Бак Пэрл

Земля

Глава I

Это был день свадьбы Ван-Луна. Сначала, открыв глаза во тьме полога над кроватью, он не мог понять, почему сегодня рассвет кажется не таким, как в другие дни. В доме стояла тишина, нарушаемая только слабым, прерывистым кашлем старика-отца, спальня которого отделялась от спальни сына средней комнатой. Кашель старика всегда был первым звуком, раздававшимся в утренней тишине. Обычно Ван-Лун лежал и прислушивался к нему, пока дверь старика не начинала скрипеть, поворачиваясь на деревянных петлях, и кашель не слышался ближе. Но в это утро он не стал дожидаться. Он вскочил и раздвинул полог кровати. Рассвет был мглистый и румяный; сквозь квадратное отверстие маленького окна, в котором трепались на ветру обрывки бумаги, сверкал клочок бронзового неба. Он подошел к окну и отодрал бумагу.

— Теперь весна, и мне это не нужно, — прошептал он.

Ему стыдно было сказать вслух, как ему хочется, чтобы сегодня в доме было чисто. В окно с трудом проходила рука, и он просунул ее наружу, чтобы узнать, какая сегодня погода. Теплый, насыщенный влагой ветер тихо дул с востока, по временам налетая с легким шорохом. Это был добрый знак. Полям нужен был дождь, чтобы они принесли урожай. Сегодня простоит сухая погода, но через несколько дней, если ветер не уляжется, будет дождь. Это хорошо. Еще вчера он говорил отцу, что если эта солнечная погода простоит еще несколько дней, то пшеница не нальет колоса. А теперь небо словно нарочно выбрало этот день, чтобы поздравить его. Земля принесет урожай.

Он торопливо вышел в среднюю комнату, на ходу подтягивая синие штаны и завязывая пояс из синей бумажной материи. Верхнюю часть тела он оставил обнаженной, покуда не нагреет воды и не вымоется. Он прошел в пристройку, служившую кухней, и в темноте из угла рядом с дверью бык повернул к нему голову и глухо заревел. Кухня была сложена из необожженных кирпичей, как и самый дом, из больших квадратов глины, выкопанных с их поля, и покрыта соломой от их пшеницы. Из своей глины его дедушка сложил и печку, обожженную и закоптелую от многолетней стряпни. На печи, сложенной из глины, стоял глубокий круглый чугунный котел. Этот котел он налил до половины, черпая воду тыквой из большого глиняного горшка; он черпал бережно, потому что вода была на вес золота. Потом, после минутного колебания, он вдруг поднял горшок и вылил всю воду в котел. В этот день он вымоется с ног до головы. С тех пор, как он был ребенком и сидел на коленях матери, никто не видел его тела. А сегодня его увидит женщина, и ему хочется, чтобы оно было чистым.

Он зашел за печку и, набрав горсть сухой травы и соломы, лежавших в углу кухни, старательно уложил их в устьи печки, расправляя каждую травинку. Потом высек огонь старым кремнем и огнивом, сунул в солому, и пламя вспыхнуло.

Сегодня последний раз ему приходится разводить огонь самому. Он разводил его каждое утро с тех пор, как шесть лет тому назад умерла его мать. Он каждое утро разводил огонь, кипятил воду, наливал ее в чашку и нес в комнату отца, где старик сидел на постели, кашляя и нащупывая ногами башмаки на полу. Все эти шесть лет старик каждое утро дожидался, пока сын принесет ему горячей воды, чтобы смягчить кашель. Теперь и отец и сын могли отдохнуть. Скоро в дом войдет женщина. Ван-Луну не придется больше вставать на рассвете и зимой и летом и разводить огонь. Можно лежать в постели и дожидаться, пока ему тоже принесут чашку кипятку, а в урожайные годы — и чаю. В некоторые годы это случалось.

А если устанет женщина, то огонь будут разводить ее дети, много детей, которых она народит Ван-Луну. Ван-Лун перестал поддерживать огонь при мысли, что по этим трем комнатам будут бегать дети. Ему всегда казалось, что трех комнат для них слишком много, и дом их наполовину опустел с тех пор, как умерла мать. Приходилось постоянно оберегать дом от вторжения родственников, живших более тесно; особенно заискивал дядя, у которого был целый выводок детей.

— И зачем двоим одиноким мужчинам столько места? Почему бы отцу с сыном не спать на одной кровати? Старик будет кашлять меньше, если молодой сын согреет его своим телом.

Но старик неизменно отвечал:

— Я берегу свою постель для внука. Он будет греть мои кости на старости лет.

Теперь будут и внуки, пойдут внуки за внуками! Придется поставить кровати по стенам и в средней комнате. Дом будет полон кроватей.

Пламя в печи погасло, пока Ван-Лун думал о кроватях, которые появятся в доме, и вода в котле начала стынуть. Темная фигура старика показалась в дверях, он придерживал рукой незастегнутое платье. Задыхаясь от кашля и отхаркиваясь, он простонал:

— Почему до сих пор нет воды и мне нечем согреть грудь?

Ван-Лун удивленно смотрел на отца и потом, придя в себя, устыдился.

— Солома отсырела, — пробормотал он из-за печки, — ветер сегодня сырой.

Старик непрерывно кашлял до тех пор, пока не вскипела вода. Ван-Лун налил кипятку в чашку и после минутного раздумья открыл фаянсовый кувшин, стоявший на печке, достал оттуда щепотку сухих, свернувшихся в трубочку листьев и бросил их в воду. Глаза старика жадно сверкнули, и он начал жаловаться:

— К чему лишние расходы? Пить чай все равно, что тратить серебро.

— Сегодня особенный день, — ответил Ван-Лун с коротким смехом. — Пей и радуйся!

Старик ухватился за чашку сморщенными, узловатыми пальцами, что-то бормоча и словно похрюкивая. Он смотрел, как листья развертываются и распускаются на поверхности воды, и все не решался выпить драгоценный напиток.

— Остынет, — заметил Ван-Лун.

— Верно, верно, — сказал отец встревоженно и начал пить большими глотками горячий чай.

Старик наслаждался, как ребенок. Но все же он не настолько забылся, чтобы не видеть, как Ван-Лун щедрой рукой переливает воду из котла в глубокую деревянную лохань. Он поднял голову и уставился на сына.

— Тут воды хватит на целый огород, — сказал он неожиданно.

Ван-Лун молчал, вычерпывая воду до последней капли.

— Довольно, говорю я тебе! — закричал отец.

— Я еще ни разу не мылся с Нового года, — тихо ответил Ван-Лун.

Ему стыдно было сказать отцу, что он хочет вымыться дочиста, потому что сегодня его тело увидит женщина. Он заторопился и понес лохань в свою комнату. Дверная рама в его комнате перекосилась, и дверь прикрывалась неплотно: старик засеменил в среднюю комнату и, приложив губы к дверной щели, закричал:

— Плохо будет, если мы начнем так стараться ради женщины: чай с раннего утра и все это мытье!

— Это только сегодня! — крикнул в ответ Ван-Лун. — Я вылью воду на гряды, когда кончу, и она не пропадет.

Старик промолчал, и Ван-Лун развязал пояс и сбросил с себя одежду. В полосе света, падавшей из окна, он окунул в дымящийся кипяток полотенце, отжал его и начал с силой тереть свое смуглое гибкое тело. Хотя воздух показался ему теплым, ему стало холодно, когда он начал мыться, и быстрыми движениями он опускал полотенце в воду и выжимал его, пока все его тело не окуталось облаком тонкого пара. Потом он подошел к сундуку, который принадлежал его матери, и достал чистый синий халат. Может быть, ему будет холодно сегодня без ватной зимней одежды, но он чувствовал, что не в состоянии надеть ее на чистое тело. Верх был рваный и грязный, и вата лезла из дыр серыми, свалявшимися клоками. Ему не хотелось, чтобы женщина в первый же день увидела его в грязной одежде, с торчащей из дыр ватой. Потом ей придется стирать и чинить, но не в этот первый день. Поверх синей бумажной куртки и штанов он надел длинный халат, из той же материи, — его единственный длинный халат, который он носил только по праздникам и надевал не больше десяти раз в год. Быстро перебирая пальцами, он расплел длинную косу, лежавшую вдоль спины, и, взяв деревянный гребень из ящика маленького колченогого стола, начал расчесывать волосы.

Отец опять подошел ближе и приложил губы к дверной щели.

— А мне что же, так ничего и не есть сегодня? Если я с утра не поем, у меня все кости ноют.

— Иду, иду! — отвечал Ван-Лун, быстро заплетая косу и перевязывая конец черным шелковым шнурком с кисточкой.

Подумав минуту, он снял халат и, обмотав косу вокруг головы, пошел выносить лохань с водой. Он совсем забыл о завтраке. Он сделает болтушку из кукурузной муки и даст отцу поесть. Сам он есть не хотел. Шатаясь, он донес лохань до порога и вылил на землю тут же, за дверью; выливая, вспомнил, что извел всю воду из котла на мытье и что ему придется снова разводить огонь. Он рассердился на отца.

— Этот старый дурень только и думает, как бы поесть и попить, — шепнул он в устье печи, но вслух ничего не сказал.

Сегодня в последний раз он готовит обед для старика. Он принес в ведре воды из колодца за дверью и налил немного на дно котла. Вода быстро вскипела, он замесил болтушку и понес ее старику.

— Сегодня вечером, отец, мы будем есть рис, — сказал он — А пока вот тебе кукуруза.

— В корзине осталось очень мало риса, — сказал старик, садясь за стол в средней комнате и размешивая палочками густую желтую массу.

— Ну что же, тогда мы меньше съедим в весенний праздник, — ответил Ван-Лун.

Но старик не слышал. Он громко хлебал из своей чашки. Ван-Лун ушел в свою комнату, снова надел длинный синий халат и размотал косу. Он провел рукой по бритой голове и щекам.

Может быть, лучше опять побриться? Солнце еще только всходит. Он успеет сходить на улицу цырюльников и выбриться, прежде чем отправиться в дом, где его ждет будущая жена. Если бы у него были лишние деньги, он побрился бы. Он достал из пояса маленький грязный мешочек из серой материи и пересчитал деньги. Всего было шесть серебряных монет и большая горсть медяков. Он еще не говорил отцу, что позвал друзей на ужин. Он пригласил двоюродного брата, младшего сына дяди, и самого дядю как брата отца и троих соседей-крестьян из своей деревни. В это утро он решил принести из города свинины, небольшую рыбу и горсть каштанов. Можно даже купить немного молодого бамбука с Юга и говядины, чтобы потушить ее вместе с капустой, которая растет у него на огороде. Но это только в том случае, если у него останутся деньги от покупки бобового масла и сои. Если он побреет голову, то ему нехватит на говядину. Все-таки он побреет голову, — решил Ван-Лун неожиданно. И он ушел из дому, не говоря ни слова старику.

Было раннее утро, когда он вышел на улицу. Заря была темнокрасная, солнце поднималось из-за облаков на горизонте и сверкало на росинках, покрывавших всходы ячменя и пшеницы. По крестьянской привычке, Ван-Лун нагнулся посмотреть колосящиеся всходы; колосья были еще пустые и ждали дождя. Он втянул воздух и тревожно посмотрел на небо. По темным, тяжело двигающимся облакам видно было, что собирается дождь. Он купит курительную палочку и поставит ее в маленьком храме богу Земли. В такой день можно это сделать.

Он шел полями по извилистой и узкой тропинке. Впереди поднималась серая городская стена. За воротами в этой стене, через которые он пройдет, стоит большой дом Хуанов, где с самого детства живет в рабынях его будущая жена. Некоторые говорят: «Лучше жить одному, чем взять в жены рабыню из знатного дома». Но когда он сказал отцу: «Разве у меня никогда не будет жены?» — отец ответил:

— Свадьба по теперешнему времени обходится дорого, а все женщины еще до замужества требуют золотых колец и шелковых платьев, так что бедняку только и остается, что жениться на рабыне.

Его отец тогда же собрался и пошел в дом Хуанов и спросил нет ли у них лишней рабыни.

— Только не из слишком молоденьких и, главное, не из очень красивых, — сказал он.

Ван-Луну было тяжело, что она будет некрасива. Было бы хорошо иметь красивую жену, чтобы другие мужчины поздравляли его и завидовали. Отец, видя его недовольное лицо, закричал:

— А на что нам красивая женщина? Нам нужно, чтобы женщина смотрела за домом, рожала детей, работала в поле, — а разве красивая женщина будет все это делать? У нее на уме будут только наряды. Нет, нам красивых женщин не нужно. Мы крестьяне. А кроме того, где это слыхано, чтобы хорошенькая рабыня оставалась девушкой? Все молодые господа досыта наиграются с ней. Лучше быть первым с безобразной женщиной, чем сотым с красавицей. Не думаешь ли ты, что твои крестьянские руки понравятся красивой женщине больше, чем нежные руки богача, и что твое загорелое лицо покажется ей лучше, чем золотистая кожа тех, кто брал ее для удовольствия?

Ван-Лун знал, что отец говорит правду, тем не менее ему пришлось пережить внутреннюю борьбу со своей плотью. Потом он сказал резко:

— Я не женюсь на ней, если она рябая или с заячьей губой.

— Посмотрим, есть ли из чего выбирать, — отвечал отец.

Женщина оказалась не рябая и не с заячьей губой. Это было ему известно, но это было и все. Они с отцом купили два серебряных золоченых кольца и серебряные серьги, которые отец отнес к хозяину женщины в знак помолвки. И больше Ван-Лун ничего не знал о своей будущей жене. Разве только то, что сегодня он может пойти за ней и привести ее.

Он вошел под прохладные и темные своды городских ворот. Мимо ворот целый день сновали водоносы, везя тачки, нагруженные большими кадками воды, и вода плескалась из кадок на каменные плиты. Под воротами, пробитыми в толстой стене, сложенной из кирпича и глины, всегда было сыро и прохладно, — прохладно даже в летний день. И продавцы дынь раскладывали на каменных плитах свой товар — дыни, разрезанные пополам, утоляющие жажду своей сочной и прохладной мякотью. Дынь еще не было, время для них еще не пришло, но корзины мелких и жестких зеленых персиков стояли вдоль стен, и продавцы выкрикивали:

— Первые весенние персики, первые персики! Покупайте и ешьте, очищайте ваши желудки от зимней отравы!

Ван-Лун подумал: «Если она их любит, я куплю ей пригоршню, когда мы пойдем обратно».

Ему трудно было представить себе, что, когда он снова пройдет под этими воротами, позади него будет итти женщина.

За воротами он свернул направо и через минуту очутился на улице цырюльников. Раньше него пришло немного народу: несколько человек крестьян, которые привезли овощи накануне ночью, чтобы продать их рано утром на рынке и вернуться к полевым работам. Всю ночь они дремали, дрожа от холода и согнувшись над своими корзинами, а теперь эти корзины стояли пустыми у их ног. Ван-Лун свернул в сторону, чтобы его не узнали, потому что сегодня он не хотел слышать обычные шутки. По всей улице длинными рядами стояли цирюльники за своими столиками, и Ван-Лун подошел к самому дальнему и сел на стул, сделав знак цырюльнику, который стоял, болтая с соседом. Цырюльник сейчас же подбежал и налил воды в медный тазик из стоявшего на жаровне чайника.

— Начисто побрить? — спросил он деловито.

— Да, голову и лицо, — ответил Ван-Лун.

— Уши и ноздри прочистить? — спросил цырюльник.

— А сколько за это нужно доплачивать? — осторожно осведомился Ван-Лун.

— Четыре медяка, — сказал цырюльник, начиная полоскать черную суконку в горячей воде.

— Я дам тебе два, — сказал Ван-Лун.

— Тогда я прочищу одну ноздрю и одно ухо, — быстро возразил цырюльник — Которое хочешь, левое или правое? — Он скроил рожу, глядя на соседа-цырюльника, и тот расхохотался.

Ван-Лун заметил, что попал в руки к шутнику, и, безотчетно ставя себя ниже его, как и всегда при встрече с горожанами, хотя бы это были цырюльники и вообще невысокого полета люди, он ответил:

— Как хочешь, как хочешь…

Он покорно дал цырюльнику мылить себя, тереть и брить, и так как тот был щедрый малый, то без добавочной платы ловкими шлепками по плечам и спине размял ему мускулы. Брея Ван-Луна, он так отозвался о его наружности:

— Парень был бы неплох, если бы остригся. Теперь новая мода — обрезать косы.

Его бритва ходила так близко от небритой макушки Ван-Луна, что тот закричал:

— Нет, нет, мне нельзя стричься, не спросившись у отца!

И цырюльник засмеялся и оставил в покое его макушку. Побрившись и отсчитав деньги в сморщенную от воды ладонь цырюльника, Ван-Лун на мгновенье пришел в ужас. Какие траты! Но идя по улице и ощущая свежий ветер на чисто выбритой коже, он сказал себе: «Ведь это только раз в жизни!»

Потом он пошел на рынок, купил свинины и смотрел, как мясник заворачивает покупку в сухой лист лотоса; потом, после некоторого колебания, купил немного говядины. Когда все было куплено, даже квадратики творога из сои, дрожащие, как студень, на капустном листе, он зашел в свечную лавку и там купил две курительных палочки. После этого он с великой робостью направился к дому Хуанов.

Когда он подошел к воротам дома, его охватил страх. Зачем он пошел один? Нужно было попросить отца или дядю, или даже соседа Чина, попросить хоть кого-нибудь пойти с ним вместе. Ему еще не приходилось бывать в доме Хуанов. Как теперь войти с покупками к свадебному пиру в руках и сказать: «Я пришел за женщиной»?

Ван-Лун долго простоял на одном месте, глядя на ворота. Они были плотно закрыты; две большие деревянные створки, выкрашенные черной краской и окованные железом, находили одна на другую. Два каменных льва стояли на-страже, по одному с каждой стороны. И ни одной души, кроме него. Он повернул назад. У него нехватало смелости войти.

Вдруг он почувствовал слабость. Сначала нужно пойти и поесть немного. Он еще ничего не ел, — забыл о пище. Он зашел в маленькую харчевню и сел, положив на стол два медяка. Грязный мальчик в лоснящемся черном фартуке подошел ближе, и он крикнул ему:

— Две чашки лапши!

Когда ее подали, он с жадностью проглотил лапшу, запихивая ее в рот бамбуковыми палочками, а мальчик стоял рядом и вертел медяки в черных от грязи пальцах.

— Еще хочешь? — спросил он равнодушно.

Ван-Лун отрицательно покачал головой. Он выпрямился и посмотрел вокруг. В маленькой и темной, заставленной столами комнате не было никого знакомых. Несколько человек сидели за едой или за чаем. Это была харчевня для бедняков, и среди них он казался опрятным и чуть ли не богачом, так что проходивший мимо нищий начал просить, обращаясь к нему:

— Сжалься, учитель, дай мне мелкую монету, я умираю с голода.

До сих пор ни один нищий не просил у него милостыни, и никто не называл его «учителем». Он был польщен и бросил в чашку нищего два гроша, и тот быстро схватил их черной, как птичья лапа, рукой и спрятал в своих лохмотьях.

Ван-Лун сидел, а солнце поднималось все выше и выше. Мальчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Если ты ничего больше не закажешь, — сказал он дерзко, — то тебе придется уплатить за стул.

Ван-Луна разозлила такая дерзость, и он уже хотел встать, но при мысли, что нужно итти в дом Хуанов за невестой, все тело его покрылось потом, словно он работал в поле.

— Принеси чаю, — сказал он нерешительно.

Не успел он опомниться, как чай был уже на столе, и мальчик спрашивал язвительно:

— А где деньги?

И Ван-Лун, к своему ужасу, должен был достать из-за пояса еще один медяк, — больше ему ничего не оставалось делать.

— Это прямо грабеж, — пробормотал он, неохотно расставаясь с деньгами.

Тут он увидел, что в харчевню входит один из соседей, приглашенных сегодня на свадьбу, и поспешно выложил деньги на стол, одним глотком выпил чай, быстро вышел через боковую дверь и снова очутился на улице.

«Ничего не поделаешь, нужно итти», — сказал он себе с отчаянием и медленно направился к большим воротам.

На этот раз, так как было уже после полудня, ворота были приоткрыты, и привратник, сидя на пороге, после еды лениво ковырял в зубах бамбуковой щепочкой. Это был высокий малый с большой бородавкой на левой щеке; из бородавки росли три длинных черных волоса, которых он, должно быть, не стриг. Когда появился Ван-Лун, он закричал грубо, думая, что тот принес в своей корзине что-нибудь на продажу:

— Ну, чего тебе еще?

Ван-Лун ответил с большим трудом:

— Я Ван-Лун, крестьянин.

— Ну, так чего тебе, Ван-Лун, крестьянин? — возразил привратник, который бывал вежлив только с богатыми друзьями своего хозяина и хозяйки.

— Я пришел… Я пришел… — запинался Ван-Лун.

— Вижу, что ты пришел, — сказал привратник, покручивая длинные волосы на бородавке.

— Тут есть женщина, — сказал Ван-Лун голосом, невольно упавшим до шопота. На солнце его лицо лоснилось от пота.

Привратник громко захохотал.

— Так вот ты кто! — закричал он. — Мне говорили, что сегодня придет жених. Но ты с корзиной, где же мне было догадаться?

— Это провизия, — сказал Ван-Лун извиняющимся тоном, в ожидании, что привратник поведет его в дом. Но тот не двигался.

Наконец Ван-Лун сказал тревожно:

— Что же мне, итти одному?

Привратник разыграл припадок испуга.

— Нет, старый господин тебя убьет!

Потом, видя, что Ван-Лун уж слишком прост, он добавил:

— Серебро — хороший ключ.

Ван-Лун понял наконец, что привратник хочет получить с него взятку.

— Я бедный человек, — сказал он жалобно.

— Дай-ка я посмотрю, сколько у тебя в поясе, — сказал привратник.

И он ухмыльнулся, когда Ван-Лун в простоте души и впрямь поставил корзину на каменные плиты и, подняв полу халата, снял кошелек с пояса и вытряс в левую руку то, что осталось от покупок. Там была одна серебряная монета и четырнадцать медяков.

— Я возьму серебро, — сказал привратник хладнокровно, и прежде чем Ван-Лун собрался с возражениями, он уже спрятал серебро в рукав и зашагал к воротам, громко выкрикивая: — Жених, жених!

Ван-Луну, хотя он и сердился на то, что сейчас случилось, и приходил в ужас, что так громогласно извещают о его приходе, оставалось только итти за привратником, и он пошел, подобрав свою корзину и не глядя ни направо, ни налево.

Хотя ему в первый раз пришлось видеть дом городского богача, он не мог ничего вспомнить впоследствии. С пылающим лицом и склоненной головой он проходил один двор за другим, а впереди него ревел голос привратника, и по сторонам раздавались взрывы смеха. Потом неожиданно, когда ему казалось уже, что он прошел не меньше сотни дворов, привратник замолчал и втолкнул его в маленькую приемную комнату. Там он стоял один, покуда привратник ходил в какие-то внутренние покои и, вернувшись через минуту, сказал:

— Старая госпожа велит тебе итти к ней.

Ван-Лун бросился вперед, но привратник остановил его, презрительно говоря:

— Ты не можешь показаться госпоже с этой корзиной. Тут у тебя и свинина, и соевый творог! Как же ты будешь кланяться?

— Верно, верно, — согласился Ван-Лун, волнуясь.

Но он не решился поставить корзину на землю, боясь, как бы оттуда чего-нибудь не украли. Ему не приходило в голову, что не каждому будут по вкусу такие лакомства, как два фунта свинины, шесть унций говядины и маленькая рыба из пруда.

Привратник заметил его страх и презрительно сказал:

— В нашем доме таким мясом кормят собак, — и, схватив корзину, сунул ее за дверь, толкая перед собой Ван-Луна.

Они прошли по узкой и длинной веранде, кровлю которой поддерживали украшенные тонкой резьбой столбы, в залу, какой Ван-Луну еще не приходилось видеть. Двадцать домов, таких, как его дом, можно была бы поставить в нее, и они были бы незаметны: так просторна была зала и так высоки были потолки. Подняв в изумлении голову, чтобы рассмотреть резные раскрашенные балки вверху, он споткнулся о высокий порог и упал бы, если бы привратник не схватил его за руку и не закричал:

— Может быть, ты будешь настолько вежлив и упадешь вот так же лицом вниз перед старой госпожой?

Сконфуженный Ван-Лун посмотрел вперед и увидел в центре комнаты на возвышении очень старую женщину; маленькое и худое тело ее было одето в блестящий жемчужно-серый шелк, а на низенькой скамейке рядом с ней стояла трубка с опиумом, раскаляясь на маленькой лампе. Она посмотрела на Ван-Луна черными глазами, запавшими и быстрыми, как у обезьяны, на худом и сморщенном лице. Кожа ее руки, державшей трубку, обтягивала тонкие кости, гладкая и желтая, как позолота на идоле. Ван-Лун упал на колени и ударился головой о плиты пола.

— Подними его! — важно сказала старая госпожа привратнику. — Этих знаков почтения не нужно. Он пришел за женщиной?

— Да, почтенная госпожа, — ответил привратник.

— Почему он сам не говорит? — спросила старуха.

— Потому что он глуп, госпожа, — отвечал привратник, теребя волосы на бородавке.

Это возмутило Ван-Луна, и он бросил негодующий взгляд на привратника.

— Я простой и грубый человек, знатная и почтенная госпожа, — сказал он. — Я не знаю, какие слова говорят в присутствии такой особы.

Старая госпожа посмотрела на него внимательно и серьезно, словно хотела заговорить, но потом она отвернулась от него, ее пальцы сомкнулись вокруг трубки, которую раскуривала для нее рабыня, и она, казалось, сразу забыла о Ван-Луне. Она, нагнулась, жадно втягивая дым, и острота ее взгляда пропала: глаза подернулись дымкой. Ван-Лун все еще продолжал стоять перед ней, когда ее взгляд мимоходом остановился на его фигуре.

— Что этот человек делает здесь? — спросила она, внезапно разгневавшись. Казалось, она обо всем забыла.

Лицо привратника оставалось неподвижным. Он молчал.

— Я пришел за женщиной, почтенная госпожа, — ответил Ван-Лун в изумлении.

— За женщиной? За какой женщиной? — начала старуха; но рабыня, стоявшая рядом, нагнулась к ней и что-то прошептала, и ее госпожа пришла в себя.

— Ах, да, я и забыла об этом деле. Ты пришел за рабыней, по имени О-Лан. Помню, мы обещали выдать ее замуж за какого-то крестьянина. Ты и есть этот крестьянин?

— Да, я, — отвечал Ван-Лун.

— Позови живее О-Лан! — сказала старая госпожа рабыне. Ей как будто хотелось кончить поскорее со всем этим и остаться одной в тишине большой залы с трубкой опиума.

Через мгновение рабыня вернулась, ведя за руку коренастую, довольно высокого роста женщину в чистой синей кофте и штанах. Ван-Лун взглянул на нее один только раз, потом отвел глаза в сторону, и сердце его забилось. Это была его будущая жена.

— Подойди сюда, рабыня, — сказала старая госпожа небрежным тоном. — Этот человек пришел за тобой.

Женщина подошла к госпоже и стала перед ней, опустив голову и стиснув руки.

— Ты готова? — спросила госпожа.

Женщина ответила медленно, как эхо:

— Готова.

Ван-Лун, слыша в первый раз ее голос, посмотрел на ее спину, так как она стояла впереди него. Голос был довольно приятный, не громкий и не тихий, ровный и не злой. Волосы женщины были аккуратно и гладко причесаны и одежда опрятна. С минутным разочарованием он увидел, что ноги у нее не забинтованы.

Но долго раздумывать об этом не пришлось, потому что старая госпожа уже говорила привратнику:

— Вынеси ее сундук за ворота, и пусть они уходят.

Потом она подозвала Ван-Луна и сказала:

— Стань рядом с ней, пока я говорю.

И когда Ван-Лун вышел вперед, она сказала ему:

— Эта женщина вошла в наш дом десятилетним ребенком и прожила здесь до сих пор, когда ей исполнилось двадцать лет. Я кормила ее в голодный год, когда ее родители приехали сюда, потому что им нечего было есть. Они были с Севера, из Шандуня, и вернулись туда, и больше я ничего о них не знаю. Ты видишь, у нее сильное тело и квадратное лицо ее сословия. Она будет хорошо работать в поле и носить воду и делать для тебя все, что ты захочешь. Она некрасива, но это и лучше. Только люди праздные нуждаются в красивых женщинах, чтобы они развлекали их. Она и не умна. Но она хорошо делает то, что ей велят, и у нее смирный характер. Насколько мне известно, она девушка. Она не так красива, чтобы вводить в соблазн моих детей и внуков, даже если бы она не была на кухне. Если что-нибудь и было, так разве с кем-нибудь из слуг. Но по дворам бегает столько хорошеньких рабынь, что я сомневаюсь, был ли у нее хоть один любовник. Возьми ее и обращайся с ней хорошо: она хорошая рабыня, хотя немного неповоротлива и глупа. Если бы я не думала о своей будущей жизни, то оставила бы ее у себя: для кухни она достаточно хороша. Но я всегда выдаю своих рабынь замуж, если кто-нибудь хочет их взять и господам они не нравятся.

А женщине она сказала:

— Повинуйся ему и рожай ему сыновей, много сыновей. Первого ребенка принеси показать мне.

— Да, почтенная госпожа, — отвечала женщина покорно. Они стояли в нерешимости, и Ван-Лун был очень смущен, не зная, что ему говорить и делать.

— Ну, идите, что же вы! — сказала нетерпеливо старая госпожа.

И Ван-Лун, вторично отвесив поклон, повернулся и вышел, а женщина за ним, а за ней привратник, неся на плече сундук. Этот сундук он поставил на пол в комнате, куда Ван-Лун зашел за своей корзиной, и не пожелал нести его дальше.

Тогда Ван-Лун повернулся к женщине и в первый раз посмотрел на нее. У нее было квадратное честное лицо, короткий широкий нос с крупными черными ноздрями, и рот у нее был широкий, словно щель на лице. Глаза у нее были маленькие, тускло-черного цвета, и в них светилась какая-то смутная печаль. Лицо, должно быть, всегда казалось неподвижном и невыразительным. Женщина терпеливо выносила взгляд Ван-Луна, без смущения, без ответного взгляда, и только ждала, когда он ее оглядит. Он увидел, что ее лицо и вправду не было красиво, — загорелое, простое, покорное лицо. Но на ее темной коже не было рябин, и губа не была раздвоена. В ее ушах он увидел свои серьги, те золоченые серьги, которые он купил, а на руках у нее были подаренные им кольца. Он отвернулся с тайной радостью: у него есть жена!

— Вот сундук и вот корзина, — сказал он грубо.

Не говоря ни слова, она нагнулась, подняла сундук за скобу, поставила его на плечо и, шатаясь под его тяжестью, попыталась выпрямиться. Он следил, как она это делает, и потом неожиданно сказал:

— Я возьму сундук. Вот корзина.

И он взвалил сундук себе на спину, не считаясь с тем, что на нем новый халат. А она, все еще не говоря ни слова, взялась за ручку корзины. Он подумал о сотне дворов, которыми ему придется итти, нелепо согнувшись под тяжестью сундука.

— Если бы была боковая калитка… — пробормотал он. И она, подумав немного, словно не сразу поняв его слова, кивнула. Потом она повела его через маленький заброшенный двор, поросший сорной травой, с заглохшим прудом. Там под согнутой сосной была старая калитка. Женщина отодвинула засов, и они вышли на улицу.

Раза два он оглянулся на нее. Она упорно шагала, переставляя большие ноги, и казалось, что так она может прошагать всю свою жизнь. Ее широкое лицо ничего не выражало.

В городских воротах он нерешительно остановился и начал одной рукой отыскивать оставшиеся в поясе медяки, другой рукой он придерживал сундук на плече. Он достал две медных монеты и на них купил шесть маленьких зеленых персика.

— Возьми их и съешь, — сказал он грубо.

Она схватила персики с жадностью, как ребенок, и безмолвно зажала их в руке. Он посмотрел на нее еще раз, когда они шли по меже пшеничного поля: она потихоньку грызла персик, но, увидя, что он смотрит на нее, снова зажала его в руке, и челюсти у нее перестали двигаться.

И так они шли, пока не достигли западного участка, где стоял храм Земли: маленькое строение, не выше человеческого роста, сложенное из серых кирпичей и крытое черепицей. Дед Ван-Луна, всю жизнь работавший на тех же полях, которые теперь пахал Ван-Лун, выстроил этот храм, возя кирпичи из города на тачке. Стены были оштукатурены снаружи. В один урожайный год наняли деревенского художника, и тот намалевал на белой штукатурке горный пейзаж и бамбуки. Но эта живопись обмывалась дождями в течение многих поколений, и от нее остались только легкие перистые тени бамбука, а горы исчезли. Внутри храма, уютно угнездившись под крышей, сидели две маленькие торжественные фигуры, вылепленные из глины, взятой с полей вокруг храма. Это был сам бог и его жена. На них были одежды из красной и золотой бумаги, а у бога были редкие висячие усы из настоящих волос. В праздник Нового года отец Ван-Луна покупал листы красной бумаги и заботливо выкраивал и клеил новые одежды для этой четы. И каждый год под кровлю храма врывались снег и дождь, а летом светило солнце, портя их одежды. Сейчас, однако, одежды были еще новые, так как год только что начался, и Ван-Лун гордился их щегольским видом.

Он взял корзину из рук женщины и осторожно заглянул под свинину, где лежали купленные им курительные палочки. Он боялся, как бы они не сломались, а это дурной знак; но они были целы, и он достал их и воткнул рядом в пепел других курительных палочек, груда которого возвышалась перед богами, потому что вся округа почитала эти маленькие фигурки. Разыскав кремень и огниво, Ван-Лун высек огонь на сухой лист вместо трута и зажег курительные палочки.

Мужчина и женщина стояли вместе перед богами своих полей. Женщина смотрела, как тлеют и покрываются пеплом концы курительных палочек. Когда на них накопилось много пепла, она нагнулась и стряхнула его указательным пальцем. Потом, словно испугавшись того, что сделала, она быстро взглянула на Ван-Луна своими немыми глазами. Но что-то в ее движении понравилось Ван-Луну. Казалось, она почувствовала, что курительные палочки принадлежат им обоим: в этот момент совершился их брак. Они стояли рядом в полном молчании, пока палочки не превратились в пепел; и тогда, так как солнце уже садилось, Ван-Лун взвалил сундук на плечо, и они пошли домой. У дверей дома стоял старик, греясь в лучах заходящего солнца. Заметив подходившего с женщиной Ван-Луна, он не сделал ни одного движения. Было бы ниже его достоинства обращать на нее внимание. Вместо этого он притворился, что смотрит на облака, и крикнул:

— Видно, что будет дождь. Вот по этому облаку, что надвигается на левый рог молодого месяца. Должно быть, не позже, чем завтра ночью! — А потом, увидя, что Ван-Лун берет у женщины корзину, он снова закричал: — Много потратил денег?

Ван-Лун поставил корзину на стол.

— Сегодня будут гости, — сказал он кратко, внося сундук О-Лан в ту комнату, где он спал, и ставя рядом с сундуком, где лежала его одежда. Он посмотрел на сундук странным взглядом.

Но старик подошел к двери и заговорил стремительно:

— В этом доме нет конца тратам!

В сущности ему льстило, что сын позвал гостей, но он чувствовал, что долг приличия обязывает его ворчать перед невесткой, чтобы она с первых же дней не стала расточительна. Ван-Лун ничего не сказал и понес корзину на кухню, а женщина последовала за ним. Он вынул провизию, положил на край незатопленной печки и сказал:

— Вот свинина, а вот говядина и рыба. Есть будут семеро. Сумеешь ты приготовить ужин?

Он не смотрел на женщину, — это было бы неприлично.

Женщина отвечала бесцветным голосом:

— Я была служанкой на кухне с тех пор, как попала в дом Хуанов. Там готовили мясо три раза в день.

Ван-Лун кивнул и оставил ее одну. Он не видел ее до тех пор, пока не собрались гости: общительный, хитрый и вечно голодный дядя, сын дяди, дерзкий парень лет пятнадцати, и соседи, неуклюжие и ухмыляющиеся от робости. Двое были из соседней деревни, они обменивались с Ван-Луном семенами и помогали друг другу убирать урожай, а третий, Чин, был его ближайший сосед, — маленький спокойный человек, говоривший неохотно, только в случае крайней необходимости. Когда они уселись в средней комнате, из вежливости заняв места не сразу, а после долгих колебаний и споров, Ван-Лун пошел на кухню и велел женщине подавать. Он был доволен, когда она сказала ему:

— Я буду подавать чашки, а ты ставь их на стол. Я не люблю выходить к мужчинам.

Ван-Лун ощутил большую гордость, что эта женщина принадлежит ему и не боится ему показываться, но к другим мужчинам выходить не хочет. Он взял чашки из ее рук у кухонной двери, поставил их на стол в средней комнате и громко провозгласил:

— Ешьте, дядя и братья!

И когда дядя, который любил пошутить, сказал:

— А разве мы не увидим чернобровой невесты? — Ван-Лун возразил твердо:

— Мы еще не одна плоть. Не годится, чтобы чужие мужчины видели ее, пока брак не совершился.

И он упрашивал их есть, и они ели угощение охотно и в полном молчании, и один из них похвалил коричневый соус к рыбе, а другой — хорошо зажаренную свинину. И Ван-Лун снова и снова повторял в ответ:

— Это плохая еда, она плохо приготовлена.

Но в глубине души он гордился ужином, потому что к мясу женщина добавила сахару, уксусу и немного вина и сои, и получилось такое вкусное блюдо, каких самому Ван-Луну еще не доводилось пробовать за столом у своих друзей.

Ночью, после того как гости просидели долго за чаем и истощили все свои шутки, женщина все еще возилась у печки. А когда Ван-Лун, проводив последнего гостя, вошел в кухню, то увидел, что она заснула на куче соломы, рядом со стойлом быка. В волосах у нее запуталась солома, он позвал ее, а она быстро подняла руку, словно защищаясь от удара. Когда она наконец раскрыла глаза и посмотрела на него странным взглядом, он почувствовал, что стоит лицом к лицу с ребенком. Он взял ее за руку и повел в ту самую комнату, где еще сегодня утром он мылся для нее, и зажег красную свечу на столе. В этом свете, наедине с женщиной, он вдруг почувствовал робость и должен был напомнить себе: «Это моя жена. Дело должно быть сделано». И он начал раздеваться, а женщина зашла за занавеску. Ван-Лун сказал грубо:

— Когда будешь ложиться, потуши сначала свет.

Потом он лег, натянул толстое ватное одеяло на плечи и притворился спящим, но он не спал. Он весь дрожал, и каждый нерв в его теле напрягался. А потом, когда прошло уже много времени и рядом с ним безмолвно закопошилась женщина, его охватила радость, которую он с трудом сдерживал. Он хрипло засмеялся во тьме и притянул женщину к себе.

Глава II

Жить стало наслаждением. На следующее утро он лежал в постели и наблюдал, как одевается женщина, которая теперь принадлежала ему. Она встала и одернула на себе сбившееся платье, плотно застегнув его у горла и оправляя его на теле медленными и гибкими движениями. Потом она сунула ноги в матерчатые башмаки и плотно завязала их шнурками, болтавшимися сзади. Свет из маленького окна падал на нее полосой, и он смутно видел ее лицо. Оно было все такое же. Это удивило Ван-Луна. Ему казалось, что эта ночь должна была изменить его; а эта женщина встала с его ложа совершенно так же, как вставала каждое утро в течение всей своей жизни. Кашель старика сердито раздавался в предрассветной тьме, и он сказал ей:

— Отнеси сначала отцу чашку горячей воды. Это помогает ему от кашля.

Она спросила, и голос ее при этом звучал совершенно так же, как вчера:

— Положить в чашку чайных листьев?

Этот простой вопрос смутил Ван-Луна. Ему хотелось бы сказать: «Конечно, положи чайных листьев. Уж не думаешь ли ты, что мы нищие?»

Ему хотелось бы показать женщине, что чай в этом доме не считается ни во что. В доме Хуанов, разумеется, каждая чашка воды зеленеет от чайных листьев. Там, наверное, даже рабыня не станет пить простую воду. Но он знал, что отец рассердится, если женщина в первый же день подаст ему чаю вместо воды. Кроме того, они и вправду небогаты. Поэтому он ответил небрежно:

— Чай? Нет, нет, — от чаю кашель у него становится хуже.

Потом он лежал в постели, угревшийся и довольный, а на кухне женщина разводила огонь и кипятила воду. Теперь он мог бы заснуть, но его глупое тело, которое за все эти годы привыкло подниматься рано, не желало спать, и он лежал, наслаждаясь роскошью праздности.

Он все еще стыдился думать о своей жене. Сначала он думал о своих полях и пшенице и о том, какой урожай он соберет, если пойдут дожди, и о семенах белой брюквы, которые он хотел купить у соседа Чина, если они сойдутся в цене. Но во все эти мысли, которые не выходили у него из головы каждый день, вплеталась новая мысль о том, какая жизнь у него теперь, и вдруг, думая о сегодняшней ночи, ему захотелось узнать, любит ли она его. Это было новое желание. До сих пор он хотел только знать, понравится ли она ему и подойдет ли для его ложа и для его дома. Хотя лицо ее было некрасиво и кожа на руках груба, крупное тело ее было нежно и нетронуто, и он засмеялся, думая о ней, коротким, жестким смехом, каким он смеялся во тьме прошлой ночью. Молодые господа не сумели ничего рассмотреть за этим некрасивым лицом кухонной рабыни. У нее было красивое тело, нежное и округленное, несмотря на худощавость и широкие кости. В нем вдруг возникло желание, чтобы она полюбила его, как мужа, а потом ему стало стыдно.

Дверь открылась, и она вошла, по своему обыкновению молча, держа обеими руками дымящуюся чашку чаю для него. Он сел в постели и взял чашку. На поверхности воды плавали чайные листья. Он быстро взглянул на нее. Она сразу испугалась и сказала:

— Я не давала чаю старику, я сделала, как ты сказал, — но для тебя…

Ван-Лун понял, что она боится его, и это ему польстило, и прежде чем она кончила говорить, он ответил:

— Мне это нравится, я доволен, — и он начал пить чай, громко причмокивая от удовольствия.

В нем проснулась новая радость, и в ней он стыдился признаться даже самому себе: «Моя жена очень любит меня».

Ему казалось, что в первые месяцы он только и делал, что смотрел на свою жену. На самом деле он продолжал работать попрежнему. Он клал мотыку на плечо, отправлялся на свои участки земли и окапывал рядами посеянную пшеницу, и впрягал быка в плуг, и вспахивал западное поле под посевы лука и чеснока. Но работать было удовольствием, потому что, как только солнце поднималось к зениту, можно было итти домой, и там для него уже был готов обед, и пыль стерта со стола, и чашки с палочками аккуратно расставлены на нем. До сих пор, возвращаясь с поля, он должен был сам готовить обед, как бы он ни чувствовал себя усталым, если проголодавшийся раньше времени старик не замешивал болтушки или плоской пресной лепешки с чесноком. Теперь, каков бы ни был обед, он был готов к его приходу, и Ван-Лун садился на скамью за столом и ел. Пол был выметен, и куча топлива постоянно возобновлялась. Утром, после его ухода, жена брала бамбуковые грабли и веревку и бродила по окрестностям, срывая то клок травы, то ветку, то горсть листьев, и когда к полудню она возвращалась домой, у нее было достаточно топлива, чтобы приготовить обед. Муж был доволен, что им не нужно больше покупать топлива. После обеда она брала корзинку и мотыку и, взвалив их на плечо, отправлялась на большую дорогу, ведущую в город, по которой проходили нагруженные мулы, ослы и лошади, собирала их помет, относила его домой и складывала в кучу на дворе, чтобы удобрять им поля. Все это она делала сама, не дожидаясь его приказаний. И когда день приходил к концу, она не ложилась до тех пор, пока не покормит на кухне быка, не достанет из колодца воды и, держа ведро у самой морды, не даст ему напиться вволю. И она собрала рваную одежду и нитками, которые она сама напряла из хлопковой ваты на бамбуковом веретене, починила ее и положила заплаты на дыры в их зимней одежде. Постели она вынесла на солнце к порогу и сняла чехлы одеял, и выстирала их, и развесила их на бамбуковом шесте сушиться. Вату, которая свалялась и почернела от времени, она перебрала, очистив от насекомых, кишевших в глубоких складках одеяла, и разложила на солнце. День за днем она делала одно дело за другим, пока все три комнаты не стали опрятными и почти зажиточными на вид. Старик стал меньше кашлять и, сидя на солнышке у южной стены дома, постоянно дремал, согревшийся и довольный. Но она никогда не разговаривала — эта женщина, разве только о самом необходимом. Ван-Лун следил, как она неспешно и упорно двигается по комнате, наблюдал исподтишка ее неподвижное квадратное лицо, невыразительный и словно боязливый взгляд ее глаз, и не мог ее понять. Ночью он знал ее тело, нежное и упругое. Но днем все то, что он знал, закрывала одежда: простая синяя кофта и штаны из бумажной материи, и она была похожа на верную, молчаливую служанку, которая только служанка — и больше ничего. И не годилось спрашивать ее: «Почему ты молчишь?» — довольно было того, что она исполняет свои обязанности.

Иногда, разбивая комья земли в поле, он начинал думать о ней. Что она видела на этих ста дворах? Какова была ее жизнь, жизнь, о которой она никогда не говорила с ним? А потом ему становилось стыдно своего любопытства и интереса к ней. Она была, в конце концов, только женщина.

Но в трех комнатах не так уж много дела, чтобы женщина была занята целый день, — женщина, которая была рабыней в знатном доме и привыкла работать с раннего утра до поздней ночи. Однажды, когда Ван-Лун очень торопился окапывать пшеницу мотыкой и проводил день за днем в поле, пока спина у него не разбаливалась от усталости, ее тень упала на борозду, над которой он работал согнувшись, и он увидел, что она стоит позади него с мотыкой на плече.

— До темноты дома нечего делать, — сказала она коротко и молча, подойдя к борозде слева от него, неторопливо начала ее мотыжить.

Было раннее лето, солнце нестерпимо жгло, и скоро ее лицо покрылось каплями пота. Ван-Лун снял куртку и работал с голой спиной, но она оставалась в своей тонкой одежде, которая пропотела и обтягивала плечи, словно вторая кожа. Двигаясь вместе с ней мерными движениями, без единого слова, час за часом, Ван-Лун чувствовал, что сливается с ней в ритме работы, и от этого становилось легче работать. У него не было ни одной связной мысли, было только совершенное согласие движений в переворачивании комьев земли на солнце, земли, из которой был сделан их дом, земли, которая их кормила и создавала их богов. Земля лежала рыхлая и темная и легко распадалась под ударами их мотык. Иногда им попадался обломок кирпича или щепка. Это было неважно. Когда-то, много лет тому назад, здесь были похоронены люди, стояли дома, потом они рухнули и возвратились в землю. Так и их дома возвратятся когда-нибудь в землю, в землю же лягут и они сами. Всему свой черед на земле. Они продолжали работать, двигаясь вместе, вместе возделывая землю, безмолвные в этом совместном движении.

Когда солнце село, он выпрямил спину и посмотрел на жену. Ее лицо, влажное от пота и запачканное землей, было темно, как сама земля. Потемневшая от пота одежда облипала коренастое тело, — она медленно заравнивала последнюю борозду. Потом она сказала, как всегда просто и прямо, и в тихом вечернем воздухе голос ее звучал ровно и даже менее выразительно, чем всегда.

— Я беременна.

Ван-Лун стоял неподвижно. Что было на это сказать?

Она нагнулась, подняла с борозды обломок кирпича и отшвырнула его прочь.

Для нее это было все равно, что сказать: «Я принесла тебе чаю», все равно, что сказать: «Давай обедать!» Это ей казалось самым обыкновенным делом.

Но ему — он не мог бы сказать, что это значило для него. Сердце у него быстро забилось и вдруг остановилось, словно у какой-то черты. Наконец наступил их черед на земле! Вдруг он взял мотыку из ее рук и сказал хриплым от волнения голосом:

— Довольно на сегодня. День уже кончился. Пойдем и скажем старику.

Они пошли домой, она в десяти шагах позади него, как и подобает женщине.

Старик стоял у дверей, нетерпеливо дожидаясь ужина, которого теперь, когда в доме была женщина, он не готовил сам. Он был голоден и закричал им:

— Я слишком стар, чтобы столько времени ждать ужина!

Но Ван-Лун, проходя мимо него в комнату, сказал:

— Она уже беременна.

Ему хотелось сказать это небрежно, как говорят, например: «Я засеял сегодня западное поле». Но он не смог. Хотя он говорил тихо, ему казалось, что он выкрикивает слова громче, чем следует.

Старик заморгал сначала, а потом понял и залился смехом.

— Хе-хе-хе! — обратился он к невестке, когда она подошла ближе. — Так, значит, скоро и жатва!

Ее лица не было видно в сумерках, но она ответила спокойно:

— Я сейчас приготовлю ужин.

— Да, да, ужин, — подхватил старик, следуя за ней, точно ребенок.

Как мысль о внуке заставила его забыть про ужин, так теперь новая мысль о еде заставила его забыть о ребенке.

Но Ван-Лун сел в темноте на скамью за столом и опустил голову на сложенные руки. Вот из этого тела, из его чресл явится новая жизнь!

Глава III

Когда время родов приблизилось, он сказал жене:

— Нам нужно взять кого-нибудь в помощницы на это время, какую-нибудь женщину.

Но О-Лан отрицательно покачала головой. Она мыла чашки после ужина. Старик ушел спать, и они остались одни в полутьме. Их освещало только колеблющееся пламя жестяной лампочки, наполненной бобовым маслом, в котором плавал скрученный из хлопка фитиль.

— Не нужно женщины? — спросил он в замешательстве. Теперь он начал привыкать к таким разговорам с ней, где ее участие ограничивалось только движением головы или руки, самое большое — одним, двумя словами, которые скупо ронял ее крупный рот. Он уже не тяготился такого рода беседой.

— В доме только двое мужчин, так не годится! — продолжал он. — Моя мать брала женщину из деревни. Я в таких делах ничего не смыслю. Разве нет никого в доме Хуанов, никакой старухи-рабыни, с которой ты дружила и могла бы позвать к себе?

Впервые он заговорил о доме, откуда она пришла. Она повернулась к нему, — он еще не видел се такой: ее узкие глаза расширились, и лицо покраснело от гнева.

— Только не из этого дома! — закричала она.

Он уронил трубку, которую набивал табаком, и в изумлении посмотрел на нее. Но ее лицо опять было такое же, как всегда, и она молча собирала посуду со стола.

— Вот так штука! — сказал он в изумлении, но она не ответила. Потом продолжал начатый спор. — Мы, мужчины, ничего не смыслим в таких делах. Отцу не годится входить в твою комнату, а сам я ни разу даже не видел, как телится корова. Мои неловкие руки могут повредить ребенку. А вот кто-нибудь из большого дома, где рабыни постоянно рожают…

Она аккуратно сложила палочки на столе в ровную кучку, посмотрела на него и, помолчав, сказала:

— Когда я снова пойду в этот дом, я пойду с моим сыном на руках. На нем будет красный халатик и штаны в красных цветах, а на голову ему я надену шапочку с маленьким позолоченным Буддой, пришитым спереди, а на ноги башмаки с тигровыми головами. И на мне будут новые башмаки и новый халат из черного шелка, и я пойду в кухню, где прошла моя молодость, и пойду в большую залу, где старуха сидит и курит опиум, и покажусь им сама и покажу им своего сына.

Он еще никогда не слыхал, чтобы она столько говорила. Ее слова лились беспрерывно, хотя и медленно, и он понял, что она давно уже составила этот план. Работая в поле, рядом с ним, она обдумывала свой план. Удивительная женщина! Казалось, что она почти не думает о ребенке: так спокойно она продолжала работать день за днем. А она видела перед собой ребенка, уже родившегося и одетого с головы до ног, и себя, его мать, в новой одежде. Он не мог произнести ни слова и, тщательно скатав пальцами шарик из табаку и подняв с полу трубку, набил ее.

— Тебе, должно быть, понадобятся деньги, — сказал он наконец грубоватым тоном.

— Если бы ты дал мне три серебряных монеты, — сказала она робко — Это очень много, но я все рассчитала и не истрачу зря ни гроша. Я не дам торговцу сукном обмерить себя.

Ван-Лун порылся в поясе. Накануне он продал на рынке полтора воза тростника с пруда на западном поле, и у него в поясе было немного больше, чем она просила. Он выложил на стол три серебряных монеты. Потом, после недолгого колебания, он добавил четвертую, которую он берег давно, на тот случай, если захочется поиграть в кости как-нибудь утром в чайном доме. Но он всегда боялся проиграть и потому только подолгу застаивался у столов, слушая, как стучат брошенные на стол кости. Обычно он проводил остаток досуга в городе в палатке сказочника, где можно послушать старую сказку и положить не больше медяка в чашку, когда ее пустят по рукам.

— Лучше возьми еще монету, — сказал он, раскуривая трубку и раздувая тлеющий обрывок бумаги, чтобы он вспыхнул. — Из остатков шелковой материи ты сошьешь ему халатик. Ведь он у нас первый.

Она не сразу взяла монеты и долго стояла, смотря на них с неподвижным лицом. Потом она сказала полушопотом:

— Первый раз я держу в руках серебряные деньги!

Вдруг она схватила монеты и, зажав их в руке, быстро выбежала в спальню.

Ван-Лун сидел и курил, думая о серебре. Мелкие серебряные монеты еще лежали на столе. Оно вышло из земли, это серебро — из земли, которую он вспахал и засеял и над которой трудился. Он жил землей: он поливал ее своим потом и исторгал из нее зерно, а из зерна — серебро. Каждый раз, когда приходилось отдавать кому-нибудь серебро, он чувствовал, что отдает часть своей жизни. Но сегодня в первый раз он отдавал его без боли. Он видел не серебро, отданное в чужие руки городского купца, он видел серебро, превращенное в нечто более ценное, чем оно само, — в одежду на теле его сына. И эта необыкновенная женщина, его жена, которая целыми днями работала молча, словно не замечая ничего вокруг себя, первая представила себе ребенка в этой одежде!

Она не захотела никакой помощи, когда пришло ее время. Оно настало однажды вечером, после захода солнца, когда она работала с ним в поле, убирая урожай. Пшеница созрела и была сжата, и поле затопили и посадили молодой рис, а теперь и рис принес урожай, и колосья созрели и налились после летних дождей под жарким солнцем ранней осени. Весь день Ван-Лун с женой жали, нагибаясь и подрезая стебли короткими косами. Ей было трудно сгибаться, потому что она была насносях и двигалась медленнее мужа; и работа шла неровно: скошенный ряд Ван-Луна уходил вперед, а у нее оставался позади. День подвигался к вечеру, и она жала все медленнее и медленнее, и он в нетерпении обернулся и взглянул на нее. Тогда она остановилась и выпрямилась, и коса выпала у нее из рук. Лицо ее вновь оросилось потом, и это был пот новой муки.

— Вот оно, — сказала она — Я пойду домой. Не входи в комнату, пока я тебя не позову. Принеси мне очищенную тростинку и расщепи ее, чтобы можно было отделить жизнь ребенка от моей.

Она пошла через поля к дому, как будто бы ничего не должно было случиться, и, посмотрев ей вслед, он пошел на берег пруда, выбрал тонкую зеленую тростинку, очистил ее и расщепил краем косы. Быстро надвигались осенние сумерки, и, вскинув косу на плечо, он пошел домой.

Войдя в дом, он увидел, что на столе ему приготовлен горячий ужин и старик уже сидит за едой. И в родовых муках она позаботилась приготовить им пищу! «Не легко найти другую такую женщину», сказал он себе. Он подошел к двери ее комнаты и позвал ее:

— Возьми тростинку!

Он подождал, думая, что она позовет его, чтобы он подал ей тростинку. Но она не позвала. Она подошла к двери и, просунув руку в дверь, взяла тростинку. Она не сказала ни слова, но слышно было, что она дышит тяжело, как дышит загнанное животное. Старик поднял голову от чашки и сказал:

— Ешь, а не то все простынет! — и добавил потом: — Пока еще нечего беспокоиться; это не скоро кончится. Я хорошо помню: когда родился мой первый сын, это кончилось только на рассвете. И вот из всех детей, которых зачал я и родила твоя мать — их было человек двадцать, верно, я уже забыл, сколько, — в живых остался только ты! Вот поэтому женщина должна рожать и рожать без конца.

И потом он прибавил еще, как будто эта мысль только что пришла ему в голову:

— Завтра к этому времени у меня, может быть, будет внук!

И вдруг он начал смеяться и перестал есть, и долго сидел, посмеиваясь, в потемневшей комнате.

Но Ван-Лун стоял у двери, прислушиваясь к ее тяжелому, как у животного, дыханию. В щель до него донесся тяжелый запах крови, тошнотворный и пугавший его запах. Дыхание женщины за дверью стало громким и частым, точно вскрикивание шопотом, но вслух она не стонала. Когда он был уже не в состоянии дольше терпеть и хотел ворваться в ее комнату, раздался тоненький, пронзительный крик, и он забыл обо всем.

— Это мальчик? — закричал он в нетерпении, забывая о жене.

Крик раздался снова, пронзительный и настойчивый.

— Это мальчик? — закричал он снова. — Скажи мне только, мальчик это или нет?

И голос женщины ответил, слабый, как эхо:

— Мальчик.

Тогда он подошел к столу и сел. Как это быстро кончилось! Ужин давно остыл, и старик заснул, сидя на скамейке, но как быстро это кончилось! Он потряс старика за плечо.

— Это мальчик! — крикнул он торжествующе. — Ты дедушка, а я отец!

Старик сразу проснулся и засмеялся так же, как он смеялся, засыпая.

— Да, да, конечно, — хихикал он, — дедушка, дедушка.

И он встал и пошел к своей постели, все еще смеясь. Ван-Лун пододвинул к себе чашку холодного риса и начал есть. Он вдруг сразу проголодался и не успевал прожевывать пищу. Он слышал, как женщина с трудом передвигается по комнате и как пронзительно кричит ребенок. Когда он наелся досыта, он снова подошел к двери; она позвала его, и он вошел в комнату. Запах теплой крови все еще стоял в воздухе, но нигде не было ее следов, кроме как в деревянной лохани. Но она налила в нее воды и задвинула под кровать, и ее почти не было видно. Горела красная свеча, и О-Лан лежала, аккуратно укрывшись одеялом. Рядом с ней, по обычаю этих мест, завернутый в старые штаны Ван-Луна, лежал его сын. Он подошел ближе и не мог произнести ни слова. Сердце забилось у него в груди, он наклонился над ребенком и посмотрел на него. У него было круглое, сморщенное личико, очень темного цвета, голова была покрыта длинными и влажными, черными волосами. Он перестал кричать и лежал с плотно закрытыми глазами. Ван-Лун взглянул на жену, и она ответила ему взглядом. Волосы у нее были еще мокры от пота, вызванного страданиями, и узкие глаза запали внутрь, но она была такая же, как всегда. Его сердце рванулось к ним обоим, и он сказал, не зная, что еще нужно говорить:

— Завтра я пойду в город и куплю фунт красного сахару, распущу его в кипятке и дам тебе напиться.

И потом, снова посмотрев на ребенка, он вдруг сказал, словно эта мысль только пришла ему в голову:

— Нам придется купить полную корзину яиц и выкрасить их в красную краску для всей деревни. Пусть все знают, что у меня родился сын!

Глава IV

На следующий день после рождения ребенка женщина встала и, как всегда, приготовила для них пищу, но не пошла в поле с Ван-Луном, и он проработал один до полудня. Потом он надел синий халат и отправился в город. Он пошел на рынок и купил полсотни яиц, не самых свежих, только что из-под курицы, но все же достаточно свежих, по медяку за штуку, и купил красной бумаги, чтобы, сварив в ней яйца, окрасить их. Потом, уложив яйца в корзину, зашел к торговцу сладостями и купил у него фунт с лишком красного сахару и смотрел, как его тщательно заворачивают в коричневую бумагу; обвязав пакет соломенной бечевой, торговец, улыбаясь, вложил под нее полоску красной бумаги.

— Это, должно быть, для матери новорожденного ребенка?

— Первенца, — с гордостью ответил Ван-Лун.

— Ах, вот как! Поздравляю, — сказал торговец равнодушно, смотря на хорошо одетого покупателя, который только что вошел в лавку.

Он много раз говорил эти слова другим… Почти каждый день приходилось кого-нибудь поздравлять, но Ван-Луну казалось, что это сказано специально для него, и он был польщен вежливостью торговца и, не переставая, отвешивал поклон за поклоном, выходя из лавки.

Когда он шел под жаркими лучами солнца по пыльной улице, ему казалось, что нет человека счастливее его. Сначала он думал об этом с радостью, а потом на него напал страх. Нехорошо, если человеку слишком везет в жизни. Воздух и земля полны злобных духов, которые не терпят счастья смертных, в особенности, если это бедняки. Он завернул в свечную лавку, где торговали также курениями, и купил четыре курительных палочки, по одной на каждого члена семьи, и с этими четырьмя палочками пошел к маленькому храму богов Земли и воткнул их в остывший пепел курительных палочек, которые ставил перед богами раньше вместе с женой. Он следил, как дружно горели четыре палочки, и потом, успокоенный, отправился домой. Эти две маленькие фигурки-покровительницы, важно восседавшие под кровлей маленького храма, какая власть им была дана!

А потом, не успел он оглянуться, как женщина снова работала в поле рядом с ним. Время жатвы прошло, и они молотили зерно на току, на дворике перед домом. Они молотили его цепами вместе с женой. И когда зерно было обмолочено, они веяли его, подбрасывая на ветру в больших плоских бамбуковых корзинах, и мякина облаком летела по ветру. Потом надо было сеять озимую пшеницу, и он запряг быка и вспахал поле, а жена шла следом за ним и мотыкой разбивала комья земли в борозде.

Теперь она работала целый день, а ребенок лежал на земле, завернутый в старое ватное одеяло, и спал. Когда он плакал, женщина бросала работу и подносила обнаженную грудь ко рту ребенка, садясь прямо на землю, и солнце светило на них, — непокорное солнце поздней осени, которое не хочет отдавать летнее тепло — пока не настанут зимние холода. Тела женщины и ребенка были темны, как земля, и они походили на вылепленные из глины фигуры. Пыль с полей лежала на волосах женщины и на черной головке ребенка. Но из большой смуглой груди женщины струилось молоко для ребенка, молоко, белое, как снег, и когда ребенок сосал одну грудь, оно струей лилось из другой, и женщина не мешала ему литься. Молока было больше, чем нужно, и как жадно ни сосал ребенок, его достало бы на многих детей; и она беззаботно давала ему литься, сознавая, что его хватит с избытком. Чем больше сосал ребенок, тем больше было молока. Иногда она поднимала грудь, чтобы молоко стекало на землю, не замочив одежды, и оно впитывалось в землю, оставляя темное влажное пятно. Ребенок стал толстым и веселым, питаясь от неистощимого источника жизни, которым служила ему мать.

Наступила зима, и они были к ней готовы. Урожай был такой, как никогда раньше, и три комнатки маленького дома ломились от избытка. Со стропил соломенной кровли свешивались связки сушеного лука и чеснока, в средней комнате, и в комнате старика, и в комнате Ван-Луна стояли тростниковые корзины, полные пшеницы и риса. Большую часть запасов Ван-Лун хотел продать, но он был бережлив и не тратил денег зря на игру в кости и на сладкую еду, как его соседи, и потому не продавал, как они, зерна сразу после жатвы, когда цены были низкие. Вместо этого он хранил зерно и продавал его после первого снега или на Новый год, когда горожане платили за припасы любую цену.

Его дяде часто приходилось продавать хлеб еще недозревшим. Иногда, чтобы получить хоть немного наличными деньгами, он продавал хлеб прямо на корню, чтобы не трудиться во время жатвы и молотьбы. И жена у дяди была глупая женщина, толстая и ленивая, любила сладко есть и постоянно требовала то того, то другого, и покупала новые башмаки в городе. Жена Ван-Луна сама шила башмаки и мужу, и старику, и себе, и ребенку. А что бы он стал делать, если бы она захотела покупать башмаки?

На стропилах в полуразвалившемся доме дяди никогда ничего не висело. А в доме Ван-Луна висел даже свиной окорок, купленный им у соседа Чина, — тот зарезал свинью, которая начала прихварывать. Свинью зарезали заблаговременно, пока она не отощала, и окорок был большой. О-Лан хорошо его просолила и повесила вялиться. Кроме того, с потолка свешивались еще две курицы, зарезанные, посоленные изнутри и провяленные.

И вот они сидели дома среди всего этого изобилия, когда подули с северо-востока зимние ветры, — жестокие и жгучие ветры пустыни. Через некоторое время ребенок уже мог садиться сам. Когда ему исполнился месяц, они отпраздновали этот день блюдом лапши, которая означает долгую жизнь, и Ван-Лун снова пригласил тех, кто был у него на свадьбе, и каждому подарил по десятку яиц, сваренных и окрашенных в красную краску, и всем, кто приходил поздравлять его, он давал по два яйца. И все завидовали ему и любовались его сыном, большим и толстым ребенком, с круглым, как луна, лицом и широкими, как у матери, скулами. Теперь, когда настала зима, его сажали на ватное одеяло, постланное уже не на землю, а на глиняный пол, и открывали дверь, выходящую на юг, чтобы было светлей, и в дом светило солнце, и ветер тщетно бился о толстые глинобитные стены дома. Скоро листья были сорваны ветром с финиковой пальмы у порога и с ивовых и персиковых деревьев на краю поля. Только в поредевшей рощице к востоку от дома держались еще листья на ветвях бамбука, и хотя ветер сгибал стволы вдвое, листья все еще держались. Пока дул этот сухой ветер, зерна пшеницы, лежавшие в земле, не могли прорасти, и Ван-Лун в тревоге ждал дождей. И дождь пошел неожиданно в тихий пасмурный день, когда улегся ветер и воздух был неподвижен и тепел, и все они сидели дома в довольстве и покое, смотря, как падают тяжелые, крупные капли дождя и впитываются в поле за двором и как льется вода с соломенной кровли, ровно подрезанной над дверью. Ребенок в изумлении протягивал руки, ловил летящие серебряные нити дождя и смеялся, и они смеялись вместе с ним. А старик присел на корточки рядом с ребенком и сказал:

— Другого такого ребенка не сыщешь и в десятке деревень! Мальчишки моего брата ни на что не обращают внимания, пока не научатся ходить.

А в поле проросли пшеничные зерна, и над влажной черной землей торчали нежно-зеленые острия всходов.

В такое время крестьяне ходили по гостям, так как все видели, что небо старается за них в поле и поливает их посевы, и им незачем гнуть спину и таскать ведра на шесте, перекинутом через плечо. И с утра они собирались то в том, то в другом доме и пили чай, и ходили из одного дома в другой, пробираясь босиком по узкой меже под большими зонтами из промасленной бумаги. Женщины сидели дома, шили башмаки, и чинили одежду, и готовились к празднику Нового года.

Однако Ван-Лун с женой не часто ходили в гости. В деревне, состоящей из полудюжины разбросанных в беспорядке домов, не было другого дома, где было бы так тепло и сытно, как у них, и Ван-Лун боялся, что если он будет якшаться с соседями, они начнут просить у него взаймы. Приближался Новый год, а у кого было вволю денег на одежду и на угощение?

Он сидел дома, и пока жена чинила и шила, он брал бамбуковые грабли и осматривал их, и если где-нибудь порвалась веревочка, он вплетал новую, свитую из собственной пеньки, и на место сломанного зубца он ловко вставлял новый.

И то же, что он делал с полевой утварью, жена его О-Лан делала с домашней утварью. Если глиняная посуда давала трещину, она не выбрасывала ее, как другие женщины, и не говорила, что нужно завести новую. Она перемешивала глину с землей, замазывала трещину и медленно нагревала ее, и посуда снова была, как новая.

И потому они сидели дома и радовались друг на друга, хотя они почти никогда не говорили друг с другом ничего, кроме нескольких отрывистых слов, вроде: «Ты оставила на посев семян от большой тыквы?»; или: «Мы продадим пшеничную солому и будем топить печь бобовыми стеблями». Изредка Ван-Лун говорил:

— Хорошая сегодня лапша.

И О-Лан отвечала уклончиво:

— В этом году у нас хорошая мука.

В этот урожайный год Ван-Лун получил от продажи зерна пригоршню серебряных монет сверх того, что им необходимо было истратить, и эти деньги он боялся держать в поясе и не говорил о них никому, кроме жены. Они вместе придумали, где держать серебро, и жена ловко выдолбила маленькую ямку в стене их комнаты за кроватью, заткнула дыру комочком земли, и она стала совсем незаметной. Но оба они, и Ван-Лун и О-Лан, втайне чувствовали себя зажиточными и запасливыми. Ван-Лун сознавал, что денег у него больше, чем он может истратить, и расхаживал среди соседей, довольный сам собой и всем окружающим.

Глава V

Приближался Новый год, и приготовления к нему шли в каждом доме по всей деревне. Ван-Лун отправился в город и там в свечной лавке купил квадратные листки красной бумаги, на которых золотой тушью были нарисованы иероглифы[1] счастья, и несколько штук с иероглифами богатства. Эти квадраты он налепил на свою утварь, чтобы она принесла ему счастье на Новый год. На свой плуг, и на ярмо быка, и на оба ведра, в которых он носил удобрение и воду, он наклеил по квадрату. И потом на двери дома наклеил полоски красной бумаги с написанными на них пожеланиями счастья, а над порогом — кружева из красной бумаги, разукрашенные узором и очень тонко вырезанные. Он купил красной бумаги, чтобы склеить новую одежду для богов, и старик сделал это довольно ловко своими трясущимися руками. И Ван-Лун взял ее и надел на двух богов в храме Земли и зажег перед ними курильницу в честь Нового года. И для дома он тоже купил две красные свечи, чтобы зажечь их под Новый год перед изображением бога, которое было наклеено над столом в средней комнате.

Ван-Лун снова пошел в город и купил свиного сала и белого сахару, и жена растопила белое сало и взяла рисовую муку, смолотую из своего риса между двумя жерновами, к которым можно было припрягать быка, прибавила к муке сала и сахару и замесила сдобное новогоднее печенье, такое, какое пекли в доме Хуанов.

Когда печенье было разложено на столе рядами, готовое для посадки в печь, сердце Ван-Луна переполнилось гордостью. Ни одна женщина в деревне не умела делать того, что сделала его жена, — испечь печенье, какое только богачи едят по праздникам. Часть печений она украсила красными ягодами и зелеными сухими сливами, уложив их так, что получились цветы и узоры.

— Жалко их есть, — сказал Ван-Лун.

Старик не отходил от стола, радуясь, как ребенок, ярким краскам. Он сказал:

— Позовем моего брата, твоего дядю, вместе с детьми — пускай они посмотрят!

Но сытая жизнь сделали Ван-Луна осторожным. Нельзя приглашать голодных людей смотреть на печенье:

— Не годится глядеть на печенье до Нового года: это приносит несчастье, — ответил он поспешно.

И жена, руки которой были перепачканы мукой и салом, сказала:

— Это не для нас. Мы не так богаты, чтобы есть белый сахар и сало. Я пеку их для старой госпожи в большом доме. На второй день я возьму с собой ребенка и понесу ей в подарок печенье.

В глазах Ван-Луна печенье приобрело еще больший смысл. Он был польщен, что его жена войдет как гостья в большую залу, где когда-то он стоял так робко и в такой бедности, и понесет своего сына, одетого в красное, и печенье, сделанное из лучшей муки, сахара и сала.

Все остальное на этот праздник Нового года потеряло всякое значение по сравнению с этим визитом. Примеряя новый халат из черной бумажной материи, он сказал только:

— Я надену его, когда пойду провожать вас к воротам большого дома.

В первый день Нового года он терпеливо перенес даже то, что дядя и соседи толпились в его доме, шумно поздравляя его отца и его самого, охмелевшие от еды и выпивки. Он сам уложил печенье в корзину, чтобы не угощать им простого народа, хотя ему было нелегко молчать, когда хвалили рассыпчатость и сладость простого белого печенья, и все время ему хотелось крикнуть: «Посмотрели бы вы на печенье, украшенное ягодами!» Но он промолчал, потому что больше всего на свете ему хотелось с достоинством войти в большой дом.

И вот, на второй день Нового года, когда женщины ходят в гости друг к другу, потому что мужчины хорошо угостились накануне, они встали на рассвете, и женщина одела ребенка в красный халатик и в сшитые ею башмаки с тигровыми головами и надела ему на голову, гладко выбритую самим Ван-Луном накануне Нового года, красную шапочку с маленьким золоченым Буддой, пришитым спереди, и посадила его на кровать. Ван-Лун быстро оделся, пока его жена снова расчесывала свои длинные черные волосы и закалывала их длинной посеребренной шпилькой, которую он ей купил, и, надевала свою новую черную одежду, сшитую из того же куска материи, что и его халат; на двоих пошло двадцать четыре локтя хорошей материи, а два локтя были, как водится, прикинуты для полной меры. Потом он понес ребенка, а она — печенье в корзине, и они отправились по тропинке через поля, опустевшие на зимнее время. И у больших ворот дома Хуанов Ван-Лун был вознагражден за все, потому что когда привратник вышел на зов женщины, то глаза его широко раскрылись, и он начал крутить три длинные волоска на бородавке и закричал:

— Ага, Ван-Лун, крестьянин! И на этот раз уже сам третéй! — И потом, разглядев младенца-сына и новую одежду на всех троих, он добавил: — Ну, в Новом году тебе нечего желать больше счастья, чем у тебя было в прошлом.

Ван-Лун ответил небрежно, как говорят человеку, стоящему ниже по положению:

— Да, урожай неплохой, — и он уверенно шагнул в ворота. Все это произвело впечатление на привратника, и он сказал Ван-Луну:

— Не побрезгуй моей жалкой комнатой, пока я доложу о твоей жене и сыне.

И Ван-Лун стоял и смотрел, как его жена с сыном на руках идет по двору и несет подарки главе знатного дома. Все это делало ему честь, и когда они прошли один за другим длинный ряд дворов и наконец скрылись из вида, он вошел в дом привратника и там, как нечто должное, принял от жены привратника приглашение сесть на почетном месте, по левую сторону стола в средней комнате, и с небрежным кивком он принял чашку чая, которую она подала ему, и поставил ее перед собой, но не стал пить из нее, словно чай был недостаточно хорош для него.

Казалось, что прошло уже очень много времени, когда вернулся привратник и привел женщину с ребенком, Ван-Лун пристально посмотрел на лицо жены, стараясь понять, все ли обошлось благополучно, потому что теперь он научился разбираться в выражении этого бесстрастного квадратного лица и видеть перемены, раньше незаметные для него. Ее лицо выражало удовлетворение, и ему не терпелось услышать рассказ о том, что произошло на женском дворе. Поэтому, с легким кивком привратнику и его жене, он начал торопить О-Лан и взял на руки ребенка, который заснул и лежал, съежившись в своем новом халатике.

— Ну? — обернулся он к ней через плечо, когда она пошла за ним следом.

На этот раз его раздражала ее неповоротливость.

Она подошла немного ближе к нему и сказала шопотом:

— Если ты хочешь знать мое мнение, то мне кажется, что в этом году они нуждаются. — Она говорила взволнованным шопотом, как можно было бы говорить о том, что боги испытывают голод.

— Ну, ну! Что ты этим хочешь сказать? — понукал ее Ван-Лун.

Но ее нельзя было торопить. Она медленно искала слов и с трудом, одно за другим, находила их.

— На старой госпоже в этом году был тот же самый халат, что и в прошлом. Раньше я никогда этого не видывала. И на рабынях были старые халаты. — И, помолчав, она добавила: — Ни на одной рабыне я не видела нового халата, такого, как мой.

И она опять замолчала и через некоторое время сказала:

— Даже у наложниц старого господина нет ни одного ребенка, который мог бы сравняться с нашим сыном по красоте и по платью.

Улыбка медленно раздвинула ее губы, и Ван-Лун громко засмеялся и нежно прижал к себе ребенка.

— Какая радость, какая радость!

И вдруг среди порыва радости его сердце сжалось от страха. Как глупо он делает, что идет вот так, под открытым небом, и несет красивого мальчика, которого может видеть каждый злой дух, случайно пролетающий мимо по воздуху! Он торопливо распахнул халат, спрятал голову ребенка у себя на груди и сказал громко:

— Какая жалость, что наш ребенок никому не нужная девочка, да к тому же еще и рябая! Будем молиться, чтобы она умерла.

— Да, да! — подхватила жена, насколько могла быстро, смутно понимая, как неосторожно они себя вели.

И, успокоенный этими предосторожностями, Ван-Лун снова принялся настойчиво расспрашивать жену:

— А ты узнала, почему они обеднели?

— Мне пришлось только одну минуту поговорить с глазу на глаз с кухаркой, которой я прежде помогала в работе, — ответила О-Лан, — и она мне сказала: «Дом Хуанов недолго продержится, потому что все молодые господа, — а их пятеро, — бросают деньги, словно мусор, где-то в чужих странах и посылают домой женщин, которые им надоели; а старый господин живет дома и каждый год берет новую наложницу, а то и двух; а старая госпожа за день выкуривает столько опиума, что золотом, которое тратится на него, можно было бы наполнить пару башмаков.

— Да неужели? — прошептал Ван-Лун, как очарованный.

— И потом третью дочь весной выдадут замуж, — продолжала О-Лан, — и дают за ней прямо царское приданое; его хватит на покупку должности чиновника в большом городе. Платья она хочет носить лишь из самого лучшего атласа, затканного узором, который делают в Сунчжоу или Ханькоу, и выписывает из Шанхая портного с целой свитой подмастерьев, чтобы платья у нее были такие же модные, как у женщин в чужих странах.

— За кого же она выходит при таких расходах? — спросил Ван-Лун в восторге и ужасе от такой траты денег.

— Она выходит замуж за второго сына шанхайского судьи, — ответила жена и после долгой паузы добавила: — Должно быть, они разорились, потому что старая госпожа сама говорила мне, что они хотят продать землю к югу от дома, как раз за городской стеной, где каждый год сажают рис, потому что земля хорошая и ее легко залить водой из рва под стеной.

— Продать свою землю! — повторил Ван-Лун, пораженный. — Значит, они в самом деле разорились. Земля — это плоть и кровь человека.

Он задумался, и вдруг ему пришла в голову новая мысль, и он хлопнул себя рукой по лбу.

— О чем я раньше думал? — воскликнул он, обернувшись к жене. — Мы купим землю!

Они посмотрели друг на друга: он — в восторге, она — в остолбенении.

— Но ведь земля… земля… — запиналась она.

— Я куплю ее! — крикнул он властно. — Я куплю землю у знатного дома Хуанов!

— Она очень далеко, — возразила жена в изумлении. — Нам придется итти целое утро, чтобы добраться до этого участка.

— Я куплю ее, — повторил он недовольным тоном, как ребенок, которому мать отказывает в просьбе.

— Хорошо бы купить землю, — сказала она миролюбиво. — Это гораздо лучше, чем прятать деньги в глиняную стену. Но почему бы не купить участка у твоего дяди? Ему очень хочется продать участок рядом с нашим западным полем.

— Эту дядину землю, — отвечал Ван-Лун громко, — я и даром не возьму. Он уже двадцать лет снимает с нее урожай всеми правдами и неправдами и ни разу не удобрил ее хоть немного навозом или бобовыми жмыхами. Земля там словно известка. Нет, я куплю землю Хуанов.

Он сказал: «землю Хуанов» так же небрежно, как сказал бы: «землю Чина», — Чина, его деревенского соседа. Он теперь не ниже этих людей в неразумной, большой и расточительной семье. Он пойдет с серебром в руках и скажет без церемоний: «У меня есть деньги. Сколько стоит земля, которую вы хотите продать?» И он слышал свой голос, который говорил управляющему в присутствии старого господина. «Я не хуже всякого другого. Какая настоящая цена? Деньги у меня есть».

И жена его, прежде рабыня в кухне этой надменной семьи, будет женой человека, которому принадлежит участок земли, в течение ряда поколений возвышавшей дом Хуанов. О-Лан словно почувствовала его мысль, потому что сразу перестала сопротивляться и сказала:

— Ну, что же, давай купим. В конце концов земля хорошая, на ней сажают рис; она рядом со рвом, значит, у нас каждый год будет вода. Это уже наверно.

И снова улыбка медленно раздвинула ее губы, — улыбка, которая никогда не освещала тусклой глубины ее узких черных глаз, и после долгой паузы она сказала:

— В прошлом году в это время я была рабыней в доме Хуанов.

И они молча шли вперед, поглощенные этой мыслью.

Глава VI

Участок земли, который принадлежал теперь Ван-Луну, внес в его жизнь большую перемену. Сначала, когда он достал серебро из ямки в стене и отнес его в большой дом и удостоился чести говорить, как равный, с управляющим старого господина, им овладело уныние, почти сожаление. Когда он думал о ямке в стене, теперь пустой, а прежде полной серебра, которое ему не нужно было тратить, ему хотелось вернуть это серебро. И кроме того на этом участке придется много работать, и, как, говорила О-Лан, до него далеко — более «ли», — а это целая треть мили.

А кроме того, покупка земли не была тем торжеством, которое он предвкушал. Он слишком рано пришел к большому дому, и старый господин еще спал. Правда, был уже полдень, но когда он сказал громко:

— Доложите его милости, что у меня важное дело — денежное дело! — то привратник ответил решительно:

— Ни за какие деньги я не соглашусь разбудить старого тигра. Он спит со своей новой наложницей, ее зовут Цветок Персика, и она у него только три дня. Мне не так надоела жизнь, чтобы я стал его будить.

И потом он добавил, коварно теребя волосы на бородавке:

— И не думай, пожалуйста, что твое серебро разбудит его: серебра у него всегда было вдоволь, с тех пор, как он родился.

Наконец оказалось, что дело нужно улаживать с управляющим старого господина, жирным плутом, у которого руки отяжелели от денег, прилипших к ним по пути. Иногда Ван-Луну казалось, что серебро ценнее земли. Всем видно, что серебро блестит. Да, но какая это была земля! В один пасмурный день, на второй месяц Нового года, он пошел посмотреть на нее. Еще никто не знал, что участок принадлежит ему, и он пошел один смотреть землю, длинную полосу тяжелого черного ила, которая тянулась по краю рва, окружавшего городскую стену. Он старательно вымерял шагами землю: триста шагов в длину и сто двадцать шагов в ширину. Четыре камня все еще отмечали пограничные углы на межах, — камни, украшенные большими знаками дома Хуанов. Что же, это он переменит. Он выроет камни и поставит другие, со своим именем, — не сейчас, потому что еще не время людям знать, что он разбогател и купил землю у большого дома, но позже, когда он еще больше разбогатеет. Смотря на эту длинную полосу земли, он думал: «Для обитателей большого дома она ничего не значит, эта горсть земли, а для меня она значит очень много!»

Потом мысли его переменились, и он начал презирать себя за то, что маленькому клочку земли он придает такое большое значение. Ведь когда он с гордостью рассыпал свое серебро перед управляющим, тот пренебрежительно встряхнул его на ладони и сказал:

— Хватит на опиум для старой госпожи дня на два!

И широкая пропасть, все еще лежавшая между ним и домом Хуанов, вдруг показалась ему непереходимой, как полный воды ров, перед которым он стоял, и огромной, как стена позади рва, поросшая мхом и высившаяся перед ним. В гневе он исполнился решимости и сказал себе, что он снова наполнит ямку в стене серебром и купит у дома Хуанов столько земли, что его собственный участок покажется ничтожным в сравнении с ней.

Так этот участок земли стал для Ван-Луна знамением и символом.

Пришла весна с буйными ветрами и разорванными тучами, несущими дождь, и для Ван-Луна наполовину праздные зимние дни сменились долгими днями тяжкой работы на земле. Теперь старик смотрел за ребенком, а жена работала с мужем от восхода и до тех пор, пока закат не разливался над полями. И когда Ван-Лун заметил, что она снова беременна, то первым его чувством было раздражение, что во время жатвы она не сможет работать. Он закричал на нее в раздражении от усталости:

— Нечего сказать, хорошее ты выбрала время для родов!

Она отвечала решительно:

— На этот раз это пустяки. Тяжело бывает только первый раз.

После этого о втором ребенке не говорили — с тех пор, как он заметил, что ее тело набухает, и до того дня в начале осени, когда она положила свою мотыку и медленно пошла к дому. В тот день он не пошел даже обедать, потому что небо заволоклось тяжелыми грозовыми тучами, а рис у него давно созрел для жатвы. Позже, перед заходом солнца, она снова вернулась и работала рядом с ним. Тело у нее стало плоским, опустошенным, но лицо оставалось неподвижным и решительным.

Ему хотелось сказать: «На сегодня с тебя довольно. Ступай и ложись в кровать!» Но боль в истощенном работой теле сделала его жестоким, и он сказал себе, что в этот день он так же мучился во время работы, как она во время родов, и он только спросил между двумя взмахами косы:

— Это мальчик или девочка?

Она ответила спокойно:

— Это опять мальчик.

Больше они ничего не сказали друг другу, но он был доволен, и казалось, было уже не так тяжело сгибаться и наклоняться. И, проработав до тех пор, пока луна не взошла над грядой багряных облаков, они убрали поле и пошли домой. После ужина, вымывши свое загорелое тело в прохладной воде и прополоскав рот чаем, Ван-Лун пошел посмотреть на своего второго сына. Приготовивши им ужин, О-Лан легла в постель, и ребенок лежал рядом с ней, — толстый и спокойный, хороший ребенок, хотя и поменьше первого. Ван-Лун посмотрел на него и потом вернулся в среднюю комнату очень довольный. Еще сын. И еще, и еще — каждый год по сыну. Нельзя же каждый раз тратиться на красные яйца, довольно того, что потратились для первенца. Сыновья каждый год. Теперь его дому везет. Эта женщина принесла ему счастье. Он крикнул отцу:

— Ну, старик, теперь у тебя есть второй внучек. Первого нам придется положить в твою кровать.

Старик был в восторге. Ему давно уже хотелось, чтобы внук спал в его кровати и согревал его зябкое старое тело, но ребенок не хотел уходить от матери. А теперь, неуверенно держась на своих младенческих ножках, он серьезным взглядом смотрел на другого младенца, лежащего рядом с матерью; и, словно понимая, что другой занял его место, он без протеста позволил перенести себя на кровать дедушки.

И опять урожай был хороший. Ван-Лун получил серебро от продажи зерна и снова спрятал его в стене. Рис, который он собрал с земли Хуанов, принес ему вдвое больше, чем рис с его собственного поля. Теперь все знали, что этот участок принадлежит Ван-Луну, и в деревне ходили слухи, что его выберут старшиной.

Глава VII

В это время дядя Ван-Луна уже становился обузой для семьи. Ван-Лун с самого начала предвидел, что он станет обузой. Этот дядя был младшим братом отца Ван-Луна и имел право рассчитывать на племянника, если ему с семьей нечего будет есть. Пока Ван-Лун с отцом были бедны и плохо питались, дядя кое-как ковырял свою землю и собирал довольно, чтобы прокормить семерых детей, жену и себя самого. Но как только их стали кормить, все они бросили работать. Жена дяди не желала даже шевельнуться и подмести пол в своей лачуге; дети не давали себе труда вымыть перепачканные едой лица. Было прямо позором, что подросшие и уже на выданьи девочки все еще бегали по деревенской улице с нечесаной гривой жестких, выгоревших на солнце волос, а иногда даже заговаривали с мужчинами. Ван-Лун, застав за этим делом старшую из двоюродных сестер, очень рассердился на то, что она позорит семью, и позволил себе пойти к жене дяди и сказать:

— Ну, кто женится на такой девушке, как моя двоюродная сестра, когда на нее может смотреть каждый мужчина? Уже три года, как она на выданьи, а сегодня я видел, как какой-то лодырь на улице положил ей руку на плечо, и она, вместо того чтобы ответить ему как следует, бесстыдно засмеялась!

Жена дяди только и умела, что работать языком, и тут же дала ему волю:

— Да, а кто же будет платить за свадьбу и за приданое и свахе за услуги? Хорошо говорить тем, у кого столько земли, что они не знают, что с ней делать, и кто может прикупить и еще у богатых семей на скопленное серебро. А твоему дяде не везет и всегда не везло. Такая у него злая судьба, и в этом он не виноват. Это воля неба. У других родится хорошее зерно, а у него семена гниют в земле и вырастают одни сорные травы, сколько бы он ни гнул спину.

И она начала громко плакать и довела себя до исступления. Она рванула узел волос на затылке, волосы рассыпались у нее по лицу, и она завопила во весь голос:

— Ах, ты не знаешь, что значит злая судьба! У других поле родит хороший рис и пшеницу, а у нас сорные травы; у других дома стоят по сто лет, а под нашим земля трясется, и стены дают трещины; другие рожают мальчиков, а я, хотя бы и зачала сына, а рожу девочку. Ах, злая, злая судьба!

Она громко визжала, и соседки выскочили из домов посмотреть и послушать. Но Ван-Лун упорно стоял, намереваясь высказать то, зачем он пришел.

— И все-таки, — сказал он, — хотя мне и не подобает давать советы брату моего отца, я скажу вот что: лучше выдать девушку замуж, пока она не потеряла еще невинности. Где это слыхано, чтобы сука бегала по улице и после этого не принесла щенят?

И высказавшись так откровенно, он ушел домой, предоставив дядиной жене визжать сколько угодно. Он задумал в этом году купить еще земли у дома Хуанов и прикупать каждый год новые участки, он мечтал пристроить новую комнату к своему дому. На себя и на своих сыновей он смотрел как на будущих землевладельцев. Он сердился, что распущенная орава двоюродных братьев и сестер бегает по улицам и носит то же имя, что и он.

На следующий день дядя пришел в поле, где работал Ван-Лун. О-Лан не было с ним, потому что десять лун прошло с тех пор, как родился второй ребенок, и она собиралась родить в третий раз. Она чувствовала себя плохо и несколько дней не выходила в поле, так что Ван-Лун работал один. Дядя неуклюже пробирался по борозде. Платье на нем не было застегнуто, а только запахнуто и кое-как завязано поясом, и всегда казалось, что стоит только подуть ветру, чтобы вся одежда свалилась с него. Он подошел к Ван-Луну и стоял молча, пока Ван-Лун разрыхлял мотыкой узкую грядку с посаженными бобами. Наконец Ван-Лун сказал коварно, не поднимая глаз:

— Прости меня, дядя, что я не бросаю работы. Ты знаешь, эти бобы нужно окапывать два и даже три раза, чтобы они принесли плод. Я очень неповоротлив, я ведь только бедный крестьянин, — никак не могу во-время кончить работу и отдохнуть. А ты, верно, кончил работать.

Дядя отлично понял коварство Ван-Луна, но отвечал вкрадчиво:

— У меня злая судьба… В этом году из двадцати бобовых семян взошло только одно, а на такие жалкие всходы не стоит тратить силу, окапывая их. Если нам захочется бобов в этом году, то их придется покупать, — и он тяжело вздохнул.

Ван-Лун ожесточился сердцем. Он знал, что дядя пришел чего-то просить. Он опускал мотыку медленным и ровным движением, разбивая мельчайшие комья в мягкой земле, и без того хорошо разрыхленной. Бобы поднимались ровными рядами, бросая короткую бахрому прозрачной тени. Наконец дядя заговорил:

— Мои домочадцы говорили мне, — сказал он, — что ты интересуешься судьбой моей недостойной старшей рабыни. Ты говоришь совершенную правду; для своего возраста ты очень мудр. Ее следовало бы выдать замуж. Ей пятнадцать лет, и вот уже три-четыре года, как она могла бы рожать. Я все время опасаюсь, как бы она не понесла от какого-нибудь бродячего пса и не опозорила меня и мое имя. А ведь это может случиться в нашей почтенной семье, со мной, братом твоего собственного отца.

Ван-Лун с силой вонзил мотыку в землю. Ему хотелось бы говорить откровенно. Ему хотелось бы сказать: «Почему же ты за ней не смотришь? Почему ты не держишь ее дома, как следовало бы, и не заставляешь убирать, мести, стряпать и шить одежду для семьи?» Но племянник не смеет говорить с дядей так непочтительно, и поэтому Ван-Лун молчал, старательно окапывая маленький кустик, и ждал.

— Если бы на мою долю выпало счастье, — продолжал дядя жаловаться, — и у меня была бы такая жена, как у твоего отца, которая умела работать и в то же время рожать сыновей, или как твоя жена вместо моей, которая умеет только толстеть и рожает одних девочек, да если б мой сын не был так ленив, что недостоин даже называться мужчиной, я был бы так же богат, как и ты. Тогда я, конечно, очень охотно поделился бы моим богатством с тобой. Твоих дочерей я выдал бы замуж за хороших людей, твоего сына я отдал бы в ученики к какому-нибудь купцу и с охотой заплатил бы за него вступительный взнос; твой дом я с удовольствием поправил бы, а тебя я кормил бы самой лучшей едой, тебя, и твоего отца, и твоих детей, потому что мы одной крови.

Ван-Лун ответил коротко:

— Ты знаешь, я небогат. Теперь мне приходится кормить пять ртов, а мой отец стар и не работает, но все-таки ест, и в эту самую минуту в моем доме рождается еще один рот, насколько мне известно.

Дядя отвечал крикливо;

— Ты богат, ты богат! Ты купил землю в большом доме, боги только знают — за какую высокую цену. Разве кто-нибудь другой в деревне мог бы это сделать?

Ван-Лун вышел из себя. Он бросил мотыку и вдруг закричал, сверкая глазами:

— Если у меня есть горсть серебра, так это потому, что я работаю, и жена моя работает, и мы не сидим, как некоторые, за игорным столом без дела и не сплетничаем на неметенном пороге, пока наше поле зарастает сорной травой и дети ходят полуголодные.

Кровь бросилась в желтое лицо дяди, и он подскочил к племяннику и с силой ударил его по обеим щекам.

— Вот тебе, — крикнул он, — за то, что ты так говоришь брату своего отца! Значит, у тебя нет ни религии, ни нравственности, если ты непочтителен к старшим! Разве ты не слыхал, что сказано в священных заповедях: человек не должен учить старших?

Ван-Лун стоял хмурый и неподвижный, сознавая свою ошибку, но внутренно негодуя на этого человека, который приходился ему дядей.

— Я расскажу о твоих словах всей деревне! — завизжал дядя злым надтреснутым голосом. — Вчера ты ворвался в мой дом и кричал на всю улицу, что моя дочь потеряла невинность; сегодня ты упрекаешь меня, который должен быть тебе вместо отца, когда твой отец умрет. Пускай хоть все мои дочери потеряют невинность, но ни об одной из них я не желаю слышать такие слова.

И он повторял снова и снова: «Я расскажу это в деревне! Я расскажу это в деревне!», пока наконец Ван-Лун не сказал неохотно:

— Чего ты от меня хочешь?

Его гордость возмутилась тем, что это дело и впрямь может стать известно всей деревне. В конце концов это его собственная плоть и кровь.

Поведение дяди сейчас же изменилось, гнев бесследно исчез. Он улыбнулся и положил руку на плечо Ван-Луна.

— Ах, я знаю тебя: ты хороший малый, хороший малый, — сказал он ласково. — Твой старый дядя знает тебя. Ты мне как сын. Сын мой, немного серебра в эту жалкую старую руку, — скажем, десять монет или даже девять, и я мог бы начать переговоры со свахой. Да, ты прав. Пора, давно пора!

Он вздохнул, покачал головой и взглянул на небо.

Ван-Лун поднял мотыку и снова бросил ее на землю.

— Пойдем домой, — сказал он коротко. — Я не ношу с собой серебра, словно какой-нибудь князь.

И он зашагал вперед, в несказанном огорчении, что его доброе серебро, на которое он рассчитывал купить еще земли, должно перейти в руки его дяди, откуда оно выскользнет на игорный стол еще до наступления ночи.

Он шагнул в дом, оттолкнул двух маленьких сыновей, которые голышом играли под теплыми лучами солнца у порога. Его дядя с показным добродушием обратился к детям и вынул откуда-то из своей смятой одежды по медной монетке для каждого ребенка. Он прижал к себе их толстые и блестящие тельца и, приложив нос к их нежным шейкам, понюхал загорелую кожу:

— Ах, вы, маленькие мужчины! — сказал он, обнимая их обоих с притворной любовью.

Но Ван-Лун не остановился и вошел в комнату, где он спал с женой и вторым ребенком. Там было очень темно. Так ему показалось, потому что он вошел со двора, где светило солнце, и кроме полосы света из квадратного отверстия окна он ничего не видел. Но запах теплой крови, который он так хорошо помнил, ударил ему в ноздри, и он сказал быстро:

— Что такое? Разве твое время пришло?

Голос жены ответил ему с постели, и он никогда еще не слышал, чтобы она говорила так тихо.

— Все кончилось. На этот раз это только рабыня. Не стоит о ней говорить.

Ван-Лун стоял неподвижно. Несчастье поразило его. Девочка! Девочка была причиной беды в доме его дяди. А теперь и в его доме родилась девочка.

Ничего не ответив, он подошел к стене, нащупал шероховатость, которой был отмечен тайник, и вынул комок земли. Порылся в маленькой кучке серебра и отсчитал девять монет.

— Зачем ты берешь серебро? — вдруг спросила жена из темноты.

— Приходится дать в долг дяде, — сказал он коротко.

Сначала его жена ничего не ответила, а потом сказала по-своему откровенно и мрачно:

— Лучше не говори: «дать в долг». У них в доме не берут взаймы. Там только принимают подарки.

— Я это хорошо знаю, — отвечал Ван-Лун с горечью. — Давать ему все равно, что резать свое тело, да еще ни за что, ни про что, разве только за то, что мы одной крови.

Выйдя на порог, он сунул деньги дяде и быстро зашагал обратно в поле. Там он принялся работать так, как будто хотел перевернуть землю до основания. Некоторое время он думал только о серебре, он видел, как его небрежно бросают на игорный стол, видел, как его загребает чья-то праздная рука, — его серебро, серебро, которое он с таким трудом собирал от плодов своего поля, чтобы вложить его в новый участок собственной земли.

Гнев его прошел только к вечеру, и тогда он выпрямился и вспомнил о доме и об ужине. И потом он подумал о новом рте, который с этого дня вошел в его дом, и его угнетала мысль, что у него начали рождаться дочери, дочери, которые не принадлежат родителям, а рождаются и воспитываются для чужих семей. В своем гневе на дядю он даже не подумал нагнуться и взглянуть на личико маленького новорожденного существа.

Он стоял, опираясь на мотыку, охваченный печалью. Придет другая жатва, прежде чем он сможет купить эту землю, участок, примыкающий к его полю, а теперь в доме появился новый рот. Через бледное, зеленоватого цвета, сумеречное небо пролетела стая ворон, резко чернея, и закружилась над ним с громким карканьем. Он смотрел, как она исчезла, словно облако, в деревьях около его дома, и погнался за ней, крича и размахивая мотыкой. Стая медленно поднялась, описывая круги над его головой, поддразнивая его своим карканьем, и наконец улетела в потемневшее небо. Он громко застонал: это был дурной знак.

Глава VIII

Казалось, что боги раз навсегда отвернулись от человека и никогда уже не будут к нему благосклонны. Дожди, которые должны были начаться ранним летом, задержались, и каждый день небеса блистали все тем же равнодушным сиянием. Им не было дела до иссохшей и жаждущей земли. От зари до зари на небе не было ни облачка, а ночью загорались звезды, золотые и жестокие в своей красоте.

Поля засохли и потрескались, хотя Ван-Лун трудился над ними до отчаяния, и молодые всходы пшеницы, дружно показавшиеся весной, теперь, когда ни небо, ни земля ничего им не давали, не вытягивались больше под лучами солнца, а подконец съежились и пожелтели, не принеся урожая.

Рисовые гряды, засеянные Ван-Луном, лежали кусками нефрита на темной земле. Забросив поле пшеницы, он день за днем носил к ним воду — тяжелые деревянные ведра, перевешенные через плечо на бамбуковом шесте. Но дождя все не было, а за это время он натер плечо, и на нем образовались мозоли величиной с чашку. Наконец вода в пруде высохла, и даже в колодце вода так спала, что О-Лан сказала ему:

— Если давать детям воду, а старику — чай, то посевы должны засохнуть.

Ван-Лун ответил с гневом, в котором прорвалось рыдание:

— Что же, им всем придется умирать с голоду, если посевы засохнут!

Это было верно: вся их жизнь зависела от земли.

Урожай дала только полоса земли около рва, и то потому, что когда лето прошло без дождей, Ван-Лун забросил все другие поля и проводил целые дни на этом участке, черпая воду из рва и поливая жаждущую землю. В этом году он продал хлеб сразу после уборки, и когда серебро коснулось его ладони, он крепко, словно с вызовом, зажал его в руке. Вопреки богам и засухе, — сказал он себе, — он сделает то, что задумал сделать. Он изнурял свое тело, в поте лица трудился ради этой горсти серебра, и теперь он сделает с ним то, что хотел сделать. Он поспешил к дому Хуанов, повидался с управляющим и сказал ему без обиняков:

— У меня есть на что купить землю около рва, которая примыкает к моему участку.

Ван-Лун слыхал, что в этом году дом Хуанов почти разорился, старая госпожа уже много дней получала меньше опиума, чем ей хотелось бы, и, разъярившись, как голодная тигрица, она каждый день посылала за управляющим, бранила его, била веером по щекам и визгливо кричала: «А разве не осталось еще земельных участков?» — до тех пор, пока управляющий не вышел из терпения. Он отдал даже те деньги, которые оставлял в свою пользу от сделок, заключенных домом Хуанов, — так он разгневался. Мало того, старый господин взял себе еще наложницу-рабыню и дочь рабыни, соблазненной им еще в молодости, но потом выданной замуж за одного из слуг. И теперь с новым вожделением он взирал на дочь рабыни — почти дитя по возрасту, потому что, становясь дряхлым и тяжелея плотью, он все сильнее и сильнее желал женщин юных и гибких, едва вышедших из детства, и похоть его не ослабевала. И как старал госпожа не хотела понять, что нет денег на опиум, так и он не хотел понять, что нет денег на янтарные серьги для его возлюбленных и нет золота для их хорошеньких ручек. Он не мог понять, когда говорили: «нет денег», — он, которому в течение всей его жизни достаточно было протянуть руку, чтобы она наполнилась деньгами. А глядя на своих родителей, молодые господа пожимали плечами и говорили, что на их век денег хватит. Они сходились только в одном, что бранили управляющего за то, что он дурно вел хозяйство. И управляющий, который был раньше вкрадчивым и льстивым, человеком достатка и довольства, стал измученным и беспокойным, и так похудел, что кожа мешком висела на нем, словно старая одежда. И на поля Хуанов небо не посылало дождя, и они тоже не дали урожая. И когда Ван-Лун пришел к управляющему, говоря: «Вот деньги!», то это было все равно, что сказать голодному: «Вот пища!» Управляющий ухватился за эти слова, и если раньше сделка не обходилась без споров и долгих чаепитий, то теперь оба они говорили быстрым шопотом, и еще быстрее деньги перешли из одних рук в другие. Бумаги были подписаны и скреплены печатью, и земля перешла к Ван-Луну. И на этот раз Ван-Лун не печалился, что серебро — плоть его и кровь — уходит из его рук. На эти деньги он осуществил заветное желание своего сердца. Теперь он владел большим полем хорошей земли: новое поле было в два раза больше старого. Но больше, чем плодородие земли, он ценил то, что прежде земля эта принадлежала владетельному роду. И на этот раз о том, что он сделал, он не сказал ни слова никому, даже О-Лан.

Месяц проходил за месяцем, а дождя все не было. С приближением осени в небе неохотно собирались облака, маленькие и легкие, и на деревенской улице стояли люди, праздные и встревоженные, обратив лица к небу, и внимательно присматривались к каждому облаку, не несет ли оно дождя. Но прежде чем успевала собраться туча, обещающая дождь, поднимался северозападный ветер, терпкий ветер далекой пустыни, и сметал облака с неба, как щеткой с пола сметают пыль. И небо оставалось сухим и бесплодным. И каждое утро величавое солнце вставало и совершало свой путь, и каждый вечер заходило в одиночестве. И в свое время светила ясная луна, подобная маленькому солнцу.

Со своих полей Ван-Лун собрал скудный урожай бобов, а с кукурузного поля, которое он засеял с отчаяния, когда ростки риса пожелтели и засохли, еще до пересадки их на залитое водой поле, он собрал короткие колючие початки с торчащими в разных местах зернами. При молотьбе не пропало ни одного зерна. Он заставил своих мальчиков просеивать пыль с тока, после того как они с женой обмолотили бобовые плети, и лущил кукурузу на полу в средней комнате, следя за каждым отлетевшим в сторону зерном. Когда он хотел убрать солому на топливо, жена сказала:

— Нет, не надо ее жечь зря. Я помню, что в Шандуне, когда я была маленькой, в голодные годы мы размалывали и ели солому. Это лучше, чем трава.

После ее слов все замолчали, даже дети. Было что-то зловещее в этих странных сверкающих днях, когда земля не оправдала их ожиданий. Только новорожденная девочка не знала страха. Для нее оставались большие материнские груди, полные молока. О-Лан, давая ей грудь, шептала:

— Ешь, бедная дурочка, ешь, пока еще есть еда.

А потом, словно и без этого мало было горя, О-Лан снова забеременела, и молоко у нее пропало, и в притихшем от страха доме был слышен только плач ребенка, постоянно требующего пищи.

Если бы кто-нибудь спросил Ван-Луна: «Что ты ел всю эту осень?» — то он ответил бы: «Я и сам не знаю». Но спрашивать было некому. По всей округе не спрашивали друг у друга: «Что ты ел?» Только себе самому приходилось задавать этот вопрос: «Что я буду есть сегодня?» А родители говорили: «Что мы будем есть? Чем будем кормить детей?»

О своем быке Ван-Лун заботился, пока мог. Он давал животному то клок сена, то охапку бобовой соломы, покуда она была, а потом ходил собирать листья с деревьев, пока не настала зима и листья не опали. Так как ему незачем было пахать землю, потому что семена были съедены, — да если бы их и посеять, они все равно засохли бы в земле, — Ван-Лун выгонял быка на весь день, и старший мальчик сидел у него на спине и держал продетую через кольцо в ноздри быка веревку, чтобы его не украли. Но в последнее время Ван-Лун боялся выпускать его, чтобы кто-нибудь из соседей не прогнал мальчика и не захватил бы быка, чтобы зарезать его и съесть. И он держал быка привязанным к порогу, пока он не превратился в скелет.

Но пришел день, когда не осталось ни рису, ни пшеницы, было только немного бобов и горсть кукурузы. Бык ревел с голоду, и старик сказал сыну:

— Теперь мы съедим быка.

Тогда Ван-Лун заплакал: для него это было все равно, что сказать: «Теперь мы съедим человека». Бык работал с ним в поле, а он шел сзади и хвалил его или бранил, смотря по настроению, и он знал его с детства, когда его купили маленьким теленком. И он сказал:

— Как же мы можем съесть быка? Как же тогда пахать?

Но старик ответил равнодушно:

— Что же, кому-нибудь придется умереть: быку или тебе и твоим детям. А купить нового быка легче, чем собственную жизнь.

Но Ван-Лун не хотел убивать его в тот день. И второй день прошел, и третий. И дети плакали, прося пищи, и не хотели слушать утешения. О-Лан смотрела на Ван-Луна умоляющим взглядом, и он увидел наконец, что это неизбежно. Тогда он сказал сурово:

— Пусть его убьют, но я не могу этого сделать.

Он ушел в комнату, где спал, лег на кровать и завернулся с головой в ватное одеяло, чтобы не слышать предсмертного рева животного. Тогда О-Лан, шатаясь от слабости, взяла большой кухонный нож и нанесла животному глубокую рану в шею, и оно рухнуло на землю. И она взяла чашку и собрала его кровь, чтобы сделать из нее студень, ободрала кожу и разрубила на куски большую тушу. А Ван-Лун вышел только тогда, когда все было кончено и мясо было сварено и подано на стол. Но мясо быка не шло ему в горло, он так и не мог проглотить ни куска и съел только немного супа. И О-Лан сказала ему:

— Бык есть бык, а этот уже состарился. Ешь, когда-нибудь мы заведем другого, гораздо лучшего, чем этот.

Тогда Ван-Лун немного утешился и съел один кусочек, а потом еще и еще, и все они стали есть. Но и бык в конце концов был съеден, и мозг высосан из его костей; все это слишком скоро кончилось, и ничего не осталось, кроме кожи, сухой и жесткой, растянутой на бамбуковой раме, которую сделала О-Лан.

Сначала в деревне были настроены враждебно к Ван-Луну, так как думали, что у него спрятано серебро и запасы пищи. Дядя его, который начал голодать одним из первых, пришел с назойливыми просьбами к его дверям; на самом деле ему с женой и семерыми детьми нечего было есть. Ван-Лун неохотно отмерил в подставленную полу халата кучку бобов и горсть драгоценной кукурузы. Потом сказал решительно:

— Вот и все, что я могу уделить. Прежде всего я должен кормить отца, не говоря уже о том, что у меня есть дети.

Когда дядя пришел снова, Ван-Лун закричал на него:

— Если я буду заботиться о старших в роде, то моя семья умрет с голоду! — и отослал его с пустыми руками.

С этого дня дядя обозлился на него, как собака, которую отпихнули ногой, и нашептывал то в одном, то в другом доме:

— У моего племянника есть и деньги и еда, но он никому не хочет давать, даже мне и моим детям, а мы плоть от плоти его и кость от его костей. Нам придется умереть с голоду.

И когда семья за семьей в деревушке прикончила свои запасы и истратила последние деньги на скудных городских рынках, и зимние ветры подули из пустыни, холодные, как стальное лезвие, сухие и бесплодные, сердца деревенских жителей обезумели от голода и от вида исхудавших жен и плачущих детей, и когда дядя Ван-Луна бродил, как голодный пес, по улицам и нашептывал запекшимися губами: «Есть у нас такой, у кого найдется пища, у кого дети все еще толсты», — мужчины взяли колья и пошли однажды ночью к дому Ван-Луна и принялись колотить в дверь.

Когда на голоса соседей он открыл ее, они вытолкали его за дверь, выбросили из дома напуганных детей и обшарили каждый угол и исцарапали весь пол в поисках спрятанной пищи. Когда же они нашли жалкий запас сухих бобов и чашку сухой кукурузы, они испустили вопль досады и отчаяния и захватили его утварь, стол, и скамейки, и кровать, где лежал старик, плачущий от страха.

Тогда О-Лан выступила вперед, и ее однозвучный и неторопливый голос раздался над толпой мужчин:

— Подождите, еще не время! — крикнула она — Не время брать у нас столы и скамейки. Вы взяли все наши запасы. Но у вас дома есть еще непроданные столы и скамейки. Мы в расчете. У нас столько же бобов и кукурузы, сколько у вас. Нет, у вас больше, потому что вы отняли у нас последнее. Небо вас накажет, если вы возьмете больше. А теперь мы пойдем собирать траву и кору с деревьев, чтобы накормить наших детей, вы — своих, а мы — своих трех и вот этого четвертого, который родится в такие времена.

Говоря так, она прижала руку к животу, и мужчины устыдились и вышли один за другим, потому что они были не злые люди, а только голодные.

Остался один, которого звали Чин, маленький, молчаливый человек; у него и раньше было желтое, обезьянье лицо, а теперь оно осунулось, и глаза смотрели тревожно. Ему хотелось сказать, что он стыдится своего поступка, потому что он был честный малый, и только плач голодного ребенка заставил его пойти на дурное дело. Но за пазухой у него была спрятана горсть бобов, которую он схватил, когда нашли запас, и он боялся, что если он заговорит, то ему придется отдать ее. Он только посмотрел на Ван-Луна немым измученным взглядом и вышел.

Ван-Лун стоял на дворе, где столько лет подряд он молотил обильные урожаи, и который теперь пустовал уже много месяцев. Теперь ничего не осталось в доме, нечем было кормить отца и детей, нечем кормить жену, которой приходилось питать не только свое тело, но и растущего в ней ребенка, того, кто со всей жестокостью новой жадной жизни питался плотью и кровью своей матери. На мгновение его охватил великий страх. Потом его кровь словно вином согрелась утешительной мыслью. Он сказал в сердце своем:

— Землю у меня не могут отнять. Труды свои и урожай своих полей я вложил в то, чего отнять нельзя. Если бы у меня было серебро, они взяли бы его. Если бы я купил запасов на это серебро, они взяли бы их без остатка. У меня есть еще земля, и она моя.

Глава IX

Ван-Лун, сидя на пороге своего дома, говорил себе, что теперь непременно нужно что-нибудь сделать. Они не могли оставаться здесь, в этом пустом доме, и умирать с голоду. В его исхудавшем теле, которое он с каждым днем все туже и туже стягивал поясом, была непреклонная решимость жить. Он не хотел, чтобы сейчас, когда он вступал в расцвет жизни, его обокрала бессмысленная судьба. Теперь в нем было столько злобы, что иногда он не мог найти для нее выход. По временам его охватывало бешенство, и он выбегал на свой опустевший ток и грозил бессмысленному небу, которое сияло над ним вечной синевой, ясное, холодное и безоблачное.

— До чего же ты зол, отец небесный! — кричал он дерзко.

И если на мгновение его охватывал страх, то в следующее мгновение он говорил себе угрюмо:

«А что может со мной случиться хуже того, что уже случилось?»

Однажды, ослабев от голода и едва волоча ноги, он подошел к храму Земли и, не торопясь, плюнул в лицо маленькому невозмутимому богу, который восседал там со своей богиней. Перед этой четой не было курительных палочек, не было в течение уже многих лун, их бумажная одежда порвалась, и через дыры видно было глиняное тело, но они сидели все так же невозмутимо. И Ван-Лун заскрежетал на них зубами, а потом вернулся домой и со стоном повалился на постель. Теперь они почти не вставали. Незачем было вставать, и беспокойный сон заменял им хоть на время еду, которой у них не было. Кукурузные стебли они давно высушили и съели. Они обдирали кору с деревьев, и по всей округе люди ели траву, собирая ее в зимнее время на холмах. Нигде не было ни одного животного. Человек мог итти много дней и не встретить ни быка, ни осла и никакой другой скотины или птицы.

Животы у детей раздулись от голода, и никто в эти дни не видел ни одного ребенка, играющего на деревенской улице. Самое большее, если два мальчика в доме Ван-Луна подползали к дверям и сидели на солнце, жестоком солнце, неустанно изливавшем на них свое бесконечное сияние. Прежде округленные тела детей стали угловатыми и костлявыми. Кости были мелкие и острые, как у птиц, и только животы оставались большими и тяжелыми. Девочка не могла даже садиться без чужой помощи, хотя ей давно пора было ходить, и лежала целыми часами безропотно, закутанная в старое одеяло. Сначала ее сердитый и настойчивый крик раздавался по всему дому, но теперь она затихла, слабо сосала все, что ей клали в рот, и больше не было слышно ее голоса. На осунувшемся личике впалые черные глаза смотрели неподвижным взглядом на всех домашних; синие губы втянулись, как у беззубой старухи. Такое упорство маленькой жизни почему-то привязывало к ней Ван-Луна, хотя, будь она полная и веселая, как другие в ее возрасте, он обращался бы с ней небрежно: ведь это была только девочка. Иногда, смотря на нее, он тихо шептал:

— Бедная дурочка, бедная маленькая дурочка!

Однажды, когда она улыбнулась бледной улыбкой, показывая беззубые десны, он невольно прослезился и, взяв в свою худую, жесткую руку ее маленькие пальчики, почувствовал, как они слабо уцепились за его указательный палец. После этого он иногда брал ее голенькую, сажал ее за пазуху и сидел с ней на пороге дома, согревая ее скудным теплом своего тела и глядя вдаль на иссохшие, плоские поля.

Старику жилось лучше, чем другим, потому что ему давали есть первому, если в доме что-нибудь было, хотя бы детям и пришлось остаться голодным. Ван-Лун говорил себе с гордостью, что в смертный час никто не сможет упрекнуть его, что он забывал отца. Старик должен есть, хотя бы для этого Ван-Луну пришлось пожертвовать собственным телом. День и ночь старик спал и ел, что ему давали, был веселее других, и в нем оставалось еще довольно силы, чтобы выползти на двор к полудню, когда пригревало солнце. Однажды он пробормотал разбитым голосом, похожим на шелест ветра в сухих зарослях бамбука:

— Бывали дни и хуже этих. Мне пришлось видеть, как люди ели своих детей.

— Этого никогда не будет в моем доме, — с великим отвращением сказал Ван-Лун.

Настал день, когда его сосед Чин, от худобы превратившийся в тень, подошел к двери Ван-Луна и прошептал губами, иссохшими и черными, как земля:

— В городе едят собак, и повсюду едят лошадей и всякую птицу. Здесь мы съели быков, которые пахали наши поля, и траву, и кору с деревьев. Что же остается нам в пищу?

Ван-Лун безнадежно покачал головой. На его груди лежало легкое, подобное скелету, тело его девочки, и он взглянул на хрупкое, костлявое личико и в скорбные глаза, которые, не отрываясь, следили за ним. Когда бы он ни встретился с ними взглядом, на личике ребенка неизменно появлялась бледная улыбка, терзавшая ему сердце.

Чин наклонился ближе:

— В деревне едят человеческое мясо, — прошептал он. — Говорят, что твой дядя и его жена тоже едят. А как же иначе они живут и находят силы двигаться? Ведь известно, что у них никогда ничего не было.

Ван-Лун резко отстранился от похожей на череп головы Чина, который придвинулся к нему в разговоре. На таком близком расстоянии глаза Чина были страшны. Ван-Луна внезапно охватил непонятный страх. Он быстро встал, точно для того, чтобы сбросить опасные путы.

— Мы уйдем отсюда, — сказал он громко. — Мы поедем на Юг. В этой обширной стране везде есть люди, которые голодают. Небо, как бы злобно оно ни было, не сотрет с лица земли всех детей Ханя.

Сосед терпеливо смотрел на него.

— Ты молод, — сказал он печально. — Я старше тебя, и жена моя стара, и у нас нет никого, кроме одной дочери. Нам можно и умереть.

— Ты счастливее меня, — ответил Ван-Лун, — у меня старик-отец и трое маленьких ртов, а скоро родится и четвертый. Мы должны уехать, а то мы забудем свою человеческую природу и начнем есть друг друга, как одичавшие псы.

И ему вдруг показалось, что сказанное им справедливо, и он громко позвал О-Лан, которая теперь, когда нечего было варить и нечем было топить печку, целыми днями молча лежала на постели:

— Ну, жена, мы едем на Юг!

В голосе его звучала радость, какой уже много лун никто из них не слыхал. И дети разом встрепенулись, и старик приковылял из своей комнаты. И О-Лан с трудом поднялась с постели и, держась за дверную притолку, сказала:

— Это хорошо. По крайней мере можно умереть на ходу.

Ребенок в ее чреве висел с исхудалых чресл, как тяжелый плод, с лица истаяли последние частицы плоти, и острые скулы выдавались, как камни, под кожей.

— Подожди только до завтра. К тому времени я рожу. Я чувствую это по движению ребенка во мне.

— До завтра, если так, — ответил Ван-Лун, и, посмотрев в лицо своей жены, он ощутил жалость большую, чем к самому себе: она собиралась дать жизнь новому существу.

— Как же ты пойдешь, бедная? — пробормотал он и неохотно сказал соседу Чину, который все еще стоял, прислонясь к стене у дверей: — Если у тебя осталось хоть немного пищи, дай мне горсточку, чтобы спасти мать моих сыновей, и я забуду, что ты вошел в мой дом грабителем.

Чин пристыженно посмотрел на него и покорно ответил:

— С того дня я не знал ни минуты покоя. Это тот пес, твой дядя, подстрекал меня и говорил, что у тебя хранятся запасы от урожайных лет. Клянусь тебе вот этим жестоким небом, что у меня есть только горсточка сухих красных бобов, и ее я закопал под порогом. Мы с женой спрятали это для последнего часа, чтобы нашей девочке и нам самим умереть, держа хоть крошку во рту. Немного я дам тебе. Завтра, если можешь, уходи на Юг. Я остаюсь здесь с моими домашними. Я старше тебя, и у меня нет сына, и не все ли равно: останусь я в живых или умру.

И он ушел, а через некоторое время вернулся и принес двойную горсть мелких красных бобов, заплесневевших в земле и завязанных в бумажный платок. Дети встрепенулись при виде пищи, и даже у старика заблестели глаза, но Ван-Лун оттолкнул их и отнес бобы жене, потому что она легла рожать, и она неохотно стала есть понемногу, зерно за зерном, потому что знала, что час ее близок и что если она не поест, то умрет в родовых муках. Несколько штук бобов Ван-Лун зажал в руке и, положив их себе в рот, разжевал в мягкую кашицу, а потом, приблизив свой рот к губам дочери, он протолкнул пищу в ее ротик, и, смотря, как двигаются ее губки, он чувствовал, что насыщается сам.

В эту ночь он оставался в средней комнате. Оба мальчика были в комнате старика, а в третьей комнате О-Лан оставалась одна — у нее начались роды. Он сидел так же, как при рождении своего первенца-сына, и слушал. Она не хотела его присутствия в этот час. Она рожала одна, присев на корточки над старой лоханью, которая хранилась на этот случай, и потом ползала по комнате, убирая следы того, что было, как животное прячет следы рождения детенышей.

Он напряженно вслушивался, не раздастся ли слабый и резкий крик, так хорошо ему знакомый, вслушивался с отчаянием. Мальчик или девочка, теперь ему было все равно: появится только лишний рот, который нужно кормить.

— Как было бы хорошо, если бы он родился мертвым! — прошептал Ван-Лун, и тут же послышался слабый крик, на мгновение нарушивший тишину. — Но в эти дни нечего ждать хорошего, — закончил он с горечью и остался сидеть, прислушиваясь.

Второго крика не было, и во всем доме стояла непроницаемая тишина. Но уже много дней повсюду стояла тишина, — тишина праздности и ожидания смерти. Вот эта тишина и наполняла дом. Внезапно Ван-Луна охватил страх. Он встал и подошел к двери, где была О-Лан, позвал ее сквозь щель, и звук собственного голоса подбодрил его немного.

— Ты жива и здорова? — спросил он жену.

Он прислушался. А вдруг она умерла, пока он здесь сидел? Он услышал слабый шорох. Она двигалась по комнате и наконец ответила слабым, как вздох, голосом:

— Войди!

Он вошел и увидел, что она лежит на кровати и тело ее плоско вытянулось под одеялом. Она лежала одна.

— А где же ребенок? — спросил он.

Она сделала легкое движение рукой над кроватью, и он увидел на полу тело ребенка.

— Мертвый! — воскликнул он.

— Мертвый, — прошептала она.

Он нагнулся и осмотрел комочек тела, комочек кожи и костей. Девочка! Он хотел сказать: «А я слышал, как она кричала — живая!», но тут он посмотрел в лицо женщины. Глаза были закрыты, и цвет лица был подобен цвету пепла, и кости выдавались под кожей — жалкое, безмолвное лицо женщины, претерпевшей до конца, — и не смог произнести ни слова. В конце концов за последние месяцы ему приходилось носить только собственное тело. Какие же муки голода должна была претерпеть эта женщина, которую изнутри глодало заморенное голодом существо, отчаянно стремившееся к жизни!

Он ничего не сказал и вынес мертвого ребенка в другую комнату, положил его на земляной пол и, после долгих поисков, нашел кусок старой цыновки, в который и завернул ребенка. Головка моталась из стороны в сторону, и он увидел на шее два темных синяка, но все же кончил то, что начал делать. Он взял сверток в цыновке и, отойдя от дома, сколько хватило сил, положил свою ношу на осыпавшийся край старой могилы. Эта могила стояла среди других, сравнявшихся с землей, давно забытых или заброшенных, на склоне холма у межи западного поля Ван-Луна. Не успел он положить свою ношу, как за его спиной появилась голодная одичавшая собака, настолько голодная, что когда он взял камень и бросил в нее, и камень ударился с глухим стуком о ее тощий бок, она все же отошла не дальше, чем на два шага. Наконец Ван-Лун почувствовал, что ноги у него подламываются, и, закрыв лицо руками, пошел обратно.

— Так лучше, — прошептал он про себя, и в первый раз отчаяние заполнило его душу.

На следующее утро, когда солнце, как всегда, поднялось на голубом лакированном небе, ему представилось сном, что он хотел уйти из дому с беспомощными детьми, ослабевшей женщиной и дряхлым стариком. Как они потащатся за сотни миль, хотя бы и к сытой жизни? И кто знает, есть ли пища даже на Юге? Казалось, что нигде нет конца этому раскаленному небу. Может быть, они потратят последние силы только затем, чтобы и там найти голодающих и к тому же чужих людей. Гораздо лучше остаться здесь, где они по крайней мере умрут в своих постелях. Он сидел на пороге дома и безучастно смотрел вдаль на иссохшие и окаменевшие поля, с которых давно уже собрали все, что можно было назвать пищей или топливом.

У него не было денег. Давным-давно истратили последнюю монету. Но теперь и от денег было мало проку, потому что пищи нельзя было купить. Раньше он слыхал, что были богачи в городе, которые запасали пищу для себя и на продажу самым богатым людям, но даже и это его уже не сердило. Сегодня он не мог бы дойти до города, даже если бы там кормили даром. Он и вправду не хотел есть. Гложущая боль в желудке, которую он ощущал вначале, теперь прошла, и он мог накопать земли с одного места в поле и дать ее детям без всякого желания съесть ее самому. Эту землю они ели с водой уже несколько дней; она называлась «земля богини милосердия», потому что в ней была какая-то питательность, хотя в конце концов она не могла поддержать жизнь. Разведенная в кашицу, она на время утоляла голод детей и хоть чем-нибудь заполняла их пустые растянутые животы. Он упрямо не хотел притрагиваться к бобам, которые О-Лан держала в руке, и ему доставляло смутное утешение слышать, как они хрустят у нее на зубах один за другим через долгие промежутки времени. И вот, когда он сидел на пороге, оставив всякую надежду и со смутным наслаждением думая о том, как он ляжет в постель и заснет легким смертным сном, он увидел, что к нему идут люди. Он продолжал сидеть, когда они подошли ближе, и увидел, что это его дядя и с ним трое незнакомых ему мужчин.

— Я с тобой уже давно не виделся! — воскликнул его дядя громко и с напускным добродушием. И, подойдя ближе, он сказал так же громко: — Ну, как тебе жилось? И здоров ли твой отец, мои старший брат?

Ван-Лун посмотрел на дядю. Правда, он был худ, но не походил на умирающего с голоду, как следовало ожидать. Ван-Лун почувствовал, что в его высохшем теле последние жизненные силы поднимаются опустошающим гневом против этого человека, его дяди.

— Что же ты ел? Что ты ел? — пробормотал он хрипло.

Он забыл и думать о чужих людях и о долге гостеприимства.

Он видел только, что у дяди было еще мясо на костях. Дядя широко раскрыл глаза и поднял руки к небу.

— Ел! — воскликнул он. — Если бы ты видел мой дом! Там даже воробей не сыщет ни крошки. Моя жена, ты помнишь, какая она была толстая! Какая белая и гладкая была у нее кожа? А теперь она словно тряпка, висящая на шесте, — одни кости да кожа. А из наших детей осталось только четверо, трое младших умерли. Умерли, а сам я — ты же видишь меня? — Он ухватился за край рукава и осторожно утер уголки глаз.

— Ты ел, — повторил угрюмо Ван-Лун.

— Я думал только о тебе и о твоем отце, моем брате, — возразил дядя с живостью, — и сейчас я тебе это докажу. Как только я смог, я взял в долг немного еды у этих добрых людей в городе и обещал помочь им в покупке земли рядом с нашей деревней. И прежде всего я подумал о твоей плодородной земле, — ведь ты сын моего брата! Они пришли купить у тебя землю и дать тебе деньги — еду, жизнь! — Сказав это, дядя отступил и скрестил руки, взмахнув грязной и рваной полой своей одежды.

Ван-Лун сидел неподвижно. Он не встал и не обратил внимания на приход этих людей. Но тут он поднялся и увидел, что они были из города, люди в длинной одежде из запачканного шелка. У них были мягкие руки и длинные ногти. У них был сытый вид, и, должно быть, кровь текла быстро в их жилах. Внезапно он возненавидел их всей силой ненависти, на какую был способен. Вот они, эти люди из города, они ели и пили и теперь стоят рядом с ним, у которого дети голодают и едят землю с поля; вот они пришли отнять у него землю в его нужде. Он посмотрел на них угрюмым взглядом глубоко запавших огромных глаз на костлявом лице.

— Земли я не продам, — сказал он.

Дядя выступил вперед. В эту минуту младший из двоих сыновей Ван-Луна подполз к дверям на четвереньках. За последние дни он так ослабел, что иногда снова принимался ползать, как в раннем детстве.

— Это твой мальчишка? — спросил дядя. — Толстяк, которому я подарил медную монетку прошлой весной?

Все они посмотрели на ребенка, и внезапно Ван-Лун, который за все это время ни разу не плакал, начал тихо рыдать; слезы подступали к горлу большим мучительным клубком и катились по щекам.

— Какая ваша цена? — прошептал он наконец.

Что же, надо чем-нибудь кормить троих детей, троих детей и старика. Они с женой могут выкопать могилы в земле, лечь в них и уснуть. Но остаются эти трое.

И тогда заговорил один из горожан с испитым лицом и кривой на один глаз; он сказал вкрадчивым голосом:

— Бедняга, — ради твоего голодного мальчика мы дадим тебе лучшую цену, чем дают везде в эти времена. Мы дадим тебе… — он запнулся и потом сказал резко: — Мы дадим тебе связку в сотню медных монет за акр!

Ван-Лун горько засмеялся.

— Да ведь это значит взять мою землю даром! — воскликнул он. — Ведь я плачу в двадцать раз больше, когда покупаю землю сам!

— Но не тогда, когда покупаешь землю у голодных, — сказал другой горожанин.

Это был маленький юркий малый с длинным тонким носом, а голос у него был против ожидания грубый, хриплый и резкий. Ван-Лун посмотрел на всех троих. Они были уверены, что он у них в руках. Чего не отдаст человек ради умирающих с голоду детей и старика-отца! И вдруг с неожиданной силой вспыхнул в нем гнев, какого он еще не испытывал в жизни. Он вскочил и бросился на них, как собака бросается на врага.

— Никогда не продам земли! — закричал он. — Клочок за клочком я вскопаю поле и накормлю землей детей. А когда они умрут, я зарою их в землю, и я, и моя жена, и мой старик-отец, все мы умрем на земле, которая нас породила!

Он зарыдал, и гнев утих в нем внезапно, как утихает ветер, и он стоял, дрожа и плача. Горожане слегка улыбались, и дядя улыбался вместе с ними, нисколько не растрогавшись. Говорить так было безумием, и они ждали, покуда уляжется гнев Ван-Луна.

Вдруг О-Лан подошла к двери и заговорила ровным, обыкновенным голосом, как будто бы все это случалось каждый день:

— Земли мы, конечно, не продадим, — сказала она — а то нам нечего будет есть, когда мы вернемся с Юга. Зато мы продадим стол и две кровати с одеялами, четыре скамейки и даже котел из печи. Но мы не станем продавать ни граблей, ни мотыки, ни плуга, и земли мы тоже не продадим.

В ее голосе слышалось спокойствие, в котором было больше силы, чем в гневе Ван-Луна, и дядя Ван-Луна произнес неуверенно:

— Ты, правда, едешь на Юг?

Подконец одноглазый поговорил с другими, они пошептались между собой, потом одноглазый обернулся и объявил:

— Это никуда не годные вещи, разве только на топливо. Две серебряные монеты за все! Хотите — берите, хотите — нет.

Говоря это, он презрительно отвернулся, но О-Лан спокойно ответила:

— Это меньше, чем стоит одна постель. Но если у вас есть серебро, давайте его скорее и забирайте вещи.

Одноглазый порылся в поясе и отсчитал серебро в ее протянутую руку, потом трое мужчин вошли в дом и вынесли стол, и скамейки, и кровать из комнаты Ван-Луна вместе с постелью, и выломали котел из глиняной печи, где он стоял. Но когда они пошли в комнату старика, дядя Ван-Луна остался позади. Ему не хотелось, чтобы старший брат видел его, не хотелось быть там, когда старика снимут на пол и возьмут из-под него постель. Когда все было кончено и дом опустел, и в нем остались только грабли, мотыки и плуг в углу средней комнаты, О-Лан сказала мужу:

— Уйдем, пока у нас есть две серебряных монеты и пока мы еще не продали стропила с крыши и не остались без угла, куда можно было бы вернуться.

И Ван-Лун ответил с трудом:

— Уйдем.

И, глядя в поле на маленькие фигурки удаляющихся людей, он повторял про себя: «По крайней мере у меня есть земля, у меня есть земля».

Глава X

Оставалось только плотно прикрыть дверь, притянуть ее на деревянных петлях и заложить чугунным засовом. Вся одежда была на них. О-Лан сунула детям чашки для риса и палочки, и оба мальчика жадно ухватились за них, видя в них залог будущей еды. Тогда унылой маленькой процессией они отправились в путь через поля и двигались так медленно, что, казалось, им никогда не добраться до городской стены.

Девочку нес за пазухой Ван-Лун, покуда не заметил, что старик падает от истощения. Тогда он передал ребенка О-Лан, нагнулся и поднял отца на спину и понес его, шатаясь под высохшим легким остовом старика. В полном молчании они прошли мимо маленького храма, где восседали невозмутимые боги, безразличные ко всему происходящему. Несмотря на то, что дул резкий, холодный ветер, Ван-Лун обливался потом от слабости. Этот ветер не переставая дул им навстречу, прямо в лицо, и мальчики плакали от холода. Ван-Лун утешал их, говоря:

— Вы оба взрослые мужчины, вы теперь идете на Юг. Там будет тепло, и еда каждый день, и белый рис для всех каждый день, и вы будете есть и наедитесь досыта.

Часто останавливаясь по пути, они кое-как добрели до ворот в стене, и там, где Ван-Лун когда-то наслаждался прохладой, теперь он стиснул зубы перед леденящим порывом зимнего ветра, яростно проносившимся под воротами, подобно тому, как ледяная вода несется между скалами. Под ногами была густая грязь, пронизанная ледяными иголками, и мальчики не могли итти вперед, а О-Лан выбивалась из сил, неся девочку и тяжесть собственного тела. Ван-Лун, шатаясь, перенес старика по ту сторону стены, затем вернулся и перенес на плечах одного мальчика за другим, и когда, наконец, это было кончено, пот градом хлынул с него, и последние силы его оставили. Он долго стоял, прислонившись к отсыревшей стене, с закрытыми глазами, едва переводя дыхание, и вся его семья, дрожа, стояла в ожидании. Теперь он был близко от ворот большого дома, но они были крепко заперты, чугунные створки поднимались высоко, и каменные львы лежали по обеим сторонам, серые и выветрившиеся. На ступеньках скучились грязные фигуры мужчин и женщин, голодным взглядом смотревшие на закрытые и наглухо запертые ворота. И когда Ван-Лун проходил мимо со своей жалкой процессией, один из них закричал хрипло:

— Сердце у этих богачей жестоко, как сердце богов. У них есть еще рис для еды, остается даже лишний, они гонят из него вино, а мы умираем с голоду.

И другой простонал:

— О, если бы у меня руки окрепли хоть на минуту, я поджег бы ворота, и двор, и дома за ними, хотя бы мне самому пришлось сгореть. Будьте вы прокляты, отцы, породившие детей Хуана!

Но Ван-Лун ничего не ответил на это, и, не нарушая молчания, семья продолжала двигаться к Югу. Они шли так медленно, что когда миновали город и вышли на южную сторону — наступил вечер и уже стемнело, там оказалось множество людей, которые двигались на Юг. Ван-Лун начинал уже думать о том, какой угол стены им лучше выбрать для ночлега, чтобы провести ночь всем вместе, сбившись в кучу, как вдруг он и его семья очутились стиснутыми в толпе, и он спросил одного прижатого к нему человека:

— Куда идет вся эта толпа?

И человек ответил:

— Мы голодающие и хотим сесть в огненную повозку и ехать на Юг. Она пойдет вот от того дома, и там есть повозки для таких, как мы, — дешевле чем за мелкую серебряную монету.

Огненные повозки! Ему приходилось о них слышать. В чайном доме рассказывали о таких повозках, которые прицеплены одна к другой, и везет их не человек и не зверь, а машина, извергающая воду и пламя, как дракон. Он говорил себе много раз, что в праздник он сходит посмотреть на нее, но на полях шли то одни, то другие работы, и времени никогда нехватало. Кроме того, у него не было доверия к тому, чего он не знал или не понимал. Нехорошо человеку знать больше того, что нужно для повседневного обихода.

Теперь, однако, он нерешительно повернулся к жене и спросил:

— Что же, и мы поедем на огненной повозке?

Они отвели старика и детей подальше от снующей взад и вперед толпы и посмотрели друг на друга тревожно и боязливо. В эту минуту передышки старик повалился на землю, и мальчики легли в дорожную пыль, не обращая внимания на то, что их могли затоптать ногами.

О-Лан все еще держала девочку, и ее головка повисла у нее на руке с таким мертвенным выражением закрытых глаз, что Ван-Лун, забыв про все остальное, вскрикнул:

— Разве маленькая рабыня умерла?

О-Лан покачала головой.

— Пока еще нет. Она еще дышит, хотя и очень слабо. Но к вечеру она умрет, да и все мы, если только…

И тут, как бы не в силах сказать больше ни слова, она с измученным выражением подняла к нему свое худое квадратное лицо. Ван-Лун ничего не ответил, но подумал про себя, что еще один день ходьбы — и все они умрут к вечеру, и сказал, постаравшись вложить в свой голос возможно больше бодрости:

— Вставайте, дети, и помогите дедушке. Мы поедем в огненной повозке и, сидя в ней, будем двигаться к Югу.

Неизвестно, смогли ли бы они подняться, но тут из темноты раздался гром, похожий на рев дракона, и показались два больших глаза, извергавших пламя, и все закричали и бросились бежать. В суматохе их толкали в разные стороны, но они отчаянно цеплялись друг за друга, и наконец их втолкнули куда-то в темноту, в гам и шум множества голосов через открытую дверь, и они очутились в маленькой, как ящик, комнате. И вдруг машина, на которую они сели, с протяжным ревом рванулась в темноту, унося их в своей утробе.

Глава XI

Двумя серебряными монетами Ван-Лун оплатил сто миль пути, и чиновник, который взял у него серебро, дал ему целую пригоршню сдачи медной монетой. На несколько медяков Ван-Лун купил у продавца, сунувшего свой лоток в окно вагона, четыре маленьких хлебца и чашку вареного риса для девочки. Больше этого им не приходилось съедать за раз уже много дней, и хотя они умирали с голода, но, взяв пищу в рот, почувствовали к ней отвращение, и только после уговоров мальчики проглотили но куску. Один старик упорно сосал хлеб, держа его в беззубых деснах.

— Нужно есть, — хихикал он, обращаясь дружески ко всем стоявшим вокруг, в то время как огненная повозка катилась, раскачиваясь на ходу. — Пускай себе мое глупое брюхо обленилось за все эти дни безделья. Нужно его кормить. Не умирать же мне из-за того, что оно не хочет работать!

И все засмеялись, глядя на улыбку сморщенного старичка с редким седым пухом на подбородке.

Но Ван-Лун не потратил всех своих медяков на еду. Все, что было можно, он оставил на покупку цыновок для шалаша, когда они приедут на Юг. В огненной повозке нашлись люди, которые раньше бывали на Юге, нашлись и такие, которые ездили каждый год в богатые южные города работать и просить милостыню, чтобы легче было прокормиться. И Ван-Лун, когда он привык к необычной обстановке и перестал изумляться, видя в щели вагона, как быстро уносится из-под ног земля, начал прислушиваться к тому, что говорили эти люди. Они говорили громко, как подобает говорить мудрецу с невеждой.

— Прежде всего тебе нужно купить шесть цыновок, — сказал один из них, человек с потрескавшимися и отвисшими, как у верблюда, губами. — Они стоят два медяка штука, если ты не сваляешь дурака и не будешь смотреть деревенщиной, а то с тебя сдерут по три за штуку — это больше, чем следует, — мне это хорошо известно. Горожанам меня не провести, хоть они и богачи, — он покачал головой и посмотрел на слушателей, ожидая, что они выразят ему восхищение.

Ван-Лун встревоженно прислушивался. Он сидел на корточках на полу вагона, ведь это была в конце концов просто комната из досок, где не на чем было сидеть, и сквозь щели в полу врывались ветер и пыль.

— А потом что? — настойчиво допрашивал он.

— Потом, — ответил человек еще громче, заглушая грохот чугунных колес, — потом ты свяжешь их вместе и сделаешь из них шалаш. А потом пойдешь просить милостыню, а перед тем испачкаешь себе лицо грязью, чтобы вид у тебя был жалкий, как у нищего.

Ван-Лун никогда в жизни не просил ни у кого милостыни, и мысль, что на Юге придется просить у чужих людей, была ему очень не по вкусу.

— А нужно просить милостыню? — спросил оп.

— Да, конечно, — ответил человек с верблюжьей губой, — но уже после того, как ты наешься. У этих южан так много риса, что каждое утро можно ходить в общественную кухню и за медную монету наедаться вволю белой рисовой кашей. Тогда тебе и просить будет нетрудно, и ты сможешь купить капусты, чесноку и творогу из сои.

Ван-Лун отодвинулся немного от других, повернулся к стене и, потихоньку ощупывая рукой пояс, пересчитал оставшиеся медяки. Того, что осталось, должно хватить на шесть цыновок и на порцию риса для каждого из них, и сверх того останется три медяка. Он подумал удовлетворенно, что с этими деньгами они могут начать новую жизнь. Но мысль о том, что нужно протягивать чашку и просить у прохожих, продолжала мучить его. Это хорошо старику или детям, и даже женщине, но у него есть руки.

— Разве для мужчины не найдется работы? — спросил он вдруг, повернувшись к собеседнику.

— Ну да, как же, работа! — ответил тот, презрительно сплюнув на пол. — Можешь возить богачей в желтой рикше, если тебе нравится, на бегу обливаться кровавым потом от жары и покрываться ледяной корой, дожидаясь пассажиров. Нет уж, по мне лучше просить милостыню! — Он выругался длинно и со вкусом.

И Ван-Луну не захотелось расспрашивать его дальше. Но все-таки было хорошо, что он узнал все это от человека с верблюжьей губой, потому что к тому времени, когда огненная повозка довезла их до самого конца и их выгнали из вагона, у Ван-Луна был уже готов план. Он посадил старика и детей у стены стоявшего там длинного серого дома и велел жене смотреть за ними, а сам пошел покупать цыновки, спрашивая то у одного, то у другого, как пройти на рынок. Сначала он плохо понимал, что ему говорят, потому что речь южан звучала резко и отрывисто, а иногда они не понимали его вопросов и уходили, не дослушав, и он выучился разбираться в людях и обращался к прохожим с добродушными лицами, потому что у южан горячий нрав и они легко выходят из терпения. Наконец на окраине города он нашел лавку, где продавались цыновки, и выложил свои медяки на прилавок с видом человека, который знает цену товару, и унес с собой сверток цыновок. Когда он вернулся к тому месту, где оставил семью, то увидел, что они стоят, дожидаясь его. Мальчики радостно закричали, и видно было, что они всего боятся в этом чужом мире. Только старик смотрел на все с любопытством и удовольствием и шопотом сказал Ван-Луну:

— Смотри, какие они все толстые — эти южане, и какая у них белая и жирная кожа! Должно быть, они едят свинину каждый день.

Но никто из прохожих не смотрел на Ван-Луна и его семью.

Люди сновали взад и вперед по мощенным булыжником улицам города, деловитые и озабоченные, и не смотрели по сторонам на нищих. Время от времени с топотом проходил мимо караван ослов, осторожно ступавших по камням маленькими копытами; ослы были нагружены корзинами с кирпичом для построек и большими мешками зерна, перекинутыми через их мерно покачивающиеся спины. За каждым караваном на осле ехал погонщик с длинным бичом и со страшным шумом хлопал им по воздуху и громко кричал. Проезжая мимо Ван-Луна, каждый из погонщиков окидывал его презрительно-гордым взглядом, и ни у одного вельможи, пожалуй, не было более горделивого вида, чем у погонщиков в грубой рабочей одежде, проезжавших мимо маленькой кучки людей, стоявших в изумлении на краю дороги. У Ван-Луна и его семьи был такой странный вид, что погонщикам доставляло особое удовольствие щелкнуть бичом, проезжая как раз мимо них, и от резкого звука, похожего на выстрел, они подпрыгивали в испуге, а погонщики хохотали.

Ван-Лун рассердился, когда это случилось два или три раза, и пошел посмотреть, где можно поставить шалаш. Позади них к стене уже прилепились другие шалаши, но что было за стеной, никто не знал, и узнать об этом не было никакой возможности. Она растянулась на большое пространство — длинная, серая и очень высокая, и к ее основанию прилепились маленькие шалаши из цыновок, словно блохи к собачьей спине. Ван-Лун посмотрел на шалаши и начал прилаживать свои цыновки, но они были жесткие и неудобные, сплетенные из расщепленного тростника, и он уже приходил в отчаяние, когда О-Лан неожиданно сказала:

— Это я умею делать. Я это помню с детства.

И, положив девочку на землю, она взялась за цыновки, растянула их и сделала шалаш с круглой крышей и стенами, доходящими до земли, достаточно высокий, чтобы взрослый человек мог сидеть под ним, не задевая крыши. А на края цыновок она положила валявшиеся кругом кирпичи и послала мальчиков набрать еще кирпичей. Когда шалаш был готов, они влезли внутрь и одной циновкой, которую оставила О-Лан, покрыли пол и сели на нее, чувствуя себя под кровом.

Они сидели так и смотрели друг на друга, и им казалось невероятным, что за день до того они бросили свой дом и землю и теперь находятся за сотню миль от них. Это было такое большое расстояние, что итти сюда пешком понадобилось бы не одну неделю, и они могли бы умереть по дороге. Потом они прониклись чувством уверенности в изобилии этой богатой земли, где не видно было голодных, и когда Ван-Лун сказал: «Пойдемте искать общественную кухню», то все встали почти с радостью, а мальчики на ходу колотили палочками о чашки, потому что знали, что вскоре в них положат еду. Они скоро поняли, почему шалаши были построены у этой длинной стены: недалеко от ее северного конца они увидели улицу, по которой шло много людей с пустыми чашками, ведрами и жестянками, и все они шли в кухню для бедных, которая была в конце улицы.

Ван-Лун и его семья смешались с этой толпой и вместе с ней подошли наконец к двум большим баракам, стены которых были сделаны из цыновок, и все столпились в открытом конце одного из них. В глубине каждого строения были глиняные печи, но такие большие, каких не приходилось видеть Ван-Луну, а на них стояли громадные котлы, в которых мог поместиться маленький пруд; и когда подняли большие деревянные крышки, от кипящих котлов поднялись клубы аппетитного пара, и стало видно, что в них варится белый рис. Почуяв запах риса, все бросились вперед, образовалась давка, сердито кричали матери в страхе, что их детей раздавят, грудные дети плакали, и тогда люди, которые снимали крышку с котла, громко крикнули:

— Успокойтесь! Здесь хватит на всех, подходите по очереди!

Но ничто не могло остановить толпу голодных людей: они рвались вперед, как звери, до тех пор, пока все не были накормлены. Ван-Лун, стиснутый посредине, с трудом держался за отца и двоих сыновей, и когда его подтолкнули к большому котлу, он подставил чашку, и после того как ее наполнили, он бросил на стол монету. Все, что он мог сделать, — это держаться крепко, чтобы его не свалили, покуда каждый из семьи не получит своей порции. Они снова вышли на улицу и стоя ели рис, и когда Ван-Лун наелся досыта и на дне чашки осталось еще немного, он сказал:

— Я возьму это домой и съем вечером.

Рядом стоял человек, который был чем-то вроде сторожа при кухне, потому что на нем была особая, синяя с красным, одежда, и он сказал строго:

— Нет, унести с собой ты ничего не можешь, кроме того, что в брюхе.

Ван-Лун удивился и сказал:

— А если я заплатил деньги, не все ли тебе равно, как я это унесу — в себе или с собой?

Тогда человек сказал:

— Нужно выполнять это правило, потому что есть жадные люди: они покупают рис, который дают бедным, — ведь на один грош нельзя накормить человека так, как здесь, — и уносят рис домой и кормят им свиней вместо помоев. А рис нужен людям, а не свиньям.

Ван-Лун слушал в изумлении и воскликнул:

— Бывают же такие жадные люди! — А потом добавил: — Но почему же дают рис беднякам, и кто это делает?

Сторож ответил:

— Богатые и знатные люди в городе делают это. Некоторые хотят совершить этим доброе дело для будущего, чтобы спасение чужой жизни зачлось им на небесах, а другие делают это для того, чтобы завоевать себе добрую славу.

— И все же это хорошее дело, — сказал Ван-Лун. — Некоторые, должно быть, делают это от доброго сердца. — И, видя, что сторож ему не отвечает, он добавил себе в оправдание: — По крайней мере хоть немногие из них?

Но сторожу надоело разговаривать с ним, он повернулся спиной и начал лениво насвистывать что-то сквозь зубы. Дети потянули Ван-Луна за полу, и он повел их обратно к шалашу, построенному ими. Там они улеглись и проспали до утра, потому что в первый раз за всю осень они поели досыта, и от полноты желудка их клонило ко сну. На следующее утро нужно было достать еще денег, потому что они истратили последнюю монету на утренний рис. Ван-Лун посмотрел на О-Лан, не зная, что же ему делать. Но он смотрел на нее уже не с тем отчаянием, как на своих пустых и бесплодных полях. Здесь по улицам сновали взад и вперед сытые люди, на рынках были мясо и овощи, в лоханках плавала рыба, и здесь, конечно, человеку с семьей можно было прокормиться и не умереть с голоду. Не то, что у них на родине, где даже на серебро нельзя было купить еды, потому что ее не было. И О-Лан ответила ему уверенно, словно она прожила здесь всю жизнь:

— Я с детьми могу просить милостыню, и старик тоже. Может быть, его седые волосы смягчат тех, кто не подаст ничего мне.

И она подозвала к себе мальчиков, которые по-детски забыли обо всем, кроме того, что они снова сыты и приехали в новое место, побежали на улицу и стояли там, глазея по сторонам, и сказала им:

— Возьмите чашки и держите их вот так, и кричите вот так…

Она взяла в руки пустую чашку, протянула ее перед собой и начала жалобно причитать:

— Сжалься, господин, сжалься, добрая госпожа! Пожалей несчастных, это зачтется тебе на небесах! Подай монетку, маленькую медную монетку, которой тебе не жаль, накорми голодного ребенка.

Мальчики уставились на нее в изумлении — и Ван-Лун вместе с ними. Где это она выучилась причитать? Сколько было в этой женщине такого, чего он не знал! Она поняла его взгляд и ответила:

— Так я просила, когда была маленькой, и таким образом я кормилась. В голодный год, такой же, как этот, меня продали в рабство.

В это время проснулся старик, который до сих пор спал; ему тоже дали чашку, и все четверо вышли на дорогу просить милостыню. Женщина начала причитать и потрясать своей чашкой перед каждым прохожим. Она держала девочку на обнаженной груди, девочка спала, и ее головка моталась по сторонам, когда мать двигалась, протягивая чашку перед собой. Прося милостыню, она указывала на девочку и громко кричала:

— Подай, добрый господин, подай, добрая госпожа! Если ты не подашь, — девочка умрет голодной смертью.

Девочка в самом деле казалась мертвой, ее головка моталась из стороны в сторону. Прохожие, очень немногие, неохотно совали матери медную монету. Через некоторое время мальчики стали смотреть на попрошайничество как на игру, а старшему стало стыдно, и, прося милостыню, он застенчиво улыбался. Увидевши это, мать втолкнула их в шалаш и там больно отхлестала по щекам, с сердитой бранью:

— Говорите о голодной смерти, а сами смеетесь! Ну и подыхайте, коли так, дурачье!

И она снова принялась бить их, пока у самой не заболела рука и пока у мальчиков не покатились градом слезы. Они плакали, а она послала их на улицу:

— Вот теперь вы будете просить, как следует! И еще получите, если будете смеяться!

А Ван-Лун пошел по улицам и расспрашивал у всех встречных, пока не нашел места, где рикши отдавались напрокат. Он нанял рикшу на весь день за одну серебряную монету, которую следовало выплатить к вечеру, и покатил ее за собой по улицам. Таща за собой эту расшатанную деревянную двухколеску, он думал, что прохожие должны считать его за дурака. Он чувствовал себя неловко в оглоблях, словно бык, впервые впряженный в плуг, и шел с трудом, а ему придется бегать, чтобы заработать себе на жизнь. Он свернул в узкую боковую улицу, где не было лавок, а только закрытые двери частных домов, и ходил взад и вперед, таща за собой рикшу, чтобы привыкнуть к ней, и как раз тогда, когда он в отчаянии сказал себе, что лучше уж просить милостыню, открылась дверь одного из домов, и на улицу вышел старик в очках, в одежде учителя, и подозвал его. Ван-Лун начал было говорить ему, что он новичок в этом деле и не умеет еще бегать, но старик был глух и не услышал ни слова из его речи, только сделал ему знак, чтобы он опустил оглобли и дал ему сесть в рикшу. Ван-Лун послушался, не зная, что ему делать, и чувствуя, что его обязывает к повиновению глухота старика, его богатая одежда и ученый вид. Усевшись в коляску и выпрямившись, старик приказал: «Вези меня в храм Конфуция[2]».

Он сидел прямой и спокойный, и в его спокойствии было что-то, не допускавшее вопросов, и Ван-Лун пустился вперед, как делают другие рикши, хотя не имел ни малейшего представления, где находится храм Конфуция. Но по дороге он расспрашивал встречных, и так как везти пришлось по шумным улицам, где сновали продавцы со своими корзинами, и женщины спешили на рынок, и проезжали коляски, запряженные лошадьми, и множество рикш, таких же, как та, которую он вез, и все это толкалось и суетилось, то ему не нужно было бежать, он шел как только мог быстро, все время чувствуя за спиной тяжелые толчки нагруженной рикши. Он привык носить тяжести на спине, но не бегать в упряжке, и прежде чем он увидел стены храма, руки у него заболели и на ладонях натерлись пузыри, потому что оглобли натирали те места, которых раньше не касалась мотыка. Когда Ван-Лун добрался до ворот храма и опустил оглобли, старый учитель вышел из рикши и, порывшись за пазухой, достал мелкую серебряную монету и протянул ее Ван-Луну, говоря:

— Я никогда не плачу больше, так что жаловаться бесполезно. — И с этими словами он повернулся и вошел в храм.

Вал-Лун и не думал жаловаться, потому что до сих пор ему не приходилось видеть такие монеты, и он не знал, на сколько медяков ее можно разменять. Он пошел в рисовую лавку рядом, где меняли деньги, и меняла дал ему за монету двадцать шесть медяков. IИ Ван-Лун подивился легкости, с какой деньги достаются на Юге. Другой рикша, стоявший рядом, смотрел, как он считал, и заметил Ван-Луну:

— Только двадцать шесть медяков! Куда ты возил этого старикашку?

И когда Ван-Лун сказал ему, он воскликнул:

— Ну и скряга! Заплатил половину цены. А сколько ты запросил с него?

— Я не торговался — ответил Ван-Лун. — Он сказал мне: «Поедем!», и я повез.

Рикша посмотрел на Ван-Луна с сожалением.

— Вот поглядите на деревенщину с длинной косой и со всем прочим! — обратился он к окружающим. — Ему говорят: «Вези!», и он везет, и не спрашивает, дурак этакий: «Сколько дадите за провоз?» Знай, простофиля, что только белых иностранцев можно возить, не торгуясь. Характер у них, что твоя негашенная известь, но уж если они скажут: «Вези!», то ты можешь везти без опасений, потому что они ослы и не знают ничему цены, и серебро течет у них из кармана, словно вода.

И все, кто слушал его, засмеялись. Ван-Лун промолчал. В самом деле, он чувствовал себя очень неуверенным и невежественным в этой толпе горожан, и, не сказав ни слова в ответ, он повез свою колясочку дальше.

«А все-таки на эти деньги мои дети завтра будут сыты», — упрямо сказал он себе и тут же вспомнил, что вечером ему придется уплатить за прокат рикши и что денег и вправду на это нехватит. До полудня он свез еще одного пассажира, и с этим он торговался и договорился о цене. А после обеда его наняли еще двое. Но вечером, когда он сосчитал деньги, у него оказался только один медяк сверх цены за прокат рикши, и он в большом огорчении вернулся в шалаш, говоря себе, что за целый день работы, более трудной, чем работа в поле, он заработал только одну медную монету. Тут на него нахлынули воспоминания о земле. Он не вспомнил о ней ни разу за этот день, но теперь подумал, что она где-то там, правда далеко, но все же она принадлежит ему, ждет его возвращения. Эта мысль успокоила его, и он вернулся в шалаш умиротворенным. Там он узнал, что О-Лан за целый день подали сорок грошей, а из двух мальчиков старший набрал восемь монет, а младший тринадцать; всего этого вместе хватит на рис завтра утром. Только, когда у младшего мальчика взяли деньги, чтобы спрятать с остальными, он горько заплакал, требуя свои деньги обратно, и проспал всю ночь, зажав их в руке; так и не могли отнять их у него, пока он сам не отдал их за свою порцию риса. А старик совсем ничего не принес. Весь день он покорно сидел на краю дороги, но не просил милостыни. Он засыпал и просыпался и смотрел на прохожих, и когда уставал смотреть, засыпал снова. Но так как он был старший в роде, его нельзя было упрекнуть. Когда он увидел, что руки пусты, он сказал только:

— Я пахал землю, и сеял, и собирал жатву, и моя чашка с рисом была полна. А кроме того, я породил сына и сыновей моего сына.

И, как ребенок, он верил, что его накормят, потому что у него есть сын и внуки.

Глава XII

Когда Ван-Лун утолил первые острые муки голода и понял, что его дети сыты, что каждое утро будет рисовая каша, что его заработка и того, что подавали О-Лан, хватит, чтобы заплатить за еду, он перестал чувствовать необычность новой жизни и начал вглядываться в жизнь города, на окраине которого он жил. Бегая каждый день по улицам с утра и до вечера, он начал узнавать город, и ему приходилось видеть все его закоулки. Он узнал, что утром его пассажиры, если это женщины, едут на рынок, если это мужчины, — в школы или конторы. Но какие это были школы, он узнать не мог, запомнил только, что они назывались «Великая школа западной науки» и «Великая школа Китая», потому что он не бывал дальше ворот; а если бы он вошел, он знал хорошо, что кто-нибудь спросил бы его, что он делает здесь — не на своем месте. И что это были за конторы, куда он возил своих пассажиров, он тоже не знал. Ему платили за то, чтобы он вез пассажиров туда, — вот и все, что ему было известно. А вечером, он знал, его пассажиры едут в большие чайные дома и веселые места, туда, где веселятся открыто и где веселье течет рекой, заливая улицы звуками музыки и стуком игральных костей о деревянные столы, и в такие места, где скрытое веселье молчаливо таится за высокими стенами. Но Ван-Лун не знал ни одного из этих удовольствий, потому что он не переступал ничьего порога, кроме порога собственного шалаша, и путь его всегда оканчивался у ворот. Он жил в богатом городе так же отчужденно, как крыса живет в доме богача, прячась по углам и питаясь выброшенными объедками: настоящая жизнь дома проходит мимо нее. Ван-Лун, его жена и дети жили словно чужеземцы в этом южном городе. Правда, у людей, которые ходили по улицам, были такие же черные волосы и глаза, как у Ван-Луна и его семьи и у всех людей в том краю, где родился Ван-Лун; правда, что, слушая речь южан, он ее понимал, хотя и с трудом.

Но все же Ань-хо не Цзян-су. В Ань-хо, где родился Ван-Лун, речь плавная, медленно текущая из гортани. А в городе провинции Цзян-су, где они жили теперь, люди быстро сыплют отрывистыми словами. И в то время как поля Ван-Луна медленно и неторопливо приносили лишь дважды в год урожай пшеницы и риса, немного кукурузы, бобов и чесноку, — огородники на участках вблизи города, кроме риса, выгоняли один за другим скороспелые овощи, постоянно удобряя землю вонючими человеческими отбросами. На родине Ван-Луна человек был доволен, если на обед у него был хороший хлеб с чесноком, и ни в чем больше не нуждался. А здесь люди наедались шариками из свинины, и молодым бамбуком, и цыплятами с начинкой из каштанов, и гусиными потрохами, и разными овощами, а когда мимо проходил честный малый и от него чуть попахивало вчерашним чесноком, то они воротили носы и фыркали:

— Вот идет вонючий длиннохвостый северянин!

Почуяв запах чеснока, даже лавочники заламывали непомерную цену за синюю бумажную материю, словно имели дело с чужеземцами.

Маленький поселок шалашей, прилепившийся к стене, так и не слился с городом или окружавшими его пригородами. И Ван-Лун, услышав однажды молодого человека, обращавшегося с речью к толпе на углу возле храма Конфуция, где можно стать всякому, у кого хватает духу произнести речь, — услышав, что Китай должен начать революцию и восстать против ненавистных иностранцев, встревожился и незаметно скрылся, чувствуя, что он и есть тот иностранец, на которого так яростно нападает молодой человек. В другой раз ему пришлось слышать еще одного юношу, — в городе было множество произносивших речи молодых людей. Стоя на углу улицы, он говорил, что китайский народ должен объединиться и готовиться к борьбе. Ван-Луну и в голову не пришло, что этот призыв относится и к нему.

И только однажды, дожидаясь пассажиров на улице, где торгуют шелком, он понял, что это не так, что есть в этом городе и другие иностранцы. В этот день ему случилось проходить мимо лавки, из дверей которой то и дело выходили дамы, покупавшие там шелк; иногда ему случалось возить их, и они платили лучше многих других. И в этот день из дверей прямо на него вышло какое-то существо, не похожее на виденных им до сих пор. Он не мог понять, мужчина это или женщина: оно было высокого роста, в длинной черной одежде из толстой шершавой материи, и шея у него была закутана в шкуру животного. Когда он проходил, это существо, мужчина или женщина, сделало ему резкий знак опустить оглобли: он послушался, и когда он стал неподвижно, изумленный тем, что с ним случилось, это существо ломаным языком приказало ему ехать на Улицу мостов. Он сорвался с места и побежал, едва сознавая, что делает, и на бегу обратился к другому рикше, которого случайно знал по работе:

— Посмотри-ка, кого это я везу?

— Чужеземку, женщину из Америки. Тебе повезло…

Но Ван-Лун бежал со всех ног, боясь страшного существа, которое сидит в рикше, и, добежав до Улицы мостов, он выбился из сил и обливался потом. Женщина вышла из рикши и сказала тем же ломаным языком:

— Вовсе не нужно было доводить себя до полусмерти, — и сунула ему в руку две серебряных монеты, а это вдвое больше, чем нужно.

Тогда Ван-Лун понял, что она и вправду чужеземка, более чужая в этом городе, чем он сам, и что люди с черными волосами и черными глазами — это одно, а светловолосые и светлоглазые — другое. И после этого он чувствовал себя уже не таким чужим в городе. Когда он вернулся вечером в шалаш и полученное им серебро было нетронуто, он рассказал все это О-Лан, и она заметила:

— Я их видела. Я всегда прошу у них милостыню, потому что только они бросают серебро, а не медь в мою чашку.

И Ван-Луну и его жене казалось, что иностранцы подают серебро не из добрых побуждений, а только по незнанию, что нищим надо давать медь, а не серебро. Тем не менее Ван-Лун теперь узнал то, чему не могли его научить молодые люди: что он принадлежит к своему народу, к людям черноволосым и черноглазым.

Живя на окраине большого богатого города, можно было думать, что в нем нет недостатка в пище. Ван-Лун и его семья приехали из края, где люди голодают, когда нечего есть, потому что непреклонное небо не позволило земле принести плоды. Не стоило тогда держать серебро в руках, потому что на него нельзя было ничего купить. Здесь, в городе, пища была повсюду. Лощеные улицы рыбного рынка были сплошь заставлены рядами корзин с крупной серебристой рыбой, выловленной ночью из полноводной реки, и кадками с мелкой блестящей рыбой, вытряхнутой из сетей, закинутых в пруд, завалены грудами желтых крабов, копошащихся и двигающих клешнями в сердитом изумлении, извивающимися угрями, заготовленными для стола гурманов. На хлебном рынке были такие корзины с зерном, что человек, ступивший в них, мог утонуть в зерне, и никто бы этого не заметил, белый рис и коричневый рис, бледно-желтая и бледно-золотая пшеница, желтые бобы, и красные бобы, и крупные зеленые бобы, и канареечного цвета просо, и серый кунжут. А на мясном рынке висели свиные туши, повешенные за шею, взрезанные по всей длине, чтобы видно было розовое мясо и слои добротного сала с мягкой и толстой белой кожей. А в других лавках висели рядами на потолке и в дверях румяные утки, зажаренные на медленно вращающемся вертеле перед огнем, и белые соленые утки, и связки утиных потрохов; и то же самое было в лавках, где продавали гусей и фазанов и всякого рода живность. Что же касается овощей, то здесь было все, что можно вырастить на земле: блестящая красная и белая редиска, клубни лотоса, и зеленая капуста, и сельдерей, кудрявые завитки бобов, коричневые каштаны и гирлянды пахучего кресса. Все, чего только может пожелать человеческий аппетит, можно было найти на улицах городского рынка. И по улицам толкались взад и вперед продавцы сладостей, фруктов, орехов и горячих лакомых блюд: бататов, жаренных в масле, приправленных пряностями шариков из свинины, закатанных в тесто и сваренных на пару, сахарных печений из рисовой муки. Дети горожан выбегали к продавцам этих лакомств с горстью медных монет, покупали лакомства и ели, и лица у них лоснились от сахара и масла.

Да, можно было подумать, что в этом городе нет голодных.

И все же, каждое утро, как только рассветет, Ван-Лун с семьей выходил из шалаша, и, держа чашки и палочки в руках, их маленькая группа присоединялась к длинной процессии людей, которые, дрожа в слишком легкой одежде от сырого речного тумана, выходили из своих шалашей и, согнувшись от резкого утреннего ветра, шагали к общественной кухне, где на один медяк можно было купить чашку жидкой рисовой каши. И сколько ни бегал Ван-Лун со своей рикшей, и сколько ни просила О-Лан, все же они не могли заработать столько, чтобы варить каждый день рис у себя в шалаше. Если бывали лишние деньги сверх уплаченных за порцию риса в общественной кухне, то они покупали капусту. Но и капуста обходилась дорого, потому что мальчикам приходилось бегать в поисках топлива, чтобы О-Лан могла сварить ее на двух кирпичах, заменявших ей печку. И топливо это им приходилось таскать горстями у крестьян, привозивших на городской рынок возы с тростником и травой. Иногда детей ловили на месте преступления и больно колотили, и однажды вечером старший мальчик, который был застенчивей младшего и стыдился того, что делал, вернулся домой с подбитым глазом, распухшим и закрывшимся от удара тяжелой руки крестьянина. Зато младший мальчик стал очень ловок и воровал по мелочам гораздо бойчее, чем просил милостыню. О-Лан не придавала этому значения. Если мальчики не умеют просить без смеха и игры, пусть их воруют и будут сыты. Но Ван-Лун, хотя ему нечего было возразить жене, был возмущен воровством сыновей и не бранил старшего за нерасторопность. Жизнь под сенью большой стены не нравилась Ван-Луну. Его ждала земля.

Однажды вечером он вернулся поздно. К ужину в тушеной капусте был большой кусок свинины, — они ели мясо в первый раз с тех пор, как убили своего быка, и Ван-Лун удивленно раскрыл глаза.

— Сегодня, должно быть, вам подавали иностранцы, — заметил он.

О-Лан по обыкновению промолчала. Тогда младший сын, по молодости лет не научившийся еще уму-разуму и гордый своей ловкостью, сказал:

— Это я достал, это мое мясо. Когда мясник отрезал его от большого куска на прилавке и отвернулся, я проскочил под рукой у старухи-покупательницы, схватил кусок и побежал в переулок и спрятал его в пустое ведро у задних ворот до прихода старшего брата.

— Я это мясо есть не стану! — сердито закричал Ван-Лун. — Мы можем есть купленное или выпрошенное мясо, но не ворованное! Мы нищие, может быть, но не воры!

И он двумя пальцами достал мясо из горшка и выбросил его, не обращая внимания на рев младшего сына.

О-Лан вышла, как всегда вяло и медленно, подобрала мясо, обмыла его водой и опустила обратно в кипящий горшок.

— Мясо есть мясо, — сказала она спокойно.

Ван-Лун ничего не ответил, но рассердился и втайне испугался, как бы его дети не стали ворами в этом городе. И хотя он ничего не сказал, когда О-Лан разделила мясо палочками и дала по большому куску старику и детям, и даже сунула немного в ротик девочке и поела сама, он не взял ничего и ел только капусту, которую купил сам. Но после обеда он увел сына подальше на улицу, чтобы не слыхала жена, зажал его голову подмышкой и надавал ему здоровых шлепков, не обращая внимания на его рев.

— Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! — приговаривал он. — Не воруй в другой раз!

И, отпустив хнычущего мальчика, он сказал себе: «Мы должны вернуться домой, к земле».

Глава XIII

День проходил за днем в богатом по внешнему виду городе, а Ван-Лун жил среди нищих, составлявших большинство населения в городе. Рынки изобиловали съестным, на улицах, где торговали шелком, развевались, как флаги, полосы шелка — черного, красного и оранжевого. Богачи, одетые в атлас и бархат, изнеженные богачи кутались в шелковые одежды, и руки их были мягки от безделья и благоухали, как цветы. И при всей этой царственной красоте города — в той его части, где жил Ван-Лун, нехватало еды, чтобы утолить свирепый голод, нехватало одежды, чтобы прикрыть костлявую наготу. Люди трудились целый день, выпекая хлеб и сдобное для стола богачей, и дети трудились с раннего утра до поздней ночи и ложились спать, неумытые и в грязи, на жесткие цыновки, брошенные на пол; их заработка нехватило бы даже на кусок сдобного хлеба, который они пекли для других. Мужчины и женщины, не покладая рук, кроили и точали тяжелые зимние меха и легкие весенние меха, и из тяжелой шелковой парчи кроили и шили пышные одежды для тех, кто богател от изобилия рынков; а сами хватали кусок грубой синей ткани и сшивали ее наспех, чтобы прикрыть свою наготу…

Ван-Луну, который жил среди тех, кто трудился в поте лица, чтобы могли праздновать другие, иногда приходилось слышать странные речи, но он обращал на них мало внимания. Правда, люди постарше ничего не говорили. Седобородые старики таскали за собой рикши, возили тачки с углем и дровами к дворцам и пекарням, напрягая спину так, что мускулы вздувались, как канаты, дочиста съедали скудный обед, спали недолгим сном — и молчали. Лица у них были похожи на лицо О-Лан — невыразительные и тупые. Никто не знал, что у них на уме. Они говорили только о еде и о деньгах. Слово «серебро» они произносили редко, потому что серебро почти не попадало к ним в руки.

Во время отдыха их лица искажались судорогой, словно в гневе, только это не был гнев. Годы непосильного труда, постоянной переноски тяжестей вздернули верхнюю губу и обнажили злобный оскал зубов, годы труда провели глубокие морщины возле глаз и рта. Они и сами не знали, что они за люди. Как-то раз один из них, увидев себя в зеркале, которое стояло на возу с мебелью, закричал:

— Вот так урод!

И когда остальные громко засмеялись, он болезненно улыбнулся, оглядываясь поспешно, не обидел ли он кого-нибудь. Дома, в маленьких хибарках, скучившихся вокруг шалаша Ван-Луна, женщины сшивали тряпки, чтобы прикрыть детей, которых они постоянно рожали, крали капусту с крестьянских огородов и горсти риса на хлебном рынке, круглый год собирали траву по склонам холмов, в жатву ходили по пятам за жнецами, словно птицы, зорко и неотступно следя за каждым упавшим зерном или колосом. И через эти шалаши проходили дети: они рождались и умирали, и снова рождались, и ни отец, ни мать не знали, сколько родилось и сколько умерло, не знали даже, сколько оставалось живых, считая детей только ртами, которые нужно кормить.

Эти мужчины, и женщины, и дети шатались по рынкам и по городским лавкам, бродили по деревням, примыкавшим к городу, — мужчины работали то в одном, то в другом месте за ничтожную плату, женщины и дети воровали и просили милостыню. И среди них были Ван-Лун, его жена и дети. Старики и старухи покорно переносили такую жизнь. Но наставало время, и мальчики достигали известного возраста, когда они еще не созрели и уже вышли из детских лет, и их наполняло недовольство. Тогда среди молодежи поднимался говор, раздраженный ропот. И позже, когда они становились взрослыми мужчинами и женились, испуг перед непрерывным ростом семьи наполнял их сердца, смутная тревога юности переходила в злобное отчаяние, в возмущение, тяжелое, не находящее выхода в словах, потому что всю жизнь они трудились, как животные, за горсть отбросов, чтобы набить ими себе желудок.

Слушая такие разговоры однажды вечером, Ван-Лун в первый раз узнал о том, что находится за стеной, к которой прилепились ряды их шалашей. Это было к вечеру одного из тех дней в конце зимы, когда в первый раз чувствуется, что скоро вернется весна. Земля вокруг шалашей была влажная от тающего снега, и вода текла в шалаши, и каждая семья искала кирпичей, чтобы спать на них. Но помимо неудобства от сырой земли, этой ночью в воздухе была какая-то мягкая тишина, и эта тишина растревожила Ван-Луна; после ужина он не мог уснуть сразу, вышел на улицу и долго стоял, не двигаясь с места. Здесь обычно сидел его отец на корточках, прислонившись к стене: на этом месте он сидел и сейчас, взяв свою чашку с ужином, потому что в шалаше очень шумели дети. В одной руке старик держал конец петли, которую О-Лан оторвала от ситцевого пояса, и, держась за эту петлю, девочка училась ходить, спотыкаясь, но не падая. Он проводил целые дни, присматривая за ребенком, который не хотел сидеть у матери на руках, когда она просила милостыню; кроме того О-Лан снова была беременна, и ей было трудно носить на руках девочку.

Ван-Лун смотрел, как ребенок падает, поднимается и снова падает и как старик тянет за концы петли. Когда он стоял так и смотрел, он почувствовал на своем лице дуновение мягкого ветерка, и его с неудержимой силой потянуло назад, к его полям.

— В такой день, — сказал он вслух, обращаясь к отцу, — нужно пахать землю и сеять пшеницу.

— Да, — ответил старик спокойно, — я знаю, что у тебя на уме. В мое время мне не раз приходилось делать так, как сделал ты в этом году, — бросать землю, зная, что нет семян для нового посева.

— Но ведь ты всегда возвращался домой?

— Там оставалась земля, сын мой, — ответил старик просто.

«Что ж, мы тоже вернемся, если не в этом году, то в следующем, — сказал себе Ван-Лун. — Ведь там остается земля». И мысль, что она лежит и ждет его, орошенная весенними дождями, пробудила в нем желание. Он вернулся в шалаш и резко сказал жене:

— Если бы у меня было что продать, я бы это продал и вернулся к земле. Если бы не старик, мы пошли бы пешком, хоть и голодные. Только ни он, ни маленький ребенок не пройдут сто миль. И ты тоже не дойдешь.

О-Лан мыла чашки для риса, а потом составила их в угол шалаша и взглянула на мужа, сидя на корточках.

— Продать нечего, кроме девочки, — ответила она медленно.

У Ван-Луна захватило дыхание.

— Ну, ребенка я не пойду продавать! — сказал он громко.

— Меня же продали, — сказала она медленно. — Меня продали в богатую семью, чтобы мои родители могли вернуться на родину.

— И поэтому ты хочешь продать ребенка?

— Если бы дело было только за мной, я бы ее лучше убила… Мне пришлось быть рабыней рабынь. Но какая же польза от мертвой девочки? Я продала бы девочку ради тебя, чтобы ты мог вернуться к земле.

— Ни за что! — ответил Ван-Лун упрямо. — Хотя бы мне пришлось всю жизнь провести в этом аду.

Но когда он снова вышел, мысль, которая сама собой никогда бы у него не возникла, невольно начала искушать его. Он посмотрел на девочку: она все еще упорно ковыляла, цепляясь за конец петли, которую держал дедушка. Она очень выросла с тех пор, как ее стали кормить каждый день, и хотя еще не говорила ни слова, была пухленькая, как всякий ребенок, о котором хоть сколько-нибудь заботятся. Ее губки, раньше походившие на старушечьи, теперь стали красными и смеющимися, и, как в старое время, она развеселилась, когда на нее посмотрел отец, и улыбнулась.

«Я бы мог это сделать, — думал он, — если бы она не лежала на моей груди и не улыбалась так».

И тогда он снова подумал о своей земле и воскликнул в отчаянии:

— Мне никогда ее не увидеть! Сколько ни работать, сколько ни просить, все же денег хватит только на дневное пропитание.

И тогда из сумрака ему ответил голос, низкий и густой бас:

— Ты не один такой. В городе живут сотни и тысячи таких, как ты.

Человек подошел ближе, покуривая короткую бамбуковую трубку. Это был отец семьи из шалаша, соседнего с шалашом Ван-Луна. Его редко видно было днем, потому что весь день он спал, а ночью работал, возя тяжелые фургоны с товарами, слишком громоздкими, чтобы их можно было возить по улицам днем, когда экипажи постоянно обгоняют друг друга. Ван-Лун видел иногда, как он тащился домой на рассвете, задыхаясь от усталости и сутуля широкие, мускулистые плечи. Ван-Лун проходил мимо него, отправляясь на работу, а в сумерки перед ночной работой сосед выходил постоять с другими мужчинами, которые готовились итти на ночлег в свои шалаши.

— Что же, и всегда так будет? — горечью спросил Ван-Лун.

Сосед трижды затянулся из трубки и сплюнул на землю. Потом сказал:

— Нет, не всегда. Если богачи слишком богатеют, есть выход, и если бедняки слишком беднеют, тоже есть выход. Прошлой зимой мы продали двух девочек и продержались. И этой зимой, если жена опять родит девочку, мы ее тоже продадим. Одну рабыню я оставил у себя, самую старшую. Остальных лучше продать, чем убить, хоть некоторые думают, что лучше убивать их при рождении. Это один выход, если бедные слишком бедны. Если богатые слишком богаты, тоже есть выход, и, по-моему, этот выход мы скоро найдем. — Он кивнул и указал чубуком трубки на стену позади них: — Ты был когда-нибудь за этой стеной?

Ван-Лун, не сводя со стены глаз, покачал головой. Сосед продолжал:

— Мне пришлось увидеть, что там такое, когда я ходил продавать одну из моих рабынь. Ты не поверишь, как сорят деньгами в этом доме. Я одно тебе скажу: даже слуги едят палочками из слоновой кости, оправленными в серебро; даже рабыни носят в ушах янтарь и жемчуг и нашивают жемчужины на башмаки, и когда башмаки немного запачкаются или разорвутся так мало, что мы с тобой не обратили бы и внимания, они выбрасывают башмаки вместе с жемчугом!

Сосед изо всех сил затянулся трубкой, а Ван-Лун слушал с открытым ртом. Так вот что было за этой стеной!

— Есть выход, когда люди слишком богаты, — сказал сосед и, помолчав некоторое время, прибавил равнодушно, как будто бы ничего не было сказано: — Что же, опять нужно итти на работу, — и скрылся во мраке.

Но Ван-Лун не мог заснуть в эту ночь и думал о серебре, золоте и жемчуге по ту сторону стены, у которой лежало его тело, прикрытое одеждой, какую он носил каждый день, потому что одеяла не было и на кирпичах под ним лежала только цыновка. И снова им овладело искушение продать девочку, и он сказал себе:

«Может быть, лучше продать ее в богатый дом, чтобы она вкусно ела и носила жемчуг, если вырастет красивой и понравится господину». Но сам же ответил себе на эти мысли: «Даже если я ее продам, то ведь не на вес золота и рубинов. Пусть нам дадут достаточно, чтобы вернуться к земле, — откуда мы возьмем денег, чтобы купить быка, и стол, и скамейки? У нас нечем даже засеять землю. Продать ребенка, чтобы голодать там, а не здесь?..»

И он не видел выхода, о котором сосед говорил: «Есть выход, если богачи слишком богаты».

Глава XIV

Весна была в полном разгаре. Тем, кто просил милостыню, теперь можно было ходить по холмам и кладбищам и выкапывать коренья, одуванчики, которые пустили нежные ростки, и не нужно было, как раньше, красть овощи по чужим огородам. Толпа оборванных женщин и детей каждый день выходила из шалашей с кусками жести, острыми камнями, ножами и корзинами, сплетенными из бамбука и расщепленных тростинок, и искала на лугах и по краям дорог пищи, чтобы не выпрашивать ее и не платить за нее денег. И каждый день О-Лан и оба ее сына отправлялись с этой толпой. Но мужчина должен работать, и Ван-Лун работал попрежнему, хотя долгие теплые дни и солнце и мимолетные дожди будили в нем тоску и недовольство. Зимой все работали и молчали, стойко перенося и холод, и снег, и лед под ногами, обутыми в соломенные сандалии, с наступлением темноты возвращались в шалаши, молча съедали выпрошенную или заработанную дневным трудом пищу и ложились вповалку, засыпали тяжелым слом — мужчины, женщины и дети — и во сне наверстывали силы, которых не могла дать плохая и скудная пища. Так было в шалаше Ван-Луна, и он хорошо знал, что так было и во всех других шалашах.

Но с приходом весны то, что накопилось в сердце обитателей шалашей, начало искать выхода в словах. По вечерам, когда сумерки медленно спускались на землю, они выходили из шалашей и беседовали. Ван-Лун видел то одного, то другого из соседей, которых он не знал зимой. Если бы О-Лан любила пересказывать все мужу, он узнал бы, что один бьет жену, а у другого все щеки изъедены проказой, и что третий — вожак воровской шайки: но она только спрашивала и скупо отвечала на вопросы, а в остальное время молчала. И Ван-Лун нерешительно становился поодаль и робко прислушивался к разговору.

У большинства из этих оборванцев не было ничего, кроме выпрошенного и заработанного за день, и Ван-Лун всегда сознавал, что он не такой, как они: у него есть земля, и она ждет его возвращения. Другие думали о том, как бы завтра съесть кусочек рыбы, или о том, как бы полодырничать или поставить на кон два медяка, потому что для них все дни были одинаково тяжелы и полны нужды, а мужчине иногда нужен азарт, как бы трудно ему ни жилось. Но Ван-Лун все думал о своей земле и придумывал, как бы ему вернуться к ней. Он родился крестьянином и не может жить полной жизнью, если не чувствует земли под ногами, не идет за плугом в весеннее время и не держит в руках косы во время жатвы. Он слушал, стоя поодаль от других, потому что в сердце его таилась мысль о земле, доброй земле его отцов, и плодородной полосе риса, которую он купил в большом доме. Они говорили, эти люди, только о деньгах; сколько они заплатили за локоть материи, и сколько они заплатили за маленькую рыбку в палец длиной, и сколько они зарабатывают в день, и, наконец, что они стали бы делать, если бы у них были те деньги, которые лежат в сундуках у богачей за стеной. Каждый день разговор кончался так:

— Вот если б у меня было золото, которое у него есть, или серебро, которое он носит в поясе, и если б у меня были жемчуга, которые носят его наложницы, или рубины, которые носит его жена!..

И когда Ван-Лун спросил, что бы они сделали, если бы у них все это было, Ван-Лун услышал в ответ, как бы они стали сладко есть и мягко спать, и как бы они стали играть в том или другом чайном доме, и каких красивых женщин купили бы, чтобы тешить свою похоть, — прежде всего, как бы они бросили работать и равнялись бы с богачами за стеной, которые никогда не работают.

Тогда Ван-Лун неожиданно воскликнул:

— Если бы у меня было золото, и серебро, и драгоценные камни, я купил бы на них землю и пахал бы ее, чтобы она принесла хороший урожай!

Тут все обернулись и дружно накинулись на него:

— Вот длиннокосый деревенский олух! Ничего-то он не понимает в городской жизни и в том, что можно сделать с деньгами. Он все попрежнему будет работать и ходить, как раб, за ослом или быком.

И каждый из них чувствовал, что он более достоин богатства, чем Ван-Лун, потому что лучше знает, как тратить деньги.

Но это не изменило мыслей Ван-Луна. Он только сказал про себя, а не вслух, чтобы не слышали другие:

«И все-таки я потратил бы золото, и серебро, и драгоценные камни на хорошую плодородную землю».

И с каждым днем все нетерпеливее ждал он возвращения к земле.

Вечно занятый мыслями о своей земле, Ван-Лун видел словно во сне все, что происходило ежедневно вокруг. Все необычное он принимал покорно, не спрашивая, почему это так, знал только, что в такой-то день случилось такое-то событие. Были, например, бумажки, которые люди раздавали на улицах направо и налево: даже и ему совали иногда. Ван-Лун ни в молодости своей, ни после не выучился разбирать буквы на бумаге, и поэтому ничего не мог понять в листках, которые были покрыты черными значками и наклеены на городские ворота или на стены и которые продавали целыми охапками, а то и раздавали даром. Два раза и ему дали такую бумажку. В первый раз ее дал иностранец, похожий на ту чужеземку, которую ему пришлось везти однажды в рикше; только тот, кто дал ему бумагу, был мужчина, очень высокого роста и тощий, как дерево, иссушенное жестокими ветрами. У него были голубые, как лед, глаза и волосатое лицо, и когда он давал бумажку Ван-Луну, было видно, что руки у него красные и тоже волосатые. У него был длинный нос, выдававшийся между щек, словно нос между боками лодки, и хотя Ван-Лун и боялся брать что-нибудь из его рук, но еще больше боялся отказаться, видя его необыкновенные глаза и страшный нос. Он взял листок и, когда он набрался храбрости и посмотрел на него уже после того, как иностранец ушел, то увидел что на листке был нарисован человек с белой кожей, висящий на деревянном кресте. На нем не было одежды, только повязка на бедрах, и видно было, что он уже умер, потому что голова у него опустилась на плечо и глаза были закрыты. Ван-Лун смотрел на картинку с чувством страха и возрастающего интереса. Внизу стояли буквы, но он не мог их прочесть. Вечером он принес картинку домой и показал ее старику. Но старик тоже не умел читать, и все они стали спорить, что она значит, — Ван-Лун, старик и оба мальчика. Мальчики кричали с восторгом и страхом:

— Смотри, у него из бока течет кровь!

А старик сказал:

— Наверное, это был очень дурной человек, если его повесили так.

Ван-Лун боялся картинки и долго думал, для чего иностранец дал ее ему: может быть, кого-нибудь из братьев этого иностранца повесили таким образом, и другие братья хотели отомстить за него. Поэтому он старался не ходить по улице, где встретил того человека, а через несколько дней, когда про листок забыли, О-Лан взяла его и вместе с разными обрывками бумаги, подобранными на улице, вшила в подошву башмака, чтобы она была крепче.

А в следующий раз бумажку дал горожанин, хорошо одетый молодой человек, который громко говорил, раздавая листки прохожим, толпившимся вокруг него, как и вокруг всего нового и необычного, что происходит на улице. На этом листке тоже были кровь и смерть, только мертвец был на этот раз не белокожий и бородатый человек, а такой же, как Ван-Лун, — желтый, худой, черноволосый и черноглазый, в рваной синей одежде. На мертвое тело наступил ногой здоровенный толстяк и, держа в руке длинный нож, наносил ему удар за ударом. Было жалко смотреть на все это, и Ван-Лун долго не мог отвести глаза от картинки. Ему хотелось понять, что означают буквы внизу. Он обернулся к стоящему рядом человеку и спросил:

— Может быть, ты знаешь буквы и можешь объяснить мне, что это значит?

Человек ответил:

— Молчи и слушай молодого учителя: он нам все объяснит.

Ван-Лун стал слушать и услышал то, чего ему до сих пор не приходилось слышать.

— Мертвец — это вы сами, — объяснил молодой учитель, — а убийца, который все еще ударяет ножом, даже тогда, когда вы мертвы и не чувствуете этого, — богатые и капиталисты. Они наносят вам раны даже после смерти. Вы бедны, вас попирают ногами, — и это потому, что богатые все захватили себе.

Ван-Лун знал очень хорошо, что до сих пор в своей бедности он винил небо, которое не посылало во-время дождя или посылало дождь и никак не могло его остановить. Когда солнца и дождя было вдоволь, для того чтобы зерно пустило в земле росток и принесло полный колос, он не считал себя бедным. Поэтому он насторожился и приготовился слушать дальше о том, что может сделать богатый человек, если небо не пошлет во-время дождя. И наконец, когда молодой человек все говорил и говорил и ничего об этом не сказал, Ван-Лун осмелел и спросил:

— Господин, разве богатые, которые угнетают нас, могут послать дождь, чтобы я мог обрабатывать землю?

На это молодой человек обернулся к нему и презрительно ответил:

— До чего ты невежествен, ты, до сих пор не остригший косы! Никто не может послать дождь: но какое это имеет отношение к нам? Если богатые поделятся с нами, то не все ли будет равно, есть дождь или нет, раз у всех будут деньги и пища?

Тут среди слушателей поднялся крик, но Ван-Лун недовольно отвернулся в сторону. Да, все это так, но остается земля. Деньги можно истратить, пищу съесть, и если не будет вдоволь солнца и дождя, то снова начнется голод. Тем не менее он охотно взял листки, которые сунул ему молодой человек, помня, что О-Лан всегда нехватает бумаги для стелек. И, придя домой, он отдал ей листки и сказал:

— Вот тебе бумага для стелек!

И продолжал работать попрежнему.

Но многие из жителей поселка, с которыми Ван-Лун беседовал по вечерам, жадно слушали речь молодого человека, тем более жадно, что они знали, что тут же, за стеной, живет богач, а то, что между ними и его богатствами стоит стена, казалось сущим пустяком: ведь это только ряд кирпичей, который можно снести несколькими ударами крепкого шеста, такого, на каких они каждый день носят тяжести. И к весенней тревоге и недовольству теперь прибавилось новое недовольство, которое сеяли в умах обитателей поселка молодой человек и ему подобные, — чувство, что другие несправедливо владеют тем, чего нет у них. И в сердцах юношей и мужчин поднималась волна возмущения, неодолимая, как течение реки, переполненной вешними водами.

Но Ван-Лун, хотя он видел это и слушал их разговоры и со странной тревогой наблюдал их озлобление, хотел только одного — вернуться на свою землю.

И в этом городе, где вечно возникало что-нибудь новое для Ван-Луна, ему пришлось видеть еще одно новое и непонятное для него зрелище. Однажды, когда он тащил свою пустую рикшу по улице, он увидел, как стоявшего на углу человека схватили вооруженные солдаты, и так как он упирался, солдаты начали грозить ему ножами. Пока изумленный Ван-Лун наблюдал все это, они схватили второго, третьего и четвертого, — на этот раз человека, который жил в соседнем с ним шалаше, под стеной. Тут Ван-Лун сообразил, что схваченные знают не больше, чем он сам, почему их хватают. И Ван-Лун свернул со своей рикшей в переулок, бросил ее и проскользнул в дверь лавочки, где торговали кипятком, чтобы и его не схватили, и прятался там, скорчившись за большим котлом, пока не прошли солдаты. Потом он спросил у владельца лавки, что все это значит, и лавочник, седой и сморщенный от пара, вечно поднимавшегося из медных котлов, ответил равнодушно:

— Опять где-то идет война. Кто знает, для чего все эти бои, все эти отступления и наступления. Но так идет с тех пор, как я был мальчишкой, так будет и после моей смерти, — я в этом уверен.

— Ну, а для чего же они схватили моего соседа? Ведь он ни в чем не виноват, так же, как и я, а я в первый раз слышу об этой новой войне, — спросил Ван-Лун в большом замешательстве.

И старик, стуча крышками котлов, ответил:

— Эти солдаты идут в поход, и им нужны носильщики для переноски постелей, оружия и снарядов, и они насильно хватают таких, как ты, рабочих. Да откуда ты? Ведь в городе это не новость.

— Ну и что же? — настаивал Ван-Лун, задыхаясь от волнения. — Как они платят, какой может быть доход?

Старик был очень стар, ничего уже не ждал от жизни и ничем не интересовался, кроме своих котлов, поэтому он ответил небрежно:

— Платы никакой, а еда — два куска черствого хлеба в день, и запивать ее полагается водой из пруда. А когда дошел до места, то можешь отправляться домой, если ноги тебя таскают.

— А что же будет с его семьей? — ужаснулся Ван-Лун.

— А им какое дело? — ответил старик презрительно, заглядывая под крышку ближайшего котла, не вскипела ли там вода.

Облако пара окутало его, и едва можно было разглядеть его морщинистое лицо, склоненное над котлом. Все-таки это был добрый человек, потому что, когда он снова вынырнул из пара, он увидел то, чего Ван-Лун не мог видеть из-за котлов, — что солдаты снова приближались, обыскивая улицы, откуда бежали все здоровые мужчины.

— Нагнись пониже! — сказал он Ван-Луну. — Они опять идут.

И Ван-Лун еще ниже пригнулся за котлами, и солдаты с громким топотом прошли мимо. Когда грохот их тяжелых сапог по мостовой затих, Ван-Лун выскочил из-за котлов и, схватив пустую рикшу, помчался с ней к шалашу. Задыхаясь, он рассказал О-Лан, которая только что вернулась домой и варила горсточку зелени, набранной у края дороги, что с ним случилось и как ему едва удалось спастись. И когда он говорил, его снова охватил страх при мысли, что его могли бы угнать на войну, и старик-отец, и жена, и дети умерли бы с голоду, а его могли бы убить в сражении, и кровь его пролилась бы напрасно, и он никогда больше не увидел бы своей земли. Он посмотрел на О-Лан измученным взглядом и сказал:

— Может быть, продать маленькую рабыню и уехать на Север, к земле?

Она подумала и сказала, как всегда, вяло и равнодушно:

— Подожди несколько дней. В городе ходят странные слухи.

Однако он решил не выходить на улицу днем, а послал старшего сына отвезти рикшу туда, где он ее нанимал, и, дождавшись ночи, пошел к торговым складам и там за полцены всю ночь возил большие фургоны, нагруженные ящиками. Каждый фургон со стоном тянули, надрываясь, человек двадцать. А в ящиках лежали шелка и ситцы, и душистый табак, такой душистый, что запах его пробивался сквозь деревянные ящики. Там были большие кувшины с маслом и винами.

Всю ночь он тащил тяжелый фургон по темным улицам, налегая грудью на веревки, и его обнаженное тело обливалось потом, и босые ноги скользили по булыжникам мостовой, влажным от ночной сырости. Перед ними, показывая дорогу, бежал мальчик с пылающим факелом, и в свете факела лица и тела людей и мокрые камни мостовой блестели одним и тем же блеском. Ван-Лун вернулся домой перед рассветом, задыхаясь от усталости и не в силах даже поесть перед сном. Но при свете дня, когда солдаты обыскивали улицу, он спокойно спал в дальнем углу шалаша за кучей соломы, которую собрала О-Лан, чтобы его не было видно. Какие шли бои и кто с кем воевал, этого Ван-Лун не знал. Но с наступлением весны город наполнился тревогой и страхом. Весь день по городу двигались экипажи и везли богачей и их имущество — одежду, крытые шелком одеяла, красивых жен, увешанных драгоценностями, к берегу реки, а оттуда корабли увозили их в другие города; а некоторые ехали к дому, где ходила огненная повозка. Ван-Лун не выходил на улицу днем, но мальчики возвращались с широко раскрытыми блестящими глазами и рассказывали:

— Какого человека мы видели! Он был толстый и огромный, как бог в храме, и он был закутан во много-много локтей желтой шелковой материи, и на большом пальце у него было надето золотое кольцо с большим зеленым камнем вроде стекла, и тело у него лоснилось от масла и еды!

Или старший мальчик рассказывал:

— А мы видели вот такие ящики, много ящиков, и когда я спросил, что в них лежит, то мне сказали: «В них лежит золото и серебро, но богатые не могут увезти все, что у них есть, и когда-нибудь все это будет наше». А что он хотел этим сказать, отец? — Мальчик вопросительно посмотрел на отца.

И когда Ван-Лун ответил коротко: «Почем я знаю, что хотел сказать какой-то городской лентяй?», мальчик воскликнул с завистью в голосе:

— Хорошо бы пойти сейчас и взять все это себе, раз оно наше. Я бы попробовал печенья. Я еще никогда не ел сладкого печенья, посыпанного сверху кунжутным семенем.

Дремавший старик поднял голову и сказал, словно про себя:

— Когда бывал хороший урожай, мы пекли такое печенье к осеннему празднику, и когда молотили кунжут на продажу, мы оставляли немного себе, для печенья.

Ван-Лун вспомнил печенье, которое О-Лан делала однажды к новогоднему празднику, печенье из рисовой муки, сала и сахара, и при этом воспоминании у него потекли слюни, и сердце защемило тоской о прошлом.

— Если бы нам вернуться домой, к своей земле! — пробормотал он.

И вдруг ему показалось, что он больше не сможет пролежать ни одного дня в этом жалком шалаше, где за кучей соломы нельзя даже вытянуться во весь рост; не сможет больше ни одной ночи напрягаться целыми часами и, налегая всей грудью на врезающуюся в тело веревку, тащить тяжелый груз по булыжникам мостовой. Каждый булыжник он помнил и считал своим врагом, и он знал всякую колею, по которой можно было обойти камень и таким путем сберечь хоть каплю сил. Бывали темные ночи, особенно если шел дождь, и улицы были мокры, мокрее, чем всегда, тогда вся ненависть его сердца обращалась против этих камней под ногами, против камней, которые словно прилипали к ногам и к колесам нагруженного сверх сил человеческих фургона.

— О, земля моя! — вдруг воскликнул он и так заплакал, что дети перепугались.

И старик, глядя в изумлении на сына, начал кривить поросшее редкой бородой лицо, как ребенок кривит лицо, когда видит, что заплакала мать.

И снова О-Лан сказала своим ровным, бесцветным голосом:

— Подождем еще немного: скоро будет перемена. Сейчас везде об этом говорят.

Из шалаша, где он прятался, Ван-Лун часами слушал топот множества ног, топот армии, идущей в поход. Приподняв немного цыновку, которая отделяла его от дороги, он приложил глаз к щели и увидел мелькающие ноги, ноги без конца, ноги в кожаных башмаках, икры в обмотках, ноги, переступающие одна за другой, пара за парой, сотня за сотней, тысяча за тысячей.

Ночью, таща свой фургон, он видел мелькающие мимо лица, выхваченные на мгновенье из тьмы пылающим впереди факелом. Он не смел о них расспрашивать, покорно тащил свой фургон, торопливо съедал чашку риса и весь день спал тревожным сном, прячась в шалаше за соломой.

В эти дни никто не разговаривал друг с другом. Город был охвачен страхом, и каждый спешил покончить с делами, уйти домой и запереть за собой дверь. В сумерки у шалашей уже не было ленивой беседы. Палатки на рынке, где прежде продавалось съестное, теперь стояли пустыми. Торговцы шелком убрали свои пестрые вывески и заколотили широкие, выходящие на улицу окна толстыми досками, плотно пригнанными одна к другой, так что, проходя по городу в полдень, можно было подумать, что все население спит.

Везде шептали, что подходит неприятель, и все, у кого хоть что-нибудь было, боялись этого прихода. Но Ван-Лун не боялся, не боялись и другие обитатели шалашей. Они не знали, прежде всего, кто этот неприятель, и терять им было нечего, так как даже жизнь не имела для них большой цены. Подходит неприятель? Что же, пусть его подходит: ничего не может быть хуже их теперешнего положения. Но каждый из них шел своей дорогой и не говорил откровенно ни с кем.

Вскоре после этого заведующие складами сказали рабочим, которые таскали ящики на берег реки, что они больше не нужны, потому что в эти дни никто не покупает и не продает. И Ван-Лун сидел в своем шалаше днем и ночью и проводил время праздно. Сначала он был этому рад, потому что его тело никак не могло отдохнуть, и он спал тяжелым сном, как мертвый. Но так как он не работал, то и не зарабатывал ничего, и через несколько дней все лишние медяки были истрачены, и он с отчаянием думал, что делать дальше. И, словно на их долю выпало еще недостаточно горя, общественные кухни закрылись, и те, кто заботились о бедных и кормили их, ушли в свои дома и заперли двери, и не было ни пищи, ни работы, и ни одного прохожего на улицах, у которого можно было бы попросить милостыню.

Ван-Лун взял свою девочку на руки и, сидя с ней в шалаше, смотрел на нее и говорил ласково:

— Дурочка, хочешь ты пойти в большой дом, где много еды и питья и где тебя, может быть, оденут в новое платье?

И она улыбнулась, не понимая его слов, и, подняв ручку, дотронулась до смотревших на нее глаз, и он не смог этого вынести и спросил жену:

— Скажи, тебя били в этом большом доме?

И она ответила ему спокойно и сурово:

— Меня били каждый день.

И он снова крикнул:

— Может быть, тебя били только поясом из ситца, а может быть, бамбуковой тростью или веревкой?

И она ответила все так же безжизненно:

— Меня били кожаным ремнем, уздой для мула, которая висела в кухне на стене.

Он хорошо знал, что она понимает его мысли, но у него оставалась последняя надежда, и он ее высказал:

— Наша дочь — хорошенькая девочка уже сейчас. Скажи, а красивых рабынь тоже бьют?

И она ответила равнодушно, как будто бы ей это было все равно:

— Да, и бьют, и тащат в постель к мужчине, когда вздумается, и не к одному только мужчине, а к каждому, который пожелает ее на эту ночь, и молодые хозяева меняются рабынями, и ссорятся из-за них друг с другом, и говорят: «Сегодня твоя очередь, а завтра моя!» А когда им всем надоест какая-нибудь рабыня, то из-за господских объедков ссорятся слуги и меняются ими, и все это происходит, когда рабыня почти дитя, если она хорошенькая.

Тогда Ван-Лун застонал и, прижав к себе ребенка, нежно сказал несколько раз подряд:

— О, бедная дурочка! О, бедная маленькая дурочка!

Но внутренно он готов был кричать, как человек, подхваченный приливом, которому некогда остановиться и подумать: «Нет другого выхода, нет другого выхода!»

И вдруг раздался неожиданный грохот, словно разверзлось небо, и все они попадали на землю и спрятали лицо, потому что казалось, что этот страшный грохот сейчас налетит на них и раздавит их всех. И Ван-Лун закрыл лицо девочки рукой, не зная, что скрывается за этим ужасным грохотом, а старик закричал на ухо Ван-Луну:

— Ничего подобного мне за всю мою жизнь не приходилось слышать!

И мальчики закричали от страха. Но когда после грохота внезапно наступила тишина, О-Лан подняла голову и сказала:

— Вот и случилось то, о чем я слышала. Неприятель ворвался в городские ворота.

И прежде чем кто-нибудь смог ей ответить, над городом пронесся крик, нарастающий гул человеческих голосов, вначале слабый, словно отдаленный гул надвигающейся бури, потом разразившийся глухим ревом, который становился все громче и громче и заполнял собой улицы.

Ван-Лун выпрямился, сидя на полу шалаша, и страх мурашками пробежал по его коже, и волосы у него стали дыбом. И все выпрямились и смотрели друг на друга в ожидании чего-то нового и неизвестного. Но до них доносился только шум бегущей толпы и многоголосый крик. Тогда они услышали, что за стеной, недалеко от них, скрипнули ворота, поворачиваясь на петлях со стоном, словно против воли, а человек, который разговаривал как-то вечером с Ван-Луном, покуривая короткую бамбуковую трубку, просунул голову в отверстие шалаша и крикнул:

— Что вы тут сидите? Настало время — ворота богатого дома открылись для нас!

И словно по волшебству, О-Лан внезапно исчезла, проскользнув под рукой у человека, пока он говорил. Тогда ошеломленный Ван-Лун медленно поднялся, посадил девочку на землю и вышел на улицу. Там перед большими чугунными воротами богатого дома с шумом толпилось множество простого народа, и крик их нарастал и катился по улицам. И он знал, что у ворот каждого богатого дома теснятся ревущие толпы мужчин и женщин, голодных и закрепощенных, которые сейчас вырвались на свободу и делают, что хотят. Большие ворота были полуотворены, и в них протискивались люди, давя друг друга, и наступая друг другу на ноги, и двигаясь всей массой, как один человек. Отставшие спешили пролезть вперед и втиснули Ван-Луна в толпу, так что он поневоле должен был продвигаться вместе со всеми, хотя он и сам не знал, что ему нужно: настолько он был изумлен всем происходившим. Так он продвинулся вперед за большие ворота, и ноги его едва касались земли в этой давке, и, словно несмолкаемое рычание рассвирепевшего зверя, не утихал рев толпы. Его несло из одного двора в другой, в самые внутренние дворы, но из тех, кто жил в этом доме, он не встретил ни одного человека. Казалось, во дворце все давным-давно умерли, и только ранние лилии цвели среди скал в садах, и голые ветви весенних деревьев были осыпаны золотистым цветом. А в комнатах кушанье стояло на столах, и в кухнях пылал огонь. Видно, толпа хорошо знала, как устроены дворы богачей, потому что она миновала передние дворы, где жили рабы и слуги и находились кухни, и прошла дальше, во внутренние дворы, где на мягких постелях спали хозяева и где стояли лакированные ящики, черные и красные с золотом, ящики с шелковыми одеждами, и резные столы и стулья и висели рисованные на шелку картины. На эти богатства и набросилась толпа, хватая и вырывая друг у друга все, что было в каждом из взломанных ими ящиков или чуланов, так что платья, и одеяла, и занавеси переходили из рук в руки, и каждая рука хватала то, что держала другая, и никто не останавливался посмотреть, что ему удалось захватить.

Только Ван-Лун в этой суматохе не взял ничего. Он никогда в жизни не брал чужого и не мог взять и теперь. Сначала он стоял в самой гуще, и его толкали со всех сторон; потом, немного придя в себя, он начал пробиваться к краю и наконец, выбравшись из толпы, остановился, и общее движение задевало его лишь изредка, как слабое течение у берега кружит водоворот. Теперь он осмотрелся и понял, где находится. Он стоял в конце самого внутреннего двора, где живут женщины богатых семей, и задняя калитка была не притворена, та калитка, через которую богатые люди с давних пор спасаются в такие минуты и потому называют ее «вратами мира». Должно быть, сегодня все они убежали в эту калитку и прятались где-нибудь на улицах, слушая вой толпы на своем дворе. Но одному из них, оттого ли что он был слишком толст, или заснул спьяна, не удалось бежать, и на него Ван-Лун наткнулся в одной из внутренних комнат. Толпа прокатилась через нее, выбежала снова и не нашла этого человека, который прятался в каком-то тайнике, а теперь, думая, что никого нет, он выбрался оттуда, надеясь спастись бегством. И тогда-то на него набрел Ван-Лун, который все время отставал от других и очутился подконец один.

Это был высокого роста толстяк, ни молодой, ни старый, и, должно быть, он лежал голый в постели с какой-нибудь женщиной, потому что в прорезы малинового шелкового халата, который он все запахивал на себе, видно было голое тело. Желтые складки жира свисали над грудью и животом, а из-за вздувшихся горой щек выглядывали маленькие и заплывшие, как у свиньи, глазки.

Увидев Ван-Луна, он весь затрясся и завопил, словно его кололи ножом, так что безоружный Ван-Лун удивился и чуть не засмеялся.

Но толстяк упал на колени и начал биться лбом о плиты пола и кричать:

— Пощади меня, пощади, только не убивай! Я дам тебе денег, много денег!

При слове «денег» мысли Ван-Луна разом прояснились. Деньги! Да ведь они ему нужны! И снова ему пришло в голову с необычайной ясностью, словно подсказанное: «Деньги… Ребенок спасен… Земля!» И неожиданно он закричал резким голосом, какого он у себя не подозревал:

— Давай сюда деньги!

Толстяк встал на колени, всхлипывая и бормоча, и ощупал карманы халата, потом он протянул вперед желтые руки, из которых сыпалось золото, а Ван-Лун подставил полу одежды и собрал в нее монеты. И снова он крикнул тем же чужим голосом:

— Давай еще!

И снова толстяк протянул руки, из которых посыпалось золото, и захныкал:

— Больше у меня нет, у меня ничего не осталось, кроме моей жалкой жизни!

И он начал плакать, и слезы текли, как масло, по его отвисшим щекам.

Ван-Лун, глядя, как он дрожит и плачет, вдруг возненавидел его со всей силой ненависти, на какую был способен, и, задыхаясь от ненависти, крикнул ему:

— Убирайся с глаз моих, а не то я раздавлю тебя, жирный червяк!

Так закричал Ван-Лун, хотя он был человек с мягким сердцем и не мог убить быка. Толстяк пробежал мимо него, как побитая собака, и скрылся.

И Ван-Лун остался один со своим золотом. Он не стал пересчитывать его, а сунул за пазуху и прошел через открытые «ворота мира» переулками к своему шалашу. Он прижимал к груди золото, еще согретое теплотой чужого тела, и, не переставая, твердил себе:

— Мы вернемся к земле! Завтра же мы вернемся к земле!

Глава XV

Прошло несколько дней, и Ван-Луну уже казалось, что он никогда не расставался со своей землей. Да и действительно, в глубине сердца и мыслей он с ней не расставался. На три золотые монеты он купил хороших семян, полновесных зерен пшеницы, и рису, и кукурузы, и в расточительности своей он купил семян, каких никогда не сеял прежде: сельдерея, и лотоса для своего пруда, и крупного красного редиса, который варят со свининой по праздникам, и мелких пахучих красных бобов. И еще не добравшись домой, за пять золотых он купил вола у крестьянина, который работал в поле. Он увидел, как пашет крестьянин, и остановился, и все остановились посмотреть на вола — и старик, и дети, и жена. Ван-Луна поразила его крупная, могучая шея; он сразу заметил, с какой силой вол налегает на деревянное ярмо, и воскликнул:

— Этому волу цены нет! Проси что хочешь за него, серебром или золотом, потому что у меня нет вола, и я заплачу любую цену.

И крестьянин отозвался:

— Я скорее продам жену, чем этого вола: ему только три года, и он в расцвете сил.

И он продолжал пахать и не остановился, чтобы выслушать Ван-Луна. Тогда Ван-Лун почувствовал, что из всех волов на свете он хочет приобрести только этого, и он сказал О-Лан и своему отцу:

— Как вы находите этого вола?

Старик поглядел и сказал:

— Он, должно быть, выхолощен как следует.

И О-Лан сказала:

— Ему годом больше, чем говорит хозяин.

Но Ван-Лун ничего не ответил, потому что этот вол полюбился ему за то, что хорошо пахал землю, и за гладкую желтую шерсть, и за большие темные глаза. Этот вол будет пахать его поля и убирать с них урожай, и, привязанный к жернову, он будет молоть ему зерно. И он подошел к крестьянину и сказал:

— Я дам тебе достаточно денег, чтобы купить другого вола, и даже больше, но этот вол должен стать моим.

Крестьянин долго торговался и спорил, уходил и вновь возвращался, и наконец уступил вола за двойную цену против того, что стоил вол в этих местах. Но золота было не жаль Ван-Луну, когда он смотрел на вола. Он отсчитал деньги в руку крестьянина и следил, как он отпрягает животное, и увел вола, продев ему в ноздри веревку, и сердце его горело от радости обладания.

Когда они дошли до дома, то увидели, что дверь сорвана с петель, и солома с крыши исчезла, и внутри нет ни граблей, ни мотык, которые были оставлены ими. Только голые балки да глиняные стены были на месте; и даже стены были размыты запоздалыми снежными бурями и дождями ранней весны. Но все это очень мало значило для Ван-Луна: он удивился только вначале. Он пошел в город и купил хороший новый плуг из твердого дерева, и двое граблей, и две мотыки, и цыновок, чтобы покрыть крышу до новой соломы.

И вечером он стоял на пороге своего дома и смотрел вдаль на поля, свои поля, освободившиеся от зимних покровов и оттаявшие после холодов, готовые для посева. Весна была в полном разгаре, и в неглубоком пруду сонно квакали лягушки. Ласковый вечерний ветер тихо покачивал бамбуки, росшие около дома, и в сумерках смутно виднелись деревья, окаймлявшие ближнее поле. Это были персиковые деревья, осыпанные нежно-розовыми почками, и ивы, на которых показались клейкие зеленые листья. И с умиротворенной, ждущей посева земли поднимался легкий туман, серебристый, как лунный свет, и льнул к стволам деревьев.

Сначала — и довольно долго — Ван-Луну казалось, что он не хочет видеть людей, хочет быть один-на-один со своей землей. Он не зашел ни в один дом, а когда к нему приходили соседи, те, которые перенесли зимнюю голодовку, он встречал их неприветливо.

— Кто из вас сорвал мою дверь, и кто из вас унес мою мотыку и мои грабли, и кто из вас сжег мою крышу в печи? — кричал он на них.

И все отрицательно качали головами, не чувствуя за собой вины, и один из них сказал:

— Это твой дядя.

А другой сказал:

— Как можно говорить, что тот или другой из нас украл что-нибудь, когда по всей земле голод и война и рыщут бандиты и разбойники? Голод всякого заставит воровать.

Потом Чин, его сосед, прибрел из своего дома повидаться с Ван-Луном и сказал:

— Всю зиму в твоем доме жила банда грабителей и рыскала по деревне и городу, совершая грабежи. Говорят, что твой дядя знает о них больше, чем полагается честному человеку. Но кто в наши дни может сказать, где правда? У меня нехватило бы духу обвинять кого бы то ни было.

От этого человека осталась только тень: так плотно обтягивала кожа его кости и так поседели и поредели его волосы, хотя ему еще не было сорока пяти лет. Ван-Лун долго смотрел на него и потом сказал с жалостью:

— Тебе приходилось хуже, чем нам. Чем же ты питался?

Сосед вздохнул в ответ:

— Чего мне только ни пришлось есть! Как собаки, мы ели падаль и уличные отбросы, когда просили милостыню в городе. И однажды, перед тем как умереть, моя жена сварила суп из какого-то мяса, и я не посмел спросить, что это такое; только я знаю, что у нее нехватило бы духу убить кого-нибудь, и должно быть, она это нашла. Потом она умерла, так как у нее было меньше сил, чем у меня, и она не вынесла такой жизни. А после ее смерти я отдал дочь прохожему солдату, потому что ей тоже грозила голодная смерть.

Он замолчал, а потом добавил:

— Если бы у меня было зерно, я засеял бы поле, но зерна у меня нет.

— Иди сюда! — повелительно крикнул Ван-Лун и потащил его за руку в дом. И велел ему подставить рваную полу, и в нее Ван-Лун насыпал семян из запаса, привезенного им с Юга.

Он дал ему пшеницы, и риса, и капустных семян и сказал:

— Завтра я приду и вспашу твое поле на моем добром воле.

И вдруг Чин заплакал, и Ван-Лун утер глаза и закричал, словно рассердясь:

— Ты думаешь, я забыл, как ты дал мне целую горсть бобов?

Но Чин не мог ничего ответить и только плакал и ушел в слезах.

Ван-Луна очень радовало, что дяди больше не было в деревне и никто не знал, где он находится. Некоторые говорили, что он в городе, а другие, что он уехал куда-то далеко вместе с женой и сыном. В его доме в деревне не оставалось никого.

Дочери дяди — и это Ван-Лун выслушал в сильном гневе — были проданы, и прежде всех самая красивая, за ту цену, которую за них дали, и даже самая последняя, с рябым лицом, была продана за горсть медяков какому-то прохожему солдату.

Ван-Лун усердно обрабатывал землю; ему было жалко терять то время, которое приходилось тратить дома на сон и еду. Ему больше нравилось брать с собой в поле хлеб с чесноком, есть там, стоя на меже, и при этом обдумывать свои планы.

«Здесь у меня будет черный горох, а там грядки с рисовой рассадой».

А если он очень уставал за день, он ложился в борозду и засыпал, согретый теплотой земли.

И О-Лан в доме не сидела сложа руки. Она сама прикрепила цыновки к балкам кровли, накопала в поле глины, замесила ее с водой и поправила стены дома, и сложила новую печь, и замазала дыры в полу, размытые дождем. Потом она пошла в город с Ван-Луном, и они купили кровати, и стол, и шесть скамеек, и чугунный котел, и, чтобы доставить себе удовольствие, купили красный глиняный чайник с нарисованным черной тушью цветком и шесть таких же чашек. Напоследок они зашли в лавку, где продавались курения, и купили бумажного бога богатства, чтобы повесить его в средней комнате над столом, и два оловянных подсвечника, и оловянную курильницу, и две красных свечи, чтобы зажечь их перед богом, толстые красные свечи из коровьего сала с тоненькой тростинкой посредине вместо фитиля.

При этом Ван-Лун вспомнил о двух маленьких богах в храме Земли и по дороге домой зашел взглянуть на них. Вид у них был жалкий: лица их размыло дождем, и глиняные тела обнажились и выглядывали из обрывков бумажной одежды. Все забросили их в тот страшный год, и Ван-Лун посмотрел на них сурово и удовлетворенно и сказал, как говорят провинившемуся ребенку:

— Так и надо богам, которые приносят людям зло!

И все же, когда дом снова был приведен в порядок, и оловянные подсвечники заблестели, и красные свечи горели в них, и чайник с чашками был поставлен на стол, и кровати снова расставлены по местам, и окно в комнате, где он спал, заклеено новой бумагой, и дверь снова повешена на деревянные петли — Ван-Лун испугался своего счастья. О-Лан опять была беременна; загорелые дети возились, как щенята, у порога, и у южной стены сидел и дремал старик-отец, улыбаясь во сне. На полях всходы риса зеленели, как нефрит, и даже красивее нефрита, и ростки бобов поднимали свои колпачки над землей. И золота оставалось еще довольно, чтобы прокормиться до нового урожая, если быть умеренным в еде. Смотря на синее небо и плывущие в нем белые облака и чувствуя, что солнце пригревает его вспаханные поля так же, как и его самого, Ван-Лун пробормотал неохотно:

— Нужно поставить курительные палочки этим двум в маленьком храме: как-никак, а у них власть над землей!

Глава XVI

Однажды ночью, лежа рядом с женой, Ван-Лун нащупал какой-то твердый ком, величиной с мужской кулак, у нее между грудями и спросил:

— Что это за вещь ты носишь на себе?

Он протянул руку и ощупал тряпичный сверток, твердый, но подвижной наощупь. Сначала она резко отодвинулась, а потом, когда он взял его в руку и потянул к себе, она уступила и сказала:

— Ну, посмотри, если хочешь, — и она взялась за шнурок на шее, разорвала его и отдала сверток Ван-Луну.

Он был обернут в тряпку, и Ван-Лун сорвал ее. И вдруг в его руку дождем посыпались драгоценные камни. Ван-Лун смотрел на них в остолбенении. Ему и не снилось, что может быть такая масса драгоценных камней, собранных в одну кучу, камней красных, как арбузная мякоть, золотистых, как пшеница, зеленых, как весенние листья, прозрачных, словно бьющий из земли родник. Как они назывались, Ван-Лун не знал, потому что никогда в жизни ему не приходилось слышать, как называются драгоценные камни, и в то же время видеть их. Но держа их в руке, на загорелой и жесткой ладони, он по их блеску и сверканию в полутемной комнате знал, что держит целое богатство. Он замер над ними, не находя слов, и вместе с женой они смотрели на то, что было у него в руках. Наконец, затаив дыхание, он шепнул ей:

— Откуда… откуда это у тебя?

И она так же тихо прошептала в ответ:

— Из дома богача. Должно быть, это драгоценности любимой наложницы. Я заметила в стене расшатавшийся кирпич и незаметно пробралась к нему, чтобы никто меня не увидел и не попросился в долю со мной. Я вытащила кирпич, увидела, что там что-то блестит, и спрятала их в рукав.

— Как же ты догадалась? — снова спросил он в восхищении.

И она ответила с улыбкой, которая никогда не отражалась в ее глазах:

— Ты думаешь, я даром жила в доме богача? Богачи всего боятся. В голодный год я видела, как бандиты ворвались в ворота большого дома, и рабыни, и наложницы, и даже сама старая госпожа начала бегать взад и вперед, каждая со своими драгоценностями, которые они старались спрятать в заранее намеченный тайник. Поэтому я знаю, что значит расшатанный в гнезде кирпич.

И снова они замолчали, в восхищении созерцая драгоценные камни. После долгой паузы Ван-Лун глубоко вздохнул и сказал решительно:

— Такое сокровище нельзя держать при себе. Его нужно продать, а деньгам найти надежное помещение, например вложить их в землю, потому что все другое ненадежно. Если кто-нибудь узнает об этом, нас завтра же убьют, а драгоценности грабитель унесет с собой. На них надо купить землю сегодня же, иначе я не засну спокойно.

Говоря так, он снова завернул драгоценности в тряпку и крепко-накрепко обвязал их веревкой. Но, распахнув халат, чтобы спрятать их на груди, он случайно увидел лицо жены. Она сидела, поджав ноги, на краю кровати, и ее неподвижное, никогда ничего не выражавшее лицо было взволновано смутной тоской, губы ее раскрылись, и вся она подалась вперед.

— Ну, в чем дело? — спросил он удивленно.

— Ты их все продашь? — спросила она хриплым шопотом.

— А почему бы и нет? — ответил он в изумлении. — Зачем мы будем держать драгоценности в нашей мазанке?

— Я хотела бы оставить два камня себе, — сказала она так беспомощно, словно ни на что не надеялась, и его это тронуло, как просьба ребенка, которому хочется игрушек или конфет.

— Да что ты! — воскликнул он в изумлении.

— Если бы мне можно было оставить хоть два из них, — продолжала она покорно, — только два самых маленьких, хотя бы две маленькие белые жемчужины.

— Жемчужины, — повторил он в удивлении.

— Я бы их берегла, я не стала бы их носить, — сказала она, — только берегла бы. — И она опустила глаза и начала теребить вылезшую из одеяла ниточку и терпеливо ждала, словно не надеясь, что ей ответят.

И тогда Ван-Лун, сам не понимая как, заглянул на мгновение в сердце этой тупой и преданной ему женщины, которая работала всю жизнь, не получая за это никакой награды, и видела в большом доме, как другие женщины носят драгоценности, которые ей ни разу не удалось даже взять в руку.

— Иногда я могла бы подержать их в руке, — добавила она, словно про себя.

Его тронуло что-то, непонятное ему самому, и он вынул драгоценности из-за пазухи, развернул их и молча передал ей. И она начала перебирать сверкающие камни. Ее жесткие, загорелые руки осторожно и медленно переворачивали их, пока она не нашла двух белых гладких жемчужин, и взяла их и, завернув остальное в тряпку, отдала сверток Ван-Луну. Потом она взяла жемчужины, оторвала уголок халата, завернула их, спрятала между грудями и успокоилась.

Ван-Лун следил за ней в изумлении, плохо понимая, зачем она это делает.

И в другие дни он останавливался и подолгу смотрел на нее и говорил себе: «Вот моя жена, и должно быть, у нее на груди все еще спрятаны эти две жемчужины». Но он никогда не видел, чтобы она вынимала их или смотрела на них, и они никогда не говорили о них. Что касается других драгоценностей, то он долго раздумывал и наконец решил пойти в дом Хуанов и справиться, нет ли там еще продажной земли.

И вот он пошел к большому дому, но у ворот не стоял уже привратник, покручивая длинные волосы на бородавке и презрительно разглядывая тех, кто не мог без его разрешения войти в дом Хуанов. Большие ворота были заперты, и Ван-Лун долго колотил в них кулаками: никто не вышел к нему. Люди, проходившие по улице, оборачивались и кричали:

— Эй ты! Можешь стучать и стучать без конца! Если старый господин не спит, он, может быть, выйдет к тебе, и если поблизости есть какая-нибудь собака или рабыня, она, может быть, откроет тебе, если ей вздумается.

Наконец он услышал медленные шаги, приближающиеся к порогу, медленные и неровные, которые то замедлялись, то ускорялись, и потом он услышал, как медленно отодвигается железный засов, которым запирались ворота; ворота заскрипели, и надтреснутый голос прошептал:

— Кто это?

Тогда Ван-Лун ответил громко:

— Это я, Ван-Лун!

Голос ответил ворчливо:

— А кто этот чортов Ван-Лун?

И по тому, как он выругался, Ван-Лун догадался, что это сам старый господин, потому что он бранился, как человек, привыкший повелевать слугами и рабами. Ван-Лун отвечал поэтому более смиренно, чем прежде:

— Господин и владыка, я пришел по небольшому делу, не беспокоить твою честь, но поговорить о небольшом деле с управляющим, который служит твоей милости.

Тогда старый господин ответил, не открывая шире той щели, к которой он приложил губы:

— Чорт бы его взял! Этот пес сбежал от меня много месяцев тому назад, и его здесь нет.

Ван-Лун не знал, что делать после такого ответа. Невозможно было говорить о покупке земли самому старому господину без посредника, а драгоценности жгли его грудь, как огонь, и ему хотелось отделаться от них и еще больше того хотелось купить землю. Он мог засеять еще столько же земли, сколько у него было, ему хотелось купить хорошую землю дома Хуанов.

— Я пришел поговорить относительно небольшой суммы денег, — сказал он нерешительно.

Старый господин сейчас же захлопнул ворота.

— Денег нет в этом доме, — сказал он громче, чем говорил до сих пор. — Этот вор и грабитель, управляющий — чорт бы взял его мать и мать его матери, — забрал все, что у меня было. Долгов платить нечем.

— Нет, нет, — отозвался Ван-Лун поспешно, — я пришел отдать деньги, а не получать долг!

Тут послышался резкий визг незнакомого Ван-Луну голоса, и вдруг какая-то женщина просунула голову в ворота.

— Вот этого я уж очень давно не слыхивала, — сказала она язвительно.

И Ван-Лун увидел, что на него смотрит красивое и злое, сильно накрашенное лицо.

— Входи! — сказала она с живостью и раскрыла ворота достаточно широко, чтобы он мог пролезть в них, а потом за его спиной, покуда он стоял во дворе и изумлялся, снова плотно задвинула их засовом.

Старый господин стоял перед ним, кашляя, и пристально смотрел на него, кутаясь в запачканный халат из серого атласа; на подоле халата болталась обтрепанная и грязная меховая оторочка. Сразу было видно, что когда-то этот халат был очень хорош, потому что атлас все еще был тяжел и гладок, хотя весь в пятнах и так измят, как будто в нем спали. Ван-Лун смотрел на старого господина с любопытством и со страхом, потому что он всю жизнь боялся обитателей большого дома; казалось невероятным, чтобы старый господин, о котором он слышал так много, был вот эта старая развалина, внушавшая не больше страха, чем его старик-отец, и даже меньше, потому что отец был опрятный и добродушный старик, а старый господин, который раньше был толст, теперь похудел, и кожа обвисла на нем складками, и он был немыт и небрит, и рука у него была желтая и дрожала, когда он гладил подбородок или дергал себя за дряблые губы.

Женщина была довольно опрятна. Ее лицо с резкими чертами было красиво хищной красотой, словно у ястреба, нос с горбинкой, острые черные глаза, бледная кожа, плотно обтягивающая скулы, твердые красные губы и щеки. Гладко причесанные волосы напоминали своим черным блеском зеркало, но по ее речам можно было догадаться, что она не из семьи господина, а одна из рабынь с визгливым голосом и злым языком. И кроме этих двоих — женщины и старого господина — на дворе не было ни души; а раньше здесь сновали взад и вперед мужчины, женщины и дети, суетясь и хлопоча о хозяйстве большого дома.

— Ну, а теперь поговорим о деньгах, — резко сказала женщина.

Но Ван-Лун колебался. Он не мог свободно говорить в присутствии господина, и это сейчас же заметила женщина, как и все другое. Она все замечала и понимала раньше, чем были произнесены слова, и визгливо крикнула старику:

— Ну, убирайся отсюда!

И престарелый господин ушел, не прекословя, волоча ноги и кашляя: старые бархатные туфли шлепали на ходу, то и дело соскакивая с его пяток. И Ван-Лун, оставшись наедине с этой женщиной, не знал, что ему говорить и делать. Его изумляла стоявшая кругом тишина. Он заглянул на соседний двор, и там тоже не было ни души. По всему двору были разбросаны кучи мусора и грязи, валялась солома, ветви бамбука, сухие сосновые иглы и засохшие стебли цветов, и видно было, что уже давно никто не брался за метлу и не подметал двора.

— Ну, деревянная голова! — сказала женщина так визгливо, что Ван-Лун подпрыгнул при звуке ее голоса: так был он визглив и резок. — В чем твое дело? Если у тебя есть деньги, покажи их!

— Нет, — ответил Ван-Лун осторожно, — я не говорил, что у меня есть деньги. У меня есть дело.

— Дело — значит и деньги, — отвечала женщина: — деньги или идут в дом, или уходят из дому, а в этом доме нет денег и нечего отдавать.

— Да, но я не могу говорить с женщиной, — возразил Ван-Лун смиренно.

Он совсем запутался, и не мог ничего понять, и все еще в изумлении озирался по сторонам.

— Ну, а почему бы и нет? — сердито ответила женщина.

И вдруг она закричала на него:

— Разве ты не слышал, дурак, что здесь больше никого нет?

Ван-Лун смотрел на нее пристально и неуверенно, и женщина снова закричала:

— Я и старый господин. Больше нет никого!

— Где же они? — спросил Ван-Лун растерянно, сам не понимая, что говорит.

— Старая госпожа умерла, — ответила женщина. — Разве ты не слышал в городе, что наш дом ограбили бандиты и унесли все, что хотели, — и добро и рабынь? И они подвесили старого господина за большие пальцы, а старую госпожу привязали к стулу и заткнули ей рот, а все остальные убежали. Но я осталась. Я спряталась в наполовину высохшем колодце под деревянной крышкой. А когда я вылезла, грабителей уже не было, и старая госпожа сидела мертвая на своем стуле, не потому, что они ее тронули, а от испуга. Тело у нее стало, словно гнилой тростник, от выкуренного опиума, и она не могла вынести испуга.

— А слуги и рабыни? — в изумлении спросил Ван-Лун. — А привратник?

— Ах, эти? — отвечала она равнодушно. — Они давно сбежали. Все ушли, кого только могли унести ноги, потому что к середине зимы не стало ни еды, ни денег. Правда, — ее голос упал до ропота, — среди бандитов было много наших слуг. Я сама видела этого пса — привратника: он показывал дорогу, и хотя он отворачивался в присутствии старого господина, я все же узнала его по трем волоскам на бородавке. Кроме него были и другие, потому что только свои могли знать, где спрятаны драгоценности и где в тайниках хранятся вещи, не предназначенные для продажи. Думается мне, что здесь замешан и сам управляющий, хотя, конечно, он и не мог явно участвовать в этом деле, так как он дальний родственник хозяевам.

Женщина замолчала, и во дворе стояла тягостная тишина, какой может быть тишина только после того, как уйдет жизнь. Потом женщина сказала:

— Но все это случилось не вдруг… В течение всей жизни старого господина и его отца дом Хуанов падал и падал. Подконец господа перестали сами управлять хозяйством и землей, брали деньги, которые им давал управляющий, и тратили их, не жалея, словно воду. И у них порвалась связь с землей, и — участок за участком — земля начала уходить у них из рук.

— Где же молодые господа? — спросил Ван-Лун, все еще оглядываясь по сторонам и не веря тому, что слышит.

— Разъехались — кто куда, — ответила женщина равнодушно. — Хорошо еще, что двух дочерей успели выдать замуж прежде, чем стряслось это несчастье. Старший из молодых господ, услышав о том, что случилось с отцом и матерью, прислал гонца за старым господином, своим отцом, но я уговорила старика не ездить. Я сказала: «Кто же останется в доме? Мне не подобает оставаться одной, ведь я только женщина».

Говоря это, она с добродетельным видом поджала тонкие красные губы и опустила наглые глаза и снова сказала, помолчав немного:

— Кроме того, все эти годы я была верной рабыней моего господина, и у меня нет другого дома.

Тогда Ван-Лун посмотрел на нее пристально и быстро отвернулся. Он начал понимать, в чем дело: женщина держалась за умирающего старика, так как надеялась получить от него что-нибудь перед его смертью. Он сказал с презрением:

— Ведь ты только рабыня. Как же я стану заключать с тобой сделку?

Она закричала на него:

— Он сделает все, что я ему скажу!

Ван-Лун долго обдумывал этот ответ. Что же, у них осталась земля. Другие могут купить ее с помощью этой женщины, если не купит он.

— Сколько осталось земли? — спросил он неохотно.

И она сейчас же поняла, какая у него цель.

— Если ты пришел покупать землю, — сказала она быстро, — то земля есть. У него есть сто акров к западу от дома и двести акров к востоку, которые он продаст. Земля не вся в одном месте, но участки большие. Все это можно продать до последнего акра.

По ее словоохотливости Ван-Лун понял, что она знает, сколько чего осталось у старика, до последней пяди земли. Но он все еще ей не верил.

— Не годится старому господину продавать землю без согласия сыновей, — уклончиво сказал он.

Но женщина поспешно ответила:

— Сыновья велели ему продавать, если найдется покупатель. Земля находится в таком месте, где ни один из сыновей не хочет жить. По всей округе рыщут бандиты, и все сыновья говорят: «Мы не можем жить в таком месте. Продадим землю и поделим деньги».

— Но в чьи же руки я отдам деньги? — спросил Ван-Лун, все еще не веря.

— В руки старого господина. А то в чьи же еще? — ответила женщина вкрадчиво.

Но Ван-Лун знал, что из рук старого господина деньги перейдут в ее руки. Поэтому он не захотел дальше разговаривать с ней и повернулся к выходу, говоря:

— Как-нибудь в другой раз, в другой раз.

Он пошел к воротам, и она пошла за ним, крича ему вслед:

— Завтра, в это же время, в это же время или после обеда! Все равно — в какое время.

Он, не отвечая, шел по улице в великом изумлении, и ему хотелось обдумать то, что он слышал. Он зашел в маленькую чайную лавку и заказал прислужнику чай, и когда мальчик ловко поставил перед ним чашку и поймал и подбросил медяк, который он уплатил ему, Ван-Лун принялся размышлять. И чем больше он размышлял, тем чудовищнее казалось ему, что знатная и богатая семья, которая в течение всей его жизни и всей жизни его отца и деда была самой могущественной и славной в их городе, теперь пришла в упадок и рассеялась по лицу земли. «Это оттого, что они бросили землю», — думал он с сожалением.

И он думал о своих сыновьях, которые росли, как молодые побеги бамбука весной, и решил, что с этого же дня они перестанут играть на солнце и он заставит их работать в поле, где они научатся чувствовать землю под ногами и мотыку в руке, и это чувство смолоду впитается в их плоть и кровь.

Да, но все это время драгоценные камни жарко и тяжело давили на его тело, и он все время боялся. Ему казалось, что их блеск пробивается сквозь его лохмотья, и он ждал, что вот-вот кто-нибудь закричит: «Смотрите, этот бедняк носит с собой сокровище императора!» Нет, он не успокоится, покуда не обменяет их на землю. Он подождал, пока у хозяина лавки выбралась свободная минута, подозвал его к себе и сказал:

— Поди, выпей чашку чаю на мой счет и расскажи мне, какие в городе новости, потому что я уезжал на всю зиму.

Хозяин лавки всегда был рад поговорить, особенно если пил свой чай за чужой счет, и он охотно сел за стол Ван-Луна. Это был маленький человек с мордочкой хорька и прищуренным, кривым левым глазом. Его одежда была до того засалена, что спереди и куртка и штаны были черны и стояли коробом, потому что, кроме чаю, он торговал еще и съестным и сам готовил. Он любил говорить: «У хорошего повара халат всегда грязен» — и думал, что ему так и следует, и даже необходимо быть грязным. Он сел за стол и сразу начал:

— Ну, кроме того, что народ голодает, — а это уже не ново, — самая крупная новость — грабеж в доме Хуанов.

Это было как раз то, о чем надеялся услышать Ван-Лун, и лавочник продолжал свой рассказ с видимым удовольствием, описывая, как визжали оставшиеся в доме рабыни, как их уносили, и как насиловали не успевших скрыться наложниц, и выгоняли их на улицу, и даже увозили с собой, и как после этого никто не захотел жить в доме Хуанов.

— Никто, — закончил хозяин лавки, — кроме старого господина. А его теперь забрала в руки одна из рабынь, по имени Кукушка, которая благодаря своей ловкости много лет пробыла в покоях старого господина, в то время как другие постоянно менялись.

— Значит, эта женщина распоряжается теперь в доме? — спросил Ван-Лун.

— Она делает все, что хочет, — отвечал собеседник. — Она захватывает все, что может захватить. Когда-нибудь, конечно, молодые господа вернутся домой, уладив свои дела в чужих странах, и она их не проведет разговорами о том, что она верная слуга и ее нужно вознаградить, и тогда ее выгонят. Но уже теперь она набрала довольно и нуждаться не будет, проживи она хоть до ста лет.

— А земля? — спросил наконец Ван-Лун, дрожа от нетерпения.

— Земля? — переспросил тот равнодушно.

Для этого лавочника земля ровно ничего не значила.

— Она продается? — нетерпеливо спросил Ван-Лун.

— О, земля… — отвечал хозяин лавки равнодушно и встал, говоря на ходу, так как в лавку вошел покупатель: — Я слышал, что она продается, кроме того участка, где уже в течение шести поколений хоронят членов семьи Хуанов. — И он ушел по своим делам.

Тогда Ван-Лун тоже встал, вышел и снова направился к большим воротам, и женщина вышла открыть ему. Он стоял, не входя в ворота, и говорил ей:

— Скажи мне сначала, приложит ли господин свою печать к купчей?

И женщина отвечала с готовностью, не сводя с него глаз:

— Приложит, конечно, приложит, клянусь жизнью!

Тогда Ван-Лун сказал ей, не обинуясь:

— Хочешь ли ты продать землю за золото, за серебро или за драгоценные камни?

Глаза ее заблестели, и она сказала:

— За драгоценные камни!

Глава XVII

Теперь у Ван-Луна было больше земли, чем можно было засеять и убрать с одним волом, и больше зерна, чем может держать в запасе один человек, и он пристроил еще маленькую комнату к своему дому, купил осла и сказал своему соседу Чину:

— Продай мне свой участок земли, оставь свой одинокий дом, и переходи в мой дом, и помогай мне обрабатывать землю.

И Чин сделал так и был этому рад.

Небо во-время проливалось дождем на землю, и быстро поднимались всходы риса. И когда пшеница была сжата и сложена в тяжелые снопы, они вдвоем посадили рисовую рассаду на затопленном водой поле, — больше риса, чем когда-либо сеял Ван-Лун, потому что дожди принесли в изобилии воду, и там, где земля была прежде суха, теперь она стала пригодна для риса. Потом, когда наступило время жатвы и Чин не мог справиться с уборкой один, — так велик был урожай, — Ван-Лун нанял еще двух батраков.

Работая на земле, купленной им у дома Хуанов, он вспоминал праздных молодых господ из большого дома, пришедшего в упадок, и приказал своим сыновьям ходить каждый день с ним в поле и заставлял их выполнять работу, какая была по силам их слабым рукам — погонять осла или быка. И хотя они не могли много сделать, все же привыкали к тому, что солнце жжет их тело, и испытывали усталость от хождения взад и вперед по борозде.

Но О-Лан он не позволял больше работать в поле, потому что он был уже не бедняк-крестьянин, но человек, который мог нанимать батраков, если хотел, и земля его еще никогда не приносила такого урожая, как в этом году. Ему пришлось пристроить еще комнату для хранения зерна: иначе им негде было бы пройти в своем доме. И он купил трех свиней и выводок кур и кормил их зерном, которое осыпалось на землю во время уборки.

Тогда О-Лан стала работать в доме и сшила каждому новую одежду и новые башмаки, и сделала на каждую постель по одеялу из теплой новой ваты, крытому материей с цветами, и когда все было готово, у них стало много одежды и одеял, как никогда раньше. Потом она легла в постель и снова родила; и все еще не хотела иметь никого при себе, хотя она могла бы нанять кого угодно.

На этот раз она рожала долго, и когда Ван-Лун возвратился к вечеру домой, то у двери стоял его отец и говорил, смеясь:

— На этот раз яйцо с двойным желтком!

И когда Ван-Лун вошел в спальню, на кровати лежала О-Лан с двумя новорожденными младенцами, мальчиком и девочкой, похожими друг на друга, как два рисовых зернышка.

Он шумно засмеялся тому, что она сделала, а потом вздумал пошутить:

— Так вот почему ты носила две жемчужины на груди!

И он снова засмеялся своей шутке, и О-Лан, видя его веселье, улыбнулась своей медленной, измученной улыбкой.

В то время у Ван-Луна не было никакой печали, кроме разве печали о том, что его старшая девочка все еще не умела говорить, а только улыбалась детской улыбкой, встречая взгляд отца. Был ли причиной этому первый тяжелый год ее жизни, или голод, или что другое, но месяц проходил за месяцем, а Ван-Лун все еще ждал, что ее губы произнесут первые слова, хотя бы его имя, которое дети выговаривали: «да-да». Но она не произносила ни звука, только улыбалась кротко, и когда он смотрел на нее, у него вырывался стон:

— Бедная дурочка, бедная маленькая дурочка!

А в сердце своем он говорил себе:

«Если бы я продал бедную мышку и они это обнаружили б, они убили бы ее!»

И, словно для того, чтобы вознаградить ребенка, он ласкал ее, иногда брал с собой в поле, и она молча ходила за ним следом, улыбаясь, когда он взглядывал на нее и заговаривал с ней.

В этих местах, где Ван-Лун прожил всю свою жизнь и где жили на земле его отец и отец его отца, голод бывал раз в пять лет, или, если боги были благосклонны, раз в семь или восемь, или даже в десять лет. Это бывало из-за слишком частых дождей, или из-за того, что их совсем не было, или из-за того, что река на севере разливалась от дождя и снега, выпавшего на дальних горах, и затопляла поля поверх плотин, которые люди построили столетия тому назад, чтобы сдерживать воды реки в границах. Время от времени людям приходилось убегать с земли и снова к ней возвращаться, но Ван-Лун решил настолько упрочить свое благосостояние, чтобы в голодные годы ему не пришлось снова бросить землю, а можно было бы кормиться плодами урожаев прошлых лет и продержаться до следующего года. Он решился на это, и боги помогли ему. И семь лет подряд были урожайные годы, и каждый год Ван-Лун со своими батраками намолачивал гораздо больше, чем можно было съесть. Каждый год он нанимал все больше людей для работы в полях, и теперь у него было уже шесть батраков, и он построил новый дом позади старого: большую комнату у задней стены двора и две маленькие комнаты с каждой стороны двора, рядом с большой. Дом он покрыл черепицей, но стены все же были сложены из крепко утрамбованной глины, только он оштукатурил их, и они стали белые и чистые. В эти комнаты перебрался он с семьей, а работники, с Чином во главе, жили в старом доме, на переднем дворе.

К этому времени Ван-Лун хорошо узнал Чина и нашел, что он человек честный и преданный, и поставил Чина управляющим над батраками и землей, и хорошо платил ему — две серебряные монеты в месяц, кроме еды; но сколько Ван-Лун ни заставлял Чина есть, и есть хорошо, он все же ничуть не поправлялся, оставаясь все таким же маленьким, легким и худым. Тем не менее он работал с радостью, молча копошась от рассвета и до сумерек. Тихим голосом говорил он то, что нужно было сказать, но всего счастливее он бывал тогда, когда не нужно было говорить и можно было молчать. Час за часом он поднимал и опускал свою мотыку, а на рассвете и на закате таскал в поле ведра с водой или с удобрением и поливал грядки с овощами. Но все же Ван-Лун знал, что если кто-нибудь из работников слишком долго будет спать под финиковыми пальмами, или съест больше, чем ему полагается, соевого творогу из общего блюда, или позволит жене или ребенку прийти тайком во время жатвы и таскать горстями зерно, только что обмолоченное цепами; то Чин скажет шопотом Ван-Луну в конце года, когда хозяин и батрак вместе празднуют окончание жатвы:

— Вот этого и вот этого не приглашай снова на будущий год!

И казалось, что горсть бобов и семян, которой обменялись эти двое людей, сделала их братьями; только Ван-Лун, хотя и был моложе, занял место старшего, а Чин никогда не забывал, что он нанят и живет в доме, который принадлежит не ему.

К концу пятого года Ван-Лун сам почти не работал в поле, потому что ему приходилось тратить много времени на деловые переговоры о продаже зерна и распоряжаться своими работниками: так расширились его владения.

Большой помехой в делах было его незнание грамоты, незнание того, что значат буквы, написанные на бумаге тушью кисточкой из верблюжьего волоса; больше того, ему было стыдно, что при заключении договора на продажу пшеницы или рису в лавке, где покупали и продавали зерно, он должен был смиренно говорить надменным городским торговцам:

— Господин, не прочтешь ли ты мне договор, потому что я слишком глуп?

И ему было стыдно, что когда нужно было подписывать имя под договором, то не он сам, а какой-нибудь ничтожный писец, презрительно подняв брови и дотронувшись кистью до влажного квадратика туши, быстро набрасывал иероглифы имени Ван-Луна. А всего стыднее было, когда ему говорили в шутку:

— А скажи, какой из этих иероглифов значит «Ван» и какой — «Луи»? ему приходилось отвечать смиренно:

— Пусть это будет, как тебе угодно, — ведь я такой невежда, что не умею прочесть даже свое имя.

Как-то раз он услышал, как смеялись над ним продавцы в лавке хлеботорговца, — а все эти мальчишки были не старше его сыновей, — и он в раздражении возвратился домой через свои поля, бормоча про себя:

— Ведь ни у одного из этих городских дураков нет ни пяди земли, а каждый из них считает себя в праве гоготать надо мной, как гусь, из-за того, что я не умею разбираться в этой мазне кистью по бумаге.

Потом раздражение в нем утихло, и он сказал в сердце своем: «И то правда, стыдно мне, что я не умею ни читать, ни писать. Я возьму старшего сына с поля и отдам его в школу в городе, и он будет учиться, и когда мне доведется итти на хлебный рынок, он будет читать и писать за меня, и уже не будут исподтишка смеяться надо мною — ведь я землевладелец!»

Эта мысль пришлась ему по сердцу, и в тот же день он призвал к себе старшего сына, стройного и высокого мальчика, уже лет двенадцати, с такими же, как у матери, широкими скулами и большими руками и ногами, но живыми, как у отца, глазами. И когда мальчик пришел и стал перед ним, Ван-Лун сказал:

— С этого дня ты бросишь работать в поле. Я хочу, чтобы в семье у меня был ученый, который умел бы прочесть договор и подписать мое имя, дабы мне не пришлось стыдиться горожан.

Мальчик покраснел, как маков цвет, и глаза у него заблестели.

— Отец, — ответил он, — вот уже два года, как я только этого и хочу, но я не смел просить тебя.

Когда об этом услышал младший сын, то и он прибежал, плача и жалуясь, по своему обыкновению, потому что это был шумливый и болтливый мальчик, с тех самых пор, как научился говорить, и всегда жаловался, что ему дают меньше, чем другим, а теперь он хныкал перед отцом:

— Ну, и я тоже не буду работать в поле. Я тебе такой же сын, какой и он, и несправедливо, чтобы он прохлаждался, сидя в кресле, и учился чему-то, а я работал, словно батрак!

Ван-Лун не выносил его рева и дал бы все, что угодно, лишь бы он перестал реветь, потому и сказал поспешно:

— Ну, хорошо, хорошо. Отправляйтесь оба. И если небо в своем гневе возьмет одного из вас, то останется другой и выучится помогать мне в делах.

Потом он послал мать своих сыновей в город, чтобы она купила ситцу на длинный халат каждому из них; и сам пошел в лавку, где торговали бумагой и тушью, и купил бумаги, кисти и два куска туши, хотя ничего в этих вещах не смыслил и, стыдясь в этом признаться, с недоверием смотрел на все, что торговец показывал ему. Но в конце концов все было готово, и мальчиков условились посылать в маленькую школу у городских ворот. Ее держал старик, который прежде готовился к правительственным экзаменам и не выдержал их. Поэтому в средней комнате своего дома он поставил скамейки и столы и за небольшое вознаграждение к каждому праздничному дню года обучал мальчиков чтению китайских классиков, колотя учеников сложенным большим веером, если они ленились или не могли повторить наизусть страницы, над которыми сидели с раннего утра до позднего вечера. Только в жаркие весенние и летние дни ученики могли вздохнуть свободно, потому что, пообедав в полдень, старик засыпал, свеся голову, и темная комнатка наполнялась звучным храпом. Тогда мальчики шептались и играли, уча друг друга разным шалостям, и рисовали картинки и хихикали, когда муха кружилась над отвисшей челюстью старика, и бились об заклад, влетит муха ему в рот или нет. Но иногда старый учитель раскрывал вдруг глаза, — а нельзя было сказать заранее, когда он откроет их, быстро и исподтишка, словно и не спал вовсе, — ловил их врасплох и расправлялся с ними веером, колотя по голове то одного, то другого. И, слыша треск тяжелого веера и крики учеников, соседи говорили: «А все-таки, это весьма достойный старый учитель!»

И потому Ван-Лун выбрал именно эту школу и отдал в нее своих сыновей. В первый день, когда он повел их в школу, он шел впереди них, потому что не подобает отцу с сыном итти рядом, и нес свежие яйца, завязанные в синий платок, и, придя в школу, он отдал эти яйца старому учителю. Ван-Лун со страхом и благоговением смотрел на большие медные очки старого учителя, на его длинный и широкий черный халат и на огромный веер, который он не выпускал из рук даже зимой, — и Ван-Лун низко поклонился ему и сказал:

— Господин, вот мои недостойные сыновья. Если можно что-нибудь вбить им в медные головы, то это — только побоями. Сделайте мне удовольствие, бейте их, чтобы они учились.

А мальчики стояли и смотрели на других учеников, которые сидели на скамейках, и те тоже смотрели на них.

Но когда Ван-Лун оставил мальчиков в школе и возвращался один, сердце его было переполнено гордостью, и ему казалось, что ни один из мальчиков в школе не мог сравняться с его сыновьями высоким ростом, крепким телом и загорелым, смышленным лицом. Проходя через городские ворота, он встретил соседа по деревне и на его вопрос ответил:

— Сегодня я иду из школы, где учатся мои сыновья.

И когда тот изумился, он добавил с напускным равнодушием:

— Теперь они мне не нужны в поле, пускай себе набивают головы иероглифами.

И, подходя к дому, говорил себе: «Не будет чудом, если мой сын после всей этой науки сделается старшиной!»

И с этих пор мальчиков перестали звать Старший и Младший: старый учитель дал им школьные имена. Спросив их чем занимается отец, он придумал им имена: Нун-Эн — для старшего и Нун-Уэн — для второго. Первое слово каждого имени значило: «человек, богатство которого пошло от земли».

Глава XVIII

Так Ван-Лун создавал благополучие своей семьи. И на седьмой год большая река на севере вышла из берегов от обильных дождей и снегов на северо-западе, где находились ее истоки, сломала все плотины и хлынула на поля этой области и затопила их. Но Ван-Лун был спокоен. Он не дрожал за будущее, хотя две пятых его земли стали озером, глубиной по плечо человеку и даже больше.

Весь конец весны и все начало лета вода поднималась и поднималась и наконец разлилась, словно море, чудесное и спокойное, отражая в себе облака, и луну, и нивы, и бамбуки, стволы которых скрывались под водой. Кое-где стояли глинобитные дома, покинутые обитателями, стояли до тех пор, пока их не размывало водой и они не уходили в землю. И так было со всеми домами, которые не были выстроены на холме, как дом Ван-Луна. И такие холмы высились, словно острова, и люди плавали в город на лодках и на плотах, и были среди них такие, что голодали, как и семья Ван-Луна когда-то. Но Ван-Лун был спокоен. На хлебном рынке многие были ему должны, и его амбары были полны зерном прошлогоднего урожая; а дома его стояли высоко, и вода была далеко от них, и ему нечего было бояться.

Но так как можно было засеять очень небольшую часть земли, он оставался праздным и от праздности и хорошей пищи становился раздражительным и не знал, чем заняться, когда выспится вволю и закончит все свои дела. Кроме того, у него были работники, которых он нанимал сразу на целый год, и было бы глупо работать самому, когда они ели его рис и половину времени бездельничали, ожидая, когда спадет вода. Он только отдавал им распоряжения: починить соломенную кровлю старого дома, положить черепицы там, где протекала новая крыша, починить мотыки, и грабли, и плуги, задать корм скотине, купить уток и пустить их на воду, свить веревки из пеньки — все то, что в старое время он делал сам, когда обрабатывал землю один. Руки у него оставались теперь незанятыми, и он не знал, что с собой делать.

А человек не может сидеть целый день и смотреть на озеро, покрывающее его поля, и не может съесть больше, чем вмещает его утроба за один раз, и, выспавшись как следует, он не может больше спать. В доме, по которому он бродил в нетерпении, было тихо, слишком тихо для его кипучей крови. Старик стал очень дряхл, наполовину ослеп и почти совсем оглох, и говорить с ним было незачем, разве только для того, чтобы спросить, тепло ли ему, сыт ли он и не хочет ли он чаю. И Ван-Луна раздражало, что старик не видит, как богат его сын, и всегда бормочет, увидев в своей чашке чайные листья: «Хороша и чистая вода, а чай все равно, что серебро!» Но было бесполезно говорить что-либо старику: он сейчас же об этом забывал; и он жил, замкнувшись в каком-то своем мире, и большую часть времени ему снилось, что он снова юноша и в цвете сил; он почти не замечал, что делается вокруг.

Старику и старшей девочке, которая не умела говорить и часами сидела рядом с дедушкой и с улыбкой теребила какой-нибудь лоскуток, то складывая, то расправляя его, — этим двум нечего было сказать человеку состоятельному, полному сил. Ван-Лун наливал старику чашку чаю, проводил рукой по щеке девочки, встречал ее кроткую, пустую улыбку, которая с такой печальной быстротой блекла на ее лице, и больше ему нечего было делать. Он всегда отворачивался от нее после минутного молчания, которое выражало его печаль о дочери, и смотрел на младших детей, на мальчика и девочку, которых О-Лан родила вместе и которые теперь весело резвились у порога.

Но человека не может удовлетворять неразумие малых детей. Поиграв с отцом и посмеявшись, дети снова начинали играть вдвоем, и Ван-Лун оставался один и не знал покоя. Тогда он смотрел на О-Лан, свою жену, как мужчина смотрит на женщину, тело которой он знает до пресыщения и которая живет с ним в таком тесном общении, что он знает о ней решительно все и уже не ждет от нее ничего нового.

И Ван-Луну казалось, что он в первый раз в жизни смотрит на О-Лан, и в первый раз он подумал, что каждый мужчина назвал бы ее скучной и простоватой, что она вечно молчит, корпит над работой, не заботясь о своей внешности. Он в первый раз увидел, что волосы у нее жесткие, выгоревшие и сухие, что лицо у нее широкое и плоское, с грубой кожей, что вообще черты у нее слишком крупные и не скрашиваются ни миловидностью, ни живостью. Брови у нее были взъерошенные и редкие, рот большой, и ноги и руки крупные и неуклюжие. Он смотрел на нее словно со стороны и наконец закричал ей:

— Посмотреть на тебя, так скажешь, что ты жена простого крестьянина, а не такого, у которого землю пашут наемные батраки!

В первый раз он сказал ей, какой она ему кажется, и она ответила ему долгим, страдальческим взглядом. Она сидела на скамье, протаскивая длинную иголку сквозь подошву башмака, и остановилась, и иголка замерла у нее в руке, и рот широко раскрылся, обнажая почерневшие зубы. Наконец она догадалась, что он смотрит на нее, как мужчина на женщину, и густая краска выступила на ее широких скулах, и она пробормотала:

— С тех пор, как у меня родились близнецы, я все нездорова. У меня внутри огонь.

И он понял, что в простоте сердца она считает себя виноватой в том, что за семь лет она ни разу не зачала, и ответил грубее, чем ему хотелось:

— Я хочу сказать: неужели ты не можешь купить помады для волос, как другие женщины, и сшить себе новый халат из черной материи? И башмаки, что на тебе надеты, не годятся уже для тебя: ты жена землевладельца.

Но она ничего не ответила, только посмотрела на него покорным взглядом, не зная, в чем ее вина, и спрятала ноги под скамейку, заложив их одна на другую. В сущности ему было стыдно упрекать женщину, которая все эти годы следовала за ним преданно, как собака, он еще не забыл, что, когда он был беден и сам работал в поле, она вставала с постели даже после родов и шла помогать ему в уборке урожая, но все же он не мог совладать с кипевшим в нем раздражением и продолжал безжалостно и как бы против своей воли:

— Я работал и стал богат, и мне хотелось бы, чтобы моя жена не походила на батрачку. А ноги у тебя…

Он остановился. Ему казалось, что она просто безобразна, а всего безобразнее ее ноги в просторных парусиновых башмаках, и он посмотрел на них с гневом, так что она засунула их еще дальше под скамейку. И наконец она сказала шопотом:

— Моя мать не бинтовала их, потому что меня продали еще маленькой. Но я буду бинтовать ноги нашей девочке, я буду бинтовать ноги младшей девочке.

Но он только отмахнулся, потому что ему стало стыдно, что он рассердился на нее за то, что она не сердится в ответ, а только пугается. Он надел новый черный халат, говоря в раздражении:

— Что же, пойду в чайный дом и узнаю, нет ли каких новостей. В моем доме только дураки, да дети, да старик, выживший из ума.

По дороге в город его дурное настроение усилилось, потому что он вдруг вспомнил, что ему за всю жизнь не купить бы этих новых участков земли, если бы О-Лан не украла горсти драгоценных камней в доме богача и не отдала их ему, когда он ей велел. Но вспомнив это, он еще больше рассердился и подумал, словно желая заглушить голос сердца:

«Что же, ведь она не знала, что делает. Она взяла их ради удовольствия, как ребенок хватает горсть зеленых и красных леденцов, и так и носила бы их на груди, если бы я не узнал об этом».

Потом он подумал, неужели она все еще прячет жемчужины между грудями. Прежде это ему казалось странным, и иногда он задумывался над этим и представлял себе спрятанный жемчуг, а теперь он думал об этом с презрением, потому что груди стали у нее дряблыми и отвислыми от частых родов и потеряли красоту, и носить между ними жемчужины было глупо и бесполезно.

Но все это было бы ничего, если бы Ван-Лун оставался бедняком, или если бы вода не затопила его полей. Но у него были деньги. В стене его дома было спрятано серебро, и мешок серебра лежал под черепицей нового дома, и в той комнате, где он спал с женой, в сундуке было серебро, завернутое в тряпку, и серебро было зашито в цыновку под их кроватью, и пояс у него был полон серебра. И теперь, вместо того чтобы уходить от него, как живая кровь вытекает из раны, серебро лежало у него в поясе и жгло пальцы, когда он касался его, и словно просило, чтобы его начали тратить. И он перестал жалеть серебро и начал думать, что ему сделать, чтобы жить веселее.

Все казалось уже не так хорошо, как прежде. Чайная лавка, куда, бывало, он входил с робостью, чувствуя себя деревенщиной, теперь казалась ему грязноватой и бедной. В старое время никто не знал его, и мальчишки-прислужники обращались с ним дерзко, а теперь люди подталкивали друг друга локтем, когда он входил, и шептали друг другу:

— Это Ван-Лун из деревни Ван, тот самый, который купил землю у дома Хуанов, в ту зиму, когда умер старый господин и был большой голод. Он теперь богач.

И Ван-Дун, слыша это, садился с равнодушным видом, а в сердце своем он безмерно гордился собой. Но в тот день, когда он упрекал свою жену, даже почтение, которое ему оказывали, не доставляло удовольствия, и он угрюмо пил чай и думал, что в жизни его все не так хорошо, как ему казалось.

И вдруг ему пришло в голову:

«Почему это я должен пить чай в этой лавке, у кривоглазого хорька, зарабатывающего меньше, чем поденщик у меня на поле, — я, владелец земли, у которого сыновья учатся в школе?»

И он быстро поднялся с места, бросил деньги на стол и вышел, прежде чем кто-нибудь успел с ним заговорить. Он долго бродил по городским улицам, сам не зная, чего ему нужно. Проходя мимо палатки сказочника, переполненной народом, он ненадолго присел на конец скамейки и прослушал рассказ о старых временах в трех царствах, когда воины были отважны и мудры. Но в нем все еще не улеглось беспокойство, и он не мог, как другие, подчиниться обаянию сказки, и звук маленького медного гонга, в который ударял сказочник, утомил его слух, и он снова встал и вышел на улицу.

Был в этом городе большой чайный дом, только что открытый одним южанином, который знал толк в таких делах. И Ван-Луну случалось прежде проходить мимо этого дома, и каждый раз он с ужасом думал, сколько денег тратится там на игру в карты и в кости и на дурных женщин. Но теперь, гонимый беспокойством праздности и томимый желанием заглушить упреки совести, которая говорила ему, что он был несправедлив к жене, он направился к этому дому.

В своем беспокойстве он невольно искал новизны: ему хотелось видеть и слышать что-нибудь новое. И случилось, что он переступил порог нового чайного дома и вошел в большую, ярко освещенную комнату, которая была вся заставлена столами и открывалась прямо на улицу. Он вошел, держась смело и стараясь казаться еще смелее, потому что внутренно он робел и не мог забыть, что всего несколько лет тому назад он был беден и нанимался таскать рикшу по улицам большого южного города.

В большом чайном доме он не спеша заказал себе чаю, пил его и с удивлением оглядывался по сторонам. Он сидел в большом зале, где потолок был украшен позолотой, а по стенам висели картины, нарисованные на белом шелку и изображающие женские фигуры. Этих женщин Ван-Лун разглядывал исподтишка, и ему казалось, что таких женщин можно видеть только во сне, наяву он ни одной такой не встречал. И в первый день он посмотрел на них, выпил свой чай и ушел.

Но вода все не сходила с его полей. И Ван-Лун каждый день ходил в чайный дом, заказывал чай, сидел один и пил чай, разглядывая портреты красивых женщин. И каждый день он сидел все дольше, потому что ему нечего было делать на своей земле или в доме. Так могло бы продолжаться много дней, потому что, несмотря на спрятанное во многих местах серебро, он все еще с виду походил на деревенщину, и на нем одном во всем богатом чайном доме была бумажная одежда, вместо шелковой, и он один носил еще длинную, спускавшуюся по спине косу, какой не станет носить ни один горожанин. Но однажды вечером, когда он пил чай и разглядывал портреты, сидя за столом в дальнем углу залы, кто-то сошел по узкой лестнице, которая прилепилась к дальней стене и вела в верхний этаж. Чайный дом был единственное двухэтажное здание во всем городе, кроме Западной пагоды, пять этажей которой высились недалеко от Западных ворот. Но пагода постепенно суживалась кверху, а второй этаж чайного дома был ничуть не меньше той части здания, которая стояла прямо на земле. По вечерам из окон второго этажа раздавалось громкое пение женских голосов и нежное звучание струн лютни, тихо перебираемых девичьими руками. Звуки музыки можно было слышать на улице, особенно после полуночи, но там, где сидел Ван-Лун, стук посуды, говор множества людей, которые пили чай, и резкий стук костей заглушали все другие звуки.

Вот почему в этот вечер Ван-Лун не расслышал, как скрипела узкая лестница под ногами спускавшейся по ней женщины, и вот почему, не думая, что кто-нибудь здесь может его знать, он сильно вздрогнул, когда кто-то дотронулся до его плеча. Повернув голову, он увидел узкое и красивое женское лицо, лицо Кукушки, в чьи руки он высыпал драгоценности в тот день, когда покупал землю, и чья рука твердо держала дрожащую руку старого господина и помогла ему как следует поставить печать на купчей. Она засмеялась, увидев Ван-Луна, и смех ее походил на хриплый шопот.

— Неужели это Ван-Лун, крестьянин? — сказала она, коварно растягивая слово «крестьянин». — Никак не думала, что тебя можно встретить здесь!

Ван-Лун решил во что бы то ни стало показать этой женщине, что он не деревенщина; он рассмеялся и сказал чересчур громко:

— А разве у меня деньги хуже, чем у других людей? Теперь у меня нет недостатка в деньгах. Мне повезло.

Кукушка остановилась, и глаза у нее сузились и заблестели, как у змеи, а голос стал вкрадчивым и мягким, как масло, льющееся из кувшина:

— Кто же об этом не слыхал. И где же можно лучше истратить деньги, если у человека есть лишние, сверх того, что нужно на жизнь, как не здесь, где веселятся богачи и куда знатные господа собираются для веселья и проводят время в пирах и удовольствиях? Нигде нет такого вина, как наше! Пробовал ты его, Ван-Лун?

— Я пил только чай до сих пор, — ответил Ван-Лун почти со стыдом. — Я еще не притрагивался ни к вину, ни к костям.

— Чай, — повторила она, визгливо смеясь. — Но у нас есть вино «Тигровая кость» и «Вино рассвета», и душистая рисовая водка. Для чего же ты пил чай?

И когда Ван-Лун опустил голову, она сказала вкрадчиво и мягко:

— И думается мне, ты ни на что другое не смотрел, не так ли? Например, на хорошенькие маленькие ручки, на душистые щечки?

Ван-Лун еще ниже опустил голову, и кровь бросилась ему в лицо. Ему казалось, что все вокруг смотрят на него с насмешкой и прислушиваются к голосу женщины. Но когда он набрался духу и бросил взгляд из-под ресниц, то увидел, что никто не обращает на них внимания и кости стучат все так же громко, и сказал растерянно:

— Нет, нет, я не смотрел. Я… только чай…

Тогда женщина снова засмеялась и, указывая на картины, сказала:

— Вон они, их портреты. Выбирай, какую из них ты хочешь видеть! Положи серебра в мою руку, и я приведу ее к тебе.

— Этих? — сказал Ван-Лун изумленно. — Я думал, что это видения или богини с гор Куэнь-Лунь, о которых рассказывают сказочники.

— Это и есть видения, — возразила женщина с добродушной насмешкой, — но эти видения за небольшую плату превратятся в плоть и кровь.

И она прошла дальше, кивая и подмигивая стоявшим кругом прислужникам и указывая на Ван-Луна, словно говоря про него: «Вот деревенский олух!»

Но Ван-Лун сидел, разглядывая портреты с новым интересом. Значит, если подняться вверх по этой узкой лестнице в комнаты верхнего этажа, то эти женщины там, с живой плотью и кровью. И к ним ходят мужчины, не он, конечно, но все же мужчины. Что же, если бы он не был тем, чем есть — хорошим, работящим человеком, человеком женатым и семейным — какой портрет выбрал бы он, если вообразить себе это, как дети воображают, что они могут сделать то или другое? И он смотрел на каждое нарисованное лицо пристально и с интересом, как если бы они были живые. До сих пор все они казались ему одинаково красивыми, до сих пор, пока не было речи о каком-нибудь выборе. Но теперь стало ясно, что одни из них красивее, чем другие, и из двадцати женщин он выбрал трех самых красивых, и из трех он снова выбирал и выбрал самую красивую, маленькую и нежную, с телом легким, как ствол бамбука, и личиком, остроконечным, словно мордочка котенка. В руке она держала нераскрывшийся цветок лотоса, и рука была нежна, словно завиток папоротника.

Он смотрел на нее, и его охватило жаром, словно вино заструилось у него в жилах.

— Она словно цветок на дереве айвы, — громко сказал он вдруг.

И, услышав собственный голос, встревожился и застыдился, поспешно встал и, положив деньги на стол, вышел в темноту, которая уже спустилась на землю, и отправился домой.

Над полями и над водой расстилался лунный свет, словно сеть серебристого тумана, и в теле его тайно и быстро струилась горячая кровь.

Глава XIX

Если бы в это время вода сошла с полей Ван-Луна, и земля лежала бы влажная и дымящаяся на солнце, и через несколько жарких дней нужно было бы пахать, боронить и сеять, то, может быть, Ван-Лун никогда не пошел бы снова в большой чайный дом. Если бы заболел ребенок или для старика вдруг пришла бы пора умереть, то он был бы занят этим и забыл бы личико с острым подбородком, нарисованное на шелку, и женское тело, гибкое, как ствол бамбука.

Но вода расстилалась ровно и неподвижно, и только на закате поднимался легкий летний ветер; старик дремал, а сыновья уходили на рассвете в школу и не возвращались до вечера, и в своем доме Ван-Лун не находил покоя и избегал взгляда О-Лан, которая смотрела на него печально, когда он, не находя себе места, то садился на стул, то вставал, не допив чая, который она ему наливала, и оставлял недокуренной трубку. Под конец одного длинного дня, более длинного, чем другие, на седьмом месяце года, когда долгие сумерки наполнились тихим ропотом озера, он стоял у дверей дома — и вдруг, не говоря ни слова, резко повернулся, вошел в свою комнату, надел новый халат из блестящего черного сукна, почти такого же блестящего, как шелк, — халат, который О-Лан сшила для праздников, и, не говоря никому ни слова, пошел узкой тропинкой у края воды и дальше через поля к сумраку городских ворот, и прошел под воротами и по улицам к новому чайному дому. В доме были зажжены все огни, — яркие керосиновые лампы, которые продаются в чужеземных кварталах городов побережья. И в свете ламп сидели мужчины и пили чай и разговаривали, и халаты их были распахнуты навстречу вечерней прохладе, и повсюду колыхались веера, и звучный смех, словно музыка, доносился из дверей. Все веселье, которого Ван-Лун никогда не знал, работая в поле, было здесь, в этом доме, где люди встречались для удовольствия, а не для работы. Ван-Лун в нерешимости остановился на пороге и стоял там в ярком свете, который лился из открытых дверей. И он мог бы постоять там некоторое время и уйти, потому что он все еще был робок и боязлив, хотя кровь быстрыми толчками билась в его жилах, и казалось, что они не выдержат и разорвутся, но в это время из тени на свет вышла женщина, которая стояла, прислонившись к дверям: это была Кукушка. Она подошла, увидев мужскую фигуру, потому что водить гостей к женщинам в доме было ее обязанностью, но когда она увидела Ван-Луна, то сказала, пожав плечами:

— Ах, это только крестьянин!

Ван-Луна уколола язвительная небрежность ее голоса, и рассердившись вдруг, он сказал:

— Что же, разве мне нельзя войти в дом, как другим мужчинам?

Она снова пожала плечами, улыбнулась и сказала:

— Если у тебя есть серебро, как у других мужчин, то ты можешь войти, как другие.

Он хотел показать ей, что он сам себе господин и достаточно богат, чтобы поступать, как ему нравится. Он порылся в поясе, вынул полную горсть серебра и сказал ей:

— Довольно этого или мало?

Она пристально взглянула на горсть серебра и быстро сказала:

— Входи! И скажи, которую ты хочешь.

И Ван-Лун, сам не зная, что говорить, пробормотал:

— Ну, я не знаю, может быть, мне ничего не нужно.

Потом желание пересилило его, и он прошептал:

— Ту маленькую, с острым подбородком и маленьким личиком, белым и розовым, как цвет айвы, которая держит в руке цветок лотоса.

Женщина слегка кивнула и, подозвав его поближе, повела за собой между столиками, за которыми сидело много народу, и Ван-Лун следовал за ней в отдалении. Сначала ему казалось, что все на него смотрят и следят за ним, но когда он набрался храбрости и посмотрел, то увидел, что никто не обращает на него внимания, разве один-два человека, которые закричали:

— Значит, уже пора итти к женщинам!

А еще один прибавил:

— Вот сластолюбец, который отправляется к женщинам ни свет, ни заря.

Но в это время Кукушка уже поднималась по лестнице, и Ван-Лун с трудом шел за ней, потому что до сих пор ему не приходилось взбираться по ступенькам. Однако, когда они взошли наверх, оказалось, что там такой же дом, как и внизу, только очень высоко над землей. Женщина повела его темным и тесным коридором и крикнула на ходу:

— Вот пришел первый гость на ночь!

И вдоль коридора вдруг пооткрывались двери, и из них высунулись головы девушек, как цветы раскрывают свои бутоны на солнце. Но Кукушка, не церемонясь, сказала:

— Нет, не ты. И не ты. Тебя еще никто не спрашивал. Это к розовощекой карлице из Сунчжоу, к Лотосу!

По коридору пробежал волной ропот — неясный и насмешливый, и одна из девушек, краснощекая, словно гранат, отозвалась громким голосом:

— Пускай Лотос берет его себе: от него воняет навозом и чесноком!

Ван-Лун это слышал, но не снизошел до ответа, хотя ее речь ударила его, словно кинжалом: он боялся, что он похож именно на того, чем он и был, — на крестьянина. Но, вспомнив о полновесном серебре в своем поясе, он упрямо шел вперед. Наконец женщина резко постучала в закрытую дверь ладонью и вошла, не дожидаясь ответа. Там на кровати, застланной ватным одеялом в красных цветах, сидела тоненькая девушка.

Если бы кто-нибудь раньше сказал ему, что бывают такие маленькие руки, он не поверил бы, — такие маленькие руки, и тонкие кисти, и тоненькие пальчики с длинными ногтями, окрашенными, словно бутоны лотоса, в ярко-розовый цвет. И если бы кто-нибудь сказал ему, что могут быть такие ноги, маленькие ножки в розовых атласных туфлях, не длиннее пальца на мужской руке, и что можно по-детски ими болтать, сидя на кровати — он не поверил бы этому. Он неподвижно сидел рядом с ней на кровати, пристально разглядывая ее, и видел, что она похожа на свой портрет, и, зная портрет, он узнал бы ее, если бы встретился с ней где-нибудь. Но лучше всего была нарисована на картине ее рука, гибкая и тонкая, и белая, как молоко. Обе ее руки были сложены одна поверх другой на коленях, обтянутых розовым шелковым халатом, и ему даже во сне не снилось, что такие руки можно трогать. Он смотрел на нее, как раньше смотрел на картину, и видел гибкую, как ствол бамбука, фигуру в обтянутой, короткой верхней кофте, видел маленькое остроконечное личико над высоким воротником с оторочкой из белого меха, застывшее в своей подкрашенной миловидности, видел круглые глаза, похожие формой на абрикос, и понимал теперь, о чем говорят сказочники, воспевая «абрикосовые» глаза красавиц старого времени. И для него она еще не была живой женщиной, плотью и кровью, а только нарисованным женским портретом.

Тогда она подняла свою маленькую гибкую руку и, положив ее к нему на плечо, провела ею медленно, очень медленно по всей его руке. Ему никогда не приходилось испытывать такое легкое, такое нежное прикосновение. Если бы он не видел, то и не почувствовал бы этого прикосновения, но он смотрел и видел, как маленькая рука скользит по его рукаву, и словно огонь скользил за ней следом и жег его руку: сквозь рукав, и он следил за рукой, пока она не достигла края рукава и не опустилась после минуты рассчитанного колебания на его обнаженную кисть, а потом и на ладонь его загорелой, жесткой руки. И он задрожал, не зная, что ему делать с ее рукой. Тогда он услышал смех, мягкий, быстрый, звонкий, как серебряный колокольчик на пагоде, колеблемый ветром, и тоненький голосок, похожий на смех, сказал:

— Ах, да ты ничего не умеешь! Что же, так мы и просидим всю ночь, глядя друг на друга?

Тут он схватил ее руку обеими руками, но бережно, — потому что она была словно хрупкий сухой лист, горячая и сухая, и сказал ей умоляющим тоном, сам не зная, что говорит:

— Я ничего не знаю. Научи меня!

И она научила его.

Теперь Ван-Лун заболел самой страшной болезнью из всех, какие бывают у человека. Ему пришлось пережить много мук в своей жизни: он мучился, работая под жгучим солнцем и под сухими, леденящими ветрами жестокой пустыни, он испытал муки голода, когда поля остались бесплодными, терзался отчаянием на улицах южного города. Но сильнее всех этих мук была мука, в которую ввергала его рука тоненькой девушки.

Каждый день он ходил в чайный дом, каждый вечер он ждал, пока она его примет, и каждую ночь он входил в ее комнату, каждую ночь чувствовал себя глупым крестьянином, который ничего не умеет и не знает. Он дрожал у дверей ее комнаты, неподвижно сидел рядом с ней и ждал, пока она подаст знак своим смехом. И потом в лихорадке рабски следовал за ней, и она — шаг за шагом, капля за каплей, отдавала ему себя, пока не наступал последний момент, и, как цветок, который раскрылся и ждет, чтобы его сорвали, она готова была отдаться ему до конца. И все же он никогда не мог овладеть ею до конца, и это-то и разжигало в нем лихорадку и жажду, даже если она уступала ему. Когда О-Лан пришла в его дом, она принесла здоровье его телу, и он желал ее сильно, как зверь желает свою подругу, и он взял ее, удовлетворился и забыл о ней, и работал удовлетворенный. Но теперь в его любви к этой девушке не было удовлетворения, и она не принесла ему здоровья. Ночью, когда она не хотела его больше и нетерпеливо выталкивала его за дверь и ее маленькие руки с неожиданной силой упирались ему в плечо, он, сунув серебро ей за пазуху, уходил таким же алчущим, каким пришел. Так бывает, когда человек, умирающий от жажды, пьет соленую морскую воду, и хотя это вода, но она разжигает его кровь все большей и большей жаждой, и наконец он умирает, доведенный до исступления.

Все это жаркое лето Ван-Лун любил эту девушку. Он не знал о ней ничего, — ни откуда она, ни что она такое.

Когда они бывали вместе, он не говорил и десятка слов и едва слушал непрерывное журчание ее речи, пересыпанное смехом, как у ребенка. Он только следил за ее лицом, за ее руками, за меняющимися позами ее тела, за выражением ее больших неясных глаз — и ждал. Он не мог насытиться ею и возвращался на рассвете домой, растерянный и неудовлетворенный.

День длился бесконечно долго. Он не хотел больше спать на кровати, под тем предлогом, что в комнате жарко, и расстилал цыновку под бамбуками и спал там тревожным сном, то и дело просыпаясь и разглядывая заостренные тени бамбуковых листьев, и сердце его щемило болезненно-сладкое чувство, непонятное ему самому. И если кто-нибудь заговаривал с ним, жена или дети, или Чин приходил к нему, говоря: «Вода скоро спадет. Какие семена нужно готовить?» — то он только кричал:

— Оставьте меня в покое!

И все время сердце его было переполнено, потому что он не мог насытиться любовью к этой девушке.

Так шли дни за днями. Он только и думал, как бы провести день до наступления вечера, и не хотел смотреть в невеселые лица О-Лан и детей, которые бросали игры, как только он подходил к ним, ни даже на старика-отца, который всматривался в него и спрашивал:

— Что это за болезнь у тебя? Отчего у тебя стал дурной нрав и кожа желтая, как глина?

И в конце каждого дня наступала ночь, и девушка Лотос делала с ним, что хотела. Она стала смеяться над его косой, хотя каждый день он тратил много времени, расчесывая и заплетая ее, и сказала:

— Теперь южане не носят этих обезьяньих хвостов!

И он пошел, не говоря ни слова, и остригся, хотя до сих пор ни насмешками, ни бранью нельзя было заставить его сделать это.

Когда О-Лан увидела, что он сделал, она сказала испуганно:

— Ты обрезал свою жизнь!

Но он закричал на нее:

— Что же мне, так и ходить всю жизнь по-стариковски? Все молодые горожане стригутся коротко.

И все же в сердце своем он боялся того, что сделал, и все же он обрезал бы и свою жизнь, если бы приказала или захотела этого девушка Лотос, потому что в ней было все, что он считал красивым в женщине и что возбуждало в нем желание.

Свое крепкое загорелое тело, которое мыл он очень редко в обычное время, считая, что рабочий пот омывает его достаточно чисто, — свое тело стал он разглядывать, словно оно было чужое, и стал мыться каждый день так, что жена сказала в смущении:

— Ты умрешь, если будешь столько мыться!

Он купил душистого мыла в лавке, кусок красного пахучего мыла, которое привозили из чужих стран, и тер им свое тело, и ни за что на свете не соглашался съесть хоть немного чесноку, хотя раньше очень его любил: он не хотел, чтобы от него воняло, когда он бывал у девушки Лотос.

Он купил новой материи на платье, и хотя О-Лан всегда кроила его халаты, делая их длинными и широкими, теперь он с презрением смотрел на ее кройку и шитье и отнес материю городскому портному, и сшил себе платье, какое носят горожане: легкий халат из серого шелка, скроенный как раз по фигуре, почти без запаса, а сверх него черную атласную безрукавку. И купил себе башмаки, первые башмаки в его жизни, сшитые ему не женой; и это были черные бархатные туфли, точно такие, какие носил когда-то старый господин, хлопая на ходу задниками.

Но эту нарядную одежду ему стыдно было надеть вдруг перед О-Лан и детьми. Все это было завернуто в листы коричневой вощеной бумаги, и он хранил сверток в чайном доме у писца, с которым познакомился, и за плату писец позволил ему заходить потихоньку в одну из комнат и переодеваться перед тем, как отправиться наверх. А кроме того, он купил серебряное позолоченное кольцо и носил его на пальце, и когда волосы отросли над его бритым лбом, он стал помадить их душистой заграничной помадой из маленькой баночки, за которую заплатил серебряную монету.

О-Лан смотрела на него в изумлении и не знала, что и думать обо всем этом, и только один раз, посмотрев на него пристальным и долгим взглядом в полдень, когда они ели рис, она сказала мрачно:

— В тебе есть что-то такое, что напоминает господ из большого дома.

Ван-Лун громко засмеялся и ответил:

— Что же, мне всегда походить на батрака, когда у нас достаточно денег и даже есть лишние?

Но втайне это ему очень польстило, и в тот день он был гораздо ласковее с ней, чем обычно в последнее время.

Теперь деньги, его добрые серебряные монеты рекою уплывали из его рук. Он должен был платить не только за те часы, которые проводил с девушкой, но он не мог отказать ей, когда она капризничала и чего-нибудь хотела. Она вздыхала и жаловалась, словно у нее болело сердце:

— Ах, я бедная, бедная!

И когда он шептал, выучившись наконец говорить в ее присутствии: «Что ты, мое сердечко?», она отвечала:

— Я тебе сегодня не рада, потому что Черный Нефрит, которая живет против меня, получила в подарок от возлюбленного золотую шпильку для волос, а у меня только эта старая серебряная, которую я ношу без конца.

И тогда он не мог устоять и шептал ей, отодвигая мягкую черную прядь ее волос, чтобы еще раз полюбоваться ее маленькими ушками с длинной мочкой:

— И я тоже куплю золотую шпильку в волосы моего сокровища.

Это она научила его нежным словам, как учат новым словам — ребенка. Она научила его говорить их ей, и он говорил их для собственного удовольствия, и не мог наговориться, хотя и произносил их запинаясь, так как всю свою жизнь ему приходилось говорить только о посевах, жатвах, о солнце и о дожде.

Так серебро было вынуто из ямки в стене и из мешка. И О-Лан, которая в прежнее время, не стесняясь, говорила ему: «А зачем ты берешь деньги из стены?» — теперь молчала и только смотрела на него в великом горе. Она хорошо знала, что он живет какой-то отдельной от нее жизнью, и даже отдельной от земли, но что это за жизнь, она не знала. Но она боялась его с того дня, когда он увидел ясно, что она некрасива лицом, и когда он увидел, что у нее большие ноги, и она боялась спрашивать его, потому что он всегда был готов рассердиться на нее.

Однажды днем Ван-Лун возвращался домой через поля и подошел к ней, когда она стирала его одежду на пруду. Некоторое время он стоял молча, а потом сказал ей грубо. Он был груб, потому что стыдился, и даже себе не хотел сознаться, что ему стыдно.

— Где эти жемчужины, которые у тебя были?

И она ответила робко, стоя на берегу пруда и подняв глаза от белья, которое она колотила на гладком и плоском камне:

— Жемчужины? Они у меня.

И он пробормотал, смотря не на нее, а на ее мокрые и сморщенные от воды руки:

— Бесполезно держать жемчуг зря.

Тогда она сказала медленно:

— Я думала, что когда-нибудь можно будет вставить их в серьги. — И боясь, что он будет над ней смеяться, она сказала снова: — Я берегла бы их для младшей дочери, когда она выйдет замуж.

И он ответил ей громко, ожесточась сердцем:

— Зачем ей носить жемчуг, когда она черна, как земля? Жемчуга идут только женщинам с белой кожей!

И помолчав минуту, он крикнул вдруг:

— Отдай их мне, они мне нужны!

Тогда она медленно сунула руку за пазуху, вытащила маленький узелок, отдала ему и смотрела, как он развязывает его. И жемчужины легли на его ладонь, сияя мягким блеском в солнечном свете, и он засмеялся. О-Лан снова принялась колотить белье, и когда слезы медленно падали из ее глаз, она не поднимала руки и не вытирала их, и только еще упорнее колотила деревянной палкой белье, разостланное на камне.

Глава XX

Так могло бы продолжаться до тех пор, пока не было бы истрачено все серебро, если бы не вернулся неожиданно дядя Ван-Луна без всякого объяснения, где он был и что делал. Он встал в дверях, словно упал с облаков. Рваная одежда была, как всегда, незастегнута, а только запахнута на нем и кое-как завязана поясом, и лицо у него было такое же, как всегда, только покрылось морщинами и загрубело от солнца и ветра. Он широко ухмыльнулся им всем. Было раннее утро, и они сидели за столом и завтракали. Ван-Лун раскрыл рот от удивления, так как успел уже забыть, что дядя у него жив, и чувствовал себя так, точно мертвец пришел к нему в гости. Старик, его отец, моргал глазами, вглядывался и не мог узнать, кто это пришел, пока тот не заговорил:

— Ну, старший брат, и его сын, и сыновья сына, и моя невестка!

Тогда Ван-Лун встал, чувствуя в душе смятение, но сохраняя учтивость в выражении лица и голоса:

— А, мой дядя, а ты уже ел?

— Нет, — отвечал невозмутимо дядя, — но я поем с вами.

Не дожидаясь приглашения, он уселся, придвинул к себе чашку и палочки и наложил себе рису, и сушеной рыбы, и соленой моркови, и сухих бобов, которые стояли на столе. Он ел так, словно был очень голоден, и все молчали, пока он не выхлебал, громко чмокая, три чашки жидкой рисовой каши, с треском разгрызая рыбьи кости и сухие бобы. И когда он наелся, он сказал бесцеремонно, как будто бы это было его право:

— Теперь я лягу спать, потому что я не спал уже три ночи.

И когда Ван-Лун в изумлении, не зная, что ему делать, повел его к постели своего отца, дядя приподнял одеяла, пощупал крепкую материю и чистый новый ситец и осмотрел деревянную кровать и новый стол и большое деревянное кресло, купленное Ван-Луном для комнаты его отца, и сказал:

— Ну, я слышал, что ты разбогател, но не знал, что ты так богат, — и он бросился на постель и натянул до плеч одеяло, хотя стояло жаркое лето. И со всем он обращался так, как будто это была его собственность, а потом заснул без дальних слов.

Ван-Лун вернулся в среднюю комнату в великом замешательстве, потому что он очень хорошо понимал, что дядю уже не выгонишь снова, когда он знает, что Ван-Луну есть чем кормить его. И Ван-Лун думал об этом, и со страхом думал о жене дяди, потому что он предвидел, что они переберутся в его дом и никто не сможет им помешать.

Так и случилось, как он боялся. Его дядя валялся на постели до послеобеденного времени, а потом громко зевнул три раза и вышел из комнаты, пожимая плечами и одергивая на себе халат, и сказал Ван-Луну:

— А теперь я пойду за женой и за сыном. Нас всего три рта, и в таком большом доме, как твой, будет совсем незаметно, сколько мы съедим и сколько платья износим.

Ван-Лун мог только нахмуриться в ответ, потому что стыдно гнать из дом брата своего отца вместе с сыном, когда у тебя все есть и даже с избытком. И Ван-Лун знал, что если бы он сделал это, то ему стыдно было бы показаться в деревне, где его уважали за состоятельность, и он не посмел ничего сказать. Он приказал батракам перебраться в старый дом, так что комнаты рядом с воротами освободились, и в них к вечеру того же дня перебрался дядя, приведший с собой жену и сына. Ван-Лун был очень сердит, тем более, что он должен был таить весь свой гнев в себе и встречать родственников приветливо и с улыбкой. И это несмотря на то, что при виде жирного и гладкого лица дядиной жены он чуть не лопнул от злости, и при виде бесстыдного и наглого лица дядиного сына он еле удерживал руку, чтобы не ударить по нему. И целых три дня он не ходил в город, потому что был сердит. Потом, когда все они привыкли к тому, что произошло, О-Лан сказала ему:

— Перестань сердиться. Нужно это терпеть.

И когда Ван-Лун увидел, что дядя, и жена дяди, и его сын будут достаточно вежливы из-за пищи и крова, мысли его обратились с еще большей силой к девушке Лотос, и он пробормотал:

— Когда дом у человека полон бешеных собак, он должен искать покоя в другом месте.

И вся старая лихорадка и мука вспыхнули в нем, и он по-прежнему не чувствовал удовлетворения от своей любви. И чего не видели и О-Лан в своей простоте, и старик, плохо соображавший от старости, и Чин, потому что он был дружен с Ван-Луном, то жена дяди увидела сразу и закричала, лукаво прищурив глаза:

— Ван-Лун хочет сорвать цветок в чужом саду.

И когда О-Лан посмотрела на нее смиренно, не понимая, в чем дело, она засмеялась и сказала снова:

— Только тогда можно видеть семена, когда разрежешь дыню, не так ли? Ну, попросту говоря, твой муж сходит с ума по другой женщине.

Ван-Лун слышал, как жена дяди говорила это на дворе у него под окном в одно раннее утро, когда он лежал и дремал у себя в комнате, утомленный любовью. Он быстро очнулся и слушал дальше, пораженный проницательностью этой женщины. Низкий голос ворковал и лился, как масло, из ее жирного горла:

— Что же, я знаю мужчин. И если он начинает помадить волосы, покупает новое, платье и ни с того, ни с сего заводит бархатные туфли, значит, у него есть новая женщина. Это уже верно!

Тогда раздался прерывающийся голос О-Лан. Слов ее он расслышать не мог, но жена дяди сказала в ответ:

— Нечего и думать, бедная моя дурочка, что одной женщины довольно мужчине. А если это усталая, трудолюбивая женщина, которая истощила свое тело, работая на него, то он, разумеется, не может быть ею доволен. Он начнет искать где-нибудь удовлетворения своей прихоти. А ты никогда не могла нравиться мужчинам, и он держал тебя для работы, как держит быка. И нечего тебе досадовать, что на свои деньги он купит себе другую и приведет ее в дом, потому что все мужчины таковы, даже мой старый лентяй; только у него никогда в жизни не было серебра даже на еду.

Она продолжала свою речь, но Ван-Лун не стал слушать дальше, потому что эти слова указали ему путь, как удовлетворить свое ненасытное стремление к девушке, которую он любил; он купит ее и приведет в свой дом, и она станет его собственностью, и никто другой не будет обладать ею, и он будет есть и насытится, и будет пить и утолит свою жажду. И он сразу поднялся с постели, вышел и сделал потихоньку знак дядиной жене. И когда она вышла к нему за ворота, под финиковую пальму, где никто не мог слышать его слов, он сказал ей:

— Я слышал, что ты говорила во дворе. Ты права. Мне нужна вторая жена. Почему бы мне не привести ее в дом, если у меня столько земли, что я могу прокормить нас всех?

Она отвечала с готовностью:

— И впрямь, почему бы и не привести? Так делают все мужчины, — которым повезло в жизни. Только бедняку приходится пить из одной чашки.

Так говорила она, зная, что он скажет дальше. И он продолжал, как она и ожидала:

— Но кто станет хлопотать за меня и пойдет в посредники? Мужчина не может пойти к женщине и сказать: «Иди в мой дом!»

Она сейчас же ответила:

— Предоставь это дело мне. Скажи только, кто эта женщина, и я устрою все дело.

Тогда Ван-Лун ответил неохотно и робко, потому что он еще ни разу не произносил ее имени вслух:

— Это женщина по имени Лотос.

Ему казалось, что все слыхали это имя, и он забыл, что только два коротких летних месяца тому назад он и сам не знал о ее существовании. Его раздражало поэтому, что жена дяди начала расспрашивать дальше:

— А где она живет?

— Где же, — отвечал он, нахмурясь, — где же, как не в большом чайном доме на главной улице города?

— В том, который называют Домом цветов?

— В каком же другом? — возразил Ван-Лун.

Она раздумывала некоторое время, пощипывая пальцами пухлую нижнюю губу, и наконец сказала:

— Я никого там не знаю. Придется искать путей. А кто сводня при этой женщине?

И когда он ответил, что это Кукушка, которая была прежде рабыней в большом доме, она засмеялась и воскликнула:

— Ах, эта! Так вот чем она занялась после того, как старый господин умер ночью у нее в постели! Что же, это как раз по ней. — Она снова засмеялась надтреснутым смехом и сказала спокойно: — Эта! Ну, тогда это дело нетрудно будет уладить. Все теперь ясно. Она всегда была готова на все, что угодно, хоть гору сдвинуть с места, как только ей сунут в руку серебро.

У Ван-Луна сразу пересохло во рту, когда он это услышал, и голос упал до шопота:

— Плати ей серебром! Серебром и золотом! Чего бы это ни стоило, хотя бы пришлось отдать всю мою землю!

После этого — так странна и противоречива любовная лихорадка — Ван-Лун не захотел ходить больше в чайный дом, пока дело не будет улажено. Он говорил себе: «А если она не захочет итти в мой дом и быть только моей, я лучше перережу себе горло, но больше ходить к ней не стану».

Но при мысли, что «она не захочет», сердце у него замирало от страха, и он постоянно бегал к жене дяди и говорил:

— От лишних трат мы не обеднеем. Сказала ты Кукушке, что у меня золота и серебра сколько угодно? — и прибавил: — Скажи ей, что в моем доме ей не придется делать никакой работы и что она будет носить только шелковую одежду и есть акульи плавники хоть каждый день, если захочет.

Наконец толстуха вышла из себя и закричала, вращая белками:

— Довольно, довольно! Разве я дура, или мне в первый раз сводить мужчину с девушкой? Все это я уже не раз ей говорила!

Тогда ему ничего не оставалось делать, разве только грызть себе ногти и осматривать дом, как будет его осматривать Лотос. И он то и дело торопил О-Лан то мести, то мыть, то передвигать столы и стулья, и бедная женщина все больше и больше приходила в ужас, потому что теперь она хорошо знала, что ее ожидает, хотя он ничего не сказал ей.

Ван-Лун не мог больше спать с О-Лан и говорил себе, что когда в доме будут две женщины, то понадобятся еще комнаты и еще двор, понадобится место, куда он мог бы удалиться вместе со своей возлюбленной и побыть с ней наедине. И не дожидаясь, пока жена дяди доведет дело до конца, он позвал своих батраков и приказал им пристроить еще двор к его дому позади средней комнаты, а кругом двора три комнаты: одну большую и две маленьких по бокам. И батраки в изумлении смотрели на него, но не смели возражать. Они накопали глины в поле, сложили стены и утрамбовали их, и Ван-Лун послал в город за черепицей для крыши.

Потом, когда комнаты были готовы и земляной пол сглажен и утрамбован, он послал за кирпичами, и работники сложили их плотно, кирпич к кирпичу, и скрепили их цементом, и вышел хороший кирпичный пол в трех комнатах Лотоса. И Ван-Лун купил красной материи на занавеси к дверям, и новый стол, и два резных стула, чтобы поставить их по обе стороны стола, и две картины, изображающие холмы и воду, чтобы повесить их над столом. Он купил красное лакированное круглое блюдо с крышкой для сладостей и разложил на нем кунжутное печенье на свином сале и конфеты, и поставил блюдо на стол. Потом купил широкую и низкую резную кровать такую большую, что она заняла почти всю маленькую комнату, и к ней занавеси с цветами. Но ему стыдно было просить помощи О-Лан в этом деле, и по вечерам приходила жена дяди, повесила занавеси к кровати и сделала все то, на что у мужчины нехватает ловкости.

Все было готово, и больше нечего было делать. Прошел уже целый месяц, а дело все еще не было улажено. И Ван-Лун проводил время один на маленьком дворе, который он приготовил для Лотоса, он придумывал, как устроить маленький пруд в центре двора, и позвал работника, и тот выкопал бассейн в три квадратных фута и выложил его черепицей. И Ван-Лун пошел в город и купил для него пять золотых рыбок. Больше он ничего не мог придумать и ждал, как в лихорадке, конца переговоров.

За все это время он ни с кем не говорил, разве только бранил детей, если у них были нечистые носы, или кричал на О-Лан, если она не причесывала волос больше трех дней сряду, так что в одно утро у О-Лан брызнули слезы и она заплакала навзрыд. Он никогда не видывал, чтобы она так плакала прежде, даже когда они голодали. Поэтому он сказал сердито:

— Ну, жена, в чем дело? Неужели мне нельзя сказать, чтобы ты чесала свой конский хвост, без того, чтобы ты не расплакалась?

Но она ничего не ответила и только повторяла со стоном:

— Я родила тебе сыновей…

И он сразу замолчал и, почувствовав себя неловко, пробормотал что-то и оставил ее в покое, потому что он стыдился ее. Правда, перед законом ему не на что было жаловаться: жена родила ему трех здоровых сыновей, и они все были живы; и брать вторую жену ему не было никакого оправдания, кроме своей страсти.

Так продолжалось, пока не пришла жена дяди и не сказала:

— Дело улажено. Женщина, которая служит сводней для хозяина чайного дома, сделает это за сто серебряных монет. Их нужно сразу отсчитать ей на ладонь. А девушка согласна итти к тебе за нефритовые серьги, и за нефритовое кольцо, и за кольцо золотое, и за два атласных халата, и за двенадцать пар башмаков, и за два шелковых одеяла.

Из всего этого Ван-Лун услышал только одно: «Дело улажено» — и закричал: «Я согласен, я согласен!»

И побежал в среднюю комнату, достал серебро и высыпал его ей в руки, но потихоньку, потому что он не хотел, чтобы кто-нибудь видел, как добрые урожаи стольких лет уходят таким путем. А жене дяди он сказал:

— А себе ты возьмешь десять серебряных монет.

Тогда жена дяди сделала вид, что отказывается, пожимая толстыми плечами и покачивая головой, она говорила громким шопотом:

— Нет, нет, я не возьму! Мы из одной семьи, и ты мой сын, а я твоя мать, и это я делаю для тебя не из-за денег.

Но Ван-Лун видел, что, отказываясь, она все же протягивает руку, и он всыпал в нее серебро и считал, что оно истрачено недаром.

Потом он купил свинины, говядины, рыбы, молодого бамбука, каштанов, сухих птичьих гнезд с Юга, чтобы варить из них суп, и сухих акульих плавников, и всяких редкостных лакомств, какие только знал, и стал ждать, — если только жгучее, тревожное нетерпение можно было назвать ожиданием.

В один из знойных дней восьмого месяца года, которым кончается лето, она вошла в его дом.

Ван-Лун издалека увидел ее приближение. Она сидела в закрытых бамбуковых носилках, которые несли на плечах носильщики, и он видел, как покачиваются носилки, двигаясь по узкой тропинке, идущей по краю поля, и за ними следом шла Кукушка.

На одно мгновение он испытал страх и сказал самому себе: «Что это я ввожу в свой дом?» И едва понимая, что делает, он быстро прошел в комнату, где столько лет спал со своей женой, и закрыл за собой дверь, и в смятении ждал, пока не услышал голоса дядиной жены, которая громко звала его выйти, потому что «она» уже у ворот.

Тогда, смутившись, словно видел девушку в первый раз, он медленно вышел из дома в нарядной одежде и с поникшей головой, и глаза его бегали по сторонам и не смотрели прямо. Но Кукушка весело его приветствовала:

— Ну, не думала я, что мы состряпаем такое дельце!

Потом она подошла к носилкам, которые люди поставили на землю, и, приподняв занавеску, щелкнула языком и сказала:

— Выходи, мой Цветок Лотоса! Вот твой дом и вот твой господин!

И Ван-Лун страдал, потому что видел, как широко ухмыляются носильщики, и думал про себя: «Это просто лодыри с городских улиц, и не стоит обращать на них внимания». И так рассердился, что лицо у него разгорелось и покраснело, и он не захотел говорить с ними.

Тогда занавеска поднялась, и он нечаянно взглянул и увидел, что в носилках сидит разрисованная и свежая, как лилия девушка Лотос. Он забыл обо всем, даже о своем гневе, обо всем, кроме того, что он купил эту женщину в собственность и что она пришла в его дом навсегда. И он стоял неподвижно, весь дрожа, и смотрел, как она поднималась, грациозно, словно цветок, колеблемый ветром. И так как он все смотрел на нее и не смог отвести глаза, то она взяла Кукушку за руку и вышла, склонив голову и опустив ресницы, покачиваясь и спотыкаясь на своих маленьких ножках, опираясь на плечо Кукушки. Проходя мимо него, она не заговорила с ним и только тихо прошептала Кукушке:

— Где же мои покои?

Тогда жена дяди вышла вперед и взяла ее под руку с другой стороны, и вдвоем они повели ее во двор, в новые комнаты, которые Ван-Лун выстроил для нее. И никто из домашних Ван-Луна не видел, как она прошла, потому что он услал батраков и Чина работать на дальнее поле, О-Лан ушла куда-то, забрав с собой младших детей, сыновья были в школе, а старик спал, прислонившись к стене, и ничего не видел и не слышал; а бедная маленькая дурочка не замечала ничьего прихода и ухода, и не знала никого в лицо, кроме отца с матерью.

Когда Лотос вошла в дом, Кукушка задернула за ней занавеску. Через некоторое время жена дяди вышла, коварно смеясь и похлопывая рука об руку, словно стряхивая что-то приставшее к ним.

— Ну, и несет же от нее духами и румянами! — сказала она, все еще смеясь. — Пахнет, как от настоящей девки. — И она добавила еще коварнее: — Она не так молода, как кажется, племянник. Думается мне, что если бы она не была уже в таких летах, когда мужчины перестают обращать да женщину внимание, то даже нефрит в ушах, и золото на пальцах, и даже шелк, и атлас едва ли соблазнили бы ее итти в дом крестьянина, хотя бы и богатого.

Заметив по лицу Ван-Луна, что эти откровенные слова разгневали его, она добавила поспешно:

— Но она красива, и я не видела женщин красивее, и для тебя она будет как «рис восьми драгоценностей» на праздничном пиру после стольких лет брака с ширококостой рабыней из дома Хуанов.

Но Ван-Лун ничего не ответил, только метался из комнаты в комнату, и прислушивался, и не мог сидеть на месте спокойно. Наконец он набрался храбрости, приподнял красную занавеску и вошел во двор, который он выстроил для девушки Лотос, а потом и в затемненную комнату, где она была, и оставался с ней целый день до вечера.

Все это время О-Лан не подходила к дому. На рассвете она сняла мотыку со стены, подозвала детей, взяла немного еды, завернутой в капустный лист, и с тех пор не возвращалась. Но когда настала ночь, она вошла в дом, молчаливая и запачканная землей, потемневшая от усталости, и дети молча шли за ней. Она ничего никому не сказала, а пошла на кухню, приготовила ужин, как всегда, поставила его на стол, позвала старика, и вложила палочку ему в руку, накормила дурочку, и сама немного поела с детьми. Потом, когда они заснули, а Ван-Лун все еще сидел и дремал за столом, она умылась перед сном, ушла в свою комнату и легла спать одна на своей кровати.

День и ночь Ван-Лун утолял жажду и голод любви. День за днем он приходил в комнату, где Лотос лениво лежала на кровати, и садился рядом с ней, и смотрел на нее, что бы она ни делала. Она не выходила из дому в эти жаркие осенние дни, а лежала, пока приставленная к ней Кукушка обмывала ее гибкое тело теплой водой, натирала ей кожу маслом, душила и помадила ее волосы. Потому что Лотос сказала капризно, что Кукушка должна остаться при ней в служанках, и щедро ей заплатила, так что женщина охотно согласилась служить одной вместо двадцати, и они вместе с Лотосом, ее госпожой, стали жить отдельно от других на новом дворе.

Целый день девушка лежала в прохладном сумраке комнаты и жевала леденцы и фрукты, одетая только в рубашку из легкого зеленого шелка, короткую, узкую кофту, доходящую до талии, и широкие штаны: так и застал ее Ван-Лун, когда вошел к ней, и он утолил свою любовь.

На закате солнца она отослала его, мило надувшись, и Кукушка снова обмыла ее, надушила и надела на нее свежую одежду — мягкий белый шелк прямо на тело и персикового цвета шелк сверху, — шелковые одежды, подаренные Ван-Луном, а на ноги ей Кукушка надела маленькие вышитые башмаки. И тогда девушка вышла во двор и стала разглядывать маленький бассейн с пятью золотыми рыбками, а Ван-Лун стоял и смотрел на чудо, которое принадлежало ему. Она покачивалась на маленьких ножках, и для Ван-Луна не было ничего удивительнее и красивее ее остроконечных маленьких ног и гибких беспомощных рук.

И он вкушал от любви, и утолял свою жажду наслаждения и был доволен.

Глава XXI

Нечего было и думать, что появление той, которую звали Лотос, и ее служанки Кукушки в доме Ван-Луна могло обойтись без волнений и ссоры, потому что присутствие нескольких женщин под одной кровлей не приносит мира. Но Ван-Лун этого не предвидел. И хотя он заметил по недовольному виду О-Лан и по язвительному тону Кукушки, что не все в доме ладно, но не обратил на это внимания и был равнодушен ко всему, потому что страсть его все еще не ослабевала.

Тем не менее, когда день сменялся ночью, а на смену ночи приходил рассвет, Ван-Лун увидел, что солнце и вправду восходит утром, и женщина Лотос, здесь, и луна восходит во-время, и она здесь. Стоит только протянуть к ней руку, когда захочешь. И жажда любви в нем стала слабее, и он заметил то, чего не видел до сих пор.

Во-первых, он увидел, что между О-Лан и Кукушкой сразу же начались нелады. Это его удивило: он был готов к тому, что О-Лан возненавидит Лотос, — ему столько раз приходилось слышать о таких вещах: некоторые женщины даже вешаются, когда муж берет новую жену в дом, а другие начинают браниться, так что жизнь становится не мила. И он был рад, что О-Лан неразговорчива, — по крайней мере, ей в голову не придет упрекать его… Но он не предвидел, что если она ничего не скажет про девушку Лотос, то весь гнев ее обратится против Кукушки.

Ван-Лун думал только о девушке Лотос, когда она просила его:

— Оставь мне эту женщину в служанки. Ведь я совсем одна на свете, потому что отец и мать мои умерли, когда я еще не умела ходить, а дядя продал меня, как только я начала хорошеть, в чайный дом, где я жила до сих пор. У меня никого нет.

Так говорила она в слезах, которые у нее всегда были наготове и блестели в уголках хорошеньких глаз. И Ван-Лун не мог ни в чем ей отказать, когда она на него так смотрела. А кроме того, и вправду некому было ей прислуживать, и вправду она будет одинока в его доме, потому что было ясно и даже следовало ожидать, что О-Лан не станет прислуживать второй жене, не станет даже говорить с ней и сделает вид, что не замечает ее присутствия в доме. Оставалась только жена дяди, но Ван-Луну было не по нутру, что она будет подсматривать и совать везде нос и на правах родственницы говорить о нем с Лотосом. А Кукушка была не хуже других, да он и не знал другой подходящей женщины.

Оказалось, однако, что О-Лан разгневалась сразу, как только увидела Кукушку, и гнев ее был такой глубокий и угрюмый, какого Ван-Лун не видел ни разу и даже не знал за ней.

Кукушка была непрочь подружиться, потому что получала свое жалованье от Ван-Луна, хотя она не забыла, что в большом доме она была в покоях господина, а О-Лан — только одна из множества кухонных рабынь. Она довольно добродушно окликнула О-Лан, как только увидела ее:

— Ну, старый друг, вот мы и снова в одном доме. А ты хозяйка, и первая жена, мать моя. Как же все переменилось!

Но О-Лан только пристально посмотрела на нее, и когда она поняла, кто это, ничего не ответила, поставила кувшин с водой, который несла, и пошла в среднюю комнату, где сидел Ван-Лун, в то время, когда не занимался любовью, и сказала ему прямо:

— Что эта рабыня делает в нашем доме?

Ван-Лун посмотрел по сторонам. Ему хотелось бы высказаться откровенно и заговорить властным голосом хозяина: «Это мой дом, и кого бы я ни позвал, тот может притти, и она тоже. А кто ты такая, чтобы спрашивать меня?» Но он не мог, потому что ему всегда было чего-то стыдно, когда О-Лан стояла перед ним. И стыд этот сердил его, потому что, когда он начинал рассуждать, то стыдиться было нечего: ведь он поступил не хуже, чем всякий другой, у кого есть лишнее серебро. Все же он не мог высказаться откровенно и только смотрел по сторонам, притворялся, что ищет трубку по карманам, и ощупывал пояс. Но О-Лан твердо стояла на своих больших ногах и ждала, и когда он ничего не сказал, она снова спросила теми же словами:

— Что эта рабыня делает в нашем доме?

Тогда Ван-Лун, видя, что она не уйдет без ответа, сказал нерешительно:

— А что тебе до этого?

И О-Лан сказала:

— Всю мою молодость в большом доме я терпела ее надменные взгляды, и по двадцать раз в день она забегала на кухню и кричала: «Чай для господина!.. Обед для господина!» И всегда это было то слишком горячо, то слишком холодно, то плохо состряпано, а я была то слишком безобразна, то чересчур неповоротлива, — то одно, то другое…

Но Ван-Лун все не отвечал: он не знал, что сказать. О-Лан подождала, и когда он не ответил, горячие скупые слезы медленно заволокли ей глаза, и она заморгала, чтобы удержать их, наконец взяла уголок передника, утерла им глаза и сказала:

— Нелегко терпеть это в своем доме, но у меня нет матери, чтобы вернуться в ее дом.

Но Ван-Лун все молчал и не мог найти ответа. Он сел и молча закурил трубку, а она посмотрела на него печально своими странными, немыми глазами, похожими на глаза бессловесного животного, и потом ушла, двигаясь через силу и нащупывая дверь, потому что слезы ослепили ее.

Ван-Лун смотрел ей вслед и был рад остаться один, но ему все еще было стыдно, и он все еще сердился на то, что ему стыдно, и разговаривал сам с собой, и бормотал, словно ссорясь с кем-то:

— Что же, и другие мужчины поступают так же. Я всегда был к ней добр, а есть мужья и хуже меня.

Наконец он решил, что О-Лан должна это терпеть. Но О-Лан не успокоилась и продолжала молча делать по-своему. Утром она кипятила воду и подавала ее старику, и если Ван-Лун не был на внутреннем дворе, то подавала ему чай. Но когда Кукушка приходила за кипятком для своей госпожи, то котел был уже пуст, и никакими расспросами она не могла добиться ответа от О-Лан. Кукушке ничего не оставалось, как самой кипятить воду для своей госпожи, если хочет. А потом нужно было варить кашу к завтраку, и на печи больше не было места, и О-Лан продолжала возиться со стряпней, не отвечая на громкие вопли Кукушки:

— Что же, так и будет моя бедная госпожа томиться от жажды и задыхаться в постели, прося глотка воды?

Но О-Лан не слушала ее: только подкладывала еще травы и соломы в устье печи, расправляя топливо так же бережно и экономно, как в старое время, когда каждый лист был на счету.

Тогда Кукушка пошла с громкими жалобами к Ван-Луну, и он рассердился, что его возлюбленную расстраивают такими пустяками. Он пошел к О-Лан и начал упрекать ее и кричать:

— Неужели ты не можешь добавить утром лишний ковш воды в котел?

Но она отвечала ему, нахмурясь более обычного:

— Я не рабыня рабынь в этом доме.

Тогда он вышел из себя, схватил О-Лан за плечо, потряс изо всех сил и сказал:

— Перестань дурить! Это не для служанки, а для госпожи.

И она терпеливо вынесла это, посмотрела на него и сказала просто:

— И этой ты отдал мои две жемчужины?

Тогда рука у него опустилась, он не мог произнести ни слова, и гнев его пропал. Он ушел пристыженный и сказал Кукушке:

— Мы сложим другую печь, и я выстрою другую кухню. Первая жена ничего не смыслит в тонких кушаниях, какие нужны нежному, как цветок, телу другой и какие будешь есть и ты. Там ты будешь готовить все, что захочешь.

И он приказал батракам выстроить маленькую комнатку и в ней сложить печь из глины и купил хороший котел. И Кукушка была довольна, потому что он сказал:

— Там ты будешь готовить все, что захочешь.

Ван-Лун, распорядившись так, сказал себе, что дела его наконец улажены: женщины живут в мире, и он может наслаждаться любовью. И ему снова казалось, что ему никогда не надоест Лотос, и то, как она дуется на него, опустив большие глаза, прикрытые веками, похожими на лепестки лилии, и то, как смех сверкает в ее глазах, когда она взглядывает на него. В конце концов эта новая кухня стала тревожить его, словно заноза, потому что Кукушка ходила в город каждый день и покупала дорогие припасы, которые привозят из южных городов. Там были припасы, о которых он и не слыхивал: плоды летчи, и сушеные медовые финики, и рогатая морская рыба, и многое другое. И все это стоило гораздо больше денег, чем ему хотелось бы, но все же не так дорого, как говорила ему Кукушка. Он был в этом уверен и все-таки не решался сказать: «Ты пьешь мою кровь», из боязни, что она обидится и рассердится на него, и это не понравится Лотосу. И ему ничего не оставалось делать, как только неохотно шарить рукой в поясе. И каждый день эта забота тревожила его, а пожаловаться было некому, она вонзалась все глубже и глубже и охлаждала огонь его любви к Лотосу.

Была еще и другая забота, порожденная первой: жена дяди, которая любила хорошо поесть, повадилась ходить на внутренний двор во время обеда и чувствовала себя там, как дома. И Ван-Лун был недоволен, что из всего дома Лотос выбрала эту женщину себе в подруги. Все три женщины вкусно ели во внутреннем дворе и болтали без умолку, перешептываясь и смеясь, и им было весело втроем. И Ван-Луну это не нравилось. И все-таки ничего нельзя было поделать, потому что, когда он сказал кротко, пытаясь уговорить ее:

— Лотос, мой цветок, зачем ты так ласкова с этой толстой старой ведьмой? Твои ласки нужны мне, а она — лживая старуха, и верить ей нельзя. И мне не нравится, что она вертится около тебя с утра до вечера. — Лотос рассердилась и ответила капризно, надув губы и отвернувшись от него:

— У меня нет никого кроме тебя, и у меня нет друзей, а я привыкла жить в веселом доме. А у тебя в доме нет никого, кроме первой жены, которая меня ненавидит, а твои дети — сущее наказание для меня.

И она рассердилась на него и не хотела пускать его к себе в комнату в ту ночь, и жаловалась, и говорила:

— Ты меня не любишь, потому что не хочешь, чтобы я была счастлива.

Тогда Ван-Лун покорился и смиренно просил прощения, говоря:

— Пусть всегда будет так, как ты хочешь.

Тогда она милостиво его простила, и он боялся после выговаривать ей, что бы она ни делала. Если он приходил к Лотосу, когда она разговаривала, или пила чай, или ела сладости с женой дяди, то она просила его обождать и обращалась с ним небрежно. И он уходил, сердясь, что она не хочет впустить его, когда эта женщина сидит там. И любовь его остывала понемногу, хотя он сам этого не знал.

Он сердился еще и на то, что жена дяди ест тонкие кушания, которые он должен покупать для Лотоса, и становится все толще и жирнее, но он не мог ничего сказать, потому что жена дяди была хитрая женщина и обращалась с ним вежливо, льстила ему ловкими речами и вставала, когда он входил в комнату.

Его любовь к Лотосу была уже не такой цельной и полной, как прежде, и не поглощала безраздельно его душу и тело. Она была подорвана мелкой злобой, которая была тем острее, что ее нужно было терпеть, и он не мог даже пойти к О-Лан и высказать ей все, потому что жизни их разъединились.

И, словно целое поле терний, выросших от одного корня и разраставшихся все гуще и гуще, появились новые заботы, тревожившие Ван-Луна. Однажды его отец, о котором никто не сказал бы, что он видит что-нибудь, — так он был сонлив от старости, — вдруг проснулся от своей дремоты на солнце и заковылял, опираясь на посох с головой дракона, который Ван-Лун купил ему на семидесятый день рождения, ко входу, где висела занавесь между главной комнатой и двором, по которому гуляла Лотос. Раньше старик не замечал входа, не заметил даже, как выстроили дом, и, повидимому, не знал, есть ли в доме новые жильцы или нет. А Ван-Лун никогда не говорил ему: «У меня есть вторая жена», потому что старик был слишком глух и не понимал, когда ему говорили что-нибудь новое, о чем он раньше не думал.

Но в этот день он почему-то увидел вход, подошел к нему и отдернул занавеску. И случилось так, что это было в тот вечерний час, когда Ван-Лун гулял по двору с Лотосом и они стояли у бассейна и смотрели на рыб, и Ван-Лун смотрел на Лотос. Когда старик увидел, что его сын стоит рядом с тоненькой накрашенной девушкой, он закричал пронзительным, надтреснутым голосом:

— В нашем доме девка!

И не хотел успокоиться, несмотря на то, что Ван-Лун, боясь, чтобы Лотос не рассердилась, — ибо это маленькое существо умело кричать, визжать и бить в ладоши, когда рассердится, — выступил вперед, увел старика на передний двор и начал его уговаривать:

— Успокойся, отец. Это не девка, а вторая жена в доме.

Но старик не хотел успокоиться, и неизвестно, слышал ли он, что говорили, или нет, только он выкрикивал снова и снова:

— Девка! Здесь девка!

И вдруг сказал, увидя с собой Ван-Луна:

— А у меня была одна жена, и у моего отца была одна жена, и мы пахали землю.

И, помолчав немного, он снова крикнул:

— Говорю вам, что это девка!

Так старик проснулся от своего старческого сна и почувствовал ненависть к Лотосу. Он подкрадывался ко входу в ее двор и кричал неожиданно:

— Девка!

Или отдергивал занавесь над входом и яростно плевал на плиты пола. Или набирал мелких камешков и дряхлой рукой бросал их в пруд, пугая рыбу. Так он выражал свой гнев, словно проказливый ребенок.

И это тоже вносило разлад в жизнь дома, потому что Ван-Луну совестно было выговаривать отцу, но и Лотос он боялся рассердить: у нее оказался очень вспыльчивый нрав, и она легко выходила из себя. И эта забота о том, чтобы отец не сердил ее, была ему тягостна и вместе со многим другим превращала его любовь в тяжелое бремя.

Однажды днем он услышал визг на внутреннем дворе и побежал туда, потому что узнал голос Лотоса. Там он увидел, что младшие дети, мальчик и девочка, которые родились близнецами, сговорились и привели на внутренний двор его старшую дочь, бедную дурочку. Остальные четверо детей постоянно проявляли любопытство к женщине, которая живет на внутреннем дворе. Оба старших сына уже много понимали и стеснялись, хорошо зная, зачем она здесь и какое отношение к ней имеет отец, хотя говорили о ней только потихоньку друг с другом. Но двое младших постоянно подглядывали, вскрикивали от удивления, нюхали духи, которыми она душилась, и совали пальцы в чашки с едой, которые Кукушка выносила после обеда из ее комнат.

Лотос много раз жаловалась Ван-Луну, что его дети сущее наказание, и хотела как-нибудь избавиться от них, чтобы они ей не надоедали. Но он на это не соглашался и говорил ей в шутку:

— Что же, им тоже хочется посмотреть на хорошенькое личико, так же, как и их отцу.

И он ничего не стал делать, только запретил детям входить на ее двор. И при нем они не входили, но когда он их не видел, они то и дело потихоньку вбегали и выбегали. Но старшая дочь ничего не знала и только сидела на солнце у стены переднего двора, улыбаясь и играя скрученным лоскутком.

В этот день старшие сыновья ушли в школу, а младшим пришло в голову, что дурочка тоже должна посмотреть на госпожу, которая живет во внутреннем дворе, и, взяв ее за руки, они потащили ее во двор и поставили перед Лотосом, которая не видела ее до сих пор. Лотос разглядывала дурочку, сидя на скамейке.

Как только дурочка увидела яркий шелк халата, надетого на Лотос, и блестящий нефрит в ее в ушах, ее охватила необычайная радость, и она громко засмеялась смехом, в котором не было смысла. Лотос испугалась и взвизгнула, и когда прибежал Ван-Лун, Лотос дрожала от злости, подпрыгивала на своих маленьких ножках и дрожащим пальцем указывала на бедную смеющуюся девочку и кричала:

— Я не останусь в этом доме, если она подойдет ко мне. Никто не говорил, что мне придется терпеть полоумных, и если бы я знала, я бы не пошла сюда. Вот они, твои грязные дети, — и она толкнула мальчика, который стоял, разинув рот и уцепившись за руку младшей сестры.

Тогда справедливый гнев проснулся в Ван-Луне, потому что он любил своих детей, и он сказал сердито:

— Я не желаю, чтобы моих детей бранили, никому не позволю бранить их, тем более мою бедную дурочку. И не тебе их бранить, раз ты не принесла в своем чреве сына ни одному мужчине.

И он подозвал детей и сказал им:

— Уходите, дети, и больше не входите к этой женщине, потому что она не любит вас, и, значит, отца вашего она тоже не любит.

Больше всего он рассердился на то, что она осмелилась бранить его дурочку, назвав ее полоумной. И тяжесть новой боли пала ему на сердце, так что целый день, даже два дня, он не подходил к Лотосу, а играл с детьми, а потом пошел в город и купил круг ячменного сахару для своей бедной дурочки и утешался, смотря, с каким удовольствием она сосет липкие и сладкие леденцы. И когда он снова пошел к Лотосу, ни один из них не заикнулся о том, что он не приходил целых два дня, а она особенно старалась угождать ему. Жена дяди пила у нее чай, когда он пришел, и Лотос извинилась и сказала:

— Теперь пришел мой господин, и я должна быть покорна ему: в этом мое удовольствие.

И она встала и стояла, пока женщина не вышла из комнаты. Тогда она подошла к Ван-Луну, взяла его руку и гладила ею свое лицо, стараясь задобрить его. А он хотя и любил ее снова, но уже не так сильно, как прежде, и прежняя любовь во всей ее силе так и не вернулась к нему.

Пришел день, когда лето кончилось; и небо по утрам было чистое, холодное, голубое, как морская вода, и свежий осенний ветер с силой подул на землю. Ван-Лун словно проснулся от сна. Он подошел к двери дома, посмотрел на свои поля и увидел, что вода спала и земля лежит, сверкая, под сухим холодным ветром и горячим солнцем.

Тогда голос заговорил в нем, голос сильнее, чем любовь, заговорил в нем о его земле. И он слышал его лучше всех голосов, которые ему приходилось слышать в жизни, и он сбросил с себя длинный халат, сорвал с себя бархатные туфли и белые чулки и, закатав штаны до колен, крикнул, полный сил и готовый к работе:

— Где мотыка и где плуг? Где семена для посева пшеницы? Поди сюда, Чин, мой друг! Поди позови батраков, я выхожу на пашню.

Глава XXII

Как раньше он излечился от сердечной тоски, когда вернулся из южного города, и утихло в нем озлобление, которое он пережил, так и теперь Ван-Лун излечился от любовной тоски темной землей своих полей, почувствовал влажную почву под ногами и вдохнул запах, поднимающийся от земли, которую он вспахивал под пшеницу. Своих батраков он разослал по пашням, и они усердно проработали весь день, вспахивая поле за полем. Ван-Лун впереди всех шел за быками, и щелкал над ними бичом, и видел, как переворачиваются глубокие пласты земли. Потом он позвал Чина и передал ему вожжи, а сам взял мотыку и начал разбивать комья земли, превращая их в рыхлую массу, мягкую, как черный сахар, и темную от впитавшейся в нее влаги. Он делал это только ради удовольствия, а не по необходимости, и когда он устал, он лег на землю и заснул. И целебная сила земли вошла в его тело, и он излечился от своей тоски.

Когда наступил вечер и солнце село, пылая, и ни одно облако не отуманило закат, он большими шагами вошел в свой дом с ноющим от работы телом, усталый и торжествующий, и отдернул занавесь над входом во внутренний двор, где прохаживалась Лотос в своих шелковых одеждах. Она закричала, увидев, что его платье запачкано землей, и вздрогнула, когда он подошел ближе. Но он засмеялся и схватил ее маленькие гибкие ручки в свои запачканные руки, опять засмеялся и сказал:

— Теперь ты видишь, что твой господин только крестьянин, а ты жена крестьянина!

И она закричала строптиво:

— Будь, чем хочешь, а я не хочу быть женой крестьянина!

И он снова засмеялся и спокойно вышел из ее комнаты.

За ужином он ел свой рис, не умываясь, весь в земле, и неохотно вымылся только перед сном. И, моясь, он снова засмеялся, потому что теперь он мыл свое тело не для женщины, и смеялся тому, что он свободен.

Ван-Лун чувствовал себя так, словно уезжал куда-то надолго и вернулся, и вдруг оказалось множество дел, которые нужно было сделать. Земля требовала, чтобы ее вспахали и засеяли, и день за днем он трудился над ней, и бледность его кожи после целого лета любви сменилась темнокоричневым загаром под лучами солнца; руки его, с которых сошли мозоли во время любовного безделья, снова загрубели там, где на них нажимала мотыка и где рукоятки плуга оставляли свои следы.

Возвращаясь домой в полдень и вечером, он с удовольствием ел то, что готовила ему О-Лан, — добрый рис и капусту, и соевый творог, и пшеничный хлеб с чесноком. Когда Лотос зажимала при его появлении носик рукой и кричала, что от него воняет, он смеялся и не обращал внимания на крик, и шумно дышал на нее, и она должна была терпеть, потому что он был ее господин и мог делать то, что ему нравилось. И теперь, снова полный здоровья и свободный от любовной тоски, он мог приходить к ней и оставлять ее, когда захочет, и заниматься другими делами.

Так эти две женщины заняли свои места в его доме: Лотос — место игрушки и забавы, теша его красотой и миниатюрностью и радуя его как женщина; О-Лан — место помощницы в работе и матери, которая родила ему сыновей, хозяйничала в доме и кормила его, и отца, и детей. И Ван-Лун гордился тем, что люди в деревне с завистью говорили о женщине на его внутреннем дворе, как говорят о редкой жемчужине или дорогой игрушке, от которой нет пользы, но она признак того, что человеку уже не нужно заботиться только о еде и об одежде, и он может тратить деньги на удовольствия, если захочет.

И на первом месте среди тех крестьян, которые дивились его богатству, был дядя; дядя в эти дни походил на собаку, виляющую хвостом и ждущую подачки. Он говорил:

— Мой племянник для своего удовольствия завел себе такую женщину, каких мы, простые люди, в жизни не видывали. — И прибавлял: — Сам я не видел ее, но моя жена говорила мне.

Жители деревни поэтому начинали все больше и больше уважать Ван-Луна и уже не говорили с ним, как с равным себе, но как с одним из тех, кто жил в большом доме, и ходили к нему занимать деньги под проценты, и советовались о женитьбе сыновей и замужестве дочерей, и если двое спорили о границе между своими полями, то Ван-Луна просили уладить спор, и решению его подчинялись, каково бы оно ни было.

И если прежде Ван-Лун был занят только своей любовью, то теперь он пресытился ею и занимался многими делами. Дожди выпали во-время, и пшеница взошла, всходы поднялись. Дело шло к зиме, и Ван-Лун повез урожай на рынок, потому что он хранил зерно, пока не поднимутся цены. На этот раз он взял с собой старшего сына.

Человек может гордиться, когда видит, что его старший сын читает буквы на бумаге и берет тушь и тушью пишет то, что могут прочесть другие, — и этим гордился теперь Ван-Лун. Он гордо стоял и смотрел на все это и не смеялся, когда продавцы, презиравшие его прежде, говорили:

— Мальчик хорошо рисует иероглифы, он, должно быть, неглуп!

Ван-Лун делал вид, что нет ничего особенного в том, что у него такой сын, хотя, когда мальчик во время чтения заметил: «Здесь стоит знак дерева, когда у этой буквы должен быть знак воды», — то сердце Ван-Луна чуть не лопнуло от гордости, и он должен был отвернуться в сторону и сплюнуть, чтобы не выдать себя. И когда среди продавцов пробежал ропот изумления, то он сказал только:

— В таком случае перемени его! Мы не станем подписывать свое имя, если там что-нибудь неверно.

Он стоял и гордо смотрел, как его сын взял кисть и исправил неверный знак.

Когда все было кончено и сын подписал имя отца под договором о продаже зерна и на расписке в получении денег, они пошли домой вместе, отец и сын, и отец думал про себя, что теперь его сын — мужчина и старший из его сыновей, и он должен сделать, что следует, для своего сына. Он должен выбрать для него жену, чтобы мальчику не пришлось, как ему когда-то, ходить с просьбами в знатный дом, и взять то, что осталось и никому не было нужно. Его сын был сыном богатого человека и владеющего землей по праву.

Поэтому Ван-Лун принялся искать девушку, которая годилась бы в жены его сыну; а это было нелегкое дело, потому что он не хотел взять простую девушку, каких много. Однажды вечером он заговорил об этом с Чином, когда они вдвоем сидели в средней комнате и подсчитывали, сколько чего нужно купить к весеннему севу, и что у них есть из своих семян. Он говорил, не особенно рассчитывая на помощь, потому что знал простоту Чина, но знал также, что тот предан ему, как хорошая собака бывает предана хозяину, и было отдыхом говорить о своих думах с таким человеком.

Чин смиренно стоял, в то время как Ван-Лун сидел за столом; сколько ни настаивал Ван-Лун, но Чин не хотел садиться в его присутствии, как если бы они были равные, и слушал внимательно то, что Ван-Лун говорил о своем сыне и о поисках невесты. И когда Ван-Лун кончил, Чин вздохнул и сказал робко, чуть погромче топота:

— Если бы моя бедная дочь была жива и здорова, то я отдал бы ее тебе даром и с радостью, но где она, я не знаю; может быть, она уже умерла, а я этого не знаю.

Ван-Лун поблагодарил его, по промолчал о том, что было у него на сердце, — что его сыну нужна не такая девушка, как дочь Чина, он достойный человек, но все же работает обыкновенным батраком на чужой земле. Поэтому Ван-Лун ни с кем больше не советовался, только прислушивался иногда в чайном доме, если говорили о девушках или о зажиточных горожанах, у которых были дочери на выданьи. Но жене дяди он ничего не сказал, скрывая от нее свои планы. Она пригодилась, когда ему самому нужна была женщина из чайного дома. Такое дело было как раз по ней. Но для сына он не хотел пользоваться услугами такой женщины, как жена его дяди, которая не могла знать никого, кто годился бы для его старшего сына.

Год кончился среди снегов и жестокой стужи. Наступил праздник Нового года, и они ели и пили, и приходили люди навещать Ван-Луна не только из окрестных деревень, но и из города, и поздравляли его, и говорили:

— Ну, тебе нечего желать больше счастья, чем у тебя уже есть: сыновья в доме, и женщины, и деньги, и земля.

И Ван-Лун сидел, одетый в шелковый халат, и сыновья в хороших халатах сидели по обе стороны от него, а на столе стояли арбузные семечки, и сладкое печенье, и орехи, и везде на дверях были наклеены квадратики красной бумаги с пожеланиями доброго Нового года и будущего богатства, — и он знал, что счастье его прочно.

Дело шло к весне, ивы едва зеленели, и на персиковых деревьях налились розовые почки, а Ван-Лун все еще не нашел той, которую искал для сына.

Пришла весна с долгими теплыми днями, благоухающим цветом слив и вишен, на ивах распустились листья, и деревья зазеленели. Земля лежала влажная и дымилась, чреватая урожаем, и старший сын Ван-Луна вдруг изменился и перестал быть ребенком. Он стал угрюмым и раздражительным, за столом отказывался то от одного, то от другого, и книги ему наскучили. И Ван-Лун испугался и не знал, что ему делать, и поговаривал о враче. С юношей ничего нельзя было поделать. Если отец говорил ему с малейшей строгостью в голосе: «Ешь мясо и ряс!», то он упрямился и приходил в дурное настроение; а если Ван-Лун хоть немного сердился, он разражался слезами и выбегал из комнаты. Ван-Лун не мог понять, в чем дело.

Один раз он пошел за юношей и сказал со всей кротостью, на какую был способен:

— Я тебе отец, скажи мне, что у тебя на сердце?

Но юноша только рыдал и качал головой. Кроме того, он не взлюбил своего старого учителя и не хотел по утрам вставать с постели и отправляться в школу. Ван-Лун должен был приказывать ему, а иногда даже и колотить. Тогда юноша уходил угрюмо и часто целыми днями шатался по городским улицам, и Ван-Лун узнавал об этом только вечером, когда младший сын говорил коварно:

— А старший брат не был сегодня в школе.

И Ван-Лун гневался на старшего сына и кричал на него:

— Разве я даром трачу хорошее серебро?

И в своем гневе он бросался на сына с бамбуковой тростью и колотил его, пока О-Лан не прибегала из кухни и не становилась между отцом и сыном, и удары падали на нее, как ни изворачивался Ван-Лун, стараясь добраться до сына. И удивительное дело, юноша мог расплакаться от каждого случайного упрека, тогда как удары бамбуковой палки он выносил без единого звука, и лицо его было бледно и неподвижно, как у статуи. И Ван-Лун ничего не мог понять, хотя думал об этом днем и ночью.

Он думал об этом однажды вечером, после ужина: в этот день он побил сына за то, что тот не пошел в школу. И когда он думал об этом, в комнату вошла О-Лан. Она вошла молча и стала перед Ван-Луном, и он понял, что она хочет что-то сказать. И он промолвил:

— Говори. В чем дело, мать моего сына?

И она сказала:

— Нет пользы колотить мальчика, как ты это делаешь. Я видела, как то же самое бывало с молодыми господами во дворах большого дома, и на них нападала тоска. И когда это случалось, старый господин находил для них рабынь, если они сами не нашли уже их, и все это легко проходило.

— Этого совсем не нужно, — возразил Ван-Лун. — Когда я был молод, я не знал никакой тоски и никаких слез и вспышек гнева, и рабынь я также не знал.

О-Лан подумала и потом ответила медленно:

— Правда, я видела это только у молодых господ. Ты работал в поле, а он живет, как молодой господин, и в доме ему нечего делать.

Ван-Лун, поразмыслив немного, понял, что в ее словах есть правда. Когда он сам был молод, ему некогда было тосковать: ему приходилось вставать с зарей и итти за быком с плугом, а в жатву нужно было работать так, что ныла спина, и он мог плакать сколько угодно, потому что никто его не слышал. И ему нельзя было убежать, как бегал его сын из школы, потому что тогда ему нечего было бы есть.

Он вспомнил все это и сказал себе: «Но мой сын не таков. Он слабее меня, и его отец богат, а мой был беден; и ему нет нужды работать, потому что в поле у меня работают батраки, а кроме того, нельзя же взять такого ученого, как мой сын, и приставить его к плугу».

Втайне он гордился, что у него такой сын, и он сказал О-Лан:

— Что же, если он похож на молодого господина, то это другое дело. Но я не стану покупать для него рабыни. Я сосватаю его, и мы рано его женим. И это нужно сделать скорей.

И он встал и вышел на внутренний двор.

Глава XXIII

Лотос, видя, что Ван-Лун рассеян в ее присутствии и думает не о ее красоте, а о чем-то другом, надулась и сказала:

— Если бы я знала, что через один короткий год ты будешь смотреть и не видеть меня, я осталась бы в чайном доме.

Она отвернулась и посмотрела на него искоса, так что он засмеялся, схватил ее руку, прижал к своему лицу, вдохнул ее благоухание и ответил:

— Что же, человек не может все время думать о жемчужине, которую он пришил к халату: но если она потеряется, он этого не вынесет. Эти дни я думаю о моем старшем сыне и о том, что кровь у него взволнована желанием, и его нужно женить, и не знаю, как найти ему ту, на которой он должен жениться. Я не хочу, чтобы он женился на дочери крестьянина из нашей деревни, да это и не годится, потому что все мы носим общее имя Ванов. Но в городе я никого не знаю достаточно хорошо, чтобы сказать ему: «У меня есть сын, а у тебя дочь», а к настоящей свахе я тоже не хочу обращаться, чтобы она не свела нас с человеком, у которого дочь калека или полоумная.

Лотос, с тех пор как старший сын Ван-Луна стал высоким и стройным, смотрела на него благосклонно. Ее развлекли слова Ван-Луна, и она отвечала в раздумьи:

— В большом чайном доме ко мне ходил один человек и часто рассказывал о своей дочери, потому что, по его словам, она похожа на меня, маленькая и тонкая, но почти ребенок, и он говорил: «Мне странно и неловко тебя любить, словно ты моя дочь: ты слишком похожа на нее, и меня это смущает, и любовь к тебе кажется беззаконием». По этой причине, хотя я и нравилась ему больше всех, он ездил к высокой рыжей девушке по имени Цветок Граната.

— Что это был за человек? — спросил Ван-Лун.

— Он был хороший человек, не скупился на серебро и всегда платил обещанное. Мы все любили его, потому что он не жадничал, и если девушка бывала утомлена, то не кричал, как другие, что его надули, но всегда говорил учтиво, словно какой-нибудь князь или господин из ученого и знатного рода: «Хорошо, вот серебро. Отдыхай, дитя мое, пока любовь не расцветет снова».

И Лотос задумалась. Но Ван-Лун сказал поспешно, чтобы вывести ее из задумчивости: он не любил, когда она вспоминала о прежней жизни.

— А чем же он занимался, что у него было много серебра?

И она ответила:

— Я не знаю. Кажется, он торговал зерном. Лучше я спрошу Кукушку: ей известно все о мужчинах и их деньгах.

И она хлопнула в ладоши, и Кукушка прибежала из кухни. Ее широкие скулы и нос раскраснелись от огня. Лотос спросила ее:

— Кто был тот высокий, толстый и красивый мужчина, который ездил сначала ко мне, а потом стал ездить к Цветку Граната, потому что я была похожа на его маленькую дочку, и это его смущало, хотя я больше ему нравилась?

Кукушка сейчас же ответила:

— Это был Лиу, хлеботорговец. Хороший человек! Он всегда дарил мне серебро.

— На каком рынке он торгует? — спросил Ван-Лун из праздного любопытства, потому что все это была женская болтовня, а из нее едва ли могло что-нибудь выйти.

— На Улице каменных мостов, — отвечала Кукушка.

Не успела она произнести эти слова, как Ван-Лун в восторге хлопнул в ладоши и сказал:

— Да ведь это как раз там, где я продаю зерно! Значит, это можно будет уладить.

«Хорошо женить сына на дочери человека, который покупает у меня зерно», — подумал он.

Когда затевалось какое-нибудь дело, Кукушка сразу чуяла в нем деньги, как крыса чует сало; она утерла руки передником и быстро сказала:

— Я готова служить господину.

Ван-Лун все еще сомневался и в сомнении смотрел на ее хитрое лицо, но Лотос сказала весело:

— Ах, это верно: пусть Кукушка пойдет и спросит торговца Лиу. Он хорошо ее знает, и это дело можно уладить: ведь Кукушка ловкая. А если оно будет улажено, она получит, что полагается свахе.

— Так я и сделаю, — отозвалась Кукушка с готовностью и засмеялась, думая о серебре, которое полагается свахе. И, развязав передник, она сказала деловито: — Я пойду сейчас же, потому что мясо готово, — его нужно только поставить на огонь, — и овощи вымыты.

Но Ван-Лун еще не обдумал дела, как следует.

— Нет, я еще ничего не решил, — сказал он. — Я должен несколько дней подумать, а потом скажу тебе, что решил.

Женщины были недовольны тем, что он медлит: Кукушке хотелось получить серебро, а Лотосу — услышать что-нибудь новое и повеселиться. Но Ван-Лун вышел, говоря:

— Нет, это мой сын, и я лучше подожду.

И он мог бы ждать много дней и раздумывать на все лады, если бы юноша не вернулся однажды на рассвете с красным и разгоряченным от вина лицом, и дыхание у него было зловонное, и походка неуверенная. Ван-Лун услышал, как он, спотыкаясь, бредет через двор, и выбежал посмотреть, кто это, и мальчика стошнило у него на глазах, потому что он привык только к светлому легкому вину, которое они гнали дома из своего риса. Он упал и лежал на земле, словно пес в своей блевотине.

Ван-Лун испугался и позвал О-Лан. Вместе они подняли юношу, и О-Лан вымыла его и уложила на постель в своей комнате. Не успела она умыть его, как он уже спал тяжелым сном, словно мертвый, и не мог ничего ответить на вопросы отца.

Тогда Ван-Лун пошел в комнату, где спали оба его сына. Младший, зевая и потягиваясь, увязывал свои книги в квадратный кусок материи, собираясь в школу, и Ван-Лун спросил его:

— Разве твой старший брат не ложился сегодня спать вместе с тобой?

Мальчик ответил неохотно:

— Нет.

По глазам его было видно, что он боится, и Ван-Лун, заметив это, закричал на него сердито:

— Куда он ходил?

И когда мальчик не захотел ответить, он схватил его за шиворот, потряс его и закричал:

— Говори все, щенок!

Мальчика это испугало, он разрыдался и заговорил, всхлипывая:

— Старший брат не велел тебе говорить и грозил, что будет щипать меня и колоть раскаленной иглой, если я расскажу; а если не расскажу, то он даст мне денег.

И Ван-Лун, выйдя из себя, закричал:

— Говори сейчас же, а не то лучше тебе умереть!

И мальчик огляделся кругом и сказал с отчаянием, видя, что отец готов его задушить, если он не ответит:

— Он уже три ночи не ночует дома, но где он и что он делает, я не знаю. Знаю только, что он уходит с сыном твоего дяди, нашим двоюродным братом.

Ван-Лун выпустил из рук шею мальчика, отшвырнул его в сторону и большими шагами направился в комнату дяди. Там он застал сына дяди: у него было такое же красное и возбужденное от вина лицо, как и у его сына, но он держался тверже на ногах, потому что он был старше и привык вести себя, как взрослый мужчина. Ван-Лун закричал на него:

— Куда ты водил моего сына?

И молодой человек ответил, насмехаясь над Ван-Луном:

— Твоего сына незачем водить. Он и сам дойдет, куда ему нужно.

Но Ван-Лун повторил вопрос, и на этот раз он думал про себя, что он не сдержится и убьет сына дяди с его бесстыдным и наглым лицом, и закричал страшным голосом:

— Где был мой сын сегодня ночью?

Молодой человек испугался и ответил хмуро и неохотно, опустив свои бесстыдные глаза:

— Он был у непотребной женщины, которая живет во дворе большого дома.

Услышав это, Ван-Лун громко застонал. Ее знали многие мужчины, и ходили к ней только бедняки и простые люди, потому что она была уже немолода и не требовала большой платы.

Не возвращаясь в дом к завтраку, он вышел из ворот и пошел через поля, и на этот раз он не видел всходов на своей земле, не видел, какой урожай они сулят, из-за беды, которая случилась с его сыном. Он шел, глубоко задумавшись, и, пройдя в ворота у городской стены, он вошел в дом, который прежде назывался домом Хуанов. Тяжелые ворота стояли теперь раскрытыми: всякий, кто хотел, мог войти и уйти без помехи. И он вошел в ворота. Дворы и комнаты были полны простого народа. Комнаты здесь отдавались внаем. В каждой комнате помещалась семья. Двор был грязен, и старые сосны срублены, а те, которые остались, засыхали на корню. Пруды были забиты мусором.

Но он ничего этого не видел. Он остановился посреди двора и громко спросил:

— Где здесь живет непотребная женщина по имени И-Ян?

Женщина, которая сидела на трехногом стуле и пришивала подметку, подняла голову и кивнула на боковую дверь, выходившую во двор, и снова принялась за шитье, так как привыкла, что мужчины то и дело задавали ей этот вопрос. Ван-Лун подошел к двери и постучал в нее. Раздраженный голос ответил:

— Ступай прочь! На сегодня я кончила свое дело и хочу спать: я работала всю ночь.

Но он постучал снова, и голос крикнул:

— Кто это?

Он не ответил, но постучал еще раз, потому что хотел войти во что бы то ни стало. Наконец он услышал шарканье ног, и женщина открыла дверь, женщина не слишком молодая, с утомленным лицом, отвисшими толстыми губами, грубо набеленным лбом и несмытыми со щек и рта румянами. Она посмотрела на Ван-Луна и сказала резко:

— Раньше вечера я тебя принять не могу. Если хочешь, можешь притти пораньше вечером, а сейчас я ложусь спать.

Но Ван-Лун грубо прервал ее речь, потому что его тошнило от одного ее вида. Он страдал, думая о том, что здесь был его сын, и сказал:

— Это не для меня. Мне такие, как ты, не нужны. У меня сын…

И вдруг он почувствовал, что слезы о сыне клубком подступают ему к горлу. Тогда женщина спросила:

— Ну, что такое с твоим сыном?

И Ван-Лун ответил, и голос его дрожал:

— Он был здесь прошлой ночью.

— Прошлой ночью здесь было много всяких сыновей, — возразила женщина, — и я не знаю, который из них был твой.

И тогда Ван-Лун стал умолять ее:

— Подумай, не вспомнишь ли ты мальчика, высокого и тонкого, еще не похожего на мужчину? Мне и в голову не приходило, что он осмелится пойти к женщине.

Она подумала и ответила:

— Да, их было двое. Один — молодой парень, нос у него вздернут к небу, и он так ведет себя, будто все знает. Шапка у него была сдвинута на ухо. А другой, как ты говоришь, высокого роста мальчик.

— Вот это он, это мой сын! — закричал Ван-Лун.

— Ну, так что же? — сказала женщина.

Тогда Ван-Лун сказал серьезно:

— Вот что: если он придет снова, прогони его! Скажи, что ты не хочешь возиться с мальчиками. Скажи, что вздумается, и каждый раз, как ты его прогонишь, я буду платить тебе серебром вдвое больше, чем полагается.

Женщина засмеялась и сказала:

— Кто на это не согласится — получить плату и не работать? И я согласна. Это верно: мне нужны мужчины, а от мальчиков мало удовольствия.

И она кивнула Ван-Луну и подмигнула ему; а ему противно было ее грубое лицо, и он сказал поспешно:

— Что ж, пусть будет так.

Он выскочил во двор и быстро пошел домой. И по дороге отплевывался, чтобы отделаться от тошноты при воспоминании о женщине. В этот же день он сказал Кукушке:

— Пусть будет так, как ты говоришь. Ступай к хлеботорговцу и уладь дело. Пусть приданое будет хорошее, но не слишком большое, если девушка нам подойдет.

Он вернулся в свою комнату, сел возле спящего сына и задумался, смотря на его спокойное во сне лицо, юношески свежее и красивое.

И когда он вспомнил утомленную, накрашенную женщину и ее толстые губы, в нем поднялись отвращение и злоба.

Когда он сидел так, вошла О-Лан и остановилась, смотря на юношу; заметив светлые капли пота, выступившие на его коже, она принесла теплой воды с уксусом и осторожно смыла пот, как она умывала молодых господ в большом доме, когда они напивались до бесчувствия. При виде нежного, почти детского лица, охваченного тяжелым сном похмелья, в Ван-Луне вдруг вспыхнул гнев, и он вбежал в комнату дяди, забыв о том, что он брат его отца, и помня только, что он — отец праздного и бесстыдного юноши, который развратил его сына.

— Я приютил гнездо неблагодарных змей на своей груди, и они укусили меня! — крикнул он.

Дядя сидел, развалившись за столом, и завтракал. Он никогда не вставал раньше полудня, потому что ему не нужно было работать. Он поднял голову и сказал лениво:

— Что такое?

Тогда Ван-Лун, задыхаясь от гнева, рассказал ему, что случилось. А дядя только засмеялся и сказал:

— Как ты ни удерживай мальчика, он все равно станет мужчиной. И как ни удерживай кобеля, он все равно будет бегать за сукой.

Услышав этот смех, Ван-Лун в одно мгновение припомнил все, что ему пришлось вытерпеть из-за дяди: как дядя заставлял его продать землю в голодный год, как вся дядина семья поселилась здесь у него, как они все втроем пьют, едят и бездельничают, и как жена дяди ест дорогие кушанья у Лотоса, и как теперь сын дяди развратил его сына. И он в раздражении крикнул:

— Убирайся вон из моего дома вместе со всеми своими! С этого часа здесь нет больше риса для вас, и я лучше сожгу этот дом, чем стану давать тебе приют, неблагодарный бездельник!

Но дядя сидел как ни в чем не бывало и продолжал завтракать. Вся кровь Ван-Луна вскипела, когда он увидел, что дядя не обращает на него внимания; он шагнул вперед и поднял руку. Тогда дядя обернулся и сказал:

— Выгони меня, если посмеешь!

И дядя распахнул халат и показал ему, что было на подкладке халата.

Тогда Ван-Лун остановился, как вкопанный, потому что он увидел фальшивую рыжую бороду и лоскут красной материи. Он смотрел на них, не сводя глаз, и гнев схлынул с него, словно вода, и Ван-Лун совсем обессилел и стоял, дрожа всем телом.

Эти вещи, рыжая борода и красный лоскут, были знаками шайки бандитов, которые грабили северо-восточную область, жгли дома и увозили с собой женщин, а мирных крестьян привязывали веревками к двери их собственного дома, и на следующий день их находили в безумном бреду, если они были еще живы, и обуглившимися, словно жареное мясо, если они умерли. И Ван-Лун смотрел, вытаращив глаза, а потом повернулся и ушел, не говоря ни слова. И уходя, он слышал, как дядя смеялся злым смехом.

Теперь Ван-Лун попал в такую западню, какая ему и во сне не снилась. Дядя являлся и исчезал попрежнему, ухмыляясь в редкую взъерошенную седую бороду. Ван-Лун, завидя его, покрывался холодным потом, но не смел сказать ему неучтивое слово. Правда, бандиты ни разу не трогали его дома.

Но с тех пор как он разбогател, он все время боялся нападения бандитов и на ночь крепко запирал дверь. Одевался плохо и старался с виду не походить на богача. Когда ему приходилось слышать в деревне рассказы о грабежах, он, возвратившись домой, спал тревожным сном, прислушиваясь к ночным звукам.

Но бандиты не трогали его дома, и он стал беззаботен, осмелел и поверил, что его защищает небо и что у него счастливая судьба. А теперь он вдруг понял, почему его не трогают, и понял, что его не тронут, пока он кормит семью дяди.

При этой мысли он покрывался холодным потом и не смел ни с кем поделиться своими заботами и рассказать, что он видел у дяди на груди.

Но дядю он уже не гнал из дому, а жене дяди говорил, насколько мог ласково:

— Ешь, что хочешь, на внутреннем дворе. И вот тебе серебро на расходы.

И сыну дяди он сказал:

— Вот тебе серебро, — ведь молодые люди любят играть в кости.

Но за своим сыном Ван-Лун следил неотступно и не позволял ему уходить со двора после захода солнца, хотя юноша раздражался, выходил из себя и колотил младших детей ни за что, ни про что, потому только, что был в дурном настроении.

Так Ван-Луна со всех сторон обступили заботы.

Сначала Ван-Лун не мог работать из-за мыслей о беде, которая с ним приключилась; он все время размышлял о своих заботах: «Я мог бы выгнать дядю и перебраться за городскую стену, где каждый вечер запирают большие ворота от бандитов», — думал он сначала. Но потом он вспомнил, что ему придется каждый день выходить на работу в поле, без всякой защиты, и кто знает, что может с ним случиться во время работы, хотя бы и на своей земле? И как можно жить в городе, запершись в четырех стенах? Он умрет, если его оторвать от земли. Кроме того, придет, верно, голодный год, когда и городские стены не защитят от бандитов, как это было в год падения большого дома.

Он мог, правда, пойти в город, в тот дом, где жил судья, и сказать судье: «Мой дядя один из шайки Рыжих Бород». Но если он это скажет, кто ему поверит? Кто поверит человеку, который говорит так о брате собственного отца? Скорее всего его накажут за непочтительность к старшим, а если о его доносе узнают бандиты, они убьют его.

А тут еще Кукушка вернулась от хлеботорговца с известием, что купец Лиу соглашается только подписать брачный договор, но свадьбу откладывает, потому что девушка слишком молода для брака: ей только четырнадцать лет, и нужно ждать еще три года. Ван-Лун пришел в уныние: еще три года его сын будет раздражаться, бездельничать и смотреть тоскующими глазами. И в тот вечер за ужином Ван-Лун сказал О-Лан:

— Ну, надо просватать остальных наших детей как можно скорее и женить их, как только они начнут тосковать, потому что я не желаю испытывать все эти заботы три раза подряд.

Всю ночь он почти не спал, а поутру, сбросив с себя длинный халат и башмаки, взял мотыку и отправился в поле, как он привык делать, когда его домашние дела запутывались. Проходя через передний двор, где сидела его старшая дочь, теребя свой лоскуток, он пробормотал:

— Что же, от моей бедной дочурки я вижу больше утешения, чем от всех других детей, вместе взятых.

И он уходил в поле, день за днем, в продолжение многих дней. И земля снова исцелила его, и солнце светило на него, и мирно обвевали его теплые летние ветры.

И словно для того, чтобы в корне излечить его от мыслей о заботах, однажды с юга появилось маленькое, легкое облачко. Сначала оно висело над горизонтом, легкое, как туман, но не двигалось, как облака, которые гонит ветер: оно стояло неподвижно, а потом раскинулось веером по небу.

Жители деревни следили за ним, и страх овладел ими: ведь это саранча летит с юга и пожрет все посевы на полях. Ван-Лун тоже стоял и смотрел. Все вглядывались в облачко. Наконец ветром принесло что-то к их ногам; один из толпы нагнулся поспешно и поднял мертвую саранчу, мертвую и легкую, предвестницу несметной силы живых, летевших позади.

Тогда Ван-Лун забыл обо всем, что тревожило его. Он забыл и жен, и сыновей, и дядю и, бросившись в толпу испуганных крестьян, закричал:

— Ради нашей земли мы должны прогнать саранчу с неба!

Но нашлись такие, которые с самого начала безнадежно покачивали головами и говорили:

— Нет, все это будет бесполезно. Так уж суждено, чтобы мы голодали в этом году. И для чего нам тратить силы на борьбу с саранчой, если в конце концов мы все равно умрем с голоду?

А женщины с плачем пошли в город покупать курительные палочки и ставить их перед богами земли в маленьком храме, а некоторые из них пошли в большой городской храм, где находились боги неба, и молились богам неба и земли.

Но саранча все же заполнила воздух и тучей висела над землей.

Тогда Ван-Лун позвал работников, и Чин стал наготове рядом с ним; и был еще кое-кто из крестьян помоложе. Своими руками они подожгли некоторые поля и сожгли пшеницу, почти готовую для жатвы, и выкопали широкие рвы и наполнили их водой колодцев, работая без отдыха и сна. О-Лан принесла им поесть, и все жены принесли своим мужьям поесть; и мужчины ели, стоя тут же, в поле, и набрасывались на пищу с жадностью, как животные, потому что работали день и ночь.

Потом небо почернело, и воздух наполнился глухим и тихим шелестом множества крыльев, и саранча садилась на землю, перелетая через одно поле и садясь на другое, и там, где она садилась, она пожирала все дочиста, оголяя поле. Крестьяне вздыхали и говорили: «Это воля неба». Но Ван-Лун приходил в ярость и набрасывался на саранчу и топтал ее ногами, работники били ее цепами, и саранча валилась в зажженные костры и плавала мертвая на поверхности воды в вырытых рвах. Многие миллионы саранчи были уничтожены, но это было ничто по сравнению с тем, что осталось.

Тем не менее борьба Ван-Луна не осталась без награды: лучшие из его полей были нетронуты; когда туча двинулась дальше, Ван-Лун и его работники могли отдохнуть. Для жатвы осталась еще пшеница, и молодые всходы риса были целы.

Ван-Лун был доволен. Многие из крестьян ели жареную саранчу, но Ван-Лун не стал ее есть: для него это была нечисть, погубившая его поля. Однако он ничего не сказал, когда О-Лан поджарила ее на масле и работники жевали ее, и она хрустела у них на зубах. А дети осторожно отрывали кусочки и пробовали с опаской.

Тем не менее саранча сослужила ему службу. Семь дней он не думал ни о чем, кроме своей земли, и излечился от забот и страхов.

Он сказал себе:

«Что ж, у всякого свои заботы. И мне придется как-нибудь изворачиваться и жить со своими. Дядя старше меня и скоро умрет, сын мой проживет как-нибудь три года, не буду я убиваться из-за них».

И он снял урожай своей пшеницы. Пришло время дождей, и молодой, зеленый рис был посажен на затопленных полях, и снова наступило лето.

Глава XXIV

Однажды, после того как Ван-Лун сказал себе, что в доме у него мир, старший сын подошел к нему, когда он вернулся в полдень с поля, и сказал:

— Отец, если я должен быть ученым, то мне нечему больше учиться у старого учителя в городе.

Ван-Лун зачерпнул из котла на кухне миску кипятка, окунул в него полотенце, отжал и, вытирая лицо дымящимся полотенцем, сказал:

— Ну, так что ж?

Юноша продолжал после некоторого колебания:

— Если я должен быть ученым, то мне хотелось бы поехать в южный город и поступить в большую школу, где можно выучиться всему, чему следует.

Ван-Лун вытер полотенцем глаза и уши и отвечал сыну резко, потому что все тело у него ныло от работы в поле:

— Что это за глупости? Ты не поедешь. И не надоедай мне с этим, — говорю тебе, ты не поедешь! Для наших мест ты довольно учен.

И он снова окунул полотенце и отжал его. А юноша стоял и смотрел на отца с ненавистью и шептал что-то, и Ван-Лун рассердился и крикнул:

— Говори, что хочешь сказать!

Юноша вспыхнул от отцовского окрика и ответил:

— Что же, и скажу. Я все-таки уеду на Юг и не останусь в этом дурацком доме, где за мной следят, как за ребенком, и в этом городишке, который не лучше деревни. Я уеду и буду учиться и посмотрю чужие края.

Ван-Лун взглянул на сына. Сын стоял перед ним в длинном светлом халате из серебристо-серого полотна, тонкого и прохладного в летнюю жару. На губах у него пробивался первый пух юности, кожа была гладкая и золотистая, и длинные рукава халата скрывали руки, нежные и мягкие, как у женщины. Тогда Ван-Лун оглядел себя: он был коренаст и запачкан землей, на нем были только штаны из синей бумажной материи, подвернутые до колен, верхняя часть тела была обнажена до пояса, и можно было подумать, что он — слуга своего сына, а не отец ему. С презрением посмотрел он на изнеженную красоту сына и крикнул ему в гневе и ожесточении:

— Ступай-ка в поле да натрись хоть немного землей, чтобы тебя не приняли за женщину! Да поработай, чтобы не даром есть свой рис!

И Ван-Лун забыл, что когда-то гордился тем, что сын умеет писать и читать книги, и бросился вон, топая босыми ногами и плюя на пол, потому что изнеженность сына раздражала его. А юноша стоял и смотрел на него с ненавистью, но Ван-Лун не оборачивался и не видел этого взгляда.

Однако вечером, когда он пошел на внутренний двор и сел около Лотоса, которая лежала на кровати, а Кукушка обмахивала ее веером, Лотос сказала ему лениво, словно о чем-то незначительном, что случайно пришло ей в голову:

— Твой старший сын тоскует и хочет уехать.

Ван-Лун, вспомнив своей гнев на сына, сказал:

— А тебе какое дело? Нечего ему ходить к тебе в комнаты: он уже не маленький.

Но Лотос поспешила ответить:

— Нет, нет, это мне говорила Кукушка.

И Кукушка поспешила сказать:

— Всякому видно, что он тоскует. Он красивый малый и взрослый уже. Нечего ему бездельничать здесь и тосковать.

Эти слова отвлекли его и, думая только о гневе на сына, он сказал:

— Нет, он не поедет. Я не стану тратить денег зря.

И он не пожелал больше говорить об этом, и Лотос заметила, что он недоволен и сердится, и, отослав Кукушку, позволила ему остаться с ней наедине.

Потом в течение многих дней об этом не говорили, и юноша вдруг успокоился и снова казался довольным, но в школу больше не ходил: Ван-Лун позволил ему это. Юноша сидел в своей комнате за книгой, когда отец возвращался домой.

Ван-Лун был доволен и думал про себя:

«Это была прихоть. Он сам не знает, что ему нужно. Теперь осталось только три года, а может быть, и два, если прибавить немного серебра, и даже один, если серебра дать побольше. На днях, когда будет закончена уборка урожая, посеяна озимая пшеница и окучены бобы, я сам займусь этим».

И Ван-Лун забыл про сына, потому что урожай, хотя и много пожрала саранча, был неплохой, и он опять вернул себе то, что истратил на женщину Лотос. Он снова дорожил и серебром и золотом и иногда втайне удивлялся, как он мог тратиться, не жалея, на женщину.

Все же по временам она волновала его, хотя и не так сильно, как вначале, и он гордился, что она принадлежит ему. Но теперь он видел хорошо, что жена дяди сказала правду: Лотос не так уже молода при всей своей миниатюрности, и ни разу она не зачала от него. Но об этом он не беспокоился; у него были сыновья и дочери, и он был непрочь держать ее ради того удовольствия, которое она ему доставляла.

А Лотос с годами становилась красивее, потому что если и был у нее недостаток раньше, то это была излишняя худоба, которая придавала ей сходство с птицей, заостряя все черты ее лица и углубляя впадины на висках. Но теперь от стряпни Кукушки и праздной жизни с одним только мужем тело ее стало мягким и округлилось, лицо пополнело, впадины на висках сгладились, и вся она стала похожа на сытую маленькую кошечку. Она не была уже бутоном лотоса, но и увядающим цветком ее тоже нельзя было назвать; и если она не была уже молода, то не казалась и старой, и как юность, так и старость были одинаково далеки от нее.

Жизнь Ван-Луна текла мирно; сын успокоился, и Ван-Лун думал, что все заботы рассеялись. Но как-то вечером, когда он засиделся до поздней поры один, считая по пальцам, сколько он может продать пшеницы и сколько — риса, в комнату тихо вошла О-Лан. Она с годами похудела и высохла, и скулы на ее лице выдавались, словно камни, а глаза глубоко ввалились.

Если ее спрашивали, как она себя чувствует, она отвечала только:

— У меня внутри огонь.

Живот у нее был большой, словно у беременной, вот уже три года, но она не рожала. Она вставала с зарей и делала свое дело, и Ван-Лун смотрел на нее так же, как смотрел на стол, или стул, или дерево во дворе, но никогда с таким вниманием, как на понурившего голову быка или на свинью, которая перестала есть. О-Лан работала одна и говорила с женой дяди только тогда, если этого нельзя было избежать, и совсем не заговаривала с Кукушкой. Никогда не входила она на внутренний двор, и если Лотос изредка выходила на прогулку за пределы своего двора, О-Лан шла в свою комнату и сидела там, пока кто-нибудь не говорил: «Она ушла». О-Лан молчала и работала, стряпала и стирала на пруду даже зимой, когда вода замерзала и приходилось пробивать лед. Но Ван-Луну и в голову не приходило сказать: «У меня есть лишнее серебро. Почему ты не наймешь служанку или не купишь рабыню?»

Ему и в голову не приходило, что это нужно, хотя он нанимал батраков работать в поле и ходить за ослами, быками и свиньями, а летом, когда разливалась река, он нанимал поденщиков пасти уток и гусей.

В этот вечер, когда он сидел один при свете красных свечей в оловянных подсвечниках, она стала перед ним, огляделась по сторонам и наконец сказала:

— Мне нужно с тобой поговорить.

Он в изумлении посмотрел на нее и ответил:

— Ну что же, говори!

И он пристально смотрел на нее, на темные впадины ее щек и снова думал, что она некрасива и что уже много лет он не желал ее.

Тогда она сказала хриплым шопотом:

— Старший сын слишком часто ходит на внутренний двор. Когда тебя нет дома, он идет туда.

Ван-Лун не сразу понял, что она шепчет, наклонился вперед, раскрыв рот от изумления, и сказал:

— Что такое?

Она безмолвно указала пальцем на комнату сына и скривила толстые сухие губы в сторону внутреннего двора. Но Ван-Лун смотрел на нее недоверчиво:

— Ты бредишь! — сказал он наконец.

Она покачала головой и продолжала, с трудом выговаривая слова:

— Ну, господин мой, попробуй вернуться, когда тебя не ждут. — И добавила, помолчав: — Лучше ему уехать хотя бы даже на Юг.

Потом она подошла к столу, взяла его чашку с чаем, выплеснула холодный чай на кирпичный пол, снова наполнила чашку из горячего чайника и ушла молча, так же, как вошла, и он остался сидеть в изумлении.

«Ну что же, эта женщина ревнует», — сказал он себе. Он не станет из-за этого тревожиться: сын его успокоился и читает каждый день в своей комнате. Он засмеялся, встал и отогнал эту мысль, смеясь над женской мелочностью.

Но когда в эту ночь он пошел и лег рядом с Лотосом, она начала жаловаться, рассердилась и оттолкнула его от себя, говоря:

— Жарко, а от тебя дурно пахнет. Ты мылся бы получше, если хочешь ложиться со мной.

Она села в постели и в раздражении откинула волосы назад, а когда он хотел привлечь ее к себе, пожала плечами и не хотела уступать его ласкам. Он лежал неподвижно, и ему вспомнилось, что уже много ночей она уступает ему неохотно, и он думал, что это ее прихоть и что тяжелый жаркий воздух позднего лета раздражает ее, но теперь слова О-Лан отчетливо выступили перед ним, и он вскочил с постели и грубо сказал:

— Ну, спи тогда одна! И пусть мне перережут горло, если я с тобой лягу!

Он бросился вон из комнаты и крупными шагами вошел в среднюю комнату своего дома, составил два стула и улегся на них. Но он не мог спать, и встал, и вышел за ворота, и начал шагать по бамбуковой роще у стены дома. Он почувствовал прохладный ночной ветер на разгоряченном теле, и в его дуновении была прохлада наступающей осени.

И тогда он вспомнил, что Лотос знала о том, что его сын хочет уехать. А откуда она могла это знать? И он вспомнил, что за последнее время сын его не говорил об отъезде и был доволен. И Ван-Лун сказал с яростью в сердце своем: «Я сам узнаю!»

И он смотрел, как румяная заря встает из тумана над его землей.

Когда наступил рассвет и над краем полей показался золотой ободок солнца, он пошел домой и поел, а потом отправился смотреть за работниками, как обычно делал во время жатвы и посева, и ходил по своим полям. И потом крикнул громко, так, что все в доме могли его слышать:

— Теперь я пойду к участку у городского рва и вернусь не скоро.

И он повернул к городу. Но отойдя с полдороги и добравшись до маленького храма, он сел у края дороги на поросший травой холмик старой, давно забытой могилы; он рвал траву, скручивал ее в пальцах и размышлял. Лицом к нему стояли маленькие боги, и он заметил, как пристально они смотрят на него, и вспомнил, как он их боялся раньше, а теперь ему было все равно, потому что он разбогател и не нуждался в богах. К нему снова и снова возвращалась мысль: «Итти домой или нет?»

И вдруг он вспомнил прошлую ночь, когда Лотос оттолкнула его, и, сердясь, что столько для нее сделал, он говорил себе: «Я знаю, что в чайном доме она не продержалась бы долго, а в моем доме ее хорошо кормят и одевают».

И, сильно разгневавшись, он встал и зашагал к дому другой дорогой и потихоньку вошел в дом и стал у занавеси, висевшей у входа во внутренний двор. И, прислушиваясь, он услышал шопот мужского голоса: это был голос его сына.

Такого гнева, какой проснулся в сердце Ван-Луна, ему еще в жизни не приходилось испытывать, хотя с тех пор, как дела его процветали и люди стали называть его богачом, в нем пропала прежняя робость деревенского жителя, он всегда готов был разгневаться из-за мелочей и держал себя надменно даже в городе. Но этот гнев был гневом мужчины против другого, который похитил у него любимую женщину, и когда Ван-Лун вспомнил, что этот другой — его собственный сын, сердце его переполнилось отвращением.

Он стиснул зубы и вышел в бамбуковую рощицу, выбрал там гибкий и тонкий бамбук и очистил его от веток, оставив кисть мелких ветвей на верхушке, — тонкий и твердый бамбук, словно струна, очищенный от листьев. Потом он тихонько вошел и разом отдернул занавесь и увидел, что во дворе стоял его сын, сверху вниз смотря на Лотос, которая сидела на скамеечке на краю пруда. И Лотос была одета в персикового цвета шелковый халат, которого он никогда не видел на ней по утрам. Они разговаривали, и женщина легкомысленно смеялась и смотрела на юношу искоса, и отворачивалась в сторону. И они не слышали Ван-Луна. Он стоял и пристально смотрел на них, с побелевшим лицом, губы его раздвинулись, обнажив оскал зубов, и руки крепко стиснули бамбуковую палку. И все же они не слышали его и не услышали бы, если бы не вышла Кукушка и не закричала, увидев его.

Тогда Ван-Лун выскочил, набросился на сына и начал хлестать его, и хотя юноша был выше ростом, отец был сильнее от работы в поле и от того, что его возмужалое тело было крепче, и он бил сына до тех пор, пока не брызнула кровь. Когда Лотос, визжа, уцепилась за его руку, он стряхнул ее, и так как она продолжала цепляться и визжать, он ударил ее и бил ее, пока она не убежала, и бил сына до тех пор, пока тот не свалился на землю, закрывая лицо руками.

Тогда Ван-Лун остановился, и дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы, и пот катился градом по телу, и он весь взмок и ослабел, словно после болезни. Он бросил бамбуковый хлыст и прошептал, задыхаясь:

— Ступай в свою комнату и не смей выходить, пока я с тобой не разделаюсь, а не то я тебя убью!

И юноша поднялся, не говоря ни слова, и вышел. Ван-Лун опустился на скамеечку, на которой сидела Лотос, и, закрыв глаза, опустил голову на руки, с трудом переводя дух. Никто не подходил к нему, и он долго сидел в одиночестве, пока не успокоился и гнев его не прошел.

Потом он устало поднялся и вошел в комнату, где Лотос лежала на кровати, громко плача. И он подошел к ней и повернул ее лицом к себе, и она, лежа, смотрела на него и плакала, и на лице у нее вздулся багровый рубец от его хлыста.

И он сказал ей с великой печалью:

— Значит, ты так и осталась потаскухой и бегаешь даже за моими сыновьями!

И она заплакала еще громче и запротестовала:

— Нет, нет, я не виновата: он пришел потому, что чувствовал себя одиноким. Ты можешь спросить Кукушку: он и не подходил к моей постели, а был только во дворе!

Тогда она взглянула на него испуганно и жалобно и, взяв его руку, провела ею по рубцу на щеке и захныкала:

— Посмотри, что ты сделал со своим Лотосом! А для меня нет мужчин на свете, кроме тебя, и если это твой сын, так он только твой сын, что мне до него?

Она взглянула на него, и слезы застлали ее хорошенькие глазки. И он застонал, потому что красота этой женщины была сильнее его, и он любил ее даже против воли. И вдруг ему показалось, что он не вынесет, если узнает, что между ними произошло, он не хотел знать об этом, и лучше было ему не знать. Он опять застонал и вышел вон. Проходя мимо комнаты сына, он крикнул:

— Укладывай свои вещи в сундук и завтра поезжай на Юг, куда хочешь, и не возвращайся, пока я за тобой не пришлю!

Он пошел дальше. О-Лан сидела и шила что-то для него, и когда он проходил мимо, она ничего не сказала; и если она слышала удары и визг, она не подала и виду. Он вышел из дома в поле, где жгло полуденное солнце, и чувствовал, что он измучен, словно после целого дня работы.

Глава XXV

Когда старший сын уехал, Ван-Лун почувствовал, что его дом освободился от какого-то избытка тревоги, и вздохнул с облегчением. Он сказал себе, что юноше полезно уехать и теперь он может заняться другими детьми и узнать, что они такое, потому что из-за своих забот и из-за земли, которую во что бы то ни стало нужно было во-время засеять и убрать, он едва помнил, какие у него есть дети, кроме старшего сына. Он решил, кроме того, что рано возьмет из школы второго сына, и отдаст его учиться какому-нибудь ремеслу, и не станет дожидаться, пока его охватит юношеская тоска и он сделается таким же наказанием для всего дома, каким был старший.

Второй сын Ван-Луна был настолько непохож на старшего брата, насколько могут быть несхожи сыновья одного отца. Старший был высок ростом, широк в кости и румян лицом, как большинство северян, и походил на мать, а второй был невысокого роста, тонкий и желтокожий, и было в нем что-то, напоминавшее Ван-Луну его отца, — смышленый, острый и лукавый взгляд и наклонность схитрить, если представится случай.

И Ван-Лун сказал:

— Что ж, из этого мальчика выйдет хороший купец, и я возьму его из школы и посмотрю, нельзя ли отдать его в ученье на хлебный рынок. Будет очень выгодно иметь сына там, где я продаю свое зерно и где он будет смотреть за весами и немного обвешивать в мою пользу.

Поэтому однажды он сказал Кукушке:

— Ступай и скажи отцу невесты моего старшего сына, что мне нужно с ним поговорить. И во всяком случае мы выпьем с ним вместе вина ради того, что его кровь скоро сольется в одной чаше с моей.

Кукушка пошла и вернулась, говоря:

— Он согласен повидаться с тобой, когда ты хочешь, и хорошо, если ты сможешь притти к нему пить вино в полдень, а если хочешь, он придет сюда.

Но Ван-Лун не хотел, чтобы городской купец пришел к нему в дом, так как ему пришлось бы готовиться к его приему, и он умылся, надел шелковый халат и отправился в путь через поля. Он пошел прямо на Улицу мостов, как сказала ему Кукушка, и перед воротами, на которых стояло имя Лиу, он остановился. Не то чтобы он сам узнал это слово, но он догадался, что это те самые ворота, потому что они были деревянные и вторые налево от моста. И Ван-Лун постучал в них ладонью. Ворота сейчас же открылись, и к нему вышла служанка и спросила, вытирая мокрые руки о передник, кто он такой. И когда он сказал свое имя, она пристально посмотрела на него и ввела его в комнату, попросила его сесть и снова посмотрела на него, зная, что он — отец жениха. Потом она вышла позвать хозяина.

Ван-Лун внимательно осмотрелся и подошел пощупать материю на занавесях у входа, и разглядывал дерево некрашенного стола, и был доволен, так как во всем виден был достаток, но не большое богатство. Он не хотел богатой невестки, боясь, что она будет горда и непокорна, требовательна в пище и одежде и отвратит сердце сына от родителей. Потом Ван-Лун снова сел и стал ждать.

Вдруг раздались тяжелые шаги, и вошел плотный человек средних лет. Ван-Лун встал и поклонился, и оба они начали кланяться, исподтишка рассматривая друг друга, и понравились друг другу, и почувствовали взаимное уважение потому, что каждый из них видел в другом человека достойного и состоятельного. Потом они уселись и пили горячее вино, которое разливала им служанка, и не спеша беседовали об урожае, о ценах и о том, какая цена будет на рис и этом году, если он уродится хорошо.

И наконец Ван-Лун сказал:

— Я пришел по делу, но если ты не хочешь, то поговорим о чем-нибудь другом. А если тебе нужен служащий, то у меня есть второй сын: он расторопный малый. Но если он тебе не нужен, то поговорим о чем-нибудь другом.

И купец ответил с большим добродушием:

— Да, мне нужен расторопный молодой человек, если он умеет читать и писать.

И Ван-Лун отвечал с гордостью:

— Оба мои сына — люди ученые и знают, когда буква неверно написана, и правильно ли поставлен знак воды или дерева.

— Это хорошо, — сказал Лиу. — Пусть приходит, когда угодно, и пока он не выучится делу, он будет работать за стол и помещение, а через год, если он окажет успехи, он будет получать серебряную монету в конце каждого месяца, а через три года — три монеты! И после того он уже выйдет из учеников и сможет занять в деле место, на какое способен. А кроме жалованья, он может получать подарки и от покупателей и от продавцов, и я ничего не имею против, если он сумеет получить их. И так как наши семьи породнились, я не возьму с тебя вступительного взноса.

Тогда Ван-Лун встал очень довольный, засмеялся и сказал:

— Мы теперь друзья. Нет ли у тебя сына для моей второй дочери?

Купец заколыхался от смеха, потому что он был толст и упитан, и сказал:

— У меня есть второй сын десяти лет. Его я еще не сосватал. А сколько лет твоей дочери?

Ван-Лун снова засмеялся и ответил:

— В день ее рождения ей исполнится десять лет, и она хорошенький цветок.

И оба они засмеялись, и купец сказал:

— Что же, свяжем друг друга двойным узлом.

Ван-Лун ничего не сказал, потому что это было не такое дело, чтобы о нем можно было говорить самому. Но когда он поклонился и вышел, очень довольный, он сказал себе: «Это можно будет сделать». И придя домой, он посмотрел на свою младшую дочь: она была хорошенькая девочка, и мать забинтовала ей ноги, так что она ходила маленькими, грациозными шажками.

Но когда Ван-Лун посмотрел на нее пристально, он заметил следы слез на ее щечках, она была слишком бледна и печальна для своих лет.

И, притянув ее к себе за руку, он спросил:

— Отчего ты плакала?

Она повесила голову и, теребя пуговицу на своем халате, застенчиво ответила, понизив голос:

— Потому что мать все туже и туже забинтовывает мне ноги, и я не могу спать но ночам.

— Я не слышал, как ты плачешь, — сказал он в изумлении.

— Нет, — ответила она просто, — мать сказала, чтобы я не плакала громко, потому что ты очень добрый и жалостливый и не велишь бинтовать мне ноги, — и тогда муж не будет меня любить, как и ты ее не любишь.

Она сказала это просто, как ребенок рассказывает сказку. И Ван-Луна словно ударом ножа поразило, что О-Лан рассказала ребенку о том, что он не любит ее, мать ребенка, и он ответил поспешно:

— Ну, сегодня я слышал о хорошем муже для тебя. Посмотрим, не уладит ли Кукушка это дело.

Тогда ребенок улыбнулся и опустил голову, словно взрослая девушка, а не девочка. И в тот же вечер Ван-Лун сказал Кукушке, когда он был на внутреннем дворе:

— Ступай и посмотри, нельзя ли это уладить?

Но в эту ночь он спал тревожно рядом с Лотосом, просыпался и раздумывал о своей жизни и о том, что О-Лан была первой женщиной, какую он знал, и что она была ему преданной служанкой. И он думал о том, что сказала девочка, и печалился, потому что, при всей своей непонятливости, О-Лан видела его насквозь.

В ближайшие после того дни он отослал второго сына в город и подписал бумаги о помолвке второй дочери, условился о приданом и о подарках одеждой и драгоценностями ко дню ее свадьбы. И Ван-Лун успокоился и сказал в сердце своем:

«Теперь все дети мои обеспечены, и моя бедная дурочка может сидеть на солнце со своим лоскутком. А младшего сына я оставлю себе в помощники и не отдам его в школу, потому что двое умеют читать и писать, и этого довольно».

Он гордился тем, что у него три сына, и один из них — ученый, другой — купец, третий — крестьянин. Он был доволен и перестал думать о своих детях. Но, хотел он этого или нет, все чаще приходила ему в голову мысль о женщине, которая родила его детей.

Ван-Лун в первый раз за все годы жизни с О-Лан начал думать о ней. Даже в первые дни он думал о ней не ради нее самой, а только потому, что она была женщина и первая, какую он знал. И ему казалось, что он все время был занят то одним, то другим и не имел свободного времени, и только теперь, когда дети его были пристроены и поля убраны и опустели с приходом зимы, теперь, когда жизнь его с Лотосом наладилась и она покорилась ему, после того как он ее побил, — теперь, казалось ему, у него есть время думать, о чем он хочет, и он думал об О-Лан.

На этот раз он смотрел на нее не потому, что она была женщина, и не потому, что она стала безобразна и пожелтела и высохла. Он смотрел на нее с каким-то угрызением совести и видел, что она похудела и кожа у нее стала сухая и желтая. Она всегда была смуглой, и лицо у нее было румяное и загорелое, когда она работала в поле. А теперь уже много лет она не выходила в поле, разве только во время жатвы; и даже этого она не делала уже два года, если не больше, потому что он не хотел, чтобы люди говорили: «А твоя жена все еще работает в поле, хотя ты и богат?»

Однако он не задумывался над тем, почему она согласилась наконец оставаться дома и почему она стала двигаться все медленнее и медленнее, и теперь, думая об этом, он вспомнил, что иногда по утрам он слышал, как она стонет, вставая с кровати или нагибаясь к устью печи, и только, когда он спрашивал: «Ну, что с тобой?» — она сразу замолкала.

И теперь, смотря на нее и на странную опухоль на ее теле, он мучился угрызениями совести, сам не зная почему, и оправдывался: «Что же, не моя вина, что я не любил ее, как любят наложниц. Никто этого не делает». И добавлял себе в утешение: «Я не бил ее и давал ей серебра, когда она просила».

Но все же он не мог забыть, что сказала ему дочь, и это кололо его, хотя он не знал почему, так как, когда он рассуждал об этом, выходило, что он всегда был хорошим мужем, лучше многих других.

И он не мог освободиться от чувства неловкости перед ней и все смотрел на нее, когда она приносила ему кушанье и двигалась по комнате. И однажды, нагнувшись мести пол, после того как они поели, О-Лан тихо застонала, и лицо у нее посерело от внутренней боли, и все еще согнувшись, она приложила руку к животу. Он спросил резко:

— В чем дело?

Но она отвернулась и ответила кротко:

— Это все та же старая боль у меня внутри.

Он посмотрел на нее пристально и сказал младшей дочери:

— Возьми метлу и подмети, потому что твоя мать больна.

А жене он сказал ласково, как не говорил с ней уже много лет:

— Ступай и ляг в постель, и я велю дочери принести тебе горячей воды. Не вставай.

Она повиновалась ему без возражений и медленно ушла в свою комнату, и ему слышно было, как она с трудом двигалась там, а потом легла и тихонько застонала. Он сидел, прислушиваясь к этим стонам, и наконец не выдержал этого, вскочил и отправился в город расспросить, где лавка врача.

Он нашел лавку, которую ему указал продавец с хлебного рынка, где работал теперь его средний сын, и вошел в нее. Врач сидел, коротая время за чаем. Это был старик с длинной седой бородой и с медными очками на носу, большими, как глаза у совы, и на нем был грязный серый халат с такими длинными рукавами, что они совсем закрывали руки.

Когда Ван-Лун рассказал ему, что чувствует его жена, он поджал губы и открыл ящик стола, за которым сидел, достал оттуда что-то, завернутое в черное сукно, и сказал:

— Я пойду сейчас же.

Когда они подошли к постели О-Лан, она лежала в забытьи, пот, словно роса, выступил у нее на верхней губе и на лбу. И старый врач наклонил голову, чтобы рассмотреть его. Он протянул руку, сухую и пожелтевшую, словно у обезьяны, и пощупал пульс, и, довольно долго продержав ее руку в своей, он важно покачал головой, говоря:

— Селезенка увеличена, и печень не в порядке. В матке — камень величиной с человеческую голову, желудок ослаблен. Сердце едва бьется, и в нем, без сомнения, есть черви.

При этих словах сердце Ван-Луна замерло, и в страхе он закричал сердито:

— Ну, так дай ей лекарство! Что же ты?

О-Лан открыла глаза, услыша его голос, и посмотрела на них, не понимая, в чем дело, усыпленная болью. Тогда старый врач заговорил снова:

— Это тяжелая болезнь. Без ручательства за выздоровление я возьму с тебя десять серебряных монет. Я дам тебе трав с сушеным тигровым сердцем и собачьим зубом, свари все это вместе и дай ей пить отвар. Но если ты хочешь, чтобы я ручался за полное выздоровление, тогда пятьсот серебряных монет.

Когда О-Лан услышала слова: «пятьсот серебряных монет», она сразу очнулась от забытья и сказала слабым голосом:

— Нет, моя жизнь не стоит таких денег. За эту цену можно купить хороший участок земли.

И когда Ван-Лун услышал ее слова, все прежние угрызения совести проснулись в нем, и он ответил с горячностью:

— Я не хочу смерти в моем доме и могу заплатить.

Когда старый врач услышал его слова: «и могу заплатить», глаза его жадно сверкнули. Но он знал, что закон покарает его, если он не сдержит слова и женщина умрет, и потому сказал не без сожаления:

— Нет, по цвету глазных белков я вижу, что ошибся. Я не стану ручаться за выздоровление, если не получу пяти тысяч серебряных монет.

Тогда Ван-Лун понял и посмотрел на доктора с грустью. У него не наберется столько серебряных монет, если он не продаст своей земли, но он знал, что продавать ее бесполезно, так как то, что врач сказал, означало: «Эта женщина умрет».

Он вышел поэтому вместе с врачом и заплатил ему десять серебряных монет. Потом Ван-Лун пошел в темную кухню, где О-Лан провела почти всю свою жизнь и где теперь, когда ее здесь нет, никто его не увидит; он отвернулся лицом к почерневшей стене и заплакал.

Глава XXVI

Но жизнь не сразу умерла в теле О-Лан. Она едва перешла за средний возраст, и жизнь нелегко уходила из ее тела, и О-Лан пролежала на своей постели много месяцев. Все долгие зимние месяцы она не вставала со своей постели, и Ван-Лун и его дети в первый раз узнали, чем она была в доме и как она заботилась о них.

Оказалось, что никто не умеет разжигать траву и поддерживать огонь в печи, и никто не умеет переворачивать рыбу в котле так, чтобы она оставалась целой, и чтобы один бок не подгорел, прежде чем изжарится другой, и никто не знает, какие овощи надо жарить на кунжутном масле и какие — на бобовом. Под столом было насорено крошками и объедками, и никто не подметал их, пока Ван-Лун, раздраженный дурным запахом, не звал со двора собаку, чтобы она вылизала пол, или кричал младшей дочери, чтобы она собрала и выбросила сор.

И младший сын старался заменить свою мать, оказывая услуги старику-деду, который стал беспомощен, как малый ребенок. И Ван-Лун не мог втолковать старику, что случилось и почему О-Лан не приходит к нему с чаем или кипятком и не помогает ему ложиться и вставать, и старик раздражался, потому что она не приходила на его зов, и бросал чашку с чаем на пол, как своенравный ребенок. Наконец Ван-Лун повел его в комнату О-Лан и показал ему кровать, где она лежала, и старик долго смотрел тусклыми, полуослепшими глазами, а потом пожевал ртом и заплакал, смутно понимая, что в доме неладно.

Только бедная дурочка ничего не знала, и только она улыбалась и попрежнему теребила свой лоскуток. Но кто-то должен был о ней думать и приводить ее на ночь домой, кормить ее, сажать днем на солнце и уводить ее в дом, если шел дождь.

Обо всем этом кто-то должен был помнить. Но даже сам Ван-Лун забывал о ней, и однажды они оставили ее на дворе на всю ночь, и на следующее утро бедняжка дрожала и плакала; и Ван-Лун сердился и бранил сына и дочь за то, что они не подумали о своей сестре, бедной дурочке. Потом он понял, что они только дети, которые пытаются заменить свою мать, и им это не по силам. И он смирился. И после этого он сам заботился о бедной дурочке утром и вечером; если шел дождь или снег, или дул холодный ветер, он уводил ее домой и сажал в теплую золу, сыпавшуюся из кухонного очага. В продолжение темных зимних месяцев, когда О-Лан лежала при смерти, Ван-Лун не обращал внимания на свою землю. Он передал зимнюю работу и батраков под начало Чина, и Чин трудился преданно. И утром и вечером он подходил к дверям комнаты, где лежала О-Лан, и дважды в день спрашивал напряженным шопотом, как она себя чувствует. Наконец Ван-Лун этого не вынес, потому что каждое утро и каждый вечер он мог только ответить: «Сегодня она выпила немножко куриного супу», или: «Сегодня она съела жидкой рисовой каши», — и он приказал Чину не спрашивать ни о чем. Пускай работает как следует, этого достаточно.

В течение всей холодной темной зимы Ван-Лун часто сиживал рядом с кроватью О-Лан, и если ей было холодно, он разводил глиняную жаровню с угольями и ставил рядом с кроватью для тепла, и она шептала, и, голос ее становился с каждым разом все слабее:

— Это стоит слишком дорого!

Наконец ему стало до того тяжело это слушать, что он крикнул:

— Нет, я больше не могу! Я продам всю мою землю, если это тебя вылечит.

Она улыбнулась и прошептала, задыхаясь:

— Нет, этого я тебе не позволю. Ведь я должна умереть когда-нибудь, а земля останется после меня.

Но он не хотел и слышать о ее смерти, встал и вышел ив комнаты, когда она заговорила о ней.

Тем не менее он знал, что она должна умереть и что ему следует помнить свой долг; и потому он отправился однажды в город и там зашел в лавку гробовщика и осмотрел все гробы, выставленные на продажу, и выбрал хороший черный гроб из тяжелого твердого дерева. И гробовщик, который следил за его выбором, сказал вкрадчиво:

— Если ты купишь два, я уступлю тебе треть цены. И почему бы тебе не купить гроб и для себя и знать, что ты обеспечен?

— Нет, мои сыновья обо мне позаботятся, — ответил Ван-Лун. А потом он подумал о своем отце, и ему пришло в голову, что у него нет еще гроба для старика, и он прибавил: — Но у меня есть старик-отец, и он, должно быть, скоро умрет: он едва ходит, почти оглох и наполовину ослеп, так что я возьму оба.

И гробовщик обещал еще раз покрыть гроба хорошей черной краской и прислать их на дом Ван-Луну. И Ван-Лун сказал О-Лан, что он сделал, и она была довольна, что он позаботился о ней и приготовился к ее смерти.

Он просиживал у ее постели многие часы, но они говорили мало, потому что она была слаба, а кроме того, они никогда не разговаривали много. Часто она забывала, где находится, и когда Ван-Лун сидел неподвижно и молчал, она иногда шептала что-нибудь о своем детстве, и в первый раз Ван-Лун заглянул в ее сердце. Но даже и теперь это были отрывистые и бессвязные слова:

— Я принесу кушанье только к дверям, — я знаю: я безобразна и не должна показываться господину…

И снова она сказала, задыхаясь:

— Не бей меня, никогда больше не возьму ни кусочка!

И она повторяла снова и снова:

— Отец, мать… отец… мать…

И снова, и снова:

— Я знаю, что я безобразна и меня нельзя любить…

Когда она сказала это, Ван-Луна охватила жалость, и, взяв ее руку, он стал гладить ее — большую, жесткую руку, неподвижную, словно у мертвой. Больше всего его огорчала правда ее слов, и даже когда он взял ее руку, искренно желая, чтобы она почувствовала его нежность, ему было стыдно, потому что он не чувствовал нежности, и сердце его не смягчалось, а Лотос добивалась этого без труда: стоило ей надуть губки. Держа эту неподвижную, коченеющую руку, он не чувствовал к ней любви, и даже его жалость была омрачена отвращением.

Тем более он старался быть к ней добрым и покупал для нее особенную еду: супы из белой рыбы и нежной молодой капусты: больше того, он не мог наслаждаться Лотосом, потому что, когда он входил к ней, чтобы рассеять отчаяние, вызванное этой долгой смертной мукой, он не мог забыть О-Лан, и, обнимая Лотос, он опускал руки, вспомнив О-Лан.

По временам О-Лан приходила в себя и понимала, что происходит кругом, и однажды она потребовала Кукушку. И когда в великом изумлении Ван-Лун вызвал ее, О-Лан, дрожа, приподнялась на локте и сказала довольно твердо:

— Что же, может, ты и жила в покоях старого господина и считалась красавицей; зато я была женой своего мужа и родила ему сыновей, а ты так и осталась рабыней.

Когда Кукушка хотела на это ответить сердитой бранью, Ван-Лун остановил ее и увел из комнаты, говоря:

— Она сама не знает, что говорит.

Когда он вернулся в комнату, О-Лан все еще лежала, опершись на локоть, и сказала ему:

— Когда я умру, пусть ни она, ни ее госпожа не входят в мою комнату и не трогают моих вещей; а если они войдут, то мой дух не даст им покоя.

И она забылась тревожным сном, и голова ее упала на подушку.

Но перед Новым годом она почувствовала себя лучше, как свеча вспыхивает ярче перед тем, как погаснуть, и снова пришла в себя, чего давно уже не было; и села в постели, сама заплела волосы и попросила чаю, и когда Ван-Лун вошел, она сказала:

— Приближается Новый год, а мы еще ничего не пекли и не варили, но я кое-что придумала. Я не желаю, чтобы эта рабыня входила в мою кухню, а лучше пошли за моей невесткой, которая помолвлена с нашим старшим сыном. Я ее еще не видала, но когда она придет, я скажу ей, что делать.

Ван-Лун был доволен, что ей лучше, хотя он и не думал о праздниках в этом году, и послал Кукушку с просьбой к Лиу, хлеботорговцу.

И через некоторое время Лиу согласился, услышав, что О-Лан не переживет зимы, да и девушке уже исполнилось шестнадцать лет, а многие переходят в дом мужа и раньше этого возраста.

Но из-за О-Лан этого события не праздновали. Девушку принесли в носилках без шума, и сопровождали ее только мать и старая служалка. И мать вернулась домой, передав девушку О-Лан, а служанка осталась ходить за своей госпожой.

Детей перевели из комнаты, где они спали, и отдали ее новой невестке, и все было устроено как должно.

Ван-Лун не разговаривал с девушкой, так как это не подобало, но важно наклонял голову в ответ на ее поклон, и был ею доволен, потому что она знала свой долг и бесшумно скользила по комнатам, опустив глаза. Кроме того, она была красива, хотя и не настолько, чтобы этим кичиться. Она держалась осторожно и была вежлива, ходила в комнату О-Лан и ухаживала за ней, и это успокаивало Ван-Луна в его тревоге за жену, потому что теперь у ее постели была женщина. И сама О-Лан была очень довольна.

О-Лан была довольна три дня и даже больше, а потом она стала думать о другом и сказала Ван-Луну, когда он пришел утром узнать, как она провела ночь:

— Есть и еще дело, прежде чем я умру.

И он ответил сердито:

— Мне неприятно, что ты говоришь о смерти.

Она медленно улыбнулась той медленной улыбкой, которая исчезла, не осветив ее глаз, и ответила:

— Я должна умереть, потому что смерть притаилась у меня внутри, но я умру не раньше, чем мой старший сын вернется домой и женится на этой доброй девушке, моей невестке, — она умеет ходить за мной, ровно держит чашку с горячей водой и знает, когда нужно омыть мне лицо, если пот выступит на нем от боли. Я хочу, чтобы мой сын вернулся домой и сочетался браком с этой девушкой, чтобы я могла умереть спокойно, зная, что у тебя будет внук, а у старика — правнук.

Для нее это была длинная речь, даже и для здоровой, и говорила она твердо, как не говорила уже много месяцев. И Ван-Лун обрадовался звучности ее голоса и силе ее желания и не стал ей противоречить, несмотря на то, что ему не хотелось наскоро справлять пышную свадьбу старшего сына. Поэтому он сказал ласково:

— Что же, мы это сделаем. Сегодня же я пошлю человека на Юг, и он отыщет сына и к свадьбе привезет его домой. А ты мне должна обещать, что снова соберешься с силами, оставишь мысль о смерти и поправишься, потому что дом без тебя стал похож на звериное логово.

Это он сказал в угоду ей, и она была довольна, хотя ничего не ответила, а откинулась на спину и закрыла глаза, слегка улыбаясь.

Ван-Лун послал человека на Юг и сказал ему:

— Скажи молодому господину, что его мать умирает, и душа ее не успокоится, пока она не увидит его женатым, и если ему дороги отец, мать и родной дом, он должен вернуться немедленно, потому что через три дня я все приготовлю к свадьбе и приглашу гостей.

И как сказал Ван-Лун, так он и сделал. Он велел Кукушке приготовить все к свадьбе как можно лучше и пригласить себе на помощь поваров из чайного дома, и он высыпал серебро ей в руки и сказал:

— Устрой все так, как делали в доме Хуанов в таких случаях, а серебра можно дать и еще.

Потом он пошел в деревню и пригласил в гости всех, кого только знал, и пошел в город и пригласил всех знакомых в чайных лавках и на хлебном рынке и всех, кого только знал. И он сказал дяде:

— Пригласи кого хочешь на свадьбу моего сына: и своих друзей, и друзей твоего сына.

Он сказал это потому, что никогда не забывал, кто такой его дядя; Ван-Лун был с ним вежлив и обращался с ним, как с почетным гостем, с того самого времени, как узнал, кто его дядя.

Вечером накануне дня свадьбы старший сын Ван-Луна вернулся домой, и когда он большими шагами вошел в комнату, Ван-Лун забыл все горе, какое юноша причинил ему до сих пор. Потому что прошло уже два года и даже больше с тех пор как он видел сына, и он вернулся уже не юношей, а высоким, широкоплечим мужчиной с красивым румяным лицом и короткими черными волосами, блестящими от помады. На нем был длинный халат из тёмнокрасного атласа, какие продаются в лавках на Юге, и короткая безрукавка из черного бархата. И сердце Ван-Луна переполнилось гордостью при виде сына, и он забыл обо всем, кроме него, красавца-сына, и повел его к матери.

Молодой человек сел у постели матери, и слезы выступили у него на глазах, когда он увидел ее; но он старался говорить ей только ободряющие слова и говорил так:

— Ты на вид вдвое лучше, чем мне рассказывали, и до смерти тебе далеко.

Но О-Лан ответила просто:

— Я увижу тебя женатым и потом умру.

Молодой человек, разумеется, не должен видеть невесту, и Лотос увела ее на внутренний двор, чтобы приготовить ее к свадьбе. И никто не мог бы сделать этого лучше, чем Лотос, Кукушка и жена дяди Ван-Луна. Они втроем увели девушку и утром в день свадьбы вымыли ее с головы до ног, забинтовали ей ноги новыми белыми бинтами, а сверху надели белые чулки, и Лотос натерла ее тело душистым миндальным маслом. Потом они одели ее в одежды, привезенные ею из дома: белый шелк с цветами — прямо на ее нежное девственное тело, потом легкий халат из самой тонкой и пушистой овечьей шерсти и поверх него брачную одежду из красного атласа. Они натерли известью ее лоб и искусно завязанным шнурком вырвали «волосы девственности» — чолку на ее лбу — и сделали ее лоб высоким, гладким и квадратным, как подобало для ее нового положения. Потом они набелили и нарумянили ее, и кисточкой удлинили тонкие брови, и надели ей головной убор новобрачной и шитое бисером покрывало, и надели вышитые башмаки на ее маленькие ножки, и накрасили ей кончики пальцев, и надушили ладони. Так они приготовили ее к свадьбе. Девушка всему подчинялась покорно, но неохотно и стыдливо, как ей и подобало и как того требовали приличия. Ван-Лун с дядей, отцом и гостями ждали в средней комнате, и девушку вывели под руки ее рабыня и жена дяди Ван-Луна, и она вошла скромно и пристойно, склонив голову, и держалась так, словно идет замуж не по своей воле. Это свидетельствовало о ее скромности, и Ван-Лун был доволен и сказал себе, что она благонравная девушка.

После этого вошел старший сын Ван-Луна, одетый попрежнему в красный халат и черную безрукавку; волосы его были приглажены, и лицо гладко выбрито. За ним шли оба его брата, и Ван-Лун преисполнился гордости при виде красавцев-сыновей, в которых продолжится его жизнь, когда он умрет.

А старик, который совсем не понимал, что происходит, и слышал только отдельные слова из того, что ему кричали, теперь вдруг понял, в чем дело, и захихикал, повторяя разбитым старческим голосом:

— Это свадьба. А свадьба значит — снова дети и внуки!

И он засмеялся от души. И все гости засмеялись, видя его веселье. И Ван-Лун думал про себя, что если бы О-Лан встала с постели, это был бы веселый день.

Все это время Ван-Лун незаметно наблюдал за сыном, смотрит ли он на девушку. Молодой человек потихоньку взглядывал на нее искоса, но этого было достаточно, потому что он повеселел и казался довольным, и Ван-Лун сказал себе с гордостью:

«Ну, мой выбор пришелся ему по вкусу».

Потом молодой человек и девушка вместе поклонились старику и Ван-Луну и пошли в комнату, где лежала О-Лан, — она заставила надеть на себя хороший черный халат и села, когда они вошли, и на щеках у нее горели два ярких красных пятна, которые Ван-Лун принял за румянец здоровья и сказал громко:

— Ну, она еще поправится!

И молодые люди подошли и поклонились ей, и она похлопала рукой по кровати и сказала:

— Сядьте здесь, и выпейте брачное вино, и съешьте рис, — я хочу все это видеть. Это будет ваша брачная постель, потому что со мной скоро будет покончено и меня вынесут.

Никто не ответил на ее слова, и оба они сели рядом, робея друг перед другом и не говоря ни слова. И вошла жена дяди Ван-Луна, держась важно ради такого случая и неся две чаши горячего вина, и каждый из них пил отдельно, а потом они смешали вино из двух чаш и снова пили, и это значило, что оба они теперь — одно; и они ели рис и потом смешали рис, и это значило, что теперь у них одна жизнь. Так они сочетались браком. Потом они снова поклонились О-Лан и Ван-Луну, и вышли к собравшимся гостям, и вместе поклонились им.

Потом началось пиршество. Комнаты и дворы заставили столами, запахло стряпней, и зазвучал смех, потому что отовсюду прибывали гости, те, кого пригласил Ван-Лун, и с ними многие, кого он никогда не видал, потому что было известно, что он богач и в его доме не будут считать куски в такой день. И Кукушка привела поваров из города, потому что к свадьбе нужны были тонкие блюда, какие нельзя приготовить в крестьянской кухне. И городские повара принесли с собой большие корзины готовых кушаний, которые нужно было только разогреть, и они важничали и суетились по всему дому, размахивая грязными фартуками. И все ели еще и еще и пили, сколько могли выпить, и веселились от души.

О-Лан попросила открыть все двери и отдернуть все занавеси, чтобы ей слышны были и смех и запах кушаний, и снова и снова спрашивала Ван-Луна, который часто заходил посмотреть, как она себя чувствует:

— Всем ли хватило вина? И горячим ли подали сладкий рис в середине пира? И положили ли в него сала и сахара и восемь сортов фруктов?

Когда он уверил ее, что все идет, как она того желает, она успокоилась и лежала, прислушиваясь. Потом все кончилось, гости разошлись, и настала ночь. И как только схлынуло веселье и в доме стало тихо, силы оставили О-Лан, она утомилась, и ослабела, и позвала к себе новобрачных, и сказала:

— Теперь я довольна, и смерть может притти ко мне. Сын мой, заботься об отце и о дедушке, а ты, дочь моя, заботься о муже, и об отце мужа, и о его дедушке, и о бедной дурочке во дворе, — вот она! А больше вы ни о ком не обязаны заботиться!

Это она сказала, намекая на Лотос, с которой никогда не говорила. Потом она забылась тревожным сном, хотя они ждали, что она скажет что-нибудь еще. И еще раз она пришла в себя и заговорила. Но она говорила так, словно не видела, что они здесь, и не понимала, где находится. Она бормотала, закрыв глаза и беспокойно двигая головой:

— Хоть я и безобразна, я все же родила сына, и хотя и только рабыня, у меня в доме есть сын.

И вдруг она сказала:

— Разве она может кормить его и заботиться о нем, как я? Красавица не родит мужу сыновей!

И она забыла про них и лежала, невнятно шепча. Тогда Ван-Лун сделал им знак уйти, сел рядом с ней и смотрел, как она то засыпала, то просыпалась, и он ненавидел себя за то, что даже сейчас, когда она лежала при смерти, он видел, как широко и безобразно раскрывались ее потемневшие губы, обнажая два ряда черных зубов. Потом она широко раскрыла глаза, и казалось, что они подернуты пеленой, потому что она смотрела на него в упор, пристально, не сводя глаз, и все же не узнавала его. Вдруг ее голова скатилась с круглой подушки, по телу ее пробежала дрожь, и она умерла.

Она лежала мертвая, и Ван-Лун чувствовал, что не в силах оставаться в одной комнате с О-Лан и позвал жену дяди, чтобы обмыть тело для похорон. И когда это было сделано, он не захотел войти снова, но позволил жене дяди и старшему сыну с невесткой перенести тело с кровати и положить его в большой гроб, купленный им. Чтобы рассеяться, он пошел в город, и пригласил людей запечатать гроб согласно обычаю, и отыскал гадальщика, и попросил его указать счастливый день для похорон. Оказалось, что счастливый день будет только через три месяца, и это был первый счастливый день, какой мог назвать гадальщик. Ван-Лун заплатил ему и пошел в городской храм, сторговался с настоятелем и нанял место для гроба на три месяца. И туда перенесли гроб О-Лан до похорон, потому что Ван-Лун не в силах был видеть гроб у себя в доме.

Ван-Лун старался добросовестно выполнить все, что следовало делать для умершей. Он заказал траур для себя и для своих детей. И им сшили башмаки из грубого белого сукна, так как белое — цвет траура. А вокруг щиколоток они повязали полосы белой материи, и женщины в доме подвязали волосы белыми шнурами.

После этого Ван-Лун не мог спать в комнате О-Лан и перебрался со всеми пожитками на внутренний двор, где жила Лотос, и сказал старшему сыну:

— Переходи вместе с женой в комнату, где жила и умерла твоя мать, которая зачала и родила тебя, и там рожай своих сыновей.

И они перебрались туда и были довольны.

Смерть не хотела сразу уйти из дома, в который вошла. Старик, отец Ван-Луна, увидев, как застывшее тело О-Лан клали в гроб, совсем лишился рассудка. Однажды вечером он лег спать, и утром, когда младшая дочь вошла к нему с чашкой чая, он лежал на постели мертвый, запрокинув голову, и его редкая старческая борода торчала кверху.

Она закричала и с криком побежала к отцу. И Ван-Лун вошел и увидел, что старик мертв: его легкое неподвижное тело остыло и было холодное и сухое, словно искривленная сосна. Он умер несколько часов тому назад, может быть как только лег в постель. Ван-Лун сам обмыл старика и осторожно уложил его в гроб, который купил для него, велел запечатать и сказал:

— Мы похороним обоих умерших из нашего дома в один и тот же день. Я отведу хороший участок земли на холме, и мы похороним их вместе. А когда я умру, меня тоже положат там.

И он сделал так, как сказал. Запечатав гроб старика, он поставил его на две скамейки в средней комнате, и там он стоял до назначенного дня. И Ван-Луну казалось, что отцу хорошо здесь лежать, даже мертвому, и он чувствовал себя ближе к отцу, потому что он горевал о нем, но не о его смерти, ибо отец его был очень стар и дряхл и уже много лет мог считаться живым только наполовину.

В день, назначенный гадальщиком, в самом разгаре весны Ван-Лун позвал священников из храма Дао; и они пришли, одетые в желтые халаты, и их длинные волосы были свернуты узлом на макушке. И он позвал священников из буддистского храма; и они пришли в длинных серых халатах, и головы их были выбриты и покрыты священными шрамами, и они били в барабаны и всю ночь напролет монотонно пели над умершими. И как только они останавливались, Ван-Лун давал им серебра, и они переводили дух и снова пели и не умолкали до самой зари.

Ван-Лун выбрал для могил хорошее место на холме под финиковой пальмой, и под присмотром Чина могилы были вырыты и окружены земляным валом, и за валом было место для могилы Ван-Луна и всех его сыновей с женами и для их сыновей также. Ван-Луну не было жаль земли, хотя место было сухое и на нем хорошо было сеять пшеницу, так как это значило, что их семья обосновалась на собственной земле. Мертвые или живые, они будут отдыхать на собственной земле.

В назначенный день, когда священники кончили ночное пение, Ван-Лун оделся в халат из белой холстины и дал такие же халаты дяде и сыну дяди, и каждому из сыновей, и жене сына, и обеим дочерям. Он нанял носилки в городе, потому что его семье не подобало итти пешком к месту похорон, словно он был какой-нибудь бедняк или простолюдин. И в первый раз в жизни его понесли на плечах носильщики за гробом, в котором лежала О-Лан. Но за гробом его отца первым несли его дядю. Даже Лотос, которая при жизни О-Лан не показывалась ей на глаза, теперь следовала за ее гробом в носилках, чтобы люди видели, что она выполняет свой долг перед первой женой своего мужа. И для жены дяди и для его сына Ван-Лун тоже нанял носилки и сшил им всем халаты из белой холстины. Даже бедной дурочке он сшил халат и нанял носилки, хотя она совсем сбилась с толку и пронзительно смеялась, когда надо было плакать.

Так, облачившись в траур и громко плача, они направились к могилам, и за ними шли пешком Чин и работники в белых башмаках. И Ван-Лун стоял у готовых могил. Гроб О-Лан принесли из храма и поставили на землю, так как сначала должны были похоронить старика. И Ван-Лун стоял и смотрел, и горе его было суровое и холодное: он не плакал, как другие, и на глазах у него не было слез, потому что он думал, что нельзя изменить того, что случилось, и нельзя сделать ничего, кроме того, что он уже сделал.

Но когда гробы засыпали землей и заровняли могилы, он молча отвернулся, отослал носилки и пошел домой один. И из нависшего над ним мрака ясно выделялась только одна мысль и терзала его, и была она вот о чем: его мучило, что он отнял жемчужины у О-Лан в тот день, когда она стирала белье на пруду, и он был не в силах видеть их снова в ушах Лотоса.

И, подавленный мрачными мыслями, он шел один и говорил себе:

«Там, в моей земле, похоронена первая, лучшая половина моей жизни, и даже больше. Словно половину меня самого похоронили там. И теперь у меня в доме пойдет совсем другая жизнь».

И вдруг слезы выступили у него на глазах, и он вытер их тыльной стороной руки, как делают дети.

Глава XXVII

За все это время Ван-Лун почти не думал об урожае: так он был занят свадьбой и похоронами. Но однажды Чин пришел к нему и сказал:

— Теперь, когда радость и горе прошли, мне надо поговорить с тобой о земле.

— Тогда говори, — ответил Ван-Лун. — За эти дни я почти не вспоминал о своей земле, разве только для того, чтобы похоронить в ней умерших.

Чин помолчал несколько минут из почтения к словам Ван-Луна, а потом сказал тихо:

— Пусть небо избавит нас от этого, но, кажется, в этом году будет такое наводнение, какого еще не бывало, потому что вода выходит из берегов, хотя лето еще не пришло и реке не время разливаться.

Ван-Лун сказал решительно:

— Я еще никогда не видел добра от старика на небесах. Сколько ему ни зажигай курений, он все злится. Пойдем посмотрим землю.

И он встал.

Чин был боязливый и робкий человек, и как бы плохи ни были времена, он не осмеливался обвинять небеса, как Ван-Лун. Он говорил только: «Небо этого хочет» — и покорно встречал наводнение и засуху.

Не так относился к этому Ван-Лун. Он вышел в поле, прошелся по разным участкам и увидел, что все было так, как говорил Чин. Все участки вдоль рва и каналов, купленные им у старого господина из дома Хуанов, были мокры и илисты от полой воды, просачивавшейся снизу, и пшеница на этих участках пожелтела от сырости.

Ров стал похож на озеро, а каналы — на реки, быстрые и бурлящие маленькими водоворотами, и хотя еще не было летних дождей, даже дураку было видно, что в этом году будет сильное наводнение и мужчины, женщины и дети снова будут голодать. Ван-Лун торопливо обходил свои поля, и Чин безмолвной тенью следовал за ним, и они вместе смотрели, на каком поле можно посадить рис и какое поле будет под водой еще до посадки риса. И, смотря на каналы, уже выходящие из берегов, Ван-Лун бранился и говорил:

— Теперь старик на небесах будет доволен, когда увидит, что люди тонут и умирают с голоду, — а ему, проклятому, только этого и надо.

Он говорил это громко и сердито, и Чин задрожал и сказал:

— Даже если так, все же он выше нас всех, и лучше не говорить этого, хозяин.

Но Ван-Лун стал неосторожен, после того как разбогател, и сердился, не стесняясь, когда вздумается, и по дороге домой бранился, думая о том, что вода зальет его землю и будущий урожай.

И все случилось так, как предвидел Ван-Лун. Река на севере прорвала плотины, сначала самые дальние. И когда люди увидели, что случилось, они поспешно начали собирать деньги на починку плотин, и каждый давал, что мог, потому что в общих интересах было держать реку в границах. Потом деньги доверили окружному судье, человеку новому, который только что приехал. Этот судья был человек бедный и никогда в жизни не видел столько денег; он только что добился своей должности благодаря щедрости отца, который собрал все свои деньги и занял сколько мог, чтобы купить место для сына и через него нажить состояние для семьи. Когда река прорвалась снова, люди с воем и шумом сбежались к дому судьи, так как он не сделал того, что обещал, и не починил плотин, и он убежал и спрятался, потому что он истратил деньги на свои нужды, целых три тысячи серебряных монет. И народ с воем ворвался в его дом, требуя его жизни в уплату за то, что он сделал; и когда он понял, что его убьют, он выбежал, бросился в воду и утонул, и тогда народ успокоился. Но деньги все же пропали, а река прорвала еще одну плотину, и еще одну, пока не разлилась на просторе, захватив сколько хотела места, а потом смыла и самые стены, и никто не мог бы сказать, где были раньше плотины в этой стране. И река вышла из берегов и разлилась, словно море, над хорошей пахотной землей, и посевы пшеницы и всходы риса очутились на дне этого моря. Одна за другой деревни превратились в острова, и люди смотрели, как поднимается вода, и когда она подходила к самому порогу, они связывали столы и кровати, клали на них двери домов и на эти плоты складывали одеяла и одежду и сажали жен и детей. И вода хлынула в дома и размыла земляные стены, и они развалились и растаяли в воде, как будто бы их и не было. И вода на земле притягивала воду с неба, и лились дожди, словно земля томилась жаждой. Дожди лились беспрестанно день за днем.

Ван-Лун сидел на пороге и смотрел на разлив, который был еще довольно далеко от его дома, построенного на высоком холме. Но он видел, что вода покрывает его землю, и следил, как бы она не размыла свежих могил; но этого не случилось, хотя желтые, насыщенные глиной волны жадно лизали холм.

В этом году на полях ничего не родилось, и повсюду люди умирали с голоду. Некоторые уехали на Юг, а другие, более смелые и злые, присоединились к шайкам бандитов, заполнившим всю округу. Эти шайки пытались даже осадить город, так что горожане держали все ворота в городской стене на запоре, кроме одних маленьких ворот, которые назывались «Западные водяные ворота» и охранялись солдатами, и тоже запирались на ночь. И кроме тех, кто грабил, и тех, кто уехал на Юг работать и просить милостыню, как уезжал когда-то Ван-Лун с отцом, женой и детьми, были другие — старики, бессильные, робкие и бездетные, как Чин, они остались и голодали, и ели траву и листья, которые отыскивали на холмах, и многие из них умирали на суше и тонули в воде.

Тогда Ван-Лун понял, что стране грозит голод, какого ему еще не приходилось видеть, потому что вода не спала во-время для посева озимой пшеницы, и на будущий год не могло быть урожая. И он следил за своим домом и за расходом денег и пищи и ссорился с Кукушкой за то, что она покупала мясо в городе, и радовался наводнению, — вода разлилась между его домом и городом, и она не могла больше ходить на рынок, когда вздумает, потому что лодки спускались на воду только по его приказу, и Чин слушался его, а не Кукушку, хотя она и была бойка на язык.

Когда наступила зима, Ван-Лун запретил продавать или покупать что бы то ни было без своего приказа и бережно расходовал запасы. Каждый день он выдавал невестке припасы, какие нужны были для дома, и выдавал Чину то, что следовало работникам, хотя ему тяжело было кормить праздных людей, так тяжело, что когда наступили зимние холода и вода замерзла, он велел своим работникам отправляться на Юг и там просить милостыни или работать там до весны.

Только Лотосу он давал потихоньку сахар и масло, потому что она не привыкла к лишениям. Даже на Новый год они ели только рыбу, которую сами наловили в озере, и мясо свиньи, которую закололи на скотном дворе.

Ван-Лун был вовсе не так беден, как желал казаться, потому что у него было спрятало серебро в стенах той комнаты, где спал его сын с женой, хотя ни сын, ни невестка об этом не знали, и кувшин с серебром и даже золотом был спрятан на дне озера, за ближним полем, и серебро было зарыто между корней бамбука, и у него было прошлогоднее зерно, которого он не продал на рынке, и его домашним нечего было опасаться голодной смерти.

Но кругом люди умирали с голоду; а он еще не забыл, как кричали когда-то голодные у ворот большого дома, и знал, что многие ненавидят его за то, что у него есть еще запасы для себя и детей, и он держал ворота на запоре и не пускал чужих. Все же он очень хорошо знал, что и это не спасло бы его в такое время, когда повсюду царит беззаконие и рыщут шайки бандитов, если бы не дядя. Ван-Лун хорошо знал, что если бы не власть его дяди, то его дом разграбили бы и унесли бы все запасы, и деньги, и женщин. И потому он был вежлив с дядей, и с сыном дяди, и с его женой, и все трое жили, словно гости, у него в доме, и пили чай раньше других, и раньше других опускали палочки в чашки с едой. Все трое очень хорошо видели, что Ван-Лун их боится, и стали держаться надменно, требовать то того, то другого и жаловались на пищу и питье. Больше всех недовольна была старуха, потому что ей нехватало тонких блюд, какие она ела на внутреннем дворе, и она жаловалась мужу, и все трое жаловались Ван-Луну.

Ван-Лун видел, что хотя сам дядя стареет и становится ленив и равнодушен и не стал бы утруждать себя жалобами, если бы его оставили в покое, но сын с женой подстрекают его. И однажды, стоя у ворот, Ван-Лун услышал, как они вдвоем убежали старика:

— У него есть деньги. Давай попросим у него серебра.

И жена сказала:

— Никогда у нас не будет такой власти над ним, как теперь: он знает, что если бы ты не приходился ему дядей и братом его отцу, то его ограбили бы дочиста и от дома остались бы одни развалины, а ты его охраняешь, потому что ты первый человек у Рыжих Бород после главаря.

Стоявший у ворот Ван-Лун, услышав это, чуть не лопнул от злости, но сдержался и заставил себя молчать, и старался придумать, что ему сделать с этими тремя, но так и не мог ничего придумать. И потому, когда на другой день к нему пришел дядя и сказал: «Ну, любезный племянник, дай-ка мне горсть серебра на трубку и на табак. Да и жена моя обносилась: ей нужен новый халат», — он молча вынул из пояса пять серебряных монет и протянул их дяде, втайне скрежеща зубами, и ему казалось, что даже в старое время, когда серебро у него было на счету, он никогда не расставался с ним так неохотно.

Не прошло и двух дней, как дядя опять явился за серебром, и Ван-Лун не выдержал:

— Что же, значит, нам всем умирать с голоду?

А дядя засмеялся и сказал равнодушно:

— Тебе покровительствует небо. И не таких богатых, как ты, вешали на обгорелой балке их дома.

Услышав это, Ван-Лун облился холодным потом и отдал дяде серебро без единого слова.

И хотя весь дом обходился без мяса, эти трое ели мясо, и хотя сам Ван-Лун редко видел табак, его дядя не выпускал трубки изо рта.

Старший сын Ван-Луна был всецело поглощен своей женитьбой и едва замечал, что делается вокруг. Он ревниво оберегал свою жену от взглядов двоюродного брата, так что они с ним были уже не друзья, а враги. Сын Ван-Луна выпускал жену из комнаты только по вечерам, когда двоюродный брат уходил со двора вместе с отцом. Но когда он увидел, что эти трое вертят его отцом, как хотят, он вспылил, потому что был горячего нрава, и сказал:

— Странно, что ты заботишься об этих трех тиграх больше, чем о родном сыне и о его жене, матери твоих внуков. Если так, то нам лучше обзавестись своим домом.

Тогда Ван-Лун откровенно сказал ему то, чего до сих пор не говорил никому:

— Я ненавижу всех троих, и если бы я только знал — как, я бы отделался от них. Но мой дядя — вожак шайки грабителей, и пока я кормлю его и няньчусь с ним, мы в безопасности, но нам нельзя ссориться с ними.

Услышав это, старший сын остолбенел, вытаращив глаза, но, поразмыслив об этом некоторое время, он рассердился еще больше, чем прежде, и сказал:

— А если столкнуть их всех в воду как-нибудь ночью? Чин столкнет тетку: она толстая, рыхлая и беспомощная, я — двоюродного брата, который постоянно заглядывается на мою жену, а ты — дядю.

Но Ван-Лун не мог пойти на убийство, он не мог убить родных, даже если ненавидел их, и сказал:

— Нет, даже если бы я и мог столкнуть брата моего отца в воду, все же я не стал бы этого делать, потому что другие бандиты узнали бы об этом, А пока он жив, мы в безопасности, когда же он умрет, то нам придется дрожать за свою жизнь, как дрожат в наше время все, у кого хоть что-нибудь есть.

Оба они замолчали, напряженно обдумывая, что им делать, и молодой человек понял, что отец его прав, что убийство не выход из положения, а нужно искать другого. Наконец Ван-Лун сказал в раздумьи:

— Если бы можно было найти способ держать их здесь, только обезвредив и укротив, как бы это было хорошо! Но таких чудес не бывает.

Тогда молодой человек хлопнул в ладоши и закричал:

— Ну, ты мне подсказал, что делать! Купим для них опиума, и еще опиума, и пусть их курят, сколько хотят, как делают богачи! Я снова подружусь с двоюродным братом и заманю его в чайный дом в городе, где можно курить, и мы купим опиума для дяди и его жены.

Но Ван-Лун сомневался, потому что эта мысль не ему первому пришла в голову.

— Это будет стоить очень дорого, — сказал он медленно, — ведь опиум дорог, как нефрит.

— Ну, содержать их стоит дороже нефрита, — возразил молодой человек, — да кроме того, нам приходится терпеть их высокомерие, а жене моей — дерзкие взгляды брата.

Но Ван-Лун согласился не сразу, потому что это было не легко сделать и обошлось бы в добрый мешок серебра. Очень может быть, что они никогда этого не сделали бы и все осталось бы попрежнему до тех пор, пока не спала бы вода, если бы не произошло одно событие.

Дело было в том, что сын дяди Ван-Луна стал заглядываться на вторую дочь Ван-Луна, которая была ему близкая родственница и по крови все равно, что сестра. Вторая дочь Ван-Луна была очень хорошенькая девочка, похожая на среднего сына, который стал купцом, только маленькая и легкая, и кожа у нее была не такая желтая, как у брата. Кожа у нее была светлая и бледная, словно миндаль в цвету, и у нее были тонкие красные губы, маленький нос и маленькие ножки.

Двоюродный брат поймал ее однажды вечером, когда она шла одна по двору из кухни. Он грубо схватил ее за грудь, и она взвизгнула. Ван-Лун выбежал и ударил его по голове, но он не выпускал ее, словно пес, вцепившийся в кусок украденного мяса, так что Ван-Луну пришлось вырывать дочь силой.

Тогда племянник хрипло засмеялся и сказал:

— Это только шутка. Разве она мне не сестра? Что плохого брат может сделать сестре?

Но глаза его похотливо блестели.

Ван-Лун выбранился шопотом, потянув девушку к себе, и отослал ее в комнату.

В тот же вечер Ван-Лун рассказал сыну, что случилось, и молодой человек задумался и сказал:

— Нужно отослать ее в город, в дом жениха. Даже если купец Лиу скажет, что год слишком плохой для свадьбы, мы все же должны отослать ее. Разве мы можем уберечь ее, когда у нас в доме живет этот тигр?

Ван-Лун так и сделал. На следующий день он пошел в город в дом купца и сказал:

— Моей дочери уже тринадцать лет, она уже не ребенок и созрела для брака.

Но Лиу сказал нерешительно:

— У меня слишком мало прибыли в этом году, чтобы заводить еще семью в моем доме.

Ван-Луну было стыдно сказать: «Мне нужно ее уберечь от племянника» — и он сказал только:

— Я не могу взять на себя заботу о девушке, потому что мать ее умерла, а она хороша собой и уже в таком возрасте, что может забеременеть; а мой дом велик и полон народу, и я не могу следить за ней все время. Так как она войдет в твою семью, то пусть она охраняется у тебя, а замуж ты ее отдашь раньше или позже, как тебе вздумается.

Тогда купец, человек снисходительный и любезный, отвечал:

— Что же, если это так, то присылай девушку, я поговорю с матерью моего сына, — пусть она приедет и живет в безопасности здесь во дворах вместе со свекровью, а после уборки урожая или около этого времени можно будет устроить свадьбу.

Так дело было улажено, и Ван-Лун был очень доволен и пошел домой. На обратном пути к городским воротам, где Чин дожидался его с лодкой, Ван-Лун проходил мимо лавки, где продавался табак и опиум, и он зашел в нее купить себе резаного табаку, потому что он курил кальян по вечерам, и когда продавец положил табак на весы, он нехотя спросил:

— А почем вы продаете опиум, если он у вас есть?

Продавец ответил:

— Сейчас не разрешается продавать его открыто с прилавка, и мы не продаем. Но если у тебя есть серебро и ты хочешь купить опиума, то его отпускают в задней комнате, по серебряной монете за унцию.

Ван-Лун не стал долго раздумывать и сказал торопливо:

— Я возьму шесть унций.

Глава XXVIII

Отослав вторую дочь и избавившись от заботы о ней, Ван-Лун сказал однажды дяде:

— Так как ты брат моего отца, то вот тебе кое-что получше табаку. — И он открыл банку с опиумом, вязким и сладко пахнущим.

Дядя Ван-Луна взял банку, понюхал и, засмеявшись от удовольствия, сказал:

— Я курил его и раньше, но не часто, потому что он очень дорог. Но я его люблю.

И Ван-Лун ответил ему с притворным равнодушием:

— Я купил как-то раз немного для отца, когда он одряхлел и не мог спать по ночам. А сегодня я нашел его непочатым и подумал: «У моего отца есть брат. Почему бы не отдать ему опиум? Ведь я моложе, и мне опиум еще не нужен». Возьми и кури его, когда захочешь или когда ты нездоров.

И дядя Ван-Луна ухватился за опиум с жадностью, так как от него приятно пахло и его курили только богачи; он взял его, купил трубку и стал курить опиум, лежа целый день на постели. А Ван-Лун позаботился о том, чтобы купить трубки и разложить их по всему дому, и притворился, что курит сам, но он только брал трубку в свою комнату и оставлял ее там незажженной. И своим двум сыновьям и Лотосу он не позволял дотрагиваться до опиума, под тем предлогом, что он очень дорог, но усиленно потчевал им своего дядю, жену дяди и его сына. И дворы наполнились сладко пахнущим дымом, и Ван-Лун не жалел на это серебра, потому что оно купило ему покой.

Так как зима проходила и вода начала спадать, Ван-Лун мог ходить и осматривать свои поля. И однажды случилось, что его старший сын последовал за ним и сказал:

— Ну, скоро у нас в доме будет еще один рот, и этот рот твоего внука.

Услышав это, Ван-Лун обернулся и засмеялся, потирая руки:

— Сегодня и впрямь счастливый день!

И он снова засмеялся, а потом разыскал Чина, и велел ему итти в город и купить рыбы и хорошей еды, и отослал все это невестке, говоря:

— Ешь, укрепляй тело моего внука.

И в течение всей весны мысль о будущем рождении внука не покидала его. И когда он был занят делом, он думал об этом, и когда он был расстроен, он думал об этом, и эта мысль утешала его.

А когда весна сменилась летом, люди, бежавшие от наводнения, вернулись на родину, один за другим и целыми семьями, истощенные и уставшие за зиму, и были рады, что вернулись, хотя там, где раньше стояли их дома, не было ничего, кроме желтой грязи. Но из этой грязи снова можно было сложить дома и покрыть их циновками, и многие приходили к Ван-Луну занимать деньги, и он ссужал их под высокие проценты, так как спрос был велик, а залогом служила земля. И на занятые ими деньги они засеяли землю, которая стала жирной, после того как ушла вода. А когда им понадобились быки, и семена, и плуги, и больше нельзя уже было занять денег, некоторые продали часть своей земли, чтобы засеять то, что осталось. И Ван-Лун купил у них землю, много земли, и купил ее дешево, потому что людям нужны были деньги.

Но были и такие, которые не хотели продавать землю, и когда им не на что было купить семян, и быков, и плугов, они продавали дочерей, и некоторые из них пришли к Ван-Луну, так как было известно, что он человек богатый и сильный и сердце у него доброе.

И он, не переставая думать о ребенке, который должен родиться, и о других детях, которые родятся от его сыновей, когда все они поженятся, купил пять рабынь, потому что Кукушка состарилась, и с тех пор, как уехала вторая дочь, некому было работать в доме. Двух — лет по двенадцати, с большими ногами и крепким телом, и двух еще моложе, чтобы прислуживать им всем и быть на посылках, и одну для того, чтобы прислуживать Лотосу. И всех пятерых он купил в один день, так как он был достаточно богат, чтобы исполнить, не мешкая, что задумал.

Однажды, много дней спустя, пришел человек и привел маленькую, хрупкую девочку лет семи, желая продать ее. И сначала Ван-Лун сказал, что не возьмет ее, потому что она мала и слаба. Но Лотос увидела ее, девочка ей понравилась, и она сказала капризно:

— Я возьму эту: она хорошенькая, а та, другая, груба и пахнет козлятиной, и я ее не люблю.

Ван-Лун посмотрел на девочку, увидел ее хорошенькие испуганные глазки и жалкую худобу и сказал, отчасти для того, бы задобрить Лотос, отчасти потому, что ему хотелось видеть ребенка сытым и потолстевшим:

— Что же, пусть будет так, если хочешь.

И он купил девочку за двадцать серебряных монет, и она стала жить на внутреннем дворе и спала в ногах на постели Лотоса.

Ван-Луну казалось, что теперь в доме у него настанет мир.

Когда вода спала и наступило лето и нужно было засевать землю добрыми семенами, он обошел свои поля, осмотрел каждый участок, вместе с Чином обсудил качество земли на каждом участке и решил, что где следует сеять, чтобы земля уродила больше. И куда бы он ни шел, он брал с собой младшего сына, к которому должна была перейти земля после него, чтобы юноша приучался к делу. И Ван-Лун ни разу не оглянулся на сына, слушает он или нет. А юноша следовал за ним, опустив голову, с недовольным лицом, и никто не знал, о чем он думает. Но Ван-Лун, не глядя на сына, знал только, что он молча идет за отцом. И когда все было решено, Ван-Лун возвращался домой очень довольный, говоря самому себе: «Я уже не молод, и мне нет нужды работать собственными руками, потому что на полях у меня есть работники и сыновья, и в доме у меня мир».

Но когда он вошел в дом, то оказалось, что там не было мира, хотя он дал сыну жену и купил довольно рабынь, чтобы прислуживать им всем, и хотя у его дяди и жены его дяди было вольно опиума, чтобы наслаждаться им весь день, мира все же не было. И опять это было из-за сына дяди и старшего сына Ван-Луна.

Казалось, что старший сын Ван-Луна никогда не перестанет ненавидеть двоюродного брата и подозревать его в дурных умыслах. Еще мальчиком он своими глазами видел, что его двоюродный брат полон всякого зла, и теперь дело дошло до того, что сын Ван-Луна не выходил из дому даже в чайную лавку, если двоюродный брат сидел дома: он следил за двоюродным братом и дожидался его ухода. Он подозревал его в шашнях с рабынями и даже с Лотосом на внутреннем дворе, хотя это было напрасно: Лотос с каждым днем старела и толстела, и давно уже не интересовалась ничем, кроме еды и питья, и не взглянула бы на сына дяди, подойди он к ней близко. Она была даже рада, что Ван-Лун стареет и заглядывает к ней все реже и реже.

Когда Ван-Лун вернулся вместе с младшим сыном с поля, старший сын отвел его в сторону и сказал:

— Я не потерплю больше, чтобы мой двоюродный брат оставался в доме, и подглядывал, и шатался по всем комнатам в незастегнутой одежде, и приставал к рабыням.

Сын не посмел договорить того, что думал: «Он смеет даже подглядывать за твоей женой на внутреннем дворе», потому что он с отвращением вспомнил, что когда-то он сам бегал за женой отца, а теперь, видя, как она растолстела и постарела, он не мог себе этого представить и жестоко стыдился прошлого. Ни за что на свете не хотел бы он напомнить об этом отцу. И он промолчал об этом и упомянул только о рабынях.

Ван-Лун вернулся с поля бодрый и весело настроенный, потому что вода сошла с земли и воздух был сухой и теплый, и потому что он был доволен тем, что младший сын ходил вместе с ним. Сердясь на эту новую беду в доме, Ван-Лун сказал:

— Ты неразумный ребенок, если только об этом и думаешь. Ты слишком любишь свою жену, а это не годится: не должно человеку больше всего на свете заботиться о жене, которую дали ему родители, и не подобает человеку любить жену неразумной и дерзостной любовью, словно блудницу.

Молодого человека уязвил этот упрек отца, потому что больше всего он боялся обвинений в том, что он не умеет себя вести, словно простолюдин и невежда, и он поспешно ответил:

— Это не из-за жены. Непристойно вести себя так в доме моего отца.

Но Ван-Лун его не слушал. Он раздумывал, нахмурясь, и потом сказал:

— Неужели я никогда не покончу с этими неурядицами в моем доме из-за мужчин и женщин? Я уже почти старик, и кровь моя остыла, я освободился наконец от желаний и хотел бы покоя. Неужели мне страдать из-за похоти и ревности моих сыновей?

И, помолчав немного, он добавил:

— Ну, чего же ты хочешь от меня?

Молодой человек терпеливо ждал, покуда уляжется гнев его отца, потому что он еще не высказался до конца. И это Ван-Лун ясно видел, когда крикнул ему: «Ну, чего же ты хочешь от меня?»

Тогда молодой человек ответил решительно:

— Я хочу, чтобы мы перебрались из этого дома в город и жили там. Не годится нам попрежнему жить в деревне, словно батракам. Мы могли бы уехать и оставить здесь дядю, и его жену, и двоюродного брата, и жить в безопасности за городскими воротами.

Ван-Лун засмеялся жестким и коротким смехом и отверг желание сына, как ничтожное и не заслуживающее внимания.

— Это мой дом, — сказал он твердо, садясь за стол и придвигая к себе трубку. — Живи здесь или убирайся отсюда! Это мой дом и моя земля. И если бы не земля, то мы голодали бы, как голодают другие, и ты не разгуливал бы в чистом платье, бездельничая, как ученый. Хорошая земля помогла тебе сделаться кое-чем получше крестьянского сына.

И Ван-Лун поднялся с места и, громко топая, стал расхаживать по комнате, и плевал на пол, и вел себя грубо, как крестьянин, потому что хотя, с одной стороны, он торжествовал, видя изнеженность сына, зато, с другой стороны, презирал его, несмотря на то, что втайне гордился сыном, и гордился именно потому, что никто, глядя на его сына, не догадался бы, что только одно поколение отделяет его от земли.

Но старший сын все еще не сдавался. Он ходил по пятам за отцом и говорил:

— Есть старый большой дом Хуанов. Передний двор битком набит простым народом, но внутренние дворы заперты и пусты. Мы могли бы снять их и мирно жить там. И ты с младшим братом ходил бы оттуда в поле, и меня не злил бы этот пес, двоюродный брат.

Он убеждал отца, и слезы выступили у него на глазах, он размазал их по щекам и прибавил:

— Что же, я стараюсь быть хорошим сыном: не играю в кости и не курю опиума, доволен женой, которую ты дал мне, и прошу немногого, — вот и все.

Неизвестно, могли ли одни только слезы растрогать Ван-Луна или нет, но его взволновали слова: «большой дом Хуанов».

Ван-Лун не мог забыть, как он когда-то смиренно входил в большой дом и стоял, робея в присутствии тех, кто был там, боялся даже привратника, и это на всю жизнь осталось у него позорным воспоминанием. Всю свою жизнь он чувствовал, что в глазах людей он ниже тех, которые живут в городе, а когда он стоял перед старой госпожой в большом доме, это чувство унижения было всего сильней. И когда сын сказал: «Мы могли бы жить в большом доме», в мозгу у него сверкнула мысль, и он словно увидел все это перед своими глазами: «Я мог бы сидеть в кресле, где сидела старуха и приказывала мне подойти, словно рабу, — теперь я сам мог бы сидеть в нем и приказывать другим». И он подумал и снова сказал себе: «Это я могу сделать, если захочу».

И, забавляясь этой мыслью, он сидел молча и не отвечал сыну. Набив трубку, он зажег ее стоявшей наготове лучиной, и курил, и мечтал о том, что он может сделать, если захочет. И не из-за своего сына, и не из-за сына дяди он стал мечтать о жизни в доме Хуанов, который для него так и остался «большим домом».

Поэтому, хотя он не сразу согласился переехать в город или что-нибудь изменить, все же с этих пор его стало больше сердить безделье племянника. Он следил за ним зорко и заметил, что он и вправду пристает к рабыням. И Ван-Лун жаловался и говорил:

— И не могу жить в одном доме с этим блудливым псом.

Он посмотрел на дядю и увидел, что тот похудел от курения опиума, и кожа у него пожелтела, и он согнулся и постарел, и кашлял кровью. Он посмотрел на жену дяди: она стала круглая, как капустный кочан, и жадно курила трубку с опиумом, и, довольная, дремала целый день. От них теперь было немного хлопот, и опиум сделал то, чего хотел Ван-Лун.

Но оставался еще сын дяди, до сих пор неженатый и похотливый, как дикий зверь. Он не так легко поддавался действию опиума, как оба старика, и похоть его не ослабевала в сонных видениях.

И Ван-Лун не хотел, чтобы он женился и наводнил дом своим отродьем: довольно было и одного такого, как он. Он не работал, потому что нужды в этом не было, и некому было его заставить, если не считать работой того, что по ночам он уходил из дому. Но даже и это он делал все реже, потому что когда люди вернулись к земле, в деревнях и городах снова водворился порядок, и бандиты ушли в горы на северо-запад, а он не пошел с ними, предпочитая жить щедротами Ван-Луна.

Сын дяди был словно бельмо на глазу Ван-Луна, он слонялся по всему дому, болтая, бездельничая и зевая, полураздетый даже среди дня.

Однажды, когда Ван-Лун пошел навестить среднего сына на хлебном рынке, он спросил его:

— Ну, сын мой, что ты скажешь о желании старшего брата, чтобы мы перебрались в город и сняли часть большого дома?

Средний сын к этому времени возмужал и стал обходительным, опрятным и похожим на других продавцов в лавке, он попрежнему был небольшого роста, и глаза у него были лукавые и кожа желтая, и он ответил вкрадчиво:

— Это превосходная вещь, и меня бы это очень устроило, потому что я мог бы тогда жениться и взять в дом жену, и мы все жили бы под одной кровлей, как делают в знатных семьях.

Ван-Лун еще не позаботился о браке среднего сына, потому что он был рассудительный и хладнокровный юноша и ничем еще не проявил охоты жениться, а у отца было много других хлопот. Теперь, однако, он сказал пристыженно, потому что чувствовал свою вину перед средним сыном:

— Ну, я уже давно говорю себе, что тебя следует женить, но все мешало то одно, то другое, и мне было некогда, а во время последнего голода было не до праздников… Но теперь все снова сыты, и я этим займусь.

И он втайне начал обдумывать, где ему искать невесту. Тогда средний сын сказал:

— Ну, что же, я непрочь жениться: это хорошее дело, — лучше, чем тратить деньги на потаскух, и человеку следует иметь сыновей. Только не бери мне жены из городского дома, как старшему брату, потому что она постоянно будет говорить о том, что было в доме ее отца, и заставит меня тратить деньги, а это мне будет досадно.

Услышав об этом, Ван-Лун удивился, потому что он не знал, что его невестка была такова, видел только, что она была женщина довольно красивая и старавшаяся соблюдать правила приличия. Но слова сына показались ему разумными, и он радовался, что сын его умен и умеет беречь деньги. Этого юношу он едва знал, потому что он рос слабым ребенком рядом с крепким старшим братом и не обращал на себя ничьего внимания ни в детстве, ни в юности, так что, отослав его в лавку, Ван-Лун постепенно забывал о нем и вспоминал только, если его спрашивали, сколько у него детей:

— У меня три сына.

Теперь он смотрел на юношу и видел его ровно остриженные волосы, напомаженные и плоские, опрятный халат из узорчатого серого шелка, видел ловкие движения и спокойные скрытные глаза и говорил себе в изумлении:

«И это тоже мой сын».

А вслух он сказал:

— Какую же тебе нужно невесту?

И молодой человек ответил спокойно и уверенно, словно он это обдумал заранее:

— Мне нужна деревенская девушка из зажиточной семьи, у которой не было бы бедных родственников, с хорошим приданым, не урод и не красавица, и хорошая стряпуха, которая, если на кухне и будут служанки, могла бы присмотреть за ними. И если она покупает рис, то она должна купить ровно столько, сколько нужно, и ни одной горсти больше, и если она покупает материю и кроит из нее одежду, то оставшиеся обрезки должны уложиться на ее ладони. Вот какая мне нужна!

Услышав эту речь, Ван-Лун изумился, тем более, что говорил ее юноша, жизни которого он не знал, хотя это и был его сын. Не такая кровь текла в его сильном теле, когда он был молод, и в теле его старшего сына. Однако он почувствовал уважение к мудрости своего сына и сказал, смеясь:

— Что же, я поищу такую девушку, и Чин тоже станет разыскивать ее по деревням.

Все еще смеясь, он вышел из лавки и пошел по той улице, где стоял большой дом, и в нерешительности остановился между каменными львами, а потом вошел, так как некому было его останавливать. И дворы были все те же, как и в то время, когда он разыскивал проститутку, боясь, что она собьет с толку его сына. Деревья были увешаны сохнущим бельем, и повсюду сидели женщины и сплетничали, тачая башмаки и протаскивая длинные иголки взад и вперед сквозь подошву, и голые, испачканные в пыли дети катались по мощенному плитами двору. И везде стоял запах, какой приносит с собой простой народ. И он взглянул на дверь, за которой жила потаскуха, но дверь была полуотворена, и теперь там жил какой-то старик. Ван-Лун порадовался этому и пошел дальше.

В старое время, когда здесь жила знатная семья, Ван-Лун почувствовал бы, что принадлежит к простонародью, и был бы против знатных, и боялся бы и ненавидел их. Но теперь, когда у него была земля и было серебро и золото, спрятанное в укромном месте, он презирал этих людей, которые копошились повсюду, и говорил себе, что они грязны, и пробирался между ними, подняв нос и едва дыша. И он презирал их и был против них, словно и сам принадлежал к знатному дому. Он пошел через дворы, хотя это было только из праздного любопытства, а не потому, что он принял какое-нибудь решение, но все же он шел дальше и дальше и в конце двора нашел запертую калитку, у которой дремала какая-то старуха. Он вгляделся и узнал в ней рябую жену бывшего привратника. Это удивило его, и он долго смотрел на привратницу, которую помнил еще нестарой и полной женщиной, а теперь видел перед собой изможденную, сморщенную и седую старуху с желтыми и расшатанными обломками зубов во рту. И, посмотрев на нее, он сразу понял, как быстро прошли годы, и сколько их прошло с тех пор, как он в молодости приходил сюда с первенцем-сыном на руках. И в первый раз в жизни Ван-Лун почувствовал, что старость подкрадывается к нему.

Тогда он сказал старухе со вздохом:

— Проснись и пусти меня в калитку.

Старуха заморгала и сказала, облизывая сухие губы:

— Мне приказано отпирать только тем, кто хочет снять внутренние дворы.

И Ван-Лун вдруг ответил:

— Что же, я, может быть, и сниму, если они мне понравятся.

Но он не сказал ей, кто он такой, а вошел за ней, хорошо помня дорогу.

Он шел за ней следом. На дворах было тихо. Вот и маленькая комната, где он оставил свою корзину, а вот и длинная веранда, поддерживаемая тонкими столбами, покрытыми красным лаком. Он вошел за ней следом в большую залу и сразу перенесся в прошлое, когда он стоял здесь, ожидая будущую жену, рабыню из этого дома. Перед ним возвышался большой резной помост, на котором сидела старая госпожа, хрупкое, изнеженное тело которой окутывал серебристый шелк.

Движимый какой-то неведомой силой, он подошел к нему и сел там, где она сидела, и, положив руку на стол, смотрел с возвышения на выцветшее лицо старухи, которая, моргая, вглядывалась в него и ждала, что он будет делать. И сердце его переполнилось удовлетворением, о котором он тосковал всю жизнь, сам того не зная. Он ударил по столу рукой и неожиданно сказал:

— Я сниму этот дом!

Глава XXIX

Если Ван-Лун решал что-нибудь сделать, он торопился выполнить свое решение. Чем больше он старился, тем нетерпеливее спешил покончить днем с делами, чтобы провести вечер мирно и праздно, смотря на заходящее солнце, или вздремнуть слегка после обхода своей земли. Он сказал старшему сыну о своем решении, велел молодому человеку покончить это дело и послал за средним сыном, чтобы он пришел и помог им перебраться. И как только сборы были кончены, они переехали: сначала Лотос и Кукушка со своими рабынями и пожитками, а потом старший сын Ван-Луна с женой, слугами и рабынями.

Но сам Ван-Лун не хотел уезжать сразу и оставил с собой младшего сына. Когда пришло время расстаться с землей, на которой он родился, оказалось, что не так легко сделать это, как он думал. И когда сыновья стали его уговаривать, он ответил:

— Ну, что же, приготовьте мне отдельный двор, и я перееду в какой захочу день. Может быть, накануне рождения моего внука. А если захочу, то вернусь к своей земле.

И когда они снова начали его уговаривать, он сказал:

— Остается моя бедная дурочка, и я не знаю, брать ее с собой или нет. А не взять нельзя: без меня некому даже посмотреть, сыта она или нет.

Ван-Лун сказал это в укор жене старшего сына, потому что она не хотела видеть дурочку около себя, а ломалась, привередничала и говорила:

— Такая, как она, совсем не должна была бы жить, и если я буду смотреть на нее, мой ребенок родится уродом.

Старший сын Ван-Луна помнил, что его жена не любит дурочки, и потому промолчал и не сказал ничего. Тогда Ван-Лун раскаялся в своем упреке и сказал кротко:

— Я перееду, когда найдется невеста для моего среднего сына, потому что удобнее оставаться здесь вместе с Чином, пока это дело не будет улажено.

Поэтому средний сын перестал его уговаривать. Кроме Ван-Луна с младшим сыном и дурочкой, в доме остались только дядя с женой и сыном и Чин с работниками. И дядя с женой и сыном перебрались на внутренний двор, где жила прежде Лотос, и забрали его себе. Но это не особенно огорчило Ван-Луна, так как он ясно видел, что дяде осталось прожить немного дней. Когда этот праздный старик умрет, кончатся обязанности Ван-Луна к старшему поколению, и если двоюродный брат не будет подчиняться, никто не осудит Ван-Луна если он его выгонит из дому. Чин перебрался в передние комнаты, и работники вместе с ним, а Ван-Лун с сыном и дурочкой жил в средних комнатах и нанял дородную женщину, жену одного из работников, прислуживать им.

И Ван-Лун спал, отдыхал и не заботился ни о чем. Он вдруг почувствовал большую усталость. В доме было тихо и мирно. Никто не беспокоил его, потому что младший сын, молчаливый юноша, сторонился отца, и Ван-Лун едва знал его: настолько молчалив был юноша.

Но в конце концов Ван-Лун отдохнул и велел Чину искать невесту для среднего сына. Чин от старости съежился и высох, как тростинка, но в нем еще оставалась сила старого и преданного пса. Ван-Лун не позволял ему работать мотыкой в поле или итти за плугом, и все же он был полезен, потому что присматривал за работниками и следил, как вешают и меряют зерно. Выслушав, чего хочет от него Ван-Лун, он умылся и, надев свой новый халат из синей бумажной материи, отправился по деревням. Там видел он многих девушек и наконец вернулся и сказал:

— Мне было бы легче выбрать жену для себя, чем для твоего сына. Но будь я молод и на месте твоего сына, я взял бы девушку за три деревни отсюда — это хорошая, веселая, заботливая девушка, и недостаток у нее только один: она смешлива. Отец ее согласен и даже рад породниться с твоей семьей через дочь. Но я сказал, что без твоего согласия не могу ничего обещать.

Ван-Луну показалось, что это достаточно хорошо, и так как ему не терпелось покончить с этим делом, он дал свое согласие, а когда были присланы бумаги, поставил на них свою подпись и, вздохнув с облегчением, сказал:

— Остался еще один сын, и я покончу со всеми этими свадьбами и женитьбами. Я рад, что близок мой отдых.

И, назначив день свадьбы, он отдыхал и дремал, сидя на солнце, как сидел прежде его отец.

Ван-Лун начал подумывать, не сдать ли дальние поля в аренду крестьянам, так как Чин стал слаб и стар, и сам он отяжелел от еды и старости, а третий сын был слишком молод, чтобы взять на себя ответственность.

Так и сделал Ван-Лун, и многие крестьяне из окрестных деревень приходили к нему снимать землю, договариваясь об арендной плате, и становились его арендаторами: половина урожая отходила к Ван-Луну как владельцу земли, а половина к арендатору за его труд; Ван-Лун обязывался доставлять условленное количество навоза и бобовых жмыхов и кунжутных отходов с маслобойни, после того как смолото будет кунжутное семя, а арендатор должен был поставлять разные овощи к столу Ван-Луна и его домашних.

И так как уже не было прежней нужды в его руководстве, Ван-Лун отправлялся иногда в город и спал во дворе, который велел для себя приготовить. Но с наступлением дня он возвращался к своей земле, проходя через ворота в стене, окружающей город, как только они отпирались на заре. Он вдыхал свежий запах полей и, возвращаясь на свою землю, радовался ей.

Потом, словно боги смягчились на этот раз и хотели приготовить ему мирную старость, сын его дяди, который не мог ужиться в доме, где стало тихо и не было женщин, кроме дородной служанки, жены одного из работников, услышал о войне на Севере и сказал Ван-Луну:

— Говорят, что к северу от нас идет война, я хочу воевать. Я пойду на войну, если ты дашь мне серебра на одежду, на постель и чужеземную огненную палку, которую носят на плече.

Сердце Ван-Луна подскочило от радости, но он искусно скрыл ее и начал притворно возражать:

— Ты единственный сын моего дяди, и после тебя некому продолжать его род, а мало ли что может случиться, если ты уйдешь на войну?

Но сын его дяди ответил, смеясь:

— Ну, я не дурак и не пойду туда, где моя жизнь будет в опасности. Если начнется сражение, я убегу и не вернусь, пока оно не кончится. Я хочу перемены, хочу попутешествовать и посмотреть чужие края, пока еще не состарился.

Ван-Лун охотно дал ему серебра, и, высыпая серебро в руку двоюродного брата, он думал: «Ну, если ему понравится воевать, конец этому проклятию в моем доме, потому что у нас всегда где-нибудь идет война. А может быть, его и убьют, если счастье мне не изменит: ведь иногда на войне убивают».

Он очень развеселился, хотя и скрывал это, стал утешать жену дяди, когда она заплакала, услышав об отъезде сына, подарил ей еще опиума и раскурил ей трубку, говоря:

— Наверное, он дослужится в армии до больших чинов, и, всем нам будет почет тогда.

Наконец он зажил спокойно, потому что кроме него в деревенском доме оставались только два дремлющих старика, а в городском доме приближался час рождения внука Ван-Луна.

Теперь Ван-Лун все дольше и дольше оставался в городском доме, расхаживал по дворам, неустанно размышляя о том, что случилось, и не переставая изумляться тому, что здесь, в этих дворах, где жила когда-то знатная семья Хуанов, живет теперь он со своей женой, и с сыновьями, и с их женами, а скоро родится ребенок у его сына и даст начало третьему поколению.

И он так возгордился, что ни один товар не был для него достаточно хорош, и он купил атласа и шелка для своей семьи, потому что нехорошо было видеть слуг в простых бумажных халатах рядом с резными стульями и столами из южного черного дерева. Он купил также хорошей бумажной материи, синей и черной, на халаты для рабынь, чтобы никто из них не ходил в рваной одежде. Так он сделал и был доволен, когда друзья его старшего сына, которыми тот обзавелся в городе, приходили во дворы, и гордился тем, что они все это видят.

И Ван-Лун полюбил тонкие блюда, и ему, который прежде довольствовался хорошим пшеничным хлебом с чесноком, теперь нелегко было угодить каким-нибудь кушаньем, когда он спал до позднего дня и не работал сам в поле. Он лакомился зимним бамбуком, икрой креветок, и южной рыбой, и моллюсками из южных морей, и голубиными яйцами, и всем, что придумали богачи для возбуждения ослабевшего аппетита. И его сыновья тоже ели, и Лотос с ними, а Кукушка, видя, что происходит, засмеялась и сказала:

— Что же, это похоже на старое время, когда я жила на этих дворах, только сама я увяла и высохла и не гожусь даже для старого господина.

При этих словах она лукаво посмотрела на Ван-Луна и снова засмеялась, а он притворился, что не слышит ее бесстыдных слов, хотя ему польстило сравнение со старым господином.

Так, проводя жизнь в праздности и роскоши, вставал он когда вздумает, и спал, сколько вздумает, и дожидался рождения внука. Однажды утром он услышал, как стонет женщина, и пошел во двор к старшему сыну. Сын встретил его и сказал:

— Час настал. Но Кукушка говорит, что это кончится не скоро, потому что у жены узкий таз и роды будут трудные.

Ван-Лун вернулся на свой двор и сел, прислушиваясь к крикам, и в первый раз за много лет он был испуган и нуждался в помощи какого-нибудь бога. Он встал и пошел в лавку, где продавались курения. Купив курительных палочек, он пошел в городской храм, где в золоченой нише восседает богиня милосердия, подозвал священника, дал ему денег и велел зажечь курения перед богиней.

— Хоть и не годится мне как мужчине делать это, — сказал он священнику, — но у меня рождается первый внук, и роды очень тяжелы для его матери: она горожанка, и таз у нее слишком узкий; а мать моего сына умерла, и в доме нет женщины, чтобы зажечь курения.

Потом, наблюдая, как священник ставит палочки перед богиней в полную пепла курильницу, он вдруг подумал со страхом: «А что, если это не внук, а девочка?» И промолвил торопливо:

— Если родится внук, я заплачу за новый красный халат для богини, но ничего не дам, если родится девочка!

Он вышел взволнованный, потому что до сих пор ему не приходило в голову, что может родиться не внук, а внучка, и он зашел купить еще курений. И хотя день был жаркий и на улице лежала пыль по колено, он все же пошел к маленькому деревенскому храму, где восседала чета богов, охранявшая поля и землю, поставил перед ними палочки, зажег их и пригрозил им:

— Ну, мы о вас заботились, — и мой отец, и я, и мой сын. А теперь тело моего сына дает отпрыск, и если у него родится не сын, а дочь, то ничего вам больше не будет!

И, сделав все, что мог, он вернулся домой и сел за стол. Ему хотелось, чтобы рабыня принесла ему чаю, а другая принесла бы смоченное в кипящей воде и выжатое полотенце, чтобы утереть лицо, но сколько он ни хлопал в ладоши, никто не являлся. Никто не обращал на него внимания, все бегали взад и вперед, а он не смел остановить кого-нибудь и спросить, какого пола родился ребенок, и родился ли вообще. Он сидел весь в пыли, усталый, и никто не заговаривал с ним.

Наконец, когда ему казалось, что скоро наступит ночь, — так долго он ждал, — вошла Лотос, покачиваясь на маленьких ножках, потому что стала очень толста, и, опираясь на Кукушку, сказала, громко смеясь:

— Ну, в доме твоего сына родился сын. И мать и сын живы. Я его видела: ребенок красивый и здоровый.

Тогда Ван-Лун тоже засмеялся, встал и, хлопнув в ладоши и снова засмеявшись, сказал:

— А я сидел здесь, словно у меня самого рождался первенец, не знал, что мне и думать, и боялся всего.

А потом, когда Лотос прошла в свою комнату, он снова сел, и задумался, и думал про себя:

«Я не боялся так, когда та, другая, рожала первенца, моего сына».

И он сидел молча, размышлял и вспоминал тот день: как она пошла в маленькую темную комнатку, и как всегда она одна рожала ему сыновей и дочерей, как после родов выходила в поле и работала рядом с ним. А эта, жена его сына, от родовых мук кричала, как ребенок, подняла на ноги всех рабынь в доме и заставила мужа стоять у своих дверей. И, словно давно забытый сон, он вспомнил, как О-Лан, отдыхая от работы в поле, кормила ребенка, и густое белое молоко струей лилось из ее груди и впитывалось в землю. И казалось, что это было так давно, словно никогда не бывало.

Тут вошел его сын, улыбающийся и торжественный, и сказал громко:

— Родился мальчик, отец мой. И теперь нам нужно найти женщину, чтобы кормить его грудью: я не хочу, чтобы красота моей жены поблекла от кормления и чтобы ее силы надорвались от этого. Ни одна воспитанная женщина в городе этого не делает.

И Ван-Лун сказал печально, хотя и сам не знал, что его печалит:

— Что же, пусть будет так, если она не может кормить своего ребенка.

Когда ребенку исполнился месяц, его отец, сын старого Ван-Луна, отпраздновал день его рождения, пригласив гостей из города: и родителей своей жены, и всех знатных горожан. И он велел выкрасить в алую краску много сотен куриных яиц и дарил их каждому гостю. И весь дом веселился и радовался, потому что мальчик был толстый и красивый; десятый день его жизни миновал, он остался в живых, страх за него прошел, и все радовались.

Когда праздник кончился, сын Ван-Луна пришел к отцу и сказал:

— Теперь, когда в доме живут три поколения, у нас должны быть таблички предков, как у всех знатных семей, и мы должны повесить таблички и молиться перед ними по праздникам, потому что мы теперь основали род.

Это очень понравилось Ван-Луну, и он приказал повесить в большом зале ряд табличек, и на одной из них было имя его дедушки, потом имя его отца; оставались пустые места для имен Ван-Луна и его сына, когда они умрут. А сын Ван-Луна купил курильницу и поставил ее перед табличками.

Когда это было кончено, Ван-Лун вспомнил о красном халате, который он обещал богине милосердия, и отправился в храм дать денег на халат. А потом, на обратном пути, словно боги не могут щедро дарить, не спрятав жала в подарке, к нему подбежал один из работников с поля и сказал ему, что Чин умирает от удара и просит Ван-Луна притти и повидаться с ним перед смертью. Ван-Лун, слушая задыхающегося гонца, закричал сердито:

— Должно быть, этим проклятым богам в храме завидно, что я дал красную одежду городской богине, и, должно быть, они не знают, что не властны над рождением, а только над землей.

И хотя обед дожидался его на столе, он не дотронулся до палочек. Лотос громко звала его вернуться и подождать, пока солнце не начнет клониться к западу, он не послушался ее и вышел из дому. Когда Лотос увидела, что он не обращает на нее внимания, она выслала за ним служанку с зонтом из промасленной бумаги, но Ван-Лун так бежал, что дородной служанке было трудно держать зонтик над его головой.

Ван-Лун прошел в ту комнату, где положили Чина, и громко спросил окружающих:

— Как это случилось?

Комната была полна работников, которые столпились вокруг Чина, и они отвечали смущенно и торопливо:

— Он сам хотел молотить, мы ему говорили… Там был новый работник… Он не так держал цеп, и Чин хотел показать ему… Тяжелая работа для старика…

Тогда Ван-Лун крикнул грозно:

— Приведите этого работника!

Они вытолкнули его вперед. Он, дрожа, стоял перед Ван-Луном, и голые его колени стукались друг о друга. Это был высокого роста, румяный, нескладный парень, передние зубы сильно выдавались у него над нижней губой, и глаза были сонные и круглые, словно бычьи. Но Ван-Лун не пожалел его. Он ударил работника по щекам, вырвав зонтик у рабыни и начал колотить им по голове работника. И никто несмел остановить Ван-Луна, чтобы гнев не вошел ему в кровь и не стал бы для него отравой. И деревенщина переносила это покорно, всхлипывая потихоньку и втягивая воздух сквозь зубы.

Тут Чин застонал на постели, куда его положили, и Ван-Лун бросил зонтик и закричал:

— Он может умереть, пока я колочу этого олуха!

Он сел рядом с Чином, взял его руку и держал ее: она была легкая, сухая и маленькая, как опавший дубовый лист, и трудно было поверить, что в ней течет кровь. Но лицо Чина, всегда бледное и желтое, теперь потемнело и покрылось пятнами, потому что вся его скудная кровь прилила к голове.

Его полуоткрытые глаза были застланы пеленой и не видели, и дыхание стало прерывистое. Ван-Лун наклонился к нему и сказал громко на ухо:

— Я здесь. Я куплю тебе гроб почти такой же, как у моего отца.

Но уши Чина были наполнены кровью, и он ничем не показал, что слышит Ван-Луна. Он тяжело дышал и умер, не приходя в сознание.

Когда он умер, Ван-Лун наклонился над ним и заплакал, как не плакал над собственным отцом. Он заказал самый хороший гроб, нанял священников для похорон и шел за гробом, облачившись в белый траур. Он заставил даже старшего сына носить белые повязки на щиколотках, словно умер близкий родственник, хотя сын жаловался и говорил:

— Он был только старший из слуг, и не годится носить траур по слуге.

Но Ван-Лун заставил его носить траур три дня. И если бы это зависело только от Ван-Луна, он похоронил бы Чина за стеной, где лежали его отец и О-Лан. Но сыновья не хотели этого, жаловались и говорили:

— Неужели нашей матери и деду лежать рядом со слугой? И нам тоже, когда мы умрем?

Тогда Ван-Лун похоронил Чина у входа в ограду, потому что не мог спорить с ними и хотел покоя в доме на старости лет. Он утешился тем, что сделал, и сказал:

— Что же, так и следует, потому что он всегда охранял меня от всякого зла.

И он завещал сыновьям похоронить его рядом с Чином, когда он умрет.

Теперь реже, чем когда-либо, Ван-Лун ходил осматривать свои земли, потому что без Чина ему было тяжело ходить одному, и он устал от трудов, и кости у него ныли, когда он ходил по неровным полям. И он сдал в аренду почти всю свою землю; а люди брали ее охотно, так как было известно, что это хорошая земля. Но Ван-Лун не хотел и слышать о продаже хотя бы пяди земли и только сдавал ее по условленной цене не дольше, чем на год. Так он чувствовал, что она вся его и все еще у него в руках. Он приказал одному из работников с женой и детьми жить в деревенском доме и заботиться о двух стариках, нашедших забвение в опиуме. И, поймав пытливый взгляд младшего сына, он сказал:

— Ну, ты можешь перебраться со мной в город, и дурочку я тоже возьму: она будет жить вместе со мной на моем дворе. Теперь, когда Чина не стало, бедной дурочке будет худо: некому ей будет пожаловаться, что ее бьют или плохо кормят. И некому учить тебя всему, что касается земли, теперь, когда Чина не стало.

И Ван-Лун взял младшего сына и дурочку с собой и после того редко оставался подолгу в деревенском доме.

Глава XXX

Теперь Ван-Луну казалось, что ему нечего больше желать в жизни: можно было сидеть на солнце рядом с дурочкой, курить трубку и наслаждаться покоем, так как землю его обрабатывают и деньги идут ему в руки без всякой заботы.

Так это и могло бы быть, если бы не его старший сын, который не довольствовался тем, что все идет благополучно, а хотел большего. Он пришел к отцу и сказал:

— Нам нужны для этого дома разные вещи, и не следует думать, что мы можем считаться знатной семьей только потому, что живем на этих дворах. До свадьбы моего брата осталось только шесть месяцев, а у нас недостает стульев, чтобы усадить гостей, недостает чашек, недостает столов, всего недостает в этом доме. А кроме того, позор, что гостям придется проходить через большие ворота и через всю эту толпу простонародия, от которой только шум и дурной запах. А когда брат женится и у нас с ним будут дети, то нам самим понадобятся передние дворы.

Ван-Лун посмотрел на сына, стоявшего перед ним в красивой одежде, и, закрыв глаза, проворчал, сильно затянувшись трубкой:

— Ну, чего тебе, чего еще?

Молодой человек видел, что он уже надоел отцу, но сказал упрямо, слегка повысив голос:

— Я говорю, что нам нужны передние дворы и нам нужно все, что подобает семье с такими деньгами и с такой хорошей землей, как у нас.

Тогда Ван-Лун проворчал, не выпуская трубки изо рта:

— Земля моя, а ты к ней ни разу не приложил рук.

— Отец мой! — закричал молодой человек, — ты сам хотел, чтобы я стал ученым, а когда я стараюсь вести себя, как подобает сыну землевладельца, ты бранишь меня и хочешь сделать из нас с женой каких-то батраков.

И молодой человек отвернулся стремительно, сделав вид, что хочет разбить голову об искривленную сосну, которая росла посреди двора.

Ван-Лун испугался, как бы молодой человек не повредил себе, потому что он всегда был горячего нрава, и закричал:

— Делай, как хочешь, делай, как хочешь, только оставь меня в покое!

Услышав это, сын быстро вышел, боясь, как бы отец не передумал, и был очень доволен. Нимало не мешкая, он купил столы и стулья из Сунчжоу, резные и гнутые, и занавеси из красного шелка, чтобы повесить их над входом, и вазы, большие и малые, и купил изображения многих прекрасных женщин, чтобы повесить их на стены, и привез диковинные скалы, чтобы украсить ими свой двор, как украшают дворы на Юге, и над всем этим он хлопотал много дней.

Со всей этой возней и хлопотами ему приходилось много раз на дню проходить через передний двор, и, проходя мимо простого народа, он задирал нос, потому что терпеть его не мог. И жильцы во дворе смеялись ему вслед и говорили:

— Он забыл, как пахнет навоз на дворе у его отца!

Но все же никто не осмеливался сказать ему это в лицо, потому что он был сын богача.

Наступил праздник, когда пересматривается и назначается вновь арендная плата, и эти простые люди узнали, что плата за комнаты и дворы, где они живут, очень повысилась, потому что кто-то другой соглашается платить больше, и им пришлось съехать со двора. Потом они узнали, что это сделал сын Ван-Луна, хотя он был хитер и, ничего не сказав им, письменно договорился об этом с сыном старого Хуана, который жил в этим краях; а этот сьн старого господина заботился только о том, как бы получить за свой дом побольше денег.

Простому люду пришлось выбираться, и они выбирались с бранью и жалобами на то, что богачи могут делать, что хотят. Они собрали свой жалкий скарб и ушли, полные злобы, и ворчали, что придут когда-нибудь обратно, как приходят бедняки, когда богачи становятся слишком богаты.

Но ничего этого не слышал Ван-Лун, потому что он был на внутренних дворах и выходил редко: он спал, ел и отдыхал на старости лет, и поручил это дело старшему сыну. А сын его позвал плотников и искусных каменщиков, и они поправили комнаты и лунные ворота, разрушенные простонародьем; и он снова выкопал пруды и купил пятнистых и золотых рыбок, чтобы пустить их туда. И когда все было готово и украсилось, насколько он понимал красоту, он посадил лотосы, и лилии в прудах, и индийский бамбук с красными ягодами, и все другое, что он мог припомнить из виденного им на Юге.

Жена его вышла посмотреть, что он сделал, и они вдвоем прошлись по всем дворам и комнатам, и она говорила, что недостает того-то и того-то, и он внимательно прислушивался к ее словам, чтобы все это исправить.

Люди на городских улицах услыхали обо всем, что сделал сын Ван-Луна, и стали говорить о том, что делается в доме Хуанов теперь, когда там снова живет богач. И люди, которые звали его «Ван-крестьянин», теперь стали звать его «Ван-воротила», или «Ван-богач».

Деньги на все это уходили из рук Ван-Луна, и он сам не знал, когда и сколько истрачено, потому что приходил старший сын и говорил:

— Мне нужно сто серебряных монет.

Или:

— Вот хорошие ворота. Починка обойдется совсем дешево, и они будут, как новые.

Или:

— А вот здесь нужно поставить длинный стол.

И Ван-Лун курил и отдыхал, сидя во дворе, и отдавал ему серебро, монету за монетой, потому что он без труда получал серебро с земли после каждого урожая, когда бы оно ему ни понадобилось, и ему не жаль было с ним расставаться.

Он так и не узнал бы, сколько дает, если бы его средний сын не пришел к нему во двор однажды утром, когда солнце едва поднялось над стеной, и не сказал:

— Отец мой, разве не будет конца этому швырянью деньгами? Да и к чему нам жить во дворце? Если бы эти деньги отдать в рост из двадцати процентов, они принесли бы немало серебра, — а какая польза от всех этих прудов и цветущих деревьев, которые не приносят даже плода, и от всех этих никчемных лилий?

Ван-Лун видел, что братья еще будут ссориться из-за этого и сказал торопливо, чтобы его оставили в покое:

— Ведь это все в честь твоей свадьбы.

Тогда молодой человек ответил, улыбаясь кривой и вовсе невеселой улыбкой:

— Странно, что свадьба стоит в десять раз дороже невесты. Ведь это наше наследство, которое должно быть поделено между нами, когда ты умрешь, тратится теперь зря ради того только, чтобы тешить гордость моего старшего брата.

Ван-Лун знал упорство своего среднего сына, знал, что его не переспоришь, и потому сказал торопливо:

— Хорошо, хорошо, я положу этому конец, я поговорю с твоим братом и закрою свою руку. Довольно. Ты прав.

Молодой человек принес с собой список, где было записано, на что истрачены деньги его братом. Ван-Лун увидел, какой длинный был этот список, и сказал поспешно:

— Я еще не ел, а я уже стар и чувствую слабость по утрам, пока не поем. Отложим до другого раза.

Он повернулся и пошел в свою комнату, прекратив этот разговор.

Но в тот же вечер он обратился к старшему сыну и сказал ему:

— Кончай красить и полировать. Довольно! Мы ведь все-таки крестьяне.

Но молодой человек ответил с гордостью:

— Нет, мы не крестьяне. В городе нас начинают называть «знатное семейство Ван». Нам подобает вести жизнь, достойную этого имени, и если мой брат ценит деньги только ради них самих, то нам с женой придется поддержать честь имени.

Ван-Лун не знал, что люди так называют его дом, потому что, состарившись, он редко бывал в чайных домах и еще реже на хлебном рынке, с тех пор, как там был его средний сын и вел за него дела. Но втайне ему это польстило, и он сказал:

— Так что ж, даже знатные семьи ведут свое начало от земли, и корни их в земле.

Но молодой человек ответил бойко:

— Да, но они подымаются над землей. Они ветвятся и приносят цветы и плоды.

Ван-Луну не понравилось, что сын отвечает ему так бойко и свободно, и он прикрикнул:

— Я сказал то, что сказал. Перестань швырять серебро. А корни, чтобы принести плод, должны глубоко врасти в землю.

Настал вечер, и Ван-Луну хотелось, чтобы сын ушел с этого двора к себе. Ему хотелось, чтобы сын ушел и оставил его в покое, ему хотелось побыть в сумерках одному. Но сын не давал ему покоя. Этот сын готов был слушаться отца, потому что он был доволен комнатами и дворами, по крайней мере сейчас, и сделал то, что хотел, но все же он начал снова:

— Пусть этого будет довольно, но есть еще другое дело.

Тогда Ван-Лун швырнул трубку на землю и закричал:

— Неужели меня никогда не оставят в покое?

Но молодой человек продолжал упрямо:

— Это не для меня, и не для моего сына, а для моего младшего брата, который приходится тебе сыном. Не годится ему расти невеждой. Нужно его чему-нибудь учить.

Ван-Лун взглянул в удивлении, потому что это была новость. Он давно уже решил, чем должна быть жизнь его младшего сына, а теперь сказал:

— Моим домашним незачем больше набивать головы иероглифами. Довольно и двоих ученых. А к нему перейдет земля после моей смерти.

— Да, но от этого он плачет по ночам, и от этого он бледен и тонок, словно тростинка, — отвечал старший брат.

Ван-Луну и в голову не приходило спрашивать младшего сына, как он хочет устроить свою жизнь, потому что он решил, что один из сыновей останется на земле. Слова старшего сына ошеломили его, и он замолчал. Он медленно подобрал трубку с земли, раздумывая о младшем сыне. Это был юноша, не похожий на братьев, молчаливый, как его мать, и потому, что он был молчалив, никто не обращал на него внимания.

— Ты это от него слышал? — неуверенно спросил Ван-Лун старшего сына.

— Спроси его сам, отец, — ответил молодой человек.

— Да, но один из моих сыновей должен быть на земле! — вдруг начал Ван-Лун, повысив голос.

— Почему, отец? — возразил молодой человек. — Ты богат, и твоим сыновьям незачем походить на рабов. Это не годится. Люди скажут, что у тебя злое сердце. «Вот человек, который сделал своего сына батраком, а сам живет, словно князь». Вот что скажут люди.

Молодой человек говорил с умыслом, так как знал, что его отец очень заботится о том, что скажут о нем люди, и продолжал:

— Мы могли бы нанять для него учителя или послать его в школу на Юг, и так как у тебя есть помощники в доме — я и мой средний брат, — то юноша может выбрать то, что ему нравится.

И Ван-Лун сказал наконец:

— Пошли его ко мне.

Через некоторое время вошел третий сын и остановился перед отцом. Ван-Лун посмотрел на него, желая понять, что он такое. И он увидел высокого и стройного юношу, не похожего ни на мать, ни на отца, но серьезного и молчаливого, как мать. Он был красивее матери и гораздо красивее всех детей Ван-Луна, кроме второй дочери, которая ушла в семью мужа и больше не принадлежала к дому Ванов. Но лоб юноши пересекали, портя его красоту, густые черные брови, слишком густые и черные для его молодого лица, и когда он хмурился, — а хмурился он часто, — эти черные брови сходились на переносице широкой прямой полосой. Ван-Лун пристально посмотрел на сына и, разглядев его как следует, сказал:

— Твой старший брат говорит, что ты хочешь научиться читать.

И мальчик ответил, едва шевеля губами:

— Да.

Ван-Лун вытряхнул золу из трубки и медленно набил ее свежим табаком, прижимая его большим пальцем.

— Что же, должно быть, это значит, что ты не хочешь работать на земле и у меня не будет сына на земле, хоть сыновей у меня больше, чем нужно.

Он сказал это с горечью, но мальчик ничего не ответил. Он стоял, прямой и неподвижный, в длинной белой одежде из летнего полотна. Ван-Луна наконец рассердило его молчание, и он крикнул:

— Что ты молчишь? Правда ли, что ты не хочешь работать на земле?

И снова мальчик промолвил одно только слово в ответ:

— Да.

И Ван-Лун, смотря на него, сказал себе наконец, что ему не под силу справиться с сыновьями на старости лет, что они ему в тягость, и он не знает, что с ними делать, и снова он крикнул, чувствуя, что сыновья обидели его:

— Что мне до того, что ты делаешь? Ступай прочь от меня!

Тогда мальчик быстро вышел, а Ван-Лун сидел один и говорил себе, что его дочери лучше сыновей: одной из них, бедной дурочке, ничего не нужно, кроме чашки риса да лоскутка, которым она играет, а другая — замужем и ушла из его дома. И сумерки сгустились над двором и окутали его, сидящего в одиночестве.

Тем не менее Ван-Лун позволил сыновьям делать по их желанию, как и всегда, когда проходил его гнев, и он позвал старшего сына и сказал ему:

— Найми учителя младшему брату, если он этого хочет, и пусть делает, что ему нравится, лишь бы не беспокоил меня.

И он позвал среднего сына и сказал:

— Так как мне не суждено иметь сына на земле, ты должен заботиться об арендной плате и о серебре, которое получается с земли после каждой жатвы. Ты знаешь вес и меру и будешь моим управляющим.

Средний сын был доволен, так как это значило, что деньги будут проходить через его руки; он узнает, по крайней мере, сколько получается денег, и сможет пожаловаться отцу, если в доме будут тратить больше, чем следует.

Этот средний сын казался Ван-Луну более чужд, чем другие сыновья, так как даже в день свадьбы он заботливо рассчитывал деньги, которые тратились на кушанья и вина и заботливо разделил столы, оставив лучшие кушанья и вина для своих городских друзей, которые знали толк в еде, а для приглашенных арендаторов и крестьян он расставил столы на дворах и угощал их кушаньями и винами похуже, потому что каждый день они ели грубую пищу и все, что было хоть чуть получше, было для них очень хорошо. И средний сын принимал деньги и подарки, которые приносили ему, и дарил рабыням и служанкам самое меньшее, что можно было им дать, так что Кукушка начала насмехаться, когда он положил ей в руку две жалких серебряных монеты, и сказала во всеуслышание:

— Настоящая знатная семья не станет так скупиться на серебро, и видно, что эта семья здесь не на своем месте.

Старший сын услышал это и устыдился, и, боясь ее языка, он потихоньку дал ей еще серебра и рассердился на среднего брата. Так нелады между братьями не прекращались даже в самый день свадьбы, когда гости уже сидели за столом и носилки невесты вносили в ворота.

Из своих друзей старший брат пригласил на пир очень немногих, не самых важных, потому что стыдился скупости брата и потому что невеста была деревенская девушка. Он стоял в стороне, презрительно усмехаясь, и говорил:

— Ну, мой брат выбрал глиняный горшок, тогда как по состоянию отца он мог бы взять нефритовую чашу.

И он держался презрительно и кивнул натянуто, когда чета подошла и поклонилась ему с женой, как старшим брату и сестре. И жена старшего брата держалась чопорно и надменно и ответила на их поклон самым легким кивком, какой мог считаться для нее приличным.

Казалось, что ни один из тех, кто жил во дворах, не был вполне спокоен и доволен, кроме маленького внука, который родился у Ван-Луна. Даже сам Ван-Лун, просыпаясь в тени полога большой резной кровати, на которой он спал в своей комнате, рядом с двором, где жила Лотос, — даже он, просыпаясь, иногда старался представить себе, что он снова в простом и темном доме с глинобитными стенами, где можно было выплеснуть холодный чай на пол, не боясь забрызгать резную кровать, и где стоило сделать один шаг, чтобы очутиться в поле.

Сыновья Ван-Луна жили в непрерывной тревоге: старший сын боялся, как бы не истратить слишком мало и не унизить себя в чужих глазах, и как бы крестьяне не вошли в большие ворота в то время, когда в гостях сидит кто-нибудь из горожан, и не осрамили их перед гостем; средний сын боялся расточительства и лишних трат, а младший сын старался нагнать потерянное в деревне время.

И только один из всех был доволен своей жизнью и бегал по дворам, нетвердо держась на ножках, и это был сын старшего сына. Этот крошка не знал никакого дома, кроме большого, и для него он был ни велик, ни мал, а только его дом, где были и отец, и мать, и дедушка, и все, кто жили для того, чтобы служить ему. И только в нем Ван-Лун находил отраду, никогда не уставал смотреть на него, и улыбаться ему, и поднимать его, если он падал. Он вспомнил и то, что делывал его отец, и, обвязывая ребенка поясом, с радостью водил его, не давая ему упасть, и они переходили из одного двора в другой. Ребенок указывал пальцем на мелькающих в пруду рыбок и, болтая без умолку, срывал головки цветов, и ему было хорошо среди всего окружающего. И только с ним Ван-Лун находил покой.

Но кроме него были и еще дети. Жена старшего сына была верна своему долгу и зачинала и рожала, зачинала и рожала неизменно и верно, и у каждого ребенка, который рождался, была своя рабыня. И Ван-Лун с каждым годом видел все больше детей во дворах и все больше рабынь, так что, когда ему говорили: «Скоро прибавится еще один рот на дворе старшего сына», он только смеялся и говорил:

— Э-э, что же, риса хватит на всех, потому что у нас хорошая земля.

И он был доволен, когда жена второго сына тоже родила в свое время, и родила сначала девочку, как и подобало и как следовало сделать из уважения к старшей невестке. Через пять лет у Ван-Луна было уже четыре внука и три внучки, и дворы постоянно оглашались их смехом и плачем.

Пять лет ничего не значат в жизни человека, если только он не слишком молод и не слишком стар. И хотя они дали Ван-Луну внуков, они же унесли старого сновидца, курильщика опиума, его дядю, о котором он почти забыл, заботясь только о том, чтобы он со старухой-женой был сыт и одет, и курил сколько хочет опиума.

Зима пятого года была очень холодная, самая холодная зима за тридцать лет. И в первый раз на памяти Ван-Луна ров у городской стены замерз, и люди ходили по льду из города и в город. Ледяной ветер, не переставая, дул с северо-востока, и ничем нельзя было согреться: не помогали никакие одежды из козьих шкур и мехов. В каждой комнате большого дома пылали жаровни с углями, и все же было так холодно, что можно было видеть человеческое дыхание.

Дядя Ван-Луна и его жена давно уже высохли от куренья и лежали день за днем на постели, неподвижные, как колоды, и в крови их не оставалось тепла. Ван-Лун услышал, что дядя его не может даже сесть в постели и кашляет кровью, как только пошевельнется. Ван-Лун пошел посмотреть на него и увидел, что старику осталось жить немного часов. Тогда Ван-Лун купил два гроба из хорошего дерева, но не самые дорогие, и велел поставить их в комнату, где лежал его дядя, чтобы старик видел их и мог умереть спокойно, зная, что есть куда положить его кости. И дядя прошептал дрожащим голосом:

— Ты мне сын и ближе, чем мой собственный бродяга.

А старуха сказала, хотя она все же была крепче мужа:

— Если я умру до возвращения сына, обещай мне найти для него хорошую девушку, чтобы он мог родить нам внуков.

И Ван-Лун обещал это. В какой час скончался его дядя, Ван-Лун не знал, узнал только, что однажды вечером служанка понесла ему чашку с супом и нашла его мертвым. Ван-Лун похоронил его в жестокую стужу, и ветер в тот день дул над землей, неся целые тучи снега. Он похоронил его в семейной ограде, рядом со своим отцом, немного ниже отцовой могилы и выше того места, где будет лежать он сам.

Потом Ван-Лун велел сделать траурные одежды для всей семьи, и они носили траур в течение года, не потому, что кого-нибудь вправду огорчила смерть старика, который всю жизнь был для них обузой, а потому, что в знатных семьях полагалось так делать, если умирал родственник.

Ван-Лун взял вдову дяди в город, чтобы не оставлять ее одну, отвел ей отдельную комнату в конце дальнего двора и велел Кукушке присматривать за рабыней, которая за ней ходила. Старуха сосала трубку с опиумом и, лежа на кровати, спала целыми днями и была очень довольна. И гроб стоял рядом с ней, чтобы она могла смотреть на него и утешаться.

И Ван-Лун приходил в изумление, вспоминая, как он боялся когда-то толстой и неряшливой деревенской женщины, праздной и шумливой, той самой, которая теперь лежала сморщенная, желтая и безмолвная, такая же сморщенная и желтая, какой была старая госпожа дома Хуанов.

Глава XXXI

Всю свою жизнь Ван-Лун слышал, что где-нибудь идет война, но ему не приходилось видеть ее вблизи, кроме одного раза, когда он был еще молод и зимовал в южном городе. Война никогда не подходила к нему близко, хотя он часто слыхивал от людей еще в то время, когда был ребенком: «В этом году идет война на Западе» или: «Война на Востоке и Северо-востоке».

И для него война была похожа на землю, на небо и воду, — никто не знал, почему она существует, знали только, что она есть. Время от времени мужчины говорили: «Мы пойдем на войну». Они говорили это, когда им приходилось голодать, и они думали, что лучше быть солдатами, чем нищими, а иногда люди говорили так, если не могли ужиться дома, как говорил это сын дяди. Но как бы то ни было, война всегда шла где-нибудь далеко. И вдруг война захватила всю округу, словно налетевший с неба вихрь.

И первый раз Ван-Лун услышал об этом от среднего сына, который пришел однажды с рынка есть рис и сказал отцу:

— Цены на зерно сразу повысились, потому что к югу от нас идет война, и с каждым днем армия подходит все ближе и ближе. Нам нужно придержать наши запасы зерна, потому что цены будут все расти и расти, по мере того как армия подходит к нам ближе, и мы сможем продать зерно за хорошую цену.

Ван-Лун ел и слушал его речь, а потом сказал:

— Что же, это любопытно, и я с удовольствием посмотрю, что такое война, потому что всю жизнь я слышал о ней, а видеть — никогда не видел.

И тогда он вспомнил, как боялся когда-то, что его заберут на войну; но теперь он был для этого слишком стар, а кроме того, он был богат, а богатым нечего бояться. И он не обратил на это большого внимания и чувствовал только легкое любопытство, и сказал среднему сыну:

— Поступай с зерном, как находишь нужным. Оно в твоих руках.

В следующие за этим дни он играл с внуками, если ему этого хотелось, и спал, и ел, и курил, и иногда ходил посмотреть на свою дурочку, которая сидела в дальнем углу двора.

Однажды, в начале весны, надвигаясь с северо-востока, словно саранча, в город вошла целая орда. В одно ясное и солнечное весеннее утро маленький внук Ван-Луна стоял у ворот с одним из слуг и смотрел на проходящих, и, увидав бесконечные ряды людей, одетых в серое, он бегом бросился к дедушке и закричал:

— Смотри, что идет, дед!

Тогда Ван-Лун вышел с ним к воротам, чтобы позабавить его и увидел, что толпа заполняет улицу, заполняет город. И Ван-Луну казалось, что померк солнечный свет и воздуха нехватает, потому что несметная орда одетых в серое людей тяжелым и мерным шагом проходила через город. Тогда Ван-Лун вгляделся пристально и увидел, что каждый из них держал какое-то оружие с торчащим на конце ножом, и что лица у них всех были свирепые, грозные и грубые, и хотя некоторые были совсем юны, они были такие же.

Увидев их лица, Ван-Лун поспешно привлек к себе мальчика и прошептал:

— Войдем и запрем ворота. Это нехорошие люди, мое сердечко, и смотреть на них нечего.

Но не успел он повернуться, как один из толпы увидел его и окликнул:

— Эй, племянник моего отца!

Ван-Лун оглянулся на этот зов и увидел сына дяди: он был одет, как и другие, в серое и покрыт пылью, но лицо у него было самое свирепое и грубое из всех.

И он резко засмеялся и обратился к своим товарищам:

— Здесь нам можно остановиться, друзья, потому что это богач и мой родственник!

Ван-Лун остолбенел от страха, и орда бросилась мимо него в его собственные ворота, и он беспомощно стоял посреди. Она растеклась на дворам, словно грязная и мутная вода, заполнив каждый угол и каждую щель. И люди ложились прямо на полу, черпали воду из прудов горстями и пили, и стучали ножами о резные столы, и плевали, куда вздумается, и окликали друг друга.

Тогда Ван-Лун, в отчаянии от того, что случилось, побежал с ребенком искать старшего сына. Он вошел к нему во двор. Сын его сидел, читая книгу, и встал, увидев отца, и когда он услышал то, что, задыхаясь, рассказал ему Ван-Лун, он застонал и вышел.

Увидев двоюродного брата, он не решился ни выбранить его, ни заговорить с ним вежливо. И, посмотрев на орду, он простонал, обернувшись к отцу:

— Они все с ножами!

И тогда он заговорил вежливо:

— Добро пожаловать домой, двоюродный брат!

А двоюродный брат сказал, широко ухмыляясь:

— Я привел с собой гостей!

— Добро пожаловать, раз это твои гости, — отвечал старший сын Ван-Луна. — Мы приготовим обед, чтобы они могли поесть на дорогу.

А двоюродный брат ответил, все еще ухмыляясь:

— Что же, готовьте, только не торопитесь, так как мы отдохнем несколько дней, а то и месяц, а то и год, потому что перед походом нас расквартируют в городе.

Когда Ван-Лун с сыном услышали это, они едва могли скрыть свое уныние, и все же его нужно было скрывать, потому что повсюду во дворе сверкали ножи. И они улыбались жалкой, вымученной улыбкой и говорили:

— Мы счастливы… мы счастливы…

Старший сын сделал вид, что ему нужно пойти распорядиться, и взял отца за руку. Оба они бросились на внутренний двор, и старший сын задвинул дверь засовом, и тогда отец с сыном растерянно посмотрели друг на друга, не зная, что им делать. Потом прибежал средний сын и начал стучать в дверь, и когда они отворили ему, он вбежал, споткнувшись впопыхах, и произнес, задыхаясь:

— Везде стоят солдаты, в каждом доме, даже в домах бедняков. И я прибежал сказать вам, чтобы вы не противились, потому что сегодня один продавец в моей лавке, — я его хорошо знаю: каждый день мы стояли рядом за прилавком, — услышал об этом и пошел домой, а там были солдаты в каждой комнате, даже в той, где лежала его больная жена; он начал с ними спорить, и они проткнули его ножом так легко, словно кусок сала, и нож вышел с другой стороны! Чего бы они ни захотели, нужно давать. Будем только молиться, чтобы армия поскорее прошла дальше.

И все трое мрачно взглянули друг на друга и подумали о своих женах и об этих здоровых и голодных мужчинах. И старший сын подумал о своей красивой, благонравной жене и сказал:

— Нужно собрать всех женщин на внутренний двор, и стеречь их днем и ночью, и держать ворота на запоре, и приготовить «ворота мира», чтобы их можно было открыть в любую минуту.

Так они и сделали. Они собрали женщин и детей и перевели их на внутренний двор, где до сих пор жила одна Лотос с Кукушкой и служанками, и там они стали жить в тесноте и неудобстве. Старший сын и Ван-Лун стерегли ворота днем и ночью, и средний сын приходил, когда мог, и они стерегли ночью так же зорко, как и днем.

Но оставался еще двоюродный брат, и, никто из них не смел его сторониться, и он стучался в калитку, и входил, и расхаживал по двору, когда хотел, держа в руке раскрытый, сверкающий нож. Старший сын ходил за ним по пятам, с озлобленным лицом, но не смея сказать ни слова, потому что нож у него был раскрыт и сверкал, а двоюродный брат все разглядывал пристально и хвалил каждую из женщин.

Он посмотрел на жену старшего сына, засмеялся хриплым смехом и сказал:

— Ну, тебе попался лакомый кусочек, — горожанка, и ножки у нее маленькие, как бутоны лотоса!

А жене второго сына он сказал:

— Ну, а это ядреная красная редиска из деревни — хороший кусок говядины!

Он сказал это потому, что женщина была полна, и румяна, и широка в кости, но все же миловидна. И в то время, как жена старшего сына сжалась под его взглядом и закрыла лицо рукавом, эта открыто рассмеялась, будучи добродушной и веселой женщиной, и ответила бойко:

— Что же, некоторые мужчины любят горькую редиску и красную говядину.

И двоюродный брат отозвался проворно:

— Я как раз из таких! — и попытался схватить ее за руку.

Старший сын сгорел со стыда при таком заигрывании между мужчиной и женщиной, которые не должны были бы даже разговаривать друг с другом, и взглянул на жену, потому что ему стыдно было за двоюродного брата и невестку перед женой, которая была лучше воспитана, чем он сам. И двоюродный брат, заметив, что он боится жены, сказал лукаво:

— Ну что же, я бы скорее стал есть каждый день говядину, чем холодную и невкусную рыбу, вроде вот этой!

При этих словах жена старшего сына с достоинством поднялась и удалилась во внутренние покои. Двоюродный брат бесстыдно засмеялся и сказал, обращаясь к Лотосу, которая сидела и курила свой кальян:

— Эти горожанки уж очень ломаются, не так ли, старая госпожа?

Потом он пристально посмотрел на Лотос и сказал:

— Ну, старая госпожа, если бы я не знал, что мой родственник Ван-Лун богат, я догадался бы об этом, взглянув на тебя: тебя разнесло горой! Ты, должно быть, ела вволю. Только у богачей бывают такие толстухи-жены.

Лотосу очень польстило, что он зовет ее старой госпожой, потому что так величают только женщин из знатных семей. Она засмеялась густым, рокочущим в ее жирном горле смехом. И, выдув золу из трубки, дала рабыне набить ее снова и, обратившись к Кукушке, сказала:

— Этот бесстыдник любит пошутить!

Говоря это, она игриво посмотрела на двоюродного брата, хотя теперь, когда глаза у нее стали маленькие, совсем не похожие на абрикос, и заплыли жиром, эти взгляды потеряли прежнюю выразительность. И, встретив ее взгляд, двоюродный брат бурно расхохотался и вскричал:

— Ну, она все такая же потаскуха!

И все это время старший сын стоял молча, сдерживая гнев.

Когда двоюродный брат все осмотрел, он пошел навестить свою мать, и Ван Лун проводил его к ней. Она лежала на кровати и так крепко спала, чго сын едва мог ее добудиться, но все же разбудил, постучав ружьем о плиты пола у ее изголовья. Она проснулась и сонно смотрела на него, и он сказал в нетерпении:

— Твой сын здесь, а ты все никак не проспишься!

Она поднялась с постели, стала всматриваться в него и сказала в изумлении:

— Мой сын… это мой сын… — и долго не сводила с него глаз.

Наконец, словно не зная, что еще сделать, предложила ему трубку опиума, как будто бы не могла придумать ничего лучше, и сказала рабыне, которая ходила за ней:

— Приготовь ему трубку!

Он, в изумлении глядя на нее, он сказал:

— Не нужно, не хочу.

Ван-Лун, который стоял у постели, вдруг испугался, что он обратится к нему и скажет: «Что ты сделал с моей матерью, что она высохла и пожелтела, и вся ее толщина пропала?» и Ван-Лун поторопился сказать:

— Мне хотелось бы, чтобы она курила меньше, потому что на опиум для нее идет целая горсть серебра в день; но она стара, и мы не смеем ей перечить.

Он говорил, вздыхая, и исподтишка поглядывал на сына дяди, но тот молчал и в изумлении смотрел, что стало с его матерью, и когда она снова упала на постель и заснула, он встал и вышел, стуча сапогами и опираясь на ружье, как на палку.

Никого из всей орды бездельников на внешних дворах Ван-Лун с семьей не боялся и не ненавидел так, как двоюродного брата, несмотря на то, что солдаты обрывали сливовые деревья и цветущие кусты миндаля и ломали их, как вздумается, и портили тонкую резьбу стульев тяжелыми кожаными сапогами, и засорили нечистотами пруды, где плавали золотые и пятнистые рыбки, так что рыбки издохли и гнили в воде, плавая на поверхности кверху белым брюшком.

Двоюродный брат приходил и уходил, когда вздумает, и приставал к рабыням. И Ван-Лун с сыновьями смотрели друг на друга воспаленными и ввалившимися глазами, так как боялись уснуть хоть на минуту.

Потом Кукушка увидела это и сказала:

— Остается только одно: дать ему рабыню, и пусть тешится ею, пока он здесь, а не то он возьмет, что не полагается.

И Ван-Лун с жаром ухватился за ее слова, ему казалось, что дольше он не вынесет такой жизни, — столько было беспокойства в его доме, и сказал:

— Это хорошая мысль!

И он велел Кукушке пойти и спросить двоюродного брата, какую он хочет рабыню, потому что он видел их всех. И Кукушка так и сделала и, вернувшись, сказала:

— Он говорит, что хочет взять бледную малютку, которая спит у госпожи на кровати.

Эту рабыню звали Цветок Груши, и ее-то Ван-Лун купил в голодный год, маленькую, жалкую и заморенную голодом, и так как она всегда была слабого здоровья, ее баловали, и она только помогала Кукушке и оказывала мелкие услуги Лотосу, — набивала ей трубку, разливала чай, — и в комнатах Лотоса ее увидел двоюродный брат.

Когда Цветок Груши услыхала об этом, она заплакала, наливая чай для Лотоса, — потому что Кукушка говорила это вслух на внутреннем дворе, где все они сидели, — и уронила чайник, и он разбился вдребезги о плиты пола, и чай разлился рекой. Но девушка не видела, что делает. Она бросилась на колени перед Лотосом и, ударившись головой о пол, простонала:

— О, госпожа, нет, нет, — не меня! Я боюсь его хуже смерти…

И Лотос рассердилась на нее и сказала недовольно:

— Он только мужчина, а мужчина есть мужчина, и все они одинаковы с девушками. Так из-за чего же столько шума?

И она обернулась к Кукушке и сказала:

— Возьми эту рабыню и отдай ему.

Тогда молодая девушка умоляюще сложила руки и так заплакала, словно умирала от страха, и все ее маленькое тело дрожало от страха, и она переводила взгляд с одного лица на другое, слезно их умоляя.

Сыновья Ван-Луна не могли возражать жене отца, не могли говорить и жены, если мужья молчали, не мог и младший сын. Он стоял, не сводя с нее взгляда и стиснув руки на груди, и брови у него сошлись над переносицей прямой черной полосой. Но он молчал. Дети и рабыни смотрели и молчали, и слышался только отчаянный плач испуганной девушки.

Но Ван-Луна растревожил этот плач, и он смотрел на молодую девушку нерешительно, не желая сердить Лотос и в то же время растроганный, потому что у него всегда было мягкое сердце. Девушка угадала это по его лицу, подбежала к нему, и обняла его ноги, и склонила голову к его туфлям, громко всхлипывая.

Он посмотрел на нее сверху вниз и увидел, какие у нее узкие плечи и как они дрожат, и вспомнил большое, грубое, разнузданное тело двоюродного брата, молодость которого давно уже прошла, и его охватило отвращение, и он кротко сказал Кукушке:

— Нехорошо так принуждать молодую девушку.

Он произнес эти слова достаточно кротко, но Лотос закричала раздраженно:

— Она должна делать, что ей велят! А я говорю, что глупо плакать из-за такого пустяка: ведь раньше или позже это должно случиться с каждой женщиной!

Но Ван-Лун был снисходителен и сказал Лотосу:

— Посмотрим, нельзя ли сделать иначе. И если ты хочешь, я куплю тебе другую рабыню или еще что-нибудь, а я посмотрю, нельзя ли это уладить.

И Лотос, которой давно хотелось получить заграничные часы и новое кольцо с рубином, вдруг замолчала, и Ван-Лун сказал Кукушке:

— Поди скажи моему двоюродному брату, что у нее дурная и неизлечимая болезнь, но если он и после этого хочет ее взять, то пусть берет, и она придет к нему; а если он боится, как и все мы, то скажи ему, что у нас есть другая рабыня, здоровая.

Он обвел взглядом стоявших кругом девушек, и они отвернулись, захихикали и притворились, что им стыдно, — все, кроме одной коренастой, лет уже двадцати. И она сказала, краснея и смеясь:

— Что же, я об этом довольно слышала и непрочь попробовать, если он меня захочет: он не так еще безобразен, как другие.

И Ван-Лун ответил с облегчением:

— Что же, ступай.

И Кукушка сказала:

— Ступай следом за мной! Я знаю, что он захочет того плода, который окажется под руками.

И они вышли.

Но маленькая девушка все еще обнимала ноги Ван-Луна, только теперь она перестала плакать и прислушивалась к тому, что делалось кругом. А Лотос, все еще сердясь на нее, встала и вышла в свою комнату, не говоря ни слова. Тогда Ван-Лун осторожно поднял девушку, и она стала перед ним, бледная и поникшая, и он заметил, что у нее маленькое продолговатое личико, закругленное, как яйцо, очень нежное и бледное, и маленький бледный рот. И он сказал добродушно:

— Не показывайся на глаза своей госпоже день или два, дитя мое, пока не пройдет ее гнев. А если придет этот наш родственник, прячься, чтобы он не захотел тебя снова.

И она подняла глаза и посмотрела на него прямым, любящим взглядом и прошла мимо него, безмолвная, как тень, и исчезла.

Двоюродный брат прожил полтора месяца и сходился со своей рабыней, когда хотел, и она зачала от него и хвасталась этим во дворах. Потом вдруг объявили поход, и орда быстро снялась с места, словно мякина, подхваченная и гонимая ветром. И ничего не осталось после нее, кроме нечистот и разрушения. И двоюродный брат Ван-Луна привязал нож к поясу и, стоя перед родственниками с ружьем на плече, говорил насмешливо:

— Что же, если я не вернусь домой, то вам останется мое второе «я», внук моей матери. А не каждый оставляет сына там, где проживет месяц-другой. И это одна из хороших сторон жизни солдата: семя его всходит позади него, и другие должны заботиться о нем! — И, смеясь над родственниками, он пошел вместе с другими своей дорогой.

Глава XXXII

Когда солдаты ушли, Ван-Лун и оба его сына на этот раз дружно решили, что нужно убрать следы того, что было, и снова позвали плотников и каменщиков. И слуги очистили дворы, и плотники искусно починили сломанную резьбу стульев и столов, и выгребли нечистоты из прудов, и снова наполнили их чистой и свежей водой. И старший сын снова купил золотых и пятнистых рыбок, и еще раз посадил цветущие деревья и подрезал сломанные ветви уцелевших деревьев. Через год все снова цвело и зеленело, и каждый из сыновей перебрался на собственный двор, и снова повсюду восстановился порядок.

Рабыне, которая зачала от сына дяди, Ван-Лун велел прислуживать жене дяди, пока она жива, и положить ее в гроб, когда она умрет.

Ван-Луна обрадовало, что эта рабыня родила девочку, так как, будь это мальчик, она возгордилась бы и стала бы требовать положения в семье, а тут рабыня только родила другую рабыню и осталась тем же, чем была.

Тем не менее Ван-Лун был справедлив к ней, так же, как и к другим, и сказал, что она может, если хочет, получить комнату старухи, когда та умрет, и кровать тоже. Из шестидесяти комнат в доме не жаль отдать одну комнату и одну кровать. И он дал рабыне немного серебра, и женщина была довольна всем, кроме одного, и об этом она сказала Ван-Луну, когда он давал ей серебро:

— Оставь серебро мне в приданое, хозяин, — сказала она, — и если тебе не трудно, выдай меня за крестьянина или за хорошего человека из бедных. Тебе за это воздастся, а мне трудно ложиться в постель одной, после того как жила с мужчиной.

Ван-Лун охотно дал обещание, и когда он его давал, ему в голову вдруг пришла одна мысль, и вот о чем. Сейчас он обещал выдать женщину за бедного человека, а когда-то он сам был беден и приходил в этот дом за женой. И целые полжизни он не думал об О-Лан, а теперь подумал о ней с печалью, и не потому, что горевал о ней, а потому, что тяжелы были воспоминания о давно прошедшем, в котором она жила. И он сказал мрачно:

— Когда старая курильщица опиума умрет, я найду тебе мужа. Ждать этого придется недолго.

И Ван-Лун сделал так, как обещал. Однажды утром женщина пришла к нему и сказала:

— Теперь исполни свое обещание, хозяин, потому что старуха умерла ранним утром, не приходя в себя, и я положила ее в гроб.

И Ван-Лун начал вспоминать, кого же он знает из своих работников, и вспомнил плаксу-парня, из-за которого умер Чин, того, у которого зубы выдавались над нижней губой, и сказал себе: «Что же, ведь он это сделал нечаянно, и он не хуже других. А сейчас я больше никого не могу припомнить».

Он послал за парнем, и тот пришел. Теперь это был взрослый мужчина, но все такой же нескладный, и зубы у него были все такие же.

Ван-Луну вздумалось сесть на возвышении в большой зале и призвать к себе обоих, и он сказал медленно, наслаждаясь необычным ощущением этой минуты:

— Вот эта женщина. Возьми ее: она твоя, и никто не знал ее, кроме сына моего дяди.

И тот взял ее с благодарностью, потому что она была здоровая и добродушная женщина, а он был слишком беден, чтобы жениться на ком-нибудь, кроме рабыни.

И Ван-Лун, сходя с возвышения, думал, что теперь он достиг всего, чего только добивался от жизни, и даже больше того, о чем мечтал, и он сам не знал, как это вышло. Только теперь, казалось ему, он узнает настоящий покой и будет мирно дремать на солнце. И было уже время, потому что ему было почти шестьдесят пять лет, и внуки окружали его, словно молодая бамбуковая поросль: трое сыновей его старшего сына (старшему из них было около десяти лет) и двое сыновей среднего сына. А вскоре должен был жениться и третий сын, и когда с этим будет покончено, ему не о чем будет заботиться, и он заживет спокойно.

Но покоя не было. Появление солдат было похоже на появление роя диких пчел, которые повсюду оставляют за собой свои жала. Жена старшего сына и жена среднего сына, которые были вежливы друг с другом, пока жили на одном дворе, теперь возненавидели друг друга великой ненавистью. Она родилась из сотни мелких ссор, обычных между женщинами, чьи дети живут вместе и играют и дерутся, словно кошки с собаками. Каждая мать бросалась на защиту своего ребенка, охотно колотила чужих детей и щадила своих, и ее дети всегда оказывались правы, — и обе женщины враждовали друг с другом.

А кроме того, в тот же день, когда двоюродный брат похвалил крестьянку и посмеялся над горожанкой, случилось, то, чего нельзя было простить: жена старшего брата надменно подняла голову, проходя мимо своей невестки. А в другой раз громко сказала мужу, когда та проходила мимо:

— Несчастье иметь в семье такую грубую и наглую женщину: мужчина зовет ее «красной говядиной», а она только смеется ему в глаза!

А жена среднего сына, не долго задумываясь, ответила громко:

— Моя невестка завидует, потому что мужчина назвал ее «холодной рыбой».

И обе они начали обмениваться сердитыми взглядами и возненавидели друг друга, хотя старшая, гордясь благопристойностью своего поведения, молча презирала другую и старалась делать вид, что не замечает ее присутствия. Но когда ее дети выбегали со своего двора, она кричала им:

— Не подходите к этим грубым детям!

Она звала детей в присутствии невестки, которая стояла тут же рядом, на дворе, и та в свою очередь кричала своим детям:

— Не играйте со змеями: они вас укусят!

И обе женщины все сильнее и сильнее ненавидели друг друга, и тем больше ожесточались, что братья недолюбливали друг друга, и старший брат всегда боялся, как бы его происхождение и семья не показались слишком низменны его жене, которая воспитывалась в городе и была из лучшего рода, чем он сам; а средний боялся, как бы склонность брата тратить деньги не повела к расточению всего их наследства еще до раздела. А кроме того, для старшего брата было унизительно, что средний брат знал, сколько денег у их отца, и сколько тратится, так что, хотя Ван-Лун получал все деньги со своих земель и распоряжался ими сам, все же средний брат знал, сколько их было, а старший не знал и должен был ходить к отцу и просить то на одно, то на другое, как ребенок. И когда обе жены возненавидели друг друга, то ненависть их перешла и к мужьям, и домашние обоих братьев злобились друг на друга, и Ван-Лун вздыхал, что нет мира в его доме.

У Ван-Луна была своя тайная забота с тех пор, как он оказал покровительство рабыне Лотоса и защитил ее от сына дяди. С того самого дня молодая девушка была в немилости у Лотоса, и хотя девушка служила ей безропотно и рабски покорно и весь день, стоя около нее, набивала ей трубку и подавала то одно, то другое, и вставала ночью, если Лотос жаловалась на бессонницу, и растирала ей ноги и все тело, чтобы успокоить ее, — все же Лотос была недовольна.

Она ревновала к девушке и высылала ее из комнаты, когда приходил Ван-Лун, и обвиняла Ван-Луна в том, что он засматривается на девушку. Ван-Лун до сих пор думал о девушке как о бедном ребенке, который напуган и всего боится, и был привязан к ней так же, как к своей дурочке, не больше. Но когда Лотос начала обвинять его, ему вздумалось посмотреть на нее, и он увидел, что девушка вправду мила и бледна, как цветок груши, и что-то взволновало его старческую кровь, которая текла спокойно уже десять лет и даже больше.

И хотя он смеялся над Лотосом, говоря: «Неужели ты думаешь, что я все еще полон страсти, когда я вхожу в твою комнату не чаще трех раз в год?» — но искоса он посматривал на девушку и чувствовал волнение.

Как ни была невежественна Лотос, она знала толк в отношениях мужчины и женщины, знала, что в мужчине на склоне лет ненадолго пробуждается юность, и, сердясь на девушку, говорила, что продаст се в чайный дом. Но все же Лотос была изнежена, а Кукушка стара и ленива, девушка же была проворна и, привыкнув ходить за Лотосом, знала, что требуется ее госпоже, прежде чем та догадывалась об этом сама. И Лотос и хотела и не хотела с ней расстаться, и эта непривычная неурядица тем больше ее сердила, что мешала ей спокойно жить, и ладить с ней стало труднее, чем обычно.

Ван-Лун не приходил к ней во двор много дней подряд, потому что трудно было переносить вспышки ее гнева. Он говорил себе, что нужно подождать, пока она успокоится, а тем временем мысли его были заняты бледной молодой рабыней гораздо больше, чем он смел себе признаться. И словно мало было неладов между женщинами, в доме появилась еще одна забота — младший сын Ван-Луна.

Младший сын его был тихий юноша, погруженный в запоздалое ученье, и все видели в нем только гибкого и стройного мальчика, всегда с книгами подмышкой, за которым, словно пес, ходит по пятам старый учитель.

Но юноша жил среди солдат и слушал их рассказы о войне, грабежах и сражениях, слушал обо всем этом с восторгом, не проронив ни слова. Потом он стал просить у старого учителя книг о войнах, о трех царствах и о разбойниках, которые жили в старину у озера Суэй, и голова у него была полна мечтами.

И теперь он пришел к отцу и сказал:

— Я знаю, что мне делать. Я хочу быть солдатом и уйду на войну.

Услышав это, Ван-Лун в великом смятении подумал, что хуже этого ничего не могло случиться, и закричал грозным голосом:

— Что это за безумие! И неужели мои сыновья никогда не дадут мне покоя?

Он спорил с юношей, но, видя, что его черные брови сдвинуты над переносицей, старался быть ласковым и кротким и говорил:

— Сын мой, еще в старину говаривали, что не берут хорошее железо на гвозди, а честных людей — в солдаты. А ты — мой сын, мой любимый младший сын, и как же мне спать спокойно, зная, что ты скитаешься по всей стране вместе с армией?

Но юноша стоял на своем и сказал, сдвинув черные брови:

— Я уйду.

Тогда Ван-Лун стал его уговаривать:

— Я позволю тебе поступить в любую школу и пошлю тебя в большие школы на Юге, и даже в иностранную школу, где учат любопытным вещам, ты поедешь учиться, куда захочешь, если не пойдешь на войну. Позор для такого человека, как я, у которого есть земля и серебро, иметь сына-солдата.

И так как юноша все еще молчал, то он добавил:

— Скажи своему старому отцу, почему ты хочешь быть солдатом?

И вдруг глаза юноши засверкали из-под бровей, и он ответил:

— Будет такая война, о которой мы не слыхивали, будет революция, будут бои и небывалая война, и наша земля станет свободна!

Ван-Лун слушал в изумлении: ни один из сыновей еще не изумлял его до такой степени.

— Не знаю, что это за вздор, — сказал он удивленно. — Наша земля и так свободна. Вся наша хорошая земля свободна. Я сдаю ее кому хочу, и она приносит мне серебро и хороший рис, и ты одет и сыт благодаря земле. Не знаю, какой тебе еще нужно свободы?

Но мальчик прошептал с горечью:

— Ты не понимаешь… ты слишком стар… Ты ничего не понимаешь…

Ван-Лун в раздумьи смотрел на своего сына и, видя страдальческое выражение молодого лица, размышлял: «Я дал этому сыну все, даже жизнь. Я позволил ему бросить землю, и после меня ни один из сыновей не станет заботиться о земле. Я позволил ему читать и писать, хотя моей семье это уже не нужно».

И, не сводя глаз с юноши, он добавил про себя: «Этот сын все получил от меня».

Потом он пристально вгляделся в сына и увидел, что он был высок, как взрослый мужчина, хотя все еще юношески тонок, и нерешительно пробормотал вполголоса, не замечая в нем признаков возмужалости:

— Что же, может быть, ему нужно еще одно.

И потом он сказал громко и медленно:

— Ну, мы тебя скоро женим.

Но юноша гневно сверкнул глазами из-под густых, нахмуренных бровей и ответил презрительно:

— Тогда я и в самом деле убегу. Для меня женщина не ответ на все, как для старшего брата.

Ван-Лун сразу понял, что ошибся, и в оправдание себе поторопился сказать:

— Ну, нет, мы тебя не женим, я хотел сказать, что если ты хочешь, какую-нибудь рабыню…

И мальчик ответил надменно и с достоинством, сложив руки на груди:

— Я не такой, как другие… У меня есть свои мечты. Я хочу славы. А женщины есть везде.

И потом, словно вспомнив о чем-то, он вдруг потерял свой достойный вид и, опустив руки, сказал обыкновенным голосом:

— Впрочем, наши рабыни на редкость безобразны. Если бы я хотел… Но я не хочу. Что же, у нас на дворах нет ни одной красавицы, кроме, может быть, бледной маленькой девушки, которая ухаживает за Лотосом.

Ван-Лун понял, что он говорит о Цветке Груши, и сердце его сжалось странной ревностью. Он вдруг почувствовал себя старше своих лет, — стариком с толстой талией и седеющими волосами, и он увидел, что сын его молод и строен, и в эту минуту они были уже не отец и сын, а двое мужчин: один старый, а другой молодой. И Ван-Лун сказал гневно:

— Оставь рабынь в покое! Я не желаю, чтобы мои домашние были распущены, как молодые господа. Мы честные крестьяне и порядочные люди, и в своем доме я этого не потерплю!

Юноша приподнял черные брови, широко раскрыл глаза и, пожав плечами, сказал отцу:

— Ты первый об этом заговорил! — Потом он повернулся и вышел.

Ван-Лун остался один в комнате и, чувствуя скуку и одиночество, пробормотал про себя:

— Нигде в доме мне нет покоя!

Его смутно тревожило и сердило многое, но, сам не зная почему, он всего больше сердился на то, что сын его посмотрел на маленькую бледную рабыню в его доме и нашел ее красивой.

Глава XXXIII

Ван-Лун не переставал думать о том, что сказал его младший сын о Цветке Груши, и не спускал с нее глаз, когда она проходила мимо. Мысли его были полны ею, и, сам того не зная, он любил ее до безумия. Но он никому ничего не говорил.

Как-то ночью в начале лета, в то время, когда мягкий ночной воздух бывает насыщен теплом и благоуханием, он сидел один на своем дворе под цветущим деревом кассии, вдыхая тяжелый и нежный запах ее цветов, и кровь его струилась в жилах быстро и горячо, как у молодого человека.

Весь день он чувствовал это, и ему хотелось пройтись по своим полям и ощутить добрую землю под ногами, — сняв чулки и башмаки, почувствовать ее прикосновение к своей коже.

Он сделал бы это, если б не боялся, что его увидят; а он считался уже не крестьянином, живущим в городе, но землевладельцем и богачом. И он беспокойно бродил по дворам, избегая заходить в тот двор, где Лотос сидела в тени и курила кальян, потому что она хорошо знала признаки тревоги в человеке и зорко видела причину тревоги, и он ходил один и не хотел видеть ни своих сварливых невесток, ни даже внуков, часто радовавших его.

День тянулся для него очень долго, и он чувствовал себя одиноким.

Он не мог забыть, как его младший сын стоял перед ним, высокий и прямой, нахмурив черные брови с юношеской серьезностью, и девушку он тоже не мог забыть. И он сказал себе:

«Я думаю, они ровесники: ему, должно быть, уже восемнадцать, а ей не больше восемнадцати лет».

Тут он вспомнил, что пройдет всего несколько лет, и ему стукнет семьдесят, и он устыдился и подумал: «Было бы хорошо отдать девушку моему сыну». И он повторял это снова и снова, и каждый раз эти слова отзывались в нем болью, словно удар по больному месту, но он не мог не повторять их.

День тянулся для него очень долго, и он чувствовал себя одиноким.

Когда наступила ночь, он все еще сидел во дворе один, и ни к кому из своих домашних он не мог пойти, как к другу. И ночной воздух был мягок и тепел и был густо насыщен запахом цветов кассии.

И в то время как он сидел в темноте под деревом, кто-то прошел мимо ворот двора, где росло дерево, под которым он сидел. Он быстро поднял голову и увидел Цветок Груши.

— Цветок Груши! — позвал он шопотом.

Она сразу остановилась и склонила голову, прислушиваясь. Тогда он позвал снова, с трудом выговаривая слова.

— Подойди ко мне!

Услышав его голос, она боязливо прокралась в ворота и стала перед ним. Он едва мог различить ее во тьме, но чувствовал, что она здесь, и, протянув руку, ухватился за ее одежду и сказал, задыхаясь:

— Дитя!

И на этом слове он запнулся, перебирая пальцами ее халат. Он говорил себе, что он старик и что нечестно сходиться с ней, имея внуков и внучек почти одного с нею возраста.

Тогда она почувствовала жар в его крови и нагнулась, словно цветок, поникший на стебле и соскользнула на землю, обнимая его ноги. И он сказал медленно:

— Дитя, я стар, я очень стар.

И она ответила, и голос ее доносился из тьмы, словно благоухание кассии:

— Я люблю стариков, я люблю стариков: они такие добрые.

Он сказал с нежностью, слегка нагнувшись к ней:

— Такой маленькой девушке нужен был бы высокий стройный юноша!

А про себя добавил: «вроде моего сына», но вслух он этого не сказал, чтобы не внушить ей мысли о сыне, — этого он не перенес бы.

Но она отвечала:

— Молодые люди не добры, они жестоки!

Он слушал ее тонкий детский голосок, и в сердце его волной хлынула любовь к этой девушке. Он взял ее за руку, тихо поднял с земли и увел к себе.

Когда это произошло, он удивлялся своей поздней любви больше, чем какой-либо из прежних, потому что, как ни любил он Цветок Груши, он не был с ней так страстен, как с другими, кого он знал до сих пор.

Нет, он был с ней нежен и довольствовался тем, что ее легкая юность касается его отяжелевшего тела, довольствовался тем, что видит ее днем, что ее развевающиеся одежды касаются его руки и что ночью ее тело спокойно отдыхает рядом с ним. И он удивлялся старческой любви, которая так нежна и довольствуется немногим.

То, что сделал Ван-Лун, обнаружилось не скоро, потому что он никому об этом не сказал. Да и зачем стал бы он говорить, будучи господином в своем доме? Но Кукушка заметила это первая, и, увидев, как девушка выскользнула на рассвете с его двора, она задержала ее и засмеялась, и ее ястребиные глаза заблестели.

— Ну, ну! — сказала она. — Опять то же, что и при старом господине.

И Ван-Лун, услышав ее из своей комнаты, быстро подпоясал свой халат и вышел, улыбаясь застенчиво и гордо и бормоча:

— Я говорил, что лучше бы ей взять молодого человека, а она захотела старика!

— Хорошее дело! Есть о чем рассказать госпоже, — сказала Кукушка, и глаза ее лукаво заискрились.

— Я и сам не знаю, как это случилось, — запинаясь ответил Ван-Лун. — Я вовсе не хотел брать еще одну женщину к себе на двор, и это вышло само собой.

Тогда Кукушка заметила:

— Что же, нужно сказать госпоже.

Ван-Лун, боясь гнева Лотоса больше всего на свете, просительным тоном сказал Кукушке:

— Скажи ей, если хочешь. И если ты сумеешь устроить так, чтобы она не сердилась на меня, я дам тебе пригоршню серебра.

Кукушка обещала, все еще смеясь и качая головой. И Ван-Лун ушел к себе во двор и не выходил до тех пор, пока она не вернулась и не сказала:

— Ну, я сказала ей, и она порядком рассердилась. Но я напомнила ей, что она давно хочет получить заграничные часы, которые ты ей обещал, и рубиновое кольцо на руку, и не одно, а два, по одному на каждую руку. Ей нужны и другие вещи, она придумает — какие, и рабыню на место Цветка Груши. А Цветок Груши пусть к ней больше не приходит, и ты не приходи скоро, потому что ты ей противен.

Ваи-Лун охотно обещал все это и сказал:

— Достань ей все, что она хочет. Я ничего не пожалею.

И он был доволен, что ему не нужно видеться с Лотосом, пока все ее желания не будут выполнены и пока гнев ее от этого не остынет. Оставались еще три его сына, и он стыдился перед ними того, что сделал. Он повторял себе снова и снова:

«Разве я не хозяин в своем доме, и разве мне нельзя взять рабыню, которую я купил на свои деньги?»

Он и стыдился и вместе с тем гордился, как всякий, кто чувствует себя еще здоровым мужчиной, когда другие считают его только дедушкой.

И он ждал, что сыновья придут к нему во двор.

Они пришли, один за другим, порознь, и средний пришел первым. Войдя, он заговорил о земле, об урожае, о летней засухе, которая в этом году уменьшит урожай втрое. Но теперь Ван-Лун не обращал внимания ни на дождь, ни на засуху, потому что если урожай этого года приносил ему немного, у него оставалось серебро от прошлого года, и дворы у него были битком набиты серебром, и торговцы на хлебном рынке были ему должны, и много денег было роздано в долг за высокие проценты, которые собирал для него средний сын. И он больше не смотрел, каково небо над его землей.

Но средний сын продолжал говорить и, говоря, исподтишка оглядывал комнату. И Ван-Лун знал, что он ищет глазами девушку, желая удостовериться, правда ли то, что он слышал. Старик позвал девушку, которая пряталась в его спальне:

— Дитя мое, принеси чаю мне и моему сыну!

Она вышла к ним, и ее нелепое лицо зарумянилось, как персик. Опустив голову, она бесшумно двигалась по комнате на маленьких ножках, и средний сын удивленно смотрел на нее, словно до сих пор не верил тому, что слышал.

Но он ничего не сказал и говорил только о земле и о том, что такому-то арендатору нужно отказать в конце года, и другому тоже, из-за того, что он курит опиум и земля у него приносит меньше урожая, чем следует. Ван-Лун спросил сына о здоровьи его детей, и тот ответил, что у них стодневный кашель, но это пустяки, потому что погода стоит теплая.

Так они вели разговор за чаем, и когда средний сын досыта нагляделся и ушел, Ван-Лун успокоился насчет среднего сына.

Не прошло и половины дня, как пришел старший сын, высокий, красивый и гордый, человек в цвете лет, и Ван-Лун, боясь его гордости, не стал звать Цветок Груши и сначала ждал и курил свою трубку. Старший сын сидел неподвижно, с гордым и достойным видом, и спрашивал, как того требовали приличия, о здоровьи отца и о том, как он себя чувствует. Ван-Лун ответил спокойно, что он здоров, и, посмотрев на сына, перестал его бояться.

Он увидел, что такое его старший сын: крупный телом мужчина, который боится своей жены-горожанки, а больше всего боится, что заметят его незнатное происхождение. Здравый смысл крестьянина, который всегда был силен в Ван-Луне, заговорил в нем, и он перестал обращать внимание на старшего сына и на его достойный вид. И вдруг позвал Цветок Груши:

— Поди, дитя мое, налей чаю еще одному из моих сыновей!

На этот раз она вышла тихая и безучастная, и лицо ее было бледно, как цветок, который носит ее имя. Она вышла, опустив глаза, и двигалась тихо и, сделав то, что ей было сказано, быстро ушла обратно.

Мужчины сидели молча, пока она разливала чай, но когда она ушла и оба взялись за чашки, Ван-Лун посмотрел прямо в глаза сыну и встретил взгляд откровенного восхищения, взгляд мужчины, втайне завидующего другому мужчине. Они выпили чай, и сын сказал наконец глухим, неровным голосом:

— Я этому не верил.

— Почему же нет? — спокойно возразил Ван-Лун. — Это мой дом.

Сын вздохнул и через некоторое время ответил:

— Ты богат и можешь поступать, как хочешь. — Затем он снова вздохнул и добавил: — Что же, я думаю, одной жены мало для человека, и приходит время, когда…

Он запнулся, но взгляд его выражал зависть одного мужчины к другому. И Ван-Лун усмехнулся про себя, потому что он хорошо знал здоровую натуру своего сына и знал, что не всегда чопорная городская жена будет держать его на привязи, и когда-нибудь он себя покажет.

Старшин сын не сказал ничего больше и ушел задумавшись, словно ему в голову пришла какая-то новая мысль. И Ван-Лун сидел и курил трубку, гордясь тем, что и в старости он сделал то, что хотел.

Когда пришел младший сын, наступила уже ночь, — и он также пришел один. Ван-Лун сидел в средней комнате, и на столе горели красные свечи; он сидел и курил, а Цветок Груши сидела против него за столом, спокойно сложив руки на коленях. Иногда она взглядывала на Ван-Луна, прямо и без кокетства, как смотрит ребенок, и он не спускал с нее глаз и гордился своим поступком.

Вдруг перед ним появился младший сын, вынырнув из темноты двора, и никто не заметил, как он вошел. Он стоял, как-то странно пригнувшись, и Ван-Лун, сам не зная почему, вдруг вспомнил когда-то виденную им пантеру, которую поймали в горах и привезли в деревню: она была связана, но изогнулась словно для прыжка, и глаза у нее горели, — и глаза юноши горели, не отрываясь от глаз отца.

И брови его, не по возрасту густые и черные, были злобно нахмурены и черной полосой сошлись над переносицей. Так он стоял и наконец промолвил тихим, сдавленным голосом:

— Теперь я уйду в солдаты… Я уйду в солдаты.

Но он не смотрел на девушку, а только на отца, и Ван-Лун, вовсе не боявшийся ни старшего, ни среднего сына, вдруг испугался младшего, на которого почти не обращал внимания с тех пор, как он родился.

Ван-Лун заикался и бормотал и хотел заговорить, но не мог произнести ни слова и растерянно смотрел на сына. А сын повторял снова и снова:

— Теперь я уйду. Теперь я уйду.

Вдруг он повернулся и взглянул на девушку, и она ответила ему взглядом, потом вся сжалась и закрыла лицо обеими руками, чтобы не видеть его. Тогда молодой человек с трудом отвел от нее глаза и одним прыжком выскочил из комнаты. Ван-Лун посмотрел ему вслед, в темный квадрат двери, отворенной в черноту летней ночи, но он уже ушел, и снова все стало тихо.

Наконец он повернулся к девушке. Вся его гордость исчезла, и он сказал ей смиренно и кротко, с великой печалью:

— Я слишком стар для тебя, сердце мое, и хорошо знаю это. Я стар, очень стар.

Но девушка отняла руки от лица и закричала так страстно, как ему еще не приходилось слышать:

— Молодые люди жестоки, я больше люблю стариков!

На утро следующего дня младший сын Ван-Луна ушел неизвестно куда.

Глава XXXIV

Как осень ненадолго вспыхивает летним теплом перед наступлением зимнего сна, так было и с недолгой любовью Ван-Луна к Цветку Груши. Кончилась короткая вспышка, и страсть умерла в нем: он любил ее, но уже бесстрастно.

Когда страсть в нем угасла, он остыл и сразу состарился. Однако он любил ее, и для него было отрадой, что она живет у него на дворе и преданно, не по летам терпеливо, служит ему, и он был неизменно добр к ней. И его любовь к ней все больше и больше походила на любовь отца к дочери.

И ради него она была добра к его бедной дурочке, и это его утешало, так что однажды он высказал ей то, что давно было у него на душе. Ван-Лун не раз думал о том, что будет с дурочкой после его смерти, и знал, что никому, кроме него, нет дела, жива она или умерла. И он купил в лавке врача белый ядовитый порошок и сказал себе, что даст его дурочке, как только увидит, что близка его смерть. Но все же он боялся этого больше, чем смертного часа, и теперь для него было утешением видеть преданность Цветка Груши. Однажды он позвал ее к себе и сказал:

— Кроме тебя, мне некому оставить бедную дурочку после моей смерти, а она проживет долго, потому что на уме у нее нет забот и ничто не тяготит ее. И я знаю, что после моей смерти никто не позаботится накормить ее, ни посадить ее на летнее солнце, ни увести ее во-время от дождя или зимнего холода, и ей, бедняжке, может быть, придется бродить по улицам, когда всю жизнь о ней заботились ее мать и я. Вот в этом мешочке «ворота мира» для нее. И если я умру, то после моей смерти ты смешаешь это с рисом и дашь ей съесть, и она последует за мной. И я буду спокоен.

Но Цветок Груши отступила перед его протянутой рукой, в которой он держал порошок, и сказала, как всегда, тихо:

— Я не могу убить муху, как же я отниму у нее жизнь? Нет, господин, лучше я возьму эту бедную дурочку к себе, потому что ты был ко мне, добр, добрее всех других, и только от тебя я видела доброту.

Ван-Лун чуть не заплакал при этих словах, потому что до сих пор никто не платил ему такой признательностью; и сердце его прилепилось к ней, и он сказал:

— И все же возьми это, дитя мое, потому что я никому не верю так, как тебе, но и ты должна когда-нибудь умереть, — мне нелегко это говорить. А кроме тебя нет никого, никого: я знаю, что моим невесткам некогда — они ссорятся, у них есть дети, а сыновья мои — мужчины, и им не до того.

Когда она поняла его мысль, она взяла у него пакет, не говоря ни слова, и Ван-Лун доверился ей и не беспокоился о судьбе своей бедной дурочки.

Ван-Лун старился все больше и больше и жил почти один на своем дворе, если не считать бедной дурочки и Цветка Груши. Иногда он оживлялся немного и, глядя на Цветок Груши, тревожился и говорил:

— Эта жизнь чересчур тиха для тебя, дитя мое.

Но она всегда отвечала кротким голосом и с величайшей благодарностью:

— Это тихая и спокойная жизнь.

Иногда он снова повторял:

— Я слишком стар для тебя, и огонь мой превратился в пепел.

Но та отвечала с неизменной благодарностью:

— Ты добр ко мне, а больше мне ничего не нужно.

Однажды Ван-Лун почувствовал любопытство и спросил ее:

— Что такое случилось с тобой в ранней юности, отчего ты так боишься мужчин?

И в ожидании ответа он взглянул на нее и увидел великий испуг в ее глазах. Закрыв лицо руками, она прошептала:

— Я ненавижу всех мужчин, кроме тебя. Я всегда ненавидела всех мужчин, даже отца, который меня продал. Я видела от них только дурное и ненавижу их.

И он сказал в раздумьи:

— Мне кажется, тебе жилось легко и спокойно в моем доме.

— Я чувствую к ним отвращение, — сказала она, отвернувшись. — Я чувствую отвращение и ненавижу их. Ненавижу всех молодых людей.

Больше она ничего не захотела сказать, и он раздумывал и не мог решить, то ли Лотос внушила ей это чувство рассказами о своей жизни, то ли Кукушка отпугнула ее своим бесстыдством, то ли с ней случилось что-нибудь, что она держит втайне и не хочет сказать ему.

Он вздохнул и перестал расспрашивать, потому что больше всего ему теперь хотелось покоя, и он желал только сидеть во дворе рядом с дурочкой и Цветком Груши.

Так старость его проходила день за днем и год за годом, и он дремал, сидя на солнце, то и дело просыпаясь, как бывало его отец, и говорил себе, что жизнь его кончена и он доволен ею.

Иногда, не очень часто, он выходил на другие дворы, а иногда, еще реже того, виделся с Лотосом. И она ни словом не упоминала о девушке, которую он взял себе, но встречала его довольно радушно, потому что она тоже состарилась и довольствовалась едой и вином, которое любила, и серебром, в котором ей не было отказа. После стольких лет они сидели вместе с Кукушкой уже не как госпожа и служанка, а как подруги и говорили о многом, а больше всего о старом времени и о мужчинах, и шептались о том, чего не хотели говорить вслух, ели, пили и спали, а проснувшись, снова сплетничали и снова ели и пили.

И когда Ван-Лун приходил к сыновьям, что бывало очень редко, они встречали его почтительно и спешили палить ему чаю, а он просил показать ему последнего ребенка и, легко забывая, спрашивал много раз:

— Сколько у меня внуков теперь?

И ему охотно отвечали:

— Одиннадцать внуков и восемь внучек.

И он, посмеиваясь, отзывался:

— Если прибавлять каждый год по два, то всегда можно знать сколько их, не так ли?

Он оставался недолго и разглядывал детей, собравшихся вокруг него.

Внуки его были теперь высокого роста юноши, и он пристально вглядывался в них, стараясь рассмотреть, на кого они похожи, и бормотал про себя:

«Вот этот похож на прадедушку. А вот маленький купец Лиу… А вот и я сам в молодости…»

И он спрашивал их:

— Вы ходите в школу?

— Да, дедушка, — отвечали они нестройным хором.

А он спрашивал снова:

— А учите вы Четверокнижие?

Они смеялись с откровенным презрением молодости к старику и отвечали:

— Нет, дедушка, никто уже не учит Четверокнижия после революции.

И он отвечал в раздумьи:

— Да, я слышал о революции, но всю мою жизнь я столько работал, что мне было не до нее. Нужно было думать о земле.

Внуки старались сдержать смех, и наконец Ван-Лун вставал, чувствуя себя только гостем у своих сыновей.

Прошло еще немного времени, и он уже не ходил навещать сыновей, но спрашивал иногда Кукушку:

— Помирились ли мои невестки теперь, когда прошло столько времени?

И Кукушка, плюнув на землю, отвечала:

— Помирились? Они словно две кошки следят друг за другом. Но старшему сыну надоели жалобы жены то на одно, то на другое: она чересчур добродетельная женщина и надоедает мужу, вечно толкуя о том, что делалось в доме ее отца. Говорят, что он берет вторую жену. Он часто ходит в чайные дома.

— Вот как! — сказал Ван-Лун.

Ему хотелось подумать об этом, но почему-то у него пропал интерес к делам сыновей, и незаметно для себя он начал думать о чае и о том, что от свежего весеннего ветра зябнут его плечи.

В другой раз он спросил Кукушку:

— Нет ли известий от моего младшего сына?

И Кукушка ответила, потому что не было во дворах ничего такого, чего не было бы ей известно:

— Он не пишет писем, но иногда кто-нибудь приезжает с Юга, и говорят, что он служит в армии и занимает важное место в этой, как ее называют, революции. Но что это такое, я не знаю, — может быть, какое-нибудь дело.

И снова Ван-Лун сказал:

— Вот как!

Ему хотелось об этом подумать, но спускались сумерки, и кости его ныли в сыром и прохладном после заката воздухе. Ум его стал непостоянен, и он не мог думать подолгу о чем-нибудь одном. И его дряхлое тело нуждалось в пище и горячем чае гораздо сильнее, чем во всем другом. И ночью, когда ему было холодно, теплое молодое тело девушки прижималось к нему и согревало его в старости своей теплотой.

Так весна проходила за весной, и с каждым годом все более и более смутно он ощущал ее приближение. Но все же одно еще жило в нем, и это была его любовь к своей земле. Он ушел от нее, устроил свой дом в городе и был богат. Но корни его были в земле, и хотя на много месяцев сряду он забывал о ней, каждый год с наступлением весны его тянуло выйти на землю. И хотя теперь он не мог уже вести плуг и только смотрел, как другой идет за плугом, разрыхляя землю, его все же тянуло из города, и он уходил.

Иногда он брал с собой слугу и постель и снова ночевал в старом доме и на старой постели, где родились его дети и где умерла О-Лан. Просыпаясь на рассвете, он выходил из дома и дрожащими руками срывал побег ивы с зелеными почками или ветку цветущего персика и целый день не выпускал их из рук.

Так он бродил однажды поздней весной, почти в начале лета, и, перейдя через поле, подошел к ограде на низком холме, где были похоронены его близкие. Он дрожа опирался на палку и смотрел на могилы, вспоминая каждого из умерших. Теперь они были ему ближе, чем сыновья, жившие с ним в одном доме, ближе всех, кроме дурочки и Цветка Груши. И память его перенеслась за много лет назад, и он ясно увидел всех, даже вторую дочь, о которой он так давно ничего не слышал, что совсем забыл о ней. Он увидел ее хорошенькой девочкой, какой она была в его доме, с губами, тонкими и красными, как шелковая ленточка, — и она была ему так же близка, как и те, что лежали в земле.

И вдруг ему пришла в голову мысль:

«Что же, теперь очередь за мной».

Тогда он вошел в ограду, осмотрел ее внимательно и увидел место, где он будет лежать — ниже отца и дяди, выше Чина и недалеко от О-Лан. И он пристально смотрел на клочок земли, где ему придется лежать, и видел себя навсегда возвратившимся к своей земле. И он пробормотал:

— Нужно позаботиться о гробе.

Эту мысль он старался удержать в уме, и, вернувшись в город, он послал за старшим сыном и сказал:

— Мне нужно сказать тебе что-то.

— Говори, — ответил сын, — я здесь.

Но когда Ван-Лун хотел заговорить, он вдруг забыл, о чем хотел сказать сыну, и слезы выступили у него на глазах, потому что он с таким трудом старался удержать эту мысль, а она своевольно ускользнула от него.

Тогда он позвал Цветок Груши и сказал ей:

— Дитя, о чем я хотел говорить?

И она ответила кротко:

— Где ты был сегодня?

— Я был в поле, — ответил Ван-Лун, не сводя глаз с ее лица.

И она снова кротко спросила:

— На каком участке ты был?

И сразу эта мысль возникла снова в его уме, и он закричал, плача и смеясь:

— Я помню, я помню! Сын мой, я выбрал себе место в земле: оно ниже моего отца и дяди и выше Чина, рядом с вашей матерью. И мне хотелось бы видеть свой гроб, прежде чем я умру.

Тогда старший сын Ван-Луна воскликнул почтительно и сообразно приличиям:

— Не говори этого, отец мой, я сделаю, как ты велишь!

И он купил покрытый резьбой гроб, вытесанный из цельного ствола благоуханного дерева, которое идет только на гробы и ни на что больше, потому что это дерево прочно, как железо, прочнее человеческих костей.

И Ван-Лун утешился. Он велел внести гроб в свою комнату и смотрел на него каждый день.

Потом он подумал о другом и сказал:

— Я велю перенести его в старый дом, там проживу остаток моих дней и умру там.

И когда сыновья увидели, что все его помыслы сосредоточились на этом, они сделали по его желанию, и он вернулся в дом на своей земле вместе с дурочкой и Цветком Груши и слугами, какие им были нужны. И Ван-Лун снова поселился на своей земле, оставив дом в городе и семью, которую он основал.

Прошла весна, и лето сменилось временем жатвы, и перед наступлением зимы жарко пригревало осеннее солнце. Ван-Лун сидел на том же месте у стены, где сиживал его отец. И он теперь не думал ни о чем, кроме еды, питья и земли. Но он думал не о том, какой урожай принесет его земля, и не о том, какие нужно сеять семена, — он не думал ни о чем, кроме самой земли. И иногда нагибался и брал землю в горсть, и сидел, держа ее в руке, и она казалась полной жизни в его пальцах. Он был доволен, держа ее в руках, и думал в полудремоте о ней и о своем гробе, который стоял в комнате, а добрая земля неторопливо ждала, пока он в нее возвратится.

Сыновья были к нему почтительны и приходили к нему каждый день, или по крайней мере через день, и посылали ему легкие кушанья, пригодные для его возраста, но ему больше нравилось замешивать болтушку из муки с горячей водой и хлебать ее, как делал отец.

Иногда он слегка жаловался на сыновей, если они приходили не каждый день, и говорил Цветку Груши, которая всегда была с ним:

— Ну, чем они так заняты?

Но если Цветок Груши говорила:

— Они во цвете лет, и теперь у них много дела; твоего старшего сына назначили чиновником в городе, и он ведет знакомство с богатыми людьми, и у него новая жена, а средний сын строит себе большую новую лавку.

Ван-Лун слушал ее, но не понимал ее слов и забывал обо всем, стоило ему посмотреть на свою землю.

Но однажды ум его прояснился. Это было в тот день, когда пришли оба его сына и, почтительно ему поклонившись, прошли вокруг дома в поле. Ван-Лун молча вышел за ними следом, и когда они остановились, он очень медленно подошел к ним. Они не слышали его шагов и ударов посоха о мягкую землю, и Ван-Лун слышал, как его средний сын сказал своим вкрадчивым голосом:

— Это поле мы продадим, и вот это тоже, а деньги разделим между собой поровну. Твою долю я возьму взаймы за хороший процент, потому что теперь, когда прошла железная дорога, я могу отправлять рис к морю и…

Но старик услышал только слова: «продадим землю», и закричал дрожащим и прерывающимся от гнева голосом:

— Как, дурные, ленивые сыновья! Продать землю?

Он задыхался и упал бы, если бы они его не подхватили и не удержали, — и он заплакал. Они стали успокаивать его и говорили в утешение:

— Нет, нет, мы никогда не продадим земли.

— Конец семье, если вы начнете продавать землю, — сказал Ван-Лун, задыхаясь. — От земли мы ведем начало и в землю должны лечь. И только владея землей, можно жить: землю никто не украдет у вас.

И скудные старческие слезы высохли у него на щеках, оставив на них соленые пятна. Он нагнулся, взял горсть земли и, держа ее в руке, пробормотал:

— Если вы продадите землю, — это конец.

Сыновья держали его под руки с каждой стороны, а он крепко сжимал в руке теплую, рыхлую землю. И они утешали его и повторяли снова и снова:

— Отдыхай спокойно, отец, не тревожься! Земли мы не продадим.

Но за спиной старика они обменялись взглядами — и улыбнулись.

Примечания

1

Род письма, в котором употребляются не буквы, а условные, образные знаки, часто обозначающие целые понятия.

2

Китайский мыслитель, живший в VI веке до нашей эры, основатель религиозно-философского учения.

Content

Бак Пэрл Земля

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Примечания