистит, что с кем-то там б-бухает… – пробормотал заика. – Ни хрена от него б-бухлом не пахнет…

– А ведь похож на фигуранта… – с придыханием сообщил зловещий тенор. – Гадом буду, кореша, похож, ну, прямо-таки напрашивается на ту фотку, что нам предъявили. Да это же он, в натуре! – взревел прозревший «деклассированный элемент». – Подфартило нам, мужики! Мочи его!

– А мы его ножичками! – расхохотался визгливый, и в его руке мелькнуло тонкое лезвие. – Шашки наголо, корешки! Чечеря, экономь патроны!

И началось. Единственное, о чем успел подумать Максимов, – что пистолет у компании, судя по всему, один, а ножей как минимум три штуки. И ударил первым, пока не начали тыкать, по руке, сжимающей пистолет. Удар получился мощный, сам не ожидал. Треснуло запястье, злосчастный «тенор» завопил, хватаясь здоровой рукой за больную, пистолет со страшной силой вырвало из руки и понесло куда-то в обрыв. Он замолотил кулаками направо и налево, закачался маятником. Бандиты заорали, кинулись на сыщика с ножами. Максимов взмок от усердия, лупил, особо не всматриваясь, и они не смотрели, куда бьют. Трижды он в кого-то попал, дважды – увесисто. Те матерились – и он не отставал. Под дых, в горло – не такие уж и классные специалисты, обычные «понтярщики», предпочитающие подкарауливать легкую добычу. И вдруг он вскрикнул от боли – полоснули поперек ладони. До копчика продрало! Царапнуло по правому рукаву – дай бог, чтобы не до кости… И сил уже не осталось отвешивать зуботычины – он чувствовал, как проходит энтузиазм, подкашиваются ноги. И до пистолета никак не дотянуться. Надо отходить, принял решение Максимов. Заика ударил снизу – пузо вспороть собрался, но сыщик ушел от удара, треснул подонка по загривку, когда того потащила инерция, и попятился, продолжая молотить во все стороны, вывернулся из-под тяжелой руки «басиста», рыбкой выпрыгнул с «арены» и помчался назад, к заброшенной котельной – в другую сторону нельзя, догонят, у них сил больше…

И вдруг споткнулся, рухнул на колено. Как ни странно, но это сослужило добрую службу. Рассвирепевший «тенор», собираясь взять реванш, бежал за ним, обогнав подельников, не обращая внимания на боль в сломанной руке, изготовился прыгнуть на спину. И прыгнул, живчик гуттаперчевый. А когда Максимов споткнулся, тот просто перелетел через него, перекувыркнулся в воздухе и покатился, сотрясая воздух изысканными глаголами. Максимов помчался дальше, а когда тот оказался у него на пути, пытаясь привстать, топыря клешни и шипя что-то на своем змеином, он со всего размаха пнул его носком по глазу – и того отбросило еще на метр…

Когда сыщик вкатился в котельную, за ним бежали только трое. Вопили, потрясали ножами. Максимову требовалось всего лишь три секунды покоя, чтобы дотянуться до пистолета, но он никак не мог их получить. Проще выбить заслуженный отпуск в частной организации, чем эти спасительные три секунды. Он, разумеется, споткнулся на пороге, отбился от кого-то ногой и покатился в темноту по массивным каменным ступеням. Кубарем, в «сугроб», да он же так все кости переломает! Но нельзя было останавливаться – через пролом, оглашая пространство крепкой руганью и отталкивая друг дружку, уже лезли разобиженные бандиты. Максимов сгруппировался, приземлился на пятки, но с инерцией не поспоришь – она тащила его куда-то дальше, опрокидывала, и он ударился плечом в заросший грязью паровой котел. Боль встряхнула – неужели и после этого будет жить? Каким-то чудом оказался на ногах, видел, как катились двое, а третий оказался умнее, спускался осторожно, прощупывая ступени…

Максимов метнулся в сторону – ну наконец-то он получит свои выстраданные секунды! И в этот момент неуклюжий «басист», приземлившийся там же, ухитрился извернуться, выбросил вперед руку и схватил его мощной пятерней за лодыжку. Сыщик снова ударился плечом, да так, что искры из глаз посыпались. Он тряс ногой, но пальцы все глубже вонзались под кожу. Он не мог дотянуться до пистолета – тот оказался под ним, и просто не было возможности просунуть под себя руку!

– Мужики, я держу его… – хрипел бандюган. – Держу, хватайте его!

А он уже чувствовал, как близится неотвратимое. Сердце сжималось от ужаса и страха. Действительно, страшнее быть не может – полоснут ножом по сухожилиям на лодыжке – и привет, пожизненный инвалид. Впрочем, долго помучиться и не придется, живенько оприходуют, даже не успеешь почувствовать себя инвалидом. Свободная рука рыскала по полу. Какая-то крошка, ржавая проволока… Есть – полуметровый кусок трубы! Он сжал ее до «характерного» хруста в суставах и начал изворачиваться – тужась, скрипя, разрывая жилы. Извернулся и принялся что есть мочи дубасить по держащей его руке. Хрустнула кость, «басист» взревел нечеловеческим басом. Заключительный удар Максимов нанес по голове, – и снова что-то хрустнуло, он очень надеялся, что не труба… Пострадавший катался по полу, ревел благим матом – об него благополучно споткнулся визгливый, летящий на смену. А Максимов, уже откатившись в противоположную сторону, пополз куда-то на корточках. Ткнулся лбом в подвернувшийся бак, который тревожно и драматично загудел, поднялся, заковылял, пошатываясь, к стене, начал взбираться на гору металлолома. Зачем? Голова решительно не соображала. Когда он обернулся и прижался к стене, зрение сыграло с ним злую шутку – к нему приближались две тени. А может, и не две. Он сконцентрировался, прищурился. Да, подходят двое, поигрывая ножичками, – визгливый и заика. Молчали, и это правильно – чем меньше говоришь, тем больше понимаешь, что делаешь. Ах да… Вспомнив кое о чем, Максимов залез непослушной рукой в карман, вытащил «дрель» и передернул затвор. Звук насторожил бандитов, они переглянулись, ускорили шаг. Но он успел выстрелить заике в голову. Громыхнуло – словно гаубица гавкнула. Заика дернулся, всплеснул руками и повалился, не сказав ни слова.

Зато визгливый отчаянно завопил:

– Сука!!! – И эхо тревожно забилось под потолком.

Он бросился на Максимова, потрясая ножом, отпихнулся от заплесневелого бака, перепрыгнул открытое пространство и полез на гору с металлоломом, словно и не видел, что в грудь ему нацелено оружие. Максимов ждал до последнего, рука тряслась, зрение подводило, стрелять в голову он уже не мог – у этой твари их почему-то выросло две. И когда бандит был уже рядом, уже замахивался, изрыгая матерщину и водопады слюны, надавил на спусковой крючок.

Визгливый покатился вместе с какими-то шестеренками и шурупами, кровь фонтаном захлестала из груди. Максимов в изнеможении опустился на корточки. Но когда почувствовал, что железо уходит из-под ног, неохотно спустился на пол, предусмотрительно обогнув истекающего кровью покойника. Сделал три шага и поднял голову, чтобы отыскать взглядом лестницу. Откуда ни возьмись, выполз недобитый «басист», молчавший все это время, а как схватил Максимова за ногу уцелевшей рукой, так мгновенно разразился непечатной тирадой. Сыщик ничего уже не слышал, в ушах звенело, как на колокольне. Он потерял равновесие, свалился, выронив «дрель», – поначалу даже не понял, что случилось. События волочились, как в тумане. Но когда возникла над ним окровавленная башка, изрыгающая рулады и чудовищный запах, а горло сдавила мощная пятерня, не на шутку забеспокоился. Начал вырываться, но под бычьей тушей это было просто смешно. Он задыхался, пальцы «басиста» вгрызались в горло, боль пронзила адская, сознание померкло, но сыщик все еще не сдавался. Одной рукой пытался выдавить бандиту глаз, а вторая шарила по полу. Нащупала тяжелую шестерню, прикатившуюся из другого угла, обхватила ее…

Боковой удар по виску потряс «басиста». Он взревел, как буйвол, пальцы ослабли, но для полного логического завершения пришлось ударить еще раз. Только после этого громила отвалил, прислонился спиной к паровому котлу и принялся тяжело дышать. Кровь из головы хлестала уже из нескольких отверстий. Максимов поднимался, как во сне, кряхтел, корячился – эту сцену он явно подглядел в каком-то голливудском фильме. И всегда его будоражил вопрос: а если в самый интригующий момент под рукой ничего не окажется? Он опустился на колени напротив обессилевшего противника, отдышался, пришел в себя и похлопал раненого по плечу – мол, ничего, ничего… Потом повторил упражнение – поднял шестерню, на этот раз обеими руками, мобилизуя все, что еще оставалось в организме, уловил тяжелый взгляд бандита и ударил по макушке, вминая надломанную кость в мозг…

Отыскав пистолет, Максимов по каменным ступеням полез из котельной. Кружилась голова, пришлось опуститься на корточки – благо в эту минуту его никто не видел, вот бы Вернер с Екатериной ухохотались… Добравшись до верха, уцепился за косяк, мысленно поздравил себя и, сохраняя относительную вертикаль, перевалился через порог.

На улице мело и дул порывистый ветер. Но было относительно светло благодаря усыпавшему землю снежку и луне, разорвавшей тучи. В паре метров от входа корчился последний доходяга, которого он пнул по глазу. Тот держался за голову, стонал и раскачивался из стороны в сторону – словно раскаивался в многочисленных грехах. Услышав шум, поднял голову, и Максимов содрогнулся – одна рука у бедолаги была неестественно вывернута, а там, где должен присутствовать правый глаз, набухала мощная кровавая припухлость.

– Сука! – взревел бандит, поднимаясь на ноги.

Максимов выстрелил в ногу – пожалел урода и побрел мимо стонущего туловища, мимоходом недоумевая: почему они других слов не знают? «Сука», «падла» – какой убогий лексикон! Ведь в русском языке столько прекрасных и интересных слов: даже материться можно так витиевато, что заслушаешься и невольно зааплодируешь…

Он брел куда глаза глядят – по кромке оврага, через гаражи и подстанции, в направлении гигантского неосвещенного кондоминиума. Это был уже полный перебор. Возможности организма ограничены, и голова начнет варить не скоро. Но когда-нибудь все же начнет – не суждено ему этой ночью двинуться рассудком. Он должен где-то посидеть, хотя бы десять минут, вот только выберется из злополучного квадрата. Заработают суставы, забрезжат идеи, и он поймет, что находится у истока улицы Советской, откуда за полчаса можно добраться до дома Нины Михайловны Савицкой. А если красться закоулками, то можно избежать встреч с нежелательными патрулями…

Сорок часов Максимов не был в этом мире. Не сказать, что на земле произошли глобальные климатические изменения, но основательно подморозило. Стелилась поземка, пронизывающий ветер бросал в лицо хлопья шершавого снега, расчищенные дворниками тропинки благополучно заметало. Ветер, как назло, дул в лицо – он двигался, опустив голову, погрузив руки глубоко в карманы, но холод продирал через рваную одежду. Полчаса плутаний вылились в ледяную вечность. В половине второго ночи Максимов вошел в замкнутый двор злополучного дома. Постоял у колодца, опустив голову, как над гробом павшего товарища, наблюдая, как ровный снежок устилает чугунную крышку, к которой давно не прикасалась рука человека, и побрел дальше, повернув за угол…

На подъездной двери висела панель домофона, но хулиганы раскурочили магнитный замок, и упомянутая вещь служила скорее декором, красиво выделяясь на однообразной поверхности металла.

До нужного этажа он тащился, как до пика Эльбруса без альпинистского снаряжения. Ноги заплетались, и он чуть не уснул, привалившись к окрашенной стене. Насилу добрался, дотянулся до звонка. В глубинах квартиры тренькнуло, и тут же на пороге появилась Нина Михайловна, бледная, как привидение старого замка. Оба стоили друг друга – выжатые, обескровленные, с пустыми глазницами и дрожащими руками. Максимов сдвинул с места замороженные мышцы лица, рассчитывая на широкую располагающую улыбку. Получилось жутковато.

– Матерь Божья… – прошептала Нина Михайловна, кутаясь в махровый платок. – Константин Андреевич, я не верю своим глазам! На кого вы похожи?

– Я похож на человека, упавшего в колодец и двое суток просидевшего под землей, – отозвался Максимов. – Впрочем, слово «просидевшего» не совсем верно отражает характер моего пребывания в «нижнем мире»…

– Вы… сошли с ума? – догадалась Нина Михайловна, отступая и берясь за дверь. Максимов засмеялся: сойти с ума – это еще мягко сказано.

– Было дело, Нина Михайловна. Не обращайте внимания, уже прошло.

– Но вы в крови, вы весь оборванный, у вас рукав от куртки болтается неизвестно где…

– А вы не берите в голову, отмоюсь, переоденусь. Никто меня не искал?

Вопрос был довольно странный, но Нина Михайловна, подумав, плотнее натянула на себя платок и кивнула.

– Вас искали, Константин Андреевич. Приходила молодая женщина… вы знаете ее, она из вашего агентства. А с ней молодой человек – светленький такой, высокий. Оба сильно волновались, не знали, что и думать. Спрашивали, когда я вас в последний раз видела. У женщины глаза были красные от слез…

Под ложечкой протяжно засосало – приятно, когда о тебе помнят.

– И еще приходили двое. Показывали красные книжицы…

– А что написано в этих книжицах, не полюбопытствовали?

– Даже не пыталась, Константин Андреевич. Они вели себя официально и даже немного грубовато. Требовали рассказать все, что я о вас знаю. Осадок неприятный остался. Не могла же я им соврать, Константин Андреевич?

– Да и бог с ними, Нина Михайловна. От встречи с родным государством может остаться не только осадок. Забудьте об этих парнях.

– А все же, Константин Андреевич, что с вами случилось? Я думала, вы занимаетесь… поисками Гриши, а вы, оказывается… – Лицо ее задрожало, и из глаз выкатились две крупные слезинки.

– Все в порядке, Нина Михайловна, – торжественно объявил Максимов. – Познавательная экскурсия по городским коммуникациям не исключала поиски Гриши. Ваш сын живой.

Женщина качнулась. Максимов переступил порог и подхватил ее на руки. (ЕГО бы кто-нибудь подхватил…) Отвел в гостиную, усадил в кресло. Она по-прежнему жила одна и спать, естественно, еще не ложилась.

– Вы что-то сказали? – обессиленно опустила руки Нина Михайловна.

– Гриша жив, – повторил Максимов. – Не сказать, что со здоровьем у него все спортивно и безоблачно, но он поправится, уверяю вас. Есть люди, которые до завтрашнего дня о нем позаботятся. Не советовал бы вызволять Гришу раньше – имеются причины, уж поверьте, Нина Михайловна…

– Где он? – рванулась женщина, повиснув у него на руках.

– Он просто спустился в колодец, – тихо проговорил сыщик, – немного заблудился и не смог выбраться, а проводника не нашлось. Даю вам слово, Нина Михайловна, с вашим сыном будет все о’кей. Готовьтесь к свадьбе, поставьте в известность Женечку. И большая просьба… не надо никому сообщать о моем чудесном возвращении.

Лестничные марши в четвертом подъезде он осваивал значительно быстрее. Сил, однако, не прибавилось. Дойдя до двери, Максимов чувствовал себя распятым, разбитым, растоптанным и выброшенным. «Что я делаю? – подумал он. – Зачем так громко звонить в дверь?»

Открыла женщина в сиреневом халате. Чертовски привлекательная, мордашка заспана, волосы спутаны. Любопытно было смотреть, как большие глаза делаются огромными, как милый, чуть припухший ротик медленно раскрывается, а подбородочек, окольцованный витыми локонами, сползает вниз. Это было очень выразительно и сексуально.

– Доброй ночи, Надя, – поздоровался Максимов, испытывая страшное волнение. – Ты открываешь дверь, не спрашивая, посреди ночи, не смотришь в глазок…

– Интуиция… это когда задним местом чувствуют, Костя, – тихо ответила она, пронзительно посмотрела ему в глаза и провела рукой по небритой и чудовищно грязной щеке. – Я думала, ты уже не придешь. Ты в крови, от тебя пахнет, Костя…

– Туалетная вода, – отшутился Максимов. – Из туалета зачерпнули.

– Подожди, сейчас угадаю… Ты расцеловался с самосвалом?

– Нет.

– Тебя перепутал подъемный кран?

– Нет.

– Ты упал в колодец?

– Какая изумительная догадливость! Я упал в колодец, Надя. Чтобы подняться, надо упасть. Это были незабываемые дни. Но в принципе все закончилось благополучно. Я вдоволь нагулялся, обнаружил заповедные места, где преступники прячут трупы замученных людей, посмотрел шоу гоблинов, познакомился с интересными людьми, а попутно нашел пропавшего Гришу, то есть заработал немного денег. На скорую старость. Теперь вот не знаю, с кем бы ее разделить.

– Кого разделить?

– Старость.

Надя закрыла глаза, прижалась к его щеке, обняла за шею и со сладким придыханием прошептала:

– Мама, я пропала. Я люблю кого попало…

Максимов потерся носом о мочку уха. Мочка сразу стала грязной, а на носу блеснула светлая полоса. Самое время «отформатировать мозги». Но когда? Не жизнь, а сплошные цейтноты.

– Мое чувство к обитателям этого дома тоже растет, как бамбук, – признался сыщик. – Но должен тебя предупредить, Надя, что однажды я был женат, и практика показывает – верность жене не входит в число моих добродетелей, как ни горько это признавать.

– Ты, наверное, сволочь? – догадалась Надежда.

– Последняя… – пробормотал Максимов. – А может быть, первая…

Они стояли, не двигаясь, очень долго, а потом Максимов осмелился шепнуть Надежде, что хорошо бы позвонить…

– Папка… – плакала Маринка в трубку, – ты совсем меня не любишь! Ты убийца, папка! Ты сломал мое трудное детство, а теперь и вовсе хочешь загнать в могилу! Как тебе не стыдно, родитель? Я два дня мечусь от окошка к окошку, не нахожу себе места, срываюсь на каждый телефонный звонок, насилую сотовый, перебираю старые фотографии…

– Квартиру, надеюсь, еще не продала? – ухмыльнулся Максимов. Не передать, с каким удовольствием он вслушивался в надрывные, негодующие нотки ее голоса. – Ладно, Мариша, – перебил наконец возмущенные рулады, – не доказывай лишний раз свою необъятную дочернюю любовь. Орешь так, словно я не воскрес, а помер. Дверных звонков не отмечалось?

– Были, папа. – Выпустив пар, Маринка притихла. – Но ты же учил меня никому не открывать в твое отсутствие. За исключением трех физиономий из твоего агентства – слава богу, я их запомнила, двух физиономий из полиции, одной физиономии из…

– Остановись! – поморщился Максимов. – И ответь на простой, но каверзный вопрос: ты не ходишь в школу?

– Можно и в школу, – ехидно ответила Маринка, – но там пустые стены и, что характерно, ни одного учителя. Каникулы ноябрьские, пап, которые я провожу, исключительно бегая от окна к окну, к телефону, на балкон…

– Остановись же! – засмеявшись, снова попросил Максимов. – Со мною все в порядке, Мариша, я выбрит, поглажен, хорошо одет и выполняю ответственное правительственное задание. Надеюсь, в ближайшие сутки ты меня увидишь. Сиди дома и никому не открывай. И не вздумай звонить на сотовый, все равно я его потерял.

Домашний номер Екатерины он набирал с особой осторожностью, готовясь к массированной психической атаке. Чего хотел, на то и нарвался.

– Господи! – убитым голосом заговорила Екатерина. – Я уснула десять минут назад. Что может быть хуже ошибочного телефонного звонка в два часа ночи?!

– Не ошибочный, – осторожно произнес Максимов и понизил голос: – Звонок с того света, Катюша. Ты не хочешь поднять свой боевой дух? Спроси: почему я девушкам спать не даю?

– Костик! – взвизгнула Екатерина. – Мать твою! Тебя не было двое суток! Мы все глаза выплакали!

– Это свидетельствует о глубоком погружении в материал, Катюша. – Он почти не покривил душой. – Пожалей меня, родная, я от тяжести такой горблюсь…

– Он еще и издевается! – зарычала сотрудница. – Ему плевать, что мы тут дружно сходим с ума, весь город на уши поставили и поседели до кончиков волос!

– С удовольствием посмотрю на тебя белокурую… Постой, Катерина, а разве Шевелев ничего вам не сказал?

– Он такой же фашист, как и ты, Максимов! Явно что-то знает, а сказать не хочет. Вернер лично пробился к нему на прием, но смог вытрясти лишь то, что в районе обеда в среду ты был еще жив!

– Но он действительно обо мне ничего не знал. Не вините нас строго, Катюша. В тех местах, где я проводил время, не работают сотовые телефоны. Прости, но если я поведаю тебе во всей красе о своих похождениях, ты уже не уснешь.

– А я и так не усну! – буркнула Екатерина. – Литр кофе, и пусть сердце радуется… Ладно, Костик, отольются тебе наши слезки. Ты хоть в безопасности?

– В относительной. Но вас терзать не буду – спите.

– Папа родной…

– Все, Екатерина, успокоились. Я ничего не пропустил за эти два дня?

– Ну, если тебя интересует визит президента в наш город…

– Разумеется, Екатерина, как любого добропорядочного гражданина. Надеюсь, он уже уехал, улицы разблокировали и городским транспортом можно пользоваться?

– Он приехал, как младшенький Буш в Ирак, в обстановке строгой секретности, чтобы провести важное деловое совещание в Академгородке. Теперь у нас своя Силиконовая долина, представляешь? Безо всякой Памеллы Андерсон! Бомжей с правительственной трассы подчистить успели, а вот о проститутках не подумали. Представь такую хохму: едут эти ребята, одетые в бронированные «Мерседесы», мигалочки, гаишники навытяжку, а девчата на обочинах стоят, платочками машут… Ведь на каждый метр мента в «парадке» не поставишь – вот они и просочились…

– Не беда, – отмахнулся Максимов, – у нас в Сибири девчата красивые, пейзаж не портят. Других новостей нет?

– Других нет, – вздохнула Екатерина, – за исключением перекрасившейся в черный цвет Любаши. По тебе скорбит, уже местечко на Ельцовском кладбище для любимого начальника нашла… У тебя есть ближайшие жизненные планы? Голосок у тебя какой-то утомленный.

– Постараюсь найти Шевелева. Знаешь, я угодил в занимательную историю… Надеюсь, завтра увидимся, Катюша?

Не хотел Максимов по ряду причин звонить в «Центроспас» и вызволять Гришу Савицкого уже сегодня. Не пропадет Гриша – уверенность стопроцентная, «специалисты» постараются. Куда важнее разобраться с бандой. Номера Шевелева загадочно помалкивали. Царапина на руке оказалась неглубокой, Надя обработала ее медицинским клеем. Он принял душ, переоделся в старые джинсы, потрепанный мужской свитер (о первоисточнике этой одежды зловеще вопрошать не стал, не время чинить разборки), уничтожил сковородку вермишели с мясом, заготовленную Надеждой на всю неделю, трижды пил кофе. Все означенное, и даже душ, происходило при ее присутствии и пристальном внимании. Периодически он отвлекался, чтобы запечатлеть на алых губках поцелуй. Это отвлекало от тяжелых дум. Состояние отчасти улучшалось, но в сон тянуло немилосердно. После третьей чашки кофе Шевелев наконец соизволил удалиться из зоны недосягаемости и поднял трубку. Спать в последние сорок часов не удавалось никому – ни ментам, ни бандитам, ни частному сыщику, имеющему свойство аккумулировать неприятности на свою голову.

– Никогда не разговаривал с умершими, – уважительно протянул Шевелев, – даже страшновато как-то. Хотя знаешь, Максимов, в глубине души я горячо рад тебя слышать и надеюсь, ты скажешь что-нибудь доброе.

– Как насчет тоннеля?

– В среду вечером, ориентировочно в 18.30, спасатели нашли дыру. Им пришлось потрудиться. Полиция, вызванная дворником, крутилась вокруг колодца целый день – непонятно чем занималась. Спасателей встретили чуть не аплодисментами. Ну, естественно, позабыли страховку, а когда привезли, оказалось, не ту, получился небольшой производственный скандал…

– А я сиди и пропадай, – ухмыльнулся Максимов. – Ох, страна!..

– Нормальная страна, – возразил Шевелев. – Запрягали долго, зато спустились со свистом. Наладили, так сказать, переправу. Группа в стиле «милитари» прошла тоннель в оба конца. Чисто. Ни бандитов, ни трупов.

– Время было, – пожал плечами Максимов. – Меня-то ты не считаешь сочинителем?

– Да нет, Константин, следы людей в подвале присутствуют, их не скроешь. Обвинять тебя в сочинительстве оснований нет. Явные следы волочения тел, выбоины от пуль в склепах… Выход, о котором ты так живописал, хотя ни разу в нем не был, привел бойцов ОМОНа в подвал… – Шевелев сделал продолжительную паузу.

– Не томи, – буркнул Максимов.

– …гаража мэрии.

– Серьезная информация. Хм. Ясный день, что человек, не вхожий в гараж, не сможет пользоваться тоннелем. И этот человек – не простой водила.

– Не учи отца, Максимов! – повысил голос Шевелев. – Мы всегда знаем, как нужно работать другим. В тот же день обнаружен труп директора гаража Агизматова Бориса Равилевича. Убит двумя выстрелами в упор у гаража собственного дома, куда он поставил машину.

– Вот видишь!

– Вижу. Совсем как в анекдоте: на чемпионате мира по боям без правил убедительную победу одержал снайпер. Работа продолжается. Принимаем за аксиому, что директор гаража – пособник бандитов. Есть мнение прогуляться по ветвям власти.

– Скажу тебе больше, Юрка, – сбавил тон Максимов, – я не видел старшего в этой шайке, но отлично слышал его голос.

– И что? – не понял Шевелев.

– Знакомый голос.

– Чей? – Было слышно, как что-то скрипнуло – это майор полиции подпрыгнул.

– Не помню, Юрка, серьезно. И что противно, никак не могу вспомнить. Старею.

– Какая милая непосредственность! – вскрикнул Шевелев. – Здравствуй, дедушка склероз. И что теперь прикажешь делать? Каким образом восстанавливать твою худую память? Кнутом? Пряником? Витамины попьешь? Боже мой, какая только немощь не идет в частные детективы!

– Это не все, Юрка, – усугублял ситуацию Максимов. – Он тоже слышал мой голос и, судя по молчаливой реакции, узнал. У этого типа не такая девственная память. Вопрос на засыпку: захочет ли этот тип меня убрать?

– Мм… – замычал Шевелев. – Знаешь, Константин, не хочу показаться излишне кровожадным, но на его месте я бы грохнул тебя при первом же удобном случае.

– Вот и я склонен разделять это мнение.

– А чего приуныл-то, Константин? – рассмеялся Шевелев. – Давай свои координаты, приедем, заберем в РУБОП, сюда чужие не войдут, не беспокойся, и быстренько поможем восстановить твою память!

– Отличное предложение, – испугался Максимов, – но лучше уж я сам к вам. Не хочу засвечивать этот адрес, Юрка, и тебя прошу – если видишь на АОНе номер телефона, постарайся не пристегивать его к делу. Хозяин квартиры не в теме.

– Хорошо, мы умеем быть великодушными, – щедро согласился Шевелев. – При случае познакомишь с этим, блин… хозяином. А ты уверен, что езда в теплой машине уступает пешей пробежке по морозному ночному городку?

– Я совсем рядом, – соврал Максимов, – незачем жечь бензин. Неужели ты думаешь, что я не умею ориентироваться в родном городе?

– Не нравишься ты мне, Максимов, – помолчав, рассудительно заметил Шевелев, – темнишь, по-моему… Ну да черт с тобой! Через полчаса попробуй оказаться напротив детского магазина «Буратино», что за площадью Ленина. Там как раз теплотрассу с лета роют – двое уже свалились по пьяни, смотри, не окажись третьим. Лично за тобой приеду.

Уйти с центральных улиц и пройти заснеженными дворами – дело несложное. Этот предмет Максимов изучал. Он брел, обмотанный шарфом (сильное подозрение, что женским), в вязаной шапочке, закутанный в безразмерный пуховик (Надежда извлекла из-под многослойного тряпья в бельевом шкафу), в собственных прохудившихся ботинках, поскольку даже примерного аналога у женщины не нашлось. Стреляя глазами по сторонам, пробегал освещенные фонарями участки, пространства между домами, за которыми проглядывала улица с непонятно для кого электрифицированными рекламными щитами, жался к детским площадкам, заметенным гаражам и бойлерным, маршевой рысью преодолевал переулки. На губах остался привкус последнего поцелуя, не смываемый снегом, не сдуваемый ветром. Когда она успела к нему прикипеть? Умоляла не уходить – как будто этот ледяной садомазохизм ему в удовольствие! Вцепилась в шею, почти плакала, не пуская к двери, словно он собрался в какой-то параллельный мир, откуда нет возврата. Бормотала, что чувствует неприятности, буквально видит, как они идут в атаку, и стоит только Максимову выйти за порог… Дурочка наивная – можно подумать, хлипкая дверь ее квартиры спасет от неприятностей. Вместе там и окажутся. Где-где… В Караганде!

Мысли вихрями носились в голове. Банда многочисленная и располагает широкими возможностями. Убрать за считаные часы тела – это сколько же людей надо подключить? Не считая тех, которые параллельно носились за Максимовым! В вагонетку сгрузили, подвезли к выходу? А к входу в подвал подогнали грузовик, куда и свалили все добро? Да тут не только директор гаража – весь гараж в теме! Разве шило утаишь? Хотя, при соответствующей организации «труда», почему не утаить? Интересно, думал Максимов, тем ментам, которые не бандиты, пришло в голову организовать поиски грузовика, выезжавшего из гаража в определенный интервал времени? Не один грузовик покинул гараж – это понятно, но можно ведь как-то отследить?

Город в веретене поземки поразительно однообразен – многоэтажные коробки с черными окнами, фундаменты, заметенные снегом, типовые дворики, нахохленные кусты, одетые в снежные шапки, заметаемые дорожки. Очень редко в стороне проносятся машины. Ни одной живой души, кроме бродячего сыщика…

Он шагнул в этот неприметный переулок безо всякой опаски. Зазевался, провожая глазами лупоглазые фары, и как-то по-дурацки вылетел на открытый участок. И тут же понял, что имела в виду Надежда под словом «неприятности»! Сердце тревожно сжалось. Фонарь освещал носимые ветром снежинки, старый купеческий дом из красного кирпича и примыкающую «зону ответственности». Посреди переулка застыл старый «уазик». Слово «Полиция» на борту – не самое, скажем, благозвучное слово. Трое бойцов, охраняющие ночной покой граждан, надувшись пива, полосовали струйками сугроб, весело швырялись матерками и стояли как раз лицом к Максимову. Нарочно не придумаешь, надо же, спугнул удачу. А главное, абсолютно не было сил куда-то бежать. Догонят.

Максимов машинально попятился под защиту забора и провалился в снег, набрав полный ботинок.

– А это что за грач прилетел? – крикнул молодой здоровый мент.

– Какой потешный мужчина, – вторил ему второй. – А ну, иди сюда!

– Не понимаешь, тупой, да? – присоединился третий. Упрятал «хозяйство» в штаны, оправил бушлат и взялся за кобуру. – Уши прочистить, козел?

Альтернатива как-то не вырисовывалась. Максимов вздохнул: ладно, хочешь жить – умей выкручиваться. А ведь до встречи с Шевелевым оставался какой-то квартал! Вытянув ботинок из сугроба, он на всякий случай вынул руки из карманов и осторожно приблизился.

– Кто такой? – прорычал тощий, длиннорукий и почему-то с тройным подбородком.

– Просто шел… – скромно потупился Максимов. – Мужики, а чего я вам сделал? Просто шел…

– А ну, поближе подойди! – скомандовал сержант с физиономией отчисленного за пьянку студента, схватил Максимова за шиворот и подтащил к фонарю.

Удар под дых отлично бы встряхнул хама, но за спиной присутствовал второй, а сбоку имелся третий, с физиономией перекормленного Ван Дамма, который продолжал держать руку на кобуре. Безобразная ситуация.

– Вроде не бомж, – задумчиво обозрел «добычу» тощий.

– Одет как-то странно, – подметил «студент», – не по-мужски. Кого раздел, гражданин? Бабу в подворотне? Или «голубой» по жизни?

– Транссексуал, – поддакнул тощий.

– Не, «голубые» так не наряжаются, – буркнул тот, что бдительный, подходя поближе. – У них наряды знаете какие? Задницы-то нынче не по рупь штука… – На задумчивом лице полицейского обозначилось нечто гамлетовское: бить или не бить – вот в чем вопрос…

– А что нам скажет сам гражданин задержанный? – ехидно поинтересовался «студент».

«Задержанный» охотно бы сказал и подкрепил слово делом. Унизительная процедура – лебезить перед быдлом в погонах, вообразившим себя ни много ни мало властью.

– Послушайте, мужики, – миролюбиво начал Максимов, – ну чего вы докопались, как до рецидивиста, право слово? Я же никого не убил, не ограбил, спокойно иду, никого не трогаю.

– В три часа ночи, – заметил в пространство «задумчивый».

– Да случилось так. У бабы муж работает в ночную смену – дежурным мастером на ТЭЦ… Конфет я ей принес, шампанского, как положено… А тут вернулся, гад, сердчишко прихватило – коллеги на «дежурке» привезли. Его – в гостиную, на кушетку, а мне Натаха сунула, что из шкафа вытряхнула, – и в окно спровадила. Там козырек над витриной, я и спрыгнул… Чего вы, в самом деле, мужики…

Тощий мент доверчиво гоготнул, «студент» скептически скривился, а вот третий был не лыком шит – прирожденный… сыщик.

– И к бабе ты небритым явился, – хмыкнул он, расстегивая кобуру. – Бутылку и конфеты не забыл, а станком по физии повозить – экая забывчивость. Кому ты мозги паришь, козлик? Посмотри на свою харю!

– Кого-то мне этот «грач» напоминает, – глубокомысленно изрек «студент». – Никого у нас там по ориентировкам не было похожего?

– Будет, – гоготнул «дистрофик».

– Мужики, да кончайте вы! – теряя надежду, взмолился Максимов. – Отпустите, вам же легче будет…

Касательный по зубам был скорее унизительным, чем болезненным.

– А ну, лапы на капот! – зарычал «наблюдательный» (попутно бдительный и неглупый).

Прилетела очередная затрещина. «Тощий» влепил в бок, знал, сволочь, куда бить – дыхание перехватило, горло завязалось узлом. Крепкая лапа схватила Максимова за шиворот, развернула, бросила лицом на капот. Он успел выставить ладони.

– Ноги шире, падла! – молодецки пнули по лодыжке, и ноги непроизвольно разъехались. – Обшарь его, Сметана! – распорядился тот, что при оружии. – А ты, урод, не дай бог, пошевелишься!

Загребущие лапы обхлопали боковые карманы. Максимов похолодел – и проговорил срывающимся голосом:

– Мужики, тысяча рублей во внутреннем кармане, возьмите… Там еще мелочь, рублей триста… Честное слово, больше нет. Давайте миром разойдемся…

– Торговля «живым товаром», – гоготнул «студент», страхующий шмональщика. – Где, говоришь, во внутреннем кармане? А ну-ка, глянь, Сметана, не врет ли. Ишь, козлина, взятку честным ментам предлагает…

«Тощий» для начала прохлопал все, что выше таза, отправился ниже и быстро наткнулся на пистолет в брючном кармане. Хлопнул пару раз, недоверчиво провел по выступающим частям. Максимов продолжал холодеть – каким же идиотом надо уродиться, чтобы не избавиться от оружия…

– А ну-ка, Вован, держи этого гада на прицеле, – изменившимся голосом произнес «тощий», – я что-то нашел.

– Ни хрена себе, сходил по бабам… – восхищенно протянул мент, двумя пальчиками вытягивая увесистую «дрель». – Мужики, сдается мне, работка стоящая подкатила.

– У кого-то начинаются проблемы, – пробормотал «задумчивый», взводя курок. – По самое не горюй проблемы… Ну что, мужик, вставай лицом, давай трепаться.

– Живо, сука! – взвизгнул «студент», хватая сыщика за шиворот.

Звонкая оплеуха, поворот на сто восемьдесят через правое плечо и три фигуры, освещенные ядовитым мерцанием фонаря, сомкнули полукруг. Сейчас оттянутся (и кто их осудит? Боевое оружие в три часа ночи без лицензии – отличный повод поразмяться). А Максимов нынче не боец, устал он что-то.

– Перестаньте, мужики, это же газовый пугач… – Он еще надеялся на чудо, но чуда не произошло.

– А ну-кась, дай сюда, Сметана, – протянул руку Вован, как видно, эксперт по боевой части.

«Тощий» боязливо передал находку, и мент с ухмылкой выбил обойму, оттянул затвор, придерживая собственный пистолет мизинцем и ладошкой, глянул в ствол на свет фонаря, пристально изучил обойму, поиграл с пружиной, понюхал ствол.

– Ну что, чувак, я тебе скажу… Попал ты конкретно – на хороший, добротный срок. Пистолет боевой, не так давно из него стреляли, в обойме последний патрон. Себе оставил? Признавайся, сука, кого замочил?!

Собственный пистолет при этом он сместил в сторону, поэтому перекошенное от злобы лицо большого впечатления не произвело. Он ударил на выдохе по руке с «макаровым». Окончательно мозги запутались – любой мент, воспитанный и образованный на задворках современного общества, представлялся ему пособником бандитов. Вован вдруг издал загадочный звук – нечто среднее между хрюканьем и карканьем простуженной вороны, пистолет зарылся в снег, за ним – разобранный, а сержант схватился за запястье и отступил, канюча. Двое остальных от неожиданности растерялись. Фора есть. Бить? Бежать? Дилемма просто жгучая. Смотаться можно – если мухой за угол, но на «дрели» отпечатки пальцев, а менты сегодня злые, их даже сам Шевелев укоротить не сможет. Не забыть бы, куда ввинтилась «дрель». Максимов взмахнул руками – ну просто бабочка с похмелья, толку от такой агрессии! Двойной удар, и локоть в скулу срезал «студента» как фанерного. Он рухнул в снег, завозился. Второй мент перехватил руку сыщика, но в этом не было ничего фатального – пока, по крайней мере, не было. Находчивость спасла. Он сам не ожидал от себя такой прыти: схватил свисающую полу ментовского расстегнутого бушлата, резкий взмах – натянул одежонку на голову, одновременно парализовав конечность.

– Ты что, падла! – заголосил тот, очутившись в темноте.

Максимов оттолкнул его и несильно припечатал пяткой в живот. Орущее тело кубарем покатилось в сугроб, а сыщик рухнул на колени, делая попытку прокатиться. Оскорбленный до глубины естества, Вован врезал еще наотмашь здоровой рукой – словно мина взорвалась. Руку в сугроб, за «дрелью». Вот он, любимый «слесарный» инструмент, зарылся рукояткой вниз (сойдет за молоток). Когда Вован, растопырив объятия, бросился на него со всей страстью, Максимов остановил его захватом за воротник, сжал ствол и жестко врезал рукояткой в лоб. Взвизгнув, сержант с рассеченным челом повалился на спину.

Пистолет в руке – пусть попробуют остановить! Внутренне ликуя, он бросился за машину – вроде все лежали, один «студент» неуверенно пытался приподняться – и, как последний лох, споткнулся о бордюр, заметенный снегом. Силы схлынули, он рухнул, ударившись грудью, еще не смирившись с поражением, снова привстал на колени… Тут и свалился ему на спину пронзительно верещащий «студент» и неумело схватил сыщика за горло.

– Держи его, Эдька! – взвизгнул Вован далеко в тылу. Хотя далеко ли?..

Стойка на коленях допускала маневры. Максимов ударил локтем, с оттяжкой, размахнулся, ударил еще. Сержант хрипел, но держался стойко. Дышать становилось все труднее. Он ударил еще раз, из последних сил, на отчаянии. Руки разжались, патрульный со стоном отвалился куда-то вбок. Но подняться Максимов уже не смог. Двое налетели практически одновременно, стали бить ногами – по корпусу, по бедрам. Поздно было сопротивляться, подача потеряна… Он закрылся руками и скорчился. Только не в голову, молил про себя, только не в голову…

Его дубасили с нарастающей злобой, мстя за унижение. Могли и насмерть забить, и не смутились бы, не отвлеки их от увлекательного занятия рация в автомобиле. Пока Вован ходил разбираться, двое взгромоздили Максимова на капот и самозабвенно охаживали по ребрам. Пуховик был толстый, но в принципе пробивной – перед глазами уже носились круги. Наконец милиционеры уморились, сели, загнанно дыша, в снег.

– Щас, Сметана… – просипел «студент», – оклемаемся чуток и замочим гниду…

– Я ему устрою карнавальную ночь… – рылся в сигаретной пачке «тощий». – Он у меня до лета в гипсе проваляется, сволочь гребаная!

– В машину его! – рявкнул, завершив беседу, Вован. – Буча во вьетнамском общежитии на Каховской! Сдадим козла в обезьянник, сбегаем на вызов, а потом вернемся…

– И будем развлекаться до самого утра, – поддержал «тощий».

Максимов почувствовал, как его отрывают от капота, отверзается зарешеченное чрево машины, «хоровой» пинок, и он уже в объятиях замкнутого пространства, на обледенелом полу, где час назад кого-то вырвало…

– Позвоните майору Шевелеву в городской УБОП… – твердил он, как попка. – Позвоните майору Шевелеву в городской…

Понятно, ни в какой УБОП упыри не позвонили. Хохотали в лицо и награждали тумаками. «Обезьянник», в который его доставили, был заполнен лишь на треть, и то слава богу. Троица укатила во вьетнамскую общагу, где еженощно кого-то резали. Дежурному настоятельно порекомендовали воздержаться от беседы с арестантом. Максимова облегчили от содержимого карманов, с ухмылкой изучили слипшуюся лицензию и проявили себя на удивление мягко. Протокол не составляли (не убежит), белый лист формата А4 оставался девственно чист. Скулы старшего лейтенанта – дежурного по управлению – свел мощный зевок.

– Вы неважно себя чувствуете? – спросил он у Максимова.

– Не очень, вы правы, – пробормотал сыщик. Отбитые бока горели, словно костер, в который постоянно подбрасывают дрова.

– По словам работников полиции, вы споткнулись, пытаясь скрыться с места преступления, упали на поребрик и неважно себя почувствовали? – В глазах дежурного мерцал лукавый огонек.

– Верное наблюдение, – согласился Максимов. – Естественные повреждения. Лейтенант, я вас очень прошу, позвоните майору Шевелеву в городской УБОП – он вам все объяснит…

– Не отвлекайтесь, пожалуйста, – широко зевнув, продолжал дежурный. – Извините. А до этого вы в жестокой и циничной форме надругались над работниками полиции. Сначала надругательство носило устный характер…

– А затем письменный, – кивнул Максимов. – Послушайте, лейтенант, если в городском УБОПе узнают…

– Не надо отвлекаться, любезный, – нахмурился лейтенант. – Вы избили наших сотрудников, воспользовавшись превосходством в силе, пытались бежать с места преступления, завладев изъятым у вас же пистолетом марки «дрель»…

– А после этого споткнулся о поребрик и нанес себе телесные повреждения, – вздохнул Максимов. – Лейтенант, мы же оба неглупые люди…

– Тогда добро пожаловать в «обезьянник», – сделал приглашающий жест лейтенант. – Посидите, подумайте, а вскоре прибудут ребята, которые вас доставили…

Клетка на сорок персон с громким лаем захлопнулась.

– Сладких снов, – буркнул дежурный. – Раскрепощайтесь.

– Лейтенант, – взмолился Максимов, – позвоните Шевелеву, не рубите сук, на котором сидите! Я похож на человека, который гонит лажу?

– Слушай, ты уже достал! – разозлился дежурный. – Захлопни рот и спи. Если дадут.

За спиной кто-то сдержанно хрюкнул. Лейтенант удалился в темноту. Сержант с автоматом помедлил и тоже убрался. Осталась тусклая лампочка вне пределов «обезьянника». Стена, окрашенная серой краской, незатейливо-угловатый рисунок решетки. Максимов опасливо покосился за плечо. На скамье, впритык к стене, кто-то лежал. Следующую окутывал полумрак, но, кажется, она пустая. Туда сыщик и побрел, напряженно вглядываясь под ноги – если вытянется чья-то конечность, надо постараться не упасть…

Ночь проходила на редкость содержательно. В конце концов Максимов успокоился и позволил себе отречься от мирских забот. Будь что будет, он сделал все, что мог. Слава богу, часы не отняли. Он лежал и наблюдал за течением времени – фосфорные стрелки никуда не торопились. Болели суставы, ныли отбитые внутренности. Сна ни в одном глазу, что было как-то странно. Он свернулся на скамье и закрыл глаза.

А так хотелось отдохнуть! Он заговаривал боль в целом успешно, когда в дальнем углу что-то завозилось и не спеша подгребло.

– Слышь, фраерок, ты, наверное, самый бурый в этом «обезьяннике»? – голосом несмазанных дверных петель вопросило нечто.

«Главная нечисть в камере предварительного задержания, – уныло догадался сыщик. – Господи, когда они успевают договориться, ведь меняются же постоянно?»

По счастливому стечению обстоятельств дело происходило в четыре часа ночи, когда сон сбивает всех, даже диких зверей в клетках. Камера храпела и похрюкивала. А самому «характерному» обитателю побитые менты успели что-то нашептать.

– Чего молчишь, фраер, с тобой разговаривают, – зашипели над ухом.

Максимов натянул куртку на уши. Не дают расслабиться, черти.

– Я не понял, это че за дела, в натуре? – надрывался приблатненный. – Ты чего тут разлегся, чмо катаное? А ну, слезай на пол, пока на перо не насадили!

Бояться всерьез ножа, по-видимому, не стоило. Полиция – организация, конечно, та еще, но вооруженных людей в «обезьянник» пока не пускает, даже по «спецзаказу». Объясняться же потом придется. Нужны дежурному неприятности?

Но привязался этот «банный лист», похоже, прочно. Зудел, сыпал блатными «аккордами». Приметил светящиеся стрелки на запястье арестанта и, на свою беду, собрался поживиться. В темном углу его, похоже, кто-то страховал. Или обещал подстраховать. Подниматься страсть как не хотелось. Максимов подтянул колено к животу, определил с долей погрешности угол атаки и, не жалея ни о чем, распрямил ногу.

Домогателя унесло, как камень из пращи. Не кончился еще порох в пороховницах, с удовольствием заключил Максимов, слушая, как дрожит решетка, вопит от боли урка, возжелавший (и возымевший) проблем на свою задницу. Обычные последствия шоковой терапии: больно, страшно – и весь азарт куда-то уходит. Стеная от боли и унижения, «хозяин» камеры уполз на место – зализывать раны и вынашивать планы мести. Сокамерники задумчиво помалкивали. Подошел сержант, вооруженный автоматическим оружием, посветил фонариком, сплюнул через решетку, матюкнулся (спать, мол, не дают, блатари чертовы) и убрался восвояси. Маргинальное поведение отдельных особей по ночам не рассматривается.

– Слышь, мужик, – сдавленно прошептал лежащий на соседней лавке, – а тебя за что сюда посадили?

– За убийство трех уголовников, – тихо и ворчливо отозвался Максимов, но тут же понял: камера услышала.

– А чего они тебе сделали? – удивился сосед.

– Разговаривали громко. Спать мешали.

Воцарилась интересная тишина. Он приоткрыл один глаз и повернул голову. Кто-то мелодично похрапывал. Тени не сновали. По решеткам «обезьянника» никто не прыгал. Трудно в непривычной обстановке попасть в образ. За последующие пять минут буря народного гнева, бурлящая в умах и душах, улеглась, появилась возможность по-человечески отдохнуть. Он воздвиг вокруг себя энергетический барьер, вытянул ноги и расслабился. Но уже в следующее мгновение гадко заскрежетали несмазанные засовы, и резкий свет озарил притихшую камеру.

– Который тут Максимов? – проворчал сержант. – Выходи строиться, машина за тобой из ГУВД прибыла.

– Слава богу, разродились, отцы родные… – забормотал Максимов, сползая с лавки. Но при чем тут ГУВД? Остаток ночи он бы с большим удовольствием скоротал в УБОПе.

– Распишись. – Дежурный протянул бумагу. Максимов вывел автограф – левой рукой и единственным знакомым ему китайским иероглифом.

– Забирай! – буркнул дежурный невзрачному лейтенанту со строгим лицом.

– Проходите, пожалуйста, – вежливо показал лейтенант на «выпускной шлюз» с откатной решеткой. «Господи, – помолился про себя Максимов (так положено, чтобы не вернуться), – упаси меня, грешного, от порядка здешнего, от тюремных ключников и стальных наручников! А чего это лейтенантик такой вежливый? – вдруг подумал беспокойно. В наше время вежливый человек – это тот, который мечтает вам что-то продать. А что способен продать лейтенант полиции»?

– Вы из службы протокола? – полюбопытствовал он на всякий случай.

Лейтенант сподобился на снисходительную улыбку. Дежурный громогласно зевнул – дескать, шли бы вы, ребята, пока мы тут не передумали…

Во дворе отделения скучал невзрачный «уазик» со скромной надписью: «Дежурная часть».

– Присаживайтесь, пожалуйста, – предложил сопровождающий.

– Вы так любезны… – пробормотал Максимов. – Мы поедем в УБОП?

– Мы поедем в УБОП, – приветливо подтвердил лейтенант.

Левая коленка уперлась в сидящего полицейского – отливали лычки младшего сержанта. Правую коленку подпер лейтенант, взгромоздившийся следом за Максимовым. Хлопнула дверца. Место рядом с водителем пустовало.

– Е-мое… – зевнул во все горло водитель, запуская двигатель. – Пятый час утра… Без малого сутки на ногах, блин! Когда же это кончится?

– Фенциклинчику бы сейчас! – хохотнул тот, что сидел слева. Название препарата было знакомое. Память не отказала: фенциклин хорошо поднимает активность – физическую, психологическую, отключает болевые ощущения и позволяет работать сутками. Незаменимое средство для множества профессий – от спасателя до террориста. С каких это пор полиция стала пользоваться химическими препаратами? Или просто прикалывается?

«Уазик» выбрался из переулка на центральный проспект, дал вираж и помчался мимо мигающих фонарей. «А почему на север? – с возрастающим беспокойством подумал Максимов. – Нам надо на юг, в сторону автовокзала и Октябрьского моста…»

– Вы уверены, что мы едем в УБОП? – хрипло вымолвил он, вжимаясь в сиденье. Незачем вертеть головой – все и так предельно понятно.

– А здесь короче, – добродушно объяснил водила. Сидящий слева младший сержант прыснул, но, опомнившись, проглотил смешинку. Лейтенант напрягся – он почувствовал плечом, как утяжелилось под бушлатом, налилось свинцом, угрозой… Толчок – слава богу, это всего лишь «УАЗ» перепрыгнул через препятствие.

Руки сжаты, свободы действий никакой. Вытащить их можно, но пока он будет вытаскивать, произойдет много интересных, запоминающихся событий.

Мелькнул дворец бракосочетаний, помпезное здание бывшего Совнархоза с древнегреческими колоннами. Прямая стрела проспекта, метель, вереницы фонарей – и площадь имени бывшего всесоюзного старосты. А за ней куда? В шесть концов ведет дорога… Свечки Кропоткинского жилмассива, раскопанные теплотрассы (и когда закончат – ЖЭК его знает…), мост над тощей, но закованной во льды Ельцовкой, радостная вывеска с подсветкой: «Новая услуга! Пицца в автомобиль! Круглосуточно!» Хорошо бы сейчас пиццу. В лобовик! Со всей дури!!!

– Закурить позволите? – Сглотнув, он покосился направо.

– Успеете, – прохладно бросил лейтенант. – Скоро приедем, там и покурите.

– Обкуритесь, – не сдержался сержант. Водила хохотнул.

На полной скорости устраивать свалку в автомобиле – не самое умное, учитывая перспективу, занятие. Но когда остановятся, будет умнее?

Максимов напрягся, вдохнул полной грудью. Кто бы дал ему сил?

Но ситуация изменилась без вмешательства «задержанного». Резвый «уазик», окрашенный в аналогичные полицейские цвета, громыхая железом, обогнал собрата, вынесся на островок безопасности перед площадью, развернулся, лихо дав по тормозам, и встал поперек дороги. Посыпались люди с автоматами. Водила испуганно надавил на тормоз.

– Объезжай! – взвизгнул лейтенант. – Не тормози!

Шофер лихорадочно работал рычагом и педалями. Машина на миг оторвала колеса от земли, движок взревел, как носорог, которому отрезают «достоинство», чувствительно тряхнуло. Появилась вторая машина, идущая параллельным курсом, простучала автоматная очередь. «Уазик» юзом отправился на круговой пятачок посреди площади. Там весной муниципальные работники высаживают живописные цветы… Удар в бордюр, и машина остановилась. Локоть вырвался на радостях, влетел лейтенанту под дых – тот как раз собирался выскочить из машины. Мента вырвало – не слишком ли перестарался сыщик на радостях? Второй, матерясь во все горло, рвал дверцу. Водила издал коронное российское словцо, означающее, что все пропало, и остался сидеть. Суета и впрямь была не нужна. Люди с автоматами уже распахивали двери, выбрасывали пассажиров на свежий воздух. Схватили и Максимова. На краткий миг он опять почувствовал оторванность от реальности. Антагонистический бред – весьма веселенькая болезнь, когда больной утверждает, что находится в центре противоборства неких антагонистических сил. Симптомы, правда, протекают в вялой степени, и пациент находится в палате, откуда его не выпускают…

– Этого не трогать! – зарычал усатый сержант с коротким автоматом. Боец с досадой отпихнул сыщика – эх, не дают развернуться широкой душе! Подвалила «газелька» без опознавательных знаков, боец распахнул дверку, всех задержанных, награждая тумаками, принялись утрамбовывать в салон.

– Пошли, герой, – распахнул дверцу усатый и крикнул поверх голов: – Мужики, заканчивайте тут! Всех задержанных – в управление, сами – на базу!

«А чего это сержант тут раскомандовался? – с недоумением подумал Максимов. – Вся их братия – по меньшей мере сержанты или старшие сержанты, а то и товарищи офицеры с прапорщиками…»

– А мы куда? – боязливо спросил он вслух. – В УБОП?

– В УБОП, в УБОП, – закивал усатый. – Куда же еще? Заждались там тебя. Шевелев горячим кипятком писает и обещает всех подряд кастрировать…

– Те трое тоже говорили, что в УБОП…

– Они обманывали! – расхохотался усатый. – Не в УБОП тебя везли, герой, а куда – уж сам придумай. Например, карьер Мочищенский – отличное место для таких, как ты. Пуля в затылок, отвал, бульдозер – красота!

В салоне, помимо водителя, никого не было. Горело тусклое освещение.

– Уф-ф, жарища… – Усатый стянул бушлат, и под сержантским ватником вскрылся мятый капитанский китель. Он перехватил недоуменный взгляд сыщика и добродушно гоготнул: – Торопились мы сегодня, похватали, что на вешалке висело. Информация поступила слишком поздно, что человека с твоими приметами затолкали в пятнадцатое отделение… Жми, Васятка!

– Все в порядке, капитан? Уломали клиентов? – поинтересовался Максимов.

– Как в танковых войсках… – сплюнул под ноги усатый. – Из-за таких вот козлов и называют нас оборотнями, мать их!. Зажрались, дармоеды, на казенных харчах, стыд и совесть потеряли: что хотят, то и творят, вампиры хреновы…

Но ощутить в полной мере заботу родного государства опять не дали. Эта «сказка про белого бычка» начинала утомлять. На подъезде к переулку, в котором обреталось монументально-неприступное здание управления по борьбе с организованной преступностью, усатый буркнул в сотовый: «Встречайте, Юрий Иванович, мы уже рядом». Водитель снизил скорость, чтобы вписаться в узкий поворот. Проплыл фонарь в стиле благословенных тридцатых, железная дверь общественной приемной, секретариат заместителя начальника управления по связям с общественностью… Здоровенный джип подкрался сзади, как кот к мышке. Отсиживался в соседнем проулке, погасив фары. Дождался… Уйти за поворот водитель не успел. Корму тряхнуло – огромная, мощная машина поволокла, точно трал, малосильное творение Ульяновского автозавода. Бордюр, фонарь… Ситуации менялись, как лица в окошечке кассы. Водила треснулся о баранку, сдавленно охнул. «Усач», усердно матюгаясь, выкапывал из-под бушлата автомат. Но с джипа уже слетали демоны – черные, как ночь, быстроходные. Распахнулись двери, ствол уперся усачу под горло. Аналогичные «стабилизирующие» факторы уперлись в Максимова и шофера, которому в свете яркой боли все стало до лампочки. Демоны носили штатское – подчеркнуто штатское! – длинные кожаные пальто, короткие прически. Но команда явно не расстрельная – дружно засветили корочки и вежливо представились:

– Управление сами понимаете чего по области. Этот человек поедет с нами. – Небрежный поворот головы, и голубые арийские глаза без труда нашли объект охоты. Но теплее не стали – источали лед. – Распоряжение начальника УФСБ генерала Ганина. Просьба отнестись с пониманием, господа.

– Но у нас тоже распоряжение, – угрюмо возразил «усач». Говорить было неудобно – пистолет заботливо нянчил горло.

– А у нас вот это. – Чекист неторопливо взвел курок. – А вы, ребята, не успели!

Образец идеального мента – встречаются же такие в природе! – «усач» не мог пережить поражение. Едва Максимова выволокли из салона, а пистолет перестал давить на шею, он сделал попытку взять реванш. Схватился за ствол и ловко вывернул. Разлетелось заднее стекло. Такое крошечное окошко, а попал! Второй выстрел – почти дуплетом – пуля угодила капитану в плечо и бросила вдоль сиденья. Он заревел от боли, харкнул кровью. Максимов сделал разворот и получил крепкую зуботычину. Нога скользнула по заледенелому асфальту, он упал, погрузив ладони в снег. Горячий нынче снег…

– Чего вы там возитесь? – кричал человек из джипа. – Живо в машину!

Какой знакомый голос. Демон нижнего мира? Или просто мелкий бес, имеющий вышестоящее начальство? Пистолет у виска не оставлял шансов. Его гнали, как раба, швырнули на заднее сиденье – туда бегемота затолкать можно! – придали нужную форму, уплотнили. Джип сорвался с места…

Максимов закрыл глаза и терпеливо ждал, когда в очередной раз изменится ситуация. Выскочит машина с хорошими парнями, загородит проезд, посыплются бойцы в форме русского спецназа… Хорошо с закрытыми глазами, но нужно открывать. Хотя бы из простого человеческого любопытства. Кто там, на переднем сиденье? Он открыл глаза в тот момент, когда джип ушел с освещенной дороги, прорезал подворотню с арочным сводом и затормозил у мусорных баков. Двор практически пустой, не считая черной кошки с выгнутым хвостом, у которой была бессонница. Она стояла у стены, ее очерчивал резкий свет фар, а затем контур кошки раздвоился, она ушла, а тень на щербатой стене выросла и расползлась. Человек, сидящий рядом с водителем, повернулся, пустил струйку дыма в потолок.

– Храбрая кошка, Константин Андреевич. Извините за аллегорию, но вы мне тоже напомнили кошку… мм, пардон, кота, который гуляет где ему вздумается и вытворяет все, что приходит в голову. Пока любопытство его не погубит.

Капитан Филатов. Один из тех чекистов, что 31 октября вместе с Юркой Шевелевым завалились к Максимову и развлекали его интересной беседой. Высокий брюнет, умеющий смотреть в самую суть вещей. Его сопровождал некто Силантьев – аналогичная, судя по всему, сволочь. А майору Шевелеву просто дико не повезло – связался с плохой компанией. Но больше всего не повезло Максимову. Вот уж воистину не повезло.

– Впечатлены, Константин Андреевич? Вижу по глазам.

– Не признал я вас по голосу, капитан, каюсь, – с трудом разлепил пересохшие губы Максимов. – Вы меня узнали там, под землей, а я вас – нет. Третий день мучаюсь, где я слышал этот голос?

– Бывает, – сдержанно посочувствовал Филатов.

– Могли бы и не устраивать эти лихие гонки по сложной местности за бестолковым сыщиком…

– Вы бы вспомнили, Константин Андреевич. Рано или поздно, но вспомнили бы. Мы могли еще раз встретиться, и что тогда? Поверьте, столь двусмысленная ситуация была бы крайне неприятна. Вам неудобно, мне неловко…

– За одно мое подозрение вас бы не тронули.

– Возможно. Но все равно неприятно, согласитесь. Вы начнете копать, следить, будоражить людей и в итоге навредите целой группе ответственных товарищей.

– Головорезов и грабителей.

– Называйте как хотите. Но прошу отметить, Константин Андреевич, за время деятельности… хм, группы товарищей ни один добропорядочный гражданин не пострадал. Страдают исключительно жулики, добившиеся состояния и положения сомнительным путем.

– Так вы еще и Робин Гуд? А вдруг я вру, капитан? Узнал вас еще тогда, в подземелье, тут же позвонил Шевелеву…

– Вы звонили Шевелеву, охотно допускаю, – беззаботно засмеялся Филатов, – но обо мне не сказали ни слова. В противном случае напротив вас сидел бы сейчас кто-то другой. Пустяки, Константин Андреевич, разве ценятся в наше время слова трупа?

В горле пересохло, становилось совсем неуютно. Капитан был прав: труп в свидетели не призовешь. Свидетель отказался от дачи показаний в связи с тем, что… его не стало. Сопротивляться глупо – молчаливые парни по бокам. Два ствола упирались в ребра.

– Капитан, вы по-всякому проиграли… – бормотал Максимов, полагая выиграть время (зачем?). – Люди в полицейской форме, пытавшиеся вывезти мой хладный труп из города, арестованы. Они дадут исчерпывающие показания.

– Вы абсолютно правы. Эти невезучие сдадут лишь тех, кого знают, а знают они немногих. Это система замкнутых групп, Константин Андреевич. Неужели вы еще не поняли, что имеете дело с серьезными людьми?

– Капитан полиции, которого вы подстрелили… – не сдавался Максимов, – он запомнил лица. Ваши люди проявили несвойственный гуманизм, капитан, сохранив ему жизнь.

Неслыханное оскорбление для церберов. Люди в черном сдвинулись, пространства для «проживания» стало совсем мало.

– Скорее предусмотрительность, Константин Андреевич. Не тронь дерьмо, оно и не завоняет – слышали поговорку? Не волнуйтесь за ребят, сидящих рядом с вами. То, что разглядел капитан Якимов, ни в коем случае не отразится на их… карьере.

Липовые фээсбэшники, чертыхнулся про себя Максимов. Только он один – не липовый. Ну, может, еще парочка-другая…

– Но меня-то вы убить не пожелали, капитан. Могли это сделать сразу, у здания УБОПа. Привезли на какой-то пустырь, занимаете беседой…

– С вами много хлопот, дорогой сыщик, – покачал головой Филатов. – Вы подняли гигантскую волну. Подождем, пока она уляжется. Переможем, перетерпим. Вы готовы потерпеть вместе с нами? Сдается мне, что, невзирая на показную нелюбовь отдельных полицейских чинов к частному сыску, они испытывают к вам отеческую нежность. Пусто им без вас…

Выяснять подробно, почему тебя хотят убить не сейчас, а попозже, было как-то неудобно. Передумают и убьют сейчас (дескать, он еще и недоволен). Но ситуация продолжала меняться прямо-таки с ошеломляющей быстротой. Пробудился сотовый телефон – нарастала тревожная полифония. Филатов схватился за трубку и несколько секунд слушал.

– Дьявол!

Дальнейшие события вполне укладывались в безумие текущей ночи. Он резко повернулся и взорвал салон воплем убийственной ярости:

– Прикончите его!!!

Ну, все, тоскливо подумал Максимов, уже и передумал. Быстро он что-то. Но слез сегодня не будет. Отбоялся свое, хватит.

Подручные растерялись – уж больно радикально менялась обстановка. Они не возражали отправить «задержанного» к чертовой матери, но должны были пройти драгоценные секунды до начала действий. Секунды и смягчили проблему. Подворотня наполнилась вооруженными людьми, гремевшими оружием и амуницией. Люди в форме русского спецназа! Но на штурм не шли, рассредоточились за контейнерами и кустами. Филатов мгновенно заткнулся, а подручные передумали выполнить приказ. Пошел-ка ты на фиг, гражданин начальник, лишний грех усугубит и без того хреновое положение. Субъекты в черном отнимали стволы от продавленных ребер, вытирали полами плащей рукоятки, спусковые скобы и выбрасывали стволы под сиденья.

– Дьявол! – свирепо повторил Филатов.

– Это палево, шеф, – уныло заметил водила.

А Максимов приходил к неутешительной мысли, что скоро он вообще перестанет приходить к каким бы то ни было мыслям.

– Спецназ ФСБ! – проревел знакомым голосом мегафон. – Выбросить оружие и выйти из машины!

Чертовски знакомый голос. Что за дежавю?

– Какое оружие, ребята, вы охренели? – Тот, что слева, выбрался с поднятыми руками. – За что наезжаете? Сидим, беседуем…

Его мгновенно прибрали к рукам, слегка размяли и бросили мордой в снег. Та же участь постигла напарника и шофера, у которых начисто отсутствовало желание пропадать ни за грош. Филатов сидел неподвижно, не оборачивался. Можно было схватить его за горло, завалить между сиденьями и препарировать сколько влезет. Но стоило ли устраивать возню в машине? Какие инструкции получили штурмовики? Парни на взводе, начнут стрелять…

– А теперь Горбатый… – злорадно ухмыльнулся Максимов. – Поэтично звучит, не правда ли? Ничего вам эта сценка не напоминает, капитан? Ах, прошу прощения, бывший капитан! Никогда ты не станешь майором, урод.

Бандит был достаточно воспитан, чтобы ответить грубостью. Он молчал, свыкаясь с непривычной ролью.

– Смелее же, капитан! Выходите навстречу закону. Смертную казнь отменили, чего вам волноваться?

– А теперь Филатов! – прогремел мегафон. – Я сказал: Филатов! И без глупостей! – Похоже, говорящий проводил аналогичные параллели и не мог избавиться от смешинки.

– Кушать подано, капитан, – скабрезно заметил Максимов. – Или хотите взять меня в заложники? Ответственно заявляю – не советую. Во-первых, сразу же получите по башке, а во-вторых, спецназу откровенно безразлично, кого вы там взяли в заложники. Ради крупной дичи можно пожертвовать и заложником… Короче, капитан, выметайтесь отсюда, мы все хотим спать.

Пока он произносил свою речь, Филатов что-то извлек из кармана, потом из другого, вкрутил железную штуковину в ответный металлический предмет.

– А ну, постой, дружище…

Неважно ладил с головой этой ночью сыщик, злодей уже приготовился, открыл дверь и – то ли показалось, то ли нет, – ставя ногу на асфальт, произвел вырывающее движение, бросив что-то под приборную панель. Сцепил руки за головой, демонстрируя, что с радостью капитулирует, и быстро отошел от машины. Максимов тоже хлопнул дверцей – и очень своевременно: запал в гранату вставила эта сволочь! Но отлаженная тормозная система не давала разогнаться, он только махал руками, пытался что-то крикнуть, когда за спиной разверзлось…

Камера, хлопушка – двери машины вынесло, как фанерные, крыша раскололась пополам! Взрывная волна смела зазевавшихся. По счастью, граната оказалась не мощной – обыкновенная наступательная «РГД-5». Пострадавших не было – за исключением оказавшегося в непосредственной близости бойца и… детектива Максимова. Солдатика погребло под исковерканной дверью, он дрыгал ногами, пытаясь сбросить ее с себя. Максимову врезало по затылку ударной волной. Он упал, сумев отбиться от асфальта ладонями и подставить бок. Глаза фиксировали последнюю сцену боевика. Филатов вырвался из зоны поражения, набрал скорость леопарда, оттолкнул ошеломленного бойца к выщербленной стене и понесся за угол. Целая свора «беззащитных» бойцов российского спецназа, бренча оружием, устремилась в погоню.

– Не стрелять! – рычал старший. – Живым брать!

– По возможности… – бросил через плечо какой-то юморист.

– Я вам дам «по возможности»! – взвился старший. – Сказано, живым – значит, живым! Всех с работы уволю!!!

Взрывная волна помутила рассудок. Ярость вонзилась в голову, и Максимов впал в неконтролируемое бешенство. Рычал, кружился на месте, как подбитый танк, потерявший гусеницы… а потом, выкрикивая слова, которые в обыденной жизни старался не употреблять, помчался вдогонку за убегающими. Он совсем не соображал, что делает. Куда его понесло? Пусть работают специалисты!

– Константин Андреевич, вы куда?! Константин Андреевич, остановитесь! – орал ему в спину обладатель знакомого голоса.

Но он уже вписывался в поворот, догонял грузно топающих спецназовцев. Словно чувствовал, что они не справятся с поставленной задачей, куда уж им без него – человека, полностью владеющего ситуацией…

И ведь правильно чувствовал! Капитан Филатов пробежал два двора, детскую площадку и небольшой скверик, что, учитывая скользкую окружающую среду и неплохую выучку бойцов спецподразделения, приличный показатель. Затем ему надоело бегать, и, сделав обманный маневр, он шмыгнул в вентиляционный киоск, имеющий выход на подземные коммуникации. Отогнул решетку и пролез. Посчитал, что пришла пора смываться в канализации. К счастью, в группе бегущих спецназовцев оказался один отстающий – детектив Максимов (никакой не спецназовец), который и заметил, что объект охоты вдруг вынырнул совсем не там, откуда должен, и, пригнувшись, пробирается через погреба к упрятанному позади двора сооружению с большими зарешеченными отдушинами. Задыхаясь, надрывно кашляя, Максимов остановился, стал метаться. Хотел что-то крикнуть бегущим, перенаправить их с неверно выбранного маршрута, но только сипел и кашлял. Толпа уже сворачивала за угол. А беглый злоумышленник возился с решеткой. Отшвырнул ее в сторону, нырнул в бетонный короб. Максимов помчался за ним, собирая в кучу все известные матерные выражения. Приунывшему взору предстал замшелый шахтный ствол, уходящий к центру преисподней. Капитан Филатов кряхтел, спускался, используя вмурованные в кладку скобы. Добрался до наклонного штрека, включил фонарь и пропал из вида.

– Стоять, сука, ты окружен! – захрипел Максимов.

В ответ раздался приглушенный дьявольский хохот, беглец высунулся, прогремел выстрел – благо Максимов успел отшатнуться. Шарканье ног, глухие шаги. А Максимова охватил беспросветный ужас. Он таращился в черную дыру, как на закат человеческой цивилизации. Уйдет же, сволочь! А учитывая его возможности, учитывая денежные «накопления», без усилий вырвется из города, растворится в необъятных просторах и всплывет где-нибудь за границей! Но снова лезть в преисподнюю… Его трясло от одной лишь мысли. И какой в этом смысл? Ни фонаря, ни оружия. У Филатова – фонарь и табельный пистолет системы «ПСМ». А также яростное нежелание садиться в тюрьму – этим нежеланием он горы свернет! Максимов в отчаянии озирался – ни одного спецназовца в округе. Вообще никого! Ночь кончается, но когда еще рассветет?! Почему так вышло, что Филатов обвел их вокруг пальца? Бред какой-то, Максимов ни за что в жизни не спустится больше в подземелье, последние двое суток выработали стойкую фобию на всякого рода подземелья. Даже под страхом смертной казни! Никогда!

Он мощно выдохнул, словно выпил неразбавленного спирта, и полез в темноту.

Он гнал из головы дурные мысли, просто спускался – все ниже, ниже. Скобы были вмурованы на совесть, не шатались. Но как не думать о последствиях? Филатов может вернуться и бить наверняка, без промаха… Но не вернулся, предпочел смыться в канализации. Дыра в земле переходила в наклонную, теперь Максимов съезжал на «пятой точке», держась за стены. Где-то далеко блуждали отблески фонаря – надо же, какой запасливый этот оборотень! Волосы вставали дыбом, его трясло от страха. Откуда в нем такое упрямство?! А ведь Филатов не в курсе, что его преследует всего один человек, подумал Максимов, откуда ему об этом знать? Считает, что вся компания полезла в подземелье. Он добрался до поворота, нащупав его рукой. Стена была сухая, с «пупырышками». Прислушался – преступник кряхтел где-то далеко, за гранью потустороннего. Он пополз на звук, стараясь не шуметь. Если Филатов переборет страх, наберется терпения и откроет огонь, то пиши пропало. Воздуховод был узкий, давил на плечи. Где объект, который вентилируется? Но до объекта они, похоже, не добрались, он остался в стороне: влево уводила широкая труба, но шуршало и охало справа – Филатов, словно штопор, ввертывался в узкую щель. Обмануть решил погоню! Максимов застыл, пережидая. И злодей застыл, лежал, прислушивался, не ползет ли кто следом. Вроде успокоился, отправился дальше. Вот он начал ускоряться и, судя по звукам, уже не полз, а передвигался на корточках, тяжело и сипло дыша. Пространство расширялось, въедливый страх отпускал. Он тоже встал на корточки – сохранять тишину и дышать через раз становилось труднее, голова набухала – казалось, поднеси к ней иголку… И вдруг подуло свежим воздухом с легкими примесями фекалий – он чуть не задохнулся. Переживет он эти фекалии, и не такое переживал! Сыщик застыл, превратившись в слух. Побрякивал металл – такое ощущение, что объект спускается по лестнице. Максимов отправился дальше ползком и через полминуты в кромешной темени нащупал тонкие металлические перила, падающие вниз, и первую ступень из рифленой стали. Филатов спускался, матерясь и пыхтя, и тоже в полной тьме! Он выключил фонарь; значит, представлял, где находится. Надо же, какой знаток подземелья! Максимов поежился – натуральный демон нижнего мира… Он затаил дыхание и, стараясь не делать резких движений, перекинул ногу и тоже начал спускаться.

Медленно вытягивал ноги, перебирал перила – одно неверное движение, и можно стать мелкорубленой котлетой! Сердце выплясывало, он еще не начал раскаиваться в своем энтузиазме, но уже задавался интересными вопросами…

Спускался Максимов целую вечность. Куда он снова попал? Как бы не забыть обратную дорогу… Но вот нога нащупала пол, по которому текла и хлюпала вода. Сердце забилось еще быстрее. Он присел на корточки, принялся свыкаться с новыми обстоятельствами. Освещения – ноль, колючая чернота. Судя по ощущениям, он находился в горизонтальной, неплохо продуваемой шахте. Царили запахи – в первую очередь от жижи, что хлюпала под ногами. Уровень воды был небольшим, несколько сантиметров. Его ботинки пережили многое, но на обувь Максимов никогда не скупился, покупал только качественную – швы пока держали. Он всматривался в темноту, развернулся на сто восемьдесят… и увидел, как по стенам прыгает, отдаляясь, тусклый огонек. Шуршание, надрывистый кашель. Стал быстро ощупывать карманы, но тут же прекратил бессмысленное занятие – в 15-м отделении «охранки» его обчистили основательно: ни спичек, ни телефона, ни зажигалки. Только часы, которые в данной ситуации всего лишь дополнительный раздражающий фактор… Он метнулся к противоположной стене, стал ощупывать стены и вскоре сориентировался, что находится в большом тоннеле с бетонными стенами. А Филатов уже удалялся… Максимов собрался с духом и припустил за ним… Несколько раз он натыкался на неровности в полу, падал, снова вставал, слушал, смотрел. Преступник уходил все дальше, шлепая ботинками по воде. Мелькнула мысль, что нужно сократить дистанцию: если Филатов куда-нибудь свернет, он не успеет его догнать. Максимов ускорил шаг и, держась за стену, чтобы не упасть, двинулся на хлюпающие звуки. Блики света приближались. Можно еще быстрее, блеснула шальная мысль. Прыгнуть на спину, пока не ждет, порвать к чертовой матери… Неужели не порву?

И только подумал об этом, как свет пропал! Мурашки поползли по коже. Он прижался к шершавой стене, но ноги понесли его дальше по маршруту… и вскоре добрался до отворота от шахты, сунул нос в пустоту, зачем-то зажмурившись. Но – ни выстрела, ни щелчка по носу. Он облегченно перевел дыхание. Да уж, трудности закаляют. И укрепляют желание выпить! Филатов продолжал свое уверенное бегство по подземному миру. Что-то брюзжал под нос, шаркал ногами, маломощный фонарик разбрызгивал желтые кляксы. И вдруг послышался металлический удар, звук падения человеческого тела. Погас свет. Пока Максимов раздумывал, прокатит ли «кавалерийская» атака в кромешной темноте, время ушло. Беглец поднялся, скрипел какое-то время разбитым фонарем, потом выплюнул популярное слово из пяти букв (означающее крайнюю степень досады) и швырнул неработающий осветительный прибор в стену. После чего закряхтел дальше.

Максимов выскользнул из-за угла и оказался в боковом коридоре, который был значительно у́же шахты. Мелькнула мысль: обо что споткнулся Филатов? Мысль была хорошей, но опоздала. Он сам споткнулся о ступень и повалился вперед, успев за мгновение до «черепно-мозговой травмы» выставить ладони. Обливаясь потом, подтянул ногу, присел на корточки. Чего же ты так шумишь, раззява?! Сместился в сторону, прижался к стене, навострив уши. Кряхтенье уходящего человека, казалось, притихло на несколько секунд, но потом возобновилось, преступник двигался дальше. Максимов приподнялся, прощупал несколько ступеней, перебрался через них и оказался на ровной поверхности. Под ногами уже не хлюпало…

Короткая пробежка, новый поворот – и, судя по сигналам из мозга, он снова оказался в объемной шахте. Сквозило, доносился утробный гул. Он прислонился к стене и обнаружил, что стены уже не голые, как в предыдущем коридоре: к ним крепились трубы, тянулись провода в задубевших резиновых оплетках, и через равные промежутки от стен отпочковывались бетонные выступы метровой высоты, вроде ребер жесткости. Периодически он натыкался на них, обходил и снова прятался в ниши.

А Филатов отдалялся – топал, не боясь, что звуки шагов отлично разносятся по подземелью. Можно догнать, повторно возникла мыслишка. Максимов выбрался из ниши на середину тоннеля, прочертил мысленно линию между объектом и «третьим ухом», приготовился к рывку…

Выстрел прогремел под толщами бетонных сводов оглушительно! Грохот совпал с яркой вспышкой. Сыщик рухнул на колени, но пуля прогудела существенно левее, рикошетила от стен, билась, как голубь в клетке. Ошарашенный, он втемяшился плечом в стену, подался к ближайшему выступу. До стрелка было метров двадцать. Сердце рвалось из груди – вот тебе и полная конфиденциальность! Сидя на коленях, он машинально шарил рукой по полу, нащупал огрызок, отколовшийся от бетонной заливки – граммов четыреста весом.

– Ты кто такой? – прозвучал из темноты угрюмый голос Филатова.

– А ты кто такой? – проворчал Максимов. Надоело уже молчать как рыба, можно и пообщаться.

– Ба-а… – недоверчиво протянул Филатов. – Максимов? Не ошибаюсь, нет? Вы ли это? Один и без оружия? – В голосе преступника забились ироничные нотки.

Максимов молчал, взвешивал огрызок в руке, пытаясь прикинуть – это оружие оборонительного характера или наступательного?

– А где ребята, Константин Андреевич?

– Сейчас будут.

– Мимо пробежали, понимаю. А вы такой настырный, такой глазастый, что не смогли устоять перед соблазном снова оказаться под землей и еще немного покапать мне на нервы. Завертелась же спираль истории, хм! Даже не представляете, до чего вы мне осточертели… Как ваши дела, Константин Андреевич?

– Да знаете, капитан, не так уж плохо, как бы вам хотелось.

– По-прежнему в тонусе? – засмеялся Филатов. – После всего, что пришлось пережить… Уважаю, Константин Андреевич, вы просто киборг. А можно спросить, на что вы надеетесь?

– А вы подумайте, капитан. Хочется вам того или нет, но остаток этой чудной ночи мы проведем вместе.

– Ну, сомнева-аюсь я что-то… – протянул Филатов. И, не успев договорить, снова начал стрелять!

Жахнуло дважды, обе пули промчались в «молоко» по коридору. Отстрелянные гильзы со звоном покатились по полу. Максимов сделал вид, что намерен перебежать коридор: завозил ногами по полу, ударил подошвой. Грохнул еще один выстрел – он прекрасно видел вспышку. Приподнялся над выступом в стене и что есть силы, едва не разорвав связки в ключице, швырнул огрызок.

Попал! Филатов охнул от боли, нога его сорвалась, но он устоял, выплюнул соленое словцо.

– Что это было, Константин Андреевич, больно же… вы мне в плечо попали…

– Сгусток энергии, – процедил сквозь зубы Максимов.

– А вы неплохой метатель…

– Эльфийская выучка, капитан.

– Ну что ж, молодец… – Преступник перестал стрелять и задумался.

Максимов тоже задумался. Похоже, Филатов приходит к мысли, что пора экономить патроны. Имейся у него запасная обойма, палил бы без остановки, да еще и в контратаку бы бросился. Пять выстрелов он уже произвел. В обойме «макарова» восемь патронов…

– Поговорим, Константин Андреевич? – сделав заметное усилие, выдавил Филатов.

«А он ведь тоже дико устал! – сообразил Максимов. – Он уже никакой, невзирая на неплохую физическую форму. Плюс моральные издержки: банда разгромлена, он уже не капитан, и долго ли пробегает, даже если стряхнет с «хвоста» надоедливого сыщика?»

– Говорите, капитан, мы уже несколько минут занимаемся словесной перепалкой. Хотите, догадаюсь, о чем вы будете говорить? Предложите деньги за отказ от преследования. Кстати, сколько?

– Миллион, – усмехнулся Филатов.

– Долларов?

– Рублей.

– Издеваетесь? – обиделся Максимов.

– Ах, простите, Константин Андреевич… вы же у нас такой крутой, вы даже на ноль готовы делить. Разве купишь за миллион такого человека? Хорошо, десять. И вам, заметьте, ничего при этом не надо делать. Вы просто не смогли меня догнать.

– Хорошо, пятнадцать! – крикнул Максимов. – Сумма терпимая. Однако небольшое уточнение, капитан. Объясните, каким образом вы их передадите – эти пятнадцать тем более миллионов? С собой у вас такой суммы, полагаю, нет. Заключим джентльменское соглашение? На счет переведете? Обнимемся и вместе выйдем из подземелья? У меня есть встречное предложение. Почему бы вам не сдаться? У вас теперь обновленный статус, новая насыщенная жизнь, стоит ли отягощать, если все равно поймают?

Ответа он не дождался. Чиркнули подошвы по бетону, Филатов повернулся и побрел прочь.

– Уже уходите? – Максимов высунулся из-за выступа, снова завозил ладонью по полу, нашел то место, откуда откололся бетон, подобрал еще один огрызок, размахнулся и бросил. На этот раз промахнулся, зато вынудил преступника произвести еще один выстрел. Пуля едва не опалила висок – Максимов аж онемел. Ершистый ком возник в горле. Нарвется он когда-нибудь на крупную непоправимую неприятность…

Преступник прервал движение, вслушивался в тишину, нарушаемую гудением труб.

– Алло, Константин Андреевич, вы живы?

Максимов молчал.

– Константин Андреевич? – проговорил Филатов практически по слогам. – Не молчите. Скажите – вы живой?

Максимов молчал.

– Да ладно вам прикалываться! – начал раздражаться теперь уже бывший капитан. – Вы не падали, не стонали…

– Да ладно, живой я, – проворчал Максимов, – чего вам от всей души не желаю.

– Вот так-то лучше, – проворчал Филатов, в обойме у которого остались два патрона. – Вернее, так-то хуже. Да и черт с вами! Вы даже не представляете, Константин Андреевич, как мне хочется выпить…

Он как-то тяжело, по-старчески вздохнул, повернулся и, шаркая ногами, потащился в глубины подземелья. «Я бы тоже подшипники смазал», – с тоской подумал Максимов, выбрался из укрытия и побежал по коридору.

Номер был рискованный. Он успел сократить дистанцию метров на десять, когда Филатов в прыжке развернулся и выстрелил. Максимов, мучительно застонал, сполз на пол, начал дышать – с клекотом, судорожно, с предсмертным надрывом. И, опасаясь пули, которая действительно может достать, беззвучно перекатился в сторону.

– Опять прикалываетесь? – задумчиво вымолвил Филатов. Выждал несколько секунд, прекрасно слыша, как булькает горло «раненого». – Что вы этим хотите сказать, Константин Андреевич? Что я в вас действительно попал? Да ну, не верю…

Он, видимо, колебался, хотел отправиться дальше, но стало любопытно. Максимов продолжал изображать смертельно раненного. Не дождавшись ответа, Филатов рискнул подойти. Он приближался, шаркая подошвами, осталось несколько метров, волнение уже охватывало всю голову… И вдруг козырный туз из рукава – такого Максимов не ожидал! – вспыхнул экран сотового телефона, который Филатов решил использовать в качестве фонаря.

Дыхание перехватило, и поздно сообразил Максимов, что освещает эта штука пространство лишь непосредственно вокруг себя, даже на метр не пробьет! Он уже летел, оттолкнувшись ногой от бетона. Филатов отшатнулся, выронил мобильник, выстрел отдался болью в ушах. Хорошо, что только в ушах – пуля продырявила полу куртки, которую ему во «временное пользование» предоставила Надежда…

И в следующее мгновение они уже катались по полу, отчаянно дубася друг друга. И откуда только силы у обоих взялись? Орали как сумасшедшие, хрипели, обливались слюнями, награждали друг дружку нелицеприятными эпитетами. Били, лишь бы ударить – неважно чем: коленом, лбом. Максимов пропустил удар под глаз – очень мило, быть теперь синяку, в отместку треснул лбом преступнику между глаз и чуть не вырвал с мясом ключицу…

Казалось, тот уже выдыхается, рычит слабее, руки дрожат и не слушаются. Волны страха исходили от преступника. «А как вытаскивать его отсюда буду?» – внезапно подумал Максимов. Лучше бы не думал. Филатов ожил, что-то прорычал ему в лицо, вцепился в отвороты куртки. И снова покатились, обрастая повреждениями и увечьями.

– Вы такой живучий, капитан… – хрипел Максимов, – простите, не знаю вашего имени-отчества… И когда же вы сдохнете, наконец?..

– Романом Григорьевичем меня зовут… – хрипел Филатов, пытаясь дотянуться кулаком до носа невидимого противника. – А кто из нас первым сдохнет, Константин Андреевич, решается в верхах… Надеюсь, это буду не я…

И вдруг, совершив немыслимый рывок, он вырвался! Судя по хрустнувшим костям, вскочил на ноги. Максимов бросился за ним, схватил за рукав, вывернул руку за спину. Филатов ударил его ногой – словно лошадь лягнула! – и снова смог вырваться. Максимов споткнулся обо что-то, машинально подобрал, думая, что это камень. Но это оказался пистолет с пустой обоймой, потерянный злодеем. Хотел швырнуть, но передумал, сунул в карман…

Гонка с преследованием продолжалась в густой темноте. Филатов представлял, где он находится, бежал, тяжело отдуваясь, натыкался на стены. Максимов двигался на шум, перебирая руками какие-то огнедышащие трубы, сложные гидравлические узлы. «Дыхалка» уже отказывала, ноги подкашивались. Преступнику тоже не везло – не сбавил скорость на повороте, влетел в какую-то хлипкую водонапорную конструкцию, снес крепление… и заорал дурным голосом, когда его ошпарило кипятком! Но скорости не сбросил, продолжал бежать, оглашая сжатое пространство матерками.

Максимов, закрываясь руками, проскочил опасный участок. Кипяток хлестал под напором, обжег тыльную сторону ладони – какие, право, пустяки! Внезапно сполохи света заплясали перед глазами. Филатов на бегу выхватил второй телефон и кому-то позвонил, хрипло выкрикивая односложные слова. Хорошо иметь два телефона, эх… Максимов поразился, откуда сеть? Кончаются толщи бетона, близится выход на поверхность? Бежать быстрее он уже не мог, хорошо хоть так передвигался. И вдруг возник освещенный бетонный коридор. Гирлянда лампочек, обросших плесенью. Мелькнула спина Филатова, уходящего за поворот. Напрягись же…

Короткая стальная лестница, освещенные коридоры. Оглушительный треск по курсу – Филатов вынес ногой какую-то дохленькую решетку и спрыгнул в подвал (непонятно чего). Пустое пространство, изобилующее штукатурным крошевом, ступени, дверь…

Происходящие события уже практически не откладывались в голове. Подземелье оборвалось, была глубокая ниша, осваивать которую приходилось, согнувшись в три погибели, просторный холл с монументальными, погруженными в полумрак колоннами. Филатов бежал, как-то странно подволакивая правую ногу, – оборванный, растопыренный. К нему наперерез с гневным воплем кинулся человек в форме работника частного охранного предприятия. Филатов отпихнул его, охранник упал, но поднялся, когда мимо пробегал Максимов, схватил его за рукав.

– Да уйди ты! – оттолкнул его Максимов. – Не до тебя…

Оглянулся и увидел, как катится по мраморному полу ни в чем не повинный перепуганный человек, которому не дали выполнить свои обязанности. А Филатов уже тряс, как грушу, входную дверь, потом сообразил оттянуть засов, вывалился на помпезное крыльцо. Покатился со ступеней, засеменил к аллее, обрамленной молодыми топольками…

Много позднее до Максимова дошло, что подземелье их выплюнуло под домом культуры «Строитель», а аллейки и тополя – популярная в народе березовая роща, в которой в шесть утра почему-то не было отдыхающих. До морозного рассвета оставалось больше часа, город еще досматривал сны, лишь кое-где на улицах появлялись машины, пробегали ранние прохожие. Филатов, чувствуя, что появляется реальная возможность смыться, мчался, ускоряясь, и больная нога не была помехой. Максимов ковылял за ним – краем парка, мимо заснеженных деревьев, заметенных лавочек. Он не мог бежать быстрее. Организм сдавал, мысленно молил: «Хватит!» Приближалась улица Гоголя с горящими фонарями. Проносились с ветерком ранние «пташки» (и это правильно, кто рано встает, тому Бог проехать дает). Пустая остановка, возле которой прикорнуло такси с шашечками. Филатов ковылял к ней, а Максимов чувствовал, что уже не успевает. Когда преступник прыгнул в машину, издевательски помахав Максимову на прощание, и водитель с радостью завел мотор, включая фары, он завыл от отчаяния. Начал что-то голосить, махать руками, но водитель его не видел. А если и видел, то что? Останавливаться перед каждым слабоумным? Взревев, машина унеслась из-под самого носа – номер отложился в голове, хотя это бледное утешение. Он метнулся к тротуару, вскинул руку. И Господь послал ему в этот час аналогичное такси! Не веря своим слезящимся глазам, Максимов смотрел, как несущееся по третьей полосе «Рено» с опознавательными знаками таксомотора резко сдает вправо, подлетает к нему. Поздновато водитель обнаружил, что в машину пытается протиснуться какое-то страшноватое, оборванное, испачканное с ног до головы существо с безумно горящими глазами. Осознав свою ошибку, водитель – средних лет, с незатейливой физиономией – попытался улизнуть, но Максимов уже вламывался в салон, прокладывая себе дорогу пустым «макаровым».

– Уходи, мужик… – хрипел он, тыча в водителя стволом. – Христом Богом умоляю, уходи… А ну, вылазь, говорю, к чертовой матери! РУБОП, майор Максимов, проводится операция по задержанию опасного преступника! Сгинь, твою мать!!

Таксист оказался человеком благоразумным, вывалился из машины, попятился. Максимов уже не смотрел на него, взгромоздился за руль, едва не свернув коробку передач, рванул с пробуксовкой по припорошенному снежком асфальту…

Он катил по оживающему городу, не выпуская из вида фары машины, умчавшей преступника. Похоже, Филатов не оборачивался, был уверен, что хвост отстал – машина, в которой он находился, шла с нормальной для города скоростью. Максимов решил не суетиться, держался в отдалении.

Что-то пискнула рация, прикрепленная к приборной панели. Он опомнился, защелкал тумблерами.

– Диспетчер? Да так вас растак, диспетчер?

Эфир немного потрещал, потом разродился немного механическим, но приятным женским голосом:

– Да, слушаю вас, Константин Андреевич, что у вас?

Он чуть не въехал в ближайший столб. Уставился на рацию с таким изумлением, словно из нее уже выбирался «зеленый человечек». Слуховые галлюцинации?

– Говорите, Константин Андреевич, что у вас? – настаивала рация. – Вы чего там ругаетесь?

– Говорит майор Максимов, сотрудник РУБОП, – сипло, но отчетливо проговорил он. – Машина временно конфискована у вашего водителя, проводится операция по задержанию опасного преступника. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Кажется, да… – подумав, ответила женщина уже не таким металлическим голосом. – А, собственно, что…

– Кто водитель этой машины?

– Пятницкий Константин Андреевич…

Максимов чуть не рассмеялся – случаются же совпадения в такие минуты!

– Девушка, отнеситесь с ответственностью. Диктую номер – записывайте… – Он перечислил несколько цифр, потом добавил: – Вы обязаны дозвониться, это очень важно. Абонент – майор Шевелев Юрий Иванович. Передадите информацию: Максимов преследует сбежавшего преступника. Улица Гоголя, в направлении центра. Белое такси, номерной знак «К 205 МН». Пусть предпримут меры. И, девушка, ради всего святого, оставайтесь на связи!

Преступник отрывался, и сыщик, прибавив газу, вцепился в руль. Он так таращился в лобовое стекло, словно собирался протереть в нем дыру! Голова уже практически не работала, вместо одной дороги перед глазами разбегались две… Приближалось кольцо – абсолютно пустынное в этот ранний час. Такси с Филатовым уже шло по кругу, но вдруг остановилось, когда ему наперерез с примыкающей улицы вывалился здоровенный черный джип и перегородил дорогу. Максимов изумился: не может быть! Какое быстрое «обслуживание»… Ай да Шевелев! Он машинально сместился к правой полосе, тоже остановился. Но быстро почувствовал, что происходит что-то не то. Из джипа выскользнули двое крепко сложенных людей – зловещие силуэты без лиц потекли к такси. Вдруг распахнулась левая дверца, из машины выскочил шофер и бросился бежать. Хлопнул выстрел – водитель рухнул на колени, а потом лицом – в асфальт. Максимов ахнул. Вот суки! Ну, точно, Филатов ведь кому-то звонил, подхватили дружки-приятели! Он заскрипел зубами, включая передачу, защелкнул ремень. А из такси уже выбрался Филатов и ковылял, прихрамывая, к джипу. Один из убийц помог шефу взобраться в салон. Хлопали дверцы, подручные рассаживались. Джип уже давал вираж, когда «Рено», ведомое Максимовым, объехало неподвижное тело и, разогнавшись, вонзилось в заднюю дверь…

Он сам не смог бы внятно объяснить, что рассчитывал этим сказать. Тупая ярость затмила голову. Его могли изрешетить свинцом, и он бы даже не пикнул. Отвалился бампер, разбились фары. У джипа перекосилась дверь. Максимова тряхнуло, но он не пострадал. Машинально нащупывал под сиденьем монтировку – ведь должна быть у уважающего себя водителя под сиденьем монтировка! Но самое странное, что из внедорожника не посыпались, размахивая кулаками и пистолетами, низколобые братки, не захлопали выстрелы. Джип взревел, затряс боками, отпихнул от себя прилипшее «Рено» и помчался дальше по кольцу. Максимов – за ним. Такси не получило серьезных повреждений, не считая фар и смятого кузова.

Они неслись друг за дружкой – мимо мигающих желтых светофоров и примыкающих улочек, мимо просыпающихся высоток, мимо неправильно припаркованного эвакуатора. Максимов надавил на звуковой сигнал и удерживал его большими пальцами – теперь короткая кавалькада не только вдвое превышала допустимую скорость, но еще и орала. Ожила рация.

– Константин Андреевич, ответьте… – забубнил срывающийся женский голос. – О господи!..

– Ничего, ничего, девушка! – кричал Максимов. – Можете называть меня Константином Андреевичем, я потерплю!

– Здесь майор Шевелев на параллельном аппарате. Он требует от вас доклада – где вы находитесь, и вообще…

– Отлично, будет ему доклад… Слушайте и транслируйте!

Он выхаркивал сжатые фразы – про свою освоенную пять минут назад профессию таксиста, про черный джип, первая цифра у которого точно единица (хорошо хоть ее разглядел), про координаты, про расстрелянного таксиста (дай бог, что только ранен) – «Скорую» ему немедленно! Про кавалькаду, про звуковой сигнал, по которому легко можно вычислить ее местонахождение…

Двигатель хрипел, умолял о пощаде. Он летел далеко за сотню, но уже отставал. Джип играючи уходил в отрыв, отдалялся. Напротив Центрального рынка дорога была пуста. На фоне серого неба отчетливо выделялись купола павильонов. Там его и срезали. Рассредоточивать снайперов было некогда, автоматчики укрылись за крытой остановкой и дружно открыли огонь из автоматов – по колесам. Рассчитывали, видимо, на то, что хоть кто-то, да попадет. Колеса по правому борту рвались, как промокашки. Джип затрясся, завилял, как горная тропа. Водитель потерял управление, машина запрыгнула на тротуар, на котором, слава богу, никого не было, задвигалась какими-то судорожными рывками – словно тушканчик, которому прострелили ногу. Прижалась к бетонному забору, стыдливо прикрывающему стройку, и принялась «шлифовать» свой правый бок. Неизвестно, как долго это продолжалось бы, не возникни на ее пути коммерческий киоск, который она прободала так, что весь капот превратился в лохмотья. Двери покорежились, их заклинило. Водитель и напарник ногами выбили стекла. Но выбрался только один и успел пробежать несколько метров. Тут простучала автоматная очередь, и он покорно рухнул на колени, забросив руки за голову (видно, не в диковинку сдаваться правоохранительным органам). Спецназовцы уже подбегали, разбивали замки прикладами, выволакивали бандитов и непривычно тихого Филатова…

Когда подъехал Максимов, с удивлением обнаруживший, что по-прежнему сдавливает «лепешку» звукового сигнала, все трое лежали на тротуаре, визжали, закрывались руками, а бойцы энергично занимались рукоприкладством и воспитанием жестокости. Сыщик встал у тротуара, безучастно глядя, как спецназовцы волокут в свой «фирменный» автобус избитых бандитов. Неужели ВСЕ? Он откинул голову, в которой вдруг одна за другой стали рваться осколочные гранаты, потом открыл дверцу и сделал слабую попытку выбраться из машины. Попытка провалилась – ноги обмякли и не держали.

– Господи Иисусе, какая беспомощность… – Человек, в котором он не без удивления узнал светловолосого коллегу Филатова капитана Силантьева, помог Максимову покинуть салон, но тот предпочел не испытывать слабые ноги, рухнул «пятой точкой» на бордюр. – Все, Константин Андреевич, это конец – банда обезглавлена и обезврежена. Вы молодец, не ожидали от вас такого…

– А вы – лопухи… – пробормотал Максимов.

– А мы – лопухи, – согласился, немного подумав, Силантьев. – Но, в общем-то, сработали оперативно – вырвали, так сказать, вожжи у вашего Шевелева. Вам очень плохо?

– Отличный вопрос, – похвалил Максимов. – Не могу избавиться от ощущения, что меня уже нет. Прошу прощения, капитан, вас я тоже подозревал – как соучастника Филатова. Вы же не из… этих?

– Типун вам… – Силантьев поперхнулся, закашлялся. – Перегибаете, Константин Андреевич, в системе органов еще остались некупленные и непроданные сотрудники.

– Серьезно? – удивился Максимов. – Ладно, простите, капитан. Но почему вы проморгали? Работать бок о бок с таким – не побоюсь преувеличения – монстром и пребывать в полном неведении…

– Я изучал ваше жизнеописание, Константин Андреевич, – раздраженно отозвался Силантьев, садясь рядом и закуривая сразу две сигареты. Затянувшись из «двустволки», расстался с одной, протянул сыщику. Тот кивнул в знак признательности. – Вы пятнадцать лет прожили бок о бок с женой, не подозревая, что она из себя представляет. Вас не осудили за ее убийство – очевидно, это что-то значит, верно?

– Довод убийственный. – Максимова аж перекосило. – Из разряда «сам дурак». Уговорили, капитан, принимается. Вы спасли меня от чего-то два часа назад, это забавно, да и сейчас отреагировали быстро. Спасибо. Надеюсь, меня не посадят за то, что, угрожая водителю пистолетом, я завладел в корыстных целях его машиной, а потом бессовестно ее разбил?

– Надеюсь, вас не посадят, – допустил Силантьев, – а если повезет, то и компенсацию за нее заплатит государство. Вы внесли немалую лепту в дело ликвидации банды – это забавно вдвойне, – неохотно признался он. – История простая. Сигнал о том, что человек по имени Максимов томится в 15-м отделении, ушел не только в полицию. Спасибо дежурному. За вами велось наблюдение – ненавязчивое, разумеется.

– Вы подозревали Филатова?

– С недавних пор. Вечерами капитан Филатов редко бывает дома. Жена говорит, что на работе. К любовным похождениям равнодушен. Но кто бы связывал одно с другим? Занятная реакция на слова майора Шевелева, что вам знаком голос главаря бандитов. Я ни разу не видел, чтобы Роман волновался. Сдержанный человек, умеет держать себя в руках, в отличие от некоторых. Когда скончался сын Филатова (семилетний мальчуган, у него был врожденный порок сердца), Роман не проронил ни слезинки. Стоял, точно каменный, а на следующий день вышел на работу. Н-да уж… А тут внезапно пот пробил. В лице ни жилочки не дрогнуло, а со лба течет, как из трубы. Но опять же – кому это надо, связывать одно с другим? Лейтенант у нас в управлении – молодой, въедливый, язва та еще растет – проявил нездоровое любопытство. Из спортивного интереса. Начал сопоставлять факты – даты наиболее ярких выступлений банды накладывал на информацию о местонахождении Филатова в интересующие дни. Втайне беседовали с женой. Получилась странная картина. Но не привлекать же человека за досужие домыслы?

– Действительно, – вздохнул Максимов, – для вашей конторы это недопустимо – привлекать человека за досужие домыслы. Никогда такого не было, за все девяносто лет безупречной службы. Иначе говоря, вы могли схватить Филатова и без моих титанических усилий – стоило еще чуток напрячься? А моя, как вы сказали, лепта состоит лишь в обнаружении заброшенного тоннеля, приспособленного для бандитских нужд? Ну, и еще вот это… – кивнул он на искореженный джип.

– Ваши титанические усилия были направлены на спасение собственной жизни, – несколько обиженно резюмировал капитан и выбросил сигарету. – Вас доставят домой, Константин Андреевич. Отдыхайте.

Умирая от усталости, Максимов отзвонился в «Спас». Собрался с духом и повел спасательную команду через подвал заброшенной котельной. С бомжами расплачивался деньгами – в двукратном размере: гуляй, свободный люд, сами таскайте свои ящики. Истинное удовольствие наблюдать, как бледный, переломанный заморыш выбирается из лабиринтов подземного мира, щурится от яркого света, а женщина с заплаканными глазами с хрипом бросается ему на шею, расцеловывает чумазую физиономию, отталкивает работников МЧС, лезущих со своими носилками, сама ведет в карету «Скорой помощи», раздает какие-то смешные указания, грозится построить все здешнее руководство, если ей откажут в присутствии рядом с сыном… «Оргазмически!» – заявила бы подкованная на современном молодежном сленге Маринка.

К слову сказать, примерно так она и заявила – с негативным оттенком, когда папаша завалился домой. «Ты похож на ветерана вьетнамской войны, папа, тридцать лет бродящего по джунглям. Макароны будешь?» – «Снова эти трубы… – простонал Максимов. – Я спать хочу, Мариша. А все остальное пусть катится куда подальше, в том числе твои макароны». Жутко обиженная, словно сама их всю ночь раскатывала и скручивала, Маринка стелила постель, испуганно косясь, как родитель стоит, шатаясь, посреди комнаты – с пугающим синяком под глазом, в каком-то женском шарфе вокруг горла, незнакомой шерстяной обдергайке, провисшие места у которой наглядно свидетельствовали, что некогда под ними покоилась женская грудь. «Какая милая непосредственность, папахен, – на любой вопрос отвечать «не помню»…»

Проспав четыре часа, Максимов внезапно проснулся, сделал большие глаза и нащупал трубку радиотелефона.

– Алло, это агентство «Профиль»?

– Знаешь, Костик, – после неловкой паузы проворковала Екатерина, – не высвечивайся на нашем АОНе твой домашний номер, я бы сказала, что не туда попали. Твой загробный голос очень мило ассоциируется с миром теней и замурованных покойников.

– Неужели так запущено? – усмехнулся сыщик.

– Я бы сказала, безнадежно. Нам уже доложили, что ты живой и без сознания. Кстати, объясни, зачем ты звонишь? Мы уже приняли на работу нового начальника.

– Надеюсь, это не Вернер?

– Это Любаша. Она давно мечтает сделать из нас настоящих детективов и вывести агентство на уровень мировых аналогов.

– Хорошо, Катюша, я в целом не возражаю выйти на пенсию. Особенно сегодня. Могу тебя удивить – мы больше не занимаемся поисками Гриши Савицкого.

– Причина? – удивилась Екатерина.

– Смешная. Не знаю, устроит ли она тебя. В общем, его нашли – причем не без участия того самого начальника, которого вы с треском уволили.

– Но мы еще не окончательно его уволили, – подобрела Екатерина. – Если есть смягчающие вину обстоятельства… Хорошо, Константин Андреевич, мы приедем сегодня к тебе в гости. Репетируй исповедь.

– Готовить не буду, – испугался Максимов.

– Не готовь. Мы придем с сухим пайком. Ты знаешь, что в сухой паек входит бутылка водки?

– Она же мокрая.

– Извини, Константин Андреевич, – Вернеру надоело подслушивать на параллельном аппарате, – мы можем, конечно, взять пол-ящика сухого, но это такая кислая пошлятина. Екатерина, прекращай болтать, у нас работа.

– С каких это пор у вас работа без меня? – ревниво забурчал Максимов.

– В самом деле, Костик, – вспомнила Екатерина, – у нас с утра появилась новая клиентка. Предлагает десять тысяч «зеленью» за приворот одного несговорчивого коммерсанта.

– Десять тысяч… чего?

– Ну, «зеленью», – рассердился Вернер, – лук, чеснок, петрушка. Туго соображаешь, командир.

– А мы не…

– Правильно, Костик, мы не салон волшебства и не брачное агентство, – сказала Екатерина, – но женщина в отчаянии. Представь – приворотное зелье, которое ей предложили в салоне «Путь к любви», отдавало креозотом и произвело на клиента эффект пургена. Несвежее, похоже. Мы не знаем пока, Костик, как завлекать несговорчивого товарища в любовные сети, но десять тысяч долларов… Боже! Ладно, до вечера.

В пять часов пополудни, когда он кое-как проснулся и простейшей амебой плавал по квартире, нарисовался Шевелев. С коньяком «Праздничный» (который коварно пытался выдать за коллекционный), с широкой улыбкой и обещанием письменной благодарности от высокого полицейского, фээсбэшного и прочего городского начальства. «И какую только публику не заносит в этот дом…» – брюзжала Маринка, выискивая в шкафу скатерть погрязнее.

Доведенный до нужной кондиции капитан Филатов раскололся, как орех. И почти раскаялся. Арестованы один из заместителей начальника ГУВД, вице-президент банка «Сибтрансинвест», занимавшийся денежными вопросами банды, начальник департамента жилищно-коммунального хозяйства правобережной части города, главный врач 1-й спецбольницы и восемь человек рядового бандитского состава. «Сегодня в нашей комплексной бригаде, – пошутил Шевелев, – время подбивать бабки». По ходу первого задержания преступников получил легкое ранение боец спецназа (дверью прихлопнуло). По ходу второго – все целы, не считая таксиста, которому уже сделали операцию, и какого-то частного сыщика (который всего лишь немного устал). Трое бандитов уничтожены, в том числе чемпион России по борьбе самбо, заслуженная гордость региона и окраин Николай Широков – личный любимец губернатора. Состав преступления – налицо. Эпизоды уголовного дела подбираются к отметке «четыре десятка». Вход в заброшенный тоннель бандиты обнаружили полтора месяца назад – в подвале гаража городской администрации. Сантехник, проверяющий систему водоснабжения и наткнувшийся на засыпанную потайную дверь (а что касается выхода узкоколейки – его вообще не нашли), некто Понькин, был найден на стройке под бетономешалкой с множественными ножевыми ранениями. «Находку» успешно приспособили. Лучшего хранилища для покойников, ставших таковыми после проведения здесь же неформальных бесед, придумать трудно. Доставка элементарна (все свои), вероятность «засветки» – минимальная. Персонал гаража, за исключением меняющихся водил, входит в число посвященных и всегда готов пропустить на территорию автомобили, номерные знаки которых соответствуют «реестру». Низовой состав банды знает только старшего группы, состоящей из пяти активных членов. Лично Филатова знали в лицо лишь десять отборных «гвардейцев», половина из которых уже мертва. «Фээсбэшники», «менты», «грузчики», «медчасть» – все отлично натасканы и знают свои обязанности. Вероятность провала благодаря железной дисциплине и завидной информированности ничтожно мала. Показатели труда – на должном уровне. Если что и может развалить отлаженный бизнес – только досадная случайность…

Она, собственно, и развалила.

Избавиться от Шевелева удалось лишь в седьмом часу вечера, когда глаза уже слипались. Но предстояло пережить еще один визит. Телефонный звонок перехватил его во время перехода от входной двери на кухню, где Маринка демонстративно гремела посудой.

– Это Костя? – осторожно осведомился знакомый женский голос.

– Костя, – великодушно согласился Максимов.

– Слава богу, у тебя все в порядке…

– Здорово, что ты позвонила, Надя, – обрадовался Максимов. – Я как раз собирался сам тебе звонить… Ты запыхалась?

– Я ношу такие сумки, Костя, – лошади оборачиваются…

– Подожди, но вчера у тебя не было семьи.

– И сегодня не было. Но есть человек, которого я хочу пригласить в гости. На все выходные. Сегодня пятница, впереди суббота и воскресенье.

– Я знаю этого человека?

– Сам решай, – слегка смутилась она. – Если очень плохо себя чувствуешь, приезжай завтра утром.

– Я приеду сегодня, – пообещал Максимов. – Как раз потому, что очень плохо себя чувствую.

Он повесил трубку и побрел открывать дверь, в которую очень некстати начали долбиться. На пороге стояли трое и сурово смотрели на него. Каждый держал по пакету. С сухим пайком.

– Отгадайте загадку, коллеги, – шевельнулся Олежка Лохматов. – Что-то зеленое и дергается.

– Этот человек минуту назад разговаривал с женщиной. – Замерзшая Екатерина, в новой шубке неотличимая от Снегурочки, пытливо заглянула сыщику в глаза. – И собирается внезапным бегством нам все испортить. Не позволим!

– Шиш ему! – возмутился Вернер, поднимая наперевес пакет. – Этому армянскому коньяку, между прочим, восемнадцать лет. Представляешь, как долго мы шли к этому дню? А ну, открывай ворота, тунеядец!

– А женщину можешь позвать сюда, – предложила компромиссное решение Екатерина, – так и быть, мы ее потерпим. Посмотрим, что за баба-ягодка.

Максимов улыбнулся, освобождая проход. И внезапно почувствовал, как чугунная тяжесть уходит из организма. Может, он и не болел?

Content

Алексей Викторович Макеев
Подземная братва