Александра Мадунц

ОСТОРОЖНО! ЗЛОЙ ПРЕПОД!

Предисловие,

из которого читатель узнает об авторе очень страшные вещи. И не жалуйтесь потом, что вас не предупреждали…

И спокойный в душе, и тверезый,

и не бог весть какой патриот,

а люблю ж я, однако, березы,

как и любит их весь наш народ.

Но судьба — это когти с зубами,

ей плевать, что люблю, не люблю.

И всю жизнь я общаюсь с дубами

и таежные сосны валю.

Михаил Щербаков

А вот не люблю я детей! Для проигнорировавших информацию на обложке, не мешкая, добавлю — я не мужчина, которому при определенных обстоятельствах это заявление еще сошло бы с рук (а что бы, впрочем, не сошло? Мы-то с вами в курсе, милые дамы: не стоит принимать их бунчание всерьез, захотели — рожаем, и отец полюбит младенца, как миленький, никуда не денется). Поскольку я самая что ни на есть стопроцентная, нормальная с виду женщина, мне данная аномалия, увы, совершенно непростительна. А учитывая мою профессию (внимательный читатель уже повторяет с гневом ее название, и лишь проигнорировавший информацию на обложке, предмет моей особой трепетной заботы, прозреет только через пару минут), так вот, учитывая профессию, аномалия непростительна вдвойне. Поэтому имейте в виду — вы держите в руке зловещий триллер о маньяке, ловко маскирующийся под веселое повествование о нас с вами и нашей жизни. Но раз деньги за книгу уплачены, выхода у экономного гражданина (а все мы волей-неволей экономны) нет — остается расслабиться и получить удовольствие. Тем более, кто осмелится заявить, что жизнь в России последние десятилетия — не триллер? Разве что политики с олигархами, и то с некоторыми общеизвестными исключениями. Так их этот текст заинтересует вряд ли. И слава богу — нечего разрушать беднягам картину мироздания, пусть доживают в плену иллюзий.

Короче, о душевном состоянии слабонервных я честно позаботилась в первом же абзаце и смело повторяю: я не люблю детей. Если верить конвенции ООН о правах ребенка, ребенок — человеческое существо до достижения восемнадцатилетнего возраста. И как некоторые умудряются любить исключительно на том шатком основании, что объект — существо человеческое и прожил на Земле меньше определенного срока? Почему бы тогда не воспылать страстью ко всем оставшимся человеческим существам, поскольку они, наоборот, перешагнули через данную судьбоносную веху? Вот я, например, не требую от окружающих нежных чувств, мотивируя тем, что мне недавно стукнуло… но не будем о грустном. Сколько бы годов ни пролетело, их количество не кажется мне ни достоинством, ни недостатком — лишь деталью личной биографии. Равно как цвет кожи или глаз, рост, вес, номер паспорта и место рождения. Любовь в моем сердце возникает совершенно по другим причинам (иной раз, боюсь, вообще без таковых). А возраст… главное, наверное, ему соответствовать. Что хорошо в пятнадцать, в двадцать настораживает, а в двадцать пять хочется записать в медицинскую карту в качестве диагноза.

Ну а, поскольку по образованию я математик и привыкла мыслить логически, мне ничего не оставалось, кроме как пойти в педагоги. Посудите сами! Ну не верю я, что изменчивый мир прогнется под нас безо всяких просьб и усилий с нашей стороны. Если хочешь, чтобы он хоть в чем-то соответствовал твоим идеалам, позаботиться об этом придется именно тебе и никому другому. Я и забочусь: получив в руки сотню семнадцатилетних студентов-детей, я ко второму курсу, то есть к их восемнадцатилетию, пытаюсь хоть из небольшой части сделать взрослых. И не надо гнусных инсинуаций — все равно вас опередил в них министр образования (о чем речь пойдет несколько ниже). По мне, взрослого отличает от ребенка не количество гормонов или морщин, а количество извилин (и, разумеется, качество последних). Самоотверженно впихивая в головы несчастным математический анализ, я деформирую им кору головного мозга. Углубляю лобную нижнюю извилину, тружусь над затылочно-височной латеральной, корплю над паратерминальной — короче, ни одной не упускаю.

Результат радует не всегда. Черепные коробки многих особей к моменту попадания в мои хищные лапы успели полностью заблокироваться, и недоступное содержимое хранится там, словно никому не ведомое сокровище в сейфе, от которого потерян ключ. И ты, подобно опытному взломщику-профессионалу, осторожно пробуешь цифру за цифрой, отыскивая шифр. Пока еще в каждом потоке встречаются студенты, с которыми это удается. Однажды человек вдруг начинает на занятиях улыбаться от радости, а в перемену охотно объясняет домашнее задание одногруппникам — потому что шевелить мозгами, если те адекватно реагируют, ни с чем не сравнимое наслаждение, не правда ли? Открыв новый источник кайфа, причем бесплатный и находящийся вечно при тебе, неофит вряд ли когда добровольно от него откажется.

При подобных обстоятельствах ничуть не удивляюсь государству, положившему преподавателям столь скудную зарплату, что прокормиться на нее сумеет разве что святой отшельник, сидящий на воде и хлебе, — на акриды ему бы уже не хватило. И не надо гнусных инсинуаций — вас опять опередил в них министр образования. Я не виновата, что у него не хватает воображения представить для нас другого выхода, кроме получения взяток. Не дождется! Мы ловко его дурачим, выживая иным способом — работаем дополнительно вечерами и в выходные.

Если честно, я нередко думаю: почему нам вообще платят, а не берут ежемесячные штрафы как с вредителей, целенаправленно подрывающих устои общества? Ведь наша деятельность и впрямь противоречит современным тенденциям в стране. Средства массовой информации прикладывают столько усилий, чтобы молодежь, не дай бог, не научилась думать. Тут тебе и реклама, и глянцевые журналы, и сериалы по телевизору… всего не перечесть. Власть имущим остается морально и материально поддерживать соответствующий настрой да бодро поджидать, пока основной массой избирателей станет поколение, способное лишь опустить в урну нужный бюллетень и дружными рядами пойти куда пихнут (правда, если перестараться с зомбированием, многим и на это не хватит интеллекта — так не зря предусмотрительно отменен порог явки на выборы). И тут некоторые гнусные извращенцы начинают губить юные души, уверяя, что любое утверждение следует проверять с точки зрения здравого смысла, а желательно еще и доказывать. Это представляете, до чего можно дойти? Попробуйте проанализировать с точки зрения здравого смысла действия верхов, направленные якобы на повышение благосостояния народа, — и вам откроются весьма интересные вещи о том, чье именно благосостояние имеется в виду. Нет, подданные без извилин куда надежнее.

По счастью, наше правительство не отличается последовательностью, решительностью и рациональностью. Да, оно всячески затрудняет работу педагогов (единый государственный экзамен, финансирование — точнее, отсутствие такового, и много чего еще), но до радикальных мер: снести нам всем головы или хотя бы запретить зловредную профессию законодательно — дело пока не дошло. Исключительно благодаря этому вы держите сейчас в руках данные заметки. Спешите, пока кто-нибудь не спохватился! Вы получили редкий шанс узнать изнутри жизнь преподавателя, его будни и праздники. И даю вам страшную клятву: все, о чем вы здесь прочтете, — чистая, святая и до неприличия голая правда. За исключением тех моментов, разумеется, которые являются художественным вымыслом. Впрочем, вы их легко вычлените по отсутствию абсурдности. Не умеем мы, математики, игнорировать логику. Тут нам у государства еще учиться и учиться…

Лекция первая,

где читателя подстерегает неожиданная радость, — может, вас зря пугали, и автор все же не маньяк?

А что я с детства безумец — так это дело моё.

Михаил Щербаков.

Вера Георгиевна зашла ко мне в аудиторию во время перемены. Эта замечательная женщина (извините, дама) шестидесяти девяти лет работает у нас на кафедре математики, как и большинство пенсионеров, на полставки. Хотя могла бы и на полную — с точки зрения профессионализма она не уступает более молодым, а в жизненной энергии большинству из нас даст сто очков вперед.

Я не зря назвала ее дамой. Невысокая, худощавая, она держит спину так прямо, что после каждой встречи я тоже целый день пытаюсь не сутулиться. Я вообще, общаясь с Верой Георгиевной, переживаю острые приступы комплекса неполноценности. Обувь у нее всегда на стильных тоненьких каблучках (ну не виновата я, что мои несчастные ноги не выдерживают четыре пары в подобном орудии пытки). Одежда элегантная — без неуместного выпендрежа, но отнюдь не старческая. Например, сейчас это идеально сидящее стального цвета платье с асимметричной черной вышивкой, от которой мне не отвести глаз, так она хороша. Все предельно чистенько, аккуратно (а у меня после каждого занятия оказываются в мелу не только юбка и руки, что еще куда ни шло, а также почему-то обувь и нос. И кулон мистическим образом перемещается на спину). А как Вера Георгиевна ходит, боже ты мой! Словно балерина. Я же несусь с этажа на этаж, подобно стаду бизонов, за которым гонятся ковбои, мечтающие содрать шкуру и продать мясо, причем бизоны прекрасно осведомлены об их гнусных намерениях. А еще у нее почему-то тушь никогда не осыпается и волосы не растрепываются… ладно, молчу. Зависть — нехорошее чувство.

Плюс у моей коллеги потрясающая выдержка. Даже обсуждая единый государственный экзамен, она не повышает голоса, не меняется в лице и не пытается биться головой о стену (угадайте с трех раз, кто все это проделывает), а ровным, интеллигентным тоном извещает, что придумавших подобную гибельную для нации диверсию следовало срочно выпороть на конюшне. Тогда дело не дошло бы до реализации злодейского плана, после которой виновных остается лишь казнить, причем непременно публично, в назидание потомкам.

Представьте себе мое удивление, когда я обнаружила, что Вера Георгиевна пребывает вне себя, если не сказать — кипит от ярости.

— Я сегодня впервые в жизни опоздала на занятия! — сообщила она с надрывом, какой великие трагические актрисы прошлого наверняка не расходовали на рядовые спектакли, а приберегали для Медеи, только что прикончившей собственных детей, или хотя бы Катерины из «Грозы», перед положенным броском в Волгу выкликающей: «Под деревцом могилушка… как хорошо!»

Я застыла в оцепенении. Лишь этим можно объяснить тот факт, что мы остались в аудитории, полной студентов (в основном, замечу, мужского пола, ибо университет наш не простой, а Технический, факультет же, не побоюсь этого слова, физический).

Вообще-то я считаю, что обсуждать при учащихся наши рабочие — а тем более личные — дела не стоит. Подобного мнения придерживаются не все. Есть у нас на кафедре тип, почему-то упрямо верящий, что я любого ангела добрее. Возможно, причина в том, что он меня лет на тридцать старше, к тому же я коварно крашусь в блондинку (увы, речь исключительно о волосах, внутреннее содержание корректировке не поддается — хотя знали б вы, сколько я над ним трудилась). Когда меня на заседании кафедры выдвигали на должность доцента, Николай Иванович потребовал слова и выступил с пожеланием, чтобы я стала строже и ставила побольше двоек. Чем вызвал веселое ржание коллег и полностью деморализовал заведующего, постоянно втихаря исправляющего мой вердикт «неудовлетворительно» на положительные отметки.

Николая Ивановича последние годы регулярно ставят ко мне в поток ассистентом (то есть я читаю лекции, а он под моим чутким присмотром ведет у части групп практические занятия). Уж не знаю, случайность это или страшная месть нам обоим со стороны составителей расписания. Нет, он прекрасный специалист и помнит наизусть номера почти всех примеров в задачнике, чего я не достигну и через полвека, однако руководство им дается мне, увы, нелегко… если это можно назвать руководством.

Приходя на экзамен, милый старичок громогласно возглашает примерно следующее:

— О, повезло вам с Александрой Игоревной, можно ничего не учить, все равно сдадите, она ведь такая жалостливая! Чего еще ждать от девчонки? Ее среди вас и не различишь.

Конечно, в моем возрасте слово «девчонка» давно пора почитать за комплимент. Даже если у коллеги не все в порядке со зрением, оценка сохранности моего внешнего вида не может не вдохновлять — особенно учитывая, сколько тягот претерпел и продолжает терпеть этот самый вид от постоянных катаклизмов, сотрясающих нашу страну (то дефолт, понимаете ли, то кризис, то еще какая напасть). Проблема в том, что простодушные студенты, хоть и знают меня как облупленную, при фразе «можно ничего не учить, все равно сдадите» радостно оживляются.

Пока я со всей доступной мне мимической выразительностью строю гримасы, долженствующие деликатно призвать к молчанию (сами понимаете, вслух делать замечание пожилому человеку, да еще в присутствии его учеников, очень не хочется), Николай Иванович бодро продолжает:

— Да, кстати, я с ними занимался не по вашей программе, а по своей. Все равно вы ничего путного не придумаете, так что я не вижу смысла вас слушаться.

— Николай Иванович, — задушенно шепчу я, — давайте обсудим эти вопросы потом.

— А что? — удивляется он. — Студенты отвечать еще не готовы, так что у нас с вами есть время поговорить. А после экзамена я сразу уйду. За нашу зарплату пусть скажут спасибо, что мы вообще здесь сидим, большего требовать нельзя.

К этому моменту я обычно дозреваю до мысли удалиться вместе с собеседником в коридор, прикрыв за собою дверь. Нехорошо, конечно, бросать учащихся на экзамене без присмотра — моментально спишут. Так желающие в любом случае спишут, зато останутся хоть при каких-то иллюзиях.

Я имею в виду следующее. Будучи сама студенткой-пятикурсницей, после распределения на работу я встретила в коридоре своего научного руководителя.

— Если б вы знали, как мне вас жаль… — искренне вздохнул он.

Я крайне удивилась:

— Почему жаль? Я думаю, работать будет не менее интересно, чем учиться. Я жду этого момента с нетерпением.

Он пожал плечами.

— Последние пять лет вы прожили в оазисе справедливости. Здесь всех оценивают по заслугам. Вы умная, добросовестная — и получали за это отлично. А глупым халтурщикам ставили неудовлетворительно.

— А как иначе? — засмеялась я.

Шеф лишь махнул рукой.

— Очень скоро вы убедитесь, что больше подобного никогда не будет. Нигде и никогда.

Я, признаюсь, не поверила, мысленно назвав собеседника старым циником. И лишь много лет спустя поняла, насколько он был прав…

Так вот, я считаю, нынешние студенты тоже заслужили оазис справедливости, и не хочется раньше времени его разрушить. Жизнь разрушит, разумеется, но пусть лучше попозднее.

— Может, выйдем пока из аудитории? — искушаю собеседника я. — Там спокойнее.

— Ага! — радуется Николай Иванович. — Так и знал, что вы специально постараетесь дать нашим обалдуям шанс вытащить шпаргалки. Но я не такой добренький, я не позволю!

И он бодро продолжает делиться с окружающими информацией, отнюдь не предназначенной для их ушей. Зачем, например, студентам знать, сколько мы получаем? Если я согласна за такие деньги их учить, то буду делать это добросовестно, и зарплата тут совершенно ни при чем. Как и наши взаимоотношения друг с другом или конфликты с начальством.

Вера Георгиевна в данном вопросе полностью со мною солидарна, и то, что на скользкую тему своего опоздания она заговорила прямо в аудитории, лишний раз свидетельствовало о ее взволнованном состоянии.

— Не переживайте, — попыталась утешить коллегу я. — При нашем транспорте трудно не опаздывать. Я вот выхожу заранее, но все равно иной раз вынуждена нестись как угорелая кошка. То пробки, а сегодня мою станцию метро вообще неожиданно закрыли. Пытаюсь войти — в холле толпа. Спрашиваю людей, давно ли они стоят. Те отвечают, что минут пятнадцать. По громкоговорителю неустанно повторяют: «Станция „Проспект Ветеранов“ закрыта, станция „Проспект Ветеранов“ закрыта». Я пробилась к служительнице, интересуюсь, в чем дело, а она мне то же самое: «Станция „Проспект Ветеранов“ сейчас закрыта». Я уточняю, надолго ли и работают ли остальные станции, а служительница на меня как рявкнет: «Сколько глухих развелось — и что вам дома не сидится? Твердишь вам, что станция „Проспект Ветеранов“ сейчас закрыта, а вы словно не слышите!» Я отчаялась и поехала на троллейбусе к соседней станции, до последнего сомневаясь, сумею ли проникнуть внутрь. По счастью, она работала, но я успела на занятия вовремя лишь потому, что очень быстро бегаю.

— Транспорт! — гневно выкрикнула собеседница, потрясая худенькими кулачками с безупречным маникюром. — Я опоздала не из-за него. Вы знаете, откуда я сейчас приехала? Из Большого дома. К нужному окошку оказалась длинная очередь, а служащие там крайне медлительны.

Поясню, что Большим домом в Петербурге зовут здание на Литейной проспекте, в котором долгие десятилетия располагается управление Федеральной службы безопасности.

Студенты с интересом подняли головы.

— В каком окошке? — автоматически уточнила я, шокированно глядя на Веру Георгиевну — она как-то мало увязывалась в моем воображении с ФСБ.

— В котором выдают справки маньякам, — несколько совладав с расшалившимися нервами, со вздохом удовлетворения произнесла коллега. — Теперь, по счастью, справка получена, и можно продолжать работать. А вам, бедняжке, все это еще предстоит…

Я, не веря собственным ушам, тупо повторила:

— Выдают справки маньякам?

— Впрочем, не знаю, — пошла на попятный Вера Георгиевна, — всем маньякам или исключительно педофилам. Я не выясняла.

В аудитории раздался стон. Уж не знаю, чего студенты так переполошились. У большинства из них косая сажень в плечах, рельефная мускулатура и рост выше моего минимум на голову. Даже возжелай Вера Георгиевна осуществить с кем-нибудь из них свои сексуальные фантазии, пойти против воли партнера ей бы не удалось — любой ученик насмерть зашиб бы ее легким движением пальца. Добавлю, что на женщину с избытком сексуальных фантазий собеседница походила не больше, чем участницы группы «Виагра» на невинных розанчиков, по простоте души ищущих детей в капусте.

— Ведь с пенсионерами университет заключает контракт только на год, а не на пять, как с остальными, — уже в привычной спокойной манере выпускницы института благородных девиц продолжила коллега. — Но когда я пришла с комплектом положенных документов, обнаружилось, что недавно к ним добавили еще один — о том, был ли ты судим за педофилию. Без него мои бумаги не взяли. А откуда мне знать, кто выдает справки педофилам, не правда ли? Как-то раньше не было нужды. Зато теперь я в курсе всей процедуры. Я вам сейчас дам номер телефона. Как только с вас потребуют отчета, маньяк вы или нет, обязательно по нему позвоните. Дело в том, что документ необходимо предварительно заказывать, а то съездите зря. А получать справку советую в ваш выходной день, чтобы не опоздать потом на занятия, подобно мне. Ох, кстати! Через тридцать секунд перемена заканчивается. Простите, мне пора.

И она, деликатно застучав каблучками по грязному линолеуму — цок-цок-цок, — скрылась в коридоре. А мы со студентами, полностью выбитые из рабочего настроя, остались, с новым, живым человеческим интересом глазея друг на друга.

Честно признаюсь — сколько лет преподаю в университете, а никогда почему-то не приходило в голову сексуально домогаться учащихся. Более того, мне не довелось сексуально домогаться даже вполне обученных индивидов. Очень я в данном отношении неразвита, имея весьма старомодные взгляды на взаимоотношения полов (сейчас страшное скажу: мне представляется куда более естественным, чтобы мужчина добивался женщины, чем женщина мужчины, и я не отрекусь от этого мнения, пока не обнаружу у собственного порога отряд полиции с наручниками наперевес, явившийся арестовать меня за неполиткорректность).

Теперь вот чувствую себя не оправдавшей самых светлых надежд министра, да и вообще упустившей в работе главное. Вот сидят они передо мной, такие юные, свеженькие… ммм… Интересно, если б они узнали, что я педофил, это бы положительно или отрицательно сказалось на учебным процессе? Возможно, больше народу посещало бы лекции, а некоторые начали добросовестнее выполнять домашние задания. Одни — надеясь меня умилостивить и таким образом избежать грозящего секса, другие, судя по теперешнему выражению лиц, вовсе наоборот (разбередил-таки министр фантазию, разбередил, а ведь в семнадцать гормоны и без того бушуют). Успеваемость бы повысилась, не исключено, постепенно развилась бы любовь к предмету (под предметом, разумеется, подразумеваю математику. А вы что подумали?).

Я прервала сама себя. Ну нельзя же быть такой извращенкой! Чиновники мне ласково — про секс, а я в ответ опять на производственные темы. Только разве я виновата, что при виде студента у меня взыгрывает условный рефлекс — невзирая на любые внешние обстоятельства, как можно лучше несчастного обучить. Бывало, начальство доведет почти до гипертонического криза, тащишься с кафедры в нужный корпус — привычного пейзажа не узнаешь, в висках словно отбойный молоток стучит. И вдруг обнаруживаешь, что с лучезарной улыбкой произносишь: «Добрый день! У кого-нибудь есть вопросы? Не стесняйтесь, пожалуйста, задавайте». Это означает — ты перешагнула порог аудитории и приступила к работе, а все остальные заботы автоматически остались в коридоре. После занятий ты их там найдешь в целости и сохранности, никуда не денутся.

Однако нынешняя проблема, увы, уже проникла в аудиторию и покидать ее не собиралась. При мысли о посещении Большого дома сразу падало настроение. Ненавижу справки, и они отвечают мне полной взаимностью, упорно брезгуя попадать в недостойные руки: то необходимое окошко будет закрыто, то меня коварно выставят из очереди, не говоря об антипатии, которую я вызываю у оформляющих бумаги дам. Даже безобидную фигульку о том, что грудная клетка у меня без патологии, редко удается заполучить с первого раза (не будем упоминать про моральный ущерб от издевательского вердикта «Органы в пределах возрастных изменений». Злобные медики, я не понимаю ваших гнусных намеков!). А уж ради документа из ФСБ наверняка придется там дневать и ночевать — при том, что данное заведение занимает в моем списке приоритетного жилья почетное третье место с конца после тюрьмы и кладбища.

Радует лишь, что справки требуют пока исключительно от пенсионеров, вероятно почитая их наиболее опасными. У нас еще все впереди, а они напоследок как дорвутся! Хотя тех, кому за семьдесят, могли бы лишний раз в ФСБ не гонять — боюсь, секс не слишком для них актуален. Только не явилось бы это дискриминацией по возрастному признаку, противоречащей важнейшим принципам нашей демократии. Равно как освобождение от получения справки женщин, составляющих среди педагогов подавляющее большинство, стало бы дискриминацией по признаку половому. И плевать на то, что неполиткорректная наука психиатрия утверждает: ни одной женщины-маньяка природа пока не породила. Природа не породила — а общество поднатужится да породит. Тут-то мы и восхитимся прозорливостью министра!

Нет уж, лучше пусть по справедливости — все так все. Помните гениальную фразу Пятачка: «Любит ли Слонопотам поросят и, главное, как он их любит?» Наши начальники не сомневаются в ответе, и в целом я их понимаю. Вера Георгиевна, например, по должности старший преподаватель — без защиты диссертации, будь ты хоть гениальным педагогом с огромным стажем, выше не подняться. Полная ставка пять тысяч пятьсот. Полставки — две тысячи семьсот пятьдесят. Рублей. В месяц. Минус налог. Я готова в целях борьбы с инфляции перевести вам данную сумму в конвертируемую валюту. В долларах неплохо — почти сто. Ну а в евро примерно шестьдесят пять. И вот смотрит проницательный чиновник на эти цифры и думает: «А чего ради она вообще таскается на работу? В чем тут ее интерес?» (Бедняга еще не в курсе, что Вера Георгиевна к тому же поразительно хорошо преподает, а то бы его наверняка хватил удар.) И тут глаза его загораются радостным блеском. «Ага! — восклицает он, потирая руки. — Раскусил! А пускай они все принесут справки, что не маньяки». И чувствует свою полезность, даже необходимость — не зря протирает штаны, сообразил, уберег.

Не скрою, я и сама склоняюсь к мысли, что трудиться за подобные деньги способен лишь человек не вполне нормальный. Ну я и не претендую. Странностей у меня немало (потерпите, полный список будет оглашен несколько позже). Одна из них весьма характерна для математиков — логическое мышление. Оно подсказывает, что, когда мы станем стары и немощны (ежели, конечно, доживем), к власти придут те, которые сейчас юны. Не воспитаем в них совести, ориентируя исключительно на наживу, — будут, как в старой сказке, сажать родителей в санки и отвозить в лес на съедение волкам. А не разовьем их ума — загубят окружающий мир так радикально, что, не исключено, мы от ужаса дружным строем поплетемся к волкам собственными слабыми ногами.

Поскольку очень хотелось бы избежать сей печальной участи, я выбрала в жизни место, на котором имею шанс повлиять в нужном направлении на максимальное число неокрепших молодых душ. Реализую ли шанс — отдельный вопрос.

Знаете, есть один нелепый анекдот, популярный среди педагогов.

Лежит на земле маленькая птичка лапками кверху.

— Что с тобой? — спрашивают ее.

— Да вот держу лапками небо, чтобы не повалилось и всех нас не задавило.

— И ты уверена, что это помогает?

— Нет, не уверена. Но, по крайней мере, я делаю все, что в моих силах.

Вот и я примерно так же. Может, небо обрушится, может, нет, однако я честно пытаюсь его удержать. А свидетельствует ли это о том, что я маньяк, пока неясно. Подождем справки из ФСБ — там служат профессионалы, им лучше знать…

Лекция вторая,

возможно, наиболее увлекательная, поскольку целиком состоит из наглого плагиата. Автор честно признается — самому ему подобного не выдумать!

Знает он всякий косинус-синус, разные там науки.

Может помножить минус на минус, а получить не минус.

Михаил Щербаков

Вообще-то я была уверена, что после долгих лет работы в вузе студенты меня уже ничем не удивят. Ну не ответят в очередной раз на вопрос, из какого количества объектов состоит тройка векторов. Ну опять назовут эллипсоид эпилепсоидом. Запутаются в определении предела — основного понятия всего курса математического анализа. Кстати, огромная проблема — убедить учащихся, что сдать предмет не означает отдать все свои знания экзаменатору и радостно выскочить из аудитории необремененным. Хитрость в том, что они потом понадобятся тебе самому! Никогда не забуду парня, который в начале второго семестра, округлив от изумления глаза, обратился ко мне с вопросом: «А правду говорят, что определение предела все еще надо знать?» Было ясно — бедняге не верится.

Это послужило мне уроком, я теперь при каждом удобном случае громогласно возглашаю: да, определение предела все еще надо знать. И не только знать — надо понимать каждое слово, которое произносите, и складывать их в предложения, имеющие смысл, а не заучивать лекции, словно стихи. Помню, как возмущался юноша, сообщивший мне на экзамене, что максимальное значение — это самое маленькое. «Почему?» — опешила я, и собеседник укоризненно ответил: «Потому что вы так сказали!» Я чуть было не ляпнула: «А если я шутила или пьяная была?» (Хотя, поверьте, опытный преподаватель не позволит себе подобных шуток даже спьяну.) Студент долго потом жаловался одногруппникам: мол, всего одно словечко перепутал, маленькое с большим, а злая Мадунц сразу придирается, и завершил спич удивительно мощным слоганом: «Сама сказала, а сама же недовольна! На нее разве угодишь?»

Короче, у меня немалый опыт. Однако пару лет назад ввели единый государственный экзамен — и я осознала собственную наивность. Ох, не зря на подготовительных курсах родители стали постоянно спрашивать: «А вы учите математике или тренируете для ЕГЭ?» Я в ответ сурово извещаю, что придумать особую математику специально для ЕГЭ вряд ли кому под силу, математика — она и в Африке математика. Однако в глубине души терзаюсь сомнениями: вдруг теперь в школах под привычным названием замаскировано нечто совсем иное? Потому что девственность нынешних абитуриентов в отношении моего предмета не может не поражать.

Когда-то в детских журналах я охотно читала рубрику «Смешные случаи на уроках» — нынче с успехом могла бы ее вести, получив постоянный источник дополнительного заработка.

На первом же занятии потока, принятого по единому государственному экзамену, одному из студентов досталась нелегкая миссия нарисовать график функции. Куда уж проще — «y = 1». Даже я не ожидала подвоха.

Юноша, поразмыслив, начертил спираль.

Я стараюсь не душить прекрасные порывы, поэтому вежливо прокомментировала:

— Очень зрелищно. Но вам надо изобразить прямую.

Бедняга смущенно стер спираль и провел черту через всю доску из угла в угол.

— Горизонтальную, — поспешно добавила я.

— А, — обрадовался студент и, бодро постучав мелом, продемонстрировал вертикальную.

Лишь тут я поняла, что надо менять методику работы. Повторение и наглядность — вот мой нынешний девиз. Еще, разумеется, терпение.

— Подойдите, пожалуйста, к окну и найдите линию горизонта, — мягко попросила я.

Юноша покорно прилип к стеклу, устремив мрачный взор в неведомые дали.

— Линия отделяет землю от неба, — на всякий случай продолжила я. — Видите, как она расположена? Горизонтальная прямая так же.

Ученик изучал пространство столь долго, что я уже отчаялась. Но вдруг он вздрогнул, просиял, бросился к доске, небрежным движением руки создал требуемый шедевр и победно закричал:

— Значит, вот так? Йаа! Йаа!

Согласитесь, я имела право на законную гордость — благодаря мне к семнадцати годам человек, наконец, выяснил, как расположен горизонт.

Мне довелось открыть некоторым индивидуумам и другие тайны мироздания. Вот, например, парень после самостоятельной работы подходит ко мне со своим листком, в ярости вопрошая:

— Че, че здесь не так?

— То, что подчеркнуто красным, — любезно объясняю я.

Он утыкается в означенные фрагменты, невнятно бунча себе под нос (и хорошо, что невнятно, я всячески пытаюсь не вслушиваться, а то мало мне не будет). Наконец, первокурсник тычет пальцем в абзац.

— Тут вы ошиблись. У меня все верно!

Сперва, признаюсь, я решила, что он смотрит на другой абзац, и простодушно зачитала вслух:

— У вас написано, что, если одну вторую поделить на четыре, получится восемь.

— Ну, — подтвердил собеседник, — правильно. А вы взяли и зачем-то подчеркнули!

И он уставился на меня с видом человека, поймавшего карманника за руку на краже кошелька и обнаружившего, что наглый вор и не думает возвращать похищенное.

В младшей школе нам иллюстрировали дроби при помощью яблок. Я внимательно изучила стоящего передо мной высокого, широкоплечего мужчину, разнообразные вторичные половые признаки которого явно указывали на завидное количество тестостерона в организме. Нет, яблоки явно не годятся — перерос.

— У вас с приятелями на четверых ровно полбутылки пива, — в приступе вдохновения поведала я. — Может ли каждому достаться по восемь целых бутылок?

Было видно: мнение ученика о степени моего умственного развития падает на глазах.

— Была половина бутылки, — почти с нежностью, словно малому ребенку, пояснил он. — Откуда целой-то взяться?

— Ну вот, — обрадовалась я. — Поняли?

Подобного издевательства несчастный уже выдержать не смог.

— Так то пиво, — гневно выкрикнул он, — а у вас там — ДРОБИ!

Я теперь нередко повторяю при случае — так то пиво и мечтательно вздыхаю…

Кстати, возможно, вас интересует дальнейшая судьба этих парней. Первый начал прогуливать занятия, не получил вовремя зачета, не сдал сессию и спустя некоторое время был отчислен. Второй, Андрей, приставал и приставал ко мне с вопросами — сперва в злости и раздражении, однако постепенно все спокойнее, с нарастающим увлечением. Он пытался решить каждый номер домашнего задания — не поддавался ни один. Мы разбирали их то с группой у доски, то лично с Андреем на перемене. Сперва казалось — результат нулевой. Контрольная была написана с четвертого раза. Но он не откладывал ничего на потом, все делал быстро и умудрился сдать первую сессию вовремя, хотя исключительно на слабые троечки. Впрочем, это было достижением — ведь масса студентов с куда лучшей школьной подготовкой наполучала двоек. А через пару лет, на последнем экзамене по математическому анализу я собственноручно вывела Андрею в зачетке «отлично». Эта оценка и пойдет в диплом.

У меня даже фотография где-то валяется. Сразу после экзамена Андрей взволнованно попросил: «Можно я снимусь на фоне написанных мною формул, вас и зачетки с отметкой?» Я не возражала, а в сентябре он не поленился разыскать меня, чтобы вручить карточку. На мой вкус, формулы и зачетка оказались куда фотогеничнее моей особы, однако снимок пусть хранится в назидание. Не сомневаюсь, оба студента поначалу жаловались на злого препода, только и жаждущего их завалить. Но методы борьбы с кровавым маньяком предпочли разные — и, соответственно, получили разный результат. Каждый сам выбирает свой путь.

Хотя, конечно, в данном случае и я не без греха. Ко мне частенько врываются разгневанные матери, возмущенно заявляя: «Не сумели заинтересовать мою деточку своей гнусной математикой, а его же, бедняжку, обвиняете! Я буду жаловаться вашему начальству!» Пусть жалуются, мне не привыкать. Как говорится, дальше Сибири не сошлют. Однако, не скрою, каждый потерянный для учебы экземпляр заставляет меня анализировать собственные ошибки. Ведь и вправду не сумела заинтересовать! А порывалась же сказать по поводу горизонтальной линии: «Нарисуйте, какое положение вы принимаете, занимаясь сексом». Сказала бы — глядишь, юноша до сих пор был бы среди нас. Остановила меня лишь мысль, что его сексуальный опыт мог оказаться излишне богат, и у группы закрепилось бы весьма экзотическое представление о графике функции «y = 1». Лучше пожертвовать одним учащимся, чем неправильно ориентировать всех. Хватит с меня казуса, когда студент, записывая на доске под мою диктовку «a в квадрате», заключил букву «а» в миниатюрный квадратик.

Первый год с ЕГЭшниками вскрыл еще одну уникальную проблему. Моя подруга, преподающая английский детям, давно жаловалась на восьмилеток, которых прежде всего приходится долго учить открывать учебник. Я сочувственно кивала головой, не подозревая, что она, похоже, единственная, кто помогает юному поколению освоить эту сложную науку. Мне достались индивидуумы, не прошедшие ее школы.

Я прозрела не сразу. Наша библиотека обслуживает первокурсников в последнюю очередь. Никаких объяснений, кроме вредительства, я данному факту найти не в силах. Именно в самом начале закладываются основы — в частности, отношение к учебе на все оставшиеся годы, — приходится три недели обходиться на занятиях без книг, что крайне неудобно и съедает массу лишнего времени. Задиктовывая домашнее задание, я каждый раз повторяю мантру: «Вот получите, наконец, задачники, и нам с вами станет настолько лучше! Ну когда же, когда же мы дождемся этой радости?» Мантра не простая, а волшебная. Если мне потом подкидывают группы, попавшие поначалу к другому преподавателю, они ленятся носить в институт учебники, и заставить их очень сложно. Мои, всем на удивление, безропотно носят.

И вот после посещения библиотеки обнаружилось страшное. Чтобы найти задачу номер триста пять, студент принялся обреченно переворачивать страницу за страницей, начиная с первой. Поначалу я предположила — он не расслышал, и внятно повторила:

— Номер триста пять, пожалуйста.

Парень, испуганно кивнув, зашелестел бумагой в удвоенном темпе, но пропустить хоть один лист боялся — мало ли какая хитрая логика у авторов, и где они прячут нужную информацию? Не по порядку же располагают, правда?

Признаюсь, куда легче было бы вырвать фолиант у бедняги из рук и самой распахнуть, где надо, однако я сдержалась. Мой многолетний педагогический опыт утверждает: чем больше человек сделал сам, тем лучше усваивается материал. Всякие там интерактивные доски хороши лишь для показа информации, но не для обучения. Зато, когда читаешь лекции по старинке, происходит массированная атака на присутствующих сразу по массе параметров. Акустически — я вещаю. Визуально — я пишу, причем мой почерк поднимает самооценку у последнего двоечника, понимающего, что его буквы куда ровнее. Механически — студент конспектирует. Эмоционально — я живая, да еще иногда брякну что-нибудь специфическое (часто подобного делать не стоит, а время от времени полезно). К какому бы типу восприятия ты ни тяготел, он задействован по полной — не то что при скучной демонстрации красочных слайдов с выдачей каждому готовой распечатки…

На практических занятиях я и вовсе максимально устраняюсь. Разумеется, приходится подсказывать способ решения задач, но я стараюсь делать это более-менее незаметно, чтобы оставить студентам иллюзию их личного озарения. А там, где можно обойтись без моей помощи, без нее обойтись необходимо.

С удовлетворением отмечу, что поиск номеров в задачнике все освоили легко. Хуже пошли дела с оглавлением.

— Зачем мне оглавление? — жалобно стенал отвечающий. — Мне бы таблицу интегралов…

И продолжал добросовестно мусолить листок за листком.

Но куда его добросовестности супротив моей хитрости!

— Способ, о котором я говорю, — искушающе сообщала я, — предназначен только для ленивых. Если кому-то доставляет удовольствие сама процедура работы, особенно механической и неинтересной, ни в коем случае его не применяйте.

Студенты начинали с любопытством прислушиваться.

— Поскольку оглавление располагается исключительно в начале или в конце книги, — тоном ведущего скандальной передачи, обещающего открыть великую тайну — возраст нового любовника Аллы Пугачевой, в очередной раз повторяла я, — максимум с двух попыток вы его непременно обнаружите. А особо везучие обнаружат с одной. Получилось? Замечательно. Итак, вам необходима таблица интегралов. Просмотрите оглавление в поисках слова… нет, не производная, не график, а…

— Интеграл! — в восторге кричит кто-то.

— Точно, — радуюсь я. — Там рядом напечатан номер страницы. На ней и следует открыть учебник. Представляете, сколько сил и времени вы сэкономили? А сколько еще сэкономите вечером, истратив его на какие-нибудь более приятные для вас дела, чем домашнее задание по математике…

Даже мысли не держите, что я преувеличиваю. Скорее наоборот. Правда, продвинутые студенты, привыкшие к процедуре в первый же месяц, иногда не выдерживали, начиная нервно шипеть:

— Страница пятьдесят шесть, да пятьдесят шесть же! В оглавлении все русским языком написано, ты что, читать не умеешь?

Но я укоризненно возражала:

— Не мешайте человеку. Вы поняли, как легче действовать, — пусть теперь поймет и он. Он не хуже вас и тоже этого заслуживает.

— Да, — бунчал отвечающий, — не мешайте. Я не хуже и заслуживаю.

— Можно, я ему объясню? — тянул руку самый нетерпеливый из продвинутых и, вскочив с места, бросался к одногруппнику, не без снисходительности тараторя: — Тут в чем фишка-то? В начале или в конце есть такая прикольная штучка, сечешь? Там список параграфов, сечешь? Ищи нужный, и будет тебе счастье. Не, не во всей книге ищи, а только в списке. Циферки видишь? Это типа номер страницы. Ты теперь сам можешь найти таблицу, без всякого компа, сечешь? Клево, да?

Я не возражаю против подобной благотворительности, даже поощряю ее. Во-первых, информация от своего брата-студента воспринимается лучше, чем полученная от преподавателя, а во-вторых, формулируя алгоритм, продвинутый совершенствует крайне полезный навык — умение объяснить собственные действия.

Я вообще полагаю, что навыки важнее знаний. Знания забудутся, а навыки, надеюсь, хоть у кого-то останутся.

Вот, например, очередной невыдуманный случай. Один из первокурсников, выводя на доске формулу, неожиданно нарисовал вереницу бессмысленных символов.

— Нет-нет, — поправила я. — Перепишите, пожалуйста, начало предыдущей строчки без малейших изменений.

Юноша, поспешно стерев только что созданный шедевр, заменил его другим — не менее странным.

— Без малейших изменений, — очень внятно и со всей доступной убедительностью повторила я.

— Извините, — искренне смутился собеседник. — Понимаете, у меня плохо с памятью. Я забыл, что именно написал в предыдущей строчке… ну никак не вспомнить!

И, покраснев, он горестно уставился на доску.

Не скрою, сперва я от неожиданности поперхнулась собственной слюной. Ведь текст был у всех перед глазами!

Однако педагог со стажем долго пребывать в растерянности не станет. Даже будучи похищен инопланетянами, он наверняка уже через пару секунд придет в себя и примется устанавливать контакты. Иначе при нашей работе не выжить, уж поверьте моему опыту!

Проглотив слюну, я бодро сообщила:

— А ведь письменность для того и придумана, чтобы не приходилось вспоминать — можно было взять да прочесть. Специальное изобретение для таких, как вы, — у кого плохо с памятью. Удобно, правда?

Теперь поперхнулся слюной студент. Похоже, я его совершенно огорошила.

Не без гордости замечу — несмотря на молодость, бедняга приходил в себя куда дольше, чем я. А, оправившись, медленно и увлеченно принялся копировать букву за буквой…

Вечером я позвонила своей подруге Оле, преподающей в школе историю, — кто, как не она, не только сразу поверит, но и, надеюсь, посочувствует.

— Понимаешь, — с места в карьер начала я, — проблема даже не в том, что они не умеют считать, а в том, что они не умеют…

— Читать, — не дослушав, спокойно закончила фразу собеседница.

Лишь тут до меня дошло: то, что я принимала за курьез, давно превратилось в закономерность.

Сессия тоже принесла немало интересного. Скажу честно — огромному количеству первокурсников я так и не поставила вовремя зачета. Особенно мы, коварные преподы, зверствуем в отношении тех, кто за всю зачетную неделю так ни разу и не удосужился появиться в институте. Нет чтобы нам узнать адрес, съездить к ребенку домой и хорошенько поумолять: ну протяни зачетку, родной, ну, пожалуйста… Правда, иногородние могли уже вернуться к себе на родину, однако истинный преподаватель не пожалеет денег на авиабилет и отправится в самый отдаленный уголок страны ради блага ученика, не правда ли? Короче, прекрасно понимаю начальство, устроившее мне хорошую взбучку.

При подобных условиях я искренне жаждала, чтобы на экзамене не сдавших было как можно меньше. Все-таки это лучшие представители своего племени, они уже процежены через фильтр зачета.

Студенты, как вы догадываетесь, мечтали ровно о том же. Казалось бы, все прекрасно: будем сливаться в экстазе прямо за преподавательским столом, успевай проставлять положительные оценки в ведомость. Но увы — хотя мы вроде бы двигались навстречу друг другу, встретиться удавалось отнюдь не всегда, очень уж велика разница в мировоззрении поколений.

Вот, например, Вадим. Вполне нормальный мальчик, учился весь семестр не блестяще, однако ровно. Накануне экзамена приходил ко мне, задавал осмысленные вопросы. Короче, я не ожидала от него подвоха.

Каково же было мое удивление, когда, вытягивая билет, Вадим жалобно пролепетал:

— Скажите, пожалуйста, Александра Игоревна, а я правильно оделся? — и уставился на меня затравленными глазами кролика, рискнувшего по жестокой необходимости обратиться с вопросом к удаву.

Не скрою, я опешила. В детском саду, если не ошибаюсь, воспитательницы помогают детям перед прогулкой как надо застегнуть пуговицы, но мне казалось, в институте по аналогичному поводу уже не требуется консультация преподавателя.

Тем не менее я покладисто обежала взглядом довольно симпатичного худенького юношу в темно-серых брюках, белой футболке и светло-серой вязаной жилетке. Никаких пуговиц на нем не наблюдалось, поэтому я лишь недоуменно пожала плечами.

— Понимаете, — извиняющимся тоном продолжил студент, — в передаче начали почему-то с девчонок, а потом мне пришлось торопиться, и до конца я не досмотрел. Так что про парней остались непонятки.

Я автоматически уточнила:

— В какой передаче?

Было полезно поболтать на посторонние темы, чтобы собеседник хоть немного успокоился, а то уж очень у него дрожали руки.

— Сегодня утром по телевизору. Там рассказывали, как надо одеться, чтобы удачно сдать экзамен.

— И как? — искренне заинтересовалась я. — Нашить побольше внутренних карманов для шпаргалок?

Все находящиеся в аудитории, вздрогнув, с восторгом и благодарностью мне улыбнулись. Похоже, столь элементарная мысль раньше их не осеняла.

Возможно, не стоило дарить юной поросли столь мощный креатив. Но, если честно, я отношусь к шпаргалкам… не то чтобы равнодушно, а просто как к данности. Кто умеет списывать, обязательно спишет, следи за ним или не следи. Другой вопрос, что я буду проверять понимание и гонять по всему материалу, а в случае необходимости переверну листок с записями и попрошу воспроизвести кое-что заново. В результате не учивший все равно получит двойку, только промучается дольше. Как-то раз я даже разрешила пользоваться на экзамене конспектами — мне не жалко, я ведь не память проверяю, а логику. Увы, большинство студентов, обрадовавшись, вообще не стали готовиться и с треском провалились, так что от милой моему сердцу идеи пришлось отказаться. Хотя на пару минут заглянуть в тетрадь я всегда разрешаю, поскольку не вижу тут вреда. Мало ли, вдруг что-то вылетело из головы — со всяким случается.

— Про карманы почему-то не говорили, — с горькой обидой поведал Вадим. — Зато объяснили, что преподы любят, когда у девушек короткая юбка и большой вырез.

Я поспешно открестилась:

— Только не я! Особенно в зимнюю сессию.

И невольно покосилась на голый живот Олеси. На нем отчетливо проступала синева. Неужели бедный ребенок тоже внимал телевизионным советам, обнажившись теперь исключительно ради моей услады? Не велась ли диверсионная передача из солнечной Калифорнии? В России январь: не слишком располагающий к нудизму месяц. К тому же топят у нас в институте загадочно: в одной аудитории может стоять лютая жара, а в соседней столь же лютый холод. Я лично всегда экипируюсь, подобно капусте… ладно уж — подобно прекрасной Саломее, готовящейся к танцу семи покрывал, которые она при случае должна легким движением сбросить или вновь на себя накинуть.

Олеся бодро вильнула животом (точнее, ямой, находящейся там, где у меня, признаюсь, выпуклость) в сторону Вадима. Я облегченно вздохнула. Слава богу, в раздевании на морозе моей вины нет. Просто нынешние юноши маловозбудимы. Пушкинскому Дон Гуану было достаточно узенькой пятки, торчащей из-под вуали, — сейчас бедные девушки вынуждены разоблачаться фактически целиком, и то не всегда помогает.

Вадим, например, не обращая внимания на одногруппницу, продолжал пытать меня.

— Галстук! — трагически возопил он. — Я успел услышать, что парням надо обязательно идти на экзамен при галстуке. Но он у меня почему-то оказался в яичнице. Или все равно лучше было надеть?

С трудом прогнав сюрреалистическое видение галстука, жарящегося в гуще глазуньи на сковородке, я со всею доступной убедительностью произнесла:

— Поверьте, Вадим, результат экзамена совершенно не зависит от того, как вы одеты. Он зависит от того, как вы отвечаете, и ни от чего другого.

— Точно? — с сомнением протянул собеседник. — Совсем-совсем ни от чего?

Я честно принялась размышлять.

Иногда студенты приходят в институт сильно накурившись, а меня от этого запаха тошнит. Не скрою, в подобном случае хочется, не пытаясь глубоким дренажем обнаружить скрытые знания, выставить оценку и побыстрее расстаться. Тем более, я давно заметила интересную закономерность. Учащиеся обычно пристраиваются впритирку ко мне — а я, наоборот, отодвигаюсь.

Сперва меня это удивляло. Неужели кому-то в радость, например, торчать целую пару прямо под носом у преподавателя? Хоть бы раз оставили свободной парту, стоящую непосредственно перед моим столом! Но потом, штудируя пособия по психологии (без них в молодом поколении поди разберись — да и с ними, боюсь, тоже), я обнаружила, что у каждого человека имеется доверительное пространство, куда он готов допустить исключительно родных и близких.

Очевидно, студентам неосознанно хочется стать мне родней — причем на экзамене по понятным причинам желание резко обостряется. Я уж и сумкой отгораживаюсь — бесполезно. Остается потихоньку отползать вместе со стулом, пока не врежешься в стенку. С курящими процесс происходит особенно быстро.

Но я не сдаюсь, а встаю, возвращаю стул на прежнее место и продолжаю процесс. Согласитесь, я достойна памятника за объективность и мужество? Так что я, не колеблясь, вынесла вердикт:

— Можете быть уверены, Вадим, — на оценку повлияет исключительно ваш ответ.

Парень разочарованно вздохнул.

— Так и знал, что вы нам не выдадите правды… преподы никогда не скажут главного!

И с откровенной тоскою сел за парту.

Сдавать экзамен он решил лично мне, очевидно опасаясь, что присутствующая пожилая ассистентка менее лояльна в отношении галстуков и яичницы. Мой внутренний голос посоветовал, не тратя лишнего времени, сразу приступить к простейшим дополнительным вопросам.

Увы, невнятное мычание и странные каракули на бумажке — вот и все, чем порадовал меня собеседник.

— Я учил! — поспешно заверил он после третьей неудачи. — На самом деле я все знаю, только написать почему-то не могу.

Мне оставалось лишь пожать плечами.

— Как вы догадываетесь, я оцениваю то, что вы даете на выходе, а не то, что у вас в мозгу.

— Почему? — встрепенулся Вадим.

— Потому что я не телепат, — откровенно призналась я. — И если вы задумаетесь, то поймете, что для нас обоих это хорошо.

Задумываться о хорошем несчастный не желал, продолжая остервенело корябать что-то на листочке. Тогда я в последнем отчаянии предложила:

— Хорошо! Выберите сами, какой вопрос мне вам задать.

— Опять о математическом анализе? — уныло, однако не без надежды на возражения с моей стороны уточнил студент. — Тогда я лучше пойду отсюда…

Я мрачно глядела ему вслед, коря себя за нерасторопность. Вот почему не успела удержать парнишку, ласково шепнув: «Да на любую тему, дорогой. Поговорим о пиве или о сексе»? Теперь Вадим останется в глубоком убеждении, что получил двойку из-за галстука. Успел бы очистить его от яичницы, я бы небось расщедрилась на три.

Мне вспомнился один эпизод, которому я лично была свидетелем. В церкви старушка попросила священника помолиться за успешную сдачу экзамена внучкой. Тот согласился, и окрыленная бабуля радостно выскочила наружу. Бедный священнослужитель, вздрогнув, помчался за нею, громко крича:

— Да, я помолюсь. Но помните — учить тоже обязательно нужно, иначе не поможет!

Я придерживаюсь того же мнения. Сколько б мы со священником ни старались, что-то должен сделать и сам студент. Хотя бы не слишком сопротивляться нашим усилиям.

До сих пор не прощу себе промашку с одной хорошей девочкой. По правде говоря, к слабому полу я более чем снисходительна. Во-первых, девчонок у нас мало, а наличие хотя бы парочки на группу облагораживает общество, словно теин в чае или букет в благородном вине. А во-вторых, я глубоко убеждена, что в целом женщине приходится в жизни тяжелее, чем мужчине, поэтому, сделав небольшое послабление, я лишь восстановлю справедливость. Света к тому же не пропустила ни одного занятия, а ее конспект потряс меня до оторопи и даже нанес некоторую душевную травму — он был тщательно изукрашен маркерами разнообразных, веселящих взгляд цветов. Это я обнаружила на консультации, когда студентка задавала мне вопросы, явственно свидетельствующие — она старательно готовилась.

Что речь не пойдет о пятерке, на экзамене, увы, стало ясно сразу. Тогда я принялась бороться за четверку. Однако для этого требовалось завершить беседу вопросом, на который Света дала бы верный ответ. Ибо, безбожно завышая результаты, я прикладываю массу усилий, чтобы пусть не у меня, но хотя бы у студентов сохранялась иллюзия адекватности. Не хочется лишний раз развращать юные души — этим и так занимается достаточно народу.

И тут меня осенило. Последний месяц мы изучали ряды, сходящиеся на кольцах. Не пугайтесь, вам из всей информации необходим лишь один термин — кольцо. Оно так и выглядит — ободок между двумя окружностями. Мы рисовали этот чертеж, решая любую из задач.

Я победно возгласила:

— Давайте так, чтобы нам дальше не мучиться. Задаю решающий вопрос. Если сейчас ответите правильно, получите четыре, нет — значит, три. На множествах какого вида сходятся ряды?

Света посмотрела на меня затравленным взором висящего на дыбе человека, от которого инквизитор требует сплясать сарабанду. Мне стало стыдно. Ну нельзя же так сложно формулировать — множество, вид…

Накалякав квадратик, я сунула лист студентке.

— Вот это, например, неверно. Ряды сходятся не на квадратах, правда? А на чем? Я понимаю, вы волнуетесь, и слово может вылететь из головы. Меня устроит картинка. Хотя термин очень простой и хорошо вам знакомый.

Света горестно всхлипнула.

— Не пугайтесь, — успокаивающе произнесла я. — Нам с вами как женщинам ответить особенно легко. У нас у обеих это сейчас на пальце.

И я продемонстрировала свою руку.

— Ой, — простонала бедняжка, — а как же мне синей пастой изобразить маникюр?

В качестве последнего штриха добавлю — маникюра я не делаю…

Нет, были в сессию, разумеется, и четверки, и пятерки. Не могу не процитировать диалог с очередным студентом.

— Вообще-то вы не доучили, — диагностировала я, — но ставлю оценку «хорошо». У меня слабость к тем, кто понимает то, что говорит.

— Да, — не без сочувствия кивнул он, — у многих преподов такая слабость.

Я согласилась:

— Такие уж мы извращенцы.

— Да нет тут ничего плохого, — успокоил меня собеседник. — Я в отца — он тоже всегда понимает, что говорит, даже мама удивляется. Он мне помогал готовиться. Ничего не помнит из математики, но, как почитает мой конспект — сразу соображает и объясняет мне. Знаете, что я думаю? Вам бы он понравился еще больше меня, честное слово!

Не скрою, страстно захотелось познакомиться с отцом — смущало лишь, что это может быть неправильно воспринято матерью.

Еще одно новое явление обнаружилось на пересдаче. Туда приходят исключительно двоечники. Каждому, не сдавшему экзамен вовремя, я индивидуально объяснила, в какую аудиторию и во сколько ему необходимо явиться в следующий раз. Конечно, в деканате вывешивают красочное объявление, однако я понимаю, что прочесть текст для многих непосильная задача.

На следующий день после пересдачи меня подловил на кафедре один из студентов. Вообще-то Юрий был на редкость тихим и безобидным, поэтому его настойчивость меня насторожила.

— Что случилось? — спросила я, приготовившись к худшему.

— Хочу узнать, когда экзамен, — дрожащим голосом уточнил он.

— Вчера, — не скрыла я.

Подобного не мог вынести даже самый смиренный.

— Я вчера полдня прождал, — с искренней обидой темпераментного мужчины, которому кокетка назначила свидание на сеновале и коварно продинамила, обличил меня двоечник, — а экзамена-то не было!

Я несколько опешила.

— А во сколько вы пришли?

— К восьми.

— Зачем, если экзамен в десять? — заинтригованно осведомилась я.

— На всякий случай, — скромно ответил собеседник. — Чтобы не опоздать.

Это становилось интересным.

— А куда вы пришли? — не унималась я. Очень хотелось понять, в чем тут подвох.

— К триста четырнадцатой аудитории. Полдня там проторчал…

Я в обалдении почесала голову.

— То есть вы зашли внутрь и никого не обнаружили?

— Как? — потрясенно выдавил несчастный. — Надо было зайти? Я же не знал. Вы не предупреждали…

Вот сколько ошибок совершаем мы, недогадливые педагоги!

— В следующий раз, — виновато пояснила я, — явившись на экзамен, обязательно откройте дверь и войдите в аудиторию. Экзамен проходит внутри.

Когда я поведала эту горестную повесть знакомым, они забросали меня всякими гнусными вопросами. Типа, а где Юрий был в тот момент, когда ты входила в аудиторию? Не придирайтесь к ребенку… Где был, где был? Да отлучался по необходимости. Думаете, легко ждать два часа, не сдвигаясь с места?

Этот случай многому меня научил. Я теперь во время экзамена обязательно несколько раз выскакиваю в коридор и обшариваю его в поисках затаившихся двоечников, для верности голосом Цирцеи, завлекающей путников с целью превращения их в свиней, и с ее же коварством возглашая: «Кто ко мне? Заходите, не стесняйтесь, мы только вас и ждем».

Ехидные подруги велели обязательно посчитать, с какого раза я, наконец, сумею поставить гениальному парню «три». Что рано или поздно придется, очевидно было сразу: студент коммерческий, а их не отчисляют, пока родители готовы носить деньги в кассу. Раньше из подобных экземпляров составляли отдельную группу, за которую преподавателям дополнительно платили, а теперь экономно подсаживают к обыкновенным, бюджетным. Дураков, желающих бесплатно тратить массу времени на бесконечные пересдачи, даже среди работников вузов немного, поэтому все предметы, кроме математики, коммерческие студенты обычно спихивают быстро. Что касается меня, я встречалась с милым юношей каждую неделю на протяжении двух месяцев.

«Зачем? — удивитесь вы. — Не проще было бы плюнуть на все и, не глядя, расписаться в зачетке, раз другого выхода все равно нет?» Конечно, проще, но проницательный читатель, наверное, давно заметил мое патологическое упрямство.

Однако дело не только в этом. Я глубоко убеждена, что на человеке никогда нельзя ставить крест. Вдруг взять и решить: «Он дурак и никогда не сообразит» или «Он подлец, не жди от него хорошего». Люди способны в любой момент нас удивить, сорвав ярлыки, которые мы на них навесили.

Много лет назад со мной произошел забавный случай. В университете Любовь Николаевна, преподаватель по математическому анализу, сразу расспросила нас, из каких мы школ. Большинство закончили специализированные, лишь я да еще парочка изгоев учились в самых обыкновенных. Было не слишком приятно выслушивать фразы вроде: «Как, вы не проходили элементарных вещей? Ну разберитесь самостоятельно, ведь все нормальные студенты уже давно их знают».

Я разбиралась, хоть и не без труда. В первой же контрольной работе нам среди стандартных заданий дали одно повышенной сложности. Никто в группе не сумел его правильно решить. Робко приблизившись к Любови Николаевне со своим листочком, я поинтересовалась, в чем моя ошибка.

— А я у вас это задание и проверять не стала, — пожала плечами преподаватель. — Раз его не решили выпускники лучших школ, от вас толку ждать тем более не приходится.

Мне стало так обидно, что, несмотря на застенчивость, я настойчиво попросила:

— А вы все-таки посмотрите, пожалуйста.

Любовь Николаевна глянула — и тут же вызвала меня к доске, потребовав, чтобы я объяснила приведенное доказательство. Причем она задавала каверзные вопросы после каждого логического перехода, явно подозревая, что я с кого-то списала, сама не понимая, что к чему. Тем не менее сбить меня ей не удалось, и выяснилось, что решение я нашла верное, хоть и нестандартное.

В тот день я дала себе обещание: если стану преподавателем (мне хотелось этого с детства), постараюсь никогда не поддаваться предубеждению и, оценивая студента, каждый раз начинать с чистого листа. Не вспоминать его просчеты, а видеть то, что есть на данный момент.

Кстати, коммерческий Юрий в итоге подготовился-таки к экзамену, постепенно втянулся в занятия — и вскоре был переведен на бюджетное отделение, после чего за мною две недели гонялся его отец с мешком подарков. Я ловко уклонялась от встречи, прячась в кабинках женского туалета.

«Зачем было прятаться? — опешите вы. — Вас искренне хотели поблагодарить». Ага, поди это кому объясни. Любимый министр даже ЕГЭ ввел, преследуя одной из главных целей искоренить взяточничество среди преподавателей, да и телевизор часто пугает зрителей рассказами о нашем гнусном вымогательстве. Вдруг речь о таких, как я? Ведь вымогла, злодейка, никуда не денешься — и даже подержала две секунды в руках огромный пакет, разрисованный розами, а потом, сообразив, что к чему, бросила его на пол и позорно ретировалась. Неудобно было обижать человека, действующего от чистого сердца, однако я предпочитала не рисковать.

Прошло два года, но и сейчас, случайно встретив меня в институте, Юрий с опасностью для жизни бросается наперерез, громко возглашая:

— Александра Игоревна, здравствуйте! Я Юра, который когда-то у вас учился. Ну, тот самый!

Не скрою, обычно внешний вид своих бывших студентов я забываю моментально — дай бог помнить сто двадцать студентов актуальных. Однако Юрия и ему подобных сразу узнаю по безудержной, немного смущенной улыбке, которая при виде меня невольно возникает у них на лицах. Представьте себе: жил на свете зомбированный, не умеющий думать и адекватно воспринимать действительность человек… не жил — скучно существовал… а потом вдруг у него разблокировались мозги, и мир в одночасье заиграл перед ним яркими красками и замерцал полутонами. Все, увиденное новыми глазами, навсегда запечатлелось в подсознании как источник счастья: и задрипанная университетская аудитория, где произошло очередное чудо рождения разума, и серый пейзаж за окном — а заодно я с математическим анализом, тайным, но грозным орудием для углубления извилин. Повезло мне с работой, правда?

Лекция третья,

лирическая, в которой автор делает удивительное открытие — хорошо быть молодым!

Фальцет фальшив, стопа крива, зубов давно не тридцать два.

Не тридцать два давно и лет. О юность! Где твой след?

Михаил Щербаков

А вы позволите немного лирики? Ну не вечно же мне, для маскировки улыбаясь, плеваться ядом? Ведь даже рекордсмен данного занятия, обитатель саванн кобра черношейная, может плюнуть подряд всего лишь двадцать восемь раз, а потом вынуждена уползти, дабы набраться сил. А я — отнюдь не рекордсмен. Иногда мне кажется, что по природе во мне и яду-то ничуть не больше, чем положено нормальному человеку. В идеале сидела бы преспокойно под камушком со своею маленькой порцайкой да экономила ее про черный день. Не тут-то было! Нами правят опытные доильщики змей. Они знают, что для выработки новой дозы следует вывести рептилию из душевного равновесия — ударить электрическим током, например, или просто неожиданно схватить за голову. Вероятно, мой яд обладает особой ценностью, и его надеются обменять на большое количество конвертируемой валюты, столь необходимой, как в целом нашему государству, так и отдельным его представителям, — иначе не могу объяснить, почему начальство большое и малое с удивительным постоянством хватает меня за голову.

Но воспользуюсь кратким затишьем. Сегодня выходной, и малого начальства рядом нет. Телевизор обесточен, нечитаная газета брошена в мусорное ведро настолько ловко, что я не разглядела ни заголовков, ни даже фотографий на первой странице, — вот так мы, хитрые кобры черношейные, расправляемся с начальством крупным. Помните, что говорил Карлсон, с упоением наблюдая, как ведущие политической передачи, стоит щелкнуть переключателем программ, исчезают с экрана? «Старички во всем слушаются моей команды».

Конечно, стоит выйти на улицу, безмятежности тут же настанет конец, и неважно, что будет причиной — вонючая гора объедков возле мусорного бака, мимо которого хожу в магазин, цена гречки в означенном магазине или что-нибудь другое. Только я не выйду. Я сварю себе крепкого кофе, собственноручно помолов зерна (боже, что за аромат!), съем разом полшоколадки, и долгожданные эндорфины, они же гормоны радости, бодрыми струйками потекут в мозг. Потом поставлю диск Высоцкого и услышу:

Где твои семнадцать лет? На Большом Каретном.

Где твои семнадцать бед? На Большом Каретном.

Где твой черный пистолет? На Большом Каретном.

Где тебя сегодня нет? На Большом Каретном.

Услышав, не мешкая, подпою, а всласть напевшись, закрою глаза и перенесусь в прошлое.

…Для меня нет счастливее студенческой поры. И не только потому, что каждому кажется — раньше трава была зеленее, а небо выше. Тут сошлось многое.

Детсадовский возраст столь далек и призрачен, что, лелея смутные обрывки воспоминаний, я не вполне уверена, что то милое нелепое существо, которое в них всплывает, и вправду я — так, нечто из области мифов и преданий.

Школьные годы помню прекрасно. Для меня это нечто вроде минного поля, через которое ты волей-неволей вынужден пройти, чтобы выбраться на простор. Нескончаемые жестокие попытки решить вопросы жизни и смерти, любви и ненависти, правды и лжи — в полной убежденности, что таки да, до тебя это никому не удавалось, но ты обязан справиться, причем обязательно до выпускных экзаменов, потому что потом придется, временно отложив заботу о судьбах человечества, вплотную засесть за учебники.

Впрочем, учеба давалась мне патологически легко, что смущало одноклассников и отнюдь, кстати, не прибавляло симпатии со стороны учителей. Плюс к этому гормональная перестройка, чреватая столь сильными эмоциональными всплесками, что при нынешнем состоянием здоровья я бы, боюсь, подобного не выдержала. Много еще можно было бы добавить, да стоит ли искать слова, если нужные давно уже найдены?

Вообрази: я здесь одна,

Никто меня не понимает,

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна.

Татьяне как раз стукнуло семнадцать — возраст, в котором мы с вами заканчивали школу.

Все переменилось в одночасье. Я поступила на математический факультет университета, где с потрясением обнаружила — я, оказывается, не одна, и меня понимают без долгих объяснений.

Вспоминается следующий эпизод. Студенты-психологи нередко проводили у нас опросы, чтобы потом использовать результаты в научной работе. В данном случае речь шла о какой-то сложной классификации характеров. Пока первому из нас зачитывали вердикт: «Вы принадлежите к крайне редкому типу личности», — герой с ложной скромностью опускал глаза. Когда ровно тот же тип обнаружился у второго, мы немного удивились. У третьего — хихикали. Ну а уже далее громко и радостно ржали.

К чему это я? А к тому, как важно правильно определить, куда идти. Предпочитаешь ты заниматься математикой или кройкой с шитьем, какое счастье — оказаться среди своих, тех, кому нравится то же, что и тебе, с кем у тебя схожая система ценностей. Как сказал Эйнштейн, «каждый гениален. Но если о рыбе будут судить по тому, как она лазит по деревьям, она проживет всю жизнь думая, что она тупица».

В университете я попала, наконец, в свою стихию. А еще получила пять лет настоящей, удивительной свободы.

В школе у меня ее не было — на минном поле не больно-то позволишь себе лишний раз ступить влево или вправо. Сейчас, правда, другие времена. Многие чуть ли не с первого класса прогуливают уроки и не заморачиваются всякими глупостями вроде домашних заданий. Однако настоящей я бы эту свободу назвать не рискнула, и подобные дети вызывают у меня только жалость. Большинству из них дорого придется потом заплатить — гораздо дороже, чем они предполагали, но они поймут это, когда будет уже поздно что-то менять. Да, став старше, мы тоже так или иначе всегда платим за свой выбор. Но взрослый человек тем и отличается, что делает его осознанно и соизмеряет меру расплаты.

Конечно, данное умение не сваливается на тебя неожиданно с неба при получении аттестата, а вырабатывается постепенно. Я обычно говорю студентам на одном из первых занятий: «У нас пока еще осталось обязательное среднее образование — обязательного высшего не было и нет. Не надейтесь, что я буду заставлять вас учиться, да я и не имею на это права. Моя профессия — не надсмотрщик, а преподаватель. Если вы не занимаетесь, я предполагаю, что вас загнали в институт против воли, и вы стремитесь поскорее его покинуть. Раньше первой сессии, боюсь, не удастся, зато в феврале вы получите желаемое. И очень бы хотелось, чтобы тогда не было ни слез, ни жалоб. Чтобы вы понимали: вас не отчислил деканат — вы сами приняли решение».

У меня нет иллюзий — мало кто воспринимает мои слова всерьез. Хотя сама я глубоко убеждена — можно привести лошадь к водопою, но нельзя вынудить ее пить. Точно так же не вынудишь человека включить мозги и начать учиться. В любом случае, мне глубоко отвратительна мысль о насилии над личностью. Стараюсь не допускать его по отношению к себе — и не умею применять к другим. Что, самокритично добавлю, составляет мой огромный минус как педагога. Преподаватель вне зависимости от личных пристрастий обязан иметь в своем рабочем арсенале все реальные методы воздействия на студентов (хочется неполиткорректно добавить — включая хорошо вымоченные розги). А в некоторых ситуациях профессионализм, увы, подсказывает: наилучшим вариантом было бы по-настоящему разозлиться и повысить голос. Так уж приучили бедняг в школе и дома — пока взрослый говорит спокойно, его можно не слушать.

Я пару раз честно пыталась разозлиться — не получается. А имитацией молодежь не обманешь, не стоит и трудиться. Правда, у меня есть личное секретное оружие. Помните классическое «посмотрит — рублем подарит»? Это, похоже, про меня.

Например, еду я недавно в трамвае. Ноги гудят, свободных мест нет. Женщина рядом со мной собралась выходить, но сесть я не успела — меня опередил мужчина лет сорока. Молнией прошмыгнув перед моим носом, он плюхнулся на сиденье, не прекращая громко беседовать по мобильному телефону. Мы уже успели благодаря попутчику просветиться по массе важных для каждого пассажира вопросов — о ценах на оптовую партию древесностружечной плиты, о правильном выборе шифера и для разнообразия даже о Нинке-стерве… а сколько еще предстояло узнать.

Я невольно мазнула по удачливому конкуренту глазами — ведь уже не юноша, а какой прыткий! Мне с моим варикозом его вовек не обогнать, даже пытаться нечего. Обнаружив, что говорливый тип смотрит в моем направлении, я моментально потупилась. В конце концов, я не инвалид с костылем, и уступать мне место никто не обязан.

Не тут-то было! Мужчина поперхнулся, прервал беседу и, вскочив, выдавил: «Садитесь!» Было видно — предложение далось ему с трудом. Возможно, он вообще произносил подобное впервые в жизни и чувствовал себя не лучше героя Достоевского, видящего, как горит в камине вожделенный мильон. Я, пожалев бедолагу, сообщила, что мне скоро выходить. «А вы все равно садитесь», — мрачно заявил незнакомец и для верности пихнул меня так, что я повалилась на сиденье.

Вот какова гипнотическая сила взгляда преподавателя с многолетним стажем! Студентов тоже иногда пронимает. Начнут привычное «бля», увидят мои глаза и поспешно исправляются — «блин, Александра Игоревна, это был блин, честное слово!». Впрочем, я пресекаю и «блины». У меня наготове коварное предложение. Мол, поскольку окружающим совершенно не хочется слышать, как вы ругаетесь, а вам охота поругаться, давайте пойдем на компромисс. Вы используете любые слова, включая матерные, однако не вслух, а про себя. И все довольны.

Поначалу простодушный собеседник приходит в восторг — взрослые разрешили выражаться матом! Правда, тут же превращается в заику, не способного внятно произнести ни одной фразы. Потом начинает жалобно просить: «А можно, блин будет вслух, это ведь не ругательство?» Я скромно парирую: «Но вы же в него вкладываете негативный смысл, не правда ли? А нам хватает собственного негатива, зачем еще и ваш…» Присутствующие студенты, не в силах противиться несокрушимой логике, потрясенно подтверждают: «Да, чужой негатив нам ни к чему, препод дело говорит, ты уж постарайся, Леха!»

Получается, зря я расхвасталась. Как ни крути, визуального воздействия на учащихся недостаточно — требуется вербальное. Увы, доходчивые термины из трех или пяти букв, в зависимости от пола адресата, я не употребляю даже в мыслях. Приходится настырно талдычить: «Надеюсь, вы помните, что не выполненное вовремя расчетное задание вам все равно придется потом сдавать, только в большем объеме? Полагаю, вы понимаете, что здравомыслящий человек перепишет контрольную сразу, а не отложит на зачетную неделю, когда у него и так будет масса забот? Довожу до вашего сведения удивительный факт: если вы прогуляли занятие, вам придется осваивать этот материал самому, что гораздо сложнее».

— Ой, так, значит, можно прогуливать? — обязательно радуется кто-то.

Однажды я, не удержавшись, брякнула в ответ:

— Сколько угодно — при условии, что ваша фамилия Перельман.

И не надо политкорректно заявлять, что все мы равны, — поверю, только когда каждый из нас докажет гипотезу Пуанкаре.

У меня как-то был студент, сразу предупредивший: он работает, поэтому на занятия намерен ходить редко. Уточнив, не ошибся ли юноша в расстановке приоритетов, я спела ему свою коронную арию, тот кивнул и испарился. В следующий раз он появился лишь на контрольной, не смог ничего решить, сказал: «Ага, ясно», — и возник снова через неделю ровно с тем минимумом знаний, который требовался, чтобы ее переписать. Аналогично было и на экзамене — вытащил билет, посидел рядом со мной, внимательно вникая в суть вопросов и не зная ответов, в какой-то момент сообщил: «Извините, я приду на пересдачу», — и там быстро получил твердую тройку.

Наверное, это страшное заявление для педагога, но парень вызывал у меня огромную симпатию. Куда большую, чем многие, предпочитающие жалобно канючить: «Ну поставьте, пожалуйста! Я же ходил! У меня же написано!» Я обычно спокойно парирую: «Предмет называется математика, а не ходьба или письмо».

Все это я к тому, что каждый сам волен решать, как ему будет лучше, лишь бы, говоря по-современному, «отвечал потом за базар», не сваливая на окружающих. По мне, это и есть свобода, причем именно в студенческие годы она максимальна. Работу вряд ли пропустишь, даже если куда продуктивнее сделать ее дома. А вот занятия прогулять в принципе можно. Только зачем, если там ждут люди, с которыми тебе интересно? Пубертатный период позади, тело и мозг уже вполне развиты, но еще не закоснели и легко идут навстречу вашим желаниям и ежеминутно меняющейся ситуации. Правда же, все вы помните это счастливое время полноты жизни и светлых надежд? Пускай оно не повторится, но оно было, было!

Когда я первый год преподавала в институте и ненамного отличалась по возрасту от своих студентов, произошел вроде бы ординарный, однако запомнившийся мне надолго случай. Был тот суровый апрельский день, когда у нас в стране впервые официально отпустили цены на некоторые, как принято выражаться, товары широкого потребления. Это сейчас мы — бывалые бойцы, которым любая буря нипочем, а тогда являлись избалованными детьми застоя, привыкшими к стабильности, и простодушно выкрикивали хором: «Перемен хотим, перемен!»

Вот и дождались светлого часа. Забежав вечером в продуктовый магазин, я схватилась за сердце. Колбаса, намеченная на ужин, подорожала втрое. А зарплата ассистента, увы, и в те времена была не слишком высока.

Я выскочила на улицу, так и не рискнув раскрыть кошелек. Навстречу мне двигались мрачные люди, ссутулившиеся, словно груз новых цен лежал у каждого на плечах. Они, казалось, не видели друг друга, и это было к лучшему, поскольку лица выражали такое отчаяние, что от человека легко было ожидать самого страшного. Я и сама поймала себя на том, что волочу ноги и громко стенаю. И вдруг среди этого потока мелькнул знакомый силуэт.

— Здравствуйте, Александра Игоревна! — радостно приветствовала меня ученица. — Хорошо-то как, да?

— Хорошо? — опешила я.

— Ну да. Весна, солнышко…

Украшенные яркими цветочками легкие туфельки девушки были залеплены грязью, жирным слоем покрывавшей асфальт. Ледяной ветер трепал волосы, не прикрытые шапкой. Нос покраснел, щеки же, напротив, подозрительно побелели. Но она так искренне, восторженно улыбалась, что я невольно ответила тем же.

Нас разделяло всего несколько лет — и непреодолимая пропасть. Пойдя работать, перешагиваешь некий психологический рубеж, становишься другим. Быт обступает тебя со всех сторон, и от него никуда не деться. Но я не хочу забывать, что, помимо цен, есть еще весна и солнышко. Даже в том случае, когда, чтобы их увидеть, необходимо особое зрение.

«Ага! — заметит наблюдательный читатель. — Ага-ага-ага! Да вы сама себе противоречите. В предисловии утверждали, что нелепо любить человека за его возраст, а теперь запели совсем другое». И я не без гордости признаю: «Да, противоречу иногда. А по-вашему, математик — не женщина, что ли?» Действительно, имею я право расслабиться хотя бы во внерабочее время! Кто из нас, барышни, всегда логичен, пусть первой бросит в меня камень… но уверена — мне бояться нечего. Что касается сильного пола — подозреваю, мои тексты способны читать лишь лучшие его представители, а они не кидаются камнями в беззащитных дам, даже поймав их на вранье… ладно уж, открою тайну — на литературном приеме под названием «провокация».

Именно в тот тяжелый апрельский день я особенно остро ощутила, как правильно выбрала специальность. Я всегда среди них — тех, кому семнадцать. И они дают мне не меньше, чем я им. Дают то, чего не получишь от практичных, давно уже взрослых людей.

Я ведь и сама недавно была такою… или давно — давайте не будем считать, ладно? Помню, мама уехала на три недели, и я, дорвавшись, накупила почти на каждый вечер билетов в театр и лопала мороженое буквально до посинения, а потом с удивлением обнаружила, что денег осталось — кот наплакал (если, конечно, предположить, что коты плачут. Ладно, пусть будет — кур накакал). Пришлось питаться по экономичному варианту. Я наварила огромную кастрюлю гречневой каши и трижды в день черпала прямо оттуда деревянной ложкой, чтобы не мыть потом тарелку. Зато запивала свежезаваренным черным кофе из тончайшей фарфоровой чашечки.

И вот ко мне в гости приехала подруга Галя. В отличие от меня, рассеянного математика, Галя училась на историческом факультете и принадлежала к представителям высокой культуры. У нее даже имелась специальная тетрадка, в которую она выписывала необходимые каждому порядочному человеку сведения — например, как следует рассадить гостей на Большом Торжественном Приеме, какие им подать бокалы и тарелки, как разделывать омаров и чем открывать устрицы.

Галя повела меня в специализированный винный магазин. Голубоглазая, тоненькая, с гривой кудрявых волос, она довольно странно смотрелась на фоне мужчин, жадным взором изучающих бутылки, однако держалась весьма уверенно.

— Я не могла заранее купить спиртное, — солидно объяснила она, — поскольку не знала, какая у тебя закуска. Что у тебя дома есть из еды?

— Гречневая каша, — покаянно призналась я, думая, что сейчас подвергнусь жестокому остракизму.

Но не тут-то было.

— Ага, — понимающе кивнула подруга и светским тоном обратилась к продавщице: — Вы какое вино нам порекомендуете в это время года на вечер под гречневую кашу?

Как сейчас помню — продавщица возмущенно фыркнула, а мы почему-то выбрали светлую полусухую «Анакопию», в упоении употребив ее дома с экзотической закуской, не предусмотренной ни в одном своде правил хорошего тона.

Сколько лет прошло с тех пор, признаюсь лишь под дулом пистолета (честное слово, все врут календари и паспорта!). Недавно я возвращалась поздно вечером из института. Рабочий день прошел стандартно. Три часа лекции, после которых садится голос и невыносимо болит спина (ларингит, тонзиллит, остеохондроз, артроз и остальные верные друзья петербуржцев с годами любят меня все острее и непреклонней). Бутерброд с сыром, проглоченный на улице, пока я, обгоняя даже самых прытких бодрячков-студентов, на бешеной скорости привычно неслась из одного корпуса в другой (ненавижу опаздывать, а здания отнюдь не рядом, к тому же надо успеть за перемену получить ключ от аудитории и отпереть дверь). Три часа практики с попытками индивидуально объяснить каждому сложную новую тему (некоторые норовят сесть так, чтобы до них было не добраться, но не на ту напали, я ловко перегибаюсь через парты). Перерыв аж в полчаса, чашка кофе с конфетой на кафедре (конфета, разумеется, прихвачена из дома — вы, надеюсь, не решили, что нам бесплатно раздают сладкое, столь необходимое трудовым мозгам?). И, наконец, бросок на вечерние курсы по подготовке к единому государственному экзамену, причем даже одна его гнусная аббревиатура (ЕГЭ — разве не ужас?) вызывает у меня аллергию и скрежет зубовный — то вместе, то поврозь, а то попеременно.

На занятиях не замечаешь времени и не чувствуешь усталости, зато по окончании я с потрясением обнаружила, что не в силах открыть наружную дверь корпуса — пришлось навалиться на нее всем своим не вполне солидным весом. Открыла-таки, выбралась на воздух — там льет дождь. Полтора часа добираться до дому — пешком, в метро и на маршрутке, и нет с собой зонта. А пальто у меня, между прочим, светлое, и туфли ему в тон.

Тут, конечно, разумный человек (кстати, есть среди моих читателей такие?) возмущенно заметит: «Женщина, у вас все в порядке с головой? Молодежь чихвостите, а сами хоть немного соображать умеете? Житель Петербурга вообще не должен выходить из дома без зонта — всем известно, что в вашем городе дождь может начаться в любой момент. А пальто практичнее покупать серое, на котором брызг не видно».

Ты прав, о разумный человек. Обычно я не расстаюсь с зонтом, считая его неотъемлемой частью организма, вроде руки или ноги. Но в тот день моя изящная сумочка была отягощена парой учебников, расчетным заданием в количестве двадцати пяти вариантов, шестью кусками мела (бывает, что в институте его не найти, спокойнее носить с собой), двумя тряпками (одна за длинный день сильно пачкается, а сушить негде), бутербродом с сыром и конфетой. Не говоря о косметичке, в которой у меня всегда таятся синяя и красная ручки, пропуск, проездной билет, туалетная бумага, анальгин и деньги (а вы, наивные, что себе представляли?). Зонт категорически оказался лишним на этом празднике жизни.

А если о расцветке пальто… не скрою, долгие годы я целенаправленно выбирала одежду цвета грязи, и брызг на мне действительно было не видно — я на редкость удачно сливалась с асфальтом. Но потом вдруг посмотрела на небо — темное. Опустила взгляд на землю — еще темнее. В последней надежде повертела головой по сторонам — везде темно, мрачно и депрессивно. Одни светофоры взбадривают, подмигивая яркими огнями. Согласитесь, этого мало для счастья? Вот я и решила внести посильный вклад в борьбу за красочность жизни, в дальнейшем не сливаясь с асфальтом, а, наоборот, на нем выделяясь — в чем весьма преуспела. Мне даже буфетчица в институте недавно сказала: «Все сейчас в черном, а на вас гляжу — глаз радуется. Входите — будто весна пришла!»

Итак, я ступила левой ногой прямо в лужу, разлившуюся у порога. Дорвавшаяся до воды туфля так радостно хлюпнула, что я поняла: ставить рядом правую ногу мне жалко. Да, это неполиткорректно, но пусть хоть она останется относительно сухой! Балансируя, я принялась выбирать для нее подходящее местечко.

В этот момент мимо пронеслась машина. Брызги окатили меня до самой макушки. Что, по большому счету, не столь уж важно, учитывая, что я не удержалась в акробатической позе и с размаху плюхнулась прямо в отвратительную жижу.

Молодая мать спасала бы ребенка, а я инстинктивно прижала к груди сумку. Там студенческие работы — не хотелось бы, чтобы они промокли до полной нечитаемости. Лишь убедившись в их сохранности, я занялась своею собственной.

Судя по тому, что я сумела подняться, сохранность была неплоха. Ну в груди колет, коленка ноет, спину ломит — мелочи жизни. А что пальто выглядит словно очень старая половая тряпка, это и вовсе ерунда. Кому какое дело до моей одежды? Жители большого города ко всякому привыкли. Может, я хиппи или бомж? Или мода сейчас такая. Носим же мы джинсы с дырками — почему бы не иметь пальто с пятнами? Зато брызги с лица и макушки быстро смылись проливным дождем.

Все правда, но такая меня тоска взяла — не описать словами. Более серьезные невзгоды переношу стоически, а тут вдруг сломалась. Бреду, мокрая и грязная, и ничего мне не мило — ни я сама, ни мир вокруг. Поплакала бы, да и того нельзя — у меня от слез мигрень.

Дорога вела мимо общежития. Несмотря на холод, одно из окон было открыто. На подоконнике, поджав ноги, сидели двое — парень и девушка, оба мне незнакомые. Представьте себе, они не целовались. Парень, макушку которого зачем-то венчала широкополая обвислая шляпа, играл простенькую мелодию на губной гармошке — не слишком умело, однако увлеченно. Странные звуки далеко разносились в тишине. Девушка же, игнорируя технику безопасности, далеко высунула голову на улицу, с удовольствием подставляя лицо дождю. Увидев меня, она улыбнулась и помахала мне с высоты, чуть не упав вниз.

Не знаю, почему, но я сама и мир вокруг вдруг оказались не так уж плохи. Да чего скромничать — чертовски мы с миром хороши, причем в любую погоду, и неважно, чистые мы или грязные. Не завидуй, любезный читатель, — ты тоже хорош. А уж читательница-то как прекрасна — загляденье! Жизнь вообще дивная штука, не правда ли?

Лекция четвертая,

из которой проницательный читатель, наконец, узнает, что же главное в работе преподавателя. Непроницательный рано обрадовался — ему тоже не отвертеться

Когда не долг бы владеть собою,

я выл как волк бы. Но я не вою.

Собой владею. Даже не лаю.

Хоть и умею, да не желаю.

Михаил Щербаков

В мой выходной рано утром раздался телефонный звонок. Неожиданно разбуженная, с трудом продрав глаза и еле преодолевая головокружение, я подняла трубку. Звонили с работы. Секретарша сообщила, что в университет прибыла прокуратура с целью изучить наши должностные преступления. В связи с чем я сегодня же должна предоставить объяснительную записку: почему я пропустила заседания кафедры такого-то и такого-то числа? Срочно, и чтоб причина была уважительной!

Читатель! С настойчивостью опытного менеджера повторю: приобретя книгу, которую сейчас листаешь, ты поступишь весьма экономно. Возможно, автор скоро попадет в тюрьму, что, как известно, резко повышает литературную ценность произведения (удивительный, хоть и несомненный факт). Тюрьма почти неизбежна, ибо прокуратура продолжает копать, а я, признаться, напрочь не помню: почему меня, черт возьми, угораздило пропустить целых два заседания за год?

Так что поклонникам, если они есть, не мешает начать сушить для меня сухари (наиболее щедрых честно попрошу лучше навялить побольше мяса), а недоброжелатели могут радостно потирать руки. Мое будущее темно и неопределенно. Да и есть ли оно у меня в принципе? Не могу удержаться, чтобы не процитировать нашего гениального министра Фурсенко дословно — любое, даже самое мелкое отступление от текста лишь испортит шедевр. «Я принципиально не согласен, что у преподавателя должна быть спокойная работа, — подчеркнул в одном из официальных интервью чиновник. — Такой в вузе никогда не было, нет и не будет. Работа — и обучение студентов, и научная — должна быть на износ».

Я наглядно представила, как начну со страшной скоростью ветшать, на мне появятся прорехи и потертости, повылезет ворс, где-то разойдется шов… ну а там и на помойку. Простодушные коллеги удивляются, что нам вечно зажиливают обещанную индексацию зарплаты. Да какой дурак станет вкладывать средства в инструмент, эксплуатируемый на износ? Его быстренько используют до полного истощения ресурса и выбрасывают. Проблема лишь в одном — когда отправишься на рынок труда с целью приобрести экземпляр на замену, выяснится, что по привычной цене можно купить лишь не менее подержанный, чем тот, который только что вышвырнул. Новенькие симпатичные приборы, мало того, что раз в десять дороже, — к тому же, увы, функционируют куда хуже старого. Это я намекаю, что, если вы загрустили о своем зрелом возрасте, устраивайтесь к нам в институт — и, пока не достигли пенсии, будете на фоне коллег считаться молодежью. Должны же и у работы в сфере высшего образования быть какие-то плюсы, правильно?

Разумеется, после звонка секретарши я в панике, отложив все дела, рванула на кафедру. Пришлось писать две объяснительных. Формулировку я слизала с коллеги: «Заседание было пропущено по причинам личного характера». Вполне разумно. Достойную причину общественного характера страшно даже вообразить. Неожиданная беседа с гражданином Путиным В. В.? Срочное выдвижение своей кандидатуры кандидатом в депутаты? Участие в спасении планеты от нашествия пришельцев-спрутов? А личное — оно безобидно. Потребуют расшифровать, что-нибудь придумаю. Обострение вялотекущей шизофрении. Неотложная необходимость провести тест на беременность. Каблук от туфли отвалился, в конце концов, вот до нужного места и не дохромала. Правда, заседания два. Так и туфель в паре, замечу, тоже.

С того дня я не пропускаю ни одного заседания кафедры, ибо мне прямо над листом с объяснительной запиской было дано откровение. Голос был, который звал утешно и даже ласково, напевая: «Дура ты, дура! До таких лет дожила, а ума ни на грош. Оглянись вокруг и включи мозги! Главное в работе преподавателя — что, по-твоему? Вовремя являться на занятия? Да пропусти ты их хоть все, никто не заметит. И не надо сказок про „самое важное — хорошо обучить своему предмету и выпустить грамотного специалиста“. Вспомни коллегу, который вместо прохождения программы играет студентам на балалайке. Все в курсе, и никого, кроме тебя, это не волнует. А уж фразу „углублять извилины, укрепить порядочность“ забудь, словно страшный сон, если не хочешь коротать оставшийся отрезок жизненного пути в изоляции от общества. Нет, втихаря можешь баловаться, но лучше не афишируй. Заруби себе на носу: преподаватель обязан делать одно — посещать заседания кафедры. Остальное — от лукавого».

Разумеется, циничный голос врал, оскверняя мой скорбный слух своею недостойной речью. Я прекрасно знала, что у преподавателей есть второй святой долг — правильно и своевременно заполнять индивидуальный план.

Но об этом потом, нельзя обрушивать на читателя столько прекрасного сразу. Вернемся к теме заседаний кафедры. Посетив ближайшее, я обнаружила поразительную вещь. Оказывается, с первого января вступили в силу новые стандарты высшего образования. Уж не знаю, как я упустила сей судьбоносный момент — разве что с праздничного похмелья. Если раньше официальной целью вузов было дать студенту знания, умения, навыки, то теперь вместо данных пережитков прошлого возникли солидные компетенции (не путать с компетентностью). А я-то продолжаю работать по старинке! К тому же нагрузка преподавателя отныне считается не в привычных академических часах, а в загадочных зачетных единицах (причем каким-то мистическим образом они хоть и не тождественны, однако друг другу равны).

Все-таки нашей страной руководят удивительные люди! Мы — жалкие прагматики, а они, очевидно, истинные прекраснодушные идеалисты, полагающие, что не бытие определяет сознание, а совершенно наоборот. Даже на фоне экономического кризиса и постоянного обнищания населения они не жалеют денег на такое важное дело, как переименование, поскольку с детской наивностью верят: назови вещь по-другому, и она изменится. Вот я впихиваю в бедных студентов хотя бы азы математики, а не проще было бы величать их академиками и этим ограничиться?

И вот что любопытно. Сколько копий было сломано из-за идеи сделать милицию полицией — но никто не знал, что эксперимент на кроликах уже проведен. За два месяца в правительстве убедились, что преподаватели пережили новые термины не дрогнув, — и с первого марта чиновники смело перешли к правоохранительным органам.

Вернувшись к компетенциям, замечу, что дома, порывшись в Интернете, я обнаружила у данного слова аж восемь значений. Какой широкий простор для творчества, не правда ли? Мы со студентами вместо решения скучных примеров можем теперь заниматься массой разнообразных вещей, и никто не посмеет возразить. И чего я, спрашивается, прицепилась к несчастному коллеге, играющему на балалайке? Он ведет практику в двух группах моего потока. Я вечно пытаюсь его убедить, что неплохо бы изучить материал, и подсовываю подробный план с номерами задач. Но кто сказал, что математика важней для компетенций, чем балалайка? Возможно, именно при звуках последней компетенции растут не хуже, чем удои молока под музыку Моцарта? Вот знания, умения и навыки подобным воздействиям неподвластны, а за компетенции не поручусь.

Выходит, делай на занятиях что угодно, главное — побыстрее, ибо по новым стандартам рабочая неделя студента длится пятьдесят четыре часа, из них двадцать семь аудиторных, а остальные отводятся на домашнюю работу. Посудите сами. Если двадцать семь поделить на шесть (мы учимся и по субботам), получится четыре с половиной. Это примерно две пары в день вместо привычных трех-четырех. Вполне логично. Порастряся казну на переименованиях, должно же государство скомпенсировать свои затраты? Преподавателей, например, теперь понадобится меньше. Конечно, на нашем заработке особо не сэкономишь, но ежели в масштабах страны, да еще добавить уменьшение расхода мела и амортизации досок, высвобождение аудиторий с последующим использованием их для более насущных нужд… курочка по зернышку клюет, а сыта бывает.

Больше поражает другое. Нет, я смирилась с тем, что нами руководят идеалисты. Но неужели ни один из них ни разу не общался с собственным ребенком — все отправляют их с глаз долой в английские колледжи и видят исключительно на фотографиях? Какой буйной, ошеломляющей фантазией надо обладать, чтобы представить студента, сидящего за домашними заданиями каждый день по четыре с половиной часа, пусть даже с привычными переменками! Я пишу фантастику и детективы, однако подобное уникальное существо не способна вообразить в самых смелых мечтах. Вот в шесть вечера оно прибыло домой, к семи поужинало, бросилось к столу — и полдвенадцатого, горестно вздохнув, оторвалось от него и доползло до постели, даже не скосив глаза на компьютер. И так ежедневно, кроме воскресенья. Впечатляет, правда? Особенно если вспомнить, что существу нет и двадцати.

Трудно поверить, но следующее заседание кафедры принесло мне еще больше незабываемых эмоций. К нам пришел Большой Начальник, а личное общение с этой выдающейся кастой действует куда сильнее, чем самые их интригующие приказы, — харизма, сэр. Даже сейчас, описывая нашу с вами жизнь в простонародном жанре баек, я дошла до явления Большого Начальника — и почувствовала настоятельную необходимость временно сменить фривольный тон. Вот вам неожиданный подарок: приятным вкраплением, словно кусочек шоколада в постной булочке, вы получите небольшой фрагмент… скажем, оды — а чего мелочиться? Возвышенным стилем и пафосом природа меня, увы, обделила, однако как-нибудь выкручусь — не впервой.

О, любите ли вы Большое Начальство так, как люблю его я, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного? Или, лучше сказать, можете ли вы не любить начальства больше всего на свете, кроме блага и истины? Не есть ли оно исключительно самовластный хозяин наших чувств, готовый во всякое время и при всяких обстоятельствах возбуждать и волновать их, как воздымает ураган песчаные метели в безбрежных степях Аравии?

Уверена, если вы живете в России, то уж по поводу песчаных метелей в безбрежных степях Аравии вы непременно с энтузиазмом закивали головой — да, да, да! Большое Начальство скрашивает наши серые будни, превращая их в непрерывный выброс адреналина. Скучающие европейцы с американцами лазают по Джомолунгмам, спускаются в бочках по Ниагарам, изнуряют себя в ашрамах — обшарили, бедолаги, в поисках экстрима планету вдоль и поперек. А у нас экстрим всегда под боком, с доставкой на дом — включай телевизор да наслаждайся. Получишь столько мощнейших впечатлений, что не только Джомолунгма не понадобится — вообще захочется до конца дней своих запереться в погребе, предварительно вырубив электричество.

А объясняется парадокс просто. Открою страшную тайну: если среди мелкого российского начальства встречаются обычные особи, похожие на нас с вами, то Большое забрасывают на Землю непосредственно с Марса. Сидел себе у кратера Виктория мохноногий спрут, думал свою инопланетную думу, и вдруг раз — перенесся к нам, по пути неожиданно изменив внешний облик и приобретя фальшивую биографию. Посмотрел вокруг — и, натурально, изумился. Кругом копошатся странные существа: едят не то, размножаются неправильно, мыслят непонятно. И начал обустраивать Россию на свой, марсианский манер. А мы простодушно ищем в его поступках нормальную человеческую логику. Вы лучше скажите себе «марсианин» — и все встанет на свои места. Вглядитесь внимательно в эти лица — внимательно, еще внимательнее. У людей такие бывают? То-то же!

Думаю, именно здесь тайна их удивительной взаимозаменяемости. Занимался Большой Начальник энергетикой — перешел на нанотехнологии. С финансов вмиг перепрыгнул на здравоохранение. Казалось бы, где финансы, а где здравоохранение, и есть ли между ними хоть какая-то связь? Жизненный опыт подсказывает — нет и не предвидится. Как же можно руководить сперва одним, а потом другим? Без проблем. Главное, быть марсианином, остальное несущественно… специализация, образование для них все равно фикция — была бы марсианская порода.

Не вполне уверена в том, как обстоят в данном отношении дела в других странах. Есть смутное подозрение, что в некоторых особо везучих Большие Начальники иногда выдвигаются из землян или в крайнем случае делегируются с мирной, солидной планеты вроде Юпитера. Однако за российских ручаюсь — все поголовно с Марса. Трудно сказать, за что подобное счастье выпало именно нам. Будем надеяться, это нравственное испытание, про которое заранее известно: остальным нациям его не выдержать, и лишь у нас есть шанс выжить в сложных условиях, феноменально развив по пути присущую славянам духовность.

Хотя нет, мы не одиноки. Как сейчас помню жуткую радиопередачу времен своего детства про Центрально-Африканскую Республику: в холодильнике у свергнутого президента были обнаружены частично съеденные им тела подданных. Тогда я ужаснулась, а теперь понимаю — туда был послан на пробу марсианин, а какой с него спрос? У нас их теперь целый десант, обжились они прекрасно, да и я попривыкла, ничему уже не удивляясь. Если вы начнете запихивать меня в холодильник, безусловно, опешу, а со стороны начальства восприму как должное — разве что постараюсь растопыриться, подобно мальчику Ивашке, которого Баба-яга хотела посадить в печь на лопате.

Появление институтского Большого Начальника на заседании нашей кафедры было не случайным. Дело в том, что математики — известные санитары леса. В том смысле, что многие из нас упираются всеми четырьмя лапами и отказываются ставить тройки тем, кто вообще ничего не учит. В результате этих невинных агнцев рано или поздно отчисляют.

Не сомневаюсь, многие читатели-родители сейчас гневно восклицают: «А вам что, жалко оценки? Маньяк ты, автор, и руки у тебя по локоть в крови. Пошто деток обижаешь?»

Не спорю, руки в крови, но по прямо противоположной причине. В моем воображении иногда возникает специальный ад для преподавателей — мир, где все работы будут выполнять их ученики. Недавно не удержалась, обрисовав картину студентам: представьте себе, что в каждой специальности заправляют люди вроде вас, привыкшие знать примерно, а не точно. Они стоят у атомного реактора (красненькую кнопочку нажать или зелененькую? Красненькая симпатичнее), сидят в кабине самолета (что положено делать раньше — приземляться или выпускать шасси? Впрочем, какая разница), проектируют дома (крыша рухнула? Но я же не виноват, что зимой выпал снег, откуда мне было догадаться?).

Больше всего меня поразила реакция слушателей. Студенты не обиделись, а пригорюнились, тоном взрослого, вынужденного огорчить малолетнего ребенка прокомментировав: «Вот вы, Александра Игоревна, даже не подозреваете, какие наши одноклассники поступили в медицинский институт. Нас хоть вы заставляете что-то делать, а они говорят — у них заниматься вообще не надо. Скоро лечиться станет страшно!»

Да, страшного кругом немало. Тонет корабль или падает самолет, и я с ужасом думаю: у штурвала стоял недоучка, незаслуженно получивший диплом, и вспоминаю все случаи проявленной мною слабости. У нас на кафедре такая нервная не я одна. Казалось бы, если тебе присылают двоечника с направлением на экзамен раз в неделю на протяжении целого семестра, не платят за дополнительную работу, зато вынуждают проводить ее тет-а-тет с испытуемым, без ассистента — надо быть круглым идиотом, чтобы не понять намека. А мы вместо того, чтобы поставить незаслуженную троечку, за деньги или без, упрямо добиваемся знаний. Иной раз даже преуспеваем в своем гнусном намерении.

Терпел-терпел наш Большой Начальник эти фортели да и явился для отеческого вразумления. Видела я его впервые, хотя была премного наслышана и как-то раз даже пыталась записаться на прием. Подробности потом, а пока достаточно знать, что я не преуспела. Личная секретарша марсианина объяснила, что для всякой земной шушеры вроде доцентов подобная честь слишком велика.

Но вернемся к заседанию кафедры. Выглядел гость, не побоюсь этого слова, достойно. Ни низок ни высок, ни худ ни толст (хотя с некоторой склонностью к последнему), ни молод ни стар. Мордатость, как положено, повышенная, лицо пышет здоровьем и довольством (да, попадаются иной раз среди Больших Начальников экземпляры на вид изнуренные, один вы несомненно знаете, однако это скорее исключение, чем правило). Солидный костюм, элегантный галстук. Короче, встречу потом на улице — не узнаю.

Впрочем, по улице такие не ходят, а передвигаются исключительно в хорошо кондиционированных автомобилях — очевидно, воздух нашей планеты плохо сказывается на здоровье бедолаг. Я же говорю — марсиане. Наиболее удачливых из них я вижу исключительно в телевизоре — похоже, данная природная среда для них наиболее благоприятна, и они всячески стремятся ее обжить. Наш красавец пока попадает в чудо-ящик редко, однако внешне мало отличим от многих его обитателей — не тех, которые шоумены (они, чтоб вы знали, делегированы к нам с планеты Венера), а тех, которые чиновники.

Во время своего визита Большой Начальник не выпускал из рук мобильный телефон, вероятно опасаясь пропустить звонок из центра Галактики. Время от времени таковой раздавался, и марсианин, прервав речь на полуслове, курлыкал что-то в трубку, наглядно демонстрируя нам свои приоритеты. Мы явно располагались в длинном списке последними.

Впрочем, самое главное он поведал, едва войдя, — и повторил потом неоднократно, справедливо сомневаясь в нашей способности воспринять информацию с первого раза. Слоган звучал коротко и ясно: «Пять отчисленных студентов — один уволенный преподаватель».

Ошеломленные этой практической арифметикой, мы в большинстве своем молча и искренне старались ее осмыслить. И лишь пенсионеры, особенно проработавшие на кафедре три-четыре десятка лет, упорно задавали вопросы.

Например, Вера Георгиевна, очевидно взбодренная справкой, что она не маньяк, своим милым интеллигентным голосом принялась доказывать, что новые образовательные стандарты в корне порочны. Часы на математику уменьшать никак нельзя, а надо, наоборот, увеличить, поскольку из школы дети приходят неподготовленными, техника же становится с каждым годом все сложнее, и, чтобы выпустить специалистов, способных ее развивать или хотя бы освоить принцип действия, мы должны дать студентам необходимый математический аппарат, который упростить совершенно невозможно.

Разумеется, речь была обречена на провал. Я бы вообще не рискнула, беседуя с марсианином, использовать сложноподчиненные предложения. Все-таки для него наш язык — чужой. Вон как лапидарно выражается на нем он сам! Следовало сказать в том же духе: «Уменьшение часов — плохой специалист». В подобной форме собеседник, не исключено, и воспринял бы информацию.

Впрочем, это не помогло бы. Я примерно представляла стандартный ответ: «К сожалению, от меня тут ничего не зависит. Однако я сделаю все возможное». Подобное несколько противоречивое клише вкладывают в мозг марсиан непосредственно при транспортировке, и они используют его каждый раз, когда хотят произвести приятное впечатление, но им лень подбирать слова.

Не тут-то было! Я недооценила нашего Большого Начальника. Ему оказалось не лень. Да и хорошее впечатление на нас производить было незачем.

— Вы что, плохо слышите? — сурово осведомился он. — Впрочем, чего еще ждать в таком возрасте…

— Я слышу нормально, — пролепетала шокированная Вера Георгиевна.

— Я двадцать раз вам повторил: пять отчисленных студентов — один уволенный преподаватель. Финансирование вузов теперь идет именно по данному принципу. Деньги выделяются под каждого конкретного студента, который числится учащимся. Поэтому, сколько мы их приняли, столько и должны выпустить, если не хотим, чтобы денег стало меньше. А мы этого не хотим. Или вы хотите? Вам слишком много денег, да? Вы хотите, чтобы вас и ваших коллег уволили?

— Мм… а? — закашлялась Вера Георгиевна.

Вообще-то она за словом в карман не лезла, но с ее развитой долгими годами преподавания логикой было нелегко воспринять мысль, что, если ты хочешь обучить студентов математике, значит, жаждешь всех математиков уволить, к тому же почитаешь свою мизерную зарплату чрезмерной.

— То-то же! — продолжил марсианин, глядя на пожилую женщину, чьи щеки пошли красными пятнами, с таким нескрываемым торжеством, словно только что голыми руками придушил дракона и теперь наблюдает за корчами злобной твари. — Если вам дать больше часов, вы больше насуете студентам математики. А она нравится не каждому. Отнюдь не каждому! Кто не хочет ею заниматься, тому вы ставите двойки. А мы потом из-за вас вынуждены деток отчислять! Сокращается финансирование, и начинаются увольнения. А если кто-то из вас настолько выжил из ума, что не понимает простейших вещей, пусть уходит по собственному желанию — вас никто не держит. Надо омолаживать коллектив.

Ага, конечно. Только покажите мне молодого человека, готового работать за нашу зарплату.

Вера Георгиевна, побледнев, опустилась на скамейку. Я испуганно подумала, не стоит ли вызвать «скорую», но соседи помахали на бедняжку тетрадками, и она вроде бы немного ожила. Признаюсь, мысль встать и пристыдить Большого Начальника даже не пришла мне в голову — нелепо взывать к чувствам инопланетянина, у них они совершенно другие. Я не зря вспоминала президента Центрально-Африканской Республики. Очень похоже, что по правилам хорошего тона побежденного у марсиан принято хотя бы частично съедать — иначе чем объяснить прямо-таки плотоядное выражение лица нашего гостя? Думаю, он не воспользовался своим правом исключительно из-за малого количества мяса в жертве. Да и жесткое оно наверняка становится в пожилом возрасте — зубы обломаешь…

Но тут со своего места поднялся Николай Иванович, успевший минутой раньше предложить Вере Георгиевне валидол. Я посмотрела на коллегу с тем смешанным чувством, с каким, наверное, наблюдала бы за Дон Кихотом, самоотверженно бросающимся на ветряные мельницы. С одной стороны, затея бессмысленная и опасная. С другой — было приятно обнаружить, что я недооценивала хорошо вроде бы знакомого человека. Нет, не перевелись, оказывается, еще в нашем мире джентльмены! Причина проста — хотя в среднем российские мужчины доживают лишь по пятидесяти девяти, сохранились экземпляры, которым за семьдесят. Вот вымрут — и порода джентльменов исчезнет безвозвратно. Как-то она, увы, не размножилась.

— А вы в курсе, — язвительно уточнил у Большого Начальника Николай Иванович, — что при заработной плате ассистента в пять тысяч, а профессора со всеми регалиями в семнадцать средний заработок по нашему вузу каким-то чудом превосходит тридцать тысяч в месяц?

Я случайно знала истоки чуда. Обычно деньги нам переводят на карточку, но однажды возникли проблемы с банком, и пришлось получать в кассе. Когда мне дали ведомость, я решила, что по ошибке всюду в графе сумма напечатано по два лишних нуля. Я изумленно пялилась, удивляясь, что фамилии вроде знакомые, однако своей среди них не нахожу, когда кассирша в ужасе закричала: «Отдайте! Я по ошибке вытащила не ту бумагу!»

Тогда мне стало ясно, откуда я знаю эти фамилии, — видела таблички на кабинетах Больших Начальников.

— Может, проще уволить одного из руководства? — предложил Николай Иванович, очевидно тоже не веривший в чудеса. — На сэкономленные деньги можно будет содержать сто преподавателей — как раз всю нашу кафедру. Вот проблема и решится без ущерба для образования.

Этого марсианин вынести не смог.

— А вы хоть понимаете, — в гневе выкрикнул он, — что мы вас всех содержим? У института столько проектов, для которых требуются средства, а мы бросаем деньги на ветер, то есть вам, потому что не хотим, чтобы вы умерли с голоду. Вы недовольны зарплатой? Так вы и ее не заслуживаете! Пора изжить совковую психологию, вы давно живете при демократии. Почему кто-то должен платить вам за просто так — только за то, что вы приходите в институт и проводите занятия? Чтобы заслужить деньги, надо крутиться. Вот я, например, кручусь — и, в отличие от вас, на бедность не жалуюсь. Потому что привык содержать себя сам, а не ждать подачек от государства. А вы думаете только об одном — как бы обучить студентов, и ничего другого не делаете. Вот у вас кафедра математики, а хоть бы один человек занимался наукой!

— Мы занимаемся, — ошеломленно выдавил Сергей Львович, статьи которого регулярно появляются в самых престижных математических журналах мира. — Я, например, изучаю стохастические процессы. Но документы на грант мне не подписали, так что денег почти не платят.

— Значит, это не наука, — презрительно отрезал наш Большой Начальник, — это вы для себя развлекаетесь. Почему мне и моим коллегам всегда подписывают документы на грант, какую бы сумму мы там ни затребовали? Потому что у нас — наука, а ваша математика… от нее одни проблемы. Вот трачу сейчас на вас время, а знаете, сколько стоит каждая моя минута? Так вот, учтите: с этого момента обучение математике не является вашей целью. Ваша цель — завлечь студента и не отпускать. А если не сумеете… пять отчисленных студентов — один уволенный преподаватель. Надеюсь, до пяти вы сосчитать способны?

Марсианин, победоносно обведя взглядом присутствующих, удалился, не затруднив себя прощанием, а мы, подавленные, остались, не в силах сразу встать на ноги и покинуть аудиторию. Я лично как человек ответственный принялась обдумывать новые принципы работы. Завлечь и не отпускать, говорите? Легко сказать… А есть ли нужный арсенал в наличии? Не математика же — тем более, ее использовать запрещено. Высокая духовность, боюсь, тоже не прокатит — нужно что-то понагляднее да попроще. Ладно, на фигуру мне жаловаться грех: грудь, бедра и талия в хорошей, приятной мужскому глазу пропорции — даже марсианин постоянно косился. Однако, увы, я далеко не Анджелина Джоли, особенно на лицо, да и возраст в карман не спрячешь. Будь мне семнадцать, как моим студентам, тогда другое дело… хотя я и в юные годы не слишком-то преуспевала в умении завлечь и не отпускать, да еще каждого, кого угораздило повстречаться на моем пути. Как-то эта мысль мне даже в голову не забредала. Воистину век живи — век учись.

Вот явится ко мне в сентябре первый курс. В потоке сто двадцать человек. Опыт подсказывает, что примерно пятеро из них вообще ни разу не появятся на занятиях — итак, один уволенный преподаватель есть. Еще десяток студентов исчезнет через месяц, травмированный привычкой педагогов постоянно талдычить о своих дурацких предметах. Вот и минус три. И это только начало, до всяких там контрольных и зачетов…

Я горестно посмотрела на Веру Георгиевну, Николая Ивановича и Сергея Львовича, ибо, скорее всего, чистку начнут с пенсионеров. Нет, не позволю! Буду, как Чичиков, путешествовать по России, собирая мертвые души, а коллег не подведу…

— Хотите, Александра Игоревна, помогу вам подняться? — сочувственно предложила Вера Георгиевна. — Вы не переживайте так. У меня тоже такое ощущение, словно…

— Словно взломали мою защиту, — без промедления продолжил фразу Сергей Львович, — и высосали всю жизненную энергию.

Мы с Николаем Ивановичем дружно кивнули.

Надеюсь, теперь все верят, что речь не об аллегориях — к нам приходил настоящий, прирожденный марсианин? Уэллс описывал, как они питаются — впрыскивают себе человеческую кровь. Нынче прогресс позволяет делать это на расстоянии, без помощи шприца, но суть осталась без изменений. Вот и прояснилось, почему Большие Начальники, по их собственному меткому выражению, содержат нас, выплачивая кое-какую зарплату, а не загоняют оптом в обширные плотно закупоренные помещения, быстренько пуская туда не пригодный для дыхания газ. Работа наша им не нужна — не надо напрасных иллюзий. Ну разве что вы непосредственно обслуживаете чиновников, а в остальном на их век вполне хватит природных ресурсов, которых у России пока достаточно. Однако есть у инопланетян милая слабость — любят попить нашей вкусной кровушки. Не они ли, любезные, раскрутили в последние годы тему симпатичных вампиров? Чтобы мы сидели, не рыпаясь, у телевизора и с удовлетворением чувствовали, как монстры, живущие там, вытягивают из нас жизненную энергию.

Кстати, по поводу конкретно нашего Большого Начальника. Я потом сумела узнать тему его кандидатской диссертации (он ведь, как вы помните, в отличие от нас, лентяев, занимается наукой). Она впечатляет — «Партийное руководство в процессе ценообразования брусков цветного металла». Ну кто, кроме марсианина, способен до подобного додуматься?

Инопланетяне не учли одно — нас, русских, раньше изведешь, чем переделаешь. Сергей Львович галантно подал мне руку, Николай Иванович поддержал Веру Георгиевну, и мы побрели по длинному коридору, слабыми голосами обсуждая, как бы поудачнее преподнести завтра студентам тему многолистных комплексных функций… завлечь ими бедняг и не отпускать.

Лекция пятая,

посвященная праздникам. Пока только двум, но впереди немало других…

Нахально перейдя (на «ты», а не на «вы») с доселе иноземной синевой и позолотой, на сколько-то недель изгнать из головы клинический припев «давай-давай… работай-работай!».

Михаил Щербаков

А что мы, собственно, все про будни да про будни? Даешь обещанные праздники!

Согласна — пора, а то до полусмерти уморю несчастных читателей. Проблем у нас с вами и без того хватает, зато радостей… Не волнуйтесь — я не жадная и готова щедро поделиться теми, какие удалось заполучить. Сразу предупреждаю — среди них встречаются специфические. Но ведь и читатель, сумевший добраться до пятой главы предлагаемого текста, тоже не лыком шит. Надеюсь, мы с вами обрели друг друга и готовы наслаждаться вместе.

Впрочем, есть среди праздников моей жизни вполне стандартные — даже несмотря на то, что я напрочь проигнорировала волшебника, неожиданно спустившегося в голубом вертолете прямо с небес и подарившего нам выходные четвертого ноября и двенадцатого июня. Странному пренебрежению подарком имеется несколько причин. Во-первых, учебную программу все равно проходить надо — значит, приходится так или иначе наверстывать, а во-вторых, я вечно путаю, который из дней посвящен освобождению России от Польши (его пускай гоноровы паны отмечают), а какой — нашей независимости от Украины, Белоруссии и прочих союзных республик (здесь, полагаю, должны радоваться президенты новоявленных стран с многочисленными министрами — ух, сколько появилось новых комплектов Большого Начальства, настоящий десант с Марса).

Из официальных дат я справляю лишь Новый год да день рождения. Первую из них, как и положено русскому человеку, отмечаю дважды — по старому и новому календарю. Даже не представляю, как бы мы выдержали слякотный, депрессивный ноябрь и темный, холодный, тоскливый декабрь, если б не надежда вскоре на законных основаниях побаловать, чем сумеешь, себя и окружающих. Принято ругать нынешнюю иллюминацию как безвкусную — а я, признаться, ее обожаю. Зимой так хочется яркого, красочного, веселого! Гулять среди сверкающих огней. Планировать необычное меню, в котором количество блюд заметно превышает физические возможности собравшихся. Долго, тщательно, с любовью выбирать подарки и представлять, как преподнесешь их потом знакомым.

А прошлую зиму и вовсе случилось чудо. Новый год я встретила в Риме. Как-то все совпало — и выходные дни на работе, и деньги, полученные за очередную книгу (гонорары я считаю выигрышем в лотерею и обычно пропфукиваю на путешествия), и найденные через Интернет удивительно дешевые билеты на самолет. Они случайно попались на глаза моей подруге Свете. Мы с ней когда-то учились вместе на матмехе, но у нее хватило ума по окончании переквалифицироваться в бухгалтеры, и уже много лет она слушает мои рассказы о преподавательской работе с тем доброжелательным интересом, с каким английский аристократ, наверное, вникал бы в диковинные приключения нищего миссионера, ненадолго вернувшегося от каннибалов.

Билеты надо было хватать срочно — по такой цене их оставалось ровно два, — а Света прекрасно знала, что список безумцев среди ее солидных знакомых довольно короток. Поэтому она, не мешкая, позвонила мне. Я размышляла ровно полминуты — столько требовалось, чтобы пересчитать наличность.

Потом мы забронировали номер в маленьком отельчике неподалеку от вокзала Термини — самый центр, а район не престижный и оттого недорого (по меркам Петербурга вообще копейки). Мне до последнего казалось, что это сон. Да есть ли он на свете, удивительный Рим, или его выдумали художники с поэтами, чтобы нам было куда стремиться?

Он есть. Путешествия — одна из радостей, скрашивающих мне жизнь, но об этом потом. Пока — про Новый год.

Я готовилась к поездке основательно — куда там профессиональному экскурсоводу. Вечный город был разбит на квадраты, маршруты выверены по дням и даже часам, чтобы не потерять ни один миг нежданного чуда. Однако вопрос Нового года до последнего оставался нерешенным. Я знала, что в Европе с размахом отмечают Рождество, Новый год же для них — так, мелкий домашний праздник. Но нам очень хотелось встретить его не в ресторанчике и не своей компанией, а так, чтобы чувствовать — мы в Италии, вот она, вокруг нас!

В Интернете я прочла, что некоторые собираются в эту ночь у Колизея. Вроде бы там даже что-то показывают интересное на большом экране. Причем наша гостиница располагалась относительно недалеко.

Идея мне понравилась. Сперва в двенадцать по московскому времени мы хорошенько выпьем вдвоем со Светой в номере, а затем отправимся к Колизею — местная полночь наступит ровно через час. Вряд ли нас угораздит оказаться там в полном одиночестве — наверняка придет кто-нибудь еще. Хоть парочка подобных нам неприкаянных туристов. А если и не будет никого, неважно: античные развалины — фантастический антураж.

В ближайшем супермаркете мы купили две бутылки шикарного итальянского шампанского (у нас оно гораздо дороже и не такое ароматное) и вкуснейших шоколадных конфет. Правда, русских каналов телевизор не ловил, зато мы наслаждались репортажем из Ватикана, в качестве боя курантов предусмотрительно заведя будильник. Предусмотрительность была излишней — в тот миг, когда телефон заиграл веселую мелодию, за окном взорвались петарды, сопровождаемые раскатистым многоголосым «Ура!».

Пузырьки от шампанского так и кипели в крови, требуя не сидеть в помещении, а немедленно собираться.

Итальянцы жаловались — зима нынче, ох, какая суровая. Вроде нашего с вами неплохого сентября. Говорят, однажды даже фонтаны у бедняг замерзли. Не знаю, не видела. Однако лично наблюдала пальму, обронившую от холода листочек. Поэтому, учитывая ночь, пришлось к привычным за последние дни брюкам и свитерку добавить тонкую ветровку. В таком виде мы бодро выскочили на улицу. Честное слово, вспоминаю и аж сама себе завидую.

Во дворах виднелись кипарисы в кадках, украшенные огнями. Мы со Светой двинулись к центру, весело рассекая воздух волшебными палочками — подарком, который я только что сделала нам обеим. Знаете, такие симпатичные штучки, которые при помахивании светятся разными цветами? Обычные прохожие при виде нас с энтузиазмом взвизгивали, а братья по разуму — те, у кого светился помпончик на шапке или кроссовки, — приветствовали на разнообразнейших наречиях.

Вскоре мы обнаружили, что находимся в толпе. Я еще опасалась, что придется бродить в одиночестве у Колизея. Какой там Колизей — к нему было не пробиться! Больше всего окружающее напоминало первомайскую демонстрацию времен моего далекого детства — тепло, радостно, все смеются и кидают конфетти с серпантином. Пришлось остановиться.

Окружившей нас компании римлян мы показались чрезмерно легко одетыми, и они попытались укутать нас шарфами. Но нам, русским, было даже жарко, о чем мы с восторгом известили на смеси английского, итальянского и жестового универсального. Шарфов удалось избежать, зато пришлось выпить дымящийся кофе из термоса. Затем мы узнали, что обе — белла донны или даже беллиссима синьорины. Важное и, не побоюсь этого слова, правдивое заявление вызвало у нас большой интерес. Мы со Светой, не зная языка, столь добросовестно пытались вникнуть в подробности, что чуть было не пропустили судьбоносный миг.

Неожиданно в небе засиял салют, а в толпе одновременно открыли тысячи бутылок шампанского, пена из которых взвилась, словно волны в бескрайнем океане. Впервые в жизни я оказалась облита любимым напитком с головы до ног — не говоря о том, что мне протянули сразу несколько стаканчиков для потребления внутрь. Если верно, что, как встретишь Новый год, так его и проведешь, мое ближайшее будущее трудно представимо даже для меня самой… но трезвости, по крайней мере, ожидать не приходится.

В качестве завершающего штриха добавлю, что это был единственный раз, когда мы выскочили на улицу без визитки отеля и без карты. Вроде и убрели недалеко, однако город, преображенный праздником и темнотой, стал неузнаваем, а название гостиницы начисто вымылось из мозгов веселыми пузырьками. Мы крутились по одному и тому же пятачку, понимая, где находимся, но не в силах выбраться на нужную улицу. А сделать это требовалось поскорее — учитывая количество выпитого и тот факт, что в Вечном городе слабовато по части туалетов. Зато в какой-то миг добрый ангел вдруг подсунул дверь отеля прямо нам под нос — честное слово, пять минут назад ее там в помине не было!

Спали мы несколько часов, а в девять утра уже брели по городу — ведь это наш последний день в Италии, и мы не упустим ни минуты. Рим был пуст — даже окна и витрины исчезли, напрочь скрытые жалюзи. Лишь чернокожие работники коммунального хозяйства поливали улицы мощной струей воды из шлангов, сгребая таким образом мусор — его было по колено. Остатки собирала машина, похожая на экскаватор.

Зная лень итальянцев, я и не планировала на первое января музеев или магазинов, зато надеялась на церкви. Хоть какие-то из них должны быть в этот день открыты?

Первой нам попалась базилика Святого Климента — не самая популярная из достопримечательностей Рима, однако что-то про нее мне в путеводителе попадалось. Мы зашли внутрь. Дивной красоты интерьер, мрамор, мозаика — и только мы со Светой, словно и нет больше никого во всем мире. После недавней толпы — дивное ощущение.

Но вскоре появился мужчина лет сорока — невидный, в темном пальто. Он сел к органу — и невзрачное его лицо озарилось.

Я опустилась на скамью. Звучало что-то смутно знакомое, однако не такой я знаток, чтобы определить точнее. Если честно, мне чудилось — и в филармонии я не слышала исполнения прекраснее. Открылась дверь, легко процокали каблучки. Очень пожила дама в черной шляпке с вуалью, сопровождаемая седым словно лунь и прямым как стрела синьором, поддерживающим ее под локоток. Следом — одинокая женщина тех же лет с элегантными жемчугами (я почему-то уверена, что настоящими). Потом сгорбленный старичок с палочкой — да ничего подобного, с тростью. Органист перебирает клавиши, незаметно переходя от мелодии к мелодии, а они все прибывают и прибывают.

Но вот музыкант поднял голову и заиграл хорал. Присутствующие запели. Мне стало стыдно, будто я самозванкой пробралась в чужой дом. Не сговариваясь, мы со Светой встали и на цыпочках спустились по лестнице вниз.

Лишь там, в сводчатом таинственном подземелье, мы решились открыть путеводитель. Он бесстрастно сообщал, что верхний этаж являлся новоделом — двенадцатый век. Не правда ли, пустяки по сравнению с возрастом Галактики? Средний уровень, на котором мы сейчас находимся, — церковь четвертого века, а под нами нижний этаж, где в первом веке располагался храм Митры. Сохранился древний алтарь и руины пожара шестьдесят четвертого года. Просто шестьдесят четвертого — безо всяких цифр впереди.

Вот так я встретила Новый год. Ну а тринадцатого праздновала его уже дома, с родными и друзьями. Я рассказывала им о Риме и преподнесла каждому по вещице из венецианского стекла. Как я их выбирала, сообразуясь с характером конкретного человека, — отдельная история, боюсь оставшаяся в памяти продавца навечно. Однако результат того стоил.

Собственный день рождения, к сожалению, далеко не столь приятен, как рождение очередного года. Ибо солидное количество лет в новой эре скорее вдохновляет, я же лично, увы, давно не в силах радостно приветствовать прибавление к возрасту дополнительной единицы. Последний раз, если не ошибаюсь, энтузиазм по данному поводу посещал меня в семнадцать — ура, я взрослая, скоро стану студенткой. Уже в восемнадцать налетели тяжкие думы — старость на носу, а я еще ничего не сделала для вечности. С вечностью мы потихоньку разобрались, стараясь держаться друг от друга подальше, зато настроение стали портить зеркала — то, что я видела в них четверть века назад, куда больше соответствует моим представлениям о себе, чем нынешнее патологически сосредоточенное лицо с морщинами. Вроде и знаю, что человек не стареет одномоментно в миг переваливания через очередную дату, однако все равно наутро после дня рождения первым делом мрачно изучаю свое отражение — не изменилось ли? Что характерно, каждый раз обнаруживаю неутешительные признаки резкой деградации (а чего вы хотите после всего съеденного и выпитого накануне?).

Зато хотя бы раз в год есть повод собраться большой компанией друзей (не буду скрывать — скорее уж подруг), на общение с которыми в обычной жизни не всегда хватает времени. Первой обычно приезжает Галя — та самая, выбравшая много лет назад полусухую «Анакопию» под гречневую кашу и изучавшая сервировку стола для Большого Торжественного Приема.

Галя живет в пригороде, поэтому в студенческие годы после наших совместных походов в театр часто оставалась ночевать у нас с сестрой (мама тоже присутствовала в квартире, но обычно запиралась в своей комнате, и я ее теперь прекрасно понимаю). О, эти чудесные вечера, когда мы с девчонками спускались в подвальчик на Невском и приобретали там четыре бутылки «Ркацители» по рубль восемьдесят, причем почему-то стеснялись сдать пакеты в гардероб, а тащили их с собою в зал, смущенно позвякивая, к изумлению старушек-соседок. А дома Галя вынимала из сумки самое вкусное, что есть на свете, — фунтики с малиновым вареньем… мм… как истинный гуманист, даже не стану описывать это чудо, а то вы тотчас же, бросив книгу, заглотите все мучное и сладкое, находящееся в пределах досягаемости, а потом будете страдать от мук совести или, того хуже, обвинять меня.

«Вот, вчера испекла», — скромно сообщала подруга, и мы отправляли в рот тающие кусочки теста один за другим, не в силах остановиться, пока не изничтожали весь огромный кулек (ну, и спиртное заодно). После чего я обычно лежала на диване, не способная пошевелиться, что не мешало мне заливаться громким хохотом. Сестра Лена, на которую от выпивки вечно нападал жутчайший жор, поливала меня холодной водой с целью растормошить и заставить открыть банку кильки в томате (сама Лена, хоть и старше, этой сложной наукой не владела, способная исключительно проколоть маленькую дырочку в крышке, выдавливая потом через нее на хлеб острый соус), а Галя в босоножках на двенадцатисантиметровом каблуке зажигательно отплясывала канкан, пару раз даже расколошматив ногою люстру.

Мы с Леной, бесхозяйственные до предела, восхищались кулинарными талантами подруги вплоть до того дня, когда та однажды посмела явиться в наш дом без фунтиков. «Фунтики, где твои фунтики?» — не в силах снести разочарования, вопили мы, разевая рты, подобно голодным требовательным птенцам, и Галя со вздохом призналась: «Мама уехала на неделю в деревню, а сама я печь не умею».

Жизнь нас всех изрядно потрепала. Лена так удачно вышла замуж, что научилась не только открывать консервы, но и сверлить дрелью дырки в стене, ремонтировать смывные бачки, двигать тяжелую мебель и многое другое. Я уже не могу позволить себе наедаться на ночь, иначе утром не влезу в любимую юбку. Бедная Галя и вовсе заработала диабет — впрочем, предварительно освоив сложнейшее ремесло приготовления пищи не просто на «отлично», а на уровне высокого искусства. Каким мясом в ананасах она нас нередко потчевала… причем тут все без обмана — она жарила его самолично, на моих глазах, и квартиру заполнял столь густой запах, что только от него легко было прибавить полкило живого веса. Еще салат с креветками и авокадо, предварительно сбрызнутым лимонным соком… что-то не поддающееся определению, вымоченное в соевом соусе… рулет с протертым маком, черносливом и шоколадной глазурью…

Теперь, увы, мы не решаемся на подобные праздники живота слишком часто, но в день рождения-то можно, правда? Вот почему Галя приезжает ко мне накануне вечером, сразу после работы, а я в нетерпении жду ее на пороге с огромной сумкой, подобострастно спрашивая: «Что мне купить? Диктуй». «Ладно, пойдем вместе, — снисходительно машет рукой подруга. — Ты наверняка принесешь не то. Ведь тут еще очень важно, на что глаз ляжет».

Мы отправляемся в магазин, приобретая продукты, о существовании которых я до той поры даже не подозревала, а потом я восторженно любуюсь священнодействием на кухне. Нет, не подумайте, я помогаю. Нарезать там или принести — это я умею. Еще на стол накрываю. Но готовит для Большого Торжественного Приема исключительно Галя. Однажды на мой день рождения она заболела и, естественно, не пришла… гости у меня воспитанные и не жаловались, тем более, голодными я их не оставила, однако вспоминал ее каждый.

Правда, в этом году подруга заранее предупредила, что торта печь не станет.

— Диабет все-таки, — с искренней печалью вздохнула она. — Зачем мне лишние искушения?

— А готовый торт купить разрешишь? — встревоженно осведомилась я. — Или он тоже будет тебя искушать? Другим-то гостям сладкое предложить надо…

— Готовый не такой вкусный, так что ничего страшного, — успокоила меня подруга. — Ну съем кусочек — от одного кусочка не помру. Я даже помогу тебе правильно выбрать.

Ну уж в этом вопросе я и сама достаточно искушена. Главное — внимательно читать состав продукта. Простодушная мама вечно приволакивает из супермаркета то игривую «Сметанку», то солидного «Сметаныча», а недавно и вовсе подселила в наше женское семейство загадочный мужественный «Сметан» (я, правда, разочаровала ее, вслух зачитав добавление крайне мелким шрифтом — «ный продукт»). В них есть многое — пальмовое и кокосовое масло, соевый белок, молоко обезжиренное, калий лимоннокислый. Иногда даже встречаются в небольшом количестве сливки и закваска — то, из чего, собственно, и делается нормальная правильная сметана.

С тортом примерно так же. Игнорируя разнообразные красоты в виде пышных башен и ярких вишенок, я вникаю в этикетку, надеясь увидеть на ней не «Фруктовый наполнитель, смесь для крема, улучшитель для теста, ароматизатор, идентичный натуральному», а скромное «Мука пшеничная высшего сорта, масло сливочное, сахар» и другое старомодное сырье.

Галя полностью со мною солидарна, поэтому, зайдя в соответствующий отдел магазина, мы дружно нацепили очки и с сомнением уставились в витрину.

У прилавка, безлюдного в связи с нынешними ценами на кондитерские изделия, маялся красавчик возраста моих студентов. Признаюсь, двадцатилетние продавцы не внушают мне доверия. Я сомневаюсь в их способности читать, а тем более понимать смысл прочитанного (смысл сказанного тоже, хотя с этим пока немного легче). Поработали бы вы на моем месте — не вздернули бы сейчас иронически брови, а понимающе кивнули. Вон, Галя только что понадеялась на одно бодрое юное существо, приобретая для меня флеш-плеер — совместный подарок от нескольких гостей на день рождения. Я специально написала на бумажке свои немногочисленные претензии: не меньше определенного количества памяти плюс либо питание от батареек, либо возможность сразу приобрести запасной аккумулятор (а то я со своим фотоаппаратом в этом смысле здорово намучилась). И что? Памяти оказалось недостаточно, аккумуляторы данного типа в продаже отсутствуют как класс, зато в плеере масса неожиданных дополнительных функций, которые заинтересовали бы меня только в страшном сне.

Короче, я решила парня не утруждать, совершив выбор без его помощи. Не тут-то было!

— Вы хотите йогуртовый облегченный торт? — радостно поинтересовался продавец.

— Нет, — сурово отрезала Галя. — Мы хотим нормальный.

— С растительными сливками? — не унимался юноша.

— Нет, — возразила я. — С масляным кремом.

— Такой? — уточнил красавчик, суя мне под нос нечто подозрительно белоснежное. — Чтобы не потолстеть? У него низкая калорийность.

Этого Галя выдержать была не в силах.

— Хочу — и толстею, — заявила она, гордым жестом подперев руками самые выразительные из своих лишних килограммов. — Все лучше, чем умереть худой из-за проклятой современной химии. Нам нужен торт с масляным кремом, понятно? Безо всяких дурацких добавок.

— Мама! Мама! — вдруг завопил парень так отчаянно, словно на него напала свора бандитов, причем с целью не только ограбить, но и лишить девичьей… то есть, простите, юношеской чести. — Мамочка!

Сперва я вздрогнула, затем с уважением посмотрела на подругу. Мне за долгие годы трудовых подвигов ни разу не удалось довести студента до подобного состояния. И плакали, и в эпилептических припадках бились, а вот «мамочка» не кричали. Зато Галя справилась с задачей мимоходом.

Из-за горы конфет выскочила изможденная женщина в форменном халате.

— Что случилось, Павлик?

— Вот, — жалобно пролепетал он, указывая на нас. — Тут покупатели.

— А ты думал, за весь день так никто и не придет? — улыбнулась мать. — Учись, работа несложная.

— Они хотят потолстеть, — тихо и отчаянно сообщил Павлик тоном врача, к которому явился пациент с требованием поскорее заразить его СПИДом.

— Правда, что ли? — удивилась продавщица.

— Не хотим, — утешила ее я. — Однако согласны. А хотим мы торт с масляным кремом. По виду похож тот, который в желтых цыплятках, и еще в углу, с розочками. Можно их посмотреть?

— Да, и вон шоколадный в виде ежика. Остальные, к сожалению, вам не подойдут. На подобные вещи спроса нет, и мы их заказываем мало — в основном для детишек. Павлик, вытащи девушкам три торта.

Женщина удалилась в свой отдел.

Приободренный юноша достал нужные коробки, с интересом косясь на их содержимое. Цыплята, розочки и ежик были хороши, но я впилась глазами в текст. Нас не обманули — это было то, что нужно!

— Только маленькие очень, — горестно покачала головой Галя. — Полкило — это же на один зуб. Нам не хватит.

Павлик поперхнулся.

— Берем все три? — предложила я. — Будет в самый раз.

— Хорошая мысль, — похвалила подруга. — Трех, надеюсь, будет достаточно.

И она не без подозрения понюхала ежика.

Продавец, завороженно глядя на нее, упаковал три торта.

— Возможно, вам еще что-нибудь нужно? — голосом сомнамбулы поинтересовался он, выдавая чек.

Галя лучезарно улыбнулась.

— Да, пожалуй. Скажите — у вас есть товары для диабетиков? — И, поудобнее ухватывая пирамиду из тортов, доверительно разъяснила: — Мне, знаете ли, категорически нельзя мучного и сладкого.

Юноша, не ответив, тихо опустился прямо на пол…

Лекция шестая,

в которой обнаруживается, что бытие определяет сознание. Да, я материалист и горжусь этим!

Спроси меня, зачем еда не сладкая, зачем вода из крана не всегда?

Зачем зима, зачем погода гадкая, и темнота зовет: иди сюда!

…Во-первых, не хватило электричества.

Тротила не хватило, во-вторых.

Михаил Щербаков

Снился мне сон… нет, не сад в подвенечном уборе, а начало учебного года. Прихожу я в лекционную аудиторию, а там прямо перед доской грудой навалены сломанные парты. Я с трудом между ними протискиваюсь, к тому же парты коварно прикрывают всю нижнюю половину доски. Пишу исключительно на верхней половине — но мел, отсыревший за лето, не оставляет на ней следов. А тут еще откуда ни возьмись возникает декан, сурово извещая, что математический анализ с данного момента навсегда отменен, и вместо него я должна читать курс под названием «Роль Единой России в процессе формирования новой государственной арифметики». Я же, увы, совершенно не догадываюсь, чем новая арифметика отличается от старой.

Мартын Задека или автор известного сонника девица Ленорман на моем месте несомненно опешили бы, а я сразу после завтрака побежала в магазин купить коробку мела. Потому что чем являются сны, как не отражением реальности?

Казалось бы, с материальной точки зрения, работа преподавателя требует совсем немногого. Рабочему необходим станок, продавцу товар, уборщице швабра, финансисту роскошный офис и куча денег, политику — телохранители и составители докладов. А нам что? Был бы язык подвешен — а, на мое счастье, привычка отрезать его за неуместные речи давно вышла из практики.

Многие знакомые восклицают: «У тебя не работа, а профанация. Общение с детками — одно удовольствие, а тебе за это еще и деньги платят». Тут мне, конечно, хочется ответить, что почему-то сами они после пяти минут в компании с собственной деткой в количестве одного экземпляра регулярно пьют валидол. Но я предпочитаю не затрагивать слишком больных вопросов, поэтому лишь кротко поясняю, что не всякая детка охотно общается на тему математики, не говоря уж о том, что это необходимо делать в специально отведенных помещениях, нередко представляющих опасность для жизни.

В нашем институте неуклонно идет процесс, вызывающий у меня в памяти школьный курс истории Англии. Там это именовалось интригующим словом огораживание и шло под страшноватым слоганом овцы съели людей. В пятнадцатом веке у землепашцев отбирали наделы, создавая из них пастбища для скота. Так вот, у нас в двадцать первом происходит ровно то же самое.

Вот, например, корпус, который по давней традиции именуется первым учебным. Горе в том, что он очень удобно расположен — непосредственно рядом с метро. Уж не знаю, почему это так важно начальникам, передвигающимся исключительно на машинах. Возможно, опасаются, что, пока едут по территории университета, злобные преподаватели будут кидаться грязью в затененные стекла автомобиля. Да не станем мы — нет ни сил, ни времени, да и руки пачкать не хочется.

Как бы там ни было, аудитории первого учебного корпуса начали потихоньку переделывать в кабинеты. Каждый год приходишь на работу — и обнаруживаешь очередную утрату. На данный момент в четырехэтажном помещении нам со студентами принадлежит лишь верхний этаж, и то, подозреваю, исключительно по причине крутых ступеней и отсутствия лифта.

Самый старый корпус института называется главным зданием. Он очень красив и величествен — настоящий белоснежный храм науки с колоннами. Если честно, именно посетив когда-то главное здание, я захотела работать здесь, и именно здесь.

Поскольку оно выстроено больше века назад, то крайне прочное и удобное. В частности, там масса дверей, выходящих на разные части обширного парка, в котором расположен наш вуз.

Двери эти замуровывались и замуровывались на моих глазах. Еще год назад было легко успеть за перемену перебраться во второй корпус — теперь приходится бежать в обход, ломая ноги. А, заметим, занятия у нас то там, то тут, и за пятнадцать минут необходимо оказаться порой очень далеко. Не говоря уж о противопожарной безопасности — случись что, всякие там ночные клубы с полутора сотнями сгоревших покажутся невинной шуткой, счет пойдет на тысячи.

Не могу не вспомнить очередную замечательную историю. Занималась я как-то вечером в главном здании со школьниками на подготовительных курсах. По окончании они ушли, а я, естественно, задержалась — надо было стереть с доски, выключить свет, запереть дверь и сдать ключ на вахту. В результате ученики обычно успевают выскочить на улицу куда раньше меня, не слишком желая лишнее время торчать в институте.

Поэтому я очень удивилась, обнаружив несколько индивидуумов слоняющимися у диспетчерской. Они зачем-то пристроились за моей спиной. Я двинулась к выходу — те следом. Навстречу нам почему-то бежала еще парочка школьников, при виде странной процессии радостно свернувших и потрусивших рядом. Я все ползла по бесконечному, плохо освещенному коридору, а из темных закоулков молча выползали знакомые и незнакомые фигуры, удлиняя и без того не хилую цепочку. Вспоминалась сказка про золотого гуся — с той разницей, что друг за друга мы все же не держались.

Я гордо приосанилась. Неужели я, подобно гамельнскому крысолову с дудочкой, приманиваю детей высшей математикой? И нечего смеяться над бедным педагогом. Не так давно прямо на лекции из дырки в полу появилась глубоко беременная крыса. Она явно собиралась по своим крысиным делам — питаться или готовиться к родам, трудно сказать, — но, услышав мой увлекательный рассказ, застыла на месте. Вообще-то мне хотелось прерваться и, прыгнув на стол, хорошенько повизжать, однако я прекрасно понимала — стоит это сделать, и лицезреть беременных крыс придется ежедневно. Что другое, а на это двоечники способны. Поэтому я, как ни в чем не бывало, вещала про аналитические функции, а бедная зверюшка, очевидно впервые обнаружив прелесть абстрактных построений, восторженно смотрела на меня, в молитвенном жесте сложив передние лапки. Счастье, что звонок раздался раньше, чем она родила. Кем никогда не хотела быть, так это акушеркой, пусть даже крысиной.

Сейчас, правда, я не читала лекцию, однако мозг наверняка продолжал активно излучать соответствующие волны. Он у меня такой, вроде вечного двигателя. А дети и животные в данном отношении весьма чувствительны.

Увы, через несколько минут мои иллюзии были жестоко разбиты. Дойдя, наконец, до двери, я обнаружила Лизу, одну из самых тихих девочек из своей группы. Она вела себя странно — разбежавшись, билась своим анорексичным тельцем о дверь, при этом беззвучно заливаясь слезами.

— Да не поможет — заело же, — прокомментировал кто-то из парней, тем не менее тоже с разбегу врезаясь в дверь.

К нему присоединились остальные. Одна я не внесла своего вклада, поскольку красующиеся на самом видном месте два тяжелых железных замка явно превращали предприятие в безнадежное.

— Видите, замки висят, — вставила я, когда молодежь решила минутку отдохнуть.

Сперва они не удостоили меня вниманием — мало ли что болтает занудный препод, и продолжали таранить.

Я повторила погромче:

— Замки висят.

— Висят, — согласился Дима, снова с энтузиазмом принимаясь за работу.

— Отвлекитесь, пожалуйста, на минуту, — предложила я.

Все же у меня имелся некоторый авторитет. Ученики застыли.

— Здание старое и построено на совесть, — начала логическое построение я. — Так?

— Так, — подтвердил кто-то.

— Дверь вам не вышибить, правильно?

— Мы хотим не вышибить, мы хотим открыть, — снизошел к моей глупости Дима. — Только почему-то не открывается.

— Почему, интересно? — завлекающе спросила я. — Напоминаю подсказку — висят замки. Кто первый догадается — получит плюсик.

Идея с плюсиками посетила меня пару лет назад. Дело в том, что на подготовительных курсах у преподавателя нет методов воздействия на присутствующих. Льгот при поступлении теперь никаких — важен лишь ЕГЭ, а его сдают в школе. Правда, мы на курсах проводим контрольные и выставляем за них оценки, но исключительно для себя — результат ни на что не влияет. Я даже выгнать из аудитории хулигана не имею права — он заплатил деньги и принес квитанцию (кстати, я с этой суммы получаю примерно восемь процентов).

Конечно, можно все занятие самой тарабанить у доски, и мне лично это даже легче, но я уже упоминала: чем больше делает сам учащийся, тем лучше результат. А потом я прочитала в журнале «Наука и жизнь» про любопытный эксперимент. Двум обезьянам давали задание. Которая справлялась первой, получала виноградину, а другая огурец (тоже вкусный, но не настолько). Все проходило бесконфликтно, пока не поступили иначе — аутсайдеру дали виноград, а отличнице огурец. Так вот, вместо того чтобы слопать его, как делала раньше, обезьяна бросила овощ на землю и в гневе растоптала ногами.

Тут-то мне и было педагогическое озарение. Нас сейчас пытаются убедить, что все диктует выгода. Однако абстрактная справедливость тоже не пустой звук, она заложена у нас в генах. С тех пор каждому школьнику, раньше других решившему задачу, я прилюдно ставлю плюсик. Плюсики суммируются с оценками за контрольную. Куда идет итог? Никуда. Однако интерес к учебе резко повысился.

Вот и сейчас обещание плюсиков тут же включило интеллект — по крайней мере самым развитым.

— Замки-то заперты, — с торжеством возгласил Дима. — Вот дверь и не открывается!

— А как же мы сюда вошли? — недоверчиво пропищала Лиза.

Я поощрительно уставилась на Диму.

— Тогда замков еще не было! — уже самостоятельно сообразил он. — Значит, войти мы вошли, а выйти невозможно.

Лиза зарыдала, бессвязно выкрикивая, что не хочет, никак не хочет ночевать в институте и срочно звонит папе, который вызовет «скорую помощь», — ума не приложу, откуда у нее возник столь загадочный алгоритм спасения.

— Не плачь, — успокоила ребенка я. — Есть запасной выход — через подвал. За мной! Только не отставайте — он очень далеко. Потеряетесь — мы вас уже никогда не найдем.

— Все-таки именно в вашем вузе самые умные преподы, — задумчиво бормотал Дима, бредя за мной по шатающимся плитам каменного пола. — Обязательно буду сюда поступать…

Добавлю, что в тот вечер лучший вход замуровали навечно. Причина оказалась элементарной. Наше расплодившееся начальство уже не помещалось в первом корпусе. К тому же там человеческим духом пахнет — вечно снуют по лестнице вверх-вниз преподаватели со студентами. Поэтому наиболее высокопоставленные марсиане решили переселиться в главное здание. А чтобы не контактировать лишний раз с землянами, нашли простой и демократичный вариант. От корпуса глухой стеной отделили большой кусок — самый удобный, через который мы всегда проходили прямо от метро. Помимо аудиторий, там еще располагалось два моих любимых буфета — студенческий и преподавательский. В обоих были милые работники и приемлемые цены.

Теперь эта часть превращена в заповедник, недоступный простым смертным. Мы проникаем в корпус задами, со стороны парка, а о буфетах осталось лишь сладкое воспоминание. И если кто-нибудь из читателей полагает, что наслаждается сейчас художественным вымыслом, могу лишь позавидовать его оптимизму.

Короче, проблема со свободными помещениями стоит у нас более чем остро. Никогда не забуду, как много лет назад я начинала читать лекции. Готовилась, представьте себе, полночи, опасаясь забыть текст, а наутро захожу к первокурсникам… и в панике выскакиваю в коридор, поскольку вижу перед собой густую толпу стоящих людей — похлеще, чем на первомайской демонстрации. Оказалось, что на поток в двести человек мне выделили аудиторию, вмещающую семьдесят.

Как я заставила себя втиснуться обратно в душегубку, сама не понимаю. Это называется патологическим чувством ответственности.

В перемену я бросилась в диспетчерскую с вопросами.

Милая Зинаида Ивановна со слезами на глазах поведала, что весь август писала докладные, но не получила ответа. Что любопытно, за хозяйственную часть в ту пору отвечал тот самый Начальник, который, сделав заслуженную карьеру и став Большим, приходил потом с отеческим вразумлением к нам на заседание кафедры. Тогда он еще не вполне развился, называясь просто Дубов (по-моему, с фамилией ему повезло — коротко и ясно). Однако замечательными задатками он обладал сразу, мудро не реагируя на докучливую диспетчершу.

Она предложила следующее заявление о нехватке аудиторий подписать также мне. Я, конечно, согласилась и даже простодушно агитировала присоединиться коллег, оказавшихся в аналогичном положении. Одна, кстати, и впрямь присоединилась, что послужило началом большой и крепкой дружбы (безумцы должны держаться за руки, чтоб не пропасть поодиночке). Еще подписалась комендант, заместитель декана и дама, ответственная за составление расписания. Такой вот солидной компанией мы отправились в первый корпус (в главное здание Дубов тогда еще не переселился) в надежде попасть на прием.

Секретарша развеяла мечты, как утренний туман, сообщив, что наш статус, даже совместный, совершенно недостаточен для подобного счастья, однако документ она, так и быть, примет.

Пока мы ждали ответа, Зинаида Ивановна пыталась хотя бы временно решить проблему собственными силами.

— Что бы мне вам предложить? — повторяла она, вновь и вновь перебирая планы корпусов. — Вот тут большая аудитория, но в ней во время лабораторной работы разлилась ртуть, и довольно много. Я уже устала выбивать деньги на то, чтобы вызвать соответствующую службу для дезактивации. Может, за лето ртуть сама повыветрилась? Хотите туда?

— Нет, — жалобно лепетала я.

— Действительно, вам нельзя со ртутью — и так со своими мигренями на ладан дышите, — соглашалась добрая диспетчер. — Есть еще одна аудитория, но она в аварийном состоянии.

— А сильно в аварийном? — уточняла я.

В конце концов, к дырявым стенам мне не привыкать, да и оконная рама уже неоднократно оставалась у меня в руках при попытке к ней прикоснуться.

— Представляете, — понизив голос, сообщила Зинаида Ивановна, — там недавно рухнула потолочная плита весом в несколько тонн, напрочь сметя три первых ряда. Я сразу побежала в церковь ставить свечку, что это случилось ночью, а не днем, во время занятий. Нет, я вас туда не пущу — не возьму грех на душу.

Я испуганно кивала:

— Не надо греха.

— А вот здесь, — обрадовалась собеседница, — формально сидит двести человек, но это экономисты, да еще коммерческие. Преподаватель говорит, к нему приходит максимум человек тридцать. Может, вы с ним договоритесь? Там предмет устный, доска не нужна. Он своих посадит в конце и будет там им диктовать, а вы своих — в начале и станете молча писать на доске. Вот вы друг другу и не помешаете.

— Если я стану молча писать на доске, ко мне тоже вместо двухсот придет человек тридцать, — призналась я.

Так мы ни до чего и не додумались. Кстати, правильно, поскольку вскоре получили мудрый отеческий совет, мигом поставивший все точки над «i». Писать резолюцию на нашем прошении Дубов не стал — очевидно сочтя нас недостойными автографа, однако на устное вразумление не поскупился. Секретарша передала текст дословно.

— Не мое дело — работать за подчиненных, — соблаговолил изречь проректор по хозяйственной части. — Но, поскольку математики — из преподавателей самые никчемные, так и быть, помогу. Как-нибудь я пройдусь не спеша по какому-нибудь из корпусов нашего института и отыщу этой Мадунц массу больших, свободных и хороших аудиторий.

Мнение Дубова о математиках меня не удивило.

Однажды я разговорилась с девочкой, которую готовила когда-то к поступлению на экономический факультет. За полтора года учебы она забыла даже правила деления целых чисел.

— Что ж ты так? — с тоской вопросила я.

— А мы домашку по математике не делаем, — радостно ответила собеседница. — У нас такая специальность, что нам математики не надо.

Я искренне заинтересовалась:

— Какая?

— Мы будем чиновники.

Поэтому к собственной никчемности в глазах чиновников я была морально готова. Зато страшная угроза, что человек, нами руководящий, как-нибудь пройдется не спеша по какому-нибудь из корпусов, впечатлила сильно. Тут-то мы и узнаем, сколько вокруг свободных аудиторий, хороших и разных (правда, когда я тащусь мимо, в каждой балаболит коллега). Пожалуй, свет в конце тоннеля уже виден. И двадцати лет не промелькнуло (промелькнуло только двенадцать), как наш Большой Начальник посетил заседание кафедры. И ведь не на руках, полагаю, его к нам принесли — прошел, любимый, прошел, наконец, по коридору! Почему не отыскал при этом аудиторий? Ну так он наверняка шагал спеша…

Вы спросите — и это весь итог вашей героической борьбы? А вот и не весь. Во-первых, меня вызывали на разборку к заведующему кафедрой и там от души пропесочили. А во-вторых, ходят упорные слухи, что Дубов изобрел новое ужасающее ругательство — эта Мадунц. По крайней мере, когда он появился как-то в деканате, возмущенный чрезмерным количеством двоек на факультете, то, по словам секретарши, даже не поздоровавшись, потребовал: «А ну, дайте мне ведомости этой Мадунц! У нее наверняка самый плохой результат. Нам таких работников не нужно». Представляете разочарование бедняги, когда он обнаружил, что у меня как раз ситуация получше, чем у остальных? Конечно, отсутствующих студентов я обучать пока не навострилась, но из тех, кого угораздило прийти, извлекаю все возможное.

Ну это, предположим, единичный случай. Был и другой. Секретарша Дубова пожаловалась секретарше его коллеги-марсианина, та передала информацию нашей, а уже наша — мне (согласитесь, женщинам никакой Интернет для связи не нужен, мы сами легко справляемся). «Не пререкайся! — заявил Дубов в ответ на вполне невинное замечание. — Ты мне не эта Мадунц, поняла?» Факт неоспоримый, однако дама почему-то обиделась. Подобных мелочей накопилось немало. Больше всего мне понравилась фраза «этой Мадунц нам и одной достаточно». Действительно, насколько осложнилась бы жизнь, если бы меня было две. Честно говоря, и одна доставляет немало хлопот, а с двумя я бы, пожалуй, взвыла — даже если сумела бы их обеих прокормить. Приятно, что Большой Начальник оберегает мир от подобной напасти…

Дорогой читатель! Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. И не потому, что претендую на владение телепатией. Просто мы с тобой похожи. Неважно, кем ты работаешь — врачом, учителем, программистом, продавцом или слесарем (ох, а остался ли в нашей стране хоть единый слесарь? Впрочем, бедной девушке что, уже и помечтать нельзя?), — кем бы ты ни работал, ты делаешь это хорошо, и начальник для тебя не главное. «Как же лекции? — беспокойно ерзаешь на стуле ты. — Неужели сорвались?»

Не беспокойся. Мы с комендантом, диспетчером, заместителем декана и дамой, ответственной за расписание, дружно напрягли усталые мозги и совершили сложную, многоходовую, гениальную рокировку, включающую в себя сдваивание группы вечерников и перенос нескольких пар на другие часы. В результате мне нашлась аудитория — Дубов как в воду глядел! Даже, ура, в главном здании — правда, в очень странном его отсеке. Романтично выражаясь, в донжоне — этакой узкой высокой башне, пристроенной сбоку.

Туда вел отдельный вход, перед которым располагалась небрежно замаскированная ловчая яма. Она возникла, когда Москва неожиданно выделила институту крупную сумму денег. Одни из нас мечтали о премии, другие о новом лабораторном оборудовании, третьи, вроде меня, совсем скромно — о качественных досках и большом количестве мела, однако начальство решило по-своему. Примчались мужчины на экскаваторах, срубили часть деревьев, которые так приятно шелестели под окнами, и вырыли солидный котлован. Потом край его закидали чем-то вроде шифера, и подарок был благополучно освоен.

Моя лекция завершалась в шесть, в декабре в это время уже кромешная тьма, фонари в нашем медвежьем углу не горят, и я каждый раз опасалась, что кто-нибудь из студентов угодит в западню. По счастью, они оказались вполне приспособлены к сложным бытовым условиям. Когда я брела к своему донжону, то уже издалека видела толпу, заполонившую берег котлована. Молодежь бодро скакала в грязи, постукивая шифером и отколупывая от него особенно аппетитные кусочки.

— Если вы меня сейчас не пропустите, некому будет открыть вам дверь, — со всей доступной убедительностью повторяла я, пытаясь пробиться вперед.

Неохотно, но меня все же пропускали без очереди внутрь.

Там было совсем тесно. Испуганная вахтерша в нетерпении ждала, вжавшись в стену стеклянной будки.

— Вы, наконец, пришли! — искренне радовалась она. — Сегодня они почти ничего не поломали. Вот вам ключ, распишитесь.

Дальше я, буквально прорываясь силой, лезла по узкой лестнице на четвертый этаж. Студенты стояли столь плотно, что при всем желании не могли освободить для меня проход.

После этого следовал самый сложный маневр. Я отпирала дверь (важно с первого раза справиться с замком, а то, стоит замешкаться — и, уж поверьте, давка на Ходынском поле покажется в сравнении безобидным происшествием), рывком распахивала и моментально пряталась за нею. В тот же миг в аудиторию с шумом и гиканьем начинал вваливаться народ, снося все на своем пути. А мне за дверью хоть бы что — вот мы, преподы, какие умные!

Дождавшись, пока все усядутся, я покидала свое убежище и выходила к доске.

Аудитория, признаюсь, оставляла желать лучшего. Не исключено, что она как была построена сто лет назад, так с тех пор и стояла без ремонта в виде модных когда-то романтических руин. Допотопные парты разрисованы анатомическими деталями (деликатно не стану конкретизировать), с потолка свисает кудрявая штукатурка, на стенах кое-где просвечивают странные конструкции из пересекающихся реечек, а в полу не хватает нескольких досок, причем как раз рядом с лекторским столом.

Я сразу догадалась, что последнее рано или поздно доведет меня до беды. Я человек увлекающийся, невнимательный и не слишком ловкий. Или, наоборот, слишком — тут все зависит от точки зрения. Например, суметь на бегу зацепиться хлястиком куртки за турникет метро — это свидетельствует об удивительной координации движений или совсем наоборот? Я проделываю подобное регулярно. Если нет хлястика, использую ручку от сумки. А уж про мои взаимоотношения с лифтом страшно даже упоминать — он упрямо прищемляет меня за самые экзотические и нежные кусочки.

Сами догадываетесь, сколько возможностей таит для меня глубокая дыра, располагающаяся прямо на пути! Понимая это, я поставила в щель преподавательский стул. Нужды в нем нет — присесть на занятиях все равно не удается, а споткнуться безопаснее, чем провалиться. Вот она, мощь интеллекта! Без нее я бы давно сломала себе шею.

Однако через некоторое время один из студентов поинтересовался, нельзя ли воспользоваться моим стулом, примостившись на нем у стеночки. Дело в том, что помещение нам досталось длинное, как кишка, и совершенно без подъема. Нормально видно лишь с первых парт, но их захватывают самые шустрые. Несчастный парень со сколиозом, плоскостопием и зрением минус семь, разумеется, не имел ни малейших шансов.

Я не стала жадничать, решив, что уже выработала условный рефлекс и буду автоматически обходить коварную дыру.

Как бы не так! Разумеется, заговорившись на увлекательнейшую тему интегрирования дробно-рациональных функций по методу Остроградского, я напрочь забыла про жизненные реалии и провалилилась под кафедру — правда, всего одной ногой, да и то лишь по щиколотку, так что лекция не прервалась ни на секунду, а студенты и вовсе ничего не заметили.

По окончании занятия обнаружилось, что я не в силах пройти ни шага — растянуты связки. А ведь только что прыгала, словно молодая горная коза при виде свежей травки!

Сидя в пустой аудитории, я мрачно размышляла, как же теперь быть. Я имела неосторожность снять сапог, и теперь надеть его на меня обратно сумела бы разве что особо тренированная Золушка — нога распухла вдвое. Вызывать такси? Признаюсь, я редко на них раскатываю и даже нужного телефонного номера не знаю. Звонить кому-нибудь из знакомых с машиной? Вот других забот у людей нет, только мчаться ко мне и вывозить с работы — заметим, живу я в противоположном от института конце города. К тому же, пока ко мне приедут, настанет глубокая ночь.

Можно, конечно, попытаться доковылять до метро — хоть студенты и не заслужили счастья лицезреть преподавателя, скачущего на одной ножке, мне не жалко, пусть порадуются. Смущал высокий каблук на сапогах, особенно учитывая необходимость как-то взгромоздиться на эскалатор. Не лишиться бы и второй ноги!

В голову почему-то упорно лезли совсем уж романтические планы спасения. Скорее всего, тут виноват донжон. Вспоминалась прекрасная золотоволосая дева, запертая в башне. Она спустила в окно свои косы, и по ним тут же взобрался горделивый рыцарь. Однако к двадцать первому веку девы явно захирели. По крайней мере моим волосам явно недостанет ни длины, ни прочности, хоть я и балую их замечательным французским шампунем. К тому же не уверена, что горделивый рыцарь разглядит хоть что-нибудь в темноте — даже если предположить, что он сейчас бродит по краю ловчей ямы, умудрившись туда не сверзиться. Хотя о чем я? Все равно окна в аудитории заколочены гвоздями — сколько раз я безуспешно пыталась их открыть…

От горьких размышлений меня оторвал звук открываемой двери. На пороге стояли трое мужчин: один моего возраста, второй лет на десять постарше, а третий совсем солидный и седой.

— Это у вас тут была лекция? — недоверчиво меня изучая, осведомился солидный.

— Да, — кивнула я.

— Только сегодня?

Я удивилась.

— Почему? Каждый четверг. А что?

Гости приблизились, озираясь с не понятным мне сомнением.

— Вы тут с ними работаете без помощников? Только вы и студенты?

— Конечно, — пожала плечами я. — А как иначе?

Незнакомцы уставились на меня с восторженным видом юных натуралистов, неожиданно обнаруживших, что именно маленький безобидный бобер, сидящий перед ними на кочке, в одиночку построил плотину, перегородившую реку и полностью остановившую работу городского водопровода.

— Понимаете, — признался мой ровесник, — когда ваши студенты впервые пришли в наше крыло, мы решили — началось землетрясение. Потом понемногу привыкли, выработали тактику защиты. Уже за полчаса все мы запираемся в своих лабораториях и не выходим до окончания вашей лекции. Все — от первого этажа до четвертого. И часто обсуждаем — что за смельчак решается работать с такой толпой? Были уверены — это мужчина, ну примерно как…

Он оглядел хилых спутников и, не найдя достойного образца, расправил плечи, напыжился и широко развел руками.

— Да что вы, — засмеялась я. — Там двести человек — силой с ними и Николай Валуев не справится. Остается брать хитростью.

— Но ногу они вам все-таки сломали, — проницательно и сочувственно заметил молчавший доселе третий гость. — Только теперь понимаю, какие мы счастливцы, что не работаем на младших курсах. Нет, у нас тоже иногда бывает наплыв студентов — если придет сразу человек пять, не каждый из наших способен с ними справиться. Да, разрешите представиться — меня зовут Валерий Сергеевич Павлов, я завлабораторией. Как вы отнесетесь к тому, что я отвезу вас домой на своей машине?

— Мне далеко, — предупредила я.

Он в ответ лишь улыбнулся…

С тех пор, получая расписание на семестр, я первым делом в самом буквальном смысле пробегаюсь по всем фигурирующим там аудиториям и внимательнейшим образом пересчитываю стулья, сравнивая с количеством студентов в списке. Если не хватает — мчусь к коменданту, с которой мы замечательно сдружились, и она щедро предоставляет мне списанные колченогие экземпляры, которые я, словно трудолюбивый муравей, на своем горбу перетаскиваю куда надо.

Теперь, наверное, вас уже не удивляет сон, с которого началась данная глава? Правда, кроме аудиторий, там фигурировал мел, но с ним как раз все просто. Тот, который закупает институт, не всегда имеется в наличии, к тому же крошится и очень плохо пишет — даже после того, как я хорошенько просушу его дома на батарее. Поначалу я жутко мучилась, стирая пальцы буквально до крови. А потом как-то раз на практическом занятии произошел забавный случай. Студенты вечно критикуют своих коллег, выходящих к доске: «Почему написанное тобой так плохо видно, нажимай на мел сильнее!» В ответ получают: «Я стараюсь, да невозможно, вы бы сами попробовали!» Однажды я, не выдержав, осведомилась: «А вот как мне, слабой женщине, это удается, никогда не задумывались?» «И вправду, как?» — заинтересовались ученики, и я продемонстрировала изувеченную руку.

Именно после этого один юноша и преподнес мне на Восьмое марта большой бумажный пакет, полный ядреного, крепкого мела. Согласитесь, есть чем гордиться. Вряд ли еще хоть одна дама на свете получала подобный презент! Сразу охладеваешь к лишенным фантазии поклонникам с их скучными цветами и конфетами.

— Это вам для работы, — краснея, сообщил даритель, подошедший ко мне на перемене. — А это — мм… личное.

И он протянул маленькую красную коробочку в форме сердца, обтянутую бархатом.

Я почувствовала смущение. Пакет-то я приняла не задумываясь. Пускай меня впоследствии решат на его основании обвинить в коррупции, улики будут уже уничтожены — мало того что испишу мел до полного исчезновения, так еще коварно сотру все его следы с доски тряпкой! Согласитесь, любой шпион, привыкший съедать шифровки, позавидует моей ловкости.

Но, если в футляре украшение, его, увы, придется вернуть, и ребенок огорчится. Он же, бедняга, и без того готов провалиться сквозь землю, пугаясь собственной смелости.

Снедаемая любопытством, я все-таки приоткрыла коробочку. А вы небось полагали, я не дочь Евы, а какой-нибудь гомункулус, подкидыш природы, рожденный в автоклаве? Дочь, дочь, как бы ни маскировалась.

На алой подстилке восседал крупный жук, радостно болтая всеми шестью ножками.

Вы себе не представляете, как я боюсь насекомых! Впрочем, боюсь, пожалуй — не совсем правильное слово. Скорее брезгую, предпочитая держаться от них подальше. Однако дареному жуку в усы не смотрят. Спасибо, не скорпион или тарантул, а нечто вроде благородного скарабея.

Я вгляделась. То, что зверюшка до сих пор меня не укусила (а я, признаться, настолько вкусна, что насекомое, к какой бы породе оно ни принадлежало, никогда не упустит случая), наводило на приятные мысли. И впрямь, жук оказался пластмассовый, хоть и весьма реалистично сделанный.

— Я знал, что вам понравится, — поднимая на меня сияющие глаза, восторженно сообщил ученик. — Вы не представляете, как я долго его выбирал. Все ларьки обошел. Этот — самый лучший! Так же, как у нас — вы…

И он для верности указал пальцем сперва на отвратительное существо, гнусно шевелящее конечностями, а затем на меня, по случаю праздника не забывшую нанести макияж и наряженную в самое элегантное платье.

— Благодарю, — скромно потупилась я.

Действительно, после общения со студентами каждый преподаватель предпочел бы именно такого домашнего питомца — тихого, миниатюрного и запертого в коробочке.

Однако юноше я благодарна прежде всего не за жука, а за гениальную идею. Я уже упоминала — не только студенты учатся у меня, но и я у них. Раньше мне как-то в голову не приходило покупать мел самой. Тряпку собственную ношу, да, а до мела не додумывалась.

Теперь, наконец, я поумнела. И как бы надо мной ни потешались — все равно продолжу свою противоправную деятельность, пока меня не поймают на месте преступления и не вышвырнут из института вон. Наверное, это называется коррупционер-извращенец. Нормальные люди тащат, что могут, с работы, а мы, педагоги, наоборот. В конце концов, на десяток садистов, например, должен найтись хоть один мазохист — таков закон природы. Аналогично и здесь. Когорта чиновников всячески пытается изничтожить высшее образование — а я, для равновесия, потихоньку против них партизаню. Вот поднакоплю сил — и отремонтирую ночью гидрокорпус… начну с той аудитории, где с потолка вечно сыплется штукатурка… ладно уж, надпись на стене «Мадунц, ты злая» закрашивать не стану — пускай радует потомков… зато приволоку из дома старое зеркало и повешу в женском туалете — тогда мы с девчонками, ура-ура, сможем подновлять макияж, а не ходить с размазанным… нет, плевать на макияж! Лучше решусь рассекретиться, наберу партизанский отряд из наиболее проверенных студентов, и мы, с боем проникнув в неурочное время на территорию института, дружно зароем жуткий котлован у донжона, насадив обратно весело шумящие деревья. Дайте нам только время…

Лекция седьмая

о любви. Причем, удивительное дело, не к работе, а, наоборот, к мужчине… в некотором смысле по крайней мере. Ага, заинтригованы?

Другая жизнь в цвету. В ином цвету, чем тот, что цвёл до сей поры и ныне — всё цветёт.

Не просто взгляд другой при внешнем сходстве лиц — другая как бы связь волокон, ткань частиц.

Михаил Щербаков

Говоря в одной из глав о своих радостях, я честно призналась, что среди них имеются специфические. Пожалуй, к ним и перейдем — вы уже достаточно адаптировались к тексту, и вряд ли хоть что-то вас по-настоящему шокирует, не правда ли? Только не ждите рассказа о том, как я медитирую в ашраме, или, вся в цепях и коже, истязаю сексуального партнера, или принимаю активное участие в движении за пищевую свободу вампиров. Кого сейчас этим удивишь? Все глянцевые журналы заполнены подобными отчетами, очевидно, крайне актуальными для широких слоев населения.

Мои увлечения по нынешним временам куда неожиданней. Три кита, позволяющие мне оставаться на плаву, двигаясь по бурному и не слишком чистому океану жизни, — балет, литература и путешествия. Перечислила в алфавитном порядке, поскольку расставить по ранжиру своих китов не сумела бы, равно обожая каждого. Итак, балет…

Классический балет есть замок красоты,

чьи нежные жильцы от прозы дней суровой

пиликающей ямой оркестровой

отделены. И задраны мосты,—

писал Михаилу Барышникову Иосиф Бродский. Лучше не скажешь! Как я счастлива, что хотя бы здесь мосты еще задраны…

Да, это не свидетельствует в мою пользу. Надо смотреть вперед, а не назад и смириться с неизбежным. Но слишком много оазисов прекрасного на моих глазах было смыто прозой дней.

За примером ходить недалеко. К нам приехал погостить дальний родственник с суверенной ныне Украины. Я привычно потащила упирающегося беднягу в Эрмитаж. Мы шли по Невскому.

— Что это за кафе? Ты тут была? — спросил Андрей.

— Какое кафе? — удивилась я.

— С разноцветной вывеской.

Ох, а я и не замечала. Привыкла к этому зданию и вывеску умудрялась игнорировать.

— Нет, не была.

— А что вон в том красивом доме?

Нацепив очки, я с трудом прочла:

— Промбомсамбанк. Оформление кредитов.

— Ты туда заходила?

— Нет, Андрей. Зачем мне?

— О, — обрадовался гость, — а вот и музей. Уж его ты точно посещала, правда?

Я отрицательно покачала головой.

— Музей шоколада — на самом деле магазин. Он дорогой, я туда не заглядываю.

— Надо же, — удивился Андрей. — Всю жизнь в Петербурге, а Невского проспекта совсем не знаешь. Ты не огорчайся, у нас тоже многие так — сидят в своем микрорайоне, словно в глухой деревне, и никуда не выбираются. Одним неохота, у других денег нет, третьи — по ограниченности кругозора. Слушай, может, ну его, этот дурацкий Эрмитаж? Смотри — «СабВэй», нормальная такая кафешка. Не «Макдоналдс», конечно, но тоже ничего себе. Давай я тебя свожу. Ведь не была небось, а должна же ты хоть немного изучить место, где живешь… пусть только самый центр.

И ведь словно в воду смотрел — не бывала я в «СабВэе»…

Тут-то я и прозрела, обнаружив, что оказалась абсолютно не в том городе, какой себе представляю. Вижу то, что было раньше, закрывая глаза на перемены.

Внимательно оглядевшись по сторонам, я обнаружила главную улицу немного вульгарного стандартно европейского мегаполиса, а не любимый мною до боли изысканный, безукоризненного вкуса Санкт-Петербург. И, не скрою, пожалела, что нельзя законсервировать былой замок красоты, задрав мосты навечно, чтобы не пустить туда всепроникающую прозу наших суровых дней.

Новая Голландия, где ты, счастье моей юности, неповторимый архитектурный ансамбль на воде, старинный и все же живой и теплый, похожего на который нет, не было и не будет? Сейчас ты в руинах — не от времени, а от наших стараний заколдовать тебя, словно в страшной сказке. Конкурс уже в разгаре — скоро бывший шедевр «превратится в общественно-деловой многофункциональный комплекс, проект которого наполнен всевозможными динамичными программами, серьезной культурной составляющей, включающей гостиничный, ритейл, культурный, развлекательный секторы». По сравнению с этим преображение царевны в лягушку — акт милосердия. Да после одного слова ритейл мне хочется возопить: да лучше я собственными руками взорву тебя, о Новая Голландия, чем допущу над тобою надругательство!

Балет пока держится, хоть и не без потерь. Когда моя любимая Виктория Терешкина выходит в «Раймонде» — сложнейшем спектакле, настолько классически строгом, что в другом исполнении он порою кажется скучноватым, — я замираю от восторга, потому что наблюдаю красоту в самом чистом, незамутненном ее проявлении. Героиня — искренняя, темпераментная девушка, однако за ней стоит такая огранка безупречного воспитания, что ее хочется оценивать словно произведение искусства. И приходишь к мысли, что незамысловатая история юной графини, которая предпочла сдержанного рыцаря страстному сарацину, прежде всего о торжестве классического танца. О том, что его каноны не скрывают индивидуальность, а помогают ей раскрыться — как тщательная, продуманная обработка превращает блеклый алмаз в сверкающий бриллиант. О том, что в рамках канона можно быть разной — но не теряя достоинства и благородства. О том, что мы должны владеть своими чувствами, а не они нами. О противопоставлении аристократизма и вульгарности, долга и ничем не сдерживаемых желаний, космоса и хаоса. А еще — о нашем городе, которого давно уже нет, но в мечтах я все еще его вижу, том великом городе, которому Глиэр спел когда-то гимн. О Неве, коей должно быть закованной в гранит. О прямых, как стрела, проспектах. Об улице Зодчего Росси, по которой можно изучать золотое сечение. И о школе имени Вагановой, стоящей на этой улице. Я горда тем, что в наш век халтуры кто-то может так танцевать «Раймонду»!

Простите за пафос. Обещаю — это в первый и в последний раз. Знаете, как оно бывает… просятся в пылу летучих мыслей пальцы к перу, перо к бумаге, и бедняге поэту вовремя не остановиться… ну, то есть прогресс все-таки пробрался в мой дом, так что пальцы сперва нажимают кнопку включения компьютера, а затем стучат по клавиатуре, но вы ведь меня поняли, правда?

Несчастный читатель, по доброте душевной кивнув, пробегает глазами название главы. Пафос пафосом, но обещан мужчина… где он, наконец? Или… успокойтесь, не надо подозрений. Мужчина уже соскакивает с кончика пера… в смысле, бодро выпархивает на монитор прямо из клавиатуры, и вы еще неоднократно пожалеете, что вызвали в моем воображении его светлый образ, ибо загнать героя обратно в таинственные недра памяти я сумею не скоро.

В студенческие годы я не была балетоманом. Как и положено культурной барышне, театр посещала регулярно, однако больше драму, к балету относясь не без скептицизма. А потом черт занес меня на спектакль с Фарухом Рузиматовым — и кончилась моя беззаботная жизнь.

Нет, до подкарауливания у артистического или, тем более, домашнего подъезда дело не доходило. Мостам положено быть поднятыми, а то мало ли — вдруг в замке красоты немытые окна или еще какие незаметные с другого берега изъяны? Что я, дурочка — портить себе удовольствие? Однако с того первого спектакля каждое пропущенное мною выступление Рузиматова осталось незаживающей раной в сердце. А кто вам обещал, что я нормальная?

Хотя ничего особенного танцовщик вроде бы не делал — оттолкнулся носочком да взлетел. Было видно, что ему это очень легко. Я, похоже, решила, что и сама сумею справиться не хуже, поскольку тут же с риском для жизни свесилась вниз (я сидела на третьем ярусе — высота пятиэтажного дома). Подруга Маша в последний момент удержала меня за юбку.

Потом стало ясно, что дело не только в полетах (которые, с горечью вынуждена признать, с возрастом сошли на нет). Просто каждое движение любимого артиста было совершенно, начиная от простейшего батмана и кончая сложным арабеском. Не пугайтесь, батман — это когда ножкой дрыгают, мы с вами тоже так можем. Хотя вру — можем, да не так. Одна из балерин «Мариинки» рассказывала недавно: в период смены руководства театра, когда старую гвардию решили выжить и поставили в невыносимое положение, они с Рузиматовым пришли на ежедневный экзерсис, и Фарух шепнул на ухо находящейся в депрессии партнерше: «Не грусти, делай батманы. Я вот балдею от батманов!»

Очевидно, исключительно при подобном условии они и получаются невообразимо прекрасными.

Рузиматов пристрастил меня к балету как таковому, и я стала часто ходить в «Мариинку», где познакомилась с братьями и сестрами по разуму — или, если быть до конца честной, по отсутствию последнего. Мы собирались в холле у рояля и делились впечатлениями.

Когда я впервые обнаружила в зале «Мариинки» Сережу из своей группы (добродушный широкоплечий парень, на вид смахивающий на культуриста, не двоечник, однако звезд с неба не хватает), я лишь ответила на его «Добрый вечер» и моментально выбросила встречу из головы. Ну занесло беднягу в театр — с каждым может случиться, даже со студентом. Что они, не люди? Но я ведь тоже человек и хочу отдохнуть, а не вспоминать лишний раз о работе.

Наткнувшись на юношу вторично, я несколько удивилась. А уж осознав, что он не пропускает ни одного спектакля Рузиматова, удивилась вдвойне и даже решила заговорить. Найти брата по разуму в собственном ученике — подобного экстрима мне раньше не выпадало.

— Ой, — обрадовался Сережа, — я так хотел к вам подойти, да стеснялся. Как я рад, что вы тоже ее любите! Ее нельзя не любить, правда? Она такая красавица… такая красавица…

Он мечтательно и чуть смущенно улыбнулся.

— Кто красавица? — опешила я, чувствуя, что теряю нить разговора.

Во-первых, тогда уж красавец, во-вторых, у Рузиматова восточный тип внешности, который мне совершенно не нравится, а в-третьих, во время его танца внешность я воспринимать перестаю начисто, видя нечто вроде сгустка чистой энергии.

— Как кто? — скромно и в то же время торжествующе потупился собеседник, словно речь шла о нем самом или, в крайнем случае, о ком-то из близких. — Диана Вишнева, разумеется. Я, как и вы, хожу на все ее выступления. Не зря ее называют божественной, вы согласны? Когда она танцует, это такой кайф… я улетаю. Да, иногда она ошибается, но ей простительно. Она делает это потому, что в увлечении целиком отдается роли. И неважно, что она сегодня два раза упала, — все равно она лучше всех!

— Диана упала? — изумилась я. — А я и не заметила.

— И правильно сделали, — горячо поддержал меня Сергей.

Ларчик открывался просто. В те годы Вишнева с Рузиматовым составляли постоянный дуэт и очень часто выходили на сцену вместе. Диану я тогда не любила, оценив лишь годы спустя, и воспринимала исключительно как существо, часто загораживающее мой ненаглядный объект наблюдения. Поэтому путем долгих тренировок я выработала туннельное зрение, позволяющее игнорировать помехи. Во время сольных вариаций Вишневой я ее, конечно, видела, а в совместных сценах не замечала напрочь. Впрочем, честно признавая за барышней огромное достоинство — низкий вес. Можно было не беспокоиться, что несчастный Фарух надорвется… он ведь не силач, а бесплотный воздушный эльф, созданный природой отнюдь не для переноски тяжестей в виде норовящих сесть на шею женщин.

— А как вам Рузиматов? — небрежно осведомилась я.

Собеседник угрожающе нахмурился.

— Это тот мерзкий тип, который сегодня Диану чуть было не уронил? Не знал бы я, что он ей нравится, подкараулил бы да всыпал гаду по первое число. Берешь в руки девушку — сам умри, а ее удержи. Ему-то, здоровому мужику, хоть бы что, а она, бедняжка, такая хрупкая…

Вот насколько непримиримые разногласия обнаружились у нас со студентом! Хотя, если хорошенько вдуматься, они нас обоих неплохо характеризуют.

Постепенно мы привыкли к регулярным встречам на третьем ярусе «Мариинки» (денег у обоих было в обрез, и сидели мы только там) и даже медленно, но верно сумели настроить друг друга в пользу своих кумиров. В институте Сергей деликатно не выходил за рамки общения по учебной программе.

Однако настал день, когда он не выдержал, подкараулив меня в неурочный для него час перед аудиторией.

— Александра Игоревна, — задыхаясь, пролепетал он, глядя на меня круглыми от ужаса глазами, — с вами все в порядке? Вчера танцевал Рузиматов, а вас там не было…

— Вчера был четверг, — голосом змеи, которой наступили на голову, прошипела я.

— Ну да, — согласился студент.

— По четвергам вечерами я работаю на подготовительных курсах, — сообщила я, с трудом сдерживая ярость. — Вы же сами знаете, я всегда приглашаю вас туда переписывать контрольные.

— Точно, — вспомнил Сергей и жалобно продолжил: — А прогулять курсы было нельзя? Один разок, а? Ведь Рузиматов же, Рузиматов!

— Уйдите, — с горечью велела я. — Я сейчас кого-нибудь убью, а вас не хотелось бы.

— Надо было сказать, что вы заболели, — оживился собеседник. — А врача, мол, вызывать было поздно, потому что уже вечер. Вы в следующий раз обязательно так и сделайте, и не придется мучиться.

— Ага, — злобно фыркнула я. — Двадцать пять школьников притащатся в институт с разных концов города, чтобы обнаружить записку, что я заболела. Вам бы на их месте это понравилось?

— А попросить кого-нибудь поработать вместо вас? За деньги…

Я вздохнула. А то я это все не обдумывала сто раз!

— Уж не знаю, сколько надо предложить человеку денег, чтобы он согласился войти в аудиторию к двадцати пяти незнакомым школьникам и удерживать их там полтора часа подряд.

— Простите, — сочувственно кивнул студент. — Ужасная у преподов работа. Но я надеюсь, Рузиматов больше не будет выступать по четвергам… не садист же он, правда?

Прошло несколько месяцев, и утром в пятницу Сергей снова поджидал меня у аудитории.

— Вот! — гордо произнес он, протягивая мне непонятную бумажку.

Я, опешив, взяла листок. Принес, что ли, задание на проверку? Но нет. Никаких формул, просто написано: для Александры Игоревны и какая-то завитушка.

— Что это? — заинтересовалась я.

— Я вчера был на концерте, где выступали Вишнева и Рузиматов. Весь антракт искал вас в зале, а потом вспомнил — четверг! И так мне жалко вас стало, просто до слез. Вот сидите, думаю, сейчас в аудитории с глупыми школьниками и страдаете, зная, что в консерватории танцует Рузиматов. Как бы сделать, чтобы вы меньше переживали? Вот я и придумал: подкараулил нашу любимую парочку после концерта и попросил Фаруха расписаться. Только, говорю, мне самому вашего автографа даром не надо, вы уж напишите, что для Александры Игоревны, хочу ее немножко утешить. Он и написал. Нормальный мужик ваш Рузиматов, не гордый.

— Спасибо! — восторженно поблагодарила я.

Никогда не собирала автографы и не вижу в них ни малейшего смысла, но этот храню до сих пор. Согласитесь, он того стоит!

— А себе вы, наверное, взяли автограф у Дианы? — уточнила я напоследок.

— Что вы! — ужаснулся собеседник. — Просить автограф для себя… как можно… я постеснялся…

Забегая немного в будущее, добавлю: со временем Сергей стал встречаться мне в «Мариинке» все реже, затем и вовсе исчез.

Лет через пять он неожиданно нашел меня в институте. Если честно, я его не узнала, приняв солидного мордоворота в костюме и при галстуке за явившегося призвать меня к порядку отца одного из двоечников.

— Забыли, — догадался он. — Автограф помните?

— Сережа! — обрадовалась я. — Как дела? Давно вас не вижу. Какой фантастический прогресс у Дианы… я просто ею восхищаюсь.

Бывший поклонник лишь махнул рукой.

— Знаете, я ведь работаю не по специальности. Радиофизикам устроиться на хорошую работу не так просто. Я получил второе высшее — экономическое и завел собственный бизнес. Очень успешно, сейчас вот активно расширяюсь. Какой тут театр? Ни времени, ни сил… ни желания, если честно… а вы все такая же, да?

Странно на меня посмотрев, он, не прощаясь, повернулся и быстро загашал по коридору.

Да, я все такая же, только с морщинами, остеохондрозом и зачатками прогрессирующего склероза (ну хоть что-то во мне прогрессирует, и на том спасибо).

Рузиматов с годами танцевал меньше и меньше — он органически не способен халтурить и выкладывается каждый раз по полной, а силы, естественно, с возрастом убывают (увы, мне ли этого не знать). Но я тем более старалась не пропускать ни одного его выхода. Хватит, и так давным-давно, будучи молодой и глупой, я однажды из двух подряд премьер «Гойи» с Фарухом в главной роли посетила только первую, наивно полагая, что потом наверстаю. Больше этот спектакль не шел никогда, и я до сих пор рву на себе от отчаяния волосы (сама удивляюсь, как от них еще что-то осталось).

Дурак — не тот, кто ошибается, а кто повторяет свои ошибки, упрямо наступая на одни и те же грабли. Теперь, если Рузиматов танцует «Павану мавра» четыре раза, я иду на все, игнорируя глупые вопросы кассирши вроде: «Что значит — по билету на каждое из четырех чисел? Вы, видимо, подразумевали четыре билета на какое-то конкретное число?»

К «Паване» почему-то прилагалась опера «Паяцы», но эту проблему я решила легко — прослушав разок «Паяцев», поняла, что высидеть их на следующий день снова буду не в силах, и стала приезжать ко второму акту. Который был, увы, короткий — двадцать пять минут, однако я и тут нашла выход.

Когда первый из спектаклей, как мне почудилось, закончился прежде, чем я успела моргнуть глазом, я поняла — так дальше дело не пойдет. Не для того я почти год мечтала об этом светлом миге (увы, Рузиматов целый сезон не выходил на сцену), чтобы он и впрямь превратился в миг. Время — вещь относительная… как сказал Эйнштейн, а мой жизненный опыт регулярно подтверждает. Значит, во время «Паваны» я должна замедлить его ход, дабы насладиться танцем Рузиматова подольше. Логично, правда? Ведь мы, русские, не привыкли ждать милостей от природы, а создаем себе радости сами.

Представьте, вполне получилось. Единственная странность — когда я возвращалась домой, перебирая в памяти самые потрясающие моменты вечера, то с удивлением обнаружила: наручные часы все еще показывают десять, что совершенно невозможно. Отстали так отстали. Я перевела стрелки, куда надо, и успокоилась.

Третий спектакль я сумела растянуть гораздо ловчее — и часы, что любопытно, отстали куда больше. А на четвертом, и последнем, твердо решила остановить прекрасное мгновение… и часы встали. Причем так радикально, что мне в трех мастерских так и не сумели их наладить. Очень жаль, поскольку они любимые, с финифтью на браслете.

Только разве это важно по сравнению с блаженством посмотреть очередное выступление Рузиматова? Я готова не только на материальные потери, но и на настоящие подвиги. А как еще назвать посещение концерта балета, где царили артисты, радовавшие мой взор балетомана примерно так, как фраза «Раскольников всегда ложил за пазуху топоры» — сердце пожилой учительницы литературы. Однако афиша крупными буквами обещала к ним в довесок Рузиматова — и даже зная, что его может вообще не быть (а то я не садилась много раз в подобную лужу), упустить шанс я была не в силах.

Обнаружив наличие Фаруха в программке, я приготовилась дождаться вожделенного мига и потихоньку смыться. Однако в означенное время злодей на сцене не появился. Представляете мои терзания, пока я досматривала концерт? Впрочем, досматривала не совсем верно — я была вынуждена закрыть глаза. Но в конце танцовщик все же вышел на шесть минут и скомпенсировал все мои мучения!

А история со спектаклем про Нижинского, где Рузиматов иллюстрировал танцем некоторые фрагменты? Честно говоря, я не любитель копаться в душевных болезнях, и дневник больного шизофренией гения производит на меня тягостное впечатление. Причем драматический артист, как назло, читает очень громко, частенько переходя на крик. В итоге я стала затыкать уши берушами, вытаскивая их лишь при виде Фаруха.

Ну это еще ладно. Но недавно я проворонила начало продажи билетов на очередное повторение шедевра, и их быстро расхватали (в разгар лета подобное случается, тем более, площадка была выбрана в самом центре города). Понадеялась купить с рук — но увы. До последнего бродила у стен театра, ничего не сумев урвать. И вдруг, словно чертик из табакерки, передо мною возникает странное существо. В розовых сильно расклешенных брюках и желтой распахнутой на груди рубашке в цветочек, с длинными волосами, завязанными в хвост, — однако полу, похоже, мужского.

— Хотите пройти в театр? — дохнув застарелым перегаром, таинственным шепотом спросил меня неизвестный. — За бутылку проведу.

— Нет бутылки, — поведала о своей непредусмотрительности я, в ужасе хватаясь за голову. — А деньгами можно?

— Я не какой-нибудь взяточник или спекулянт, — гордо известил меня собеседник. — Мы, свободные художники, презираем деньги.

— Так это не деньги, — быстро возразила я. — Это талоны на получение в магазине бутылки. Вы ведь ни на что другое их тратить не станете?

— Разумеется, не стану, — кивнул мужчина. — Ладно, согласен. Идем, моя Эвридика!

Несколько деморализованная (Эвридика плохо кончила), я двинулась за вожатым, нырнувшим в черный ход соседнего магазина. Вскоре мы, много раз пробравшись через загадочные крысиные лазы, оказались в погребе среди вонючих ящиков. Очень хотелось верить, что я не расстанусь прямо на них со своею девичьей честью (точнее, с тем, что заменяет ее у разнообразно поживших дам третьего бальзаковского возраста). Смущало, что по торжественному случаю я была в самом шикарном своем платье, купленном в Париже на площади Вогезов, и чувствовала себя неотразимой. Однако внутренний голос подсказывал, что мой Орфей не покусился бы и на Мэрилин Монро — скорее, на Марлона Брандо.

По счастью, дальше мы побрели вверх, а через некоторое время (о, чудо) вынырнули прямо в фойе театра. Я вытащила кошелек, чтобы расплатиться, но тут очнулась билетерша.

— Опять вы! — гневно возопила она, набрасываясь на незнакомца. — А ну уходите, или я позову администратора! Прочь отсюда немедленно!

— Узнала, стерва… — пробормотал несчастный, поспешно ретируясь.

Еще бы не узнать! На него потрясенно пялились все присутствующие. Нет, возможно, для желающего слиться с толпой на бразильском карнавале одежда была вполне подходящей, но никак не в данной ситуации. Зато я вписалась в фон без проблем.

По окончании спектакля я долго искала благодетеля, однако не обнаружила. Будем надеяться, он вдохновенно утешался в компании бутылки.

Впрочем, рискованное путешествие по катакомбам — не самый большой из подвигов, совершенных мною ради Рузиматова. Есть в анналах моей жизни деяние, которое я даже ради него оказалась не способна повторить дважды, — а это, как вы сами понимаете, дорогого стоит.

Последние годы я крайне редко включаю телевизор — разве что при показе старых фильмов. Увы, попытка насладиться сериалом вгоняет меня в тоску через десять минут, а всякие новомодные шоу — в злобу через пять. Про политические передачи вообще молчу…

Представьте себе мои терзания, когда я обнаружила, что в жюри связанной с танцами программы попал Рузиматов! Особенно учитывая, что на сцене он не появлялся довольно давно, и я безумно стосковалась.

Разумеется, я провела с собою подготовительную работу. Мол, нечего быть такою неженкой! Другие смотрят — и ничего, живы. Чем ты лучше? Тем более, время от времени можно выключать звук и закрывать глаза.

И вот миг испытания настал. Перед моим взором один за другим представали улыбающиеся люди… точнее, инопланетяне с Венеры. Демонстрируя по шестьдесят четыре зуба на каждую особь, они произносили восторженные речи тоном, который на мой земной вкус казался запредельно лицемерным. Я уже заскрежетала зубами, когда появился Фарух, словно живое воплощение гениальной фразы Эллочки-людоедки «Мрачный пришел парниша». И мне стало легче, словно после двух килограммов чистого рафинаду дорвалась, наконец, до соленого огурца из бочки.

Вспоминается очередной замечательный случай. Как-то раз на бенефисе Рузиматова я сидела рядом с мужчиной, получившим крайне дефицитные по тем временам билеты через профком своего завода. По окончании мученик горько произнес: «Все-таки дурят у нас народ, да? Мы такие деньги заплатили, а этот тип даже ни разу не улыбнулся».

Замечу, что первым актом шла «Шахерезада», где погибают и герой, и героиня, вторым «Кармен» — тут, как вы помните, в финале Хозе собственноручно зарезал неверную любовницу, а третьим «Юноша и смерть» — как догадался проницательный читатель, здесь тоже имелось не слишком много поводов для веселья.

Хотя телешоу, признаюсь, я до конца все же не досмотрела. Любовь любовью, но надо и нервы поберечь. Пускай жители Венеры вечно скалятся, раз уж так принято на их планете. На нашей с вами улыбка отмечает нечто действительно радостное… нашу встречу например. Я, к слову, в эту секунду улыбаюсь оттого, что вы сейчас со мной, а не смотрите в хитроумный ящик, наводящий морок (поверьте, хоть там и живут в основном венерианцы, но программу составляют злобные марсиане). Тем более, зачем нам с вами шоу? Вполне достаточно зрелищ, которые показывает сама жизнь… боюсь, иной раз их даже с избытком. Итак, вперед, любимый читатель! Что там, в следующей главе?

Лекция восьмая

о злобных преподах. Рассказ неумолимо близится к концу, а тема злобности явно раскрыта пока недостаточно

Учитель алгебры (не знаю, нынче жив ли он), Людовик Францевич, по кличке Людоед, в то утро, помнится, меня из класса выгнал вон за то, что двум равнялся игрек, а зет — нет.

Михаил Щербаков

Сижу я как-то раз у приятельницы на свадьбе. Общество собралось многочисленное и довольно пестрое. У обоих брак был уже не первым, имелись взрослые дети, а также масса родственников и знакомых.

Первый тост положено пить за молодых (и неважно, что те не слишком молоды). Открыли шампанское, и с места поднялся мужчина, сидящий рядом с женихом. Высокий красавец с роскошными кудрями и римским носом, облаченный в свободную блузу, вызвал у меня в памяти художников эпохи романтизма. Только не голодных, а, судя по упитанности и довольству на челе, весьма процветающих — ведь наверняка существовали и такие?

— Я предлагаю, — звучным, хорошо поставленным голосом веско сообщил гость, — прежде всего осушить бокалы за Александру Игоревну!

Все застыли, пораженные, а я даже поперхнулась бутербродом с икрой и неприлично закашлялась. Немудрено, учитывая, что тип был мне совершенно незнаком.

— Вы меня не помните, — со вздохом продолжил нарушитель традиций, обращаясь уже непосредственно ко мне, — а я не забуду вас никогда. Если бы не вы, я никогда не достиг бы в жизни того, что сейчас имею. После школы отец, — он небрежно ткнул пальцем в лысину жениха, — уговорил меня поступить в тот институт, где учился когда-то сам, на свой любимый физический факультет. И, возможно, я бы сейчас мучился, как он, вкалывая за гроши сразу на нескольких работах и публикуя научные статьи на разных языках, не приносящие ничего, кроме морального удовлетворения.

Теперь уже поперхнулся и закашлялся жених, однако увлеченный сынуля не обратил на него ни малейшего внимания.

— Но Бог послал мне педагогом вас, Александра Игоревна! Не будь вас, я бы доучился до диплома, а там покатился дальше по наклонной плоскости вниз. Ведь остальные экзамены я легко сдал, и только вы поставили мне двойку. Не просто поставили — вы так наглядно доказали мне, какую чушь я несу, что я почувствовал себя идиотом — ну и, естественно, обозлился, поскольку знал, что на самом деле я очень умен. Прихожу на пересдачу — а там опять вы, и снова задаете те же вопросы. Вот ведь как бывает…

— Вы выучили ответы? — не выдержав, с надеждой уточнила я.

— Что? Нет, конечно, — я ведь надеялся, на пересдаче будет кто-нибудь другой. А попал снова к вам — не повезло. И я понял — третий раз мне этого не выдержать. Не для того я родился на свет, чтобы думать, что я глупее других. Я бросил институт и стал художником.

— И что вы в итоге закончили? — уточнила я, пораженная собственной прозорливостью.

— Доучиваюсь сейчас в одном тихом местечке на заочном, чтобы высшее образование было. А вообще оно ведь ни к чему. Вон, гляньте на моего отца — доктор наук, а собственную свадьбу как надо устроить не в силах — денег нет. Сидим сейчас на квартире вместо ресторана, едим самодельные простецкие салаты.

Теперь поперхнулась моя подруга, которая весь вчерашний вечер не покладая рук их готовила.

Я поспешно сменила тему:

— Но, даже если с рождения хорошо рисуешь, нужны какие-то методики, разве нет?

— Я работаю в рекламе, — пояснил собеседник. — Нам необходимо владеть фотошопом, а в этом мне учителя не требуются. Моя жизнь в шоколаде. Купил недавно квартиру, сменил жену на молодую — все как у людей.

Я мрачно на него уставилась. Если дети наших мужей уже меняют жен на молодых, то, боюсь, зря я надела сегодня короткую юбку.

— Да, — радостно кивнул в ответ рекламщик. — Все это благодаря вам, исключительно вам! Так выпьем же за вас, дорогая Александра Игоревна!

И бедные гости, не без опаски на меня косясь, в гробовом молчании осушили бокалы.

Честно говоря, мне всегда казалось, что не такое уж я и чудовище. Однако, сами понимаете, субъективное мнение — это одно, а объективная оценка — совершенно другое. Вот, например, недавно на работу к моей подруге Маше приняли молодого программиста — выпускника института, в котором я много лет добросовестно тружусь. Маша тут же ему сообщила, что ее знакомая там преподает, но не на кибернетическом факультете, а на физическом. Парень равнодушно заявил, что ни одного препода с физического он не знает — да и откуда бы?

Однако через пару часов лаборатория была деморализована неожиданно раздавшимся душераздирающим воплем: «Неужели Мадунц? О! А! У! Ответьте, Мария Борисовна, ну ответьте же скорей!»

Маша подтвердила догадку — и с тех пор, позвонив ей на работу, я обязательно получала от юноши привет, дополненный радостным комментарием: «Надо же — общаюсь с Мадунц, будто с нормальным человеком… жаль, блин, никто не поверит».

Согласитесь, если это не слава, то что же?

Не все, увы, столь благодушны по отношению к злобным преподам. Учился у меня однажды парень по имени Андрей, обладавший самым неприятным, на мой взгляд, сочетанием черт — глупый, ленивый и самоуверенный. Он не сомневался, что я исключительно из вредности к нему придираюсь, и переубедить парня я была не в силах. Ну не сумела я, например, донести до бедняги мысль, что, если убрать из высказывания частицу не, смысл изменится на противоположный. Лично слышала, как он возмущенно орал: «Я всего пару букв пропустил, а эта гадина сразу стала что-то нудеть. Небось раздражается, что я умнее нее». (Есть у студентов удивительная черта — они полагают, что стоит выйти из аудитории в коридор, и до преподавателя не донесется ни слова, вне зависимости от количества вложенных децибелов.)

Короче, случай оказался сложным. Обычно мне удается даже в конфликтных ситуациях найти пусть тень взаимопонимания с человеком (я имею в виду землянина, к марсианам это не относится), но Андрей упрямо отказывался воспринимать хоть что-то из мною произносимого, убежденный, что и так круче всех — однокурсников, меня, пирамид и, для комплекта, Гималаев.

Потом ко мне явилась его мать с коробкой французских духов, красочным пакетом, ненадписанным шуршащим конвертом и сообщением, что бедный мальчик очень меня боится, поскольку, несмотря на юный возраст, стремительно лысеет. Даже деморализованная потрясающим известием, я сумела быстренько вбежать в аудиторию и в присутствии десятка свидетелей отказаться от привычного комплекта даров (скудная все-таки у людей фантазия. Вот принесла бы мне билет на выступление Рузиматова — тут-то на меня и обрушилось бы искушение святого Антония).

Разумеется, после этого несчастная мать написала на меня несколько жалоб — заведующему кафедрой, декану и, лично ректору. Была назначена комиссия, и, если бы Андрей хоть немного подготовился, меня ожидали бы серьезные проблемы: мол, нарочно ставлю бедняге двойки — то ли из-за личной неприязни, то ли вымогая взятку. Однако юноша с непоколебимой верой в себя продолжал нести такую чушь, что встать на его сторону ни у кого не хватило духу.

На следующий день я мирно шагала от метро к институту. Было начало февраля, кругом лежал искристый снежок, и я оделась соответственно погоде: в голубовато-серый пушистый полушубок, круглую шляпку в тон, длинную расклешенную юбку, обшитую искусственными жемчужинками, белые рукавички и белые же сапожки на высоком каблуке. Если честно, все, кроме сапог и рукавичек, досталось мне от вовремя бросившей математику подруги Светы. Она не носит моделей прошлого сезона и, собрав их в большой мешок, грозится, если я срочно не заберу, вынести на помойку. Я, разумеется, охотно забираю — мне годятся и десятилетней давности, все равно я в моде не разбираюсь. Размер же у нас со Светой почти одинаковый, да и вкус во многом тоже.

Мнения коллег разошлись — часть считала, что я вылитая Снегурочка, однако некоторые склонялись к институтке из пансиона благородных девиц, собравшейся на каток. Те и другие настырно требовали, чтобы я пошила себе меховую муфточку. Ага, разбежались! Как я, по их мнению, должна таскать тяжеленную сумку — в зубах, словно собака?

У входа в корпус стоял Андрей в компании незнакомого мужчины. Вот ученик демонстративно указывает на меня пальцем, и его спутник бежит вперед. Вид подозрительного типа не слишком обнадеживает — лицо побагровело и пышет гневом, а кулаки крепко сжаты. Более того — он размахивает ими прямо над моею головой. Хоть та и защищена шляпкой, в случае чего выдержит вряд ли — громила, похоже, настроен решительно. Сотрясение мозга мне обеспечено… а как же тогда лекцию читать? Боюсь, без мозга не справлюсь.

При нормальных обстоятельствах я, пискнув, в страхе юркнула бы за дерево, однако сейчас ощущала себя уже на работе, поэтому, лучезарно улыбнувшись, произнесла:

— Добрый день!

— А? — растерянно выдавил мужчина, на глазах словно сдуваясь и оседая.

Он оглянулся на Андрея, тот энергично кивнул, для верности крикнув:

— Да, папа, это она, она!

Незнакомец ошарашенно, но пристально посмотрел мне прямо в лицо, потом повернулся к сыну и с горьким укором выдавил:

— А ты описывал монстра. Значит, и в остальном врешь. Врешь родному отцу, а я-то тебе всегда верил… Простите нас, Александра Игоревна. До свидания!

Я молча смотрела парочке вслед, удержавшись от сообщения, что рога у меня под шляпкой, а копыта скрыты внутри сапог.

Вечером мне позвонила мать Андрея с известием, что я… гмм… сформулирую как в кроссворде — развратная женщина из пяти букв (между прочим, вариантов ответа два. Выбирайте тот, что похуже). А потом юноша перевелся в другой вуз, и больше я никого из этой семьи не видела.

Общение с родителями учеников, вообще, обычно оставляет сильное впечатление. Не сомневаюсь, что среди них масса замечательных и адекватных людей, только никому из адекватных не приходит в голову хлопотать за своего восемнадцатилетнего дитятю перед педагогом. Никогда не забуду древнего вида добродушную бабусю, скромно попросившую: «Продиктуйте, пожалуйста, примерчики, которые нужно решить внучку. А то сам он опять их потеряет. Я правильно пишу вот эти загогулинки?»

Это безобидный, хоть и впечатляющий вариант. Бывает и посуровее. Не могу удержаться, чтобы не процитировать анонимное послание, полученное мною через Интернет. Точнее, не совсем анонимное — с лаконичной подписью мама (всей душой надеюсь, что не моя). Целиком текст не помещаю — он длинный, однако отдельными перлами очень уж хочется поделиться.

«Немного знать математику — не означает уметь ее открыть другому! Вам на пушечный выстрел нельзя подходить к людям, а тем более к таким молодым с неокрепшими душами, с которыми имеете дело Вы!

У меня создалось впечатление, что Вам доставляет большое удовольствие делать людям больно! Меня учили, что это низко! Вы просто жестокий человек, который умеет прикрываться красивыми словами! Вам нет дела до тех, кому Вы калечите души и жизнь!

А печатают сейчас всех подряд! Очень жаль!

Пишу Вам сейчас об этом потому, что еще многие студенты могут пострадать от такого горе-преподавателя! Ведь интереса к предмету Вы не прибавляете! Знаний тоже! Может, Вы одумаетесь и прекратите калечить молодых людей! Не всякий человек способен противостоять такому злу!»

Я сейчас перечитала текст не без гордости. Вас сразу предупреждали, что перед вами злобный препод, не правда ли? Однако я простодушно недооценила масштаба собственной личности. Четыре часа занятий в неделю, причем не индивидуально, а в большой группе — и готово, молодое существо покалечено. Куда там армии с ее дедовщиной! Более того, мне и занятий никаких не требуется. Стоит подпустить ко мне любого человека на пушечный выстрел, как душа несчастного… гмм… я не до конца разобралась, что с нею произойдет, однако мало ей явно не покажется. При таких условиях правительство обязано срочно выделить мне квартиру длиной и шириной в удвоенный пушечный выстрел. Пока я буду находиться ровно в середине, никто из окружающих не пострадает. Правда, экономнее, с точки зрения площади, поместить меня в круглое помещение (выигрыш равен отношению четверки к числу «пи», которое, как вам известно, равно примерно трем целым четырнадцати сотым). Например, выделить мне заброшенный стадион. Или легче просто забросить на необитаемый остров?

На самом деле загадочная мама, увы, сильно преувеличила мои таланты. Последние годы на каждом курсе попадаются ученики не просто противостоящие моему дурному влиянию, а при виде которых хочется побыстрее убежать и запереться в погребе. Потому что я, признаться, искренне опасаюсь душевнобольных.

Я, правда, не психиатр, однако свое мнение выскажу — их становится все больше и больше. Время суровое, чего вы хотите? Молодым неокрепшим душам приходится терпеть множество куда более тяжких испытаний, чем математический анализ под моим чутким руководством. Даже обезьяны, как вы помните, теряют душевное равновесие при виде несправедливости — было бы странно, если б дети в наших социальных условиях вырастали нормальными.

С Антоном Василенко мне крупно повезло — хоть он и учился в моем потоке, практические занятия у него вела не я, а Наталья Ивановна. Эта немолодая женщина давно работает у нас на кафедре, умудряясь не то чтобы откровенно халтурить, однако не принимать ничего близко к сердцу и утруждать себя как можно меньше.

Так что я была немало удивлена, когда на перемене она ворвалась ко мне в аудиторию с жалобным воплем:

— Ваш Антон Василенко срывает мне занятия! Сделайте с ним что-нибудь, а то я за дальнейшее не ручаюсь!

Вообще-то Василенко был скорее ее, нежели мой, я даже не знала его в лицо. Да и не принято в институте звать на помощь лекторов — у них своя работа, у практиков своя. Однако истерика коллеги, всегда спокойной, словно танковая бригада, произвела на меня такое впечатление, что я покорно поплелась следом.

— Вот! — с тоскою произнесла Наталья Ивановна, указывая на черноволосого высокого юношу.

Я тотчас заметила, что глаз у него дергается, губы перекошены, а пальцы непрестанно то сплетаются, то расплетаются. Короче, мой клиент — не зря я недавно проштудировала книгу по психиатрии. Такие мелочи, как черная косуха в заклепках, сильно подведенные глаза и три серьги в носу, я в расчет не беру — мало ли у кого какие вкусы.

— Он оплевал мне полстены, — горестно поведала коллега.

Василенко, кивнув, и впрямь довольно ловко плюнул. Студенты молча за ним наблюдали.

— Здорово, Антон, — похвалила я, интригующе добавив: — А попробуйте провести по стене тряпкой… или не сумеете?

Презрительно пожав плечами, Василенко размазал результат своих трудов.

— Замечательно, — кивнула я. — Теперь уборщице не придется мыть. К тому же слюна антисептична. Вы можете помогать в уборке каждую перемену.

— Вот еще, — фыркнул Антон, отворачиваясь.

А я поняла, что меня ждет нелегкий учебный год. Даже два, поскольку курс математического анализа длится четыре семестра. С душевнобольными основная проблема та, что каждый раз ты начинаешь общение словно с нуля. Твои предыдущие успехи не накапливаются, как с нормальными людьми, а моментально обесцениваются. Это уже не цитата из учебника по психиатрии, а мой личный печальный опыт. Кроме того, у большинства из них очень много энергии, и они расходуют ее, не скупясь. У меня же и в юности-то сил было мало, а сейчас совсем беда. Если позволить себе выплеск, после целый вечер лежишь пластом.

И началось. Раз в неделю, когда мы занимались в соседних аудиториях, Наталья Ивановна прибегала ко мне.

— Я умру от вашего Василенко! — стенала она. — Он только что разгрыз весь мой запас мела!

— Антон, — ласково советовала я, — при дефиците кальция лучше употреблять специальные таблетки. Вы ведь не хотите причинить вред своему ценному организму?

Парень оказался неистощим на выдумки. Однажды и вовсе довел меня до предынфарктного состояния, отрезая бритвой кусок за куском от собственной рубашки. Вид острого предмета в его руках оказался весьма тяжелым испытанием для моих расшатанных нервов.

Вы, конечно, спросите, почему такого не отчислили. Ха, ха и снова ха — кто нам позволит? Забыли слоган: пять отчисленных студентов — один уволенный преподаватель? К тому же бедняга был неглуп и вполне способен учиться. Другое дело, что сесть и сделать домашнее задание было для него неприемлемо — да, вероятно, и невозможно.

Как мы с ним дотянули до конца второго курса, до сих пор не понимаю. Но вот наступил последний экзамен по математическому анализу. Василенко отправился отвечать Наталье Ивановне.

Через пять минут она с диким воплем рванула ко мне. Антон молча, но резво бежал за нею.

— Вы посмотрите, что у него здесь написано, — ужасалась коллега, протягивая мне листок. — Нет, он все-таки доведет меня, этот ваш Василенко! Что за чушь он несет!

И тут я увидела страшную вещь. Поверьте, я не шучу. Студент наклонился над преподавательницей, постепенно сжимая руки над ее шеей. Ноздри его раздувались, губы дрожали, а глаза блестели нехорошим блеском.

— Антон! — быстро крикнула я, отвлекая внимание.

Парень, встрепенувшись, опустил руки вниз. И тут меня посетило очередное озарение — похоже, сказался учебник по психиатрии. Мобилизовав все свои внутренние ресурсы, я взглядом гипнотизера уставилась парню прямо в глаза и медленно, с выражением произнесла:

— При вашем уме вам достаточно три дня позаниматься, и вы легко сдадите экзамен, а потом целое лето будете совершенно свободны от учебы. А нас с Натальей Ивановной вообще не увидите больше никогда. Только представьте себе: небольшие усилия, и вы никогда нас больше не увидите!

Похоже, Антон представил. Лицо его осветилось радостью, и он пулей выскочил из аудитории, а через три дня на пересдаче получил заслуженную тройку.

Полагаете, на этом истории конец? Не надейтесь.

В сентябре, когда я вела занятия у на редкость милой группы первокурсников, по непонятной причине хорошо себя ведущей и уважительно относящейся к преподавателю, дверь неожиданно открылась.

На пороге стоял Василенко.

— Чего вы хотите? — спросила я.

— Посмотреть на вас, — не мешкая, ответил он.

Я бодро заметила:

— Вы уже осуществили свое намерение и можете быть свободны.

Он, поколебавшись, удалился. Группа застыла в параличе.

Через неделю дверь снова отворилась.

— Александра Игоревна! Вы, как всегда, великолепны, — заявил Василенко, лучезарно улыбаясь.

— Знаю, — кивнула я. — Если другой информации нет, вы свободны.

Бедные первокурсники наблюдали за его уходом, словно завороженные кролики за перемещением удава.

Ровно семь дней спустя Василенко возник опять.

— Я соскучился! — известил он.

— Сочувствую, — парировала я. — Но ничем не могу помочь.

И так целый семестр. Мы с группой, признаться, постепенно привыкли и даже волновались, когда юноша не появлялся.

Но если вы думаете, что это самый сложный случай за последние годы, то сильно недооцениваете работу педагога. Больше всего моей крови попила Натуся.

Девушка, увы, не только ходила ко мне на лекции, но и занималась на практике. Познакомились мы следующим образом. Когда пришла ее очередь отвечать у доски, Натуся по ошибке переписала не тот пример, который нужно.

— Ничего страшного, — улыбнулась я. — Решим тот, который вы переписали.

И тут студентка залилась горючими слезами.

— Вы не смеете так надо мною издеваться! — всхлипывая, выкрикивала она. — Это гнусно!

— Натуся, — успокаивали одногруппники, — тебе же сказали: ничего страшного. Ты что плачешь?

Барышня продолжала рыдать — а у меня, с горечью должна заметить, очень развит дар так называемого эмоционального заражения. Я, конечно, с собой борюсь, но при виде плачущего человека сама жажду к нему присоединиться, а уж настроение портится надолго. Есть другой вариант — быстренько успокоить несчастного. Только догадаться бы, как именно…

— Она не уважает мою личность, — с трудом выдавила Натуся, косясь на меня. — Она нарочно меня гнобит. Я ее ненавижу!

Сердце мое замерло, а мозг привычно поставил диагноз: неизлечимо. Что бы я ни делала, с девушкой будут огромные проблемы, а впереди у нас два года тесного общения и море слез.

Мне уже попадалась барышня со склонностью к истерикам. Но там все было просто — она теряла душевное равновесие, когда была не в силах решить задачу (то есть с завидной регулярностью). Тогда я подходила к ней и тихо комментировала:

— Аня, а вы отдаете себе отчет, что сейчас плачете из-за интегрирования дробно-рациональных функций (дифференциальных уравнений с разделяющимися переменными, критерия Коши сходимости рядов и далее по списку)? Как вы считаете, интегрирование дробно-рациональных функций стоит того, чтобы вам из-за него рыдать?

Ошарашенная студентка тут же утешалась.

Однако с Натусей этот номер не пройдет — она ответит, что рыдать, разумеется, стоит. Есть, правда, универсальный метод. Надо сказать: «Вот баночка, собирай свои слезы, это ценный продукт, который мне скоро понадобится». Источник тут же иссякает.

Баночки я с собой, увы, не прихватила, зато готова была, не задумываясь, пожертвовать футляром от очков — пускай поплачет в него. Однако терзало подозрение, что после подобного оскорбления Натуся выбросится из ближайшего окна. Может, и нет, но кто ее разберет? Я в психиатрии дилетант, и рисковать не хотелось. Значит, придется терпеть.

Кстати, Натуся закончила хорошую математическую школу. Вскоре я узнала историю ее поступления на наш факультет. Я иногда просматриваю в Интернете форумы своих студентов, считая, что это полезно для работы. Вдруг, например, прочту: Александру Мадунц очень легко обвести вокруг пальца так-то и так-то. Я ведь, естественно, не всегда способна заметить их хитрости, а тут узнаю и обезврежу. Хотя, если честно, пока наиболее интересной информацией оказалось заявление, что Мадунц — нечто среднее между Адольфом Гитлером и Майклом Джексоном. Если первое сравнение мне понятно, то второе интригует до сих пор. На всякий случай поясню — я не мужчина и не негр, к тому же пока жива.

Как бы там ни было, я почитываю на досуге студенческие дебаты, причем ники, то есть интернетовские псевдонимы, обычно раскрываю с легкостью. А уж Натусю грех было бы не опознать — колоритнейшая личность проступала в первых же строках! Итак, девушка собиралась поступать в Большой университет на матмех и даже приехала на экзамен, но обнаружила, что задания очень простые, и она легко их решит. Это так ее потрясло, что она проплакала все время, сдав в результате пустой лист. Вот и пришлось довольствоваться обычным техническим вузом.

Натуся прикипела ко мне с первого же занятия. Как я мечтала, чтобы она прогуляла хоть одну лекцию! Увы, она посещала все без исключения, выбирая, разумеется, первую парту и время от времени заливаясь то смехом, то слезами. Подобные нервные всплески сильно действуют на окружающих — не одна я мучаюсь с эмоциональным заражением. Недаром раньше на религиозных праздниках достаточно было пары кликуш, чтобы вызвать массовое распространение истерики. Это психологический закон, и вокруг Натуси возникало целое кольцо напряженности.

На практических занятиях мне приходилось еще сложнее. Трудно было предугадать, чем я сильнее обижу бедную девушку: вызвав ее к доске или, наоборот, оставив сидеть на месте? Вступив с нею в диалог или проигнорировав ее гневные выкрики?

Самое главное, что переживала Натуся всерьез, и мне было ее очень жаль. Я, кажется, уже упоминала, что питаю слабость к умным. Очень удобное качество для педагога. Студенты неоднократно сообщали мне, как замечательно, что я всегда выставляю оценки справедливо, не имея любимчиков. Тут нет моей заслуги — я моментально проникаюсь искренней симпатией к тому, кто хорошо отвечает.

Натуся схватывала математику на лету и этим мне нравилась. А что я вызываю у нее странные чувства — ну что тут поделаешь? Иногда в ответ на любой вопрос она отвечала: «Мадунц».

— Ты чего не идешь в буфет? — интересовался одногруппник.

— Потому что Мадунц, — отвечала она.

— Что за объявление вывесили на деканате?

— Мадунц, — настаивала несчастная барышня.

— Ты слышала о последнем теракте?

— Мадунц, Мадунц, Мадунц…

— Далась тебе эта Мадунц? — удивлялись студенты.

Скажу больше — однажды я не без тревоги прочла в Интернете рассказ Натуси про приснившийся ей недавно прекрасный сон. Она там преобразилась в мужчину со всеми вытекающими физиологическими последствиями, а я оставалась женщиной, и, чем мы вместе занимались, умолчу из соображений стыдливости.

Признаюсь, к каждому занятию в Натусиной группе мне приходилось морально готовиться.

Закончилась эпопея совершенно неожиданно. Раз — и при встрече со мной девушка стала радостно улыбаться, а на переменах горячо убеждать всех, какой я замечательный педагог. Я опешила, однако безусловно взбодрилась. А вскоре обнаружила, что у моего Живого Журнала появилось несколько новых читателей, в которых я с легкостью опознала собственных студентов — прежде всего, разумеется, Натусю.

Поясню для тех, кто не пользуется Интернетом. Живой Журнал — нечто вроде открытого дневника (учитывая хакерские атаки на него последнего времени, так и хочется назвать — Журнал, пока еще Живой). Я в основном пишу там рецензии на балетные спектакли, которые недавно посетила.

Как Натуся меня умудрилась выловить, не знаю. Я не фигурирую в Интернете под собственной фамилией. Пыталась было зарегистрироваться на одном сайте, но там требовалось предоставить фотографию. Послав самую удачную, я в ответ получила сообщение, что она не годится, причем перечислен целый ряд возможных причин. Мол, либо на ней отсутствует изображение человека, либо изображены дети дошкольного возраста без сопровождения взрослых, либо известные люди (ехидно добавлено — «и это не вы»), либо на фото эротика или порнография.

Я долго гадала, кто я. Не человек? Дитя? Известное лицо, но не я? Или, не побоюсь этого слова, порнография? Подруги, хихикая, предположили: известное нечеловеческое лицо дошкольного возраста в эротическом виде без сопровождения взрослых. На этом мои попытки появиться в Интернете с открытым забралом бесславно завершились.

Однако Натуся сумела каким-то образом найти мой Живой Журнал среди миллионов других. Несколько дней студенты на форуме активно обсуждали, имеет ли она право поделиться с окружающими великой тайной. В результате пара избранных получила-таки почетное право наслаждаться моими балетными рецензиями.

Трудно сказать, почему это столь сильно на Натусю повлияло. Возможно, раньше она считала меня кем-то вроде Призрака Оперы? Знаете, такое специальное существо, живущее в бескрайних подвалах второго учебного корпуса и моментально распадающееся в прах, стоит ему покинуть пределы института. И вдруг выясняется, что моя жизнь состоит не только из работы. Хуже того — во мне есть что-то человеческое! Разумеется, бедная девушка опешила. Знать бы заранее, я дала бы ей адрес своего Живого Журнала еще на первом курсе.

Как бы там ни было, Натуся стала вести себя на математическом анализе почти нормально (разумеется, в рамках возможностей собственной психики). До сих пор, спустя немало лет, я натыкаюсь в Интернете на ее благодарности мне как лучшему педагогу. То-то же!

Однако в целом глава оставляет грустное впечатление, не правда ли? Конечно, она посвящена злобности преподов — предмет, мало располагающий к веселью, но все равно не хочется заканчивать на мрачной ноте.

Вот что! Подарю-ка я желающим бонус. Он не имеет ни малейшего отношения к теме злобности и скромно называется про Машу и Дашу. Суровых пуристов, готовых пригвоздить автора к позорному столбу за нарушение композиции произведения, умоляю этот кусок пропустить. Зато остальных, надеюсь, ждет негаданная радость. Во-первых, небольшая, но приятная экономия — бонус, как ему и полагается, совершенно бесплатен. А во-вторых, вы небось решили, что по-настоящему хороших студентов на свете уже не бывает? Сейчас убедитесь, что бывают, причем даже во времена ЕГЭ. Уж не знаю, как им это удается, — очевидно, крайне высокая сопротивляемость организма. Просто о тех, с кем нет проблем, вроде бы и рассказывать особо нечего.

На Машу и Дашу я обратила внимание сразу. Две симпатичные хохотушки, как сели за одну парту, так и продолжали дружить все два года изучения математического анализа (надеюсь, и дальше тоже). Иногда я вынуждена была делать им замечание: «Девочки, либо постарайтесь смеяться потише, либо выйдите на время в коридор. Вы нам мешаете!» Подруги искренне пытались взять себя в руки, хотя получалось не всегда. Нет, они не отвлекались на обсуждение посторонних тем, просто математика приводила их в превосходное настроение.

На первое занятие Маша принесла большую коробку с собственноручно испеченными пирожными и угостила всю группу. А на второе занятие Даша приволокла гитару, уточнив у меня, можно ли немножко попеть в перемену. Раз в перемену, я не возражала. Все, что вызывает приятные ассоциации, идет обучению на пользу.

Обе девочки неплохо знали школьную программу, зато в целом группа была довольно слабой. Подружки охотно выходили к доске, объясняя сложные номера из домашнего задания. Более того — я часто видела, как они в свободное время помогают двоечникам исправлять ошибки. Спокойно, без малейшего раздражения они раз за разом повторяли желающим ход рассуждений.

Последние годы мне нелегко работать с первокурсниками. Атмосфера поначалу царит довольно агрессивная. Студенты смеются друг над другом или, того страшнее, выбирают постоянный объект для травли, и мне стоит огромных душевных сил это преодолеть, добившись доброжелательности друг ко другу. А на занятиях с Машей и Дашей я просто морально отдыхала.

По окончании сессии выяснилась потрясающая вещь. Несмотря на все старания педагогов, у нас на факультете большой отсев — ну не способны многие из вчерашних школьников освоить сложную программу, да и не имеют подобного желания. Из этой группы не отчислили никого! Остальные существенно поредели, а Машина-Дашина осталась в неприкосновенности. Результат был уникальным, особенно если принять во внимание изначальный невысокий уровень.

Девочки учились на пятерки, однако в третьем семестре Маша, отвечая мне лично, неожиданно допустила несколько существенных ошибок. Я искренне огорчилась — тем более, она всегда подробно разбирала лекции и каждую неделю подходила ко мне с вопросами.

— Увы, это четверка, — вздохнула я. — Вы ведь не хотите, чтобы я выставляла оценки за свое отношение к человеку, а не за его ответ, правда? Это будет несправедливо.

— Правда, — с трудом сдерживая слезы, подтвердила Маша.

— Я сама расстроилась, — честно призналась я.

Очень не хотелось портить отношения с хорошей девочкой, а я прекрасно понимала — если много занимался и не получил высшего балла, невозможно не обидеться на преподавателя.

— Простите, — вздрогнула Маша. — Честное слово, я не думала, что вас расстрою. Я не нарочно! Мне так стыдно… Обещаю, что в следующем семестре подготовлюсь лучше и отвечу так, чтобы вы из-за меня не переживали.

И, представьте себе, не обманула…

Лекция девятая

о праздниках, которые всегда со мной. А теперь они будут и с вами…

Книга здоровью малополезна, в ней и микроб, и вирус.

Михаил Щербаков

Раз в квартал в наших расчетных листках с зарплатой появляется дополнительная графа: книги сто рублей (с вычетом налога восемьдесят семь). Приятно знать, что страна помнит о необходимости духовного развития педагогов! Собрал деньги за год, добавил еще немного из сэкономленного на завтраках — и можешь приобрести новый задачник (четыреста восемьдесят семь рублей в Доме книги. А то из старого вываливаются листы, да и нумерацию коварно поменяли, поэтому мы со студентами вечно путаемся).

При подобной заботливости министерства скоро дойдет до того, что мои коллеги обнаружат в своих листках строчку: модная одежда четыре рубля или посещение матча «Зенита» шесть рублей — в зависимости от личных пристрастий. Что касается меня, я надеюсь на балет три рубля или путешествия десять рублей, поскольку именно балет, путешествия и литература — праздники, которые, по блестящему выражению Хемингуэя, всегда со мной. Да, я помню, что уже упоминала об этом, но ведь о приятном не грех побеседовать неоднократно. Как говаривала моя бабушка-дворянка, сперва потерявшая имение в революцию, а затем все остальное имущество в войну, твое — то, что ты съел и что увидел. Этого у тебя никто и никогда не отберет.

Хотя, признаюсь, с литературой последнее время мне приходится непросто. За много лет, посещая сразу несколько библиотек, я привыкла к норме — три тома в неделю. Частично, разумеется, перечитываю классику, однако жить исключительно на повторении пройденного не хочется, а современную прозу (да и поэзию, за редким исключением) при моей склонности к эмоциональному заражению в больших дозах потреблять опасно. Поймите меня правильно! Охотно верю, что роман с названием «Патологии» может оказаться шедевром и многим жизненно необходим (не исключено, даже мне пригодился бы в работе), однако я его побоюсь даже снять с полки — скорее прельстилась бы на скромные «Нормальности».

Так что некоторые вещи отсекаются сразу. Я всегда радуюсь, видя на обложке заголовок вроде «Приключения какашки» или короткую и исчерпывающую аннотацию: «Этот роман жесток, непристоен и внушает отвращение». По крайней мере не будешь питать напрасных иллюзий. А то взяли манеру вместо пересказа содержания процитировать какого-нибудь неизвестного широкой публике типа, радостно утверждающего: «После прочтения данной книги мне сразу стало легче дышать». Только вдруг он инопланетянин и предпочитает углекислый газ, от которого я моментально задохнусь? Или другой пример. Много ли информации, по-вашему, читатель извлечет из неожиданно заданного ему интригующего вопроса: «Откуда взялись в снегу хрустальные пирамидки?»

В итоге я нередко попадаюсь в ловушку, особенно с лауреатами разнообразных премий или лидерами продаж. Притащишь домой полную сумку книг, предвкушая удовольствие, а в одной речь о человеке, в целях отвлечения от семейных проблем изучающем особо жестоких детей (трудно даже представить, каковы же проблемы, чтобы подобным образом от них отвлекаться), в другой быстро возникают каловые массы в количестве пяти килограммов, а в третьей герой насилует женщин при помощи штопальной иглы. Я всячески стараюсь эмоционально не заражаться, однако не всегда получается, особенно когда автор попадется талантливый.

Мой рецепт противоядия весьма прост. Например, на день рождения я купила себе через Интернет красивый том Астрид Линдгрен «Настоящие повести для настоящих мальчишек и девчонок». Семьсот шестьдесят семь страниц — для кого это выпущено, если не для меня? Согласитесь, ребенок подобный фолиант и в руках-то не удержит — да и зачем, раз там нет ни слова ни про Интернет, ни про вампиров.

Как выяснилось, у педагогов мысли сходятся. Я уже упоминала подругу Олю, много лет преподающую историю в школе (есть женщины в русских селеньях! Не сомневайтесь, гораздо легче останавливать на скаку коней — можно даже прямо в горящих избах).

Придя в гости, Оля тут же преподнесла мне сборник Майкла Бонда о медвежонке Паддингтоне (восемьсот страниц преогромнейшего формата — одно удовольствие посмотреть). Теперь, едва подступит тошнота от очередного бестселлера, открываю подарок на любой странице — и вновь бодра и весела.

Вручая тяжеленный том, Оля сочувственно заметила:

— Это тебе в компенсацию морального ущерба.

— Какого ущерба? — не поняла я.

— Ну как же! Я, когда грустно, всегда перечитываю твои книги, а тебе они небось не помогают…

Я польщенно улыбнулась.

Моя любовь к литературе так обширна, что не умещается в рамках чтения, выплескиваясь наружу и побуждая к сочинительству. Заботясь о товарищах по несчастью, людях с эмоциональным заражением, я в основном пишу с юмором. У тех, кто умеет наслаждаться мрачностью, и без моей помощи широкий выбор.

Первый детектив вообще возник как защитная реакция психики на кропотливое создание кандидатской диссертации. Если бы вам пришлось четыре года подряд каждую свободную минуту заниматься математикой (из материальных соображений я не могла уйти в аспирантуру и продолжала преподавать), вам тоже захотелось бы в противовес написать что-нибудь легкое и веселое. В моем «Летнем отдыхе» никого не убивают, и детективная линия требуется лишь для создания острых ситуаций, позволяющих увидеть обыденную жизнь в необычном ракурсе и посмеяться над нею — и над собой заодно. Кстати, тем же объясняется мой приход к фантастике — реально я все равно пишу о нас с вами, только пытаюсь посмотреть на нас чужими глазами.

— Твою последнюю книгу я купила всего с третьего раза, — гордо отчиталась Оля. — Сперва пришла в Дом книги, и мне даже отыскали ее в компьютере. Мы с продавщицей облазили весь стеллаж — нет книги, и все тут. Тогда я бросилась в «Букву». Там мне сразу ответили; что никакой Александры Романовой знать не знают, но я уже была ученая! Буквально силой заставила девушку залезть в компьютер и посмотреть. Она, конечно, сказала, что ничего не нашлось, а я перегнулась к экрану и ткнула пальцем: а это что? Девушка обиделась и говорит: раз вы такая умная, ищите на полке сами. Я все детективы перерыла — нету! Ну, думаю, все равно я вас переупрямлю! Поехала на книжную ярмарку. И что ты думаешь? В разделе «Зарубежный любовный роман» сразу наткнулась на твой последний детектив. Теперь буду знать, где искать в следующий раз. Раньше я не догадывалась, что Александра Романова — зарубежный автор. Кстати, а твоя фантастика, которая под псевдонимом Билевская, стоит среди детских комиксов. Не позавидуешь ребенку, который случайно на нее наткнется!

Я лишь вздохнула. Да уж, сориентироваться в книжных магазинах сумеет разве что великий сыщик, да и то, боюсь, не каждый. С меня лично, пока удастся заполучить собственный шедевр, обычно семь потов сойдет. Последнее время предпочитаю заказывать через Интернет — там все как-то прозрачнее. Например, на одном сайте я обнаружила свои творения с откровенной пометкой: «Жанр — непознанное». Согласитесь, куда приятнее вранья по поводу зарубежного любовного романа. И звучит романтично…

К сожалению, я редактирую тексты столько раз, что долго потом не в силах воспринимать их адекватно. Но ничего, есть на свете писатели и получше! Например, много лет меня спасает «Понедельник, который начинается в субботу» Стругацких. Вещь действительно вечная!

Взять последний случай. В этом сентябре в одной из аудиторий мои занятия проходили в обстановке, приближенной к боевой: было ничего не слышно из-за страшного шума под окном, где шло какое-то строительство. Я заинтересовалась, в чем же у института возникла столь срочная нужда. Оказалось — монтируют фонтан (успели закончить аккурат к зиме). И я не могла не процитировать студентам одно из любимейших своих произведений.

«Академия наук выделила институту энную сумму на благоустройство территории. На эту сумму Модест Матвеевич собирается обнести институт узорной чугунной решеткой с аллегорическими изображениями и цветочными горшками на столбах, а на заднем дворе, между трансформаторной будкой и бензохранилищем, организовать фонтан с девятиметровой струей. Спортбюро просило у него денег на теннисный корт — отказал, объявив, что фонтан необходим для научных размышлений, а теннис есть дрыгоножество и рукомашество…»

Стоит добавить, что стадион с бассейном, принадлежащие нашему вузу, уже давно на ремонте, и перспектив открытия не видно пока ни малейших.

Завершив цитату, я со вздохом заметила, что нынешнее поколение наверняка о замечательной книге понятия не имеет. В ответ на что Олег обиженно пробасил:

— Эту реплику из зала мы, товарищи, сейчас отметем с негодованием.

Я расплылась в улыбке, поскольку данную фразу Стругацких тоже помнила наизусть.

Так что, по счастью, есть студенты, потребляющие духовную пищу не только в виде комиксов и страданий юного Гарри Поттера. Иногда даже хотелось бы, чтобы некоторые читали поменьше. Я, признаться, нередко мысленно возвращаюсь к одной истории, в которой до сих пор не решу, корить себя или не стоит.

Люба была типичной отличницей. Она не пропускала занятий, всегда выполняла домашние задания, с первого раза писала контрольные и училась исключительно на пятерки. Я нарадоваться не могла на девочку, тем более что та обладала спокойным, доброжелательным характером. Короче, мечта педагога.

А потом на лекции я увидела ее со своей книжкой в руках. Ну точно — Александра Билевская, «Трудно быть ведьмой». Забыв про конспект, Люба впилась глазами в фантастический роман о приключениях трех подруг, неожиданно ставших ведьмами. Я не стала делать ей замечания. Во-первых, контролировать, кто чем занимается на лекции, невозможно, главное, чтобы человек не мешал окружающим. Во-вторых, девочка она умная и легко освоит пропущенный материал. И, наконец, в-третьих, мне было просто приятно! Что я, не человек, в конце концов?

Следующую неделю Люба в институте не появлялась.

— Заболела? — спросила я у Насти, ее соседки по общежитию.

Та смущенно что-то промычала.

— Да не бойтесь, говорите правду, — посоветовала я. — Ничего я Любе не сделаю.

— Она лежит в кровати и читает ваши книжки, — призналась Настя.

— Надеюсь, скоро закончит и вернется к нам, — заметила я. — Вы уж ей скажите, что слишком увлекаться не стоит, жизнь важнее.

Спустя еще неделю я, не выдержав, вновь обратилась к Насте:

— Так где же Люба?

— Лежит и читает ваши книжки, — мрачно ответила студентка.

— Их не так много, — возразила я.

— Так ведь у вас два псевдонима, — с укоризной поведала Настя. — Для фантастики Александра Билевская, а для детективов Александра Романова.

Я пожала плечами.

— Ну и что? Книг не больше десятка.

— Она их перечитывает, — вздохнула Настя. — То смеется, то плачет. Да, и почти ничего не ест.

Опешив от странной реакции на мои безобидные опусы, я на всякий случай уточнила:

— Может, влюбилась?

— В кого? — обиделась собеседница. — Я бы знала.

Любу я увидела лишь в зачетную неделю. При ее способностях, она быстро спихнула почти все долги, однако кое-какие хвосты вовремя подчистить не сумела.

— Если я не получу сейчас у вас зачета, — грустно известила она, — меня отчислят. Хотя я понимаю, что зачета не заслужила.

Я махнула рукой.

— Ладно. Я поставлю вам сейчас зачет, но восьмого числа вы обязательно должны подойти ко мне и досдать недостающее. Не обманите, пожалуйста, а то это негативно отразится на судьбе других студентов — мне потом будет трудно им верить.

В назначенный день Люба не появилась, и я отчаянно загрустила из-за собственной низкой профпригодности — нельзя педагогу так плохо разбираться в людях. Не пришла девушка и на экзамен. А в начале следующего семестра Настя сообщила, что соседка забрала документы и вернулась в родной город, сказав напоследок, что неправильно выбрала жизненный путь и хочет начать все сначала.

— Что значит — неправильно? — удивилась Настя. — Ты учишься лучше всех в группе.

— Это не главное, — возразила Люба. — Я поняла, что заниматься надо не тем, что легко, а тем, что считаешь самым нужным. Прочла книги Александры Игоревны и поняла.

Так до сих пор и не знаю — проклинают меня родители девочки за то, что сбила ребенка с толку, или, наоборот, должны быть благодарны, что ситуация выяснилась вовремя, когда еще удалось почти безболезненно переиграть. Да и могли ли хоть немного повлиять на чужую жизнь мои творения или послужили случайным толчком? Но все равно иногда чувствую на сердце камень.

Так что даже самое светлое увлечение не бывает безоблачным. Думаете, любимый балет, замок красоты, доставляет одну лишь радость? Если бы. Покорно терпя, когда отравляют будни, я с трудом переношу, если покушаются на праздники. Скажу больше: иногда мне кажется, что рано или поздно я совершу убийство. Причем произойдет это не в переполненном транспорте, где густо пахнущий смесью чеснока и перегара мужчина навалится мне прямо на больное плечо, и даже не на работе, когда двадцать первый из присутствующих двадцати двух студентов, находясь прямо под написанным на доске расписанием, испуганно спросит: «А как мне узнать расписание?» Нет, в этих сложных условиях выдержка меня не покинет. Боюсь, я убью человека в святых стенах «Мариинки», прямо во время спектакля.

Возможно, это будет моя соседка слева, при каждом появлении Терешкиной громко кричащая в ухо мужу: «Ну смотри же, бестолочь, это Лопаткина! Неужели она тебе не нравится? Мы с тобой обожаем Лопаткину! Запомни, тебе безумно, ну просто безумно понравилась Лопаткина! А почему ты не слушаешь, какая красивая музыка? Тебе что, не нравится музыка? Отвечай!»

Впрочем, не исключено, что я предпочту соседа сзади, во время наилюбимейшей моей вариации бодро беседующего по мобильному телефону. «Да, ты представляешь, где я? На опере! Блин, правда на опере. Вот смотрю. Ага, и на сцене в натуре опера». Он очень вежлив, и на мое сообщение, что во время действия положено молчать, согласно кивает и извещает собеседника: «Ты представляешь, тут во время действия положено молчать. В натуре положено. Так что долго с тобой разговаривать не могу. Давай сворачиваем по-быстрому. Кстати, ты резину на авто сменил? А где? А почем?»

Хотя кто знает, не выберу ли я юную соседку справа. Сперва она долго шуршала пакетом, потом разворачивала пачку жевательной резинки, а теперь с упоением чавкает, явно не собираясь прекращать приятное занятие ближайшие полчаса. Есть еще ее подружка, держащая на вытянутых руках мобильный телефон со светящимся экраном — так, что я тут же слепну на один глаз. Однако барышне этого мало, и она почти непрерывно делает снимки со вспышкой, каждая из которых сопровождается громким писком аппарата. Трудно сказать, догадывается ли простодушное существо, что вспышка освещает меня, а вовсе не сцену, и толку от нее ни малейшего. Не удержавшись, я сделала-таки замечание, и девушка с отвращением ответила: «Задолбали совсем! Как вы нам всем мешаете, театралы проклятые! Зачем вас только сюда пускают?»

Действительно, зачем?

Прости, любезный читатель! К нелюбезному даже не обращаюсь, заранее зная, что бесполезно — не простит, и правильно сделает. Я искренне стремилась посвятить главу исключительно прекрасному, а вот никак не могу упустить случая и в нем найти плохое. Боюсь, это возрастная деформация, вроде артроза. Как сказал хирург, к которому я обратилась недавно по поводу болей в плече: «А чего еще можно ожидать в такие годы?» И он дважды подряд с особым чувством долбанул согнутым пальцем по моей медицинской карте. Правда, зрелого возраста медсестра гневно возразила: «Это ведь молодая женщина, ей предстоит жить да жить». И заставила-таки врача выписать рецепт.

Попытаюсь оправдать ее надежды и хотя бы третий праздник вам не испортить… ведь, когда в сладкое добавляют щепотку соли, вкус становится только лучше.

Итак, путешествия. Вы ведь их тоже любите, правда? Ближние или дальние, российские или заграничные, реальные или виртуальные — они пересекают нашу обыденную жизнь, словно волнорезы бушующее море. Обдумывая дома день за днем свои бытовые проблемы, мы невольно преувеличиваем их значимость, и они нарастают, словно волны во время шторма. Но стоит увидеть другой, непохожий мир, и по возвращении твои заботы мельчают. Со мной, по крайней мере, так.

Я много где побывала. Как сейчас помню свою первую заграничную поездку. Денег, по обыкновению было в обрез, и я выбрала дешевую автобусную, путевку — то, что называется галопом по Европам. Кульминацией предполагался Париж. А за неделю до срока у меня поднялась высоченная температура, и врач послала меня на флюорографию.

На следующий день зазвонил телефон.

Суровый голос сообщил:

— Срочно в туберкулезный диспансер! У вас множественные очаги в легких!

Мама разрыдалась.

— Но как же путевка? — пролепетала я, роняя трубку.

Ноги ослабли, голова закружилась — а я и так была не очень-то сильна после недавней лихорадки.

— Какая путевка? — ужаснулась мама. — Ты хоть понимаешь, о чем речь? Туберкулез — страшная, неизлечимая болезнь. Это ведь чахотка. Ты в любой момент можешь умереть!

Перспектива меня огорчила. Не скрою, если я стану искать, чем похвастаться, здоровье примостится ближе к концу списка (из суеверия не стану определять точного места). Я пережила достаточно неприятных минут, связанных с разнообразными диагнозами (как и с отсутствием таковых). Однако усиленное чтение классики окружило чахотку особым ореолом. Сразу представлялось кресло, в котором меня, обессиленную, станут возить (кто? мама явно не потянет), изнуряющий кашель (а как тогда читать лекции?) и постепенное, но неизбежное угасание, сопровождаемое приступами истерии.

Хорошенько все это обдумав, я вынесла вердикт:

— Если у меня незаразная форма, даже не уговаривай — все равно поеду. Раз скоро умирать, я тем более должна напоследок попутешествовать. А там — будь что будет…

Впрочем, рентген, сделанный в разнообразных проекциях, очагов не обнаружил, и причина температуры навсегда осталась тайной. Возможно, нервный организм таким оригинальным образом предвкушал будущее счастье.

Париж не просто оправдал мои ожидания — я до сих пор верю, что если я не слишком нагрешу в этой жизни, то после смерти очнусь именно там (помните из «Гусарской баллады»: «А что Париж?» — «О, это рай!»).

Недавно я побывала в любимом городе второй раз — очередной гонорар, а вы что, оптимистично предполагали прибавку к зарплате?

За десять лет многое изменилось. Теперь можно было не связываться с турфирмой, а заказать авиабилет и гостиницу через Интернет. При определенной удачливости это получалось даже дешевле.

Когда мы со Светой прибыли в свой отель, размахивая бумажкой с бронью, выяснилось, что на ресепшен нас совсем не ждали. Видимо, случился сбой в компьютере, и до них бронь не дошла. И вот мы стоим, бездомные, с двумя огромными чемоданами, посреди города, в котором не знаем ни одного человека, за исключением президента Саркози — и того сумеет идентифицировать разве что Света, на меня надежды нет. В чемоданах шикарные летние наряды и ни одной теплой вещи, ибо в Питере жуткая жара. Здесь же прохладно и даже накрапывает дождик.

Окажись мы в схожей ситуации в Москве, подозреваю, лежали бы без чувств на асфальте, а очнулись уже без чемоданов, быстро позаимствованных добрыми людьми. А в Париже мы лишь весело хихикаем над сложившейся ситуацией. Комизма прибавляет тот факт, что обе мы знаем по-французски лишь пардон да мерси. С английским несколько лучше — я бойко на нем болтаю, однако напрочь не понимаю ответов, они сливаются в моем мозгу в бессвязное бормотание. У Светы, наоборот, возникает ступор, когда нужно открыть рот, зато она с легкостью разбирает каждое слово. Так мы и объясняемся с портье. Я произношу фразу, он отвечает, Света переводит мне его слова, и инициатива вновь переходит ко мне. Юноша за стойкой воспринимает нашу методу без удивления, лишь повторяя: «Ноу проблем».

Проблемы и впрямь разрешились. Правда, номер для нас освобождался лишь через два часа, но за моральный ущерб нам дали дополнительную скидку. Бросив чемоданы прямо в холле, мы отправились в ближайшее кафе перекусить. На стене было вывешено странное меню: вход плюс тарелка. Слова совпадали с английскими, так что мы восприняли их без труда.

Вход с тарелкой нас смутил, и мы двинулись дальше. Следующее кафе обещало ровно то же самое. И третье, и четвертое — хотя цены обозначены разные. Что бы это значило? Входишь, и тебе предлагают тарелку? Хотелось бы верить, не пустую. Но что в нее положат? Разрешают ли клиенту выбрать или лопай, что дают? Мы энергично обсуждали проблему по-русски, пока к нам не обратился на том же языке проходивший мимо парень. Это был студент из Ярославля, на семестр приехавший в Сорбонну — она располагалась неподалеку. Вход оказался закуской, а тарелка горячим. Очень удобно — берешь любую из закусок и какое хочешь горячее, платя гораздо меньше, чем за эти же блюда по отдельности.

Смертельно голодные после перелета, мы потребовали свиной стейк.

— В белом вине или в красном? — перевела мне Света.

Несколько удивленная, я предпочла красное, подруга ко мне присоединилась.

Вскоре нам принесли два куска мяса. Вином оно не пахло, зато было фактически сырым!

— Наверное, речь шла о мясе с кровью… — жалобно пролепетала Света. — Ты уж извини.

Вообще-то мы обе считаем — свинина должна быть хорошо пропеченной, с хрустящей корочкой, а иначе это полуфабрикат. Есть полуфабрикат представлялось странным. Просить дожарить? Неловко, да и не хватит словарного запаса.

Света хмуро ковырялась в тарелке, а я решила — где наша не пропадала. Должна же я попробовать хоть что-то из того, что нравится французам. До устриц и лягушачьих лапок дозрею вряд ли, но уж сейчас передо мной совершенно безобидный продукт, хоть и странно приготовленный (при условии, конечно, что его и впрямь хоть немного готовили). Интересно, проверяли ли мясо на наличие личинок? Говорят, они живут потом в желудке несколько лет. Но человеку, посещающему наш буфет, наверняка любая зараза нипочем — иммунитет уничтожит паразита на корню… И я смело умяла стейк до последнего кусочка.

Нет, не подумайте! Лувр, Оранжери, Клюни, Дорсе — мы побывали везде. Средневековые соборы, шикарные парки, знаменитые картины — было бы глупо их упустить. Но что сравнится с этими первыми часами в Париже — мы, пока еще бесприютные и не вполне уверенные, что обретем-таки крышу над головой, смотрим на Сорбонну, где снует молодой веселый народ, и медленно, смакуя, впихиваем в себя малосъедобное сырое мясо… и мы счастливы. Потому что если в прекрасном, увы, часто таится плохое, то и в плохом — прекрасное. Тем и хороша жизнь, не правда ли?

Лекция десятая,

в которой читатель простится, наконец, со злобным преподом, узнав его ближайшие перспективы и очередные тайны

Ещё младенцем, однажды где-то без спросу взял я с гербом и грифом бумагу;…и тёмной ночью, в степи безлюдной, дрожа от страха, большую яму я вырыл; и в этой яме свою бумагу, свернув два раза, на дне глубоком сокрыл, зарыл и место забыл.

Михаил Щербаков

Как известно, у нас, русских, неделя начинается с рабочих дней, заканчиваясь выходным — воскресеньем. В отличие, например, от англичан, которые ведут счет с воскресенья, завершая субботой, — по мне, весьма оптимистично, особенно если опустить мрачную середину.

Я не пойду на поводу ни у тех, ни у других. Мое гнусное повествование, как началось с работы, так ею и завершится. А потому что жизнь такая! Я ведь еще в предисловии обещала ужаснуть вас чистой, святой и непристойно голой правдой. А она, увы, заключается в том, что праздники пролетают незаметно, зато будни тянутся куда дольше, чем положено по календарю. Как в моем любимом анекдоте:

— Это просто невыносимо! Все работа, работа и ничего, кроме работы…

— И давно ты так живешь?

— Да вот с завтрашнего дня собираюсь приступать.

По счастью, в работе преподавателя масса моментов, способных порадовать самого взыскательного читателя, с удовлетворением сознающего, что его чаша сия благополучно миновала. Многое вам уже знакомо — заседания кафедры, интригующие справки из ФСБ или отсутствие аудиторий. Продолжить список до бесконечности мешает лишь гуманность.

Например, коллоквиум — нечто вроде репетиции экзамена для первокурсников, в результате которой хорошие ученики часть материала сдают заранее, а плохие хотя бы начинают понимать, чего от них хотят, и имеют шанс к сессии взяться за ум. Это мероприятие сильно уменьшает количество двоек в официальной ведомости (коллоквиум — мероприятие неофициальное, мы проводим его по собственной инициативе, чтобы студентам легче давался переход от школьной системы к вузовской). Так вот, не сомневаюсь: если б кто-нибудь из непосвященных знал, на какие ухищрения приходится идти ради возможности бесплатно в свое свободное время проделать тяжелейшую, выматывающую, однако необычайно полезную работу… рассказать вам, что ли? (Тут автор вспоминает и, не выдержав, начинает вслух хихикать.) Нет, пожалуй, остерегусь. Не уговаривайте и не уговаривайте (автор хихикает снова). Сейчас есть хоть небольшая надежда, что часть читателей все еще верит в мою нормальность (в конце концов, есть среди вас невнимательные или снисходительные), но, стоит поделиться подробностями, тут же обнаружу у дверей кафедры психиатрическую бригаду с набором смирительных рубашек.

В конце концов, в истинной женщине непременно должна быть загадка. Надеюсь, коллоквиум для загадки сгодится? Согласитесь, звучит интригующе. И не огорчайтесь — раз уж я в названии главы пообещала открыть вам очередные тайны, что-нибудь мне как честной девушке выдать придется. Пусть это будет метод проведения пересдач.

На первый взгляд, все просто: студенты, завалившие экзамен, приходят сдавать его снова. Раньше в подобном случае собиралась комиссия. Мне, например, не хочется брать на себя единоличную ответственность за судьбу человека. Да и вообще, наедине со мной у двоечников просыпаются самые гнусные инстинкты. Нет, вы не о том подумали! Они рыдают, бьются в эпилептических припадках и суют мне разнообразные купюры. А в присутствии свидетеля подобного никогда не происходит.

Однако с некоторых пор ассистентов на пересдачи, продолжающиеся почти весь семестр, выделять перестали. Как справедливо указало мне начальство, почему другие должны страдать из-за вашей плохой работы? Не умеете с первого раза поставить всем хорошие отметки — значит, решайте свои личные проблемы сами, не навязывая их кафедре.

Это прозвучало так, словно я обратилась с требованием купить мне на государственные деньги бриллиантовую диадему пороскошнее… или, того круче, предоставить к определенному часу молодого пылкого любовника. Нет уж, милочка, поскольку адекватность пересдач волнует исключительно тебя (все-таки я маньяк, никуда не денешься), то и выкручивайся, как умеешь.

Увы, уровень доходов не позволяет доценту оплачивать помощников из собственного кармана. Поверьте, общение с хвостистами — столь невеликое удовольствие, что маленькую сумму даже предлагать стыдно.

Ну, меня голыми руками не возьмешь! Я стала использовать бесплатный труд студентов — ох и правы средства массовой информации, обсуждая коррупцию в вузах. Хитрое ноу-хау состоит в следующем. Я приволакиваю парочку двоечников прямо на занятие чужой им группы. Пока я объясняю новый материал, подкидыши потихоньку готовятся, а на перемене отвечают. Поскольку хоть кто-то из остальных учащихся обязательно торчит в помещении, они невольно выступают в роли свидетелей. Вот такое у меня безотходное производство. Правда, приходится жертвовать единственными минутами отдыха, и не то что поесть, а даже, пардон, до туалета добежать некогда, зато обходится без эксцессов.

«Да что же это? — восклицает, наверное, вконец обескураженный читатель. — Книга о злом преподе на исходе, и хоть бы в одной главе описывалась нормальная, рутинная работа — везде совершенно абсурдные сложности. Почему у вас все не как у людей?»

Не огорчайтесь, я открою вам эту страшную тайну. Разгадала я ее не сама, а с помощью неоднократно упомянутого министра (вы правильно догадались: мой любимый автор афоризмов — не старомодный Ф. Ларошфуко, а гениальный Фурсенко А. А.). «Высшая математика убивает креативность», — проницательно заметил он. Ломоносов с его глупым математику только затем учить надо, что она ум в порядок приводит и ограниченный Суворов, откуда-то взявший, что математика — гимнастика ума, стыдливо перевернулись в гробах, а мне моментально стало ясно, в чем корень моих бед.

Какое несчастье, что много лет назад я опрометчиво позволила себе овладеть навыками интегрирования! Вот почему мне не удается рассадить двести человек в помещении, рассчитанном на семьдесят, и многое другое, что для креативного человека стало бы пустяком. Вот почему вечно переживаю из-за ерунды вроде качества занятий, вместо того чтобы, не утруждаясь, бодро расписываться в зачетках и бежать домой с мешком подарков. Нет, не стоят интегралы подобных жертв! Ни за что их не учите. И производные тоже. И пределы. На всякий случай советую также проигнорировать четыре действия арифметики — вдруг и они на нас плохо влияют? Сколько, например, по-вашему, будет дважды два? Если четыре, то диагноз неутешителен — ваша креативность на нуле.

Горе в том, что обратно из головы знания не выкинешь — у некоторых они впечатаны туда накрепко. Можно, конечно, сделать лоботомию на левом полушарии. Всего-то несколько надрезов в местах, отвечающих за логическое мышление, — и министр образования и науки (!) будет мною доволен. Чувствую, именно об этом будет его следующий указ.

Но пока средства на данную операцию еще не выделены бюджетом, приходится разрушать некреативный мозг математиков обходными путями. Рассказ о самом замечательном из них я приберегла напоследок. Потому что легче, для затравки пообщавшись с парой душевнобольных студентов и злобным марсианином, самолично отшкурить старую доску и перетащить сто стульев с этажа на этаж, чем один раз заполнить Индивидуальный План Преподавателя.

Раньше мы без него обходились. Работали себе и работали, считая, что главное — составить план занятий, а больше вроде как планировать нечего. Но не тут-то было! Последние два года наша деятельность подлежит строжайшему учету и контролю. Поверьте, советская бюрократия — просто бледная тень бюрократии нынешней.

Каждому преподавателю был выдан солидный журнал с множеством граф. Прежде всего, я с потрясением узнала, что рабочий день состоит из трех половин. Возможно, нематематику трудно меня понять, но сообщение, что Солнце вращается вокруг Земли, я бы перенесла гораздо легче. Орбиты планет вполне могут по каким-то причинам поменяться, однако половин в целом всегда ровно две. Тем не менее нам следовало подробно отчитаться обо всех половинах, включая мистическую третью (которую, с моей некреативностью, боюсь, не найти без доброй дозы марихуаны).

Потерев моментально заболевшие виски, я принялась читать правила заполнения таинственной бумаги. Оказывается, на проставление одного зачета нам полагается одиннадцать минут и пятнадцать секунд. Ну, ежели речь исключительно о росчерке в зачетке, десять минут тут явно лишние. Если же имеется в виду время, которое ты индивидуально общаешься с конкретным студентом, помогая сделать необходимые задания, так одиннадцать с четвертью минут за семестр уйдут лишь на ожидание, пока он, родимый, примостится рядом с тобой на стуле.

С экзаменом начальство неожиданно расщедрилось — выделило аж двадцать две минуты тридцать секунд. Я живо представила, как, глядя на часы, бодро выкрикиваю: «Ваше время истекло, кончайте разговор!» — прерывая человека на полуслове. В реальности, признаюсь, вместо этого обычно произносишь: «Хорошенько подумайте и ни в коем случае не спешите с ответом».

Так что, махнув рукой на вступительную часть, я перешла собственно к началу журнала.

«Внимание! Все необходимые позиции не поместятся в соответствующие строки индивидуального плана», — извещала заботливо вложенная кем-то бумажка.

Тут я уже впала в прострацию надолго. Не поместятся… и как прикажете реагировать? Пропустить что-нибудь? Или, возможно, объединять строки?

Вздохнув, я вновь вперилась в текст.

Далее следовало огромное количество различных вариантов. Радостно обнаружив «Лектор, у которого есть экзамен» (кто это, коли не я?), я прочла, что число студентов в потоке следует умножить на одну четверть. Результат, увы, вышел дробным — двадцать пять и три четвертинки. Я уже жаловалась на эмоциональное заражение. С трудом изгнав из воображения кошмарную картину трех четвертинок студента (непонятно, какую именно часть следовало отрезать, но любую было жалко), я перешла к более легкой процедуре умножения количества групп на два. Это меня взбодрило, и я без особых проблем перемножила число групп и часы, отведенные на лекции в семестр, покладисто поделив результат на двадцать. Однако дальше предлагалось страшное — все полученное сложить!

Я закрыла глаза, с трудом успокаивая бьющееся сердце.

«Тоже мне! — возмутится здравомыслящий читатель. — Взяла калькулятор да сделала, что велят. Еще математик называется!»

В том-то и проблема. Много десятилетий я твердила студентам, что нельзя складывать величины несовпадающих размерностей. «Три токаря тачали детали четыре дня. Сколько их всего?» «Семь», — не раздумывая, ответит нормальный человек. А математик очнется в дурдоме, где ему предстоит до конца жизни повторять кошмарный бред: «Сколько их всего? Три токаря плюс четыре дня!»

Стиснув зубы, я подчинилась жестокому требованию. В нем даже сверкнуло нечто разумное. Недавно я слышала по радио передачу, где обсуждались проблемы высшего образования. И там сообщили, что основная помеха его гармоничному развитию — ну, разумеется, преподаватели. Да, сказал эксперт, доцент стал жить победнее (что, как я поняла, большой плюс), однако свой статус он все равно менять не хочет. Слово доцент продолжает вызывать уважение, и сами они себя уважают, чем крайне затрудняют переход к новым, прогрессивным стандартам.

Так вот, сложение часов со студентами — весьма эффективное упражнение по понижению самооценки. Не исключено, что, если я стану выполнять его регулярно, моя вредоносность постепенно уменьшится, а то и вовсе сойдет на нет.

Не буду утомлять вас деталями, хотя каждая графа достойна подробнейшего изучения. Скажу лишь, что записей требовалось сделать огромное количество, причем иногда встречались угрожающие комментарии вроде: «Первый семестр плюс второй семестр. Писать только цифры, а не семестр. Знак плюс обязателен, но не суммировать!»

Особую пикантность всей этой канители придает то, что наша зарплата абсолютно не зависит от нагрузки. То есть десять у тебя учебных часов в неделю, двадцать или тридцать, ты получишь одинаковую сумму. Только не спрашивайте, почему это так. Очевидно, чтобы, глядя на расписание, сразу представлять свое место в кафедральной иерархии — чем больше пашешь за ту же ставку, тем оно, соответственно, ниже.

Ладно, к тому, что у меня часов обычно максимум, я привыкла. Поскольку я поступаю так, как считаю правильным, а не по указке марсиан, было бы странным оказаться у них на хорошем счету. Спасибо, что пока не удосужились съесть… украдкой трижды сплевываю и для подстраховки столько же раз стучу по дереву.

С чем никак не могу смириться, это с тем, что замены тоже не оплачиваются. То есть, если заболеешь, кто-то из коллег должен даром за тебя работать. А, поверьте опытному педагогу, иметь дело с чужими группами — удовольствие ниже среднего. Разве что закрыть глаза, заткнуть уши и просто перетерпеть полтора часа. На самом деле именно так и следует поступать, только не все способны.

Вон, например, недавно ровно без пяти два мне сообщили по мобильному, что в тот же день в четыре часа у меня замена. Я, разумеется, на лекции отключаю звук, но в перемену отслеживаю пропущенные вызовы. Увидела номер кафедры и простодушно перезвонила, а мне предлагают неожиданный подарок. А куда денешься? Не ехать же кому-то другому из дома, раз я нахожусь в институте.

Не без раздражения уточняю:

— Какая тема?

— Не знаю, — безмятежно отвечает секретарша. — Преподаватель вчера попал в больницу, а никто, кроме него, не знает, что они там проходили. Ну какая вам разница? С вашим опытом вы легко сориентируетесь.

— Хотя бы какой предмет? — жалобно пищу я в трубку, понимая, что серьезно вляпалась. — Математический анализ, геометрия, алгебра или теория вероятностей?

— Сейчас, — шуршит бумажками Мария Петровна — очаровательная женщина, которая всегда рада помочь ближнему. — Нашла в расписании! Алгебра.

Я вздрагиваю.

— А у меня с собой только задачник по математическому анализу. Выдумать самой примеры некогда — перемена заканчивается, пора на лекцию. Мария Петровна, что же делать?

— Господи, да в чем проблема? — удивляется секретарша. — Все понимают, что в таких условиях нормального занятия не проведешь. Главное, чтобы оно состоялось, остальное ерунда.

Легко сказать! Открою страшную тайну: за долгие годы я ни разу не пришла в институт не подготовившись. Даже если давала какую-то тему много раз, все равно повторяю заново. Не рискну сравнивать себя с гениальным пианистом Рихтером, однако часто вспоминаю его фразу: если я не тренируюсь один день, чувствую я сам, если два — замечает жена, через неделю — публика. В педагогике ситуация схожая.

— Я не справлюсь без задачника, — произношу я с такой твердостью, что бедной Марии Петровне становится ясно — меня не переубедишь.

— Погодите минуточку! — говорит она. — Вот, на кафедре в шкафу завалялось несколько книжек. Сейчас… есть и по алгебре, нашла. Вы после своей лекции как раз успеете добежать до нужного корпуса, а я поднесу одну из них к аудитории. Хорошо?

Доброжелательность обычно меня обезоруживает. Когда хамят, упираюсь всеми четырьмя лапами, а лаской из меня, боюсь, легко навить любое количество веревок.

— Хорошо, — мрачно соглашаюсь я, полная самых дурных предчувствий.

Одно из них состоит в том, что я останусь голодной, — я не ем после семи, а домой теперь возвращусь явно позже. Учитывая, что я и пообедать не успела, это не радует.

По окончании занятия я опрометью несусь в главное здание, надеясь хотя бы за пять минут до начала замены узнать у студентов тему и, просмотрев загадочный том, выбрать подходящие номера.

Фолиант оказался заслуженным — шестидесятых годов. И тут меня подстерегал удар с такой стороны, с которой я его никак не ожидала.

Если честно, я постоянно упрощаю программу и сейчас, например, не рискую обучать тому, что студенты неплохо понимали десять лет назад. Как ни крути, но хотя бы часть из них должна воспринимать преподносимый материал, иначе какой в занятиях смысл? Однако, видя постепенное ослабление, я даже не подозревала, насколько деградировала вузовская математика за последние полвека. Это был культурный шок.

Я выбрала самые простые из задач… хотя зачем говорить о ней во множественном числе? Мы справились за пару лишь с одной — и то не до конца, а я наверняка осталась в памяти студентов жестокой безумицей, пытающейся свести с ума и их. Единственный плюс всей этой истории — группа, полагаю, с безмерной радостью встретила потом своего постоянного преподавателя.

Могу ли я обречь на подобные муки коллегу? Большинство из нас приволакивается на работу даже с температурой — лишь бы ноги держали.

За примером и тут далеко ходить не надо. Не так давно я собиралась в гости к своей подруге и коллеге Кате (она преподает в медицинском институте). В пятницу я с трудом отвела три пары, борясь с желанием лечь на пол и закрыть глаза. Дома обнаружилось, что у меня температура тридцать девять. Снизив ее активным лечением, я поняла, что в понедельник и вторник на занятия еще приползти смогу (чувство долга, будь оно проклято), а вот в среду к Кате — сил не хватит, хоть мы с нею и договаривались.

В воскресенье звоню подруге, чтобы повиниться, а та отвечает:

— А я как раз собиралась звонить тебе. У меня сейчас температура под сорок, а вчера так плохо было — я даже в институт поехала на такси, иначе бы сознание потеряла. Так что встреча переносится.

— Может, чем на такси, лучше взять больничный? — попыталась вразумить ее я (хотя чья бы корова мычала! Однако я моложе, и мой букет болезней несколько менее цветущ). — Ты должна себя беречь. На тебе дети, внуки…

— Должна, — вздохнула собеседница. — Но как представлю, что кого-то заставят меня замещать — легче отработать самой.

Вот это и называется — профессиональная деформация.

Как бы там ни было, с индивидуальным планом мы развлекаемся уже два года, причем правила постоянно меняются. Со временем я вроде попривыкла. Как окажусь на кафедре, так вытаскиваю журнал и заполняю графу-другую — сразу много мне как существу нервному не осилить.

На самом деле, конечно, не совсем так. Обычно я думаю: «Надо, надо заняться индивидуальным планом», — но заставить себя удается примерно один раз из четырех. Иногда даже беру его в руки, однако не решаюсь открыть — очень уж противно.

В общем, я наивно полагала, что теперь он вряд ли чем-нибудь способен меня удивить. Но я недооценивала наше министерство!

В конце семестра, зайдя на кафедру специально с целью внести окончательные коррективы в любимый документ (а то еще из отпуска вызовут, обнаружив неполадки, это мы уже проходили), я нашла в нем таинственную записку. Послание доброжелателя гласило: «Сложив все полученные цифры, вы должны получить одну тысячу пятьсот пятьдесят — не больше и не меньше!»

Несколько опешив, я обратилась к секретарше:

— Вы не подскажете, что это значит?

— Очень просто, — объяснила Мария Петровна. — Вы ведь весь год заполняли план, правильно? Вам осталось совсем немного. Видите цифры в графах? Сложите их все. Только надо обязательно получить одну тысячу пятьсот пятьдесят, а то результат будет недействителен.

Я медленно опустилась на стул.

— Почему-то многие так реагируют, — сочувственно кивнула собеседница. — Хотя, казалось бы, стало гораздо проще. Раньше у всех получались разные цифры, а теперь одинаково — одна тысяча пятьсот пятьдесят.

— Но как, — возопила я, — как я могу получить такое число, если у меня выходит совсем другое! Это же арифметика, понимаете, арифметика!

Мне вспомнилась фраза из анекдота: нет ли у вас другого глобуса? Проблема в том, что арифметика объективна, другой не может существовать даже на Марсе.

— Ладно, — улыбнулась Мария Петровна. — У меня есть совет специально для таких, как вы. Если у вас перебор часов, уменьшите их до нужного количества в любой из строк. А если нехватка…

И она от руки щедро вписала новую графу. Название было более чем подозрительно: Индивидуальная работа по заданию зав. кафедрой.

— Ровно сколько надо, столько туда и поставьте.

— Интим не предлагать… — неслышно прошептала я, глядя на смутившую меня фразу.

Хотя нельзя быть такой испорченной! Необязательно ведь интим, правда? Может, я сажала цветочки у начальника на даче? Или мыла окна на кафедре. Или, например, ночью тайком снимала дворники с машин опрометчивых водителей. Что наиболее вероятно, поскольку работа явно такого свойства, что на бумаге ее лучше не конкретизировать.

— Не грустите, — с сочувствием прервала мои размышления секретарша. — Хотите, я вас порадую?

— Хочу! — взбодрилась я.

— Осенью бюджетников ждет повышение зарплаты, — тоном опытной гадалки заявила собеседница.

Известие меня живо заинтересовало.

— На много?

— Вас, доцентов, на триста семьдесят девять рублей, — заглянув в листочек, отчиталась Мария Петровна.

Я, не удержавшись, громко заржала.

— Вот, — доброжелательно продолжила секретарша, — все так реагируют. Я же знала, что вас развеселю.

Признаюсь, особо умиляла девятка в конце. Триста восемьдесят мы, очевидно, уже не заслужили.

Сразу вспоминается замечательное разъяснение, вычитанное мною в любимом журнале «Наука и жизнь».

Работа — это сила, умноженная на путь (A = F x S). Путь — скорость, умноженная на время (S = v х t, А = F x v х t). Кроме того, как известно, знание = сила и время = деньги. Подставляя это в формулу для работы и выражая деньги, получаем: ДЕНЬГИ = РАБОТА/(ЗНАНИЕ х СКОРОСТЬ). То есть при одном и том же объеме работ, чем больше у тебя знаний и чем быстрее ты справляешься, тем меньше получаешь.

Согласитесь, в этом есть рациональное зерно?

— Какая дивная формула, — раздался из-за спины голос Веры Георгиевны. — И главное, вечная.

Я автоматически выпрямилась, одернула юбку и попыталась хоть немного отряхнуть рукав от мела. Присутствие Веры Георгиевны всегда действует на меня мобилизующе.

Обернувшись, я увидела у нее в руках огромный букет. Он состоял в основном из орхидей, но были там и другие цветы. А самое удивительное — в центре примостилась птичка дивной красоты и пушистости. Правда, искусственная, но выглядела словно живая.

— Студенты подарили? — не без тени зависти спросила я.

— Бывшие студенты, — с легкой улыбкой поведала собеседница. — Удивительно, правда? Они ведь совершенно не обязаны нас помнить. Если мы делаем свою работу хорошо, то потому, что считаем это правильным, а не ради благодарности. Но как все-таки приятно, когда к тебе приходят через несколько лет и говорят добрые слова!

Я кивнула. Когда я работала первый год, со мною произошла печальная история. Ее даже историей не назовешь — так, необходимый жизненный опыт. С частью студентов я контактировала довольно близко — встречала в общежитии вместе с ними праздники, пела там собственные песни под гитару. В конце концов, разница в возрасте между нами была несущественной… хотя, признаюсь, первая же попытка найти общий язык вне математики сразу выявила различие поколений.

— Александра Игоревна, как вы относитесь к воскресенью? — застенчиво спросил меня на перемене староста.

Остальные учащиеся, стоя рядом, напряженно ждали ответа.

Я, чувствуя судьбоносность момента, с осторожностью уточнила:

— Вы подразумеваете день недели или религиозное верование?

— Э? — опешил собеседник. — Я подразумеваю рок-группу.

Я навсегда запомнила, как эти студенты поздравили меня с днем рождения. Прихожу на занятия — там пусто. Я опешила. Вдруг открывается дверь, и ко мне торжественно шествует ученик с розой. Вручает ее мне, дверь снова открывается — за ней стоит следующий. И так двадцать три раза — как раз по числу моих лет.

Закончив курс математического анализа, они позвали меня проводить белые ночи. Мы гуляли по центру — Медный всадник, Адмиралтейская игла, разведенные мосты — и беседовали о смысле жизни и других удивительных, непрактических, важнейших в мире вещах. А под утро меня вдруг пронзило: скорее всего, я никого из группы больше никогда не увижу. Впрочем, даже если увижу, мы станем чужими. Студенты уходят, а мы остаемся. Это правильно. Нельзя всю жизнь пробыть семнадцатилетним. Блажен, кто смолоду был молод, // блажен, кто вовремя созрел. Они, созрев, меняются, а их место займут другие, и я должна помнить об этом каждую минуту, расставаясь с прошлым без сожалений.

Не скрою, урок был болезненным, однако подействовал раз и навсегда, словно хорошая прививка. Зато с тех пор добрые слова, сказанные о ком-то из нас спустя годы, приносят мне особую, ни с чем не сравнимую радость. Я понимаю, насколько они ценны.

— Деньги — далеко не главное в жизни, — продолжила Вера Георгиевна. — Поверьте, девочка, моему опыту.

Я вздохнула.

— Боюсь, без них мне не удастся путешествовать, ходить в театр и покупать книги. — И, поразмыслив, честно добавила: — А также есть, пить, одеваться и ездить в общественном транспорте на работу.

— Глупо спорить с тем, что деньги нужны, а в каких-то ситуациях, увы, судьбоносны, — согласилась собеседница. — Но судьба обычно устраивает так, что, если вам что-то по-настоящему необходимо, вы так или иначе это получите. Разве нет?

— Да, — удивилась я. — Стоило подорожать билетам в «Мариинку», как появилась возможность заказывать третий ярус через наш профком. Еще я вечно вылавливаю через Интернет дешевые авиабилеты и отели со скидкой. А когда трудно стало находить жизнерадостные новые книги, я научилась писать их сама.

— Вот видите, — обрадовалась Вера Георгиевна. — Да, у нас с вами никогда не будет стеклопакетов в окнах и модной дорогой одежды, а прежде, чем пойти в буфет, придется долго пересчитывать деньги в кошельке и, возможно, предпочесть полезное здоровью голодание. Однако по-настоящему необходимое у нас есть и, надеюсь, будет всегда.

Я хмыкнула.

— Хотите сказать, мы дауншифтеры?

— Идущие вниз по лестнице? — изумленно перевела собеседница. — О чем вы?

— Довольно модный сейчас термин, — объяснила я. — Я недавно специально посмотрела значение в Интернете. В целом имеется в виду отсутствие стремления к большому заработку и карьерному росту, да и вообще отказ от общепринятых жизненных целей в пользу собственных. А в конце написано самое замечательное: в наиболее тяжелых случаях дауншифтер может стать учителем в сельской школе или, на худой конец, преподавателем в престижном вузе. Где вскоре и спивается.

Признаюсь, прочтя это, я весь вечер хихикала.

— Спивается? — заинтересованно повторила Вера Георгиевна. — Это отменная мысль. Особенно учитывая, что сегодня последний день семестра.

Я радостно вскинулась.

— У метро есть неплохой магазинчик. Я за пять минут сгоняю туда-обратно. Ждите!

— Если вы не против, — скромно продолжила коллега, — я бы предпочла шампанское, но, разумеется, брют. Хотя сухое красное вино тоже совсем неплохо — конечно, при условии, что оно розлито там же, где произведено. О закуске можно не беспокоиться — мне вместе с цветами как раз преподнесли вот эти конфеты.

И она продемонстрировала роскошную прозрачную коробку, в которой сияли крупные золотые шары безмерно привлекательного вида.

— Я скоро вернусь… — бросила я уже на бегу, подхватывая сумку. — Этот день непременно надо отметить!

Послесловие,

оно же приглашение к праздничному столу. Садитесь, дорогие, — пора…

Третьим номером, видимо, буду я сам. То есть бывший герой, мореплаватель, плотник и прочее. Только не член никаких академий.

Без меня панораме не быть, как не быть ей без многих ещё номеров, различимых слабее и даже не названных в этой связи.

Михаил Щербаков

Вот и подошло к концу мое суровое повествование, вероятно, не во всем складное, зато безусловно правдивое. Сожалеешь ли ты, дорогой читатель, или облегченно вздыхаешь: наконец, отмучился? Ты ведь не мог не заметить, как упорно глава за главой я обращалась к тебе лично. Конечно, это старомодный прием, не принятый в современной литературе, но, если честно, мне уже давно безумно хотелось поговорить с тобою прямо, лицом к лицу. А когда нельзя, но очень хочется, то можно, правда?

Знаете, как я себе это представляю? У меня день рождения. Тот самый, для которого приобретены три торта с настоящим кремом, один другого калорийнее. Галя наготовила вкуснейшей еды — например, запеченную свинину с черносливом и салат «Цезарь» с креветками, залитый специальным соусом на лимонном соке. А я начинила тарталетки лососем с ананасами и намазала икрой бутерброды. Ладно уж, не поленюсь и специально ради вас дополнительно приготовлю селедку под шубой. Там все трется на терке — с подобной процедурой я, пожалуй, справлюсь.

В баре теснятся бутылки. Я их любовно подбирала несколько месяцев. Это шампанское разнообразных и необычных сортов. Цимлянское розовое, «Абрау-Дюрсо юбилейное», «Фанагория мускатная», «Массандра брют», «Новый свет» трехлетней выдержки (хочется верить, после его употребления выдержки прибавится и у нас всех, ведь она нам совершенно необходима). И это далеко не полный список! Я уже подготовила специальный блокнотик, куда Оля будет записывать результаты дегустации. В прошлый раз, когда мы сравнивали сухие красные вина, у нее получилось замечательно! Я весь год потом с упоением перечитывала гениальные строки: Галя говорит, букет простоват. Лена похвалила ореховый привкус. Шура отметила интересную терпкость. А бедная Света зачем-то приехала на машине…

Конечно, у меня в гостях сестра Лена, которая работает экскурсоводом и рассказывает такие истории про свой нелегкий труд, что все мои мрачные байки кажутся милыми и безобидными. Оля — учительница, столь безмерно обаятельная, что долгие годы не могла понять вопроса о том, как она справляется на уроках с дисциплиной, — дети, любуясь ею, безо всяких педагогических приемов вели себя идеально.

Галя, разумеется, тоже тут. Она живет в пригороде, и на ней, помимо нелегкой работы на железной дороге, огромный огород — если его не возделает она, этим займутся больные родители, чего подруга допустить никак не может. Однако сегодня она таки вырвалась и, забыв про свои болячки, весело отплясывает канкан. Рядом Света, с которой мы вместе путешествуем. Она опять приехала на машине и позволяет себе лишь нюхать пробки от шампанского, но все равно дурным голосом горланит вместе с нами веселые деньрожденные песни: «Ну-ка, мечи стаканы на стол», «Перья долой, подать фужеры», «Все будет обалденно» и, разумеется, мою любимую «Лысую ворону» («Я дама без амбиций, // но гордый нрав со мной» — ну разве это сказано не про нас всех?).

Ура, и Катя из медицинского здесь, хоть у нее и был накануне сердечный приступ, а непосредственно сегодня утром одна дочка сообщила, что разводится с мужем, а вторая — что только что встретила на улице свою единственную в жизни любовь (на моей памяти уже десятый раз) и, оставив детей на бабушку, завтра уматывает в Петропавловск-Камчатский. Да, еще Катин бывший муж серьезно заболел и переселился к ней, потому что молодая жена плохо за ним ухаживает. Подруга сообщает новости спокойно и весело — самая старшая из нас, она столько в жизни пережила, что подобные мелочи не способны вывести ее из душевного равновесия.

Думаете, все? А Маша, с которой мы дружим… не буду извещать, сколько лет, но поверьте — так долго не живут. Мы учились вместе в университете, а сейчас на пару посещаем «Мариинку», причем наши пристрастия удивительно схожи. Кстати, о пристрастиях… и мы поднимаем тост за скромно потупившуюся Веронику, которая не только, подобно нам с Машей, обожает балет, но и регулярно устраивает встречи с танцовщиками. Это нелегко организовать, однако она каким-то чудом справляется, причем исключительно на энтузиазме, которым легко заражает окружающих. Звезды балета совершенно бесплатно приходят к нам, верным зрителям, и говорят, говорят, говорят — с той же светлой радостью, с которой обычно мы на них смотрим, а в эти удивительные вечера их слушаем.

А вот и Наташа. Она нашла меня через Интернет, прочтя мои книги, и вписалась в компанию так непринужденно, словно была в ней всегда.

— А мне и кажется, что я знаю тебя долгие годы — с того момента, как впервые раскрыла «Летний отдых», — с легким смущением призналась гостья.

Как вы заметили, компания сугубо женская. Если честно, раньше я звала на день рождения также и мужчин, однако деликатные подруги при них стеснялись пить столько, сколько хотелось, вечно обрывали себя, затронув неподходящую тему, и отказывались переодеться в халат и плюхнуться прямо на ковер, как бы об этом ни мечтали. И я решила вспомнить старое правило: главное — не смешивать, и все будет в порядке.

Однако виртуально нам мужчины не помеха, даже, поверьте, наоборот. Я продолжаю праздничный стол далеко в бесконечность и следом за Наташей усаживаю других своих читателей любого возраста и пола. Скажу точно — среди них нет ни Больших Начальников с Марса, ни шоуменов с Венеры. Это обычные земные люди, жизнь которых состоит из будней и праздников. Более того — это жители нашей страны, той самой, которую не понять умом и не измерить общим аршином.

Мне часто вспоминаются лермонтовские строки: Люблю отчизну я, но странною любовью! // Не победит ее рассудок мой.

«Разве любить отчизну странно? — удивится европеец. — Зачем поэт извиняется? А почему это чувство надо побеждать рассудком?»

Нам с вами все ясно без долгих объяснений. Рассудок твердит, что любить страну, которая так с нами обходится, воистину странно. Но, как всегда, победит не он, и мы с незнакомой многим отрадой будем наблюдать ее степей холодное молчанье, ее лесов безбрежных колыханье и просто жить в ней, как умеем.

Присаживайтесь, дорогие! Давайте выживать вместе. Людям с эмоциональным заражением необходимо поддерживать друг друга. Честное слово, только ради вас я и пишу свои книги — то есть не ограничиваюсь устным сочинением историй, а с не свойственным мне трудолюбием часами сижу за компьютером, набирая звучащий в голове текст. Поверьте, занятие долгое и скучное, к тому же от него рябит в глазах, болит спина и опухают ноги. Куда приятнее было бы просто фантазировать, лежа на диване. Но я знаю, что работаю не зря. Пусть нас не очень много, убежденных дауншифтеров, однако я такая не одна. И если вы дочитали мое безумное повествование до конца, то, полагаю, вы непременно наш человек и тоже сейчас произносите: да, я не один. Иногда этого достаточно для хорошего настроения.

Хотя, конечно, не помешает еще немножко удачи.

— Пусть нам повезет так, как мы этого заслуживаем, — предложила тост я.

— Нет! — в ужасе завопила Лена, не дав мне поднести бокал ко рту. — Не надо пить! Мало ли что… откуда мне знать, чего я заслуживаю?

— Ладно, — подумав, скорректировала пожелание я. — Пусть нам повезет существенно больше, чем мы заслуживаем.

Теперь все согласились. Надеюсь, и вы не против? Сидя за длинным праздничным столом, я повторяю тост: пусть нам повезет существенно больше, чем мы заслуживаем. Да, да, да! Ведь мы с вами этого, безусловно, достойны…

Content

Александра Мадунц
ОСТОРОЖНО! ЗЛОЙ ПРЕПОД!

Предисловие, из которого читатель узнает об авторе очень страшные вещи. И не жалуйтесь потом, что вас не предупреждали…

Лекция первая, где читателя подстерегает неожиданная радость, — может, вас зря пугали, и автор все же не маньяк?

Лекция вторая, возможно, наиболее увлекательная, поскольку целиком состоит из наглого плагиата. Автор честно признается — самому ему подобного не выдумать!

Лекция третья, лирическая, в которой автор делает удивительное открытие — хорошо быть молодым!

Лекция четвертая, из которой проницательный читатель, наконец, узнает, что же главное в работе преподавателя. Непроницательный рано обрадовался — ему тоже не отвертеться

Лекция пятая, посвященная праздникам. Пока только двум, но впереди немало других…

Лекция шестая, в которой обнаруживается, что бытие определяет сознание. Да, я материалист и горжусь этим!

Лекция седьмая о любви. Причем, удивительное дело, не к работе, а, наоборот, к мужчине… в некотором смысле по крайней мере. Ага, заинтригованы?

Лекция восьмая о злобных преподах. Рассказ неумолимо близится к концу, а тема злобности явно раскрыта пока недостаточно

Лекция девятая о праздниках, которые всегда со мной. А теперь они будут и с вами…

Лекция десятая, в которой читатель простится, наконец, со злобным преподом, узнав его ближайшие перспективы и очередные тайны

Послесловие, оно же приглашение к праздничному столу. Садитесь, дорогие, — пора…