Николай Леонов, Алексей Макеев

Вышка для бизнесмена

Полковник милиции – точнее, теперь уже полиции – Лев Иванович Гуров проснулся, но глаза открывать не спешил. А что? Имел право поваляться в свой выходной день. Не так-то часто они у него и выпадали. Он прислушался к своим ощущениям, и они ему категорически не понравились – во рту вкус стоял такой, словно он портянки жевал, в левом боку поселилась непонятная тупая боль, плюс ко всему явно была, пусть и небольшая, но температура.

А объяснение всему этому было очень простое: вчера в пятницу его жена Мария Строева, между прочим, народная артистка России, правда, больше известная, как театральная актриса, хотя и в кино она не без успеха снималась, в ультимативной форме потребовала, чтобы он выполнил свой супружеский долг, и имелся в виду совсем не секс. Он должен был явить себя народу, то есть забрать ее со съемок.

– В конце концов, есть у меня муж или нет? – ласково поинтересовалась она.

Требование было законным – не так-то часто они вдвоем где-то появлялись, и он согласился.

День на службе у него выдался суматошный – в писанине погряз, потому что чем выше у человека должность, тем больше ему приходится оформлять документов, но он поднапрягся и успел к жене вовремя. И попал на сабантуй как раз по поводу окончания этих самых съемок.

Гуров до смерти не любил все эти мероприятия, но увезти жену немедленно не мог, чтобы не лишать ее удовольствия в очередной раз искупаться в лучах славы, обожания, восхищения, а также самой черной зависти и лютой ненависти. Что делать? Это их мир со своими закидонами. Спиртное лилось рекой, а вот с закусью было неважно, да и та была родом из соседнего супермаркета – всевозможная нарезка и многочисленные салаты неизвестного года рождения. Ничего не евший целый день, Гуров, зная, что ужина явно не предвидится, пить не пил – за рулем все-таки, – но ел; правда, старался выбирать то, что хотя бы на вид выглядело более-менее свежим. Киношники нещадно дымили, из-за чего все окна были открыты, и его, видимо, просквозило, отсюда и температура – апрель все-таки, не лето же. Вот за все это Гуров теперь и расплачивался.

Привыкший переламывать себя, он встал и пошел в ванную, где, критически осмотрев свое отражение в зеркале, решил, что он еще вполне ничего: ни капли лишнего жира, мускулатура рельефная, на живот и намека нет, а седина мужчину еще никогда не портила.

Чтобы привести себя в норму, Гуров стал, как обычно, делать утреннюю зарядку, и вот настал черед гантелей. Мария, вышедшая из кухни с чашкой кофе в руках, смотрела на него и посмеивалась:

– Старый муж, грозный муж.

– Ну, не такой уж и старый, – добродушно проворчал Гуров.

Отложив гантели, он привычно подхватил жену на руки, и тут его пронзила такая резкая боль, что он застыл, а руки его дрогнули.

– Ну вот. А говорил, не старый! – насмешливо сказала Мария и соскользнула из его рук на пол.

Но тут она увидела побледневшее лицо мужа, его закрытые глаза и сцепленные зубы.

– Гуров… – испуганно прошептала она – таким она мужа еще никогда не видела. Он не отвечал, и Мария позвала громче: – Лев.

– Сейчас все пройдет, – с трудом выговорил тот.

Обхватив себя обеими руками за бока, он стоял, согнувшись пополам, и с трудом сдерживался, чтобы не застонать. Он не боялся самой боли – бывал ранен, и не раз, да и битым довольно сильно тоже бывал: его пугало то, что он не мог понять природу этой боли.

– Гуров! – скатываясь в истерику, заорала Мария. – Немедленно скажи, что с тобой! – И, не получив ответа, предположила: – Это сердце. Тебе нужно немедленно лечь.

Гуров понимал, что лечь ему действительно необходимо, но малейшее движение вызывало дикую боль, и он продолжал стоять, прислушиваясь к себе. Мария же металась по квартире в поисках валидола или нитроглицерина, но сообразив, что у них в доме такого никогда не водилось, а когда до нее наконец дошло, что занимается она заведомо бесполезным делом, побежала к соседям. Обычно она не переступала порог дома, не приведя себя в порядок – работа обязывала всегда выглядеть отлично, но сейчас ее это волновало в самую последнюю очередь. Пока ее не было – Гуров не хотел, чтобы она видела его таким ослабевшим, он потихоньку, постанывая сквозь намертво стиснутые зубы, добрался до кресла, скорчившись и по-прежнему обхватив себя руками, застыл.

От соседей Мария вернулась и с валидолом, и с нитроглицерином. Увидев Гурова в кресле, она взорвалась:

– Супермен чертов! Ты что, не мог подождать, пока я вернусь? Нет, ему нужно все и всегда самому делать. Мы же люди гордые и ничьей помощи не приемлем.

Она попыталась засунуть мужу в рот обе таблетки сразу, но из этого ничего не вышло. Наконец, сообразив, что нужно делать, она бросилась к телефону и вызвала «Скорую», а потом, пользуясь его беспомощным состоянием, хоть он и пытался протестовать, позвонила Орлову и Крячко – к кому же обращаться за помощью в трудную минуту, как не к давним и испытанным друзьям?

«Скорая» приехала на удивление быстро. Пожилой врач посмотрел на Гурова темно-карими печальными глазами поверх сидевших на носу очков и потрогал лоб. Потом он, несмотря на сопротивление Льва Ивановича, помог ему добраться до дивана, лечь на спину и без всякого предупреждения легонько стукнул его по левому боку – боль тут же пронзила Гурова так, что крика сдержать он уже не смог.

– Да что вы делаете? – взвилась Мария. – Вы коновал или врач? Ему же больно!

Врач посмотрел на нее поверх очков и сказал:

– Мадам, не морочьте мне голову. Я же не учу вас, как читать монологи, вот и вы не вмешивайтесь. – Узнал, значит.

– Но вы хотя бы можете сказать, что с ним? – не унималась Мария.

– Могу. Поджелудочная. А эта дамочка одиночества не терпит. И ходит она исключительно под ручку с желчным пузырем. Они очень любят друг друга. Это я вам доступно объясняю, чтобы не забивать голову медицинской терминологией.

– Что же делать? – растерялась Мария.

– Ехать в больницу, что же еще? – пожал плечами врач. – Приступ я, конечно, и здесь сниму, но вот анализы сдавать, обследование проходить и серьезно лечиться ему нужно уже в стационаре. Так что соберите мужу самое необходимое на первое время, а остальное потом привезете.

– Не поеду, – процедил сквозь зубы Гуров.

– Геройствуете, молодой человек? – укоризненно спросил врач. – Напрасно. В вашем возрасте это уже признак не ума и доблести, а глупости.

– Гуров, может быть, тебе все-таки лучше лечь в больницу? – спросила Мария.

– Мне лучше знать. Я дома отлежусь, – не сдавался тот.

– Хорошо. В конце концов, это ваше здоровье и ваша жизнь, – поняв, что настаивать бесполезно, согласился доктор. – Распишитесь вот здесь, что вы отказываетесь от госпитализации, но учтите, что с этой «сладкой парочкой» шутки плохи.

С трудом отлепив от тела правую руку – ему казалось, что когда он себя вот так обнимает, ему все-таки немного легче, – Гуров расписался.

– А теперь предъявите мне вашу филейную часть, и я вам укол сделаю, – потребовал врач.

– А без этого никак? – Не то чтобы Гуров боялся уколов, но кто же их любит?

– Молодой человек, вы кем работаете? – спросил врач.

– Сыщик я, – прошептал Лев Иванович.

– И звание имеете?

– Он полковник, – вместо Гурова ответила Мария.

– Тогда давайте, господин полковник, я вас сейчас начну учить, как ловить преступников, – предложил врач. – Вы меня слушать будете или сразу к черту пошлете? – И потребовал: – Предъявите мне любое ваше полужопие.

К чести врача надо сказать, что укола Гуров даже не почувствовал – или его заглушила более сильная боль?

– Вы скажите, что ему нужно, я все сделаю! – попросила Мария.

– А что тут делать? Рецепт простой: холод, голод, покой. Не жрать, как сказала Майя Плисецкая, правда, по совсем другому поводу. Диета строжайшая, но уж никак не тощие салатики, которыми вы фигуру бережете. Это должна быть полноценная еда. Но это вам уже лечащий врач в поликлинике объяснит. Его? – спросил врач, кивая на гантели.

– Да, каждое утро с ними занимается, – объяснила она.

– Пусть забудет! – категорично заявил врач.

– Но от спорта еще никому никакого вреда не было, – возразила Мария.

– Мадам! Если бы от спорта была хоть какая-нибудь польза, на каждом турнике висело бы по пять евреев. Уж вы мне поверьте, – хмыкнул врач и спросил у Гурова: – Вам полегче?

Боль действительно немного отпустила, и Лев кивнул.

– Тогда я уезжаю с нечистой совестью, потому что в больницу вас все-таки надо было забрать. – Он поднялся. – И учтите, господин полковник, что звезды хороши на небе и погонах, но никак не на могиле, куда вы торите себе дорожку семимильными шагами. Так что о госпитализации вы все-таки подумайте. А сейчас самое лучшее, что вы можете сделать, это вызвать врача из своей поликлиники.

С этими словами врач из «Скорой» ушел. Проводив его, Мария вернулась и, подкатив к дивану кресло, села и стала уговаривать мужа:

– Гуров, тебе действительно нужно лечь в больницу. – На это он только перекривился. – Ты решил оставить меня вдовой? – перешла она в наступление. – Нет, черное мне всегда шло, но мне категорически не хочется надевать его раньше времени.

Она говорила что-то еще, но полковник ее уже не слушал, а наслаждался тем неописуемым ощущением, когда чувствуешь, что боль уходит. Но вот долго поблаженствовать ему не дали – раздался звонок в дверь. Крячко тут же появился в комнате, сел в кресло, откуда только что встала Мария, и не удержался от того, чтобы не подколоть – впрочем, это была его обычная манера разговаривать.

– Что-то рано ты, Лев Иванович, сдавать начал.

– Между прочим, некоторые всего на четыре года моложе меня, – буркнул Гуров. – А судя по тому, что Мария задержалась в коридоре, она там сейчас Орлову ябедничает?

– О твоей проницательности в управлении легенды слагают, о великий! – Стас воздел руки к потолку.

– И великие тоже смертны, – заметил Орлов, появляясь в комнате. – Собирайся в госпиталь, Лева. И это не обсуждается, – категорично заявил он.

Гуров пытался протестовать, но на это никто даже внимания не обратил: Мария бросилась собирать ему сумку, Крячко ей помогал, а Орлов решал организационные вопросы по телефону.

А Лев Иванович смотрел на них и по-стариковски размышлял о том, как же быстро пролетело время. Ему вспомнилось, как он впервые появился в МУРе, где встретил сначала Орлова, а потом и Крячко. И совсем не друзьями они тогда были. Петр Николаевич Орлов, самый старший из них троих, считал Леву выскочкой и любимчиком начальства, то есть Константина Константиновича Турилина, и относился, мягко говоря, прохладно. Станислав же Васильевич Крячко, пришедший на Петровку из района, Гурова просто ненавидел, потому что тот – а именно от него зависело повышение Стаса до старшего группы – больше года держал его в операх, и, если бы сейчас Льва Ивановича спросили, почему он это сделал, он вряд ли смог внятно ответить. Так что очень непросто складывались поначалу их отношения, но вот сначала притерлись как-то, потом подружились и не раз прикрывали друг другу спину, а Орлов, так тот стал для них просто отцом родным и постоянно защищал перед начальством, вытаскивая из таких переплетов, что страшно даже вспомнить. Да-а-а, постарели они… Да и Мария уже не та, что была когда-то. Конечно, на людях она держится, как ей по должности и положено, но вот фигура, как ты за ней не следи, поплыла… Возраст. И дома она уже больше в тапочках шлепает, а туфли на каблуках, которые когда-то постоянно носила даже в квартире, так и стоят, дожидаясь особо торжественных случаев. Сейчас, когда она как очумелая курица носилась по квартире, собирая даже то, что мужу в принципе не могло понадобиться в больнице, ее лицо было совсем не гордым и надменным, а обычным бабьим, хоть и очень красивым.

Конечно, Гуров еще попытался побрыкаться, пытаясь отбиться от больницы, но больше для порядка, потому что по здравом размышлении сам не то чтоб испугался, а несколько растерялся, почувствовав неожиданный сбой в своем организме. В результате он прибыл в госпиталь с почетным эскортом, который больше напоминал конвой.

И потянулись больничные дни, заполненные уколами, таблетками, системами и прочими малоприятными, но, как оказалось, необходимыми вещами. Ежедневно навещавшая мужа Мария (честно говоря, никогда особо не умевшая готовить) срочно осваивала такие премудрости, как паровые котлеты, белковый омлет и далее по оглавлению книги «Диетическое питание» забытого года выпуска, выданную ей во временное пользование женой Стаса и взявшую страшную клятву обязательно вернуть, потому что жена Крячко и сама понимала: недалек тот день, когда и ее мужу все это понадобится – ну, откуда взяться здоровью при их ненормированной и ненормальной работе?

То, что получалось у Марии, Гуров один раз попробовал в ее присутствии, а потом благоразумно откладывал в сторону, обещая съесть попозже, чтобы сейчас не тратить драгоценное время свидания на такую прозу жизни. С тех пор несколько бездомных собак, живших на территории госпиталя и целями днями крутившихся около дверей кухни, при виде Гурова мгновенно поджимали хвосты и с искусством ниндзя растворялись в воздухе – попытки скормить им шедевры кулинарного искусства Марии успехом не увенчались: ЭТО не смогли съесть даже они. Мария приезжала днем, выкраивая время между репетициями и спектаклями, зато вечером приезжал Крячко, и тут-то Гуров отъедался – кто-кто, а жена Стаса готовила отменно.

– Ты лечись давай, – говорил Крячко. – А то ведь, как выпишешься, да как на Машину готовку сядешь, тут тебе и будет вилка: или помирать голодной смертью от ее стряпни, или к пельмешкам возвращаться, чтобы прямиком к язве желудка топать. – Стас не хуже Гурова знал, какой из Марии шеф-повар.

Незадолго до выписки приехавший к Гурову Орлов, как о деле совершенно решенном, сказал:

– Прямо отсюда к тебе домой за вещами, а потом в санаторий, наш ведомственный, здесь, в Подмосковье.

– И это тоже не обсуждается? – возмутился Гуров.

– Правильно службу понимаешь, – подтвердил Петр Николаевич и объяснил: – Ты мне, да и всем нам, здоровый нужен.

– Можно подумать, что самому себе я нужен больной, – буркнул Лев Иванович.

– Вот и не ерепенься! – удовлетворенно заметил Орлов, поняв, что Гуров сдался.

– Хорошо. Я не возражаю, но поеду лучше к Воронцову, – предложил Лев Иванович. – У них там минералка своя природная, а не привозная, от которой толку уже никакого нет. Да и от Москвы подальше.

– Думаешь, что я тебя здесь кому-нибудь дергать позволю? – возмутился Орлов.

– Сам дергаться буду, как услышу о каком-нибудь новом деле. А там тишь, гладь да божья благодать, – мечтательно произнес Гуров.

– Да уж. Воронцов тебя с фанфарами встречать будет, – хмыкнул Орлов. – Если бы не ты, то он в лучшем случае без звезды остался, а в худшем – на выход с вещами.

– Да, громкое было дело, – заметил Лев.

– Теперь говорят, резонансное, – покивал Петр Николаевич.

– Не люблю я эти новомодные словечки, – поморщился Гуров.

– А кто их любит? Мода нынче такая пошла: ни слова по-простому, а все с выпендрежем. Ну, так я Юрке позвоню, чтобы готовился? – спросил Орлов.

– Звони и предупреди, чтобы парад-алле не устраивал, – попросил тот.

– Сказать-то можно, но вот послушает ли?

– Это вряд ли. – И это было одно из любимых выражений Гурова.

Генерал-майор Юрий Федорович Воронцов был, говоря по-старому, начальником управления внутренних дел Белогорской области, не самой большой, но и не самой маленькой в России, так, средней. Разделенная надвое рекой Волгой, она располагалась на границе с Казахстаном, что создавало работникам правоохранительных органов дополнительные трудности: погранпосты и таможня, конечно, само собой, но они стоят на магистралях, а для знающих людей и проселочных дорог с тропками достаточно, чтобы незаметно шмыгать туда-обратно. Вот по делу ОПГ, которая по-крупному промышляла разбоями, а потом утекала отсидеться на сопредельную территорию, Гурова и командировали в Белогорск два года назад, когда в Москве решили, что собственными силами Воронцов не справится, и его судьба, точнее, служебная карьера, висела на волоске.

Собирая чемодан, Гуров терпеливо и вяло отбивался от Марии, которая, хоть муж никогда ей повода ревновать и не давал, решила проявить бдительность и всячески предостерегала мужа от любых поползновений от походов на сторону.

– Марья! – не выдержав, рявкнул Гуров. – Я что, никогда в командировки не ездил?

– Так то командировки. А сейчас в санатории один без присмотра – мало ли что тебе в голову взбредет от безделья? – подозрительно спросила она.

– Ты всерьез думаешь, что у тебя может быть соперница? – вскинул брови Лев.

– Еще чего! – фыркнула она. – Соперница! Конечно, нет. Но так, легкий флирт, плавно перетекающий в интим…

– И когда же ты так поглупеть успела? – удивился полковник.

Мария возмущенно пожала плечами и вышла из комнаты, а Гуров присел на кровать и задумался: «Да нет, не поглупела. Постарела, как и все мы. И как и любая баба, боится за своего мужика – не дай бог, уведут. Как тогда одной век вековать? Любителей провести время с известной артисткой – пруд пруди, а вот жить вместе? Это вряд ли. Тем более что характер у нее нелегкий, да и работа такая, что мало кто ее рядом с собой долго выдержит». Гуров подошел к зеркалу и критически посмотрел на себя: он за время болезни похудел, но, как ни странно это прозвучит, посвежел, отоспался, да и нервы никто не дергал. «А я еще вполне ничего! – посмеиваясь, подумал он. – Высок, строен и на лицо не урод». Он собрался было пойти к жене, чтобы успокоить ее, но передумал – и ценить больше будет, и может, наконец-то готовить научится. Но это вряд ли.

Гуров нимало не сомневался, что Орлов просил Воронцова не устраивать цирковое представление из его приезда в Белогорск, да и сам он, когда звонил Юрию Федоровичу, чтобы сообщить номер рейса и дату прилета, тоже просил не выпендриваться, но, как оказалось, Воронцов все-таки устроил ему парадный выход шахиншаха.

Для начала это был служебный «Мерседес» генерала с мигалкой и всем остальным, что к его должности прилагалось, поданный прямо к трапу, по которому стюардесса сопроводила Гурова следом за экипажем. Внизу его уже ждал с распростертыми объятиями сам Воронцов, слава богу, что не в парадной форме.

– Ну, Лев Иванович, с приездом тебя. Здорово, что ты в наши Палестины выбрался. Люкс в нашем санатории тебя уже дожидается, и все там предупреждены, так что отношение к тебе будет самое-самое. Но для начала ко мне, а то жена вторые сутки жарит-парит, дорогого гостя дожидаючись.

– Спасибо, Юрий Федорович, только у меня сейчас такое состояние, что в приличном доме за столом мне делать нечего, только сидеть, облизываться, да остальным людям аппетит с настроением портить, – стал отказываться Гуров.

– Знаю, Орлов предупредил. Только моя дражайшая половина по всяким диетически блюдам большой спец – я же сам только года полтора как свою язву вылечил, – похвалился он. – Она, подлая… Язва, конечно, не жена. Так вот, она у меня как после той истории обострилась, так житья не давала – от боли на стенку лез. Тоже не хуже тебя у друзей за столом сидел и слюнки глотал. А теперь лопаю от пуза все, на что глаза глядят.

– Ваша вода? – с надеждой спросил Лев Иванович.

– Она самая, – покивал Юрий Федорович. – Да и травница одна помогла – есть у нас в области такая старушка. Прямо чудеса творит.

За этим разговором они доехали до дома Воронцова, где их уже ждал накрытый стол, ножки которого только что не подламывались под тяжестью всевозможных блюд.

– Вы, Лев Иванович, не волнуйтесь и ешьте все, что понравится, – уговаривала Гурова жена Воронцова. – Хоть Юра уже и вылечился, но старых навыков я не растеряла. Здесь вам ничего не повредит.

А все было действительно очень вкусно. Гуров ел и только удивлялся, что без специй и на пару можно приготовить такое объедение. Хлопнула дверь.

– Вот и мой полунаследничек объявился, – сказал Воронцов и позвал: – Федька, иди сюда. Я тебя буду самому Льву Ивановичу Гурову представлять.

– Почему «полу»? – удивился Гуров.

– Потому что надеялся, что он по моим стопам пойдет, а он в адвокатуру подался. Предатель, получается, – посмеивался Воронцов.

– А ты бы, отец, поменьше дома о своей работе рассказывал, глядишь, и поверил бы я в непорочность следствия. А так, извини! – сказал вошедший парень.

За столом разговор шел обо всем понемногу, а когда мужчины встали и хозяйка принялась убирать со стола, чтобы подать чай, Воронцов позвал всех к себе в кабинет.

– Вот полюбуйся, Лев Иванович! – сказал он, протягивая Гурову альбом. – Это Федькин выпуск.

Гуров не был большим любителем семейных архивов, если это не требовалось по ходу расследования какого-нибудь дела, и стал смотреть исключительно из вежливости. Он перелистывал страницы, когда вдруг из альбома выскользнул один большой снимок, который из-за размера не помещался в файл и был туда просто вложен. На фотографии Лев Иванович увидел стоявших в несколько рядов выпускников, причем среди парней, которые, как обычно, стояли на заднем плане, была одна очень красивая девушка с толстой косой, перекинутой через плечо на грудь.

– Что же вы ее туда поставили? – удивился он.

– А! Это Ленка Ведерникова, – заглядывая через плечо Гурова, сказал Федор. – Только она у нас такая крупненькая, что в передних рядах ей не место – всех собой заслонит.

– Да, габариты у нее богатырские, – согласился Гуров. – А рядом с ней кто? Кого-то он мне напоминает.

– Димка Щербаков, – сказал Федор.

– Николая Ильича сын, – добавил Воронцов.

– Это который председатель областного суда? – уточнил Гуров.

В свой прошлый приезд он проторчал тут два месяца и за это время успел со всеми перезнакомиться.

– Он самый. Это же надо, какое горе у мужика. Сам-то он со всех сторон нормальный, а вот с сыном не повезло, – поморщился Юрий Федорович.

– А что случилось? – исключительно из вежливости поинтересовался Гуров.

– Да ориентация у него нетрадиционная, – объяснил Воронцов

– То есть совсем-совсем нетрадиционная, – усмехнулся Федор. – Он у нас весь такой плавный и нараспев.

– Пассивный, что ли? – уточнил Гуров.

– Вот именно, – подтвердил Федор. – И написано это у него на лице такими большими буквами, что просто в глаза бросается. Мы это еще на первом курсе поняли, ну и начали его сторониться. Девчонки его тоже не жаловали из-за полнейшей бесперспективности, а Ленка его жалела. Вот они все годы так и просидели вместе, и ходили за ручки взявшись, как шерочка с машерочкой.

– Николай обрадовался, когда они подружились, – сказал Юрий Федорович. – Хотел их даже поженить – все сраму меньше, а так хоть приличия будут соблюдены, да Елена отказалась. Объяснила, что Митенька хороший и добрый, но она нормальную семью хочет и детишек побольше. Так его родители ее вместе с сынком своим непутевым все равно на все мероприятия таскали: концерты, презентации и все такое.

– Конспирация? – усмехнулся Гуров.

– Она самая, – покивал ему Воронцов.

– Наши девчонки завидовали, что она среди таких людей вращается, а она только отмахивалась, – пояснил Федор. – Ленка у нас вообще такая, домашняя. Ей бы все шить, вязать, вышивать да готовить. Когда она нам в первый раз свои пирожки принесла, так мы из-за них чуть не передрались.

– Редкость по нашим временам, – заметил Гуров.

– Так она из деревни. Здесь у какой-то дальней родни жила, так те за ней бдили изо всех сил, в девять часов вечера, чтоб дома была, – продолжал Федор. – Митьку, правда, привечали и с ним выходить позволяли.

– Только защитник из него никакой, – заметил Гуров.

– Так у него же машина с водителем, он же охранник, а то с Митькиными замашками по морде схлопотать – как нечего делать, вот отец и позаботился, – заметил Воронцов-старший.

– То есть Елена человек для студенческой жизни окончательно и бесповоротно потерянный, – констатировал Лев Иванович. – Но волосы осветлить они ей все-таки позволили.

– Да она от природы такая, – сказал Федор. – На фотографии не видно, но они у нее совсем белые, а на солнце серебром отливают. Красота неописуемая. Никогда и ни у кого таких волос не видел. Наши девчонки пытались в такой цвет покраситься, да не вышло. Так-то она с косой обычно ходила, но когда ее вокруг головы наподобие короны закручивала, то вид был просто царственный. У нас кавказцев полно было, так они при виде нее тут же начинали копытом бить и только что не ржали.

– Да, они блондинок любят, – хмыкнул Гуров.

– Ладно бы просто блондинок, но у нее же еще и формы такие… Рубенсовские. – Федор руками показал ее фигуру. – А косметики – ноль, и брови с ресницами – ей-богу, ну, как у коровы, длиннющие, только черные. Да и сама Ленка, что называется, кровь с молоком. Только после того, как она одному особо ретивому джигиту руку, которой он ее приобнять попытался, сжала так, что он аж присел, они на нее только издалека любовались.

– Силушка по жилушкам? – усмехнулся Лев Иванович. – Не удивлюсь, если она была чемпионкой института по всем возможным видам спорта.

– Да вы что! – рассмеялся Федор. – Зрелище было жалкое до слез.

– А руки? – напомнил Гуров.

– Мы тоже удивились, а она объяснила, что коров с детства доила, вот они такими сильными и стали. А из-за этой ее косы такая пакостная история приключилась…

– Кто-нибудь из девушек из зависти обрезал? – попытался угадать Лев.

– Да нет, – отмахнулся Федор. – Коса-то тогда почти до колен была. Девчонки, когда ее насчет цвета волос выспрашивали, так как узнали, каково такую гриву мыть, жалеть ее начали, а не завидовать. Это же мука мученическая. Нет, это не девчонки, это гад у нас один был, Гришка Одинцов.

– Отец у него мужик стоящий, директор завода и депутат областной думы… – пояснил Юрий Федорович.

– А с сыном не повезло, – закончил Гуров.

– Так поколение такое выросло, – с горечью заметил Воронцов. – Только отец с Гришкиной матерью давным-давно развелся и теперь на другой женат, двое детей у них. Сына он, конечно, в институт запихнул, но на том руки и умыл – я, мол, свое дело сделал.

– Гришка вокруг себя всякую шантрапу собрал и начал куролесить. С теми, кто за себя постоять мог, не связывался, а вот тех, кто попроще, постоянно задирал, – рассказывал Федор. – Это еще на первом курсе было. Он, паразит, в тот день клей «Момент» на лекцию принес и сел сзади Ленки. Ну и налил его так, чтобы коса к сиденью прилипла. Лекция кончилась, Ленка хочет встать, а коса не пускает. Они с Митькой тогда уже дружили и сидели рядом. Вот он вокруг нее и скакал, только что руки не заламывал, а Гришка со своими обормотами ржал как ненормальный, от хохота только что не покатывался: мол, деревенщину учить надо, к цивилизованной жизни приобщать. Ну, принесли ножницы и осторожненько так отрезали волосы от сиденья.

– Представляю себе, сколько реву было, – покачал головой Гуров.

– Да нет, Ленка нормально держалась, это больше Митька истерил. А потом, когда они в коридор вышли, Ленка к Гришке подошла и, ни слова не говоря, так ему по зубам въехала, что покатился он уже в буквальном смысле этого слова. Мы все дар речи потеряли, а она повела богатырским плечиком и просто объяснила: «Четыре брата», – и гордо удалилась в сопровождении верного Митьки. А Гришка встал и два передних зуба выплюнул. Кстати, после этого случая у него прозвище появилось – Мясорубка, между прочим, с легкой Ленкиной руки, потому что отец на нормальные зубы Гришке денег не дал, вот и пришлось ему дешевую нержавейку вставлять.

– Последствия были? – посмеиваясь, спросил Гуров.

– У Ленки? – удивился Федор. – Да какие же последствия, если Митька тут же отцу нажаловался? Хотя…

– Гришка отомстил? – догадался Лев Иванович.

– Попытался, – поправил его Федор. – Это уже в летнюю сессию было. Сдали мы все зачеты и решили после последнего это дело немного отметить. Ленка пирожков притащила, мы слабенькую кислятину купили, чтобы по-тихому в аудитории посидеть. Ну, Ленка человек совсем непьющий, да и Митька не любитель, так что они скоренько отвалили вдвоем, а мы остались. И двух минут не прошло, как слышим: из коридора шум и крики, причем это Митька орал дурным голосом. Мы выбежали, конечно, а там Гришка с компанией, обдолбанные в хлам, на Ленку навалились. Чего уж они хотели – изнасиловать или избить, – я не знаю, но отбивалась она изо всех сил. Ну, мы этих подонков раскидали, смотрим, а Митька на полу лежит, стонет и за руку держится – как потом оказалось, сломали они ему ее. А Ленка ничего, только в синяках и кофточка порванная, она больше ее жалела, говорила, что цветы на ней несколько недель вышивала и специально на последний зачет надела.

– Мне почему-то кажется, что Гришке это просто так с рук не сошло. Отчислили? – спросил Гуров.

– Это потом, но сначала мы Ленкиных братьев в деле увидели. – Федор невольно рассмеялся. – Представляете, Лев Иванович, четыре кирпича на ногах… Нет, железобетонные плиты перекрытия, – поправился он. – Причем что по форме, что по содержанию.

– То есть? – удивился Гуров.

– А выражение лица у них было такое же, – Федор постучал по стене, – железобетонно-невозмутимое. Мы после консультации из института вышли, а там среди иномарок навороченных такой неприметный грузовичок с тентом стоит. Вот оттуда они степенно и вышли. Я вам так, Лев Иванович, скажу, это была не драка, это было месилово. Отделали они Гришку с компанией как бог черепаху. А поскольку они и Митьке руку сломали, то…

– Благодарность от имени ректората им не вынесли, но с рук им это сошло, – закончил за него Гуров.

– Вот именно, – подтвердил Федор.

– Ну и где сейчас Елена? – из чистого любопытства спросил Лев.

– В нотариат подалась, – ответил Федор.

– Не без помощи Щербакова-старшего, – добавил Воронцов. – Ведь, чтобы туда устроиться, денег недостаточно, надо еще и связи неслабые иметь. Ты, Федька, найди ее да созвонись – нужно будет ее со Львом Ивановичем познакомить, а там уж пусть сами договариваются.

– Юрий Федорович, ты случайно не забыл, что я человек женатый? – обалдел Гуров.

– Так я, Лев Иванович, склерозом пока не страдаю. Только это именно Ленкина бабушка мне язву и вылечила. Травница она, – объяснил Юрий Федорович. – Только к ней запись за черт знает сколько времени, а через Елену ты к ней быстрее попадешь. А ты что подумал? Что я собираюсь тебя на время отпуска постельными принадлежностями обеспечить?

– Извини, Юр, – покаянно сказал Гуров.

– Ну, ты даешь, Лев Иванович! – Воронцов аж головой покрутил. – Неужели ты решил, что мы так подробно тебе о Елене рассказываем, потому что нам больше поговорить не о чем? Только если ты один к бабке явишься, то придется тебе к ней через месяц, а то и через два снова ехать, а если вместе с Леной, то, глядишь, в тот же день примет, ну, может, на следующий.

– А ты сам не можешь с этой травницей связаться? – спросил Гуров.

– Можешь, – кивнул Воронцов. – Только бабка с бо-о-ольшим гонором, и я для нее не авторитет. К ней на поклон о-о-очень солидные люди ездят, а она может взбрыкнуть, если что не по ней, и любого из них послать куда подальше. А они, заметь, не обижаются, а извиняются и прощенья просят.

– Милая старушка, – заметил Лев Иванович.

– Просто она себе цену знает, – веско заметил Воронцов.

– И далеко она живет? – спросил Гуров.

– Вместе с Ленкиными родителями, то есть в той же деревне, но в отдельном доме. У Задрипкиных там фермерское хозяйство, крепкое такое, богатое. Они вообще мужики работящие, непьющие, да и жены им под стать. Они и детей сызмала к сельскому труду приучают.

– Задрипкины? – удивился Гуров.

– Ну да. Ленкина мать, когда замуж выходила, свою фамилию оставила, а потом и дочку на нее записала. Ну, какая у девчонки может быть жизнь с такой фамилией? Вот и получилось, что все мужики в семье Задрипкины, а женщины – Ведерниковы, – объяснил Юрий Федорович. – Только Ленка ужасно стесняется такой фамилии и никому ее не говорит. Ну а мне это узнать, сам понимаешь, дело пяти минут. Так что лечись, Лев Иванович, пока в санатории, пей воду, а поближе к концу Федор с Еленой договорится, и ты с ней к бабке ее съездишь – все равно ведь не будешь ты сам себе травы заваривать, тем более еще и не дома. А вот в Москву с собой пакет заберешь и инструкции, что и как делать.

«Можно подумать, что Мария будет этим заниматься», – мысленно хмыкнул Гуров.

В санаторий, который находился в пригороде, Льва Ивановича Воронцов отвез, если так можно выразиться, собственноручно, причем на своей личной машине, а его служебная ехала следом.

– К чему все эти выкрутасы? – удивился Гуров.

– А мало ли, что тебе в городе понадобится, вот я тебе свой джип по доверенности на это время и оставлю, – объяснил Юрий Федорович.

Как Гуров не отнекивался, но Воронцов настоял на своем, да откровенно говоря, и отнекивался Лев Иванович больше для проформы, потому что при мысли о том, что нужно будет целыми днями торчать на одном месте, пить водичку, принимать ванны и все такое прочее и тихо беситься от безделья, ему заранее становилось тошно, а так хоть можно будет съездить куда-нибудь.

Как очень скоро выяснилось, было не просто плохо, а очень плохо. Начать с того, что весь персонал исподтишка таращился на Гурова как на чудо морское, но тут же отводил глаза, стоило ему посмотреть в их сторону. Но с этим еще можно было как-то смириться, а с отдыхающими что делать? Как это обычно бывает в не сезон, основной контингент составляли ветераны, инвалиды и прочие льготные категории. Занятые своими болячками, на Гурова они просто неодобрительно косились – раз живет в люксе, значит, классовый враг. Да к несчастью, среди отдыхающих было несколько одиноких женщин бальзаковского возраста, которые принялись испытывать на прочность если не преданность Гурова жене – он ей никогда не изменял и впредь не собирался, то уж его терпение – точно. Они подходили, знакомились и заводили разговор ни о чем. Воспитанный так, что нахамить женщине не мог просто физически, Гуров старался максимально вежливо отделываться от навязчивых собеседниц, но это их не останавливало. Ходить гулять в слякотную погоду под моросящим дождем – удовольствие ниже среднего, да и не будешь же этим заниматься целый день. Библиотека в санатории была скромненькая, так что о том, чтобы убивать время за чтением, тоже пришлось забыть. Оставалось тупо сидеть в своем номере и пялиться в телевизор, который, как ему и положено, показывал всякую муть. Гуров считал дни до отъезда, проклиная себя за идиотское желание забраться подальше от Москвы – в своем ведомственном санатории можно было и знакомых встретить, и в преферанс перекинуться, и просто потрепаться на служебные темы: как говорится: на работе – о бабах, с бабами – о работе. Но и это не самое приятное времяпрепровождение долго не продлилось – жаждавшие тесного общения с ним женщины стали по вечерам стучаться в дверь, зазывая то на танцы, то еще на какой-нибудь дебильный вечер отдыха, организованный местным массовиком-затейником.

Гуров и Мария созванивались каждый вечер – мысль о возможном скоке вбок собственного мужа явно не давала ей спокойно спать, а тон Льва Ивановича день ото дня становился все мрачнее и мрачнее. Изучившая его за годы совместной жизни и поэтому знавшая, как никто другой, Мария все правильно понимала и наконец, не выдержав, спросила напрямую:

– Осаждают?

– Не то слово, – признался он. – Нет, ну вот ты мне скажи: у женщин осталось еще какое-нибудь, пусть даже смутное, представление о том, что такое стыд и женская гордость?

– Устаревшие у тебя, Гуров, представления о жизни, – усмехнулась Мария и попросила: – Ты уж держись.

– Врагу не сдается, – заверил ее верный муж.

– Спокойной ночи, Варяг! – сказала она, и голос ее прозвучал немного жалобно.

Мысль сбежать из этого санаторно-курортного рая все чаще приходила к Гурову, и останавливало его только желание встретиться с травницей – раз уж она Воронцову язву вылечила, то вдруг и ему поможет.

Гуров выдержал десять дней, но после очередной, на этот раз весьма наглой, попытки соблазнить его терпение с треском лопнуло. Он возвращался в свой номер после ужина, когда одна мнившая себя неотразимой дамочка просто проскользнула мимо него в комнату. Ни слова не говоря, Гуров, оставив дверь открытой, вышел в холл, где сел в кресло и стал ждать, когда незваная визитерша покинет его номер. Его трясло от бешенства, и он с трудом сдерживался. Конечно, ему по долгу службы приходилось встречаться с самыми разными женщинами, бывали среди них и те, кто, пытаясь выкрутиться, более или менее искусно старался вовлечь его в любовные, понимай, постельные, игры, но чтобы не преступница, а самая обычная женщина вела себя так нахально – не укладывалось у него в голове. Через полчаса дамочка сдалась, поджав губы и возмущенно дернув плечами, она подошла к Льву Ивановичу, который вопреки воспитанию даже не попытался встать ей навстречу, и процедила:

– Чурбан бесчувственный! Или вы импотент?

Тут Гуров уже не выдержал и, из последних сил сохраняя спокойствие, сказал:

– Моя жена – народная артистка России Мария Строева. Подойдите к зеркалу и найдите между ней и собой десять отличий. Желаю удачи.

Обойдя остолбеневшую дамочку, как неодушевленный предмет, Гуров вернулся в свой номер, и ему стоило большого труда не шарахнуть дверью. Терпение Льва Ивановича кончилось окончательно. И черт с ним с лечением и травами – здоровье дороже. Лучше уж таблетки глотать, чем себе нервы мотать. Они ему еще на службе пригодятся. Наступил черед воспользоваться джипом Воронцова, который так все это время и простоял на стоянке санатория.

На следующее утро, сразу после завтрака, во время которого все жаждавшие общения с ним дамочки теперь уже просто пожирали его глазами – ну еще бы! Муж самой Марии Строевой! – Гуров поехал в город, и цель у него была только одна: купить билет на самолет и вернуться домой. И чем скорее, тем лучше.

Но за два года в городе произошли кое-какие изменения: центральные авиакассы оказались закрытыми и вместо них в витринах, где некогда красовались плакаты с молоденькими и симпатичными стюардессами, призывавшими пользоваться услугами Аэрофлота, стояли всевозможные туфли – очередной обувной магазин. Складывалось впечатление, что кто-то очень «умный» решил обуть всю Россию во всех смыслах этого слова. Гурову пришлось выяснять, куда перевели кассы, и ехать туда – до аэропорта было далековато. Оставив машину в более-менее пригодном для стоянки месте – все пространство вдоль тротуаров и даже на них было заставлено так, что втиснуться было невозможно, – Гуров отправился на поиски. Ночью прошел дождь, и теперь наконец-то выглянувшее солнышко отражалось на поверхности многочисленных луж, но даже этот подарок природы никак не способствовал улучшению и так вконец испорченного настроения Льва Ивановича.

Он шел, старательно выбирая места посуше, когда вдруг услышал крики о помощи, и, подняв глаза, увидел, как два здоровых мужика тащат к машине вовсю упирающуюся крупную даму, заломив ей руки за спину.

– Вы чего творите, ироды? – не выдержала какая-то старушка, а вот все остальные, в том числе и мужчины, усиленно делали вид, что ничего не видят и не слышат.

– Отстань, бабка! – огрызнулся один из мужиков. – Это жена моя. Не лезь не в свои дела – целее будешь.

– Да не жена я ему! – крикнула на это женщина.

А ведь и правда не жена, мгновенно понял Гуров: женщина одета очень модно и дорого, а на мужиках одежонка явно с вещевого рынка, да и «жигуленок» задрипанный. Подбежав к этой группе, Лев Иванович первым делом вырубил того мужика, что держал женщину за правую руку, а второй мужик от неожиданности выпустил левую. Отработанным приемом Гуров отбросил женщину в сторону, чтобы не мешала, и приготовился к продолжению схватки, но, получив такой отпор, мужики явно передумали с ним связываться и быстро попрыгали в машину, а один из них пообещал напоследок угрожающим тоном:

– Ну, мы с тобой еще встретимся!

– Молись, чтобы этого не случилось, урод, – недобрым тоном посоветовал ему на это Гуров.

Машина уехала, и, повернувшись, он увидел, что, не удержавшись на ногах, женщина приземлилась прямо в лужу, ее слетевшая шляпка валялась рядом, а она сама, перепачканная с ног до головы, сидела на земле, держась за коленку, щека была поцарапана, а на скуле явно намечался хороший синяк.

– Простите, я не думал, что вы не удержитесь на ногах и так неудачно упадете, но выбирать ведь не приходилось, – извинился Гуров, подходя к ней и протягивая руку, чтобы помочь встать.

Женщина подняла на него ярко-голубые глаза в обрамлении очень длинных черных ресниц под смоляными бровями, а вот волосы у нее были практически белые и, несмотря на скупое весеннее солнышко, отливали серебром.

– Извините, вы Лена Ведерникова? – спросил он, с трудом поднимая ее – девушка была тяжеловата.

– Мы знакомы? – удивилась она.

– Нет, но мне о вас рассказывал Федор Воронцов, когда я смотрел фотографии вашего выпуска, – объяснил Гуров.

– Ах, Феденька! – обрадовалась она и принялась осматривать себя – картина была плачевная.

– Позвольте представиться: полковник полиции Лев Иванович Гуров, – сказал он и предъявил ей удостоверение.

– Тот самый? – От удивления она даже рот открыла.

– Наверное, – усмехнулся он. – О других Гуровых в нашей системе мне слышать не приходилось. – И предложил: – Давайте я вас домой отвезу. Куда бы вы ни шли, но в таком виде вам лучше вернуться.

Лев Иванович повел ее, сильно прихрамывающую, к джипу, увидев который, она воскликнула:

– Это же машина Юрия Федоровича?

– Ну да, он мне дал ее на то время, что я у вас тут в санатории лечусь, – объяснил Гуров.

– Так я там все перепачкаю, – испугалась она и предложила: – Давайте я хотя бы плащ сниму, все же почище будет.

– Кто это на вас напал? – спросил он, когда, следуя ее указаниям, вел машину к ее дому: он оказался буквально рядом.

– Не знаю, – растерянно ответила она. – Они еще вчера пытались ко мне подойти, но со мной Митенька был, точнее, его водитель вмешался, вот они и ушли.

– Это Дмитрий Николаевич Щербаков? – уточнил Гуров.

– Вы и его знаете? – удивилась она.

– Нет, я с его отцом знаком, – объяснил он.

Уставленная всевозможными цветами, однокомнатная квартира Елены дышала старомодным уютом, а результаты ее страсти к вязанию и вышиванию были видны на каждом шагу: кружевные салфеточки, дорожки и занавески на окнах были сделаны явно вручную, а на стенах в рамках висели вышивки. Одним словом, человеку со схожими вкусами показалось бы, что он попал в рай.

– Я сейчас чай поставлю, – сказала она. – А еще у меня пирожки есть. С капустой.

– Лена, вы лучше сначала покажите мне свою ногу – я немного спортом занимался и в травмах более-менее разбираюсь, а то вдруг вам к врачу надо, – предложил Гуров. – И не надо смущаться, я сейчас не мужчина, а что-то вроде врача.

Оказалось, что с ногой ничего страшного не случилось, и, промыв ссадины на ней и на лице перекисью водорода, они сели пить чай – пироги были выше всяких похвал.

– Как вы думаете, Лена, кто это на вас напал? – спросил Гуров.

– Не знаю, – пожала плечами она.

– Но враги какие-нибудь, недоброжелатели у вас есть? – настаивал он.

– Да нет вроде, – сказала она и потупилась, а на глазах выступили слезы.

Решив, что где-то здесь поблизости и зарыта собака, Лев Иванович начал мягко увещевать девушку:

– Лена, я все-таки следователь и, как говорят, не самый плохой. Да и жизненный опыт у меня побольше вашего, так что не надо от меня ничего скрывать. Что случилось?

– Меня жених бросил, – прохлюпала она.

– А кто у нас жених? – участливо спросил Гуров.

– Гордеев Иван Александрович, – сказала она и, быстро подняв голову, принялась его оправдывать: – Вы не думайте, Ванечка хороший. Просто он ничего не понял, вот и вспылил…

Услышав это имя, Гуров удивленно уставился на Лену. Дело было в том, что Гордеев, в определенных кругах именуемый Гордеем, был личностью неоднозначной. Двухметрового роста мужик, силы немереной, он начинал в лихие 90-е с братков, но сумел не только уцелеть в той кровавой мясорубке, но и постепенно собрал вокруг себя людей, поднялся и сейчас являлся одним из крупнейших, если не самым крупным, в области бизнесменом. От криминала он уже лет десять как отошел, но свою команду не распустил, а создал на ее основе частное охранное предприятие, так что в трудную минуту мог мгновенно поставить под ружье человек пятьдесят бойцов, а это заставляло его недоброжелателей очень крепко подумать, прежде чем попытаться выступить против него.

В той же истории двухгодичной давности, просеивая через частое сито всех, кто только мог быть к ней причастен, Гуров изучил досье и на Гордеева. Брали его трижды, и трижды его адвокат Симанович, причем самый лучший, а значит, и самый дорогой в городе, имевший безупречную репутацию, его дело успешно разваливал до основания так, что тот даже свидетелем не проходил. Гуров еще тогда удивился, откуда у простого братка, а именно таковым Гордеев и был, когда его в первый раз взяли, деньги на такого адвоката. А в четвертый раз, когда все недвусмысленно указывало именно на Гордея, вдруг, откуда ни возьмись, появился человек и, написав чистосердечное признание, взял все на себя. И опять Симанович отличился – дали преступнику ниже низшего предела.

Словом, дела вокруг Гордеева творились непонятные, но в конечном итоге именно его команда и помогла выйти на след гастролеров. Те, не разобравшись, что к чему, грабанули контору в принадлежавшем ему крупном сельскохозяйственном предприятии, находившемся как раз недалеко от границы с Казахстаном, куда супостаты и смылись с очень немалой добычей. Гордей скомандовал «фас», его подчиненные рванули по следу, и криминальная жизнь Левобережья замерла – кому же охота с самим Гордеем связываться. Методы, которыми работали люди Гордеева, были далеки от законности, но зато эффективны, что и позволило выйти на наводчика. К чести Гордеева надо сказать, что беспредела он не допустил, а передал информацию кому следует, то есть самому Гурову, который и возглавлял следствие, потом они были хоть и немного, но лично знакомы. Ну а дальше – дело техники: чтобы не заморачиваться с дипломатическими тонкостями, гастролеров выманили на территорию России, где и взяли. Большую часть награбленного смогли вернуть, в том числе и Гордееву, так что если он и понес материальные потери, то не очень большие.

– Расскажите мне все с самого начала, – попросил Гуров.

– Понимаете, ко мне вчера Митенька на работу заехал. У него такое горе. Его друг бросил, – начала Елена.

– Я знаю о его пристрастиях, – вставил полковник Гуров.

– Вот он и приехал ко мне поплакаться – его же никто не понимает, не жалеет, никто ему, кроме меня, не посочувствует. Мы из офиса на улицу вышли и к машине направились, а тут эти двое. Ой, у них такие неприятные лица были! – Она передернулась от этих воспоминаний. – Митенька даже попятился, когда их увидел. А тут Геночка…

– Это водитель? – уточнил Гуров.

– Ну да. Так вот, Геночка из машины вышел, а он знаете какой здоровый? Почти как мои братья. Вот эти двое и ушли. Мы ко мне поехали, сели тут на кухне чай пить, и вдруг такой бешеный стук в дверь раздался. Я в глазок посмотрела, а это Ванечка. Я ему дверь открыла, и он влетел, весь красный, глаза бешеные, а как туфли и плащ Митеньки увидел, начал кричать. Ой, Лев Иванович! – Она даже за щеки схватилась. – Меня никогда в жизни никто так не называл. Такого о себе наслушалась. Я пыталась ему все объяснить, но он мне и слова вставить не дал. А потом как дверью хлопнет. Даже штукатурка посыпалась, – пожаловалась она. – Я так плакала, так плакала… Митенька тут же обо всех своих неприятностях забыл и начал меня утешать. Потом он уехал, а я маме позвонила сказать, что меня Ванечка бросил, и мы еще вместе с ней поплакали. А сегодня я на работу пошла, и эти двое на меня напали. Вы не думайте, я сильная, только они так неожиданно на меня бросились и как-то так меня скрутили, что я ничего сделать не могла. Спасибо вам, что вы меня спасли, а то не знаю, что со мной бы было.

– Как я понял, Иван Александрович ничего о Дмитрии не знает? – спросил Гуров.

– Ну да. У Ванечки такие взгляды на жизнь, что он не одобрил бы нашу дружбу, вот я ему ничего и не говорила, – призналась она и вздохнула: – Наверное, надо было сказать ему раньше, да что уж теперь… – И у нее по щекам беззвучно потекли слезы.

– Но вы же могли ему позвонить и все объяснить? – удивился полковник.

– Я пыталась, но он меня, наверное, в черный список занес, потому что я так и не смогла до него дозвониться, – прохлюпала она и с надеждой уставилась на Гурова. – Что же мне теперь делать?

– Я думаю, что вам лучше всего на время уехать к родителям, – предложил Лев Иванович. – Работа позволяет? – Она покивала. – Федор говорил, что у вас четыре брата, так что там вы будете в безопасности, а я пока здесь разберусь, кто это на вас напал и почему. Вот только цветы ваши…

– Да-да, вы правы! – покивала она ему. – А цветы Митенька поливать будет, у него ключ есть. Только… Я так боюсь из дома выходить. А вдруг они на меня опять нападут? – Ей было действительно страшно.

– Давайте я вас к родителям отвезу, а потом вернусь, – предложил Гуров.

– Ну что вы. Я вам и так столько хлопот доставила, – запротестовала Елена.

– Честно говоря, я ведь и сам хотел с вами встретиться, – признался Лев Иванович. – Мне Воронцовы обещали нас познакомить.

– Зачем? – От удивления у нее даже слезы высохли.

– Мне к вашей бабушке надо, – объяснил он

– Приболели? – участливо спросила Елена.

– Есть немного. Поджелудочную прихватило. – И Гуров приложил руку к левому боку.

– Ой, ну тогда совсем другое дело, – обрадовалась Елена. – Конечно же, я вас к ней прямо сегодня же отведу.

– Сколько нам ехать? – поинтересовался Лев.

– По хорошей погоде – часа четыре, а сейчас – не знаю, – честно призналась она.

– Собирайтесь, – предложил ей Гуров. – Чем скорее отправимся, тем быстрее я вернусь в город, чтобы заняться вашим делом.

Обрадованная Елена бросилась переодеваться и собирать сумку, а оставшийся на кухне Гуров, размышлял о превратностях судьбы, а именно: что могло связывать чистую, добрую, наивную, доверчивую и домашнюю Лену и битого-перебитого жизнью Гордея? И потихоньку отщипывал от пирога по кусочку и остановился только тогда, когда с изумлением обнаружил, что тарелка пуста. «Неудобно-то как, – смущенно подумал он. – Но ведь когда еще доведется такую прелесть попробовать». Появившаяся в кухне Елена при виде пустой тарелки радостно улыбнулась:

– Понравилось?

– Необыкновенно вкусно, – искренне сказал Гуров.

– Я нам сейчас в дорогу покушать соберу, – пообещала она и захлопотала.

– Зачем? – удивился он.

– Меня мама всегда учила: собираешься в дорогу на день, бери продуктов на три – мало ли что случиться может, – обстоятельно объяснила Елена.

– Но я ведь все съел, – смущенно сказал он.

– Да что вы! У меня еще есть, с мясом, – отмахнулась она.

Елена достала из шкафа еще один пирог, нарезала его, тщательно упаковала, заварила и залила в большой термос чай, а в большую пятилитровую бутыль – воды из-под крана, сложила все это и салфетки в отдельный пакет. Гуров смотрел на нее и радовался, какая же она хозяйка замечательная, жена из нее получится – цены нет, и ведь любит такого типа, как Гордей.

– А вода-то нам зачем? – спросил он.

– На всякий случай, – удивленно ответила она.

Елена прихватила еще и сумку со своими вещами, и они отправились в путь.

Как только они выехали за город, Гуров остановился и, достав свой сотовый, в котором стараниями заботливого Воронцова была местная сим-карта, попросил Елену сказать ему номер телефона Гордея. Девушка тяжело со всхлипом вздохнула и продиктовала. Тот ответил немедленно.

– Гордей? – сказал Лев. – Гуров моя фамилия.

После секундного замешательства раздался удивленный голос:

– Здравствуй, Лев Иванович. Если ты по мою душу, то напрасно, я уже давно не при делах.

– Знаю и звоню по совершенно другому поводу, – успокоил его Гуров.

– Помощь какая нужна? – недоуменно поинтересовался Гордей. – Так в области вроде все спокойно.

– Поинтересоваться хочу: тебе такое имя, как Дмитрий Николаевич Щербаков ничего не говорит? – спросил Лев Иванович.

– Погоди, – Гордей на секунду задумался. – Да нет, Николай Ильич Щербаков – это да, председатель областного суда. А вот Дмитрий…

– Это его сын, – объяснил Гуров.

– А-а-а. Понял я, о ком ты. Слышал о таком. Но никаких дел с подобными субъектами не имею, – неприязненно заявил он. – Если мне баба потребуется, то я бабу и найду, а не этого… Ну, не знаю, как поприличнее выразиться.

– То есть о его нетрадиционной сексуальной ориентации ты знаешь? – уточнил Гуров.

– Ни для кого не секрет, – буркнул Гордей.

– А ведь это именно он вчера у Елены и был. Они еще с института дружат, все пять лет рядышком просидели, – ласково объяснил ему Лев Иванович.

– Ты чего несешь? – растерялся Гордей. – Так это что же получается?.. Он ей что, подружка, что ли?

– Вот именно. Подружка, – подтвердил Гуров.

– Чего же она молчала? – взревел Гордей. – Могла бы ведь русским языком все объяснить.

– А ты ей хоть слово вставить дал? – невинно поинтересовался Лев Иванович и напомнил: – Ты ее с грязью смешал и дверью хлопнул.

– Но раньше-то она ничего про него не говорила, – начал оправдываться Гордей.

– Боялась, что ты их дружбы не одобришь, – объяснил Гуров.

– Твою мать! – заорал тот, а потом спросил: – Она с тобой рядом?

– Рядом, но телефон я ей не дам, – решительно заявил Гуров. – Или ты ей еще не все гадости сказал?

– Да о чем ты говоришь? Я ж извиниться хочу! – взревел Гордей.

– Считай, что я твои извинения ей уже передал, только не простит она тебя. Да таких, как она, сейчас уже даже днем с огнем не найдешь. Чистая, добрая, работящая, тебя, дурака, любит. А ты ее последними словами, – добивал его Гуров и с сожалением в голосе посоветовал: – Так что вспоминай теперь о том, что была такая в твоей жизни, и попытайся найти хоть отдаленно на нее похожую, только это вряд ли.

Гуров выключил телефон, в котором еще раздавались крики Гордеева, и убрал его в карман.

– Лев Иванович, а почему вы мне не дали с Ванечкой поговорить? – обиженно спросила Елена.

– Пусть помучается. Будет знать в следующий раз, как на вас орать. Дайте мне свой телефон, – практически потребовал Лев Иванович. – А то ведь он сейчас позвонит, и вы ответите. И вся моя воспитательная работа пойдет насмарку.

Словно услышав Гурова, в сумке Елены зазвонил ее сотовый.

– Дайте сюда, – повторил он. – Поверьте, я знаю, что делаю.

Поколебавшись, Лена со вздохом все-таки отдала ему свой телефон.

– Ванечка теперь мучиться будет. Переживать, – грустно сказала она.

– Ему это только на пользу. Ну что, поехали дальше?

Вообще-то, этим звонком Гуров хотел не только объяснить Гордееву, как тот ошибся в Елене, но преследовал и другую цель, о которой девушке пока знать не следовало, – не рук ли Гордея эти нападения, вдруг он решил ей так отомстить? Лев Иванович не стал включать радио – ерунду, которую обычно передавали, он на дух не переносил, – и попросил Лену рассказать ему что-нибудь. А о чем могла говорить такая девушка, как она? Только о своей семье. И сделал он это специально, чтобы уже сейчас попытаться понять, не враги ли этой семьи инициировали ее похищение, а в том, что это была именно попытка похищения, а не просто нападение, он ни секунды не сомневался, потому что уж в чем, в чем, а в этом Гуров разбирался. Как он и предполагал, она начала говорить о своих родных. Очень скоро полковник знал уже всю подноготную семьи Задрипкиных-Ведерниковых.

Отца звали Василий Семенович, мать – Анфиса Сергеевна, а имена братьев, их жен и детей Гуров даже запомнить не пытался – вряд ли пригодится. Вся эта большая семья занималась фермерством, и хозяйство у них было, как и говорили Воронцовы, не только большое, но и богатое, потому как они и сами вкалывали с утра до вечера, и работников, хоть и немногочисленных, таких же нанимали. Когда средства позволили, выстроили они себе большой дом со всеми удобствами, где все вместе и жили, причем совсем не в тесноте.

Еще в доме жила кошка Бандитка благородных помоечных кровей, которая целиком и полностью оправдывала свою кличку, потому что отличалась совершенно неукротимым характером. Выдержав в своем котеночьем детстве неравную схватку с крысой, она вышла из нее победительницей, оставив, правда, на поле битвы половину уха и кончик хвоста, что не мешало ей пользоваться оглушительным успехом у всех окрестных котов. С тех пор Бандитка объявила всем без исключения грызунам войну до полного истребления, чем еженощно и занималась. Правда, доставалось от нее и птицам, так что вольер для кур был огорожен сеткой-рабицей не только со всех сторон, но и сверху. Даже сейчас она, хоть и выхаживала свой выводок, но на охоту выходила регулярно и очень успешно, каждое утро демонстрируя хозяевам несколько задушенных крыс или мышей, за что с плохо скрываемым удовольствием выслушивала совершенно заслуженные дифирамбы Анфисы Сергеевны и других женщин – мужчины в семье были сдержанны и чувств своих напоказ не выставляли.

Сам дом охраняла Найда, огромный серый волкодав, чей большущий вольер стоял недалеко от крыльца – в этой семье все было огромным, под стать мужикам. Единственный человек, которого она беспрекословно слушалась, был Василий Семенович, а всех остальных просто снисходительно терпела, как принадлежащее хозяину одушевленное имущество вроде кур, поросят, коров и прочей живности. Днем она всегда была внутри, и хозяин выпускал ее только ночью, чтобы она могла свободно, не на цепи, побегать по двору, и без намордника, что начисто отбивало у всяких проходимцев охоту позариться ни чужое добро. У Найды, как у всякой чистопородной собаки, имелся официальный «муж» по кличке Витязь, кобель уже вовсе устрашающих размеров, к которому Василий Семенович ее регулярно возил, причем расплачивался не щенком, а деньгами, чтобы снова не ездить и не отрываться от хозяйства. Сейчас же Найда тоже выхаживала своих детей и постоянно переругивалась с Бандиткой, котята которой уже подросли и в поисках приключений постоянно вылезали на крыльцо, а заботливая, несмотря на буйный нрав, мама-кошка утаскивала их обратно, шипя в ответ на оскорбления собаки-соседки. Естественно, что ее чистопородные щенки в наше беспокойное время были в большой цене и хоть стоили очень дорого, но, судя по отзывам тех, кто их купил, деньги эти вполне оправдывали и люди на них записывались заранее.

Бабкой же травницей оказалась Полина Николаевна, мать Анфисы Сергеевны, старуха с действительно очень крутым нравом, из зажиточной семьи, державшая всех, включая ныне покойного мужа, под каблуком. Когда-то давно она была категорически против брака своей единственной красавицы-дочери с голодранцем Задрипкиным, который красотой как раз не отличался, но зато был здоров как медведь да и габаритами ему мало уступал. Анфиса с отцом и Василий ее все-таки укланяли, и она скрепя сердце дала согласие на брак, но предупредила будущего зятя, что если дочь на него хоть раз пожалуется, то проклянет она его страшным проклятием. А поскольку, по общему мнению, знахарки с ведьмами мало чем отличаются друг от друга, Задрипкин воспринял это всерьез. Василий, который до сих пор без памяти любил свою жену, из кожи вон лез, чтобы доказать теще, что не зря она ему когда-то поверила: смолоду ломил за троих, работая от рассвета до заката, так что прожила Анфиса за его спиной, как королева. Но несмотря на это, внуков своих Полина Николаевна не больно-то жаловала – в отца ведь пошли, что лицом, что фигурой, но вот когда родилась внучка, да еще копия Анфисы, сердцем смягчилась. Она хоть после смерти мужа и осталась одна, но в дом к зятю переезжать отказалась, и жены внуков постоянно бегали к ней, чтобы прибраться и покушать приготовить. Единственное, что ее огорчало: что уйдут ее знания вместе с ней, потому что еще в маленькой Елене разглядела, что нет и не будет в девочке никаких способностей к знахарским делам, а людей старуха видела насквозь.

Как бы мимоходом, Гуров завел разговор об охоте и, выяснив, что у всех мужчин в доме имелись ружья, да еще не по одному, а стрелять из них и женщины были обучены, успокоился окончательно.

Счастье великое, что все это Гуров узнал, пока они еще ехали по тому, что с большой натяжкой можно было назвать трассой, потому что, когда они с нее съехали, стало уже не до разговоров.

Гуров умел ругаться – жизнь научила, но делал это редко. И можно сказать, крайне редко, только тогда, когда этого требовало дело или выходил из себя так, что сил сдерживаться уже не было. Это и был тот самый второй случай – дорога была такая отвратная, что приличных слов не нашел бы и доктор филологических наук. Вслух Лев Иванович все-таки ничего не произносил, а ругался беззвучно, что называется, себе под нос. После прошедшего ночью сильного дождя, заполнившего ямы водой, ехать приходилось очень медленно, передвигая колеса машины практически вручную, потому что под любой лужей могла скрываться такая ямища, что попади туда машина, без посторонней помощи не выбраться и пришлось бы идти за трактором. К довершению их бед снова начался дождь, и ехали они, точнее, тащились вперед с черепашьей скоростью.

Но это их не спасло и они застряли. Хорошо, что, как выяснилось, Елена с детства умела водить не только легковую машину, но и все, что движется на четырех колесах – в этой семье сызмальства работали все, – и Гуров посадил ее за руль. Сам же он в своих моднющих ботинках вылез из машины и попал прямо в жидкую и холодную грязь. Попытка найти в багажнике резиновые сапоги, перчатки, лопату или еще хоть что-нибудь, что помогло бы в данной ситуации, успехом не увенчалась – видимо, Воронцову никогда не приходилось ездить по таким дорогам, а исключительно по асфальту. А то, что Гуров отправится черт знает куда по бездорожью, Юрию Федоровичу и в голову прийти не могло. Лев попытался было вытолкнуть машину, но безрезультатно, и пришлось ему подкладывать под колеса все, что только смог найти на обочине – благо, всякого мусора там хватало, но этого оказалось недостаточно. Тогда он стал выдирать голыми руками с корнем буйно разросшиеся сорняки, ободрав себе ладони в кровь. Ноги он, естественно, промочил, да и сам вымок до нитки.

Когда они все-таки выбрались, тут-то вода и пригодилась, чтобы хоть немного руки отмыть, а в аптечке нашелся йод, которым Елена беспощадно обработала ему руки, как он ни сопротивлялся. Они решили воспользоваться этой передышкой, чтобы немного отдохнуть и перекусить, хотя из-за работавшей на полную мощность печки ароматы внутри от сохнувшей прямо на теле одежды и обуви витали соответствующие. Конечно, можно было, извинившись перед Еленой, снять туфли и дальше вести машину в носках, но не зная, что еще их ждет впереди, Гуров от этой мысли отказался. И, как показало самое недалекое будущее, оказался прав, потому что вылезти ему пришлось, хоть и один только раз.

Поев, они отправились дальше, и когда приближались к явно подозрительному месту, Елена, благо, в ее вещах были сапоги – девушка она была предусмотрительная и знала, какая дорога им предстоит, – отправилась на разведку, чтобы проверить, что впереди, так что вымазались оба, как черти.

Когда же они, проехав райцентр, направились в сторону деревни родителей Елены, дорога оказалась до того ужасной, что вся предыдущая казалась паркетом.

– Лена, мне Юрий Федорович говорил, что к вашей бабушке постоянно очень непростой народ ездит, так что же они не могут нормальную дорогу сделать? – возмутился Гуров.

– Так богатеи эти на своих машинах и так проезжают, а летом они на катерах приплывают – деревня-то наша на берегу речки стоит, а некоторые даже на вертолете прилетали. Ей-богу, так и было, – девушка даже перекрестилась, чтобы подтвердить истинность своих слов.

Ох, и дорого обошелся им этот недолгий разговор: потому что отвлекшийся от дороги Гуров не обратил должного внимания на небольшую с виду лужу, которая оказалась залитой водой ямой. Тут-то они снова и застряли, и все их злоключения повторились. К счастью, большущую ямищу недалеко от въезда в деревню, через которую, по словам Елены, люди ездили только с молитвой, кто-то засыпал щебенкой, так что хоть здесь им повезло. В результате они провели в дороге не четыре часа, а все шесть.

Но всякая дорога, даже самая отвратительная, когда-нибудь да кончается. Они остановились у больших железных ворот стоявшего на окраине деревни и видимого над высоким забором большого дома, и Гуров предложил:

– Лена, давайте не будем волновать ваших близких и скажем, что на вас просто напали хулиганы, от которых я вас так неудачно защитил.

– Да что ж вы такое говорите, Лев Иванович! – запротестовала она. – Неудачно! Да что бы со мной было, если бы не вы? И потом, ведь все так и было. Хулиганы на меня и напали.

– Так, да не так, Елена, – возразил ей Гуров. – Я думаю, что вас пытались похитить – зачем бы иначе они вас в машину тащили?

– Ой! А я об этом и не подумала. – От испуга девушка побелела как мел.

– Все страшное уже позади – в вашем родном доме найдется кому вас защитить, – успокоил ее полковник и пообещал: – А я, как в город вернусь, тут же займусь этой историей.

Гуров посигналил и тут же раздался оглушительный и разъяренный лай собаки, потом открылась калитка, и к ним вышел высоченный мужик с крайне неприветливым выражением тяжелого простецкого лица и грубо спросил:

– Чего надо?

– Папа! Это я! – крикнула Елена из окна машины.

– Ты? Чего ж не предупредила? – разом меняя тон, удивился он, а потом, разглядев ее лицо, спросил: – Значит, этот гад тебя не только бросил, так еще и избил. И после этого у него, паразита, наглости хватило сюда явиться? Да я же его голыми руками на куски порву, – угрожающе проревел он, направляясь к дверце водителя, то есть к Гурову.

«А что? Этот может», – подумал Лев.

– Нет, это не Ванечка. За рулем не Ванечка. Это полковник полиции Лев Иванович Гуров. Просто на меня хулиганы напали, а Лев Иванович меня не только защитил, но и сюда привез, – закричала она, выпрыгивая из машины.

– И точно не он – на фотках-то совсем другой был, – растерянно сказал отец Елены. – Ну, извини, мужик. Надо же, настоящий полковник, – от удивления он даже головой покрутил. – А за дочку спасибо.

– Бывает, Василий Семенович, – сказал Гуров, выходя из машины и протягивая руку.

– Откуда меня знаешь? – вытаращился тот.

– Да Елена дорогой мне о вашей семье рассказывала, – объяснил тот.

– А нам о Льве Ивановиче в институте рассказывали, – похвалилась Елена. – Он человек в милиции… То есть в полиции, – поправилась она, – известный. А сейчас ему к нашей бабушке надо.

– Не проблема. Завтра отведем – сегодня-то уж куда? Поздно. Не молоденькая она у нас, – пообещал ее отец и тут он, увидев туфли Гурова, невольно воскликнул: – Да кто ж по нашим дорогам в таких башмаках ездит?

– Времени переобуваться не было, Василий Семенович, – развел руками Лев Иванович.

– Сгубил же обувку вконец, – покачал головой тот и предложил: – Ты машину во двор загоняй.

Он пошел открывать ворота, а Елена бросилась в калитку – не иначе как предупредить в доме, какой гость к ним прибыл.

Гуров въехал во двор и вышел из машины. Весь их разговор происходил на фоне непрекращающегося лая собаки, и теперь Гуров ее увидел – это было нечто. Назвать ее собакой язык не поворачивался, это была собачища, у лап которой крутились крупные щенки.

– Серьезный зверь. Я даже не думал, что такие огромные бывают, – сказал Гуров Василию Семеновичу.

Они наконец-то вошли в дом. Елена, видимо, уже убежала в свою комнату приводить себя с дороги в порядок, а Гуров при виде сиявшего, как яичный желток, пола остановился. Увидев стоявшие на грубом домотканом половике возле двери вымазанные грязью до самого верха голенищ сапоги Елены, он стал разуваться прямо на нем. Оставшись в носках, он не знал, что делать дальше – носки были ничуть не чище туфель и перемазали бы пол так же, как и те. Уже немолодая, но все еще очень красивая женщина, судя по сходству, мать Елены, заметив его мучения и неприглядный вид, только руками всплеснула.

– Ой, Левушка! – по-домашнему воскликнула она. – Да как ты вымок-то! Я сейчас тебе сухонькое принесу и ты переоденешься. А там и баньку затопим, чтобы ты согрелся.

– Да не беспокойтесь, Анфиса Сергеевна, – отказался он и попросил: – Лена сказала, что у вас душ есть, так я под горячим постою и все обойдется.

– Так пойдем, я тебе покажу, где он у нас. Я тебе чистенькое и полотенца на стульчик положу, а вещи свои ты за дверь выбрось. Я их и постираю, и выглажу потом.

– Не надо, Анфиса Сергеевна… Неудобно же. Им просто высохнуть надо и все! – отбивался он.

– Не спорь со мной, Левушка, – попросила она. – Мне для хорошего человека нетрудно. Да и какой труд-то? Машина стирает, не я. Это не прежние времена, когда я на всю свою семью одна горбатилась.

Гуров устал так, что играть дальше в политес сил у него уже не оставалось, и он сдался. Выложенная кафелем душевая была самая настоящая, и он долго стоял, с наслаждением прогреваясь под горячей водой, а когда открыл дверь, увидел, что, кроме большого банного полотенца и толстых, колючих «бабушкиных» носков, там лежала одежда таких богатырских размеров, что только покачал головой. Одевшись, он оглядел себя и хмыкнул – впечатление было такое, как если бы ребенок надел отцовский костюм. Он закатал рукава и брючины, надел носки, в которых ногам сразу стало тепло и уютно, и в таком виде появился в комнате, где уже был накрыт большой стол, вокруг которого собралось, как он понял, все это немалое семейство, включая женщин и ведших себя на удивление спокойно разновозрастных детей. Взглянув на братьев Елены, Гуров вспомнил, как Федор сравнивал их с железобетонными плитами перекрытия, и понял, что преувеличением это не было: мужики в этой семье были настоящими гигантами, причем самым мелким из них был сам отец – вот она, акселерация в действии.

– Ты что, мать, ничего поменьше для гостя не нашла? – сварливо спросил отец семейства.

– Да я и так ему Лешкин спортивный костюм дала, который тот еще в школе носил, – оправдывалась та.

Гуров сел за стол, и Василий Семенович взял графин, чтобы разлить по рюмкам какую-то явно домашнюю настойку или самогон. Гуров накрыл свою рюмку и на вопросительный взгляд хозяина молча ткнул себя пальцем в левый бок.

– Желудок? – спросил тот.

– Поджелудочная, – объяснил Гуров.

– Один черт! – отмахнулся хозяин. – Не бойся, это лечебная, она тебе не повредит. Теща моя ее готовит. Она у нас знахарка знатная, тебя быстро вылечит, она и раковых на ноги ставит, если вовремя обратиться.

– Все равно рисковать не буду, – отказался Лев Иванович.

– Ну, как знаешь, – не стал настаивать Василий Семенович. – Тогда бери со стола что тебе по нраву и не стесняйся.

Гуров был голоден как волк, но клал себе на тарелку только то, что, как он считал, ему не повредит, с тоской думая о том времени, когда лопал все подряд, не заботясь о последствиях. Разморившись от тепла, он тихо мечтал о том, чтобы поскорее лечь спать, когда раздался бешеный лай Найды.

– Это кого же нелегкая принесла на ночь глядя? – удивился отец.

Он поднялся и вышел с одним из сыновей, но почти тут же вернулся и, сорвав со стены ружье, бросился во двор, а Анфиса Сергеевна и остальные сыновья – следом за ним. «Вот только перестрелки мне не хватало!» – подумал Гуров и выбежал следом. Не сказать чтобы увиденная им картина леденила кровь, но последствия могли быть самыми печальными. В вольере, не обращая внимания на щенков, бесновалась Найда, которая, почувствовав, что пришел враг, рвалась в бой. На высоком крыльце, с которого было видно все, что происходило за воротами, стоял Василий Семенович и держал на прицеле Гордея, за спиной которого стояли три джипа, а охрана, явно повинуясь команде хозяина, держалась в стороне. За спиной же Василия Семеновича стояла Анфиса Сергеевна, заливаясь слезами и прижав руки к груди, уговаривала мужа:

– Отец! Васенька… Родной мой, любый ты мой… Опусти ружье. Христом богом тебя прошу. Не пачкай ты об него рук, не бери греха на душу! Посадят ведь тебя, а то и убьют! Что мы тогда все делать будем? Пропадем же мы без тебя! По миру пойдем. Погибнем…

Причитать-то она причитала, но и пальцем до него не дотронулась, понимая, что в такой момент одно неосторожное движение – и может грянуть выстрел.

Наконец, наверное, успокоившись, Василий Семенович опустил ружье и, откашлявшись, угрожающим тоном хрипло сказал:

– Вали отсюда подобру-поздорову, пока цел.

– Не поговорив с Аленушкой, я никуда не уйду, – твердо заявил Гордей.

– Ах ты, разговорчивый какой нашелся, – заорал хозяин. – Сначала с грязью ее смешал, а теперь приехал разговоры разговаривать? Да я тебя, гада, в бараний рог согну!

– Батя. Ну, дай ты мне хоть извиниться перед ней по-человечески! – попросил Гордей.

– Нашел батю! Родственничек! – бушевал Василий Семенович. – Так бы и врезал тебе.

– А ты врежь, – предложил Гордей.

– И врежу! – пригрозил хозяин.

– И врежь.

– Допросишься сейчас Уже допросился! – заявил дошедший до точки кипения Василий Семенович.

Отставив ружье, он спустился с крыльца, взял стоявшую возле него лопату и бесстрашно вышел за ворота. Подойдя к Гордееву, он размахнулся и врезал ему черенком лопаты по спине – тот даже не дрогнул, тогда Задрипкин ударил второй раз, но с тем же успехом. Он замахнулся в третий, но тут Гордей сказал:

– Будет, батя. Пар выпустил и хватит.

– Паразит ты, – уже более спокойным тоном сказал Василий Семенович. – Черт с тобой. Пошли в дом! Только, прежде чем с Еленой встретишься, ты с нами поговоришь.

Охрана Гордея осталась на улице, а сам он прошел вслед за хозяином во двор, где при виде Найды невольно остановился и присвистнул:

– Ну и зверь! Кутенка не продашь?

– Расписаны уже и аванс взят, так что губы не раскатывай! – охладил его хозяин.

В столовой ни женщин, кроме Анфисы Сергеевны, ни детей уже не было, сидели только братья Елены, и стол был накрыт заново. Увидев Гурова, Гордей подошел к нему и протянул руку:

– Спасибо тебе, Лев Иванович. Если бы не ты, так и не понял бы я, что к чему.

– И тебе не болеть! – сказал, как обычно, Гуров.

– Садись, Ванечка. Покушай с дороги, – радушно пригласила гостя Анфиса Сергеевна. – И на Василия Семеновича ты не сердись – уж очень он дочку нашу любит.

– Ты скажи лучше, Иван, как ты умудрился так дочку мою обидеть? – не удержался и все-таки влез в разговор Василий Семенович.

– Батя, ты себя на мое место поставь. Я же только через три месяца после знакомства ее в щечку поцеловал, дрожал над ней, как не знамо кто. А тут возвращались мы с Лешим с одной встречи, и я специально мимо ее дома велел ехать, чтобы на окна посмотреть. Гляжу, а там свет, и две тени, причем одна точно мужская. Какая у меня первая мысль была?

– Что любовник у нее? – предположил Василий Семенович.

– Как бы не так! – в сердцах воскликнул Гордей, мысленно возвращаясь в тот день. – Что это грабитель или еще кто похуже, что обижают ее. Мы с Лешим из машины выскочили и в подъезд. Лифта дожидаться не стали, бегом по лестнице поднялись. Я в дверь колочу, а у самого сердце еще шибче колотится. Собирался ее уже вышибить, а тут Аленушка мне дверь открывает. В халатике, раскрасневшаяся, а в прихожей плащ мужской висит и башмаки стоят, а главное, табаком пахнет. Меня словно кто поленом по голове саданул – я на нее дышать боялся, а она мужика принимает? Да за что же мне такое? Одна жена шалавой оказалась, и вторая не лучше будет. Что говорил, не помню. Понимаю, что обидное. А потом дверью шарахнул, и поехали мы за город, чтоб мне маме на глаза не показываться – она бы тут же все поняла. Паршиво мне было так, что ни словом сказать ни пером описать. Всю ночь лежал и в потолок пялился, все думал, как же я так в человеке ошибиться мог. А сегодня Лев Иванович мне позвонил и объяснил, что это не мужик был вовсе, а так, недоразумение.

– Ты Митьку не трожь, – строго приказала ему Полина Николаевна. – Природа, бывает, над людьми очень зло шутит: кто горбатым родится, кто слепым или глухим, а с ним вот такое несчастье приключилось. Но парень он хороший, душевный и Елене первый друг.

– Бабушка, он к вам приезжал? – удивился Гордей.

– Отец привозил, – буркнула она. – Да только помочь я ему ничем не смогла – нету таких трав и лекарств, чтобы это исправить.

– Да понимаю я все, бабушка, только сердцу не прикажешь, не принимает у меня душа таких людей, – начал оправдываться Гордей.

– Ну и не принимай, но дружбе их не препятствуй, – цыкнула она на него. – Не сегодня она началась и не завтра тебе ее кончать.

– Моя жена будет дружить с кем захочет, пусть среди ее подружек и такая будет, – согласился Гордей. А куда ему было деваться?

– Ишь, разбежался. Уже жена, – попытался было показать свою власть Василий Семенович, только зря он это сделал.

– Васька. – Полина Николаевна так на него глянула, что Задрипкин вроде бы даже в размерах уменьшился. – Побурчал и хватит.

– Да это я так, для порядка, – пробормотал он.

– Жениться-то когда собираетесь? – спросила Полина Николаевна у Гордея.

– Чем скорее, тем лучше. Я бы на следующей неделе хотел. В пятницу, например. Родни у меня нет, все близкие в Белогорске, – ответил он.

– Да и наши все тут же, в области, – подумав, согласилась Полина Николаевна. – Приданое у внучки давно готово, только организовать все успеешь ли?

– Не волнуйтесь, бабушка, я это решу, – заверил он ее.

– Ну, тогда я не возражаю, – торжественно сказала она. – Быть по сему. Ладно, Фиса. Зови уж Елену, хватит ей в своей светелке отсиживаться. Благословлять буду.

Судя по тому, как быстро появилась Елена и ее заплаканному лицу, она подслушивала под дверью и бурно переживала все непростые перипетии жизни своего жениха. А вот он при виде наливающегося синяка на ее лице и хромающей походки вскочил с места так резко, что тяжеленный стул с грохотом обрушился на пол, а на столе свалилось все, что только могло.

– Кто? – хрипло выдохнул он, с трудом переводя дыхание, а лицо его налилось кровью.

Елена только похлюпала носом и ничего не сказала, а вместо нее ответил Гуров:

– Строго говоря, я.

– Что? – взревел Гордей.

– На меня хулиганы напали, а Лев Иванович меня защитил, – объяснила Лена.

– Уже вижу, как, – свирепо произнес Гордей.

– Да нет, Ванечка, – всполошилась она. – Он меня в сторону отбросил, а я на ногах не удержалась и упала очень неудачно.

– Извини, Лев Иванович, – Гордей виновато развел руками и спросил: – Ты их запомнил?

– Одного очень хорошо, второго – похуже, – ответил Гуров.

– Это хорошо, что их запомнил. Это очень хорошо, – сказал Гордей и улыбнулся недоброй улыбкой.

У голодного волка оскал выглядит добродушнее.

Откуда-то из глубины дома принесли старую, потемневшую от времени икону. Елена с Гордеем встали на колени, и Полина Николаевна благословила их, а за ней – и Василий Семенович с Анфисой Сергеевной. После этого Полина Николаевна степенно удалилась в сопровождении какой-то женщины, и после ее ухода, казалось, даже дышать в комнате стало легче.

– Гордей, поговорить бы нам, – тихонько предложил Гуров.

Тот недоуменно посмотрел на него, и Лев Иванович твердо и настойчиво сказал:

– Надо.

– Мы пойдем, покурим, – сказал Гордей.

– Ванечка, ты же бросил? – попеняла ему Елена.

– Да вот, Аленушка, вчера сорвался после всей этой истории, но я обязательно брошу, – с улыбкой пообещал он ей. – Мне же еще детей поднимать, на ноги ставить, к делу приставлять.

Гордей и Гуров вышли во двор и присели на завалинку.

– Гордей, скажи мне, как ты умудрился от такой великой любви впутать Елену в не самые чистые свои дела, раз ее уже дважды похитить пытались? – напрямую спросил полковник.

Ответ Гордея был предельно краток, абсолютно нецензурен, а главное, начисто отрицал наличие у него каких бы то ни было умственных способностей. Нечто подобное Гуров предполагал и поэтому просто промолчал, ожидая, пока Ванечку осенит. Тот действительно посопел немного, а потом спросил:

– Что, значит, похитить?

Гуров вкратце описал ему то, что случилось с Еленой, и спросил:

– Есть у тебя на этот счет какие-нибудь соображения?

– Нет, – решительно помотал головой Гордей и твердо заявил: – Нет у меня сейчас никаких таких дел. Я теперь весь такой прозрачный, что хоть на свет смотри.

– Думай. Я уверен, что это связано именно с тобой, – настаивал Лев Иванович.

– Почему это со мной? – возмутился Гордей.

– Потому, что сама Елена ни с какими скользкими делами связываться не будет. Характер не тот – уж я в этом разбираюсь, – уверенно заявил Гуров. – Она приучена по правилам жить и работать, так что на какие-нибудь нарушения закона ее ничем не соблазнишь.

– Почему это скользкими? – возразил Гордей. – А может, у нее в сейфе чье-нибудь завещание лежит, например? Или еще какой документ?

– Если бы охотились за ключами, то просто шарахнули по голове и отобрали сумку. Могли потихоньку вытащить и слепки сделать. Могли с пушкой к ней в кабинет войти и что угодно потребовать. Да ей бы и ножа хватило. Словом, вариантов много. А ее хотели именно похитить. И если бы я не вмешался, то увезли бы ее неизвестно куда, неизвестно зачем и с неизвестными последствиями.

Представив себе эту картину, Гордей сжал кулаки и, судя по звукам, заскрипел зубами.

– Ты нервы не жги, а думай, – потребовал Гуров.

Гордей достал из кармана сигареты и предложил ему.

– Бросил, – отказался Лев Иванович.

Гордей закурил, привалился спиной к дому и довольно долго молчал, а потом сказал:

– Есть только одна история, из-за которой это могло произойти. Я тут по случаю землицы прикупил, и очень много. Дело было так: мне позвонил управляющий одним казино…

– Они же вроде запрещены? – хмыкнул Гуров.

– Ага. – Гордей иронично посмотрел на него и продолжил: – В общем, мужик там один, москвич, проигрался в хлам и обратился к нему с просьбой найти покупателя на землю в Левобережье. Ну, в городе знают, что у меня есть там свои интересы, вот управляющий мне и позвонил. Высвистел я своего юриста, поехали, посмотрели документы – оказалось, что все в порядке. Тогда я позвонил своим людям на Левый берег, чтобы они по-быстрому сгоняли и посмотрели, что за земля такая, оказалось, что и тут все в порядке. Пригласил я тогда нотариуса, оформили мы все честь по чести. Деньги я москвичу, как он и хотел, наличными под расписку отдал, а он, как потом оказалось, их все в тот же вечер проиграл, а наутро, когда протрезвел, из окна гостиницы выбросился и разбился насмерть. А через несколько дней позвонили мне из Москвы представители одной фирмы и предложили выкупить у меня эту землю, причем даже за большие деньги, чем я сам заплатил. Только не в моих это правилах, как говорится, что упало, то пропало. Но я на всякий случай справки об это фирме навел и выяснил, что это даже не фирма, а фирмешка плюгавенькая.

– Таким образом, Елену собирались похитить для того, чтобы сделать тебя более сговорчивым и вернуть себе землю, – резюмировал Гуров.

– Выходит так, – подтвердил Гордей.

– Может, ты не настоящую цену заплатил? – поинтересовался Лев Иванович.

– Я цену земле знаю, – веско сказал Гордей. – Заплатил столько, сколько она стоит.

– А что это за земля? – спросил Гуров.

– Бывшая воинская часть, которую недавно расформировали, стояла она там с незапамятных времен, ее сразу же после войны выстроили. Съездил я потом туда полюбопытствовать, что приобрел, – объяснил Гордей.

– Ну и как?

– Смотреть противно, – поморщился тот. – То, что вояки не вывезли, местные разворовали, а что украсть нельзя было, разломали и испаскудили.

– Наши национальные традиции, – развел руками Гуров. – А что за часть была? Артиллеристы, ракетчики…

– Танкисты.

– Представляю себе размеры этой части, – присвистнул Гуров.

– Да уж, увесистый кусочек мне достался. Теперь понимаешь, почему я его из рук не выпущу? – спросил Гордей.

– Я в таких дела профан, но верю тебе на слово. Только одно не пойму: как же эти москвичи исполнителей смогли найти, – рассуждал Гуров. – Они, конечно, люди пришлые, здешних обычаев не знают, но вот местные-то как додумались против тебя выступить? Или им жить надоело?

– А почему ты решил, что те мужики местными были? – спросил Гордей.

– Не знаю. Интуиция, наверное, – пожал плечами полковник.

Гордей внимательно посмотрел на Гурова, прикинул что-то, потом согласился:

– Тогда верю, что точно местные.

– Ну и как они на такое решились? – спросил его Гуров. – Я не знаю, сколько им заплатили и обещали добавить по результатам, чтобы они решились украсть твою невесту, но по мне – так жизнь дороже.

– Так о том, что мы с Еленой встречаемся, знали всего несколько человек, причем самых близких – я же в газетах объявление не давал, – объяснил Гордей.

– Тогда мне эта история еще больше не нравится: выходит, что твои против тебя же и играют.

– Хочешь сказать, что сука у меня завелась? – недобрым голосом вкрадчиво поинтересовался Гордей.

– Ты желваками не играй, – равнодушно бросил ему Гуров. – И нижнее белье на груди не рви: я, мол, – за них, а они – за меня… И далее по тексту. Рассуди сам: если о том, что Елена не очередная твоя баба, проходная, так сказать, а невеста и отношения у вас самые серьезные, знали только твои близкие, так? – Гордей кивнул. – Так откуда москвичи-то могли узнать, что ты ее любишь всерьез и на все ради нее готов? Ну, так кто был в курсе событий?

Гордей помолчал, уставившись в землю, а потом все-таки ответил:

– Мама, Леший, Макс и все, а я за любого из них как за себя ручаюсь.

– Может, проболтался кто из них? – продолжил выспрашивать Гуров.

– Исключено, – отрезал тот.

– Мне бы твою уверенность, – хмыкнул Гуров. – А если тебя с Еленой в городе элементарно видели?

– Где? – повернулся к нему Гордей. – Мы же с ней только гуляли? Ни в кабаке, ни в театре, ни на концерте каком-нибудь ни разу не были. Или ты хочешь сказать, что посмотрел кто-то, как я рядом с женщиной иду, и сразу решил, что я на ней жениться собираюсь? Да и в лицо меня мало кто знает, больше по слухам и сплетням. В газетах мои фотографии как-то не появляются, и по телевизору я не выступаю.

– Ну, и откуда ж тогда, по-твоему, у этой истории ноги растут? Твои все честные-пречестные, посторонние о ваших отношениях не знали. Что у нас остается? Дух святой нашептал? – возмутился Лев.

– Иваныч, помоги, – взмолился Гордей. – Денег не предлагаю – понимаю, что пошлешь, я тебя как мужик мужика прошу. Я, конечно, сегодня же своих озадачу, чтобы носом покрутили, но тут твоя голова нужна.

– Ладно, – согласился Гуров. – И не потому я это сделаю, что тебя по гроб жизни обожаю, а потому, что Елену жалко – давно таких светлых девушек, как она, не встречал. Да и обещал я ей уже, что разберусь с этим делом. Только «Иванычем» меня не зови. Гуров моя фамилия.

– Как скажешь, Гуров. – В эту минуту Гордей был готов на все, что угодно, чтобы обезопасить свою невесту. – Я так думаю, что Аленушке нужно в город вернуться, в моем доме ей безопаснее будет.

– Так здесь у нее такие защитники, что в обиду не дадут. Да и соседи кругом, – удивился Лев Иванович.

– Эх, Гуров. Деревни ты не знаешь, – невесело покачал головой Гордей. – А я через все это прошел. Я здесь первый раз, но и так могу тебе сказать, что девяносто процентов мужиков пьют, не просыхая, а бабы на своих горбах все хозяйство волокут и злы из-за этого на весь белый свет. Да им Аленушкина семья, как кость в горле. Эти забулдыги не думают о том, что люди от зари до зари пашут, не разгибаясь, а только результат видят, что дом большой да богатый и живут справно. А о том, чтобы самим начать вкалывать и чего-то собственным трудом добиться, даже не помышляют: пить да других грязью поливать – это завсегда пожалуйста, тут никакого труда прикладывать не надо. Так что сочувствия и помощи Аленушкина родня здесь не дождется, а вот напакостить постарается каждый.

– Может, ты и прав, – подумав, согласился Гуров. – Только не стоит людей пугать, придумай что-нибудь подходящее.

– Уже придумал, – сообщил ему Гордей.

– Тогда давай возвращаться, а то тебя невеста заждалась уже, – предложил Гуров.

Повод Гордей придумал, может, и не самый лучший, но он сработал.

– Батя, я так думаю, что Аленушке с матерью нужно будет ко мне в дом побыстрее перебраться.

– Это ты чего удумал? – разбуженным среди зимы медведем взревел Василий Семенович.

– Ванечка, – всплеснула руками Анфиса Сергеевна. – Да как же это до свадьбы-то?

– Батя. Маманя. Да вы меня, никак, за подлеца держите? – возмутился Гордей. – Неужели вы думаете, что я себе до свадьбы что-нибудь позволю?

– Тогда зачем? – уже спокойнее спросил Василий Семенович.

– А ты сам подумай: там же всяких женских дел непочатый край. Мебель занести надо? Надо. Сказать, что куда ставить, надо? Надо, – напирал на него Гордей. – А какие занавески куда вешать? Ковры? Технику? Я, конечно, могу маму попросить, чтобы она пальчиком показала, что куда поместить, а толку? Она же у меня никогда ни в какие домашние дела не лезла. Там Аленушке жить и хозяйничать. А если ей что не понравится или неудобно будет? Потом все заново переставлять да перевешивать? Стены дырявить?

– А ведь и верно, – воскликнула Анфиса Сергеевна. – Не на полу же им в первую брачную ночь миловаться, а потом в свой медовый месяц мебель таскать?

– А то, что апрель на дворе, ты, батя, часом, не забыл? – продолжил Гордей, ободренный поддержкой будущей тещи. – Садом-то тоже заняться надо. Землю копать Аленушка, конечно, не будет, для того специальные люди есть, но посмотреть хозяйским глазом, что куда сажать, ей решать.

– Прав ты, Иван, свой пригляд за всем нужен, – подумав, согласился Василий Семенович. – Уж, если чего делать, то так, чтобы потом не переделывать.

– И потом, жить Аленушка с матерью будут в одной комнате, да и маму свою я туда перевезу, чтобы они уже сейчас поближе познакомились и подружились, – добавил Гордей.

– Ладно, не возражаю. Только я сам с ними поеду, чтобы посмотреть, что к чему. Завтра они собираться будут, а послезавтра утром мы пораньше и отправимся. А я тем же днем обратно вернусь. У меня тоже хозяйство немалое и бросать его не хочется.

– Батя, можно подумать, что мы за всем не проследим, – впервые подал голос один из сыновей.

– Вот как помру, тогда и будете командовать, но не раньше. А пока я всему голова, – цыкнул на сыновей Василий Семенович.

«Да-да, – мысленно хмыкнул Гуров. – Только голова эта поворачивается туда, куда шея велит».

– Может, мне за вами машины прислать? – спросил Гордей.

– Сами доберемся, не безлошадные небось, – недовольно буркнул Василий Семенович.

Он взял графинчик и разлил всем по рюмкам.

– Ну, на посошок. Я тебя, Иван, не гоню, но ты сам человек деревенский и должен знать, что вставать нам всем с петухами.

– Да и мне дорога неблизкая предстоит, – поддержал его Гордей.

Все выпили, и Гордей начал собираться. Улучив момент, он подошел ко Льву Ивановичу и сказал:

– Гуров, я тебя прошу: проследи тут за всем.

– Не волнуйся, прослежу, – пообещал тот.

Все отправились провожать Гордея до машины, а он шел, держа свою невесту за руку, и что-то тихонько ей говорил, от чего она счастливо улыбалась.

Уже садясь в свой джип, Гордей сказал:

– Ну, так я вас послезавтра жду?

– Вот ведь человек неугомонный, – рассмеялся Василий Семенович. – Сказал же я тебе, что выедем мы еще до света, так что днем у тебя будем.

Машины уехали, и все вернулись в дом, где Задрипкин сказал:

– Ну, мать, пропили мы дочку.

– Так за хорошего человека отдаем, ей с ним тепло будет, – радостно улыбнулась Анфиса Сергеевна.

Гурову постелили в маленькой комнатке непонятного назначения на втором этаже, и он, уставший за день так, что уже и ноги не держали, спал как убитый. Поднял его петух, который драл горло на заборе, так что пробуждение ласковым назвать было нельзя. Его чистая, высушенная и выглаженная одежда уже лежала на стуле, и он с удовольствием надел свое родное, чтобы не выглядеть больше клоуном. Как оказалось, все, кроме Елены, давно уже были на работе, и только она с перевязанной коленкой хлопотала возле стола, чтобы накормить Гурова. Завтрак, как и вся остальная еда, был простым, но сытным и очень вкусным. Когда Гуров поел, Елена выдала ему чьи-то резиновые сапоги, в которых его ноги болтались, как язык в колоколе, и повела к бабушке Полине Николаевне, живущей, как оказалось, в самом центре деревни.

– Ну, говори, болезный, где болит и как болит, – потребовала она.

Гуров, как можно подробнее, рассказал ей о своих ощущениях, и она только кивала головой, а потом сказала:

– Вовремя спохватился. Помогу я тебе. Если хотя бы три месяца выдержишь, то забудешь, где у тебя что есть, а если лениться станешь, то добром для тебя это не кончится.

Взяв трехлитровую банку, она начала ссыпать туда травы из разных мешочков, пока не наполнила ее, а потом отдала Гурову и приказала:

– Тряси. – И, пока он послушно тряс банку, объяснила: – В литровом термосе будешь на ночь заваривать одну столовую ложку, а на следующий день пить в три приема за полчаса до еды. Все понял?

– Да. Спасибо, Полина Николаевна, – сказал Гуров и спросил: – Сколько я вам должен?

– А верни-ка ты мне банку, – с нехорошей ласковостью в голосе попросила она. – Я тебе туда кое-что добавлю – может, поумнеешь.

– Все понял, извините. – Он торопливо отступал в сторону двери, прижимая банку к себе.

Вернувшись в дом, Гуров застал там такие сборы, словно Елена с матерью готовились отправиться в автономное плавание как минимум на полгода. В сенях уже стояли ведра с солеными помидорами, огурцами и арбузами, квашеной капустой, мочеными яблоками, лукошко с яйцами, банки со всевозможными вареньями. В большом рогожном свертке из крапивы лежали солидные куски копченой свинины, рядом – другой сверток с копчеными курами, отдельно лежало соленое сало двух сортов: в тузлуке и сухосоленое, лежала огромная коровья нога и стояла пятидесятилитровая бутыль настоянного на травах домашнего самогона. Все остальное было закрыто и разглядеть, что внутри, не было никакой возможности, но и так понятно, что продукты там лежали наивкуснейшие, и дух в сенях стоял такой, что у Гурова тут же под ложечкой засосало, и он тоскливо сглотнул слюну – все это пробовать ему не придется.

– Как же без гостинцев-то ехать? – объяснила ему Анфиса Сергеевна. – Отец еще пару-тройку поросят забьет и пяток кур, чтоб на первое время хватило.

Делать Гурову было совершенно нечего, и он собрался было пойти во двор, чтобы помыть машину, но вовремя понял, что это будут напрасные хлопоты – ехать предстояло все по той же дороге, и он отправился гулять. Дом Задрипкиных-Ведерниковых стоял на самом краю деревни, и Лев Иванович сначала побродил по улицам, где был беспощадно облаян всеми без исключения собаками, а потом заглянул в то, что раньше называлось сельпо, а теперь гордо именовалось супермаркетом. Лениво рассматривая скудный ассортимент, он вдруг услышал разговор двух женщин.

– Да мать их за ногу. Работнички нашлись на нашу голову, – ругалась одна.

– Ты о чем это? – не поняла ее вторая.

– О придурках, которые дорогу ремонтируют. Чтоб им, паразитам, также елось и пилось, как они ее ремонтируют. Приехали утром оттуда-то и ну работать, чтоб у них руки отсохли, – бушевала она.

– Да что они натворили-то? – всполошилась вторая.

– А ту яму, что недавно щебенкой засыпали, снова раскопали. Да как, что уже совсем проехать невозможно. А я завтра поутру на базар в райцентр собиралась. Сметанку с маслом, творожок отвезти хотела. Ну, и как мне теперь туда добираться? – тоскливо спросила первая. – Пропадет же все.

– Ах они гады ползучие, – всплеснула руками вторая. – Да какому же умнику такое в голову пришло?

– Знала бы кому, ноги-руки бы ему поотрывала, – пригрозила первая.

– А может, они сегодня же ее закопают? – с надеждой спросила вторая.

– Щас. Они курят сидят. Я к ним было сунулась, совестить начала, а они сначала ржали, а потом послали меня куда подальше, – возмущалась первая.

– Так ничего и не делают? – в ужасе воскликнула вторая.

– Говорю же тебе: сидят, курят и лясы точат.

Разговор этот Гурову не понравился. Он быстро вернулся в дом, где в кухне нашел вяло переругивавшихся родителей Елены.

– Ну и зятя бог послал. Отгрохал себе хоромы, а там хоть шаром покати, – бурчал Василий Семенович.

– А потому, что хозяйки там настоящей не было, – успокаивала его Анфиса Сергеевна. – А вот как там Елена поселится, так дом полной чашей будет.

– Василий Семенович, у вас случайно бинокля нет? – спросил Гуров.

– Есть, – удивленно ответил тот. – Хороший, цейсовский. Его еще дед с войны привез. Зачем тебе?

– А чем мне еще заняться? Так буду окрестности разглядывать, – объяснил Гуров.

– Ну, коли делать нечего… – пожал плечами Василий Семенович, в чьем голосе явно слышалось крайнее неодобрение – да разве же может быть такое, чтобы человеку делать было нечего.

Он принес Гурову бинокль, и тот, выбрав удобную позицию, стал рассматривать рабочих, числом шесть штук, причем среди них сразу же узнал двух нападавших на Елену мужиков. Все, так сказать, работяги сидели на корточках и курили, потягивая пиво, которое брали из багажника потрепанного «газика», а второй «газик» стоял рядом. Дорога же действительно была перекопана так, что начисто исключала возможность проехать по ней. Гуров тут же позвонил Гордею:

– Слушай, я тут знакомых встретил.

– В этой деревне? – занятый своими делами Гордей, кажется, не очень-то понял, о чем говорил ему полковник, и тот с нажимом произнес:

– Ага. Причем недавних знакомых.

– Погоди. – До Гордея начал потихоньку доходить смысл сказанного. – Ты хочешь сказать, что там те, кто Аленушку пытался похитить?

– Именно. И перекопали они дорогу так, что ни пройти ни проехать.

– Думаешь, они на дом собираются напасть? – Судя по звукам, Гордей вскочил с места, чтобы немедленно начать что-то делать.

– Вот это я как раз и не думаю, – поспешил успокоить его Гуров, чтобы тот сгоряча не наломал дров так, что они потом и на лучины не сгодятся. – Они просто сидят в засаде – родня-то твоя будущая планировала завтра еще до света в Белогорск отправиться, вот они им дорогу и перекрыли. Делай выводы.

– Ох, сделаю, – прорычал Гордей. – Гуров, ты только семью пока не баламуть – нечего им нервы мотать, я мигом. Мне людей поднять – только свистнуть.

– Да когда ты еще сюда доберешься? – попытался охладить его пыл Лев Иванович.

– Мои проблемы, – отрезал Гордей и пообещал: – Скоро буду.

«Интересно, на чем?» – подумал Гуров, отключая телефон, и направился к дому. Пока он ходил, все уже пообедали и разошлись по своим делам, так что кормила его опять Елена. Оно и к лучшему, потому что сидеть за столом, смотреть, как остальные за обе щеки уплетают наваристый борщ с натертыми чесноком пампушками, жареную свинину с коричневатой хрустящей корочкой на сале, с жареной с лучком картошкой, закусывая ее заправленной лучком и подсолнечным маслом квашеной капустой и разнообразными соленьями, когда он вынужден был есть отварную картошечку с куском вареного мяса, было нестерпимо. Оказывается, Елена уже заварила ему траву, и он с некоторой опаской выпил настой – оказалось очень горько. «Будем терпеть», – решил он.

Поев, он направился во двор. В сенях он попытался было погладить особо понравившегося ему игривого котенка, который был черным, а грудка, кончики лапок и хвоста – белыми, но, услышав не сулившее ничего доброго шипение отдыхавшей после ночной охоты Бандитки, тут же отдернул руку. Найда, не хуже своей извечной врагини оберегавшая потомство, на него не зарычала и даже клыки не показала, но ее взгляд был настолько красноречив, что Гуров решил любоваться щенками на расстоянии. Ветер разогнал тучи, и он, порядком уставший от пасмурного неба и слякоти, с удовольствием сел и бездумно подставил лицо солнцу. Волноваться было не о чем, потому что непосредственного нападения на дом можно было не опасаться, а что-то обдумывать и анализировать – невозможно из-за полного отсутствия новой информации. То, что среди ближайшего окружения Гордея оказался предатель, было очевидно, но чтобы вычислить его, требовались новые факты. Тут-то его и застал звонок Юрия Федоровича.

– Лев Иванович, ты что творишь? – возмущался он. – Я тут всех на ноги поставил. Вчера из санатория уехал и по сию пору не вернулся. Шутка ли – сам Гуров пропал, да еще вместе с моей машиной.

– Машину пожалел, – сквалыжным тоном сказал Лев Иванович.

– Да ну тебя. – Невидимый Гурову, сейчас Воронцов явно махнул рукой и объяснил: – Могли ведь и из-за нее на тебя напасть или тебя за меня принять. Ты где?

– В деревне у родителей Елены. И у Полины Николаевны побывал, – сообщил Лев Иванович.

– Тьфу ты, черт. Не мог предупредить, что ли? – недовольным тоном спросил Юрий Федорович. – То-то мне гаишники доложили, что ты в том направлении двигался. Как же ты так быстро организовать все успел?

– Само получилось. Потом расскажу. А в санатории, если не трудно, предупреди, что завтра вечером вернусь, – попросил Гуров.

– Нашел труд, – буркнул Воронцов.

Устроившись поудобнее и согревшись на солнышке, Лев Иванович почти задремал. Из этого блаженного состояния его вывел совершенно неожиданный в деревне шум – звук вертолета. Мгновенно вскочив, он осмотрелся и увидел, что машина садилась прямо на поле рядом с дорогой. Он побежал туда, а когда услышал выстрелы, припустился со всех ног. Когда Гуров подбежал, все было уже, считай, закончено. Так называемые рабочие, перепуганные до смерти, стояли, сбившись в кучу с поднятыми руками, а их окружили люди Гордея, демонстративно поигрывая пистолетами. Сам Гордей стоял в сторонке и при виде Гурова пошел к нему навстречу.

– Гордей, мы так не договаривались, – жестко сказал Гуров. – Ты же сказал, что от прошлого отошел.

– О чем ты? – недоуменно спросил тот.

– Зачем стреляли? – объяснил свое возмущение полковник.

– А-а-а. Вот о чем ты, – усмехнулся Гордей. – Гуров, все оружие с лицензией, так что не подкопаешься. А как было не стрелять, если при виде вертолета эти придурки рванули, как зайцы во все стороны, и лови их потом. Вот мои путь им и отрезали. А так стоят пучком, никуда не рыпаются.

– У них самих оружие было? – поинтересовался Лев Иванович.

– Представь себе, было. Пара травматических, а ты сам знаешь, что и от них, бывает, беды не оберешься, и даже трупы получаются, – напомнил Гордей.

– Тогда ладно, – успокоился Гуров и спросил: – Что ты с ними делать собираешься?

– Ты мне для начала пальчиком ткни в супостатов, – попросил Гордей. – С ними мы и побеседуем. А с остальными мои ребятишки по душам поговорят.

– В смысле: вынут? – невинно поинтересовался Лев Иванович.

– Гуров! – укоризненно сказал Гордей. – Я и в старые времена душегубом не был, и сейчас начинать не собираюсь. Просто выяснят, кто чем дышит, и выдадут каждому пропорционально содеянному. Ты же сам говорил, что тех было двое, значит, остальных они решили втемную использовать.

– И зачем тебе я, если ты и сам такой умный? – пробурчал Лев.

За этим разговором они подошли к якобы рабочим, и Гуров, обратившись к одному из них, сказал:

– Ты хотел со мной встретиться? Так вот он я.

Мужик ему на это ничего не ответил, только уголок рта у него задергался, и он опустил голову.

– А вот и второй, – Гуров ткнул в другого мужика.

– Этих двоих в вертолет, с остальными здесь сами побеседуйте, – приказал Гордей. – Если будет кто интересный, переправите в Белогорск, как машины подойдут, а если нет, надавайте по шеям и пусть катятся с миром.

– К родне будущей зайти не хочешь? – спросил Лев Иванович.

– А чего к ним идти, когда батя сам сюда на всех парах мчится, да не один.

Гуров повернулся и увидел, что Василий Семенович с сыновьями, все с ружьями, быстрым шагом направлялись прямо к ним.

– Может, объяснишь, что происходит? – неласково спросил Задрипкин.

– Гуров, объясни ты, у тебя лучше получится, – попросил Гордей.

Лев в нескольких словах обрисовал ситуацию, и Василий Семенович возмутился:

– Эх ты. А еще полковник полиции, в МУРе работаешь. Что дочь от похитителей спас, за это тебе поклон земной, а что нам правды не сказала, это плохо, она нам раньше никогда не врала.

– Это я предложил сказать, что это были просто хулиганы, чтобы вас не нервировать, – объяснил Гуров – Я думал, что она у вас здесь отсидится, а я тем временем в городе во всем разберусь. Кто же мог предположить, что они сюда заявятся?

– А ты что молчал? – Василий Семенович повернулся к Гордею.

– Это я ему запретил с этой же целью, – перевел стрелки на себя Гуров.

– Значит, ты и Елену к себе решил перевезти, потому что думаешь: у тебя она в безопасности будет? Отцу ее родному и братьям не доверяешь, значит? – очень нехорошим тоном спросил Задрипкин.

– Угомонись, батя, и рассуди сам, – примиряюще попросил Гордей. – Врага своего я пока не знаю, но уже понял, что человек он подлый и изобретательный. Вот ты говоришь, что вы все Аленушку защитите. А ты представь себе, что ферму подожгут. Вы все ее, конечно, тушить броситесь, скотину выпускать и все в этом духе, потому что на помощь соседей вам рассчитывать не приходится – дом-то на отшибе стоит, на них огонь не перекинется, значит, им бояться нечего. Они же, если и прибегут, так только затем, чтобы поглазеть да позлорадствовать… Тут в суматохе все, что угодно, случиться может.

– В общем-то, прав ты, – подумав и остыв, сказал Василий Семенович. – Ладно, черт с тобой. В дом-то зайдешь?

– Прости, батя, некогда, – отказался Гордей. – Мы с Гуровым сейчас в Белогорск вылетим.

– Гордей, у меня тут машина, трава, да и переобуться бы надо, – заметил Лев Иванович.

– Не волнуйся, – отмахнулся Гордей. – Машину перегонят, вещи твои батя завтра привезет, а за остальными я сейчас распоряжусь и кто-нибудь в санаторий съездит. Ты уж позвони, чтобы ему там препятствий не чинили.

– Не надо, – покачал головой Гуров. – Я там ночевать буду – сам же говорил, что у тебя в доме пусто. Не на полу же мне спать?

– Ну, я бы тебе ради такого дела свой диван в кабинете отдал, – предложил Гордей.

– Да брось ты. Главное, чтобы с машиной ничего по дороге не случилось – не моя она, Воронцов дал на время, – объяснил Лев.

– А то я его номера не знаю, – хмыкнул Гордей. – Не бойся, и отгонят нормально, и даже вымоют.

– Тогда ладно, – согласился Гуров.

– Иван, а с этими паразитами ты что собираешься делать? – поинтересовался Василий Семенович и потребовал: – Пусть они сначала дорогу обратно сделают.

– Не волнуйся, батя, все они закопают, – успокоил его Гордей. – А еще, хочешь – ругайся, хочешь – нет, но охрану я тебе оставлю, чтоб в дороге ничего не случилось.

– Черт с тобой, не возражаю. Вертолет-то откуда взял? – Задрипкин с бо-о-оль-шим интересом, если не сказать любопытством, рассматривал машину.

– Нанял, – как о деле совсем пустяшном, сказал Гордей. – Это дело нехитрое – были бы деньги. Слушай, батя, – спохватился он. – А может, мне завтра за вами вертолет прислать?

– А что? Я бы полетел, – загорелся Василий Семенович, но тут же покривился: – Да нет, бабы визжать будут. Какое уж тут удовольствие? Мы уж лучше на машине.

– Ладно, батя, не расстраивайся. Другим разом полетаешь, я тебе обещаю, – заверил его Гордей, и Задрипкин не смог скрыть довольную улыбку.

Гуров с Гордеем сели в вертолет, где под бдительным взглядом двух охранников уже скромненько, стараясь не привлекать к себе внимание, возле стенки сидели преступники, и взлетели.

– Ну, убогие, колитесь, зачем вам моя невеста понадобилась? – не предвещавшим ничего хорошего голосом сказал Гордей.

– Да в чем? – Переглянувшись, мужики состроили самые невинные рожи – ну, прямо-таки ангелы с бодуна. – Мы собирались на ремонте дороги подкалымить…

– Все ясно – дурака включили, – хмыкнул Гуров.

– Так я им сейчас его выключу, – угрожающе пообещал Гордей.

– Подожди, Гордей… – начал было Лев Иванович, опасаясь, что тот сейчас устроит разборку прямо в вертолете.

– Гордей?!. – в ужасе воскликнул, разом побледнев, один из мужиков.

– Кому Гордей, а кому господин Гордеев Иван Александрович, – веско ответил тот.

– Гордей, – воскликнул тот же мужик, бухаясь на колени. – Сукой буду, не знали мы, что это твоя невеста. Нам же совсем другое говорили.

– Вот и повествуйте нам, не торопясь, кто вас для этого дела нанял, – предложил Гуров.

С этими двумя недоумками, недавно откинувшимися от хозяина, Степаном и Игнатом – в этой паре Степан был явно за главного, – некий Александр познакомился в пивнушке рядом с вокзалом, где они радостно отмечали долгожданную свободу в кругу давних друзей себе под стать.

– Как выглядит? – тут же спросил Гуров.

– Росту моего, – начал описывать своего нового знакомого Степан и даже глаза от усердия закрыл. – И не сказать, чтобы особо здоровый. Лет ему где-то от сорока до пятидесяти. Прикид на нем так себе был, но он не из работяг, потому что руки уж больно холеные, да и морда такая же, потому и непонятно, сколько ему лет.

– Цвет волос, глаз, особые приметы? – допытывался Лев Иванович.

– Смуглый, черный, – перечислял Степан, – волосы назад зачесаны и намазаны чем-то – не иначе, как лысину прикрывает, глаза опять-таки черные, эдакие масляные с поволокой – бабы такие любят, но он по большей части в дымчатых очках ходил. Нос с горбинкой, хищный такой.

– Он случайно не из кавказцев? – спросил Гуров, вспомнив о том, как те относились к Елене.

– Да нет, наш он, – уверенно заявил Степан. – Вежливый такой, обходительный, но когда один там на него попер, так его так отбрил, что мы аж обалдели.

– Можно сказать? – робко влез Игнат.

– Давай, – приказал Гордей.

– Я так думаю, что он недавно бороду сбрил.

– Почему ты так решил? – спросил Гуров.

– Так, когда я сам усы сбрил, долго потом еще рука сама тянулась, чтобы их погладить, не скоро отвык. Вот и он иногда рукой лицо гладил, – объяснил Игнат.

– Покажи, как именно гладил? – потребовал Гуров.

– А вот так! – Игнат провел большим и указательным пальцами вокруг рта и по подбородку.

– Эспаньолка у него была, – уверенно заявил Гуров. – Он, видно, мужик тертый, раз понял, что от такой особой приметы лучше избавиться. Что дальше?

Слово за слово, и постепенно перед Гуровым и Гордеем развернулась вся эта история. Александр хорошо проставился, а когда мужики захорошели, о беде своей рассказал, что с бабой своей разругался, она его с девкой застукала. Ну, девка – то дело житейское, а вот бабу свою он любит. А баба эта с норовом. Дверью хлопнула и к себе переехала. Встречаться отказывается, на звонки не отвечает и все в этом духе. И Александр слезно попросил своих новых друзей помочь ему бабу вернуть, то есть скрутить ее, когда она с работы выйдет, и к нему привезти. Часть денег сразу дал, а остальные обещал отдать, когда они ему ее привезут.

– Куда? Он адрес назвал? – спросил Гуров.

– Нет, сказал, чтобы позвонили мы ему, когда ее в машину посадим, тогда он и скажет, куда ее везти. Только баба…

– Ты, паскуда, о моей невесте говоришь, – рявкнул Гордей.

– Прости, вырвалось, – перепугался Степан и стал рассказывать дальше, тщательно подбирая слова, чтобы не нарваться на неприятности. – Так вот, девушка эта, видимо, время зря не теряла, потому что с работы с каким-то крутым мужиком вышла. А у того машина навороченная с водителем-мордоворотом. Этот шкаф на нас попер, вот мы и решили, что пока лучше не связываться и на другой день снова попробовать.

– Ты, Гордей, Дмитрию должен в ноги поклониться за то, что он в тот день рядом с Еленой оказался, – шепотом сказал ему Лев Иванович.

– С мужиком я бы выпил и руку ему пожал, а этого как благодарить? – тоже шепотом ответил Гордей. – Трахнуть, что ли? Так я не по этой части.

– Ладно, проехали, – сказал Лев Иванович и обратился к притихшим мужикам: – Что дальше?

– Так на следующий день вы же у нас эту ба… девушку, – тут же поправился Степан, – и отбили. Ну, позвонили мы Александру, сказали, что снова облом. Он обещал узнать, что и как, и связаться с нами. А ночью он мне позвонил и сказал, что женщина его… Тьфу ты. То есть невеста твоя, Гордей. В общем, в деревню к родне уехала. А родители его на дух не выносят, и туда ему хода нет, но вот, когда рано-рано утром она с родителями обратно в Белогорск возвращаться будет, тут-то ее и можно будет поймать, только дорогу перекопать надо, чтоб машина остановилась. Ну, не отказываться же было. Тем более что мы ему слово дали помочь…

– И забашлял он вам неслабо, – нехорошим тоном вставил Гордей.

– Да, деньги мы у него взяли, – смущенно подтвердил Степан. – А тут он мне еще подкинул и велел хорошие машины достать, потому что дорога в деревню уж больно поганая. Ну, я покумекал, старых дружков вспомнил и нашел два «газика», неказистых, но очень даже на ходу. Да и дружков с собой прихватил, чтоб они родителей отвлекли.

– Ну да. Дружкам же тоже заработать надо, – внешне спокойно сказал Гордей, только мужики при звуках его голоса окончательно сникли.

– Все ясно, вы приехали, разворотили дорогу и стали ждать, да вот дождались совсем не тех, – закончил Гуров. – Только я вам почему-то не верю. Ну, не могли такие битые жизнью мужики, как вы, на подобную ерунду купиться. Все не то что белыми нитками шито, а там и шить-то никто не пытался, дыра на дыре.

– Да, денег хотелось срубить по-легкому, – пробурчал Степан, уставившись в пол.

– Ладно, потом разберемся, – решил Гуров. – А сейчас звоните Александру и докладывайте, что женщину вы захватили, пусть говорит, куда ее везти.

– Погоди, – остановил его Гордей. – Ты мне, Степан, сначала номер скажи.

Мужик покорно продиктовал и Гордей тут же начал звонить, чтобы выяснить, кому тот принадлежит.

– Напрасные хлопоты, – уверенно сказал Лев Иванович. – Симка наверняка не авторизированная.

– А на всякий случай, – объяснил Гордей.

Гуров оказался прав. Степан под присмотром одного из охранников начал звонить, но абонент оказался недоступен.

– Звони, пока не дозвонишься, – приказал ему Гуров, а сам, кивнув в сторону хвоста вертолета, предложил Гордею: – Пойдем, поговорим.

Они переместились туда, сели и Лев Иванович сказал:

– Ну, теперь-то ты веришь, что предатель возле тебя?

– Не хочу верить, – глухим голосом отозвался Гордей.

– А придется, – с нажимом сказал Гуров. – Рассуди сам, почему этот Александр не отвечает? По идее, он должен при первом же звуке за телефон хвататься, потому что денег в это предприятие вбухал немало, а на выходе пока ноль.

Гордей, отвернувшись, пожал плечами – мысль о том, что в его ближайшем окружении оказался предатель, явно выбила его из колеи.

– Да предупредили его уже, что взяли мужиков, – продолжил Гуров. – Вот он симку и выбросил, а может, и телефон, чтоб мы на него не вышли. Дальше, откуда он мог знать, что Елена отправилась именно к родителям, а главное, где они живут?

– Предположим, могли видеть, как ты с ней в машину садился, и проследить, – сказал Гордей.

– Не проходит, – покачал головой Гуров. – «Хвоста» за нами не было, это я тебе точно говорю. Ладно, согласен, Александр мог догадаться, что Елена к родителям отправится, но вот адрес-то он откуда мог узнать?

– Да через адресное бюро, – удивляясь, что такая простая мысль не пришла в голову самому Гурову, ответил Гордей.

– Не получается, – развел руками Лев Иванович.

– Почему? – удивился Гордей.

– А потому, что Ведерниковы только Елена с матерью, а у всех мужиков – другая фамилия, – объяснил Гуров.

– Какая? – обалдел Гордей.

– Задрипкины! – ответил Лев Иванович.

– Ну и подфартило мужику с такой фамилией. – Гордей аж головой помотал.

– Вот именно. Елена этого ужасно стесняется и никому ее не называет. Так что не могли через адресное бюро узнать, – сказал Гуров. – Кроме того, о том, что она сегодня рано-рано утром с родителями в Белогорск отправится, наш противник ни в каком адресном бюро узнать не мог.

– И остальные не могли – мы же об этом только в доме разговаривали, а охрана в это время на улице была, – возразил Гордей.

– Ошибаешься. Напоминаю: когда ты уже в машину садился, то переспросил Василия Семеновича, а он тебе это подтвердил. Вывод: это кто-то из твоих людей, причем он и тогда был с тобой, потому что немедленно отзвонился и сообщил о том, где находится Елена, и ее планах, и сейчас ты с ним прилетел. Ты говорил людям, куда и зачем летите? – спросил Лев Иванович.

– Не имею такого обыкновения, – пробормотал Гордей. Чем больше он убеждался в предательстве кого-то из своих людей, тем больше портилось у него настроение. – Просто говорю, сколько человек беру с собой и все.

– Значит, о том, что исполнителей взяли, предатель узнал уже на месте и тут же предупредил Александра, – как ни в чем не бывало, продолжал рассуждать Гуров. – Кроме того, именно он сообщил ему о твоей болевой точке, то есть о Елене, и о том, что ради нее ты готов на все.

– Хорошо, – вынужденно согласился Гордей. – По первым двум пунктам я согласен, но вот остальное… Я же тебе говорил, что о моем серьезном отношении к Аленушке знали всего трое. Леший даже под страхом смерти никому ничего не скажет…

– Ты в нем так уверен? – усомнился Гуров.

– Есть основания, – веско заметил Гордей. – Мама с сиделкой, она же прислуга, в городской квартире живет, но она о Елене ничего, кроме имени, не знает, а сиделка – тем более. Остается Макс, но он живет далековато, да и видимся мы нечасто. Больше по телефону говорим.

– Все равно кто-то из них проболтался. Я понимаю, что тебе такая мысль, как серпом по одному месту, но постарайся успокоиться. Да и не это сейчас главное, выясним мы со временем. А для начала вспомни, кто был с тобой и тогда, и сейчас, – предложил Лев.

– Трое, – подумав, ответил Гордей. – Один из них – вон, – он кивнул в сторону одного из охранников.

– Вот и проверь для начала его телефон, не звонил ли он Александру, – посоветовал Гуров.

Гордей возражать не стал и, подозвав к себе охранника, попросил у того телефон, посмотрел, потом отправил его обратно, а Гурову сказал:

– Не он.

– А остальные двое?

– Там возле деревни остались: Егор и Генка.

– Гордей, кто у твоей команды сотовые оплачивает? – спросил Лев.

– Я, конечно, – удивленно ответил тот. – Они же на меня работают.

– Тогда быстро свяжись с оператором и попроси распечатку телефонных звонков всех, кто в первый раз был с тобой в деревне, хотя бы за последнюю неделю. И пусть факсом тебе сбросят. Факс-то у тебя имеется? – поинтересовался Гуров.

– Ну, не совсем уж мы темные, – хмыкнул Гордей. – Только почему всех, если ты сам только что о двух говорил?

– А предатель мог попросить телефон у друга – мол, батарейка села, – объяснил Гуров.

– И то верно, – согласился Гордей и начал звонить.

Тем временем вертолет уже приземлился в аэропорту Белогорска. Степан, который во время полета все звонил и звонил, но безуспешно, только развел руками в ответ на взгляд Гордея и спросил:

– Что теперь с нами будет?

– Пусть они посидят в укромном месте, пока мы этого Александра не отловим, а потом устроим им очную ставку. Найдется, где подержать? – спросил Гуров.

– А то! – выразительно сказал Гордей.

Машины их уже ждали, и Гуров с Гордеем поехали к тому домой, который находился на самой тщательным образом охраняемой территории одного из пригородных поселков на берегу Волги – люди там жили очень непростые и посторонних с любопытствующими не жаловали. При виде высоченного, двухэтажного особняка Гордея Гуров только удивленно головой покачал – тот был выстроен без особых выкрутасов, очень просто, но именно эта простота и была изысканной.

– Людмила Алексеевна проект выбирала? – практически уверенный в ответе, спросил Гуров.

– Так для нее же вначале и строил, – ответил Гордей.

Двор был забит контейнерами, стоявшими прямо на том, что когда-то было газоном, оставляя свободной только дорожку, на которой виднелись следы снятой плитки. Войдя внутрь, Гуров увидел, что часть мебели в полиэтиленовых чехлах стояла в холле. Он огляделся и не мог не заметить:

– По-купечески устроился, на века.

– Так, чтобы детям, внукам и правнукам с домом хлопот не знать, – довольным голосом объяснил Гордей.

А все было выстроено действительно очень добротно, что полы натуральные деревянные, дощечка к дощечке без малейшего зазора, что деревянная же лестница на второй этаж, такая, что по ней и слона можно провести без малейшего для нее ущерба.

– Тут работы было, – покачал головой Гордей. – После Ларискиных выкрутасов все ведь отдирать пришлось и заново делать. Зато теперь все именно так, как Аленушка хотела. И двором мы с ней займемся, сад настоящий разобьем, дорожки кирпичом вымостим.

– А чем тебе плитка не угодила? – спросил Лев Иванович.

– Коварное это дело – скользкая она. А ну как ребятенок поскользнется и сломает себе чего? Нет уж, кирпич надежнее, – объяснил он.

– Я вижу, ты все предусмотрел, – усмехнулся Гуров.

В кабинете из факса уже торчала бумага, и Гордей, оторвав ее, стал смотреть, а потом выматерился по-черному.

– Не ожидал? – Гуров понял, что Гордей сейчас получил, что называется, удар под дых.

– Ты сейчас молчи, – глухо произнес тот. – Христом богом прошу – молчи от греха.

Он подошел к окну и, раскачиваясь с носка на пятку, стал смотреть во двор, а потом, видимо, успокоившись, взял телефон.

– Вовка, докладывай, как дела. Машины подошли? Так… так… понятно… Егор с тобой?.. На чем уехал? Когда? Та-а-ак. Ладно, как закончите там все дела, двух человек с оружием оставить у бати – они завтра на машине Льва Ивановича в город вернутся, а остальных утрамбуйте в машины и срочно возвращайтесь.

Выключив телефон, Гордей высунулся в дверь и зычно крикнул:

– Кто там есть?

Раздался топот ног по лестнице, и в кабинет вошел какой-то парень.

– Толик, срочно отправь машину за Максом и найдите мне Егора – это еще срочнее. Узнай у Вовки подробности и вперед. Всех обзвони и попроси проследить за вокзалом, аэропортом, автостанцией и так далее… Сам знаешь, учить тебя не надо. Дома у него засаду оставь – он подорваться собирается, так что за бабками обязательно придет. Учти, Егор нужен мне живой, а вот здоровый или нет, уже неважно.

Парень недоуменно уставился на шефа, а потом неуверенно и осторожно спросил:

– Ссучился наш Егорушка, что ли?

– Не твоего ума дело! – взорвался Гордей.

– Значит, ссучился, – тихонько сказал парень и, быстро шмыгнув за дверь, успел закрыть ее за собой до того, как о нее разбилась тяжелая хрустальная пепельница.

Потом Гордей позвонил, наверное, в банк и коротко сказал:

– Это я. Перекрой кислород Егору. Как-как? Счет его заморозь, чтоб он деньги снять не мог. А мне плевать. Я и другой банк могу для себя найти. Вот то-то же. – И в раздражении бросил трубку.

– Чего ты бушуешь? – глядя на его метания, спросил Гуров. – Сам же мне это имя называл.

– Егор – младший брат Макса. По матери – отцы у них разные. Точнее, она сама не знает, от кого именно их родила. Та еще шалава была, пьянь подзаборная. В доме все вверх дном, жрать было нечего, зато бухала круглые сутки. Макс рассказывал, что в первый раз досыта в детдоме наелся. Ему четыре года было, когда она собутыльника по башке бутылкой огрела с тяжкими телесными, но дали ей тогда, матери-одиночке, условно.

– Она решила, что ей и в дальнейшем все с рук сходить будет…

– Вот именно, – кивнул Гордей. – Только, когда как-то поутру сожителя своего очередного она уже ножичком пырнула за то, что он ей опохмелиться не оставил, припомнили ей старые грехи и посадили-таки, а Макса в детдом отправили. Она ему из колонии такие слезливые письма писала, что, мол, раскаивается, любит его, кровиночку свою, и все такое. И Макс поверил, что она исправилась и жить они теперь будут долго и счастливо. Ее возвращения ждал, как не знаю кто. Ну, вышла она, и он тут же к ней сбежал, к маме своей. А она опять свою шоблу собрала и ну гулять. А когда деньги кончились, все, что на нем было, продала, чтобы бутылку купить. Он не отдавал, конечно, так она его до полусмерти избила, что, мол, для матери своей родной пожалел. Он в детдом почти голым вернулся, а дело было зимой. Вот с тех пор он ее из жизни своей и вычеркнул раз и навсегда.

– Потому-то он и плакал, когда его твоя мама лечила, что никогда такого отношения к себе не испытывал, – невесело заметил Гуров.

– Да, на маму он только что не молится. Мамой он ее, конечно, не называет, но если ей луна с неба понадобится, то полезет, не раздумывая. Но вот, когда мамаша его Егорку родила, он помогать начал, причем не ей, а ему: одежду с обувью покупал, учебники, кормил его.

– Надеялся, что хоть тому больше повезет? – спросил Лев Иванович.

– Зря надеялся, – хмыкнул Гордей. – Она как пила и гуляла, так и продолжала. Но вот вещей Егора трогать уже не смела – Макс ее предупредил, что башку с нее снимет, если она брата обидит. Угомонилась она только тогда, когда совсем загибаться стала – печень. От цирроза потом и померла. Так Макс ей лекарства разные доставал.

– Простил, значит, – заметил Гуров.

– Нет, – покачал головой Гордей. – Я же говорил, что у него характер лютый. Просто не хотел, чтобы Егор в детдом попал, а к себе его взять не мог. Не та у нас в то время жизнь была, чтоб еще и мальцом рисковать. А потом беда приключилась, сел Макс.

– За что?

– Не за что, а за кого, – поправил его Гордей. – За меня. Мой косяк был. Не бойся, это не мокруха была, а так… В общем, неважно. Тут-то меня Макс и удивил: пошел и чистосердечное написал. Я аж за голову схватился, а он мне на свиданке все по полочкам и разложил, почему мне садиться нельзя. Что на мне одном все дело держится, люди мне верят, и если меня не будет, то развалится все к чертовой матери, а люди на сторону разбегутся. Что Лариска только-только вторую дочку родила и как ей одной с двумя девками на руках – кто же тогда знал, что они не от меня?.. Что мать без меня пропадет, а это для него самое главное было. Он для нее на все, что угодно, готов. Вот он и решил все на себя взять – я его в свое время от тюрьмы спас, мама его раненого с того света вытащила, а теперь его очередь долги отдавать. Просил только, чтобы я за Егором присмотрел. Адвокатов я ему нанял самых лучших.

– Симановича? – спросил Гуров.

Гордей удивленно глянул на него – откуда ты, мол, знаешь? – и объяснил:

– Ну да. Когда меня в первый раз взяли, мама к нему пошла, потому что когда-то его сына оперировала – у мальчишки врожденный порок сердца был. За границу тогда на операцию никого не возили, местные врачи не брались – считали, что все равно бесполезно, а для Москвы у Симановича тогда ни денег, ни связей не хватило. Вот он к маме и пришел. На коленях стоял. Клялся, что любые расписки напишет, что все на себя берет и никаких претензий иметь не будет. А надежды не было практически никакой. Ну, мама пожалела его и взялась.

– И спасла, – понял Гуров.

– Спасла, – кивнул Гордей. – Деньги у нас в доме тогда уже были немалые, но он в первый раз меня бесплатно защищал – это потом уже я ему платить начал. И он ни разу меня не подвел.

– И с Максом?

– Можно сказать и так. Дело он, естественно, развалить не мог – там же чистосердечное было, но дали Максу всего два года.

– И отсидел?

– Здесь, в области, и только год, но как король. Я в колонии всем забашлял – время было такое, что они со своей нищенской зарплатой, на которую купить ничего нельзя, на все соглашались. Грев у Макса был такой, какой и ворам не снился. А еще я всех, кого можно было, напряг, чтобы он по УДО вышел, – вспомнил Гордей. – Пока его не было, мать его умерла. Я, конечно, похоронил ее по-человечески и Егора не в детдом, а в хороший интернат определил и платил за него. Потом Макс вышел…

– А почему же Макс сейчас не с тобой? – удивился Гуров.

– Да беда с ним приключилась, – пожаловался Гордей. – Туберкулез он подхватил – со здоровьем-то у него всегда неважно было. Так что он здесь под городом в туберкулезном санатории постоянно живет, за мой счет, естественно, а Егора я, как он школу окончил, к себе взял.

– Получается, Егор тебе всем обязан, – задумчиво сказал Гуров. – Так как же он мог тебя предать?

– А вот привезут его, тогда и узнаем, – не предвещавшим ничего хорошего голосом пообещал Гордей.

– Кстати, ты так и не сказал, куда он делся, – напомнил полковник.

– Вовка сказал, что когда мы этих подонков взяли, он бабе своей позвонил и сказал, что прийти не сможет, потому что поймали тех идиотов, которые на невесту его шефа собирались напасть, и возни с ними будет выше крыши.

– А на самом деле?

Вместо ответа Гордей протянул Гурову лист бумаги и ткнул пальцем – Егор звонил по тому же номеру, по которому совершенно безуспешно пытался дозвониться в вертолете Степан.

– Все ясно. Он понял, что если мы возьмем Александра… – начал Гуров, а Гордей закончил:

– То сдаст он своего информатора как миленький. Ты уж поверь, Гуров, что мои люди умеют спрашивать так, что им охотно отвечают.

– Ты этого не говорил, а я этого не слышал, – жестко заявил Лев.

– Только не пойму, почему он решил сбежать, если Александра уже предупредил? – недоумевал Гордей. – Вроде бы ему бояться нечего было.

– Может, и нечего было бояться, но вот, что некого, я бы не сказал, – поправил его Лев Иванович.

– То есть? – Гордей уставился на него.

– Прости за нескромность, – пожал плечами Гуров, – но при тебе же Василий Семенович мое звание и место работы назвал, а ты сам – мою фамилию. Вот Егор и смекнул, что найду я Александра как пить дать. И решил не рисковать.

– Правильно решил, – фыркнул Гордей. – Только куда он денется без денег, а он их очень любит. До домашней заначки ему не добраться и с карточки он деньги снять не сможет.

– Так куда он делся? – напомнил Лев Иванович.

– Он, гаденыш, дождался, когда мы взлетим, а потом у Вовки отпросился, – настроение у Гордея опять резко испортилось. – Объяснил, что дура-баба рвет и мечет, что он на день рождения ее матери прийти не сможет, и поставила ему ультиматум: если не придет, то пусть катится на все четыре стороны, а она его больше знать не желает. А Вовка знает, что он у меня в любимчиках, вот и отпустил. А я точно знаю, что никакой постоянной бабы у него нет.

– И на чем он уехал?

– В деревне какого-то мужика с машиной нанял, чтобы тот его до райцентра довез, а дальше он уже сам доберется, – сказал Гордей. – Да ты не волнуйся, найдут его. Когда я тревогу объявляю, люди очень шустро двигаться начинают, причем не только мои.

– Скажи, а ты никогда не замечал, что Егор тебя ненавидит? Или просто чувствовал что-то не то? – спросил Лев Иванович.

– Никогда, – покачал головой Гордей. – А почему ты спрашиваешь?

– Потому что не мог Александр просто так взять на улице к Егору подойти и предложить тебя предать, – рассуждал Гуров. – Кто-то должен был его на Егора вывести, причем такой человек, которому тот верит, потому это вполне могла быть и провокация с целью проверки на вшивость.

– Прав ты, конечно, – подумав, согласился Гордей. – Но кто?

– Есть у меня на этот счет одно соображение. Как я понял, Лариса тебя раньше презирала, а теперь люто ненавидит, так? – спросил Лев Иванович.

– Ежу понятно, она-то тут при чем? – удивился Гордей.

– А вот ты повспоминай, подумай и ответь, какие у него с Ларисой отношения были?

– Нормальные, – пожал плечами Гордей, – он же в основном с ней и выезжал. Погоди, – воскликнул он. – Ты думаешь, трахались они? А что? С нее станется, да и он парень молодой и смазливый.

– Да при чем тут это? – отмахнулся Гуров. – Хотя, может, и при чем. Только не о том ты сейчас думаешь – это же для тебя дело раз и навсегда прошлое. Просто, как я понял, женщина она хитрая, вполне могла почувствовать, как он к тебе по-настоящему относится. А уж если у них были близкие отношения, она точно знала, что он тебя ненавидит, потому что он не стал бы связываться с женой шефа, если бы был ему по-настоящему предан. А когда ты ее выставил, то какие бы у них отношения ни были, Егор точно знал, что пришедший от нее человек тебе точно добра не желает. Как тебе такой расклад?

– Ну, если она в этом замешала, шкуру с нее спущу, – взревел Гордей.

– Угомонись, – попросил Лев Иванович. – Я с ней сам побеседую, а то ты еще пришибешь ее ненароком накануне собственной свадьбы. Тебе это надо? Кстати, как ее имя полностью?

– Лариса Петровна Самсонова эту тварь зовут. Хорошо, поговори, – почти прорычал Гордей. – Только я с тобой Лешего отправлю.

– Не доверяешь? – Лев Иванович удивился так, что даже не обиделся – настолько неожиданно прозвучало предложение Гордея.

А тот, услышав, что сказал полковник, остолбенел и, в свою очередь, уставился на него.

– Не то ты сказал, Гуров. Не подумав, сказал. Просто ты эту гадину не знаешь. Ну, упрется она или пошлет тебя куда подальше, что делать будешь? Логически доказывать ей, что она виновата?

– А Леший ее пытать будет? – поинтересовался Лев. – Если так, то я в этом не участвую и разбирайся дальше сам как хочешь.

– Скажешь тоже – пытать, – рассмеялся Гордей. – Да в его присутствии люди сами собой до того разговорчивыми становятся, что и не остановишь. Все скажут как на духу.

– Ну, если так, то я не возражаю, – несколько успокоился Гуров. – Да и любопытно мне посмотреть на человека, который один целого взвода стоит.

– Сейчас познакомлю, – пообещал Гордей и подошел к двери, открыв которую, крикнул: – Толик, позови Лешего.

– Он у тебя здесь в доме живет? – удивился Гуров.

– Не в самом доме, но на территории – у него отдельный дом, – объяснил Гордей. – Не волнуйся, сейчас придет.

Гордею сейчас было не до еды, а вот Гуров здорово проголодался и, не выдержав, спросил:

– Хозяин, у тебя здесь кормить собираются или нет? А то на ужин в санаторий я уже опоздал, а есть хочется.

– Извини, – спохватился тот. – Пойдем сообразим чего-нибудь.

Они спустились в кухню, и Гордей, поведя носом, сказал:

– Опять мужики консервы жрали. Нет чтобы что-нибудь нормальное приготовить.

– Вот приедут завтра женщины, тогда и наешься от пуза вкусненького, а пока потерпи.

Гордей включил чайник и полез копаться в холодильнике, попутно сообщая, что там есть:

– Сосиски, сардельки, пельмени, вареники и прочие полуфабрикаты, сыр, колбаса, даже хлеб почему-то тоже сюда засунули… – Он переместился к шкафу и сказал: – Вот, каша гречневая с мясом. Раз животом маешься, тебе это должно подойти.

– Не торопись делать из меня инвалида, – сварливо заметил Гуров. – Надеюсь, что от одного раза ничего не случится, – и он погремел лежавшим в кармане пиджака флаконом с таблетками, с которым теперь не расставался.

Гордей открыл стеклянную банку и сунул ее в микроволновку, а потом, выключив успевший закипеть чайник, спросил:

– Тебе чай или кофе?

– Черт с ним, гулять так гулять, давай кофе, – ответил Гуров, хотя его ему настрого запретили.

Гордей поставил на стол банку кофе с сахарницей, два больших бокала с ложками, простые обеденные тарелки с вилками, чайник, а потом взял голой рукой из микроволновки банку с кашей и тоже поставил ее на стол.

– Накладывай себе сам, – предложил он.

Они начали есть, и тут у Гурова за спиной раздался звук открывшейся двери. Шагов он не услышал, поскольку сидел от двери далековато – кухня, как и все остальные комнаты в доме, была огромной, размером метров в тридцать, если не больше.

– Привет, Леший, садись с нами, – предложил Гордей. – Где что стоит, сам знаешь.

Гуров повернулся и… Да, этот человек стоил целого взвода. Ростом чуть пониже самого полковника и отнюдь не косая сажень в плечах, он был одет во все черное: джинсы, водолазка, кожаная куртка, носки и кроссовки. Длинная стрижка совершенно седых волос закрывала его уши, аккуратная бородка – практически все лицо, а глаза – большие темные зеркальные очки, на руках у него были тонкие лайковые перчатки опять-таки черного цвета. Но вот только шутить по этому поводу, как в известной песне Владимира Высоцкого, «чтоб не делать отпечатков», как-то не хотелось. Гуров, если надо, и сам мог нагнать страху на кого угодно, а вот этому человеку делать этого не надо было. Стоило только взглянуть на него и тут же становилось понятно, что перед тобой дикий хищный зверь, давно попробовавший свежей крови, который только и ждет случая, чтобы насладиться ею вновь, и витавшая вокруг него едва сдерживаемая агрессия практически била в нос, как духи неумеренно надушившейся женщины. Он не играл, не старался никем и ничем казаться, не притворялся, он просто был настоящим зверем, и было бы верхом безумия даже подумать о том, чтобы противостоять ему. Тут бы живым ноги унести и то счастье.

Леший отрицательно покачал головой, давая понять, что есть не будет, и сел за стол так, чтобы за спиной была стена. Ему в этом доме ничего не угрожало, но это была выработанная годами привычка, от которой просто так не избавишься.

– Как знаешь, – как ни в чем не бывало, сказал Гордей. – Познакомься, это полковник Гуров Лев Иванович. Он из МУРа, да я тебе о нем рассказывал.

Леший просто кивнул, да у Льва и не было желания с ним за руку здороваться.

– Я тебе сейчас ситуацию обрисую, чтоб ты знал, что к чему.

Гордей кратко, но исчерпывающе рассказал Лешему, что случилось, а тот просто кивал, давая понять, что все понял. Временами он поворачивал голову к Гордею и тогда тот начинал говорить подробнее. Когда Гордей закончил, то сказал:

– Льву Ивановичу нужно с Лариской поговорить. Ты случайно не знаешь, где она точно обитает? – Леший кивнул. – Тогда сейчас, как поедим, вы к ней поедете, он с ней говорить будет, а ты просто поприсутствуй. Ты же знаешь, как она умеет людям мозги пудрить, вот и проследи, чтоб она не финтила. – Леший опять кивнул.

Гуров допивал кофе, когда дверь открылась, и вошел невысокий щуплый мужчина с нездоровым румянцем на лице, и Гуров понял, что это Максим.

– Привет честной компании, – настороженно сказал он и уставился на полковника маленькими, черными и злыми глазами. – Что у тебя случилось, брательник, что ты меня на ночь глядя выдернул? Понимаю, что не с большой радости, но надеюсь, что с тетей Люсей это не связано?

– Нет, у нее все в порядке, – успокоил его Гордей.

– Слава богу! – В голосе пришедшего послышалось искреннее облегчение.

– Это Макс, – сказал Гордей Гурову.

– Уже сам понял, – кивнул Лев Иванович.

– А это что за кент? – Максим повел подбородком в сторону единственного незнакомого ему тут человека.

– Полковник полиции из Москвы, Гуров Лев Иванович, – представил Гордей.

– Ба! – с нескрываемым ехидством воскликнул Максим. – С какими людьми ты теперь за одним столом сидишь. Сказал бы мне кто такое в прежние времена, я бы ему в морду въехал.

– Что было, то быльем поросло, – веско сказал Гордей.

– И то правда, – согласился Максим, садясь к столу. – Так что за беда?

– Макс, ты Егору ничего об Аленушке не говорил? – спросил Гордей.

– Дай подумать, да ничего. – Максим недолго помолчал, глядя в сторону, а потом неуверенно сказал: – Хотя… Он тут приехал ко мне не так давно. Слово за слово, а потом спросил: «Чего это шеф такой странный стал? Сияет, как красно солнышко. Дела забросил, по вечерам только с одним Лешим куда-то уезжает. В доме ремонт такой затеял, что только дым коромыслом. Уж не продавать ли собрался? А то, как он Лариску оттуда с дочками выставил, там такой разгром был, ничего целого не осталось». Я ему сказал тогда, что ты жениться собрался, вот ремонт и затеял, чтобы молодую жену в нормальный дом привести.

– А что именно ты о ней сказал? – уточнил Гордей.

– Ну, – Максим пожал плечами, – что красавица необыкновенная – ты же мне фотку показывал, что зовут Еленой, работает нотариусом. Вроде все. А что, не надо было?

Он недоумевающе уставился на Гордея, а тот, отвернувшись, молчал и в ответ на этот вопрос только горестно покачал головой.

– Да что Егор натворил-то? – не выдержав его молчания, уже нервно спросил Максим.

– Судя по всему, предал меня, – нехотя объяснил Гордей.

– Это шутка такая? – даже как-то растерянно спросил Максим.

– Ага, – хмуро ответил Гордей. – Я для того и попросил тебя привезти, чтобы вместе посмеяться.

– Своими руками убью гаденыша, – взревел Макс и, сорвавшись с места, начал метаться по кухне, причем по его тону было ясно, что он действительно способен убить собственного брата. – Сигарету дай, – потребовал он, когда, устав бегать и крыть во весь голос своего родственника распоследними словами, остановился возле стола.

– Не дам, тебе нельзя, – покачал головой Гордей.

– Ничего, один раз можно, – отмахнулся Максим. – Не каждый день мне сообщают, что мой брат сукой оказался. И выпить налей.

Осуждающе покачав головой, Гордей кинул на стол пачку сигарет и полез в холодильник за водкой. Максим закурил и тут же, побагровев и закрыв рот рукой, отбежал в сторону и уже только там долго и тяжело закашлялся – видимо, боялся других заразить. Отдышавшись и вытерев слезы, он вернулся к столу – со второй затяжкой дело пошло лучше, и он, махом выпив полстакана водки, потребовал:

– Рассказывай все с самого начала.

Гуров поднялся из-за стола, а следом за ним и Леший, и сказал:

– Ну, мы поедем тогда – чего нам опять все это слушать.

– С богом, – напутствовал их Гордей.

«А вот это уже перебор, – подумал по дороге Гуров. – Тут точнее было бы выразиться: «С дьяволом!», потому что святость и Леший – понятия несовместные».

Во дворе они сели в джип – Леший за руль – и поехали. Леший молчал, да и Гурову как-то не хотелось разговаривать, хотя этот непонятный человек заинтересовал его невероятно, но он понимал, что расспрашивать о чем-либо бесполезно – статуя Командора была бы более разговорчивой, да и небезопасно. Судя по направлению, они двигались на окраину города, где остановились возле задрипанного бара, войдя в который, Гуров понял, что бар это только по названию, а на самом деле обычная забегаловка.

– Где мне найти Ларису Петровну Самсонову? – поинтересовался он у стоявшего за стойкой бара парня.

– Кого? – удивленно переспросил тот. – Нет у нас таких, – он недоуменно пожал плечами, а потом спохватился. – А-а-а-а. Это Петровна, посудомойка. Я сразу и не сообразил. Просто ее у нас так никто не зовет.

– Так где она? – спросил Гуров.

– В подсобке посмотрите, там должна быть. Вон в ту дверь пройдите, – он указал на дверь в углу зала.

Гуров с Лешим пошли туда и оказались в коридоре. Они заглядывали во все двери по обе его стороны и наконец в одной из комнат увидели группу женщин. Сейчас они курили и пили кофе, но, судя по бутылке водки на столе, в которой на дне оставалось граммов пятьдесят, не больше, и еще двум пустым на полу, а также остаткам закуски на столе, до этого они крепенько набрались. Гуров терпеть не мог разговаривать, а тем более допрашивать пьяных женщин, потому что до трезвой еще можно как-то достучаться, а вот у пьяной перепады настроения происходят мгновенно и зачастую по неизвестной даже самой женщине причине, так что добиться толку от нее бывает практически невозможно. Но деваться было некуда, и он вошел, а Леший остался в коридоре.

– Здравствуйте, кто из вас Лариса Петровна, – приветливо спросил Лев Иванович.

– Ты чего сюда приперся? Чего здесь забыл? – мигом взвилась одна, судя по заплетающемуся языку, изрядно под мухой, чьи щеки когда-то были крест-накрест прочерчены бритвой, потому что только от нее на всю жизнь остаются такие ничем не сводимые шрамы. – Не видишь, что ли, отдыхаем мы.

– Хочешь жаловаться, так иди и в книге распишись, а мы потом всем этим подотремся, – с пьяным смехом поддержала ее другая.

– Зачем же вы так сразу на меня накинулись? – улыбнулся им Гуров. – Вы же еще не знаете, зачем я пришел, а уже ругаетесь.

– Бабы, – радостно заорала третья. – У нас тут ухажер появился. Как делить будем?

– Только ухажер какой-то плюгавенький, в сапогах раздолбанных, – еще одна показала пальцем на его ноги.

А Гуров действительно до сих пор был все в тех же, данных ему Еленой, сапогах, потому что его туфли остались в деревне. И ругань, и насмешки он перенес совершенно спокойно – жизнь и служба научили его не реагировать на такие вещи – и дожидался, когда бабы выдохнутся. А те, дорвавшись до человека, над которым можно безнаказанно издеваться, и не собирались останавливаться, изощряясь в остроумии, как они его понимали, и сыпали такими словечками, которые и мужики, бывает, стесняются произносить. И вдруг словно кто-то звук выключил, на комнату обрушилась мертвая тишина – Гурову даже оборачиваться не надо было, чтобы понять, что в комнату опять-таки бесшумно вошел его спутник.

– Леший… – почти беззвучно с ужасом в голосе прошептала, мертвенно побледнев и даже закрыв глаза, женщина с изуродованным лицом.

– Как я понял, это вы Лариса Петровна? – обратился к ней Гуров.

Не открывая глаз, она кивнула.

– Тогда будьте любезны ответить мне на несколько вопросов. Вам знаком такой человек: смуглый, черноглазый брюнет, волосы зачесаны назад, очень холен и обходителен, рост приблизительно сто семьдесят пять – сто восемьдесят сантиметров, представляется Александром, – спросил он.

Она снова кивнула, не открывая глаз.

– Это его настоящее имя? – продолжал Гуров.

Она пожала плечами.

– Как он вас нашел? – Она молчала, и он поторопил ее: – Слушаю вас.

Губы ее задрожали, она опустила голову, но начала говорить:

– А чего меня искать? После той истории на меня весь город пальцем тыкал. Нигде на работу устроиться не могла, слава богу, что хоть сюда взяли.

– То есть найти ему вас было несложно, – резюмировал Лев Иванович и спросил: – И что же он хотел?

– Ну, посочувствовал для начала, а потом сказал, что мы с ним товарищи по несчастью, потому что Ванька… Иван Александрович, – быстро поправилась она, испуганно глянув на Лешего, – его тоже сильно обидел: бизнес его развалил и по миру пустил. От него после этого жена ушла и детей забрала, к родителям уехала.

– И вы ему поверили?

– После того что он с Виталькой и со мной сделал, да, – глядя в пол, буркнула она.

– Согласен, что его меры были жесткими, но ведь ответными. Вы сами его на это спровоцировали, – заметил Гуров.

– Дура была, что с Алкой язык распустила. Кто же знал, что он подслушивал? А промолчи я, так и продолжала бы жить как жила, – с вызовом заявила она. Видимо, хмель на какой-то момент взял верх над здравым смыслом, но она тут же вспомнила о присутствии безмолвно стоявшего Лешего и сникла.

– И что же этот Александр собрался делать? Полагаю, что он не просто пришел к вам поплакаться, – продолжал Гуров.

– Он сказал тогда, что жизни не пожалеет, но отомстит. Я ему говорила, чтобы он мысль эту бросил, потому что сдохнет раньше, чем что-нибудь сделать успеет. А он уперся и ни в какую. Ему, мол, без детей жизнь не в жизнь, так что все равно погибать, но раньше он хочет отомстить. Совета моего просил, как лучше к Гордееву подобраться, – глядя в сторону, рассказывала Лариса.

– Я понимаю, что особой любви к Ивану Александровичу вы никогда не испытывали, но как же вы могли так рисковать, зная его характер? – удивился полковник.

– Так разговор-то под бутылку и постель был, – объяснила она. – Напилась я с горя, когда обо всех своих злоключениях вспомнила, вот и понесло меня по кочкам. А Сашка все клялся, что о моем участии в этом деле он даже под страхом смерти не скажет. Кто же знал, что он такой тряпкой окажется?

«Правильно говорят, пьяная баба себе не хозяйка», – подумал Гуров и сказал:

– Александр здесь ни при чем, это я вас вычислил.

– Как? – Она удивленно уставилась на него.

– Работа у меня такая, – объяснил Гуров и, возвращаясь к теме разговора, спросил: – Так что же вы ему посоветовали?

– А что я могла посоветовать? – пожала плечами она. – Я же в делах Гордеева ничего не понимала, да и времени сколько прошло…

– Но вы направили его к человеку, который точно знает, как сейчас обстоят дела и какая у Ивана Александровича болевая точка, так? – Она кивнула. – И кто же это? Имя скажите, – потребовал он, добавив: – Учтите, что я и сам его знаю, но если назову первым, то вам хуже будет, хотя и так придется несахарно.

– Егор это, – быстро сказала она.

– Да, это Егор, – подтвердил Гуров. – Как вы думаете, почему он согласился на предательство?

– А чего тут думать? Я и так знаю, – быстро заговорила она. Видно, до нее только сейчас дошло, в какую историю она вляпалась и какие могут быть последствия. – Да ненавидит он Гордеева лютой ненавистью, всю жизнь ему отомстить хотел.

– За что? – удивился Гуров. – Иван Александрович о нем заботился, выучил, к себе взял, работу дал, за которую, как я полагаю, Егор получал очень хорошие деньги. Он же у Гордеева в любимчиках ходил, чего ему спокойно не жилось?

– Он считает, что Гордеев его брата специально посадил, чтобы весь бизнес себе забрать и денежки заграбастать. И Макс из-за этого туберкулезом заболел. В санатории теперь живет вместо того, чтоб свою долю требовать и на равных в бизнесе участвовать. Егор считал, раз Максим от дел отошел, то он, как его брат, мог бы во всем участвовать. А он вместо этого в холуях бегает, хотя мог сам бы хозяином быть.

– Иван Александрович мне другое говорил, да и Макс, судя по всему, своей судьбой вполне доволен, – заметил Лев Иванович. – Но мы отвлеклись, так как же вы их свели?

– Рассказала я Сашке про Егора. Он мне свой сотовый дал, и я прямо с него Егору позвонила. Сказала, что, мол, придет к тебе человек от меня, и ты можешь ему верить как мне. Все. Больше я Сашку не видела.

– Простите за нескромный вопрос, но если у вас с Егором были такие доверительные отношения, то не были ли они еще и близкими? Иначе говоря, вы были любовниками?

Она в ужасе посмотрела, но не на Гурова, а на Лешего и все-таки кивнула.

– То-то он с вами так разоткровенничался, – покачал головой Лев. – Только я сильно сомневаюсь, что он действительно вас любил. Или он так мстил Гордееву?

– Да какая там любовь? – усмехнулась Лариса. – Так, от скуки с ним развлекалась, а вот он планы строил…

– Какие планы? – быстро спросил Гуров, потому что она, поняв, что ляпнула лишнее, мгновенно замолчала. – Лариса, говорите все до конца, – очень настойчиво попросил он. – Поймите, Егора с минуты на минуту возьмут, и тогда уже он будет вас топить, как вы его, мальчоночку, соблазнили да на кривую дорожку завели. Я говорю вам все это не потому, что вы мне симпатичны, вовсе нет. Просто у вас две дочери, которые не виноваты в том, что у них такая мать. Но им нужна именно родная мать. Вы понимаете, о чем я? – С ужасом глядя на него, она кивнула. – Тогда отвечайте откровенно – он что, собирался через вас к деньгам Гордеева подобраться?

– Типа того, – прошептала Лариса. – Мол, если Гордея не станет, то мы пожениться сможем и все такое.

– То есть Егор задумывался об убийстве Ивана Александровича? – уточнил Гуров.

Но Лариса стояла, зажмурившись и сжавшись в комочек, словно ожидая удара, а потом раздался звук, который ни с каким другим невозможно перепутать. Полковник посмотрел на пол и увидел, что она описалась от страха. Почувствовав, что рядом с ним кто-то есть, Гуров глянул в сторону и увидел, что Леший теперь стоит сбоку от него, только очков у него на лице уже не было – он их в руке держал и смотрел прямо на Ларису. Увидеть выражение его глаз Гуров не мог, но, судя по реакции женщины, его взгляд вряд ли был дружелюбным.

– Да, – наконец почти крикнула она. – Хотел он Гордеева убить, но не мог придумать, как это сделать, чтобы самому в стороне остаться.

– А вы его деятельно отговаривали? – насмешливо спросил Лев Иванович и, не дожидаясь ее ответа, уверенно сказал: – Сомневаюсь. Думаю, что вы были не против такого расклада, но вот в мужья выбрали бы не Егора, а Виталия, который, будь вы при деньгах, мог бы развестись с женой. Так?

– Да пропадите вы все пропадом, – срываясь в истерику, заорала она. – Да. Да. Да.

– Не шумите, – поморщился Гуров. – Эту ситуацию вы сами создали, винить вам некого. Как говорится, посеявший ветер, пожнет бурю. Ну что же, мне все понятно. Вопрос не в тему: кто вас так разукрасил? Понимаю, что не Гордеев, так кто?

– Да вам-то какое дело? – взвилась она.

– И все-таки, – настаивал Лев.

– Это Макс был. Когда дело старухи… – она посмотрела в сторону Лешего, но не ему в лицо, а на ноги и поправилась: – То есть Людмилы Алексеевны касается, так он совсем бешеным становится, себя не помнит.

– Так вы потому дочек подальше увезли, что за них боялись? Считаете, что он мог с детьми расправиться? Ведь причиной болезни Людмилы Алексеевны стали именно они? – допытывался Гуров, чтобы иметь представление о том, на что еще способен в бешенстве неуправляемый Максим, потому что не хотел ввязываться в дело с трупами, а жизнь Егора, да и самой Ларисы теперь висела на волоске.

– С него станется, – нехотя ответила она. – Да и какая жизнь у девочек в городе была бы, если их так ославили? И потом, откуда у меня деньги, чтобы их содержать? Они же к совсем другой жизни привыкли, а зарплата у меня, сами понимаете, какая. А в деревне все же полегче: там корова, коза, куры, огород свой.

– Знаете, не хочу быть плохим пророком, но вам лучше немедленно, понимаете? – немедленно уехать в неизвестном направлении, – настойчиво посоветовал Гуров. – После того что вы наделали, вы можете лишиться не только работы. Вы понимаете меня?

– Я сегодня же уеду, – крикнула она.

– Нет, вы меня не поняли, – покачал головой Лев Иванович. – Немедленно, сейчас же, – подчеркнул он.

Гуров повернулся, собираясь уходить, но вот Леший как стоял, так и остался стоять, только теперь он медленно поворачивал голову, рассматривая остальных женщин. Глаза его снова были закрыты очками, но напряжение витало в комнате практически ощутимое на ощупь. И вдруг под его взглядом одна из женщин как-то засуетилась, задергалась.

– Вы что-то знаете? – тут же спросил ее Гуров, поняв, что волнуется она неспроста.

– Я разговор нечаянно подслушала, – неуверенно начала она.

– Говорите, говорите, – ободрил ее Лев Иванович.

– Понимаете, я этого мужчину, что к Ларисе приходил, хорошо запомнила, потому что у нас такие тут редко появляются, – начала она. – А потом его на остановке видела. Дождь сильный был и все под навесом сбились, теснота страшная, и я у него прямо за спиной оказалась. А тут у него телефон зазвонил, он его включил, и я услышала, как какой-то мужчина сказал ему: «Привет тебе, Роман Филиппович. Порадуй меня, расскажи, как у тебя дела». А мужчина этот ответил: «Доложи, что все в порядке, и дело это я закрою в течение нескольких дней». А тот, кто звонил ему, на это сказал: «Смотри, головой за это отвечаешь, второго косяка тебе не простят». Так что мужчину этого не Александром зовут. Вот и все.

– Спасибо вам огромное, – проникновенно сказал Гуров. – Вы нам очень помогли.

Леший же, по своему обыкновению, ни слова не произнес.

В доме Гордея, по-прежнему на кухне, когда Гуров собрался было рассказать хозяину дома то, что узнал, Леший его опередил и поставил на стол диктофон. Гордей и присутствовавший там же Макс молча выслушали запись, а потом Максим сорвался с катушек. «А у него очень серьезные проблемы с психикой, – подумал Гуров, наблюдая за ним. – Да и неудивительно – при матери-алкоголичке, да и папаша, видимо, был того же поля ягода». А Максим был вне себя от бешенства и уже не мог даже связно ругаться, и слышались только какие-то обрывки слов. Он рвался бежать во все стороны сразу, чтобы немедленно найти брата и расправиться с ним, а способы казни у него были один изощреннее другого. Обессилев, он наконец рухнул на стул и замолк, схватившись за голову. И Гордей, и Леший смотрели на все это совершенно спокойно и даже не пытались его как-то утихомирить, что было правильно, потому что Максиму надо было выпустить пар.

– Вы Егора нашли? – тихонько спросил Гуров.

– Везут, – ответил ему Гордей. – Не удержался-таки, заехал за деньгами домой. Там его и взяли.

– Я с ним сам разговаривать буду, – решительно заявил Макс. – Это дело семейное. Не будь он моим братом, не попал бы к Ивану и не было бы всей этой истории.

– Тебе виднее, – пожал плечами Гордей.

– Мне бы хотелось поприсутствовать – вдруг он что-нибудь полезное скажет, – предложил Гуров.

– Сиди, полковник, – согласился Максим и предупредил: – Только не вмешивайся, чтобы под раздачу не попасть.

Вообще-то, справиться с Гуровым Максиму, каким бы бешеным он ни был, было не по силам, но полковник предпочел благоразумно помолчать: в каждой избушке – свои погремушки.

– Так вы же сами сказали, что это дело семейное, – спокойно заметил он.

Они сидели и молчали. Но вот привезли Егора, его ввели, точнее, внесли в кабинет то, что от него осталось, и бросили на пол. Его лицо сейчас больше напоминало кровавую кашу, да и вся фигура свидетельствовала о том, что ему лихо досталось.

– Не перестарались? – спросил Гордей.

– Нет, это так, вид один. Ты же сказал, что он живой нужен, вот мы с ним аккуратненько и обошлись, – объяснил один из парней, положив на стол «дипломат». – Сам знаешь, что мы ненароком и кулаком зашибить можем. А он, сволота, отбивался изо всех сил, еле справились с ним, даже когда его скрутили, кусался, царапался и лягался, а уж крыл нас и тебя последними словами.

– Что это? – Гордей кивнул на портфель.

– Мы посмотрели – деньги там, рубли, доллары и евро. Сколько – не считали, – ответил парень.

– Прислоните его к стенке и уходите, – приказал Гордей.

Парни посадили Егора так, чтобы спиной он опирался о стенку, и вышли. Когда они остались одни, Егор с трудом разлепил глаза, а Гордей снова включил запись.

– Ну, что сказать можешь? – спросил он, когда она кончилась.

Егор молчал, и Макс, изо всех сил стараясь быть спокойным, спросил:

– Скажи мне, паскуда, как ты додумался Ивана предать? О том, что ты его убить планировал, я с тобой отдельно говорить буду. А сейчас скажи, сколько тебе, иуде, заплатили? Судя по этому, – он грохнул кулаком по «дипломату», – немало. Ты ведь у нас с детства денежки любишь. За бесплатно чихнуть не согласишься. Этого за тобой никогда не водится. Ты всегда и во всем свою выгоду искал. Чего молчишь? Тебя, сучонка, Иван в люди вывел, а ты его как отблагодарил?

Терять Егору было нечего, и он пошел в наступление, стремясь внести раскол между Гордеем и братом.

– А я не хочу, как ты, с барского стола объедки подбирать, – с трудом шевеля губами, сказал он. – Я всему этому такой же хозяин, как и он.

– Какой кретин тебе это сказал? – проорал Максим.

– Мама, – прошептал Егор.

– Не смей при мне эту паскуду мамой называть, – взвился Макс. – Тебе ли не знать, какая это тварь была?

– Она мне мать, – стоял на своем Егор.

– А мне – нет, – отрезал Максим. – Да я никогда в жизни не забуду, как я весь избитый обратно в детдом босиком в одних трусах ковылял, – кричал он. – Как потом с воспалением легких валялся. Или ты об этом не знал? Как потом она те деньги, что я на тебя давал, и вещи твои, мной же купленные, сначала пропивала, а перестала только тогда, когда я пригрозил ей шею свернуть.

– Неправда. Она хорошая была. Она мне все объяснила, – уже громче сказал Егор – видимо, он начал понемногу приходить в себя.

– Что? Что эта пропойца могла тебе объяснить? – кричал Макс.

– А то, что Гордей тебя специально посадил, чтобы все себе забрать.

– Дурак, – почти простонал Максим. – Да это я сам решил, что лучше мне вместо Ивана отсидеть, чтоб бизнес не развалился. Потому что я в делах дурак дураком, а у него мозги варят. Не понимаю я ничего в бизнесе. Я бы таких дел натворил, что все по миру пошли бы. А то, что с туберкулезом вернулся, так это карта так легла, в этом его вины и подавно нет.

– А еще она сказала, что если бы не сел, то мы бы совсем по-другому жили, – продолжал Егор.

– А так тебе плохо жилось? – издевательским тоном спросил Максим. – Кто твою мать похоронил и памятник поставил? Кто тебя, сволочь, не в детдом, как меня когда-то, а в интернат определил? Ты на чьи деньги одет-обут был? На мои? Да я никогда в жизни столько бы не заработал, потому что у меня мозги по-другому устроены. Кто тебе квартиру купил в Белогорске? Кто тебя все эти годы кормил-поил?

– А мне его сладкий кусок в горло не лез, – с вызовом сказал Егор.

– То-то такой гладкий вырос, – воскликнул Максим.

– У него руки по локоть в крови, – продолжал Егор.

– А вот этого на нем нет. И никогда не было. – И Максим даже руками развел.

– Он тех двух мужиков, что его родных убили, живьем сжег, – напомнил Егор. – А они, между прочим, свое отсидели.

– Вот-вот. Они мне это же перед смертью кричали, – ерническим тоном подтвердил Максим и тут же сорвался на крик: – Только ни один срок Ивану его мать с отцом и сестренку крошечную не вернет. Как и детства его загубленного.

– Почему тебе? – Кажется, только сейчас Егор по-настоящему испугался.

– Потому что это я их казнил и объяснил за что. И время для этого выбрал такое, чтоб на Ивана и тени подозрения не пало, алиби у него на это время было железное – он на собственной свадьбе гулял, а я ему вот такой подарок сделал.

– И Лариску он изуродовал. – Егор изо всех сил старался найти хоть какое-нибудь оправдание своему предательству.

– Это она тебе так сказала? – даже опешил Максим, но тут же взял себя в руки. – Ну и тварь. Да у Ивана никогда в жизни на женщину, какой бы шалавой она ни была, рука не поднимется. Это я ее наказал.

– Что ты с ней сделал? – удивился Гордей.

– А личико ей пописал, чтоб на всю жизнь память о ее подлости осталась. Да если б только тетя Люся из-за этих тварей умерла, я бы их всех троих порешил.

– Вечно ты со своей тетей Люсей, – буркнул Егор. – Мать родную ненавидишь, а на нее молишься.

– Ты тетю Люсю не трожь, – с угрозой в сразу севшем голосе прохрипел Максим. – Святая она женщина. Я ей никто был, а она меня от смерти спасла. Я в жару метался, а она мне тряпку мокрую на лбу меняла. Рядом со мной сидела и за руку держала. – Он все больше и больше накалялся и уже почти не владел собой. – Да я только благодаря ей и понял, что на свете не все бабы – суки. Хотя нормальные все равно редко встречаются. Ты думаешь, почему мы с Иваном в детдоме враждовали? А потому что завидовал я ему и таким, как он, черной завистью. Потому что у него мать была. Нормальная, любящая, заботливая. И светлая память о ней с ним на всю жизнь останется. А что я могу вспомнить? Как эта тварь пила без просыпу и меня била? Собутыльников ее вечных? Так что ты имя тети Люси даже и произносить не смей, – крикнул он и зашелся в страшном, выворачивающем все нутро кашле.

Поняв, что пора это прекращать, потому что скандал между братьями мог продолжаться бесконечно, Гуров сказал:

– Извините, что вмешиваюсь, но время позднее, а мне еще в санаторий возвращаться. Так не перейти ли нам к сути дела, а потом без меня продолжайте свои семейные разборки хоть до утра.

– Ладно, – тяжело дыша, нехотя буркнул жадно пивший воду Макс и обратился к брату: – Ты, гнида, сейчас нам очень подробно расскажешь, что за мужик к тебе приходил, что говорил, планировал, а что сделать просил. И лучше не молчи, не доводи до греха.

– Вы и так все знаете, ничего нового я вам не скажу, – буркнул Егор.

– А вот здесь ты ошибаешься, просто еще сам не знаешь, что ты знаешь, – объяснил ему Гуров и обратился к остальным: – С вашего позволения, возьму-ка я временно власть в свои руки.

Переставив стул поближе к Егору, Гуров сел и сказал:

– Начнем с начала. Почему ты вообще решил с этим человеком встретиться? Где и в какой день это было, в какое время? Как он тебе представился? Как он тебе показался? Потому что люди на женщин и мужчин разное впечатление производят. Где и как вы с ним разговаривали, что ели, что пили, да как, его слова мне нужны максимально точно, как договорились о связи, в какую сторону он ушел или уехал. Ну, приступим, благословясь.

– Говори все как на духу, – потребовал Макс. – А то ты меня знаешь.

– Он мне позвонил на следующий же день утром и предложил встретиться, – начал Егор.

– И ты тут же побежал со всех ног, – хмыкнул полковник. – Что тебя заинтересовало?

– Так я со слов Ларисы понял, что у мужика зуб на Гордея, – объяснил парень.

– Ага, почувствовал родственную душу. Итак, он тебе позвонил и что сказал? Максимально дословно.

– Спросил, не располагаю ли я временем для встречи, я сказал, что в любой момент. Тогда он сказал, что ждет меня в кафе в парке на Песчаной…

– Он именно так сказал? «Не располагаю ли», – переспросил Гуров и Егор кивнул. – Гордей, карта города есть?

– Сейчас найду, должна быть, – сказал тот и вышел, а вернувшись, разложил карту на столе. – Вот это Песчаная, а это парк.

– Сколько выходов?

– Из кафе? – уточнил Гордей.

– И из парка, – добавил Гуров.

– Из кафе два: для посетителей и служебный, а из парка – три: на Песчаную, в переулок Коммунаров и на Талалихина, а с четвертой стороны – стадион, но он сейчас на ремонте и откроется только весной, – объяснил Гордей.

– Пройти через него можно? – спросил Лев.

– Не думаю, – покачал головой Гордей. – Там забор высоченный был – работают-то частники, а они над своим добром трясутся, чтобы не разворовали, вот и охраняют, там еще и сторож есть.

– Надо проверить, – сказал Гуров и Гордей с готовностью покивал:

– Сделаем.

– Поехали дальше. – И Лев снова повернулся к Егору. – Ты вошел в кафе, как ты его узнал?

– Он сказал, что в углу сидеть будет, так и оказалось. Прямо в углу спиной к стене и сидел, да там народу-то почти не было – утро же.

– Так, ты подошел, поздоровался, сел, что дальше. Как он тебе представился?

– Сказал, зовите Александром.

– Даже с отчеством не стал заморачиваться, а ведь он старше тебя. Как ты думаешь, сколько ему лет?

– Сорок пять точно будет, хотя молодится изо всех сил.

– Почему ты так решил? – допытывался Гуров.

– Да уж больно у него рожа холеная, не иначе как он ее кремом каким-нибудь мажет или еще что-нибудь делает. Выбрит до синевы и одеколон какой-то такой… Необычный. Руки тоже такие, явно ничего тяжелее ручки в них не держал. И еще, мне показалось, что он волосы красит, цвет-то черный, но… Неестественный какой-то.

– Ясно, с этим разобрались, – кивнул Лев Иванович. – Что на столе было?

– Ничего. Он потом официантку подозвал. Себе кофе заказал, ну и я тоже за компанию.

– Он курил?

– Нет, – уверенно сказал Егор, а потом задумался и растерянно сказал: – Но табаком от него пахло, только непонятным каким-то. Да он и кофе пить не стал, попробовал только и тут же в сторону отставил.

– Не понравился, значит.

– Да нет, оно вкусное было, – возразил Егор.

– Но не для него. Теперь главное, как он с тобой разговор начал?

– Он сначала моей выдержкой восхищаться – мол, как я могу столько лет работать на человека, который мою семью ни с чем оставил, да еще из-за него мой брат неизлечимой болезнью заразился. Он бы, мол, не выдержал и обязательно отомстил. Ну, я сразу понял, куда он клонит, и спросил, что ему надо. Он объяснил, что нужно у Гордея найти такую болевую точку, что надави на нее, и он все отдаст. Я ему объяснил, что Гордей мужик твердокаменный и на него не надавишь, а он на это – что у любого человека можно слабое место найти: жена, дети, мать, любовница и так далее. И главное тут даже не материальная выгода, а унижение, которое человек испытает, если его нагнуть и показать, что он не царь природы, а ничтожество. Я ему тогда сказал, что жену с девчонками он, как из дома вышиб, так и не вспоминает о них, мать его приемная – женщина очень больная – сердце у нее, и сейчас она в городской квартире живет, и сиделка при ней. А он мне на это, что с пожилой, к тому же больной женщиной нельзя связываться – не дай бог, помрет и тогда расклад совсем другой будет, а ему ничьи смерти не нужны. Я подумал-подумал и сказал, что у Гордея вроде бы любовница постоянная появилась, и он к ней каждый вечер ездит. Тогда Александр попросил меня все о ней выяснить.

– И тогда ты, сучонок, ко мне приехал, – влез в разговор разъяренный Макс. – А я, дурак, тебе все и выложил.

– Подождите, Максим, – твердо попросил Гуров, опасаясь, что допрос опять превратится в выяснение отношений между братьями, и спросил Егора: – Сколько он тебе обещал?

– Штуку баксов за информацию.

– Серьезные деньги по здешним меркам, – заметил Гордей.

– Да уж не поскупился, – задумчиво сказал Лев. – Скажи мне Егор, кто первым из кафе ушел?

– Я. Он еще остался.

– Ты не пытался проследить за ним? – недоверчиво спросил Гуров.

– Собирался, потому что хотел узнать, что это за перец, – подтвердил парень.

– И что из этого получилось?

– Ничего. Он из кафе вышел и пошел к выходу на Коммунаров, а там дорожка прямая и по обе стороны от нее только кусты, а они сейчас голые и за ними не спрячешься. Так что посмотрел я ему вслед и все.

– Гордей. – Гуров повернулся к хозяину дома. – Что в этом переулке находится?

– В смысле? – не понял тот.

– Ну, какое-нибудь здание, оборудованное внешним наблюдением, – объяснил Гуров.

– Я понял, о чем ты, – покивал Гордей. – Нет там ничего такого, просто жилые дома.

– А транспорт там какой ходит?

– Никакого, – покачал головой тот. – До ближайшего троллейбуса два квартала и по дороге тоже ничего интересного.

– А куда этот троллейбус идет?

– От станкостроительного завода до психбольницы, – объяснил Гордей.

– Надо будет мне завтра съездить и все на месте проверить, – сказал Гуров.

– Сделаем, не проблема, – заверил его Гордей.

– Продолжай Егор, – попросил Лев.

– Ну, я подумал, что Макс-то точно должен знать, что это за баба, и поехал к нему. А он мне сказал, что это не баба вовсе, а настоящая невеста, на которой Гордей жениться собирается, а еще как ее зовут и где работает. Ну а выяснить, кто она, было несложно – не так-то много у нас в городе нотариусов.

За спиной у полковника Максим, поскрипев зубами, негромко выругался, и Гуров, обернувшись, укоризненно посмотрел на него, а потом снова вернулся к допросу:

– Итак, ты все это выяснил, позвонил ему, что дальше?

– Мы с ним договорились встретиться у театральных касс. Я первым приехал, но внутри его не оказалось, и я в машину вернулся, чтобы там не торчать. Вот и видел, как он на такси подъехал.

– Стоп, – резко сказал Гуров. – Число и время.

– Девятого в двенадцать часов, – ответил Егор.

– А что за такси? Номер запомнил?

– Да зачем мне это? – удивился Егор. – У нас в городе две фирмы, мы их зовем «красные» и «синие». Так вот он на «синем» подъехал.

– Гордей. – Гуров повернулся к тому, и тот покивал ему головой – все, мол, понял.

– Дальше! – потребовал Лев Иванович.

– Я ему все рассказал: адрес, фамилия и так далее. Он мне деньги отдал и все.

– Куда потом направился? В какую сторону?

– Так ливень был и он попросил меня подвезти его к вокзалу, а мне что, трудно, что ли? Я отвез, – ответил Егор.

– А в этот раз ты не попытался за ним проследить?

– Да он, как из машины вышел, так словно растворился. Я думал, что не встречу его больше, но он мне на следующий же день часов в двенадцать позвонил.

«То есть сразу после того, как мы с Еленой уехали, – понял Гуров. – Выходит, он находился где-то неподалеку и все видел: и то, что его «наемники» облажались, и за нами проследил, дождался, когда мы из ее дома выйдем и в машину сядем». – И спросил: – Где в этот раз встретились?

– На детской площадке, что во дворе за высоткой на Валовой. Когда я приехал, он меня уже ждал. Злой был страшно и сказал, что нужно выяснить, куда Елена уехала, и номер машины назвал. Я, как его услышал, сразу отказался – это же джип начальника областной полиции. Тогда он нехило забашлять пообещал. Я стал думать, как бы все узнать, потому что к гаишникам соваться было нельзя – тут же Гордею доложат. А тут Гордей сам всех поднял и мы в область рванули. Ну, я по дороге и понял, что мы именно к ней и едем. Как только возможность появилась, я тут же Александру позвонил и сказал, что все узнал. Он допытываться начал, что да как, но я сказал, что сообщу только при личной встрече.

– Ну да, а то вдруг бы он не заплатил, – раздался из-за спины Гурова не предвещавший Егору ничего хорошего голос Гордея, и полковник только головой покачал – насколько ему было бы легче, если бы никто в допрос не встревал, но не он был в этом доме хозяин.

– Ну не отвлекайся, Егор, ты рассказывай, – попросил он.

– Так Александр этот меня ночью возле дома ждал. Ну, я ему все рассказал и о том, что Елена с родителями послезавтра рано утром в Белогорск поедут, тоже. Деньги у него взял и отсыпаться пошел.

– С чистой совестью, – издевательски произнес Гордей.

– А я знал, что он делать собирается? – начал оправдываться Егор. – А тут на следующий день опять трамтарарам. Мы уже на вертолете в ту деревню отправились. Там-то я и узнал, что Александр нанял мужиков, чтобы Елену похитить.

– Ты быстренько сообразил, что если Александра возьмут, то тебе не сносить головы, и предупредил его, так? – спросил Гуров.

– Да, сообразил и позвонил, чтобы время выиграть и успеть подальше смыться, – подтвердил Егор. – Потому даже у нас в городе все знают, что от Гурова еще никто не уходил. Вот я и решил, что рисковать не стоит.

– И все равно за деньгами домой пошел, – напомнил ему Лев.

– А куда я без них? – буркнул Егор. – Счет-то мой заблокированным оказался.

– Без денег, парень, прожить можно, а вот без совести – вряд ли, – невесело сказал Гуров и, поднявшись, повернулся к Гордею: – Нужно послать людей на вокзал – пока это единственное место, где обязательно есть камеры видеонаблюдения.

– Считай, что они уже там, – заверил его Гордей.

– А сейчас распорядись, чтобы меня в санаторий отвезли, а завтра утром забрали, – попросил Гуров.

– Может, останешься? – предложил Гордей.

– Знаешь, я не привередливый, разное в жизни случалось, но если есть возможность нормально выспаться и позавтракать как человек, то я от нее отказываться не буду.

– Ну и куда ты в этих сапожищах? – усмехаясь, спросил Гордей.

– Да у меня в вещах еще одни ботинки есть, как знал, что пригодятся, – объяснил Гуров.

– Держи. – Гордей достал из шкафа и протянул ему фирменную коробку. – Это тебе мой подарок на Первое мая, – улыбаясь, объяснил он.

Гуров открыл и присвистнул:

– Гордей, мне такое не по карману. Они, конечно, и модные, и очень качественные…

– Одно слово – фирмаґ, – подтвердил Гордей.

– Но я не возьму – слишком дорогой подарок.

– Гуров, считай это возмещением понесенного ущерба – ты же свои начисто из-за меня испортил, – объяснил Гордей.

– Строго говоря, из-за Елены, – поправил его Лев.

– Муж и жена – одна сатана, – развел руками тот. – Так что бери и не сомневайся.

Гуров поколебался, но потом все-таки сел и надел новые туфли – они были ему точно впору.

– Откуда размер узнал?

– Ой, большая проблема, – рассмеялся Гордей. – Позвонил Елене и попросил посмотреть на тех, что там остались.

– Ладно, – сказал, поднимаясь, Гуров. – Ты пока найди того таксиста, что Александра до театра подвозил, и узнай, где он его посадил, а за мной завтра пришли в санаторий машину – хочу по всем местам, где этот умник отметился, проехать и посмотреть, что из этой истории еще выцепить можно. И еще: попробуй этого Романа Филипповича найти – имя-отчество достаточно редкое, так что пошерстите по гостиницам и так далее. Судя по всему, он профи, шифроваться умеет и вряд ли там остановится, но чем черт не шутит.

– Уже ищут, – заверил его Гордей. – Я распорядился, когда за картой выходил.

В санатории Гурова встретили так, словно ничего не случилось, как будто он и не исчезал в неизвестном направлении более чем на сутки. С удовольствием приняв душ, полковник надел спортивный костюм и достал из шкафа джинсы и джемпер, мысленно возблагодарив Марию за то, что, уступив именно ее настояниям, он взял их с собой, потому что тот, причем не самый худший, в котором он ездил в деревню, по возвращении в Москву нужно было отдавать в химчистку – вдруг его еще удастся спасти. Анфиса Сергеевна была замечательной женщиной: доброй, душевной, заботливой, хлебосольной, но вот как обращаться с современными тканями, она и представления не имела. Он собрался было позвонить Марии, но обнаружив, что телефон разрядился, поставил его на подзарядку и лег спать.

На следующий день Гуров после завтрака, на котором отвергнутые женщины прожигали его неодобрительными взглядами, на присланной за ним машине отправился обследовать все места встреч Егора и так называемого Александра. Но сколько он ни ездил, так и не смог найти ни одной камеры слежения, запись с которой могла бы дать им изображение противника. Да, этот мужик точно был профи. Он заранее все изучил самым тщательным образом, чтобы потом, уже ничего не опасаясь, назначать место встречи. Так ничего и не выяснив, Гуров отправился к Гордею в надежде, что у того есть новости. Кроме того, его интересовала судьба Егора, и не потому, что ему было жаль этого подонка, а потому, что не хотел иметь хоть какое-нибудь отношение к делу с трупами, а у Макса, как он понял, намерения в отношении своего брата были совсем не мирные.

В доме Гордея вовсю кипела работа, часть контейнеров была уже разгружена и их сейчас грузили на тягачи, а вещи из остальных дружно перетаскивали в дом.

– Бог в помощь, – приветствовал Гуров хозяина, который, стоя в холле, командовал, что и куда нести.

– И тебе не хворать, – отозвался Гордей.

Услышав это, Гуров не сдержался и хмыкнул – это было одно из его любимых выражений.

– Вот, хотя бы приблизительный порядок пытаюсь навести, – объяснил Гордей. – Нужно же для Аленушки с матерью комнату приготовить. Да поворачивайтесь же вы живее. Вот-вот подъехать должны, – рявкнул он на парней и повернулся к Гурову: – С дороги звонили, они уже в город въехали. С минуты на минуту здесь будут.

– А где Макс? – невинно спросил Гуров.

– В санаторий вернулся – подкосила его эта история, – горестно поморщился он. – Я просил его задержаться, чтобы с Аленушкой познакомился, а он отказался – как я ей, мол, в глаза смотреть буду, если она из-за моей болтливости чуть не пострадала?

– Вообще-то, не из-за его болтливости, а из-за подлости Егора, – поправил его Гуров. – Кстати, а где он?

– Не бойся, жив, – сразу все поняв, усмехнулся Гордей. – Он мне теперь все те деньги, что я на него потратил, отрабатывать будет, а с трупа какой пожиток? Никакого. Между прочим, Лариса тоже жива и еще вчера вечером на проходящем поезде уехала – это я тебе докладываю, чтобы совесть твою успокоить, что никто не пострадал.

– Да я и так знал, что ты не душегуб, а вот Макс – мог, – ответил Гуров.

– Мог, да кто ж ему бы дал, – веско заявил Гордей.

– Таксиста нашли? – спросил Лев Иванович.

– А как же, – воскликнул Гордей. – Только толку – шиш. Он Александра этого на вокзале взял.

– Что-то слишком много в этой истории с вокзалом связано, – покачал головой Гуров. – Уж не в пригороде ли где-нибудь он устроился? А мы его в городе ищем… Точное время, когда его таксист посадил, известно?

– Да, а что?

– То, что тогда можно попытаться вычислить, откуда он приехал, – объяснил Гуров. – Расписание электричек в доме есть?

– Нет, да и зачем, если там мои люди вовсю работают и всех опрашивают. Сам рассуди, ведь этот гад мог, с электрички сойдя, в буфете застрять или в ресторане, а мог и просто в кресле посидеть, газетку почитать. А ты узнал что-нибудь?

– Ничего и это мне очень сильно не нравится, – поморщился полковник.

– Слушай, Гуров, я вот никак не пойму, зачем люди из-за какой-то ерунды на такого крутого профессионала потратились? – задумчиво спросил Гордей. – Ведь его услуги недешево стоят.

– Думаю, что ничего им ему платить не пришлось, потому что, вспомни, как ему сказали: твой косяк, тебе и исправлять. Съезжу-ка я завтра посмотреть, что это за часть бывшая воинская, что из-за нее такая драка идет. Что-то с этой землей не так, – уверенно заявил Лев Иванович. – Рассуди сам, москвич тебе ее сам предложил, ты за нее настоящую цену заплатил, а то, что до хозяев эти деньги не дошли, так это уже не твоя вина. Обидно им, конечно, было их потерять, но они, заметь, готовы были тебе еще больше заплатить, только бы ее вернуть, а когда ты отказался, профессионала сюда прислали, чтобы он вынудил тебя согласиться. Вот ты Левый берег хорошо знаешь, скажи, что в нем такого особенного?

– В том-то и дело, что ничего, – пожал плечами Гордей. – Это же степь, сеять там что-нибудь бессмысленно, по территории части, правда, речка протекает, так она воробью по колено, только для бытовых нужд и сгодится. Производство там разворачивать бессмысленно, потому что промышленные коммуникации проводить – в копеечку станет, да и рабочих рук поблизости нет, одни деревни практически обезлюдевшие.

– У тебя карта области есть? – спросил Гуров.

– А как же, – удивился такому вопросу Гордей.

Они пошли в кабинет хозяина, и тот разложил на своем неохватных размеров столе карту. И тут Гуров увидел рамку со старой черно-белой свадебной фотографией – девушка в коротком светлом платье и с короткой фатой на голове держала под руку молодого, очень похожего на Гордея парня.

– Родители? – спросил он, кивая на рамку.

– Да, мама с папой, – серьезно объяснил тот. – Хорошо, что у бабушки хоть такая сохранилась, где они вместе – остальные-то по большей части детские да те, что он из армии присылал. Есть еще такие, где мы втроем, только они домашние, любительские.

– Знаешь, Гордей, я вот подумал, что если бы не было в твоей жизни этого страшного горя, то не стал бы ты тем, кто ты есть. Жил бы по-прежнему в деревне, женился бы на соседской девчонке, нарожал бы ты кучу детей и фермерствовал бы до старости лет, как Задрипкин. Ты ведь, наверное, об этом мечтал?

– А почему ты решил, что я был бы из-за этого несчастлив? – глядя прямо ему в глаза, спросил Гордей. – Или ты думаешь, что мне удовольствие доставляло людям морды бить? Так я, знаешь ли, не садист и не отморозок какой-нибудь.

– Неправильно ты меня понял, – поморщился Лев Иванович. – Просто я хотел сказать, что человек предполагает…

– А бог располагает? – закончил за него Гордей. – Так тогда не бог, а дьявол располагал. Я на церковь деньги даю, и венчаться с Аленушкой буду, и детей крестить, но не верю. Не верю я, – почти крикнул он. – Потому что родители мои такой смерти не заслужили, а уж о сестренке своей и вовсе молчу. И мамины близкие тоже не заслужили, а уж она-то, которая десяткам, а может, и сотням людей жизнь спасла, – тем более. Ты, если хочешь, можешь думать по-другому, но научный спор тут давай устраивать не будем.

– Да ничего я не устаиваю, – отмахнулся Гуров. – Я вообще атеист. А еще прости, что этот разговор затеял – просто подумалось, что никто из нас своего будущего не знает. Мы планы строим, а судьба нам кирпич с крыши на голову кинет – вот тебе и все планы.

– Это ты не о своей ли болячке? – немного успокоившись, спросил Гордей.

– И о ней тоже, – кивнул Лев. – Я же думал, что мне никогда сносу не будет, а теперь вот прихватило и задумываться начал. Ладно, давай эту грустную тему закроем. Покажи мне, где точно эта бывшая воинская часть находится, чтобы мне завтра зря время не терять.

Гордей стал показывать, как туда добраться, а заодно похвалился своим немалым хозяйством.

– Я тебе людей дам, – пообещал он, складывая карту и протягивая Гурову.

– Не надо, – отказался полковник. – Сам справлюсь. Только не пойму, что ты собирался на этих развалинах сделать?

– Да давно у меня мысль была начать верблюдов разводить – климат там для них самый подходящий, – объяснил тот. – Они неприхотливые, молоко у них целебное, и из шерсти можно много всего понаделать. Тут и помещения сгодились, чтобы на первое время гастов расселить и кое-какое начальное производство наладить. А уж как развернусь, так можно было бы что-то вроде лечебницы открыть. В общем, планов громадье.

– Только не стыкуются они с желаниями бывших хозяев, – заметил Гуров.

– Это их проблемы, – отмахнулся Гордей.

– Ошибаешься. Это твои проблемы, – поправил его Лев Иванович. – Я вижу, что ты до конца всю серьезность момента так и не понял. Объясняю: этот Роман Филиппович относительно мирными способами борьбу с тобой вел, а где гарантия, что не пришлют другого, который не захочет решить вопрос кардинально?

– То есть шлепнуть меня? – уточнил Гордей. – А ты знаешь, Гуров, сколько таких желающих было? И где они сейчас?

– Не морочь мне голову. Знаю я ваши местечковые разборки. Если бы у кого-нибудь из твоих врагов были серьезные деньги, чтоб профессионала нанять, то тебя бы уже ровный холмик покрывал.

– А вот теперь ты ошибаешься, – очень серьезно ответил Гордей. – Был тут один такой шибко умный, который решил, что чем своих людей в войнушках класть, лучше один раз по-крупному потратиться, но закрыть вопрос раз и навсегда.

– И чем дело кончилось? – спросил Гуров.

– А ты как думаешь, если я с тобой сейчас живой разговариваю? – усмехнулся Гордей.

– А он, как я понимаю, совсем наоборот.

– Так я же тебе говорил, что Леший один целого взвода стоит, – напомнил Гордей.

– И все равно рисковать не стоит. Вот скажи мне, кто тебе наследует? Людмила Алексеевна?

– Конечно, мама. Кто же еще? – удивился Гордей.

– А она будет всем этим заниматься? Дело твое продолжать? – поинтересовался полковник.

– Да не переживет она мою смерть, – хмуро сказал Гордей.

– То-то же, – выразительно произнес Гуров. – И отойдет все государству, а уж дать на лапу заинтересованному лицу, чтобы вернуть себе эту землю, москвичам раз плюнуть. Так что ты поберегись пока и женись поскорее, потому что у родни Елены голова правильно устроена, они твоему хозяйству погибнуть не дадут, да и за Людмилой Алексеевной присмотрят.

– Что ж мне теперь, из дома не выходить? – возмутился Гордей.

– Да, не выходить, – самым серьезным тоном подтвердил Лев. – Вот отловим мы супостата, допросим, тогда и будем знать, почему вокруг этой земли такая крутая возня началась.

– А ты меня не рано хоронишь? – ехидно поинтересовался Гордей.

– Я тебя не хороню, а рисую перспективу, – как маленькому объяснил Гуров. – А вдруг не окажется рядом с тобой в критический момент Лешего? Кстати, извини, что спрашиваю, он что, немой?

– Почему немой? – удивился Гордей. – Просто редко разговаривает, только тогда, когда в этом есть необходимость.

– Знаешь, чем больше я о нем думаю, тем больше понимаю, что не к рукам тебе эта гармонь.

– Это еще почему? – вскинулся Гордей.

– Не по статусу тебе такой телохранитель. У какого-нибудь крутого олигарха – одно дело, но чтоб в вашей провинции боец такого уровня…

– Он мне не телохранитель, а побратим. Родной он мне, – веско сказал Гордей.

– Но откуда он у тебя? – спросил Гуров.

– Не поверишь, на улице нашел, – рассмеялся Гордей.

– Я серьезно.

– И я серьезно, – продолжая улыбаться, подтвердил он.

Тут со двора раздались автомобильные гудки, и Гордей почти угрожающе сказал Гурову:

– Не вздумай мне Аленушку с родней пугать. Они должны чувствовать себя здесь в полной безопасности.

– Чувствовать или быть? – не удержался Гуров

– Они здесь будут в безопасности, – уже зло подчеркнул Гордей.

Он направился на выход, чтобы встретить гостей, а Гуров – за ним, но с другой целью – посмотреть, в порядке ли машина Воронцова и выдержала ли она еще одно испытание, потому что поездку по местным дорогам можно было квалифицировать только так. К счастью, машина оказалась в порядке, и Лев Иванович облегченно вздохнул.

– Батя. Ну и зачем ты столько всего привез? – удивлялся Гордей при виде многочисленной поклажи. – Словно в голодный край собрался.

– А ты что себе думал? Что Елена с матерью будут консервами питаться? Ты не глазей, а в дом заноси, – скомандовал Василий Семенович.

Гордей крикнул парней, и очень скоро в большом холле на первом этаже было уже некуда ступить, потому что к мебели добавились еще и гостинцы.

– А вот и мама, – неожиданным для этого жесткого человека теплым домашним голосом сказал Гордей и поспешил в сторону дальней двери.

И действительно, там стояла невысокая, коротко стриженная совершенно седая хрупкая женщина, и хотя она и улыбалась, но вот глаза были тревожными. Гордей подошел к ней, обнял за плечи – она ему даже до подмышки не доставала, и повел к гостям.

– Познакомься, мама, это родители Аленушки: Василий Семенович и Анфиса Сергеевна, а это и она сама. А это моя мама, Людмила Алексеевна Кузнецова.

– Здравствуй, Люсенька, здравствуй, сватьюшка моя дорогая, – радушно сказала Анфиса Сергеевна, улыбаясь и приближаясь к ней. – Здравствуй, родная моя. – Она обняла ее. – А вот как детей наших поженим, так еще роднее станем.

И от этого искреннего тепла, душевности и сердечности тревога в глазах Людмилы Алексеевны начала таять, и она хоть и несмело, но обняла свою будущую родственницу.

– Здравствуй, Людмила, – как можно приветливее сказал Василий Семенович. – Я уже со слов Ивана понял, что святая ты женщина, а теперь и сам это вижу. Мы вот тут гостинцев деревенских вам привезли, а еще теща моя траву тебе велела передать, чтобы ты быстрее поправлялась, – она для сердца полезная, не химия какая-нибудь. А уж как она сама на свадьбу приедет, вы с ней отдельно поговорите. А это тебе, чтоб было чем заняться, пока внуков нет.

С этими словами Василий Семенович взял одну из корзин, поставил ее перед собой, снял закрывавшую ее тряпку и, нагнувшись, достал оттуда крупного, флегматичного, сонного щенка и поставил его на пол. Щенок помотал головой, задрав голову, огляделся, подумал немного, а потом пошел прямо к Людмиле Алексеевне и лег, положив ей голову на ногу.

– Ну, батя, нет слов, – восхищенно воскликнул Гордей. – Кого же это ты обделил?

– Не твое дело, – буркнул Василий Семенович. – Со следующего помета щенка отдам.

– Ой! – Лицо Людмилы Алексеевны расплылось в счастливой улыбке. – Он меня себе в хозяйки выбрал.

– Она это, девочка, – поправил ее Василий Семенович.

– Тогда она Веста будет, – сказала Людмила Алексеевна.

– Кто? – не понял Задрипкин.

– Так у древних римлян богиню домашнего очага называли, – объяснил Лев Иванович.

– Ну, эта его будет так охранять, что чужие не сунутся, – покивал Василий Семенович. – Только собака-то сторожевая, не диванная подушка. Ты, Иван, ей со временем во дворе чего-нибудь устрой.

– Но пока-то она может в доме жить? – встревожилась Людмила Алексеевна. – Она же еще такая маленькая, беззащитная.

– Ты уж поверь, Людмила, что это ненадолго, она быстро вырастет и сама вас защищать будет, – пообещал Василий Семенович.

Людмила Алексеевна нагнулась и попробовала поднять щенка, но тут же отказалась от этой затеи.

– Она такая тяжелая, – с сожалением сказала она.

– Да уж на руках не потаскаешь и не потискаешь, – усмехнулся Василий Семенович.

– Мама, а можно я вам подарок сделаю? – неожиданно спросила Елена.

– Конечно, Леночка, – ответила Людмила Алексеевна, но в ее взгляде опять появилась тревога – обжегшись на первой жене Гордея, она с опаской относилась и к ни в чем не повинной Елене.

Та подошла к ней и, достав из-под пальто так понравившегося Гурову черно-белого котенка, протянула ей.

– Вот, – просто сказала Елена. – Это сын нашей кошки, а она очень хорошо мышей ловит, вот и он тоже будет на них охотиться.

Согревшийся дорогой под пальто, а теперь вытащенный наружу, котенок, как пушистая игрушка, лежал в ладонях Елены, откуда его и забрала Людмила Алексеевна.

– Какая прелесть, – прошептала она, осторожно прижимая его к себе.

«Мр-р-р, мр-р-р», – громко замурчал котенок и, как и все его собратья, почему-то полез по платью Людмилы Алексеевны вверх к шее, поближе к волосам,

– Ой, как щекотно, – невольно рассмеялась она. – И мурчит так забавно. Мыр, мыр, ты у нас Маркиз будешь.

– Да уж, – тихонько заметил Василий Семенович. – Много он мышей с такой кличкой наловит.

– Да нет у нас мышей, – шепотом ответил ему Гордей, с улыбкой глядя на счастливое лицо своей мамы.

– Как это нет? – удивился Задрипкин.

– Так я же для себя дом строил, ни одной щелочки им не оставил, – объяснил Гордей.

– Так прогрызут же, – уверенно заявил Василий Семенович.

– Бетон? – невинно уточнил Гордей.

– Ладно, хвались давай своим погребом – надо же туда припасы спустить, – потребовал будущий тесть.

– Ой, да и нам надо за дело приниматься, – спохватилась Анфиса Сергеевна. – Мужиков-то с дороги покормить надо. Пойдем, Люсенька, ты здесь хозяйка, вот и показывай, что у тебя где. Ты командовать будешь, а уж мы с дочкой у тебя на подхвате: чего порезать, почистить и так далее. Ты, отец, с Ванечкой гостинцы сначала в кухню занесите, мы отберем чего надо, а уж потом вниз спускать будете.

Гуров смотрел на Анфису Сергеевну, слушал ее и восхищался – простая деревенская баба с образованием в лучшем случае восемь классов вела себя в этой ситуации как опытный дипломат. А точнее, просто как настоящая женщина понимает, что ее дочери со свекровью бок о бок многие годы жить, и, желая ей счастья, старается наладить между ними добрые, родственные отношения.

Людмила Алексеевна, конечно же, понимала, что на кухню пойти необходимо, но даже не пошевелилась, а стояла с котенком на руках и растерянно смотрела вниз, где на ее ноге уютно, словно подложив себе под голову вместо подушки ее пушистый тапочек, безмятежно спал щенок, и она боялась пошевелиться, чтобы не потревожить его. Елена подняла щенка на руки, и женщины наконец-то смогли пойти по делам.

– Ох и разбалует она их, – горестно покачал головой Василий Семенович.

– Да ладно тебе, батя, не бухти, – примиряюще заметил Гордей. – У мамы так мало радости было в жизни, пусть хоть теперь живет и делает что хочет. Главное, чтобы ей хорошо было.

– И то правда, – согласился тот.

Они подхватили каждый по узлу и двинулись вслед за женщинами. Гуров тоже хотел было помочь, но, вспомнив о том, что тяжести ему теперь поднимать нельзя, выбрал себе куль полегче, горестно подумав: «Ну, вот ты уже и беречь себя стал, а там и жалеть начнешь».

На кухне дым стоял коромыслом. Анфиса Сергеевна с дочерью сноровисто ковырялись в различных коробках, узлах и корзинах, что-то отрезали, доставали и убирали в холодильник или выкладывали на стол, а Гордей с будущим тестем сновали между кухней и погребом, перетаскивая ненужные коробки и свертки. Людмила Алексеевна тем временем сидела в большом глубоком кресле в углу, на коленях у нее резвился котенок, а рядом примостился и тут же уснул щенок, и она, глядя на того и другого, выглядела совершенно счастливой. Анфиса Сергеевна же не только работала, но и говорила, почти не переставая, тактично и ненавязчиво вовлекая Людмилу Алексеевну в разговор – видимо, она считала, что так они быстрее подружатся.

– Я, Люсенька, бульон-то загодя еще дома сварила, нам его теперь только заправить, и супчик будет готов. Курочка-то наша, деревенская, ох и долго варится по сравнению с вашими, городскими. Зато дух от нее. – Она шумно потянула носом. – Одним запахом сыт будешь. Лапшичку свою домашнюю привезла, а уж картошечка у нас – одно объедение. Белоснежная, рассыпчатая, будет у нас куриный суп-лапша. А вот насчет второго я сомневаюсь. Ты как думаешь, Люсенька? Нам картошечку отварить или поджарить?

– Я не знаю, Анфиса Сергеевна, – пожала плечами Кузнецова.

– Да что ж ты меня, Люсенька, как неродную, по имени-отчеству? – с ласковой укоризной спросила та и сама же ответила: – Это ты с непривычки, наверное, а вот как привыкнешь, то, как все, Фисой звать будешь. Ты какую больше любишь?

– Жареную, – смущенно ответила Людмила Алексеевна и, поколебавшись, добавила: – Фиса.

– Вот и славно, – обрадовалась Анфиса Сергеевна. – Сейчас мы ее и сготовим. И котлеток нажарим. Фарш-то я тоже дома накрутила, чтобы здесь не возиться.

– Давайте я тоже что-нибудь делать буду, а то неудобно получается – вы работаете, а я сижу как барыня, – робко предложила Людмила Алексеевна.

– Вы отдыхайте, мама. Вам поправляться надо, сил набираться, – заметила Елена.

Делать в данный момент Гурову было совершенно нечего – не в санаторий же возвращаться. Ехать в область поздно, к тому же все самые свежие новости придут в первую очередь именно сюда, да и запахи по кухне витали совершенно умопомрачительные. Вот он и стоял у окна, наблюдая эту суету. И чем дольше на все это смотрел, тем безрадостнее ему становилось. Он представлял себе, как в недалеком будущем Елена будет хозяйничать в этой кухне уже на совершенно законных основаниях: печь пироги и готовить что-нибудь такое же вкусное, запеченного в тесте поросенка, например, или гуся с яблоками, варить варенье или консервировать, чтобы потом, поставив это на стол, радовать мужа. А Гордей будет торопиться домой, где его ждут не дождутся не только мать, но и жена, где стол ломится, а по вечерам уютно шумит самовар. И они втроем будут долго чаевничать, обсуждая все на свете: что в саду цветы распустились, а паршивец Маркиз точил когти об обивку на кресле, что Веста погрызла угол тумбочки, и прочие житейские мелочи, из которых, по большому счету, и складывается счастливая семейная жизнь.

Нет, никто, и в первую очередь сам Гуров, не сказал бы, что он несчастлив в своей семейной жизни, но вот такого у него в доме никогда не было. Точнее, было, но в очень давней жизни и не в его доме, а в доме его родителей, когда Клава еще была жива. Тогда-то пахло в нем пирогами, суетилась у плиты Клава, стремясь повкуснее накормить их всех. А сейчас? В погоне за фигурой – а как артистке за ней не следить, если это ее хлеб? – Мария вечно сидела на различных диетах, фруктах, овощах, всяких низкокалорийных салатиках и тому подобном. Какие уж тут пироги? Да и не было в их семье вечерних посиделок с чаепитием. Да когда разговоры разговаривать, если он приходил домой поздно вечером совершенно без сил, а у нее – то съемки, то спектакли. Встречались по вечерам в постели, а там не до разговоров, да по утрам на кухне, прежде чем разбежаться каждый в свою сторону. Может, потому и жили мирно, каждый своей жизнью, со своей работой, интересами и редко встречались. И впервые за все это время Гуров подумал о том, что жизнь ему что-то недодала. Но виноват в этом был прежде всего он сам, потому что характер – это судьба, а характер у него был нелегким, но веселее ему сейчас от этого не стало.

– Левушка, – услышал он вдруг у себя над ухом и даже вздрогнул от неожиданности. – Вот тебе травка, выпей. Как раз через полчаса и обедать будем. – Рядом с ним стояла Анфиса Сергеевна. – Я тебе травку еще дома в термосе заварила, чтоб ты ее тепленькую выпил.

– Спасибо, Анфиса Сергеевна.

Гуров взял у нее из рук чашку и подумал: «Интересно, вот что должно случиться, чтобы Мария начала обо мне заботиться вот так, как эта совершенно чужая для меня женщина? Помнить о том, что мне нужно траву заварить, принести и дать выпить, чтоб я сам не забыл? Нет, это нереально…»

– Ты чего загрустил, Левушка? – спросила Анфиса Сергеевна, когда он возвращал ей чашку.

– Так, мысль одну обдумывал, – туманно ответил он.

Гуров вышел из кухни и, чтобы отвлечься, пошел искать Гордея. Услышав за дверью кабинета мужские голоса, он остановился и стал невольным свидетелем совершенно не для его ушей предназначенного разговора:

– Слушай внимательно, батя, – говорил Гордей. – Сам видишь, какая ситуация сложилась. Возможны варианты.

– Это в смысле, убить тебя могут? – спросил Василий Семенович.

– Постараюсь, чтоб этого не случилось, но…

– Да кто бы им дал? – возмутился Задрипкин. – Я своих сыновей свистну…

– Батя, у меня своя охрана есть, – остудил его пыл Гордей.

– То-то в ней предатель оказался, – сварливо заметил Василий Семенович.

– Ты на больной мозоли не топчись, душевно тебя прошу, – вкрадчиво попросил Гордей.

– Ладно, – поняв, что ляпнул лишнее, проворчал Задрипкин и спросил: – Так что ты надумал?

– В общем, так. Если до того времени ничего не прояснится, то я сразу же после свадьбы завещание напишу: все пополам между мамой и Еленой, – начал объяснять Гордей. – Случись что со мной, тебе с сыновьями моим хозяйством рулить.

– Про Людмилу Алексеевну не спрашиваю – сам вижу, что не потянет она это дело, – солидно заявил Василий Семенович. – А Елена?

– При всей моей к ней любви скажу откровенно: как юрист – сгодится, а как хозяйка – нет. Развалит все – характер не тот, чтобы всех в узде держать, – уверенно заявил Гордей.

– Тоже правильно, – согласился Задрипкин. – Не то у нее воспитание.

– Условие одно: маму мою не обижать, – продолжал Гордей.

– А я тебя за умного держал, – возмутился Василий Семенович. – А ты оказывается дурак дураком. Да как тебе такое только в голову взбрело?

– И все равно сказать должен был, – стоял на своем Гордей.

Встревать в разговор будущих родственников Гуров не стал и, удовлетворенно подумав, что Гордей сделал из его слов правильные выводы, отправился бродить по дому. Часть мебели была уже освобождена от упаковки, и Лев Иванович только головой качал да посмеивался при виде какого-нибудь огромного кресла, которое и боевой слон с места не сдвинет – что Гордей, что Елена выбирали мебель в полном соответствии со своими габаритами и весом. Потом Гуров переместился во двор, где некоторое время наблюдал, как парни Гордея моют машины, в том числе и его – с утра дул неслабый ветерок, который должен был подсушить дороги, и он надеялся, что вымазаться еще раз до самой крыши ему больше не грозит.

Выбрав безветренное место, Гуров сел и задумался – черт побери, а ведь он завидовал Гордею и той, несомненно, счастливой семейной жизни, которая его ждала. И в голову Гурова впервые пришла крамольная мысль: а правильно он сам свою жизнь прожил? А вдруг он как свернул в далекой молодости не на ту тропку, так и прошагал по ней всю жизнь? И выбери он другой путь, был бы сейчас счастливым отцом семейства, а может, уже и дедом? Лев вспомнил все упреки, которые делали ему окружающие, обвиняя в черствости, бездушии, эгоизме, зацикленности на себе, своей исключительности и абсолютной правоте. У него перед глазами прошли все женщины, с которыми он был когда-то близок, и он спросил себя: «А вдруг кто-то из них мог сделать меня по-настоящему счастливым, а я прошел мимо? Или сделал все для того, чтобы они ушли от меня сами?» Пожалуй, только Татьяна, в смерти которой он винил себя все эти годы, могла стать, пусть и не копией Елены или Анфисы Сергеевны, но настоящей, заботливой женой.

– Пошли обедать, – подходя к нему, позвал Гордей и, когда тот поднял на него глаза, удивленно спросил: – Гуров, что с тобой?

– Старею, – просто и исчерпывающе ответил на это Гуров.

Стол ломился, да в семье Задрипкиных-Ведерниковых по-другому просто не было – они привыкли есть много, сытно, а главное, вкусно.

– А Лёшенька где? – спросила Людмила Алексеевна, когда они сели за стол.

Она сказала «Лёшенька», а не «Лешенька», то есть имела в виду именно Лешего.

– Он, мама, работает, – объяснил Гордей.

– Так голодный целый день и ходит? – ужаснулась Анфиса Сергеевна, которая этого Лешего еще в глаза не видела, но уже заранее хорошо к нему относилась, потому что он был чем-то вроде члена будущей семьи ее дочери, а значит, ее забота распространялась и на него. – Так, как он приедет, ты, Ванечка, его тут же сюда веди. Да виданное ли это дело, не евши работать?

С одной стороны, Лев ел то же, что и остальные, но вот суп ему налили из отдельной маленькой кастрюльки, а вместо жареной картошки наложили пюре, да и в котлете не чувствовалось ни перца, ни чеснока, хотя, судя по запахам, у других они были.

– Бабушка сказала, что вам острое вредно, вот мы с мамой и сделали для вас отдельно, – объяснила Елена.

– Сколько же хлопот я вам доставляю, – покачал головой Гуров, почувствовав себя очень неудобно.

– Хлопот? – Елена с матерью недоуменно переглянулись, и их удивление было совершенно искренним. – Какие же это хлопоты?

«Да уж. Есть женщины в русских селеньях», – с тоской подумал Лев Иванович, потому что и в мечтах не мог представить себе, чтобы Мария стала специально готовить для него что-то диетическое. Ну, пару-тройку раз, еще куда ни шло, она делала, когда он лежал в госпитале, но чтобы постоянно, изо дня в день? Нет, это уже из области ненаучной фантастики. Она и так-то к плите подходила исключительно по большим праздникам и с неважными результатами.

После обеда они проводили Василия Семеновича, который, как его ни оставлял Гордей, отказался задержаться, заявив, что хозяйство без присмотра надолго оставлять не привык, и Анфиса Сергеевна принялась кормить вторую смену, то есть парней, которые все это время таскали и расставляли мебель. Людмила Алексеевна отправилась со всем зверинцем в свою комнату, чтобы отдохнуть, а Гордей с Еленой пошли принимать работу. Делать Гурову было опять совершенно нечего, вот он и пошел с ними за компанию – на экскурсию, так сказать.

– Ну, как тебе, Аленушка? – все время спрашивал Гордей.

– Все хорошо, Ванечка, все, как мы и планировали, только вот это кресло поближе к окну переставить бы, чтоб мне вышивать светлее было, – попросила она.

– Конечно-конечно, – мигом подхватился Гордей и, легко подняв тяжеленное кресло, переставил его. – Теперь хорошо?

– Хорошо, Ванечка, – и Елена светло улыбнулась ему.

При виде этой картины на душе у Гурова стало совсем кисло – да, эти двое были простоваты и IQ у них не зашкаливал, но они были счастливы в отличие от него. Лев сбежал к заранее примеченному телевизору и остаток дня провел там, глядя на экран и ничего не видя, потому что в голове вертелась мысль: «Да что же такого особенного может быть в этой спорной земле?» Решив больше не расстраиваться по поводу чужого счастья, он сосредоточился на том, на чем и следовало, то есть на работе, пусть она сейчас и была для него чем-то вроде хобби.

Ужину предшествовала очередная порция травы, и Гурову опять наложили приготовленную специально для него еду – кажется, он уже начал к этому привыкать. Никаких новостей не было, и Лев, собравшись возвращаться в санаторий, стал прощаться.

– Может, останешься? – спросил Гордей. – Мебель теперь есть, так что тебе на диване постелют.

– Не стоит, – покачал головой Гуров и объяснил: – Я же очень рано в область отправлюсь, чего мне весь дом поднимать?

– Не евши? – возмутилась стоявшая рядом с ними Анфиса Сергеевна. – Еще чего? Нет уж, Ванечка, оставляй Левушку здесь. Я его утром травкой напою, накормлю и с собой покушать соберу.

– Да неудобно же, Анфиса Сергеевна, – начал отказываться Гуров.

– На потолке спать неудобно! – отмахнулась она. – Ты для всех нас стараешься, а мы тебя голодным оставим? Да при твоих болячках? И думать не смей, – возмутилась она. – Елена, постели Левушке на диване. И полотенца чистые приготовь, чтобы ему утром утереться.

– Оставайся, Гуров. Я тебе в ванной новый станок оставлю, чтобы побриться мог, да и прочие причиндалы там есть, – поддержал ее Гордей.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Лев Иванович.

– И сомневаться тут нечего, – решительно заявила Анфиса Сергеевна. – Ты, Левушка, иди и спать ложись, раз тебе чуть свет вставать. А то, не приведи господи, заснешь за рулем и в беду попадешь. А ты, Ванечка, сапоги в машину положить не забудь. А то промочит Левушка опять ноги и заболеет.

– Не волнуйся, мать, положу, – пообещал Гордей.

Так получилось, что Гуров остался ночевать в его доме и опять не смог позвонить Марии, свой сотовый забыл он в санатории, а пользоваться телефоном Гордея посчитал неудобным. Чтобы встать пораньше, будильник ему не требовался – привык с вечера настраивать себя на пробуждение в определенное время.

Услышав, что он проснулся, в комнате появилась с чашкой уже одетая, умытая и пахнувшая чем-то вкусным Анфиса Сергеевна – как видно, она встала еще раньше его.

– Пей, Левушка. Пока собираться будешь, полчаса уже и пройдет, и покушаешь тогда.

Приняв душ и позавтракав, Гуров отправился в путь. Ну, что сказать? Повторилась до боли знакомая история. Пока он ехал по городу, а потом по трассе, все было нормально, а как съехал на дорогу, так сказать, местного значения, началась вторая серия приключений – эдакая «цыганочка» с выходом, исполненная на граблях «на бис», потому что грязь была непролазная, только теперь он был в сапогах, но один, и посадить за руль было некого. Кляня себя на все корки за самонадеянность, за то, что отказался от хотя бы одного человека из команды Гордея, Гуров больше всего боялся за машину. И не только потому, что случись что-нибудь с ней, пришлось бы куковать неизвестно сколько, ожидая, пока кто не появится – взять у Гордея сотовый у кого-то из его парней Гуров посчитал неудобным, но и потому, что машина-то была чужая. Нет, Воронцов бы ему и слова не сказал, но все равно некрасиво бы получилось. Главное заключалось в том, что толку от его мучений пока никакого не было.

В одной деревне он, найдя обитаемый дом, встретил довольно молодую женщину, которая приехала к заболевшей матери. На все его расспросы о воинской части, она только морщила лоб и пожимала плечами:

– Да всю жизнь она тут была.

– Может, ваша мама чего-нибудь вспомнит? – с надеждой спросил он.

Но мать сама была 49-го года рождения и подтвердила слова дочери, что помнит эту воинскую часть столько же, сколько и себя.

Во втором обитаемом доме этой деревни Лев Иванович нашел мужика неопределенного возраста, судя по виду, запойного алкаша.

– Старуха моя к дочери в город сбежала, – пьяно жаловался он Гурову. – Зять за ней приехал, мать его. Вторую неделю там гостит, а я тут один пропадаю.

В доме стоял густой запах самогона, и обрадовавшийся неожиданному гостю, мужик принялся уговаривать Льва Ивановича принять за компанию. Сославшись на то, что он за рулем, Гуров отказался и принялся выспрашивать мужика.

– Да я же мальцом еще был, когда ее строили, – вспоминал тот. – Мы туда, конечно, лазали – интересно же. Так командир оттуда раз пришел, собрал всех, а тут тогда много народу было, и сказал, что часовой ведь и выстрелить может. Нас тогда родители крепко выпороли, чтоб мы больше нос туда не совали, но мы все равно шмыгали, только уже осторожнее.

– А что же интересного там было? – выспрашивал Лев Иванович.

– Да часть как часть, – пожал плечами мужик. – Я сам потом в армии служил и так тебе скажу – ничего особенного в ней не было. Солдатики к девкам нашим бегали, на танцы в клуб приходили, дрались мы с ними, конечно, – это уж как заведено.

– А что там до части было?

– А я знаю? – удивился мужик.

– А кто может знать? – Терпению Гурова сейчас и святой бы позавидовал.

– Так стариков-то, почитай, уже никого в живых не осталось, – удивился его вопросу мужик.

– Да ты подумай, может, слышал о ком-нибудь? – настаивал Лев Иванович.

Мужик напрягся, изображая умственную деятельность, а потом сказал:

– Ну, если только Федорыч из Самойловки. Он, чтобы не соврать, года двадцатого, но у них вся родня крепкая была, до девяносто лет жили. Может, и он еще скрипит.

– А далеко она? Самойловка эта? – Получив даже такую ненадежную информацию, Гуров воспрянул духом – хоть какая-то надежда появилась.

Выяснив, что до нее километров двадцать и как туда добраться, Гуров отправился в путь. К сожалению, алкаш забыл предупредить его, что нужно будет переправляться через речушку, которая сейчас, когда снег растаял, была уже отнюдь не воробью по колено. Пришлось Гурову делать здоровенный крюк, чтобы добираться по жуткому бездорожью до хлипкого моста, жалобно скрипевшего под тяжестью его машины. Лев Иванович ехал по нему очень медленно и с открытой дверцей, чтобы успеть выпрыгнуть, если это ветхое сооружение рухнет. Что он в этот момент говорил об алкаше, категорически не рекомендовалось произносить в присутствии женщин и детей, но он был один, поэтому не стеснялся и отводил душеньку – то, что он сам сумеет выбраться, он ни секунды не сомневался, но машина? Уж этого-то ему Воронцов точно не простит. Когда он наконец добрался до Самойловки, то подумал: «Если это пустышка, то я за себя не ручаюсь».

Эта деревня была покрупнее предыдущей и жителей в ней было побольше, так что путем опроса местного населения дом Федорыча он нашел легко, но этот, сидевший на завалинке дед с чудовищных размеров козьей ножкой в руках, едва он начал его расспрашивать, тут же насторожился:

– А ты, мил-человек, часом, не шпиен? А то я мигом участкового кликну. Мне недолго, это ж мой внук, он сейчас как раз обедать сел. Только я для государственного дела его оторву.

– Зови, дед, – попросил Гуров. – И чем скорее, тем лучше, а то мне еще в Белогорск возвращаться по вашим дорогам предстоит.

– Санька, – заорал дед, и на его крик из дома появился вытирающий ладонью рот дюжий мужик самого неприветливого вида в форме с болтавшимся на зажиме отстегнутым галстуком.

– Чего стряслось, дед? – недовольным тоном спросил он.

– Я тебе шпиена поймал, – похвалился старик. – Пришел невесть откуда и все про вояк выспрашивает.

– Не про вояк и даже не про бывшую воинскую часть, а про то, что там раньше было, – поправил его Гуров.

– Предъявите документы, гражданин, – потребовал участковый.

Гуров достал свое служебное удостоверение и показал ему.

– Ты чего мне суешь? – возмутился мужик. – А ну, пройдемте.

– Ты что, никогда не видел удостоверение полковника полиции? – устало спросил Гуров.

– Ты мне зубы не заговаривай, – попер на него участковый. – Настоящему полковнику полиции в нашей глухомани делать нечего.

– Ты мне надоел, – покачал головой Гуров. – Раз ты участковый, то и телефон у тебя должен быть, так?

– Ну, так, – подтвердил участковый. – Только звонить я тебе никому не дам. Сообщников на помощь позвать собрался? А вот тебе, – и он показал Гурову внушительных размеров кукиш.

Зря он это сделал, потому что стоял прямо перед Львом Ивановичем, напирая на него приличных размеров животом, так что взять его на прием было делом совсем пустяшным.

– Нападение на сотрудника милиции при исполнении им своих служебных обязанностей, – заученно и очень гневно заорал участковый, да вот только стоять в позе «зю» с вывернутой за спину рукой, уткнувшись носом в собственные коленки, и изображать при этом праведный гнев было делом затруднительным.

– Не милиции, а полиции, – поправил его Гуров и, придав коленом под зад изначальное ускорение, приказал: – Пошли в дом, блюститель.

Увидев своего благоверного в столь унизительной, позорящей честь мундира позе, его благоверная заголосила, но Лев Иванович цыкнул на нее и грозно спросил:

– Где телефон?

Она испуганно ткнула пальцем в сторону комнаты, куда Гуров, по-прежнему не отпуская участкового, и прошел прямо в сапогах, оставляя на чистейшем полу грязные следы. Проверив, что телефон работает, Лев Иванович набрал номер, но звонил он вовсе не Воронцову, потому что участковый того в жизни не видел и не слышал и вряд ли поверил, что говорит с начальником областного управления внутренних дел. Нет, Лев Иванович позвонил человеку, которого в Левобережье знали все от мала до велика и, как он не без оснований полагал, здорово побаивались.

– Гордей, это Гуров, – начал он и тут же услышал испуганно-визгливый возглас участкового:

– Ты какому Гордею звонишь?

– Какому надо, такому и звоню. Тому самому, – ласково ответил ему Лев Иванович и уже в трубку сказал: – Тебе деревня Самойловка известна?

– Какого района, а то их по области как собак нерезаных? – уточнил Гордей.

– Вы в каком районе находитесь? – спросил Гуров у участкового.

– В Ивантеевском, – проблеял участковый, поняв, что вляпался во что-то до жути страшное.

– В твоем родном Ивантеевском, – повторил Гуров. – Я тут одного старика встретил, который может что-то знать, так его внук-участковый шалит и меня, кажется, задержать собирается.

– Трубу ему дай, – сказал Гордей, и Гуров, отпустив участкового, протянул ему трубку.

Неизвестно, что конкретно Гордей говорил участковому, потому что тот, постоянно вытирая потоком хлынувший по лицу пот, успевал только время от времени вставлять: «Сделаю. Исполню. Не беспокойтесь», – и все в этом духе, а потом, положив трубку на место и облегченно вздохнув, извиняющимся тоном сказал:

– Да что ж вы, господин полковник, сразу не сказали, что Иван Александрович ваш друг? Да разве бы я себе чего тогда против вас позволил?

«А правильно я сделал, что не стал звонить Воронцову, – подумал Лев Иванович. – Участковый решил бы, что я блефую, пришлось бы тогда морду ему бить, что нежелательно, или сидеть и ждать, пока от деревни до Белогорска информация пройдет по цепочке через все инстанции от местного райотдела до областного управления. Правда, обратно она спускалась бы гораздо быстрее, но мне от этого легче не стало».

– Зови деда, – распорядился Гуров.

Участковый выбежал из дома, но вернулся один с самым виноватым видом.

– Вы, господин полковник, уж сами к нему выйдите, – попросил он. – Не хочет он в дом возвращаться, уперся и ни в какую. Жена ему здесь курить не разрешает, а он без самокрутки своей только спит и ест, а так из рук не выпускает.

– Ладно, уважу старика, – согласился Лев Иванович, а сам подумал: «Надо же. Деду никак не меньше девяноста, а ведь курит, наверное, еще с юности. Вот что значит здоровые корни».

Они вышли во двор, и участковый предложил:

– Вы, господин полковник, спрашивайте, что вам интересно, а дед вам все как есть ответит, – а потом очень серьезно сказал деду: – Смотри, не подведи меня. А то вылечу я с работы в три шеи. Иван Александрович шутить не любит.

– Да не будет Ванька лютовать, – отмахнулся старик. – Я же и с батькой его знаком был – он у нас тут неподалеку ветеринаром работал, и его самого, огольца, еще сопливым помню.

– А он это помнит? – резонно спросил участковый, разом остудив пыл деда.

– Так что же было на этом месте до воинской части? – повторил Гуров свой вопрос, с которого и начал свой разговор со стариком.

– Степь была, что ж еще? – попыхивая козьей ножкой, ответил дед.

– Ну, может, курганы какие-нибудь, древние захоронения… Может, там археологи работали, искали чего? – предположил Лев Иванович.

– Уж кто они были, не помню, но искали, это точно было, – подтвердил старик. – Они там с ранней весны работали, а на постое у Ульянихи были. Вежливые такие, все «спасибо» да «пожалуйста».

– Вы, может, слышали, что они искали-то? – спросил Гуров.

– Да не знаю я, – пожал плечами дед.

– Но хоть что-нибудь нашли? – терпеливо допытывался Лев Иванович.

– И опять-таки не знаю, но землю-матушку они так поуродовали, что аж кровушку ей пустили, – раздраженно ответил старик.

– Какую кровушку? – стараясь казаться спокойным, уточнил Гуров, у которого от такой новости даже дыхание перехватило.

– А какая у землицы кровушка может быть? – удивился дед. – Знамо дело, черная да густая. А они, охломоны, радовались как дети малые. Все обнимались да целовались, а уж орали-то. Как только глотки себе не надорвали. Вечером такой пир закатили и всех, кого ни попадя, угощали. Только похмелье было горьким.

– В каком смысле? – насторожился Лев Иванович.

– Так наутро же война началась. Ну, я в тот же день в военкомат и пошел. Всю Отечественную от начала до конца в пехоте протопал, а потом прямо из Германии нас на японскую кинули. А как вернулся я оттуда, тут уже часть вовсю строили. И больше я тебе, мил-человек, ничего сказать не могу, потому как не знаю.

– Спасибо большое, дедушка, – сказал, поднимаясь, Гуров. – Все, что мне надо было, я узнал.

– Может, откушаете с нами? – пригласил его участковый, изо всех сил старавшийся загладить свою вину.

– Нет, тороплюсь, – отказался Лев Иванович и попросил: – Вы мне лучше подскажите, как мне удобнее будет в Белогорск вернуться.

Участковый очень подробно, а главное, толково объяснил ему, как лучше ехать, и Гуров, прощаясь, пообещал:

– А Ивану Александровичу я передам, что вы мне очень помогли.

Услышав это, участковый выдохнул с откровенным облегчением. «Вообще-то, он все правильно делал, – подумал Гуров. – А то, что в такой глухомани новые корочки никто в глаза не видел, не его вина. Да и должность у него – не позавидуешь. Он же среди своих работает, среди тех, кого с детства знает, с кем по чужим садам лазал и рыбу ловил. Ну и как ему после этого с них еще спрашивать?».

Сказать, что обратная дорога до трассы была сильно легче, было бы преувеличением. Она была короче, это да, но вот лучше?.. Нет, если участковый ездил на гусеничном тракторе, тогда он, конечно, был прав, указав Гурову именно этот путь, а вот джипу пришлось несладко – он, бедненький, скрипел и стонал от натуги, да грязным был опять по самую крышу.

До дома Гордея Гуров добрался к вечеру, уставший и жутко голодный, потому что за всеми эти разъездами и расспросами не успел даже попробовать то, что собрала ему Анфиса Сергеевна, да он даже в пакет не заглянул. Охрана пропустила его без звука, чуть ли не откозыряв, и он, подъехав к крыльцу и скинув сапоги, надел туфли и поплелся в дом, бросив машину с ключами в замке – отмывать-то ее предстояло не только снаружи, но и внутри. В доме он, ориентируясь на голоса, пошел в кухню, где застал всю семью в сборе. «Странно, – вяло подумал он. – В доме черт знает сколько комнат, а все почему-то всегда собираются на кухне».

– Господи, Левушка, да на тебе ж лица нет, – всплеснула руками Анфиса Сергеевна. – Ты так ничего и не покушал?

– Не до того было, Анфиса Сергеевна, – криво улыбнулся Гуров и повернулся к Гордею: – Ремонт машины за твой счет.

– Базара нет, – тут же ответил тот, пристально глядя на Льва Ивановича. – Гуров, не томи душу, ведь вижу я, что ты что-то узнал.

– «Ты, Баба-яга, меня сначала в баньке попарь, напои, накорми, спать уложи, а потом уже пытай», – пошутил Гуров.

– Ну, тогда иди ты в баню, Иваныч, – рассмеялся Гордей. – Только учти, что я тоже не без новостей.

– Взяли? – вскинулся Лев Иванович.

– Леший нашел, – подтвердил Гордей.

– И что? – У Гурова всю усталость как рукой сняло.

– А ты сначала в баньке попарься… – ехидным тоном, напевно начал Гордей.

– Злыдень ты, – буркнул Гуров.

– Есть немного, – согласился Гордей. – Совсем чуть-чуть.

– Ой, Лев Иванович, я вам сейчас сауну включу, – подхватилась Елена.

– Да когда она еще будет, – отмахнулся он.

– Тогда ванну налью, – не унималась она.

– Чтоб я в ней заснул и утонул? – поинтересовался он. – Не беспокойтесь, с меня и душа хватит.

Он повернулся, чтобы уйти, но его остановила Анфиса Сергеевна:

– Левушка, а травка?

«Это же надо. За всеми своими заботами еще и обо мне помнит, – подумал Гуров. – Эх, мне бы такую тещу!».

За ужином, что Гуров, что Гордей, периодически поглядывали друг на друга – у обоих были новости и обоим не терпелось ими поделиться. Оба выдерживали характер. Наконец, когда они уединились в кабинете, Гордей не выдержал и спросил:

– Ну?

– Нефть! – коротко ответил Гуров.

– Твою мать, – тихонько воскликнул Гордей.

– Вот именно. Вот тебе и разгадка всей истории! – выразительно сказал Лев Иванович и передал ему рассказ старика, а потом добавил: – И видимо, запасы там громадные, если из-за них такая драка пошла. Придется тебе для верблюдов другое место подыскивать.

– Да что я с ней делать-то буду? Я же в этом ничего не понимаю! – Гордей в растерянности пожал плечами. – Ладно, строительство с сельским хозяйством… Ну, транспорт, торговля… Но нефть!..

– Наймешь кого-нибудь знающего, – посоветовал Гуров.

– Я привык все сам под контролем держать, а тут?.. Доверять кому-то незнакомому, чтоб облапошили? – покачал головой Гордей.

– А ты местного найди. Уж он-то знает, что его ждет, если попытается тебя обмануть. Только для начала там специалистам все обследовать надо будет – территория-то огромная, и, в каком именно месте тогда нефть нашли, теперь уже никто в округе не знает. Хорошо хоть, что этот старик жив оказался и вспомнил, что тогда случилось, а то так и блуждали бы мы в потемках. Ну а теперь ты новостями хвались, – предложил Гуров.

– А я пока не знаю ничего, – усмехнулся Гордей. – Я тебя ждал, чтобы нам вместе с этим подонком поговорить. Скажу только, что мужики, которых он нанял, и Егор его опознали. Или тебе неинтересно?

– Еще как интересно на этого субчика посмотреть, – воскликнул Лев. – И где он сейчас?

– Сидит в укромном месте здесь неподалеку и его Леший сторожит, – объяснил Гордей.

– Не сбежит? А то такой ушлый может.

– От Лешего? – даже возмутился Гордей.

– Слушай, ты же мне о нем рассказать обещал, – напомнил Гуров.

– Я? Тебе? О Лешем? – Гордей сделал вид, что страшно удивился.

– Да ладно тебе, понял ведь, о чем я, – поморщился полковник.

– А я о нем ничего не знаю, – развел руками Гордей.

– То есть как? – опешил Гуров.

– А вот так. Я его никогда ни о чем не спрашивал, но и он меня никогда ни о чем не спросил, – подчеркнул он. – Я ему просто говорил: «У меня проблема», он выслушивал, кивал, а потом решал ее так, что она больше не возникала. И я ни разу не поинтересовался у него, как он это делал.

– И ты допустил в самый ближний круг человека, о котором ничего не знаешь? – недоверчиво спросил Гуров. – А если это засланный казачок?

– Засланные казачки так просто на дороге не валяются, – назидательно ответил ему Гордей.

– Учти, экспромт хорош тогда, когда он заранее подготовлен, – не менее назидательно возразил ему Лев Иванович. – И потом, что значит «на дороге»?

– Так я же тебе говорил, что я его на улице нашел в буквальном смысле этого слова, – напомнил Гордей.

– Он что, бомжевал? – удивился Гуров.

– Да, – подтвердил Гордей и начал рассказывать. – Дело в аэропорту было. Я тогда из одной поездки вернулся и со своими ребятишками к машинам шел, когда вдруг шум услышал. Повернулся, смотрю несколько парней лет по двадцать, человек пять… Ну, знаешь, из этих, отмороженных на голову. Так вот, они какого-то бомжа окружили и насмехались над ним, а тот стоял себе спокойно, словно и не слышал их, и что-то ел, а сам грязный, как прах, волосы седые, длинные, как пакля, свалявшиеся, борода дремучая нечесаная, руки черные, на ногах башмаки раздолбанные, а одежда явно с помойки. Ну, чисто леший!

– Потому-то вы его сейчас так и зовете? – догадался Гуров, и Гордей кивнул. – И как он к этому относится?

– Не возражает. А тогда этих недоносков, видимо, задело, что он им не отвечал, уйти или убежать не пытался, а словно и не видел их. Тут один самый шустрый решил у него еду из рук выбить, только зря он это сделал.

– И что произошло? – спросил Лев Иванович, хотя сам уже знал ответ.

– Да я глазом моргнуть не успел, как все пятеро очень живописно на асфальте разлеглись, причем без сознания, а бомж неторопливо так восвояси отправился. А вот походка у него была такая странная, ковыляющая, словно он не на своих родных ногах шел, а на чужих.

– Ты, естественно, заинтересовался…

– А ты бы нет? – удивился Гордей. – Пошел я за ним, а он, как шаги мои услышал, повернулся и… Знаешь. Я много чего в жизни видел и, прости за пафос, смерти не раз в лицо смотрел, а вот глаза его увидел, и мне жутко стало. Представляешь, у меня за спиной охрана с пушками, а я стою, на него смотрю и понимаю, что от смерти меня секунды отделяют, и ничегошеньки мои ребятишки сделать не успеют.

– Что же у него в глазах такого особенного? – спросил Гуров.

– Не опишу я тебе этого словами, – подумав, ответил Гордей. – Это видеть надо.

– То-то Лариса, когда он очки снял и в лицо ей посмотрел, описалась от страха, – заметил Лев. – И что дальше было?

– Я охране своей махнул, чтобы подальше отошла, и ему сказал: «Давай поговорим». Прошли мы до лавки, сели и я сказал: «Меня Гордеем кличут, а тебя как?» Он мне на горло показал и я понял, что он говорить не может. Я ему: «То, что тебе жить негде, я уже понял, но документы у тебя какие-нибудь есть?» А он в ответ головой покачал – нету, мол. Тогда я ему сказал, что мне такие, как он, нужны, не согласится ли он на меня работать, а уж я его и домом, и документами обеспечу, да и вылечу, если болен, а если не понравится, так его никто держать не станет.

– Как я понял, его и удержать-то невозможно, – хмыкнул Гуров.

– Да уж. Посмотрел бы я на остатки того, кто попытался бы это сделать, – хмыкнул Гордей. – А тогда усмехнулся он криво так, прямо в глаза мне уставился и я, веришь ли, сам чуть не обделался, но взгляд его выдержал. Тогда он встал и на меня смотрит – веди, мол. У меня есть одна больничка прикормленная – сам понимаешь, при нашей жизни иначе никак. Туда-то я его и отвез, врачам объяснил, что очень сильно в этом человека заинтересован. Ну, для начала его обрили наголо, потому что вшей на нем было море, бороду сбрили, вымыли чуть ли не с щелочью, и стали его врачи осматривать – я при этом, естественно, не присутствовал. А потом вышел ко мне главврач, бледный до синевы, сигарету из пачки достает и все достать никак не может – руки трясутся, как у алкаша с похмелья. Помог я ему, дал прикурить, и он, как успокоился немного, мне сказал… Как сейчас, его слова помню: «Я не знаю, где был этот человек, но ад по сравнению с тем местом – санаторий!»

– Так страшно? – недоверчиво спросил Лев Иванович.

– А ты сам посуди, – предложил Гордей и начал перечислять: – И голова, и лицо в шрамах, о туловище я уже и не говорю. Ушей нет – отрезаны, ногтей на руках тоже – вырваны, ни единого зуба нет, причем они были явно обломаны и их остатки из десен торчали. От пальцев на ногах и от нашего мужского хозяйства практически ничего не осталось. И с голосом беда – сорвал он себе его когда-то, хотя это-то, как сказал главврач, как раз поправимо, но вот все остальное обратно не вырастет. Ноги были когда-то переломаны и срослись неправильно, но, если их заново сломать, то можно будет все исправить.

– Что же с ним случилось? – задумчиво спросил Гуров. – Похоже, пытали его.

– Не знаю, не спрашивал, – покачал головой Гордей. – А он сам никогда об этом не говорил. Короче, вылечить его можно было, но главврач предупредил, что это будет долго и очень дорого.

– Как я понял, ты согласился.

– Конечно, – явно удивившись словам Льва Ивановича, воскликнул Гордей. – Уж если он в таком состоянии пятерых мгновенно уложил, то на что же он здоровый способен? Но не это главное – жалко мне его стало, это ж надо, как жизнь над ним покуражилась. Пошел я тогда к нему в палату и попросил, что, если он говорить не может, то пусть хоть напишет, на какое имя мне ему документы делать, а он рукой махнул – на любое, мол. Рассказал я ему, что врачи делать собираются, так не возражает ли он, а он покивал только, что на все согласен.

– Ну, что из этого получилось, я видел.

– Так он почти год в больнице лежал, и горло ему оперировали, и ноги ему под наркозом ломали, чтобы они заново правильно срослись, и зубы ему все до единого на штифтах поставили, – рассказывал Гордей и вдруг усмехнулся. – Кстати, там-то он в первый раз мне жизнь и спас, еще в гипсе.

– В гипсе? – недоверчиво переспросил Гуров.

– Вот именно! – подтвердил Гордей. – Палата у него отдельная была, и я раз в неделю к нему обязательно заезжал. Вот и в тот раз я ему гостинцев привез, а он лежал – нога на вытяжке – и книжку какую-то читал. Дело было вечером, он лежал головой к окну, и лампа у него на тумбочке горела, ну а я сел, естественно, лицом. Говорить он еще не мог, так я ему рассказывал, что да как в городе, да что врачи говорят. И тут он вдруг хвать меня за грудки и, как куклу, на пол свалил, а сам свет выключил. Пары секунд ему на это хватило. А меня, сам видишь, свалить не так-то просто. Я даже удивиться не успел, как звон разбитого стекла раздался. Тут мои ребятишки из коридора заскочили, а в палате темно, они ничего понять не могут. Верхний свет зажгли, смотрят, я на полу валяюсь и стекло разбито. А Леший им на окно показывает и рукой так водит, дает понять, чтоб шторы задернули. Ну, мои все сделали, стали смотреть по сторонам и в стене напротив окна пулю нашли. Прикинул я, что была бы моя она, если б на стуле сидеть остался.

– Как же он понял? – Такое состояние Гуров испытывал впервые и мог назвать его только «обалделой растерянностью» или «растерянной обалделостью».

– Вот и я его об этом спросил, а он сначала просто усмехнулся, а потом на листке – у него такой блокнот был – написал: «Просто почувствовал», а потом дописал: «Долг платежом красен. Сначала ты мне жизнь спас, теперь я тебе». Вот так и стали мы побратимами. И с тех пор, как он у меня появился, я себя под такой защитой чувствую, что мне сам черт не страшен.

– Да-а-а, Гордей… – протянул Гуров. – Говорил я тебе, что не твоего уровня это боец. Но откуда-то же он взялся?

– Понятия не имею. Потом у Лешего гипс сняли, надо было заново ходить учиться, так я его домой забрал и сиделку нанял, чтобы уколы ему делала, массаж и все прочее, а прислуга в доме и так была, чтобы маме самой не убираться, не готовить… Словом, по хозяйству не колотиться. Я маме, естественно, ничего рассказывать не стал, чтоб не волновать ее, так кто-то другой проболтался, и стала она относиться к Лешему как к родному, жалела его, как мать свое единственное дитя жалеет. Как ни приду, она возле него сидит и рассказывает чего-нибудь или они вместе телевизор смотрят, в общем, подружились они. Я тебе так скажу, вот Макс ее любит так, что никакими словами не описать, а Леший – просто боготворит, жизнь за нее отдаст и не задумается.

– Да, непонятный он человек и прошлое у него туманное, – заметил Гуров. – И он тебе никогда даже не намекнул на то, кем раньше был?

– Ни разу, ни словечком, – помотал головой Гордей. – Да он, вообще, по большей части молчит, но мы рядом столько времени прожили, что я и сам кое-что понял.

– Что же? – заинтересовался Гуров.

– Что человек он культурный и образованный, потому что и фильмы смотрит, и книги читает такие, в которых я ничего не понимаю, а ему они интересны и они с мамой их обсуждают. И воспитанный он – я-то селедку могу и ложкой есть, и прочим тонкостям не обучен, а вот он ножом с вилкой орудует так, что залюбуешься, и в винах разбирается, и во всех других вещах, которые для меня темный лес до небес. А с другой стороны, человека с одного легкого удара может вырубить так, что тот не скоро очухается, если вообще жив останется. Да и голова у него, как Дом Советов, на несколько ходов вперед все мгновенно просчитывает. Знал бы ты, скольких неприятностей я избежал благодаря ему. Помнишь, я тебе говорил, что один местный деятель супер-пупер-профи нанял? Так вот Леший его и вычислил, и заказчика так окоротил, что тот отсюда с голым задом восвояси бежал и счастлив был, что жив остался.

– А ты никогда не хотел его прошлое выяснить? А то я могу попробовать… – предложил Лев.

– Даже не думай! – не шутя, предостерег его Гордей. – Если он хочет его в тайне держать, пусть так и будет. А если ты вздумаешь в его истории ковыряться, и он об этом узнает, то…

– Повернется и уйдет от тебя? – спросил Гуров. – А ты этого совсем не хочешь, потому что, где ты еще такого второго телохранителя возьмешь? Так?

– Или ты уйдешь, – будничным тоном без всякой угрозы предположил Гордей.

– Ну, знаешь! – усмехнулся полковник. – На меня охотились профессионалы и покруче, – но тут он задумался, а потом справедливости ради признал: – Хотя нет. Таких, как он, среди них не было.

– Вот то-то же! – удовлетворенно констатировал Гордей.

– Ладно, не буду выяснять, – пообещал Лев Иванович. – И даже пытаться не буду, только рано или поздно все равно все выяснится

– Вот давай и подождем, – сказал, поднимаясь, Гордей. – А сейчас иди отдыхать, потому что вставать нам завтра ни свет ни заря – поедем с лиходеем беседовать, так что возвращаться в санаторий тебе смысла нет.

– Гордей, я надеюсь, что ты и Леший будете держаться в рамочках? – на всякий случай поинтересовался Гуров.

– Зря спросил, господин полковник, – поморщился Гордей. – Ты же Лешего видел, и на что он способен – тоже, так что не будет никто этого подонка пытать, сам все расскажет.

После очень раннего завтрака Гордей с Гуровым вдвоем поехали на машине куда-то в сторону области и довольно скоро остановились в какой-то совсем заброшенной деревне. Возле одного из домов Гордей остановился, и они вышли. Когда они подходили к крыльцу, им навстречу вышел Леший.

– Ну, как он? – спросил Гордей, на что Леший просто пожал плечами и отдал ему паспорт.

Гуров тоже заглянул в него и прочитал «Роман Филиппович Назаров». В доме они подошли к одной из дверей и Гордей слегка приоткрыл ее, чтобы заглянуть внутрь – оттуда тут же повеяло такой вонью, что Гуров не выдержал и чихнул.

– Вы его в туалет не выводили, что ли? – спросил он у Лешего, и тот помотал головой. – Негуманно, но тактически правильно, – заметил Лев Иванович. – Потому что, сидя на собственном дерьме да в мокрых штанах, как-то очень трудно изображать из себя гордого Мальчиша-Кибальчиша. Но окно все-таки лучше открыть, а то задохнемся же.

Гордей открыл дверь пошире, и они увидели, что пленник сидел привязанный к стулу посреди пустой комнаты лицом к окну, а возле самого окна стоял приготовленным второй стул.

– Я в дверях постою, – тихонько сказал Гуров. – Сам понимаешь, что похищение и незаконное лишение человека свободы – дело подсудное, и я не хочу быть с этим связан.

– Само собой, – кивнул ему Гордей.

Он вошел в комнату, прошел к окну, открыл его и сел на стул лицом к пленнику. Гуров и Леший остались стоять возле двери, и Лев прямо-таки кожей ощущал исходившую от Лешего даже не агрессию, а испепеляющую ненависть к Назарову. «Да, о преданности Лешего Гордею можно легенды слагать», – подумал он.

– Представляться не надо? – спросил Гордей.

И тут, к немалому удивлению Гурова, вдруг раздался хорошо поставленный, совершенно спокойный и даже приветливый голос пленника:

– Конечно, нет, Иван Александрович. Кто же вас в Белогорске не знает?

Да уж, самообладанию этого человека можно было только позавидовать.

– И как же ты додумался против меня пойти, если знаешь? – поинтересовался Гордей.

– Так вы же нам выбора не оставили, дражайший Иван Александрович. Вам была предложена сумма, превосходящая уплаченную вами, вы отказались. Но я даю вам честное слово, что отнесся бы к вашей невесте со всем возможным уважением. С ее головы даже волос не упал бы.

– То-то те два подонка, которых ты нанял, руки ей выкручивали, – недобро усмехнулся Гордей.

– Но заметьте, что ни по голове чем-нибудь тяжелым, ни электрошоком ее не ударили. А ведь это намного облегчило бы им работу. Они попытались ее деликатно посадить в машину, и не моя вина, что представление о деликатности у меня и у них разные. И вообще, я старался действовать максимально тактично. И закончилась бы вся эта история к взаимному удовлетворению всех заинтересованных сторон, если бы не вмешался доблестный полковник полиции Лев Иванович Гуров.

– Тебе и об этом Егор сообщил? – спросил Гордей.

– И его можно понять, потому что у господина полковника слава человека, от которого еще никто не уходил. Естественно, что парень испугался. Но, как я понял, вы уже побеседовали и с ним, и с Ларисой Петровной, так что в курсе всего? – поинтересовался Назаров.

– И о том, что в этой земле есть нефть, тоже, – веско заявил Гордей.

– Нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным, – спокойно заметил Назаров. – И теперь, когда вы знаете истинную причину нашего к ней интереса, скажите, вы имеете представление, что делать с нефтью? Вы разбираетесь в геологоразведке, в том, какое оборудование для этого надо, во сколько вам обойдется даже на начальном этапе работа по освоению месторождения? Но даже предположим, что вы возьмете банковский кредит, потому что собственных средств, при всем моем к вам уважении, вам не хватит, и развернете добычу нефти и даже ее переработку. Но рынок-то весь уже поделен, и чужаки там не нужны. И силы на этом рынке действуют такие, что тягаться с ними бессмысленно. Гонор гонором, но есть еще и здравый смысл, которым вы всегда отличались, иначе не стали бы тем, кем теперь являетесь. Представьте себе, что вы выйдете на рынок со своей продукцией, но вместо получения прибыли ввяжетесь в войну, а именно это вас ждет. Учтите, что на этой войне правил нет, и по-джентльменски себя никто вести не будет, там все средства хороши. Вы приложили столько труда для того, чтобы отойти от криминала и стать респектабельным бизнесменом, возглавить пусть и небольшую по меркам России, но очень впечатляющую по местным понятиям империю, так неужели все это было напрасно? Неужели вы всем этим рискнете ради того, чтобы настоять на своем и потешить собственное самолюбие? Да никогда, потому что вы умный человек. Естественно, теперь, когда вы знаете о нефти, цена на эту землю будет совсем другая, но это уже предмет совершенно другого разговора и не со мной – я просто исполнитель.

Язык у Назарова был подвешен как надо, а мягкий голос вкупе с очень доброжелательным тоном прямо-таки обволакивали собеседника, а главное, он был абсолютно спокоен. Да и говорил он совершенно разумные вещи. Гордей даже головой помотал, чтобы отогнать наваждение, и злясь на себя за то, что поддался ему, нарочито грубо приказал:

– А ну, рассказывай все с самого начала.

– Конечно, Иван Александрович, – охотно согласился Назаров.

Как уже знал Гуров, месторождение нефти, причем богатейшее, было открыто в июне 1941 года, но началась война и денег на его разработку, естественно, не было. Когда фашисты стали продвигаться все глубже и глубже на территорию Советского Союза, пришел приказ законсервировать месторождение и замаскировать его так, чтобы никто не догадался о нем, потому что тогда никто не знал, дойдут фашисты до Белогорска или нет, и оставлять им такой подарок никто не собирался. Документы о месторождении затерялись где-то в архивах министерства и, когда было принято решение о создании на этом месте танковой воинской части, о нефти никто не знал. Когда же при строительстве была обнаружена законсервированная скважина, военные уже успели вбухать в строительство такие деньги, что предпочли скрыть ее существование, а то бы не сносить им головы – времена были суровые.

Шло время, обстановка в стране менялась, и некоторые предприимчивые военные начали, не привлекая внимания, искать те давние документы о месторождении нефти и нашли. Оказалось, что там есть чем поживиться. Военные стали потихоньку готовить воинскую часть к расформированию, в чем и преуспели, а потом Министерство обороны опять же потихоньку продало эту землю по бросовой цене мелкой фирме, созданной именно для этой цели, а главой этой фирмы поставили непутевого сынка одного генерала. Этот сынок, имея на руках все необходимые документы, должен был вылететь в Белогорск, чтобы здесь встретиться с очень солидными людьми, представителями известного концерна, которые собрались приобрести эту землю уже совсем за другие деньги. А сопровождать этого непутевого сынка и должен был Роман Филиппович. Встреча в Белогорске была необходима именно для того, чтобы новые хозяева могли незамедлительно оформить на землю все права и уже этим летом приступить к работе.

– Почему же он один прилетел? – спросил Гордей.

– Видите ли, меня задержали в Москве крайне неотложные дела, – обтекаемого ответил Назаров.

– Баба какая-нибудь подвернулась? – хмыкнул Гордей. – Судя по виду и разговору, ты бабник редкостный, любую охмуришь.

– Есть такой грех, – нимало не смутившись, подтвердил тот. – Но согласитесь, что он не самый смертный.

– И что же произошло? – поинтересовался Гордей.

– Мы с ним должны были вылететь в Белогорск дневным рейсом из Москвы, но в силу ряда обстоятельств я свой вылет отложил до вечера, и он отправился один, но мы с ним должны были встретиться в гостинице, где уже был забронирован номер. Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает.

– Это ты про туман? – догадался Гордей. – Я помню, он тогда такой был, что на расстоянии вытянутой руки собственных пальцев не разглядишь.

– Увы, капризы природы, – с сожалением в голосе заметил Назаров. – Ваш аэропорт не принимал совсем, потому-то и люди, с которыми мальчик должен был встретиться, тоже не прилетели, и не случилось бы того, что случилось.

– Какого же черта этот сопляк в казино поперся? – удивился Гордей.

– Бедный мальчик был очень больным человеком, азартнейший игрок, к сожалению, – грустно сказал Назаров. – Его неоднократно лечили и вроде бы успешно, то есть в Москве под жестким присмотром он вел себя прилично, но здесь, оставшись бесконтрольным, сорвался.

– Как же серьезные люди могли доверить ему такое ответственное дело? – возмутился Гордей.

– Так никто же и не предполагал, что из-за такого каприза природы вся столь тщательно подготовленная операция лопнет как мыльный пузырь. Когда я смог сюда прилететь, все было уже кончено.

– Надо было на поезде ехать, а не погоды дожидаться, – буркнул Гордей.

– Совершенно справедливо изволили заметить, дражайший Иван Александрович. Да, если бы они сразу сказали, что рейс откладывается на неопределенное время, я бы так и сделал, но они же обещали, что вылет состоится через два или три часа. Так я в аэропорту и просидел черт знает сколько времени. Если бы я тогда только мог предположить, чем все это закончится, я бы, не раздумывая, бросился на вокзал, но… Что сделано, то сделано.

– И прилетел ты к разбору полетов, – подытожил Гордей.

– К сожалению, да, – вздохнул Назаров. – Я потом прошел по следам мальчика и все выяснил. Он некоторое время промаялся в номере, а когда узнал, что я не прилечу из-за тумана, решил развлечься. Он переговорил с администратором гостиницы, а тот, как все подобные работники, оказался хорошим психологом и понял, что это не подстава. Вот он и направил ребенка в казино. Сначала тот проиграл те деньги, что были у него с собой, а потом решил продать землю первому, кто согласится ее приобрести. Это оказались вы, Иван Александрович. К вашей чести надо признать, что вы заплатили ему настоящую по местным меркам цену.

– Жульничать не привык, – веско заявил Гордей.

– О да, о вас идет слава как об очень порядочном бизнесмене, – поддакнул ему Назаров. – И вот, проиграв еще и эти деньги, мальчик немного остыл и, поняв, что натворил, позвонил отцу – наверное, считал, что папа, как всегда, сможет выручить его и из этой беды. Отец же, узнав о том, что натворил его отпрыск, умер от разрыва сердца прямо с трубкой в руках. Поняв, что отца больше нет и защитить его будет некому, мальчик предпочел покончить жизнь самоубийством, чем попасть в руки тех, кого он так подставил, и выбросился из окна номера. Я вернулся в Москву и сообщил руководству о том, что произошло…

– И тогда твои хозяева позвонили мне, чтобы выкупить землю, – продолжил Гордей.

– Да, но вы, к сожалению, отказались, – печально сказал Назаров.

– И тогда тебя прислали сюда, чтобы ты вернул землю любым способом, потому что твой косяк, тебе и исправлять, – процитировал Гордей его разговор с московским собеседником.

Назаров на это даже ухом не повел и покаянно сказал:

– Совершенно верно, ведь если бы я был вместе с мальчиком, ничего бы не случилось.

– Одно не пойму, если в этой истории вояки задействованы, то могли бы сюда и кого-нибудь посерьезнее прислать. Что ж они тобой одним ограничились? – спросил Гордей.

– Да, сюда могли направить таких специалистов, что от города камня на камне бы не осталось, – подтвердил Назаров. – Просто не хотели раньше времени привлекать внимание к этой земле – ведь многие из них еще служат – и решили приберечь этот вариант на тот случай, если я не справлюсь. А вот мелкая бытовуха с похищением ради выкупа вполне прокатила бы.

– Угрожаешь? – недобрым тоном поинтересовался Гордей.

– Ни в коем случае, – отозвался Назаров. – Я просто обрисовал сложившуюся ситуацию.

– Ну, и что мне теперь с тобой делать? – Гордей внимательно посмотрел на него.

– Я так думаю, что убивать вы меня не будете, – довольно уверенно предположил Назаров. – Я ведь навел о вас самые подробные справки и точно знаю, что вы и в лихие 90-е этим не грешили, а сейчас вам и вовсе это начинать как-то не с руки при вашем-то положении. Так что, если вы хорошенько, не отвлекаясь на эмоции, взвесите все, что я вам рассказал, то, как деловой человек, не сможете не согласиться со мной, что землю все-таки лучше продать. Цена у нее теперь, естественно, будет совсем другая, но, как я уже раньше говорил, это тема отдельного разговора. И не со мной. Но я могу выступить посредником, чтобы познакомить вас с заинтересованными людьми – сами же вы их не знаете.

– Ладно, подумаю, – пообещал Гордей. – Паспорт твой у меня, так что никуда ты не…

– Простите, что перебиваю, но зачем мне куда-то деваться, если мы с вами уже побеседовали и вы берете время на обдумывание? – удивился Назаров. – Вдруг вам потребуется какая-то дополнительная информация, так я смогу ее вам предоставить. Ведь моя задача заключается в том, чтобы все остались довольны потенциальным соглашением, а не в том, чтобы сбежать и этим навлечь на себя… Ой, даже не буду говорить, какие неприятности.

– Откуда же ты такой умный взялся? – воскликнул Гордей. – Прямо-таки дипломат.

– Ну что вы, Иван Александрович, – скромно потупился Назаров. – Просто человек, который привык реально смотреть на вещи и здраво оценивать возможные выгоды и потери при развитии ситуации в ту или иную сторону.

– Хорошо, поживешь пока в одном месте, – пообещал Гордей.

– С удовольствием, – согласился Назаров. – А если там есть душ, то с большим удовольствием.

– Да будет, будет тебе душ, – хмыкнул Гордей и начал подниматься.

И тут громом среди ясного неба рядом с Гуровым раздался сухой, чуть надтреснутый голос, который с ледяным спокойствием произнес:

– Хочешь сигару, Мефи? Твою любимую, гаванскую.

Это был Леший, и Гуров, впервые услышав его голос, мгновенно покрылся гусиной кожей от этого тона, за которым скрывалась бушевавшая в душе этого непонятного человека холодная рассудочная ярость – выходит, он вовсе не был таким одушевленным роботом, каким казался, и простые человеческие чувства были ему совсем не чужды.

– Кто? Кто это? – истерично взвизгнул Назаров, мигом растеряв все свое самообладание.

Леший прошел вперед и, встав рядом с продолжавшим сидеть и недоуменного глядевшим на него Гордеем, сказал:

– Я. Узнаешь меня?

– Я вас не знаю! – надрывался Назаров.

– Конечно, теперь меня узнать трудно. А вот так? – с этими словами Леший снял очки.

Он стоял спиной к свету, и Гуров не мог хорошенько разглядеть его глаза, но и того, что он увидел, ему хватило. Это был пустой, холодный, мертвый взгляд человека, который уже побывал за отделявшей жизнь от смерти чертой, и обратно вернулось только тело, а вот душа осталась там, и теперь он не боялся ничего на свете, даже самой смерти, потому что успел с ней близко познакомиться. Судя по спине Назарова, тот напрягся, а потом разом расплылся на стуле, словно воздушный шарик сдулся.

– Значит, узнал, – удовлетворенно заметил Леший. – Долго я ждал этой встречи, очень долго. Но вот и дождался.

– Вы знакомы? – удивился Гордей.

– Я бы отдал половину своей жизни, чтобы никогда не встречать эту мразь, – сказал Леший, уже не сдерживая ненависти.

– Он тебя чем-то обидел? – не предвещавшим ничего хорошего голосом спросил Гордей.

– Ты очень деликатно выразился, брат, – криво усмехнулся Леший.

– Да объясни ты толком, в чем дело, – взорвался Гордей.

– Это очень долгая и гнусная история, – медленно сказала Леший.

– А мы никуда не торопимся, – твердо заявил Гордей. – И если он тебя чем-то обидел, то я, пожалуй, впервые в жизни возьму грех на душу, потому что не так-то много у меня родни, чтобы я оставался в стороне.

– Хорошо, тогда я расскажу, что представляет собой этот подонок, – согласился Леший и, присев на подоконник, достал сигареты и закурил. – Дело было в Африке – есть там одна небольшая страна с темным колониальным прошлым. В то время был там так называемый президент, а на самом деле – диктатор с неограниченными полномочиями, и творил он все, что ему только на ум взбредало. А поскольку алмазов там как грязи, то весь остальной мир относился к нему очень даже лояльно. И была у него карманная оппозиция, ориентированная на Запад, но тявкать ей позволяли в очень дозированных размерах, только для того, чтобы соблюсти видимость демократии. А еще были ориентированные на Советский Союз повстанцы, на которых постоянно охотились. И было у повстанцев в городе подполье с очень разветвленной сетью агентов. Им требовалось кое-какое оборудование и люди, которые бы научили, как с ним обращаться. Вот и направили туда в 1990 году пять человек.

– В том числе и тебя? – догадался Гордей.

– Да, и был я тогда старшим лейтенантом Советской армии. Но командировка эта была у меня не первая, так что птенцом желторотым уже не был. Я девушку свою беременной в Москве оставил, думал, вернусь и поженимся. Документы у нас были граждан одной, ну, очень дружественной тогда Советскому Союзу славянской страны, потому что рожи наши рязанские никуда не денешь, да и французский наш был с сильным нижегородским акцентом. Прибыли мы в ту страну кружным путем якобы для изучения местного фольклора. На границе шмонали вплоть до трусов, только что в задницу не заглядывали, так что ничего с собой у нас не было, а все, что нужно, пришло дипгрузом на посольство. А вот эта сволочь, ныне бывший, а в то время действующий гэрэушник, что сейчас из себя благородного корчит, работал там, только фамилия у него тогда была Локтев, он потом женился и фамилию жены взял, между прочим, на дочери одного из наших генералов. А кличка у этого подонка была Мефистофель, сам ее себе придумал и постоянно под что-то демоническое косил: прическа, бородка и все прочее.

– Если кратко, то Мефи? – догадался Гордей.

– Именно. И бородку этот гад сбрил недавно для того, чтобы такой особой приметы не было, а может, просто красить ее надоело, а, Мефи? – Но Назаров молчал, словно воды в рот набрал, и Леший продолжил: – Он должен был принять этот груз, спрятать в тайник и передать нам, но вот для чего он нужен, а главное, кому предназначен, он не знал, только мы. Командир пошел с ним на встречу и коробку гаванских сигар ему понес – передать просили, потому что эта сволочь без них жить не может. Получил он у Локтева координаты тайника, пошли мы за грузом, а там нас и взяли как цыплят, потому что оружия у нас, естественно, не было.

– Ах ты гнида! – взвился Гордей.

– Это не я. Я ни в чем не виноват! – Назаров визжал во весь голос.

Гурову никогда не приходилось присутствовать при том, как режут поросят, но звук, очевидно, был такой же, просто уши закладывало.

– Нет. Это ты выдал нас, паскуда, – уверенно заявил Леший. – У этого диктатора начальником контрразведки был патологический садист, эдакий карлик-урод с кучей комплексов. Привезли нас к нему, и он для начала нам наши клички назвал, и то, что мы из Союза, сказал, и то, что именно в тайнике было, он тоже, оказывается, знал. А потом напрямую нам заявил: смерть, мол, бывает быстрая и легкая, а бывает долгая и мучительная. И чтоб легко умереть, нам нужно всего лишь рассказать, кому мы должны все передать.

– Имена, явки, пароли… Словом, все, как в кино, – мрачно пошутил Гордей.

– Да, только это было очень страшное кино, – заметил Леший. – А для моих боевых товарищей оно оказалось до смерти страшным. Мы, конечно, круглые глаза сделали, мол, вы нас не за тех приняли, мы в этом месте случайно оказались, просто пошли погулять и ничего противозаконного не замышляли. Вот тут-то он нам все и рассказал, и особенно подчеркнул, чтобы мы его откровенность правильно поняли.

– Иначе говоря, чтобы до вас окончательно дошло, что живыми вам от него не уйти, – понял Гордей.

– Точно, – кивнул Леший. – Оказалось, что прихватили они Локтева на проститутке-малолетке и в участок привезли. Это мы там были нелегально, и в случае провала родина о нас и слыхом не слыхивала, а вот у него была дипломатическая неприкосновенность. Ему нужно было только требовать встречи с представителем посольства и все. Да, после этого его отправили бы на родину, может быть, из партии исключили…

– И поделом! – добавил Гордей.

– Не спорю, тогда с этим было строго, – согласился Леший. – Но Локтев выбрал другой путь. Этот карлик-урод очень веселился, когда нам все это рассказывал. Он говорил, что Локтева не били, не пытали. Ему просто пригрозили, что посадят в камеру к уголовникам, и те его смазливую мордочку попортят, а может, и не только ее. Блефовал этот урод, конечно, потому что видимость законности в отношении дипломатов там все-таки соблюдалась.

– То есть его не били, не пытали, а только пригрозили, и этот слизняк перепугался до смерти? – недоверчиво спросил Гордей.

– Да. Он до того дорожил своей внешностью, что сам предложил доносить им обо всем, что ему станет известно. Вот он нас и сдал. Мы, естественно, стояли на своем, что, мол, ни сном ни духом… И тогда… – Леший немного помолчал – видимо, эти воспоминания были до того ужасны, что он не мог спокойно говорить о случившемся даже сейчас. – В общем, они там ребята простые, незатейливые. С полиграфом и сывороткой правды не заморачиваются. Они по старинке действуют, дедовскими методами, проверенными временем. Загнали нас в комнату, у которой одна стена стеклянная, потом одного из нас выдернули и… Короче, когда за стеклом свет зажгли, стало видно, что там другая комната. А в ней крысы… Много, очень много. И как оказалось, очень голодные. А потом нашего туда втолкнули и, судя по тому, как он блестел, его каким-то маслом облили. Что там началось, говорить не буду. Скажу только, что очень чистенький скелет остался, хоть как учебное пособие выставляй. Глаза-то мы закрыли, а вот уши заткнуть из-за наручников не могли, и крик этот нечеловеческий у меня до конца жизни в ушах звучать будет. Он меня до сих пор среди ночи поднимает. Это дело твоих рук, Мефи.

– Не верьте ему! – истошно надрывался Назаров. – Я ничего никому не говорил. Я их не предавал! И потом, это была нормальная страна с цивилизованными людьми!

– Заткнись! – заорал на него взбешенный до предела Гордей, и вид его был до того страшен, что Назаров счел за лучшее действительно замолчать.

– Загнали нас потом в крошечный сарай, где даже сесть было невозможно, и урод этот сказал: «Думайте. Время вам до утра». Ни воды, ни еды нам не дали. Ночь на дворе, а жара немыслимая, духота в сарае была страшная, пить хотелось так, что язык к нёбу прилипал, а мы анекдоты до утра травили, и ни у кого из нас и мысли о предательстве не возникло, потому что понимали: одним только словом можем обречь на лютую смерть тысячи человек. А на следующий день этот садист нам другое представление устроил. Мы все раскаленные, потные… Вот он второго из нас приказал все в ту же комнату за стеклом втолкнуть, только на этот раз там змеи были. Замерзли, наверное, потому что все клубочком свернувшись лежали. А тут тепло почувствовали и к товарищу нашему поползли. Посмотрел он на это и крикнул: «Простите, если что было не так, ребята!» – и начал по этим змеям топтаться. Конечно, несколько из них его укусили, и умер он, хоть и в муках нечеловеческих, но быстро. А урод этот нам опять: «Думайте до завтра». Когда нас обратно в сарай вели, третий мой товарищ, самый здоровый из нас, шепнул: «Лучше уж сразу», – и на охрану бросился. Несколько человек положил, прежде чем его застрелили, и остались мы вдвоем с командиром – его-то специально не трогали, понимали, что он больше всех нас знает, а потому и наиболее ценен. И тогда взялись за меня.

– Это там тебя так? – глухо спросил севшим, хриплым голосом Гордей.

– Где же еще? – усмехнулся Леший. – Командира в одной комнате держали, а во второй за стеклом – меня. Положат на пол, руки-ноги к кольям привяжут и ядовитого паука размером с тарелку на грудь сажают. Он по тебе ползает, а ты лежишь и даже дышать боишься, только сердце в горле стучит, как бешеное. Или в яму с голодными крысами по пояс засунут, и они жрут тебя.

– Тогда-то ты голос и сорвал? – понял Гордей.

– Да. А потом командир заболел. Нам перед командировкой обязательно прививки делали, чтоб мы ничего не подцепили, так что я не знаю, что с ним было. Он прямо-таки горел, бредил, все жену звал, дочек. А незадолго до смерти пришел в себя и прошептал: «Сцепи зубы, но выживи. Отомсти за всех нас». И я поклялся, что отомщу. Вот так я и остался один, и знал, что жив буду до тех пор, пока молчу, да и они понимали, что от мертвого меня толку не будет, так что перешли к другим методам, – он хрипло рассмеялся, – убеждения, но по сравнению с предыдущим это были уже детские шалости.

– Как же ты выжил? – с болью в голосе воскликнул Гордей.

– Ненависть помогла. Говорят, что любовь жить помогает, а меня вот ненависть спасла, – объяснил Леший.

– К этому гаду? – спросил Гордей.

– Сначала к нему, а потом еще кое к кому, – загадочно ответил Леший.

И никто не стал просить его уточнить, что он имел в виду, потому что и Гордей, и Гуров понимали, что и до этого дойдет.

– Как я уже говорил, – между тем продолжил Леший, – у подпольщиков везде свои люди были, в том числе и в контрразведке, не на ключевых постах, но все-таки. Смотрели они на то, что с нами делали, и с ужасом ждали…

– Вдруг кто-то из вас не выдержит?

– Да. А еще спешно переворот готовили. И когда он начался и они здание контрразведки взяли, то мой гниющий полутруп в джунгли в лагерь повстанцев вывезли, чтобы я им руки не связывал – по всему городу бои шли и в госпиталь они меня везти побоялись, – там все здания по нескольку раз в день из рук в руки переходили. Ну а потом гражданская война уже на всю страну перекинулась. Вот в джунглях меня местный колдун и лечил как умел, а что из этого вышло, ты, брат, уже знаешь. Диктатор, конечно, сбежал…

– А что с этим карликом стало? – спросил Гордей.

– На клочки разорвали, потому что его еще больше, чем диктатора, ненавидели, – объяснил Леший. – И по всегдашней традиции все документы, что в контрразведке были, сожгли, чтобы ничего от старого режима не осталось, в том числе и тот паспорт, с которым я приехал.

– Как же ты можешь обвинять меня в предательстве, если у тебя никаких доказательств нет? – несколько воспрянул духом Назаров и даже в наступление перешел.

– А они мне нужны? Да я сам живое доказательство. Или ты решил, что я тебя в полицию сдам? – делано удивился Леший. – Нет, Мефи, у меня с тобой другой разговор будет. С глазу на глаз.

– Это беззаконие! – завизжал Назаров.

– Заткнись! – взревел Гордей.

Не удержавшись, он врезал ему, но не изо всех сил, а так, чтобы тот только замолчал, потому что преступник во время суда должен в сознании быть – как же иначе?

– Это не беззаконие. Это возмездие, – поправил Назарова Гуров, подходя к Лешему и становясь рядом с ним.

– Господин полковник, Лев Иванович. Вы же не допустите самосуда. Пусть меня посадят в тюрьму. Сдадут меня в полицию. В следственный комитет, в прокуратуру. Где ваша честь офицера? – надрывался Назаров.

– А где ваша была? – невинно поинтересовался Гуров и заметил: – К тому же я в отпуске и нахожусь здесь как частное лицо. А еще хочу вам напомнить, что, раз уж вы так хорошо осведомлены о связях Ивана Александровича, то должны понимать, что в СИЗО вы не заживетесь, и смерть ваша легкой не будет. Но, если вам так хочется попасть в СИЗО, это можно устроить. Нанятые вами Степан и Игнат охотно дадут признательные показания, и вас обвинят в попытке похищения человека из корыстных побуждений, сиречь, ради выкупа. А то, что вы его потребовали бы не в денежной форме, ничего не меняет. – Назаров попытался было что-то сказать, но Лев Иванович не дал ему и рта открыть. – Да знаю я, что вы мне возразить хотите – что у вас ничего не получилось. Так это сути дела не меняет. Срок вы все равно получите, а уж я постараюсь, чтобы он был максимальным. Попадете вы на зону. И стараниями Ивана Александровича, за что я его ни в малой степени не осуждаю, уют вам там создадут невыносимый – вот уж где над вами покуражатся. И полезете вы, Роман Филиппович, в петлю совершенно самостоятельно. Так что не стоит ко мне обращаться. Вы лучше вот его, – он кивнул в сторону Лешего, – как господа бога, умоляйте: вдруг он убьет вас быстро? Но это вряд ли, – подумав, заметил он.

Лев Иванович уже понял, чем кончится для Назарова этот разговор, и его это нимало не покоробило – предательство должно быть наказано, сколько бы времени ни прошло, потому что, как он считал, такие преступления срока давности не имеют, и то, что свидетелей не осталось, для него абсолютно ничего не значило.

– Вы после этого не сможете спать спокойно, – не унимался Назаров.

– Узнав, что такая падаль больше не топчет землю, я буду спать безмятежно, как младенец, – усмехнулся Гуров и спросил у Лешего: – Что же вы с посольством не связались?

– Не знаете вы правил нашей игры, – усмехнулся тот. – Они бы сделали удивленное лицо и заявили, что советских граждан на территории страны нет – я же говорил, что в случае провала на родину-матушку рассчитывать нечего, выкручивайся сам, как знаешь. Но одного человека я попросил о Локтеве узнать. Я, конечно, на ладан дышал, но, чтобы ему горло перегрызть, у меня сил хватило бы. Только подонок этот, оказывается, уже в Союз вылетел. Ну, местные, которые благодаря моему молчанию в живых остались, были людьми благодарными. Подлатали меня немного и с беженцами переправили в соседнюю страну. И двинулся я на родину. Без документов, ломаный-переломаный, без голоса…

– Как же ты смог? – почти простонал Гордей.

– Ненависть, брат, ненависть! – объяснил Леший. – Ну, о том, как добирался и сколько, песня отдельная и очень грустная, как я уже сказал, на одной ненависти и держался. Приполз-таки, как собака подыхающая, на родной порог. Только уезжал я из одной страны, а вернулся совсем в другую. Ладно, думаю, наша-то служба при всех царях России нужна была. Надеялся я, что всем моим злоключениям конец пришел, а это только началом оказалось.

– Не поверили тебе? – догадался Гордей.

– Да нет, брат, хуже – со мной никто даже не разговаривал. Но это уже потом было, а тогда я первым делом к родителям отправился – они у меня в Подмосковье жили. Кому же еще мы любыми нужны? А только мамам нашим. Думал, отлежусь немного, в порядок себя приведу и с командованием свяжусь. Пришел в родной двор, а на окнах нашей квартиры занавески чужие, и на балконе джинсы висят, которых у нас в доме быть не могло. И спросить ни у кого я ничего не могу, и вид у меня такой – кто угодно испугаться может. Стал я тогда возле мусорных баков отираться, по двору болтаться, в подвале ночевать, и скоро из разговоров соседей узнал, что ни мамы, ни папы в живых уже нет. Тогда я в Москву двинулся.

– К девушке своей? – спросил Гордей.

– Да нет, и в мыслях не было – как я мог ей таким уродом на глаза показаться? – горько сказал Леший. – Есть у меня там друг надежный, из наших же, только комиссовали его по очень серьезному ранению, инвалидность дали, пенсию. А жене его калека оказался не нужен, так что один он жил, но связь с нашими поддерживал. Пришел я к нему, а он меня сразу и не узнал, потом только. Тут-то я такое о себе услышал, что, честное слово, жалеть начал, что в том сарае не сдох.

– В провале группы обвинили вас, – предположил Гуров.

– Точно, – зло бросило Леший. – Локтев в своем рапорте указал, что это именно я группу выдал. Почему же ты, Мефи, на меня все свалил, а не на кого-нибудь другого?

– Это случайно вышло, – прошептал разбитыми в кровь губами Назаров.

– Не заставляй меня быть грубым раньше времени, – пригрозил Леший.

– Просто мне сказали, что ты последним в живых остался, а потом, когда мной после переворота кто-то из местных в посольстве интересоваться начал, я понял, что ты все-таки выжил, – глядя в сторону, признался Назаров.

– Да, сволочь, подставил ты меня, чтоб свою шкуру спасти. И это меня все стали предателем считать. – Голос Лешего дрожал от ненависти. – Мы с другом тогда до утра просидели, и написал я ему все, что со мной приключилось и кто в этом виноват, и он мне поверил. А потом стал новости рассказывать: что девушка моя, а она у нас вольнонаемной работала, как о моем якобы предательстве услышала, так быстренько от ребенка избавилась. И я ее за это не осуждаю, потому что одно дело, когда у тебя муж и отец твоего ребенка заслуженный офицер, и совсем другое, когда его все предателем считают. И о том, что Локтев Назаровым стал и в Европе теперь блаженствует на работенке непыльной, я тоже от него узнал.

– Небось тесть устроил, – сказал Гордей.

– Да уж не за собственные заслуги, – подтвердил Леший. – Попросил я друга, чтобы он с ребятами нашими поговорил, и они мне с командиром нашим встречу устроили. Я же ему больше, чем себе, верил. Верил я, что все поймет и поможет. Он же с отцом моим вместе военное училище оканчивал, дружил с ним – это уже потом судьба их развела. Только ребята отказались. Поверить-то они мне поверили, а вот помочь отказались. Я тогда подумал, что они это потому, чтобы себя не подставлять. Обиделся я на них страшно и решил уйти. Уговаривали они меня не горячиться, а мне как вожжа под хвост попала. Поняли они, что не остановить им меня. Скинулись они тогда, дали денег, одежду приличную, лохмы свои я к тому времени подстриг так, чтобы уши закрывали, так что от чудища лесного уже более-менее отличался. Уехал я в глухое Подмосковье, где у мамы в маленькой деревушке от сестры ее двоюродной домик остался, о котором никто не знал. Он к тому времени почти развалился, да я не привередливый, мне главное было, что туда посторонние не сунутся – туда от станции километров пять пехом топать надо, а транспорта никакого нет, да и жителей в деревне – раз-два и обчелся. Обжился я немного и письмо отправил на домашний адрес командира, благо, знал его. Причем написал так, чтобы только он понял, от кого это, и встречу назначил.

– И он пришел? – спросил Гордей, и Леший кивнул. – Что же не помог тебе?

– Да, брат, пришел. И в назначенный час, и в назначенное место. Да только не один, а еще несколько человек с собой прихватил. А я туда намного раньше пришел и в укромном месте его дожидался, и не потому, что не верил ему, а чтобы внимание к себе не привлекать – видок у меня был тот еще. И увидел, как они рассредоточились так, чтобы все пути отхода мне перекрыть, а командир на лавочку уселся и стал газету читать – ждал, значит.

– Они хотели тебя арестовать? – недоверчиво спросил Гордей. – Неужели твой командир поверил в твое предательство?

– Не думай о них так хорошо, брат, – криво усмехнулся Леший. – Живым я им был не нужен. Тут-то я и понял, почему ребята меня так от этой встречи отговаривали – они заранее знали, что ничем хорошим она для меня не закончится, только боялись, что не поверю им – мне же командир как второй отец был.

– Ну и гнида твой командир оказался! – сказал, как плюнул, Гордей.

– Ты даже не представляешь себе, какая, – невесело усмехнулся Леший. – Только я об этом уже позже узнал. А тогда они меня где-то час прождали, пока поняли, что без толку.

– Ты сбежал? – спросил Гордей.

– Зачем же бегать, если можно тихо отсидеться, а потом незаметно уйти? – хмыкнул Леший. – Только куда? Зайти в деревню, чтобы вещички кое-какие забрать, я еще мог, а вот оставаться там – уже нет, потому что я знаю, как у нас искать умеют. А они, как я потом узнал, действительно в этой деревне побывали и выяснили, что я там жил. Я тогда обозлился страшно и написал обстоятельный рапорт, который по почте на нашего самого главного начальника отправил.

– Надо было к журналистам идти, – сказал Гуров. – Время было перестроечное, печатали все что угодно, и вашу историю «на ура» бы приняли.

– Другой бы на моем месте так, может, и поступил, но не уверен, что от этой статьи был бы хоть какой-то толк – тогда чего только не печатали, с газетных страниц грязь потоком лилась, так что на еще одну публикацию никто бы и внимания не обратил. Только я офицер и все мои предки родине служили, как бы она ни называлась. Не мог я присягу нарушить и государственные тайны разглашать. А ведь они тогда именно этого страшно боялись, но по совершенно другой причине, потому что обо мне по себе судили.

– Какой причине? – насторожился Гуров. – Мне почему-то кажется, что у всей этой истории второе дно есть.

– Есть, – кивнул Леший. – Только я об этом уже потом узнал, а тогда пошел я по России скитаться и сдох бы где-нибудь под забором, если бы тебя, брат, не встретил и ты меня не спас.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Гордей. – Какие между нами счеты могут быть? А то я сам начну вспоминать, сколько раз ты меня спасал. Меня бы в живых уже давно не было, если бы не ты.

– Ну а после того, как ты меня вылечил, я снова в Москву съездил, – продолжал Леший.

– Так вот куда ты тогда отправился! – воскликнул Гордей.

– Ну да, уж очень мне хотелось с командиром своим бывшим по душам поговорить, – недобрым голосом произнес Леший.

– И ты с ним поговорил. – Гордей знал Лешего, как никто в этой комнате, и, кажется, в исходе этого разговора не сомневался.

– Да, мы с ним очень предметно побеседовали, – кивнул Леший. – И я такое узнал, что сам себе удивляюсь, как на месте его не пришиб.

– Не пришиб? – встрял Назаров. – А что ж его потом в закрытом гробу хоронили?

– А я его не убивал, я его живым оставил, – сказал именно ему Леший. – Я так рассудил: раз я в аналогичной ситуации смог выжить, то пусть и он попробует. А то, что у него ничего не вышло, – так это не моя вина.

– Да что же он тебе такое сказал-то? – нетерпеливо спросил Гордей.

– А то, что это была не одобренная руководством операция, а самодеятельность нескольких высокопоставленных вояк и мы все пятеро, оказывается, числились в отпусках. То-то мы удивлялись, что по старым документам едем. Никогда такого не было, нам всегда новые давали.

– И зачем же все это? – удивился Гордей.

– Алмазы! – уверенно сказал Гуров. – Я это время хорошо помню, каждый тащил сколько мог урвать. Вот и аппаратуру эту, наверное, списали, как якобы вышедшую из строя, а на самом деле продали за алмазы. А Локтев их потом в Союз вывез.

– Я сразу понял, что у вас хорошая голова, господин полковник, – с уважением сказал Леший. – Так и было. А по условиям их, естественно, устного договора, раз аппаратура на территорию страны прибыла, так извольте расплатиться. А то, что воспользоваться они ей не смогли, так это, как им из Москвы потом объяснили, форс-мажор. Якобы наша группа повела себя неосторожно, чем вызвала подозрение. За ней стали следить, вот и взяли возле тайника. А у моих боевых товарищей на счету были такие операции, что Джеймсу Бонду впору застрелиться от стыда, да и я сосунком уже не был.

– Получается, что вас второй раз предали, – заметил Гуров.

– Получается, – невесело подтвердил Леший. – И когда командир узнал, что я не только жив, но еще и в Россию добрался, то я стал для них смертельно опасным. И постарались они мне рот навсегда заткнуть.

– Чтобы ты к газетчикам не обратился? – спросил Гордей. – Но ты же сам сказал, что тогда столько грязи печатали, такими помоями армию и прочие структуры обливали, что на еще одну статью внимания никто бы и не обратил.

– Не обратил, если бы… – начал Леший

– Если бы она была санкционирована, – продолжил Гуров. – А так некоторые люди очень сильно заинтересовались бы, что это за народное творчество такое?

– И почему с ними не поделились, – закончил Гордей. – А что же с твоим рапортом случилось?

– Не дошел по назначению. Командир мой бывший хоть сволочью последней оказался, но дураком не был и такое предвидел, а поскольку он всегда мог человеку в душу влезть, то своими глазами и ушами везде оброс. Вот ему его прямо из канцелярии и переправили. А Локтев-то уже зятем Назарова стал, вот и понял командир, какой у него в руках неубиенный компромат на генерала, потому что Назаров на повышение шел, и зять-предатель ему был совсем не нужен. А вскройся вся эта подлость, не видать бы ему ни новой должности, ни новой звезды. И дело не только в зяте, но в том, что командир в его непосредственном подчинении был, и Назарову тоже вломили бы по полной. Вот и договорились они, что забудет командир про эту историю, если генерал его на свое место посадит. Тому деваться некуда было, он так и сделал. Меня усиленно начали искать, а то вдруг я не успокоюсь и карьеры их блестящие порушу. Бардак, который в стране творился, бардаком, но они на это дело все силы бросили. Да вот только фотография у них была старая, еще армейская, а каким я стал после Африки, они не знали. А потом и внешность у меня поприличнее стала, и нормальные документы появились.

– Ну и подонок у тебя командир был. Леший, здесь все свои. Скажи, как эта сволочь сдохла? – попросил Гордей – видимо, для того, чтобы успокоиться, ему нужно было твердо знать, что тому пришлось, мягко говоря, несладко.

– Подробности вам ни к чему, поэтому скажу кратко – смерть его была страшной, но если б можно было, я бы его еще раз казнил.

– Он что-то еще натворил? – догадался Гуров.

– Он отца моего убил, – севшим голосом сказал Леший. – Когда я пропал, папа к нему обратился, чтобы узнать, что случилось, а тот ему в лоб: «Твой сын – предатель». Отец только и успел крикнуть: «Не верю» – и инфаркт. Так и не стало у меня папы, а мама его ненадолго пережила.

– Я бы сам за такое убил, – не сдержавшись, сказал Гуров.

– А весь наш разговор с бывшим командиром я на диктофон записал, а потом с семьями товарищей моих погибших встретился и дал им послушать, а еще рассказал, какой смертью их родные погибли и по чьей вине. И копии этой записи везде разослал – где-нибудь да заинтересуются, друзьям дал послушать и договорился с ними, что мне сообщат, когда Локтев-Назаров в Москве объявится. А недавно один из них мне позвонил и сказал, что этот ублюдок в Россию вернулся, в отставку вышел и на вольных хлебах посильную помощь разным старым знакомым оказывает. Собирался я в столицу наведаться, да тут то одно, то другое. Ладно, думаю, столько лет ждал, еще подожду. А потом эта история с Еленой началась, и я, как только описание некоего Александра услышал, так сразу заподозрил, кто это в Белогорск прибыл и воду мутит – нам же тогда перед отъездом его фотографию показывали, так я эту морду на всю оставшуюся жизнь запомнил. А уж когда мне его имя-отчество назвали, тут и последние сомнения исчезли.

– Где же вы его нашли? – спросил Гуров.

– В общежитии для железнодорожных рабочих – там среди гастарбайтеров затеряться, как нечего делать, – объяснил Леший. – Он и пискнуть не успел, как я его по дороге перехватил и сюда привез.

– Ну, о том, что ты с ним делать собираешься, я не спрашиваю, – сказал Гордей.

– А что можно сделать с предателем и убийцей? – спросил его Леший. – На его совести семь трупов: товарищи мои боевые, которые по его вине смерть страшную приняли, родители мои, которые до срока ушли, ребенок мой не родившийся. И это только те, кого я знаю, потому что он предатель по сути своей, и это явно не все.

– Послушай! Не спеши! Не руби с плеча! Не пори горячку! – собрав остатки самообладания, начал Назаров. – Я отдам тебе все, что у меня есть, а это немало. Это очень немало!

– И что я буду делать с твоими деньгами? – зло рассмеялся Леший. – Благодаря им у меня новые уши с ногтями вырастут? Или я нормальным мужиком стану? Смогу жениться? Детей заведу? А может, они воскресят всех, кто мне был дорог?

– Иван Александрович! Не отдавайте меня ему! – умолял Назаров. – Вы не представляете себе, какие документы у меня есть! Это такой убойный компромат, что вы очень многих людей сможете в руках держать! Да вам в Москве будут в ножки кланяться! И с нефтью вам помогу! Я вас с такими людьми сведу, что вам и не снилось. Только не отдавайте меня ему!

– Заткнись, – заорал Гордей. – Ты ему жизнь сломал, а теперь просишь, чтобы я за тебя заступился? Он мне брат, а ты сволочь последняя! Будь же ты хоть сейчас мужиком! Умел гадить, умей и отвечать Пошли, Гуров.

Гордей встал со стула и пошел к двери, а Гуров за ним.

– Не волнуйся, брат, он мне и документы отдаст, и все остальное как на духу скажет, – сказал им вслед Леший. – Кстати, мне отпуск нужен.

– Нет базара. Только к свадьбе вернись, пожалуйста, – ты же у меня свидетелем будешь, – попросил Гордей.

– Вернусь, – твердо сказал Леший.

Гордей и Гуров вышли к машине, и хотя окно в комнате было открыто, но вонь там все равно стояла такая, что они теперь с наслаждением вдыхали холодный свежий воздух, как духи, и не могли надышаться.

– Словно в бочку с дерьмом нырнул, – зло сказал Гордей.

– И нахлебался там так, что с души воротит, – поддержал его Гуров.

– Давай, как приедем, в баню пойдем – ей-богу от этого всего отмыться хочется, – предложил Гордей.

– А мозги свои тоже попарим да вымоем, чтобы все забыть? – невесело спросил Гуров, но согласился: – Пойдем. И если чего найдется, давай выпьем, а то до того погано, что тошнит уже.

– Найдется, – пообещал Гордей и позвонил домой. – Аленушка, включи сауну, мы уже возвращаемся.

По дороге Гордей несколько раз искоса посмотрел на полковника, а потом все-таки сказал:

– Надеюсь, Гуров, ты понимаешь…

– Ни-че-го-шень-ки не понимаю, – помотал головой тот. – Я вчера так устал, что до сих пор отсыпаюсь, а ты мне мешаешь.

– Значит, понимаешь, – тут же успокоившись, удовлетворенно констатировал Гордей.

Позже, уже в сауне, когда они, разомлев и немного отвлекшись от всех событий этого страшного дня, отдыхали в предбаннике, Гордей сказал:

– Гуров, мы с Аленушкой тебя на свадьбу приглашаем – ты же в пятницу здесь еще будешь?

– Вы же, как я понял, тихо, по-семейному отметить хотели? – удивился Лев Иванович.

– Я, Гуров, к тебе в семью, конечно, не навязываюсь, но только ты нам с Аленушкой не чужой, – решительно заявил Гордей. – Не спаси ты ее тогда, еще неизвестно, как бы все повернулось. Да и в остальном выручил.

– Да у тебя такой Леший, что он и сам бы до всего додумался, – скромно заметил Лев.

– Не спорю, ума ему не занимать, но и ты своих заслуг не приуменьшай, – возразил на это Гордей. – Да и совсем уж тихо по-семейному не получится. Придется «Волгу» снимать.

– Ресторан, что ли? – спросил Гуров.

– Да, причем самый большой в городе, потому что бабушка кнутом щелкнула, – не без гордости сообщил Гордей.

– В каком смысле? – удивился Лев.

– В прямом, – развел руками Гордей. – Она сказала, что внучка у нее одна и замуж выходит один раз и на всю жизнь, так что в пятницу регистрироваться и венчаться мы в городе будем, а в субботу – уже в деревне гулять.

– А-а-а, так я тебе в роли свадебного генерала понадобился? – усмехнулся полковник.

– Не обижайся, Гуров, – попросил Гордей, – но там люди и покруче тебя будут – я же сказал, что бабушка кнутом щелкнула.

– Понятно, – кивнул тот. – Она всех своих бывших пациентов заставит прийти.

– Да их и заставлять не надо, – отмахнулся Гордей. – Кто же о своем будущем не думает? А ну, как прихватит по-серьезному? Куда кинешься? К врачам? Химию глотать? Лекарства поддельные, от которых один вред? В лучшем случае они просто не повредят. К кому тогда они на поклон пойдут? А к бабушке. Потому что травка-то она надежнее будет. Как же с ней после этого не дружить? Да и врачи сейчас такие, что от них лучше подальше держаться. Это тебе не старое поколение, которое свое дело действительно знало.

– Это Людмила Алексеевна так считает? – поинтересовался Гуров.

– А я что, в мешке зашитом живу? – возмутился Гордей. – Между прочим, мама у меня ни одной купленной в России таблетки, где бы ее ни сделали, не проглотила. Я ей все до единого лекарства из-за границы доставляю, потому что там за ними контроль соответствующий, а у нас такого намешают, что и здоровый богу душу отдаст.

– Интересно будет на это высокое собрание посмотреть. Ладно, приду, – согласился полковник. – А сегодня в санаторий вернусь – у вас предсвадебные хлопоты предстоят, так что я лишним буду.

– Вот пообедаем и езжай, – согласился Гордей.

Уже позже, провожая нагруженного банкой с травой и термосом с настоем Льва Ивановича до машины, Гордей спросил:

– Скажи, Гуров, а ты бы смог все это выдержать?

Он не говорил, что именно «это», но и так было понятно, что имел в виду историю Лешего.

– Не знаю, Гордей, – подумав, честно признался Гуров. – Не буду высокими словами бросаться. Просто у каждого человека есть свой предел, у кого-то выше, у кого-то ниже, но узнаешь это только тогда, когда попадешь вот в такой переплет.

– Тьфу-тьфу-тьфу. Не дай бог, – отмахнулся Гордей. – А вообще-то, ты прав, никто этого заранее знать не может.

К счастью, а точнее, к величайшему облегчению Гурова, джип Воронцова был не только вымыт и вычищен самым тщательным образом, но, видимо, еще и проверен хорошим специалистом, потому что мотор сиявшей чистотой машины урчал тихонько, равномерно и довольно.

Персонал санатория уже привык к тому, что Гуров вел себя как хотел, и не обращал на это внимания. Лев собрался первым делом поговорить с женой, а то, как занялся расследованием, так ни разу и не позвонил, правда, не по своей вине. Но, посмотрев на часы, он решил, что лучше сделать это поздно вечером, потому что звонить сейчас смысла не было – Мария наверняка была в театре, готовилась к спектаклю, и отвлекать ее в это время ему было строжайшим образом запрещено.

За ужином бальзаковского возраста дамочки, увидев его, принялись активно шушукаться – не иначе как строили предположения насчет того, куда, а главное, к кому это он ездил, и Гуров был стопроцентно уверен, что вывод они сделали однозначный: к женщине. Как говорится, у кого чего болит, ну и далее по тексту.

Вернувшись в номер, Гуров включил телевизор и устроился в кресле напротив него. Он сам не заметил, как задремал, потому что услышанная им сегодня страшная история из жизни Лешего, как ни старался, не выходила у него из головы, и мозгам требовался элементарный отдых.

Проснувшись, он посмотрел на часы и решил, что Мария уже должна быть дома. Но домашний телефон не отвечал и тогда он позвонил на сотовый. Услышав веселый голос Марии и всякие прочие шумы вроде смеха и музыки, он рассмеялся:

– Я вижу, ты, благоверная моя, не скучаешь.

– Как и ты, – мгновенно ответила она.

– То есть? – удивился он. – Я тут не развлекаюсь. Я тут лечусь, а это занятие нудное.

– И чтобы развеяться и развлечься, постоянно сбегаешь из санатория да еще с ночевками, – съязвила она.

– А ты, как настоящая жена сыщика, обзавелась здесь агентурой? – удивился он.

– И не думала за тобой следить. Просто доброжелатели позвонили в театр и выразили мне глубочайшее сочувствие по поводу того, что мне так не повезло с мужем, который гуляет в Белогорске напропалую. Ты, наверное, еще два года назад там с кем-нибудь связался, а сейчас восстановил отношения, чтобы скучно не было. И борьба с прозой жизни так увлекла тебя, что ты даже не соизволил мне несколько дней позвонить, – самым язвительным из имевшихся в ее богатом арсенале тоном подчеркнула она.

– И я даже знаю, кто был этот доброжелатель, – ответил он ей и, хотя и не имел привычки обсуждать с кем бы то ни было подобные темы, все-таки попытался объясниться, чтобы несколько разрядить обстановку и свести все к шутке: – Это была одна назойливая дамочка, чье излишне настойчивое внимание к своей скромной персоне я грубо проигнорировал. А в действительности все было совсем по-другому.

– А-а-а! Понимаю, ты предпочел ей другую дамочку, и она, обидевшись, решила отомстить, – ехидно поинтересовалась она, и тут до него дошло.

– Мария, да ты, кажется, прилично выпила? – догадался он.

– Ты ведешь себя как хочешь, а мне нельзя? – возмутилась Мария. – Как говорится, жена да последует за мужем своим.

– Ладно, вернусь, тогда и поговорим, – разозлился он и отключил телефон.

Настроение, и так не самое лучезарное, было вконец испорчено. «Будем решать проблемы по мере их поступления», – подумал Гуров и, чтобы отвлечься, снова стал смотреть телевизор. Под его монотонное бурчание, прерываемое натужным весельем рекламы, он стал ломать голову над самой насущной в этот момент проблемой: в чем идти на свадьбу и что дарить. Костюм был испорчен, бесповоротно или нет, еще предстояло выяснить, но для свадьбы он явно не годился. Идти в джинсах и джемпере? Ну, это ему даже в голову не пришло. Оставалось одно – купить новый костюм, а заодно и рубашку с галстуком. Хорошо хоть, что ботинки есть. Ходить по магазинам Гуров, как всякий среднестатистический мужчина, не любил, а уж в малознакомом городе тем более, и помочь ему в этом мог только Воронцов.

– Привет тебе, Лев Иванович. Стряслось чего? – спросил Юрий Федорович.

– Где у вас тут можно приличный костюм купить, а то в моем на люди показаться неприлично? – спросил Гуров.

– Так одно и то же можно купить и в навороченном магазине, и в обычном, только цена будет разная. А ты куда собрался? – поинтересовался Воронцов.

– К Гордею на свадьбу, – ответил Лев Иванович.

– И ты тоже? – воскликнул Юрий Федорович.

– Да мне уже сказали, что Полина Николаевна протрубила сбор всех частей, – усмехнулся Гуров.

– Как же старушку не уважить? – совершенно серьезно заметил Воронцов. – Она стольких людей на ноги поставила. Только ты-то как в число избранных попал?

– Долгая история, – не стал вдаваться в подробности Гуров. – Если Гордей захочет, сам расскажет.

– Называется: он приехал лечиться, а сам подвиги совершает направо и налево, – насмешливо сказал Юрий Федорович и пообещал: – Ладно, подошлю к тебе завтра Федьку, он тебе поможет.

– Кстати, а ты что дарить собираешься? А то я в этом деле полный профан, – признался Гуров.

– Да еще сам не знаю. Вот завтра вместе и выберете.

На следующий день Гуров и Федор довольно быстро купили Льву Ивановичу вполне приличный костюм и довольно недорого – вот что значит провинция, потому что в Москве он стоил бы намного дороже, рубашка и галстук тоже особых проблем не вызвали, а вот в вопросе подарка они оба завязли, как мухи в варенье. Да и что подарить человеку, у которого и так все есть?

– Лев Иванович. Ну, что мы с вами будем голову ломать? – взмолился Федор, когда они вышли с пустыми руками уже из третьего магазина. – Вот вы мне скажите, вы когда-нибудь встречали человека, которому на свадьбу подарили что-то действительно нужное, если он не заказал это заранее?

Подумав, Гуров решительно заявил:

– Ни разу.

– Вот и я о том же, – поддержал его Федор и предложил: – Поэтому давайте, Лев Иванович, заранее настроимся на то, что нашими подарками никто никогда не воспользуется, и выйдем из положения с наименьшими потерями для кошелька и нервной системы.

– Что ты предлагаешь? – напрямую спросил Гуров.

– Вернуться в магазин, покрутиться с закрытыми глазами и купить первое, на что упадет взгляд. – И Федор посмотрел на Льва Ивановича честными и чистыми глазами.

– Очень конструктивное предложение, – рассмеялся Гуров. – А если это будет бронзовая статуя лошади в натуральную величину?

– Там таких не было, я внимательно смотрел, а то бы не вылез с такой идеей, – успокоил его Федор. – А уж собаку мы как-нибудь до машины дотащим.

– А если это сенбернар будет? – возразил Гуров. – Он-то там точно был, в углу стоял.

Лев Иванович посмотрел на часы, чтобы узнать, не опоздает ли на обед, а то ему еще настой травы перед этим надо было выпить, и тут его осенило:

– Где тут часовой магазин?

– Да есть один фирменный неподалеку, а что? – насторожился Федор.

– Не знаю, как ты, а я уже определился. Куплю им на кухню самые большие часы с кукушкой, гирями и всем, что к ним полагается. Елене, во всяком случае, должно понравиться.

– А что? Хорошая идея, – одобрил Федор. – Может быть, и мне присмотреть что-нибудь эдакое, в деревенском духе.

– Купи большой набор керамической посуды, – предложил Гуров. – Горшочки с крышечками для жаркого, мисочки для запеканок и все прочее.

– Ага! – иронично хмыкнул Федор. – Да отец эти горшки мне о голову разобьет. Ему же, как и другим, выпендриться надо будет, чтобы подарок был побольше да и подороже.

– Смотри, я дело советую, потому что у Гордея дома печь русская неохватных размеров, – предупредил его Лев Иванович. – И такой подарок, который Елена каждый день будет в руках держать или на стол ставить, им точно понравится.

– Настоящая печь? – обалдел Федор. – Зачем?

– Вот именно, настоящая русская печь! – повторил Гуров. – И должен тебе сказать, что еда оттуда получается намного вкуснее, чем на плите. Сам пробовал.

– Ладно, скажу отцу, а там пусть уж он сам решает.

«А может, и не в печи тут дело? – думал Лев по дороге обратно в санаторий. – А в руках, в умении, да просто в желании сделать приятное. А когда готовят с душой, то и получается вкусно. Ладно, Гуров, – остановил он себя. – Не зацикливайся на этом, тебе и так в Москве разборки с Марией предстоят, и ее кулинарные способности здесь совершенно ни при чем. Повезло тебе вкусненьким побаловаться, вот и радуйся».

Гордей и Елена лично приехали в четверг в санаторий, чтобы вручить Гурову приглашение на свадьбу.

– Чем дело закончилось, чем сердце успокоилось? – спросил Лев Иванович так, чтобы стоявшая рядом Елена ничего не поняла – вряд ли Гордей станет посвящать жену во все подробности своего бизнеса, так что и ему этого делать не стоило.

– К вящему удовольствию всех заинтересованных сторон, – обтекаемо ответил тот.

– То есть с заинтересованной стороной ты лично уже встретился? – продолжал интересоваться Гуров, то есть связался ли Гордей с москвичами.

– Пригласил побеседовать, и она не отказалась, – сообщил ему довольный Гордей, а это значило, что связался и они собираются встретиться в Белогорске.

– Другое место для верблюдов нашел? – спросил Лев Иванович – иначе говоря, собирается ли Гордей продавать землю либо упрется рогом и оставит все себе.

– Не искал пока, не до них мне сейчас. У меня тут другие планы появились. Специалиста я нашел, чтобы тот кое в чем разобрался, и я со своей половиной в дураках не остался. – А это значило, что Гордей решил все-таки поучаствовать в добыче нефти и собирается выторговать себе пятьдесят процентов.

– Наверное, много документов пришлось прочитать? – Гордей мог решиться на такой рискованный шаг, только имея на руках крупные козыри, то есть собранный когда-то Назаровым компромат.

– Так на пользу же пошло. С людьми всегда разговаривать легче, когда ты в теме, – ответил Гордей, и стало ясно, что компромат он получил и с ним ознакомился. – Так что тьфу-тьфу-тьфу, все должно хорошо получиться.

– Нечисти не боишься? – спросил Гуров, в смысле не опасается ли Гордей, что вместо Назарова, имевшего кличку Мефистофель, пришлют кого-нибудь вроде него или еще покруче.

– Да чего ее бояться, если у меня есть маг-волшебник, который так ее изгоняет, что она больше и не возвращается, – рассмеялся Гордей.

– Должно быть, слово такое специальное знает, – заметил Гуров.

– Не знаю, не интересовался, – пожал плечами Гордей. – Но гарантия стопроцентная.

Елена стояла рядом с ними, смотрела то на одного, то на другого и ничегошеньки не понимала, а только глазищами хлопала, но в разговор не лезла и объяснений не требовала. «Образцовая жена будет, – подумал Гуров. – Другая бы на ее месте вцепилась в мужика ногтями и зубами и стала выпытывать, что да как, а эта молчит».

Они уехали, но оставили после себя впечатление, как от брошенного в воду камня – он уже пошел на дно, а круги все идут и идут. Вот и отдыхающие долго потом шушукались по поводу этой колоритной пары. А весь без исключения персонал смотрел теперь на полковника с еще большим уважением, к которому прибавилась, однако, изрядная толика опаски – они-то все знали, кто такой Гордей.

Гуров вертел в руках приглашение. Оно было большим, все в золоте, розочках, кольцах и так далее, и выглядело аляповатым. «Ну и что? – почему-то раздраженно подумал он. – Да, изыском здесь не пахнет. Не их это фасончик. Они такие, какие они есть, и главное, счастливые. Им хорошо рядом… Тепло и радостно. А что толку от хороших манер и высокого стиля, если люди перестали понимать друг друга?»

В пятницу, приехав в ресторан «Волга», Гуров понял, как прав был Гордей – на фоне остальных гостей он, мало кому известный в этом зале, просто потерялся. На подобных мероприятиях он всегда чувствовал себя не в своей тарелке и сейчас, увидев Василия Семеновича с Анфисой Сергеевной и Людмилу Алексеевну, чувствовавших себя еще более неудобно, чем сам, подошел к ним. Как он понял, братьев невесты, как и всю прочую родню, оставили в деревне. А вот Полина Николаевна вела себя как настоящая королева. К ней выстроилась целая очередь из гостей и она принимала поздравления так, словно сама была невестой. Память у нее была отличная и она не только называла всех по имени-отчеству, но еще и помнила, кто с какой проблемой к ней обращался. Гурова она сама поманила рукой и, когда он подошел, спросила:

– Ты траву-то пьешь? Не ленишься?

– Пью, Полина Николаевна, – заверил ее Лев Иванович.

– Ну, смотри. Если чего, приезжай, – пригласила она.

– А друзей направлять можно? А то у меня один суставами мается. – Он имел в виду Орлова.

– Присылай. Если от тебя, то не откажу, – величественно пообещала она.

Тут приехали Воронцов со Щербаковым, причем последний был с сыном, так что Гурову было с кем пообщаться.

Но вот после венчания прибыли молодые, и все пошли за стол. Рядом с Гордеем сел Леший. Сегодня он был в хорошем дорогом костюме, белоснежной рубашке, галстуке и туфлях вместо кроссовок, но вот перчатки и зеркальные очки остались. За столом он чувствовал себя совершенно свободно и уверенно. «Интересно, – подумал Гуров, – а есть ли на свете место, где он после всего, что ему пришлось пережить, почувствовал бы себя неуютно?».

Застолье было, как ему и положено по статусу жениха, богатым и чопорным. «Горько», конечно, кричали, но вот считать хором, сколько времени продлится поцелуй, никто не стал – не по чину это было гостям. «Ничего, – подумал Гуров. – Завтра в деревне остальные наорутся». Подарки были дорогими, но какими-то скучными, но вот когда Гуров вручил молодым часы и пожелал, чтобы они показывали им только счастливое время, Елена обрадовалась как ребенок:

– Ой, а я всегда такие хотела!

А судя по тому, как Воронцов, поднося им большую и тяжелую коробку, сказал:

– А это, чтобы вам сладко пилось и елось, – он последовал совету Гурова и купил-таки керамику.

Когда Лев прощался с молодыми и стоявшим рядом с ними Лешим, Гордей ему сказал:

– Если чего надо будет, обращайся.

– Нет уж, лучше вы к нам, – усмехнулся Гуров

– А уж это как карта ляжет. Земля, в общем-то, штука маленькая и круглая, так что не зарекайся, – заметил Гордей.

– А это фотография вам на память, – приветливо сказала Елена. – Мы с Ванечкой ее вам подписали. И вообще, приезжайте к нам в гости, пожалуйста, – вы для нас с Ванечкой столько сделали, что стали почти родным человеком.

– Да чего уж особенного я сделал, – отмахнулся Гуров, но слышать такое ему все равно было приятно. – Ой, я же вам термос не отдал, – спохватился он. – Ну, ничего, я его с кем-нибудь передам.

– Не надо. Пусть у вас остается, он хороший, тепло долго держит. Бабушка говорила, что он еще из тех китайских, качественный очень. Посмотрите на него и нас вспомните, – улыбнулась ему Елена.

– И вспомню с благодарностью, – совершенно искренне заверил ее Гуров.

– Желаю удачи, господин полковник, – сказал бесцветным голосом стоявший с непроницаемым лицом Леший.

– Спасибо. – Разговаривая с этим невероятным человеком, Гуров чувствовал себя скованно, а это случалось с ним очень редко, и из-за этого он на себя злился. – Если вы хотите, то я могу навести справки…

– Не стоит, – отказался Леший. – Я не привык вешать на посторонних свои проблемы. Впрочем, у меня уже не осталось нерешенных проблем.

На следующий день в аэропорт Гурова отвозил опять-таки Воронцов, просивший передать Орлову самые наилучшие пожелания, не забывать и приезжать снова, а вот в Москве его встречали Орлов и Крячко.

– И не сказал бы, что ты так уж посвежел, – критично оглядев друга, сказал Станислав.

– А ты чего ожидал? – удивился Гуров.

– Ну, не знаю… – пожал плечами Крячко. – По крайней мере, увидеть тебя отдохнувшим, а по тебе этого как-то не видно.

– А что ты имеешь в виду под словом «отдохнувший»? – поинтересовался полковник.

Вот так пикируясь, они доехали до дома Гурова и поднялись к нему. Марии дома не было, но оставленная в мойке грязная посуда и пятна от сбежавшего кофе на плите свидетельствовали о том, что еще утром она там была. Лев Иванович снял плащ, и Крячко тут же присвистнул:

– По какому поводу прибарахлился, господин полковник!

– Вот по этому. – Гуров достал и протянул ему и Орлову фотографию, а сам тем временем открыл сумку и понес грязные вещи в ванную, в корзину для грязного белья.

– Мать честная! Это же Гордей! – воскликнул Стас, бывший в той командировке вместе с Гуровым.

– Он самый. Женился вчера, – подтвердил Гуров, направляясь в кухню с банкой и термосом, который так у него и остался.

– Это что такое? – заинтересовался Орлов, показывая на банку.

– То, что должно меня на ноги поставить, – ответил Лев Иванович.

– Ты в это веришь? – с сомнением спросил тот.

– Ну, если по команде травницы, которая мне все это дала, первые лица области на свадьбу ее внучки, как дрессированные собачки, сбежались, то да. Кстати, я и насчет тебя договорился, так что, если ты к ней от меня приедешь, то примет без промедления.

– Где бы еще время на это взять, но подумаю, – пообещал Орлов.

– Я ничего не понимаю, – опять влез Крячко, потрясая фотографией. – Он ведь уже женат.

– Развелся и снова женился, – объяснил Гуров.

– Хватит сновать туда-сюда, успеешь еще. Здесь все свои, так что сядь и колись, как ты отпуск провел. А то я ничего не понимаю: Гордей, травница какая-то… Давай с самого начала! – потребовал Крячко.

В холодильнике было практически пусто, но они все равно устроились на кухне, и под чай впустую, то есть даже без сушек, Гуров рассказал друзьям о своих приключениях, в разумных пределах, конечно. Их реакция была совершенно предсказуемой.

– Ты никогда не научишься отдыхать, – вздохнул Орлов.

– Чтобы ты, Лев Иванович, да ни во что не вляпался, такого еще не было, – поддержал начальника Стас. – Ты и на Луне приключения найдешь.

– Да ладно вам! – отмахнулся Гуров. – Расскажите лучше, что на Петровке творится.

– Они бегают, а мы ловим! – пожал плечами Стас. – Это некоторым так везет, что они прекрасных дев спасают, а мы люди совсем простые, от сохи, у нас и дела другие, помельче да пожиже: все больше убивцы и прочая нечисть.

– Ладно, отдыхай, Лева! В понедельник на работу выйдешь? – спросил Петр Николаевич.

– А куда же я денусь? – пожал плечами Гуров. – Да и наотдыхался уже.

– Пошли, зубоскал, – позвал Орлов Крячко.

– Погодите, я с вами, а то в доме есть нечего, – сказал Гуров, и они все вместе вышли.

Когда Лев Иванович с набитыми пакетами вернулся домой, то первым делом заварил себе в термосе новую порцию травы, потом загрузил вещи в стиральную машину и отправился на кухню, чтобы приготовить что-нибудь съедобное. Яичницы, пельмени, сосиски и прочее остались в далеком прошлом, и теперь он гадал, сумеет ли освоить пароварку или нет. Прочитав инструкцию от корки до корки, Гуров загрузил туда рыбу с овощами, включил и принялся ждать, когда все это будет готово и каковым окажется на вкус. Получилось так себе, но утешив себя тем, что лиха беда начало, он все-таки поел, а потом уселся перед телевизором. «Интересно, а чего это я сижу? – вспомнились ему слова из стародавней рекламы. – Смотреть абсолютно нечего, но мы, как нанятые, все равно сидим и пялимся в ящик, вместо того чтобы книгу почитать, с друзьями пообщаться или в кино сходить».

Выключив телевизор, Гуров открыл книжный шкаф и его взгляд остановился на собрании сочинений Гоголя. «А что? Гордей и Елена, Ванечка и Аленушка, это те же самые старосветские помещики Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна, которых Гоголь сравнивал с Филемоном и Бавкидой. Только детей у Гордеевых будет много, но они все равно до самой старости будут называть друг друга Ванечка и Аленушка. Черт побери! – раздраженно думал он, возвращаясь в кресло. – Ну, какое право мы имеем насмехаться над ними? Кто дал нам право считать, что наше мнение является единственно правильным? Ну, живут они своей жизнью, своими интересами, вкусы у них другие, другие пристрастия, но кто сказал, что другие – значит, хуже? Они просто другие. И они имеют полное право быть другими и плевать им на наше мнение с высокой колокольни. Как сказала Полина Николаевна, мы все суетимся и торопимся, словно боимся опоздать на кладбище, хотя финиш у этой беговой дорожки один и тот же, а получается, что бежим мы именно к нему. А они живут неторопливо, со вкусом. Мы давимся полуфабрикатами и прочей дрянью, а их женщины не ленятся готовить для своих близких вкусненькое и калорий не считают. Мы покупаем цветы, а они их с любовью выращивают. Мы покупаем одежду, которую для нас совершенно равнодушно сделали машины, а они вяжут, шьют, вышивают, и не по обязанности, а потому что им это нравится, им это интересно. Ну и кто в конечном счете окажется прав: мы или они?»

Его размышления прервал звук поворачивавшегося в замке ключа. Гуров поднялся и пошел в прихожую, чтобы встретить жену. Увидев его, она гневно поджала губы и, ни слова не сказав, скинула туфли и прошла в спальню. Не сказать чтобы Гуров всегда делал первый шаг к примирению, но конфронтации не любил – ему и на работе хватало, так что частенько уступал, особенно когда чувствовал, что был неправ. Но сейчас он даже не подумал двинуться с места. Удивленная таким его поведением, Мария, считавшая, что он должен как минимум извиниться, а потом объясниться, не удержалась и вошла в комнату.

– Гуров, что за гадость стоит на кухне? – сварливым тоном спросила она.

– Это термос, а в нем моя трава заваривается, – не поворачиваясь, объяснил он.

– А поновее в той глуши ничего не нашлось? – съехидничала Мария.

– А мне нравится, – спокойно ответил он.

Гурову даже смотреть в сторону Марии не надо было, чтобы понять, что та растеряна.

– А это что? – Она бросила ему на колени оставшуюся после ухода друзей на столе в кухне свадебную фотографию Гордея и Елены.

– Ты не видишь? Свадьба моих хороших знакомых, – по-прежнему не поворачиваясь, сказал Гуров.

– Ну и знакомых ты себе выбрал, – нервно рассмеялась она. – У него лицо третьего сына…

– Он в семье остался единственным ребенком, – заметил полковник.

– Классику надо знать, Гуров! – неестественно рассмеялась она. – У старинушки три сына, старший…

– Я понял, – отозвался Лев Иванович. – А знаешь, его ведь действительно зовут Иваном.

– А она? – фыркнула Мария. – Нет, это надо же было так отожраться.

– Это у нее от природы, у нее все родственники такие крупные. А человек она очень хороший, светлый и хозяйка замечательная, – стараясь сдерживаться, ответил Гуров.

– Так не с ней ли ты там лямурничал? Это она таким образом прощание со свободной жизнью отмечала? – Их доселе натянутая беседа все-таки постепенно скатывалась к скандалу.

– Как тебе не стыдно, Мария? – Лев Иванович все-таки повернулся к ней. – Зачем ты судишь о них, ничего не зная? Они, между прочим, очень хорошие люди, а главное, любят друга по-настоящему и счастливы будут тоже по-настоящему, по большому счету.

– А что? Бывает счастье по маленькому счету? – язвительно поинтересовалась она.

– Бывает, когда двое живут вместе, но каждый своей жизнью и ничто их не связывает, они не дерутся, не скандалят, а так… Сосуществуют, – объяснил он.

– Гуров, это ты о нас? – сразу же вскинулась Мария.

– Маша, а ты когда меня в последний раз по имени называла? – спросил он.

– Не уходи от ответа! – взвилась она. – Ты ответь, ты что, никогда не был со мной счастлив?

Лев Иванович встал и ушел в другую комнату, плотно прикрыв за собой дверь, – он не знал, что ей на это ответить.

Конечно же, Гуров и Мария помирились. Да и могло ли быть иначе, если за дело взялся Крячко? Узнав от него, что случилось в Белогорске, где, а главное, с кем и по какой причине ночевал ее муж, она тут же бросилась спешно спасать свою трещавшую по всем швам семейную жизнь. Мария, естественно, не извинилась. Да она и под угрозой немедленного развода этого не сделала бы, но ненавязчиво и деликатно принялась залечивать Гурову ей самой нанесенные моральные царапины, латать ей же самой проделанные прорехи, чтобы их лодка окончательно не разбилась… Нет, не о быт, а о ее характер. Мария заваривала мужу траву, старалась готовить именно то, что ему было разрешено есть, а уж что из этого получалось, дело другое. Гуровым она теперь называла его только в минуты крайнего раздражения. И все вроде бы наладилось, вошло в старую колею, но вот иногда, когда взгляд Льва Ивановича останавливался на старом, облупившемся термосе, у нее в глазах появлялось паническое выражение.

Гуров все видел, все понимал и самое грустное – знал, что присмирела она ненадолго. Как говорится, что выросло, то выросло. Назад не воротить.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Вышка для бизнесмена