Корд Виллард

Инкуб

Инкуб, или инкубон (инкубониус) (incubus, от лат. incubare, «возлежать сверху») — в средневековых легендах распутный демон, ищущий сексуальных связей с женщинами. Его также называют: alb (нем.), duende (исп.), folleto (итал.). Соответствующий ему демон, появляющийся перед мужчинами, называется суккуб.

Предисловие (своего рода), написанное главным героем романа.

Приветствую тебя, Читатель!

Сегодня ты мой гость

Прольём вина бокалы

Раскроем главы

И растопим воск

Под музыку страстей

И строф соитья

Белых ночей, мой друг,

Испей забытья...

И погрузись в смятенье тайных пут...

Историю расскажет мой Инкуб...

Девять дней прошло с тех пор, как случилась эта история. Жил бы себе спокойно в Лондоне, сочинял партитуры, прогуливался по Тауэрскому мосту, так нет же – снова потянуло к приключениям. Да и как я мог отказать моей маленькой Лилль в приглашении сменить один туманный город на другой – ещё более призрачный и безумный… Впрочем, мог. Но огонь, наполняющий душу, и далёкое чувство вины (слабое, но гнетущее, увы) не давало покоя, который, по всей видимости, мне никогда не удастся по-настоящему испытать. Одному из многих людей – быть может. Но не такому как я – Инкубу.

Набросив плащ и прихватив бутылку любимого виски, уже через час после прочтения письма-приглашения я сидел в одном из тех немногих поездов, что идут по другим, неизвестным человечеству рельсам, напрямую (без всяких суетливых пересадок) соединяющим города Ока друг с другом. Маршрут: Лондон – Санкт-Петербург. Именно он, горделивый гранитный мираж на восточном краю мира Видящих, был указан на том злополучном письме. Но не думайте, я не жалею, и сейчас, сидя за письменным столом напротив окна моей ветхой мансарды, улыбаюсь, встречая закат над всё ещё сонной после недавних событий Невой, запивая едкий привкус северных поцелуев ликёром айлейских костров.

Девять дней… Так и хочется сказать: «если б знал, к чему приведёт случайная встреча с тем горе-поэтом, то не ввязывался бы в городские интриги», – но, зная себя, промолчу. Любой Город по-разному встречает новых – приезжих. Любой Город считает себя единоличным правителем своих мест. И Санкт-Петербург, тем более, не стал исключением, даже наоборот – предстал бездушным тираном и ревностным хитрецом, чем, в свою очередь, ещё больше привлёк моё пристальное внимание. Поначалу даже влюбил… как влюблённый в изысканное хобби палач нежно готовит гостя своих казематов к пиршеству изощрённых и болезненных пыток. Тем он напомнил меня – демона страсти… в иные моменты отпускающего с привязи подконтрольный смертельный огонь. Контроль – одна из основ, на которых держится Баланс мира Ока. Одна из тех основ, которую так же сложно измерить, как и обуздать.

Но, несмотря на то, что, только прибывший, я оказался втянут в неинтересные мне игры Совета Видящих (невзлюбившие, по всей видимости, мой характер, столь похожий на Город, которым они так и не научились управлять), и даже своего рода чудом избежал неминуемой смерти, это приключение помогло мне увидеть себя и принять. Хоть, всё равно, это не сильно изменило моё отношение к зеркалам…

По Городу прошла чума… Конечно, вы, люди, вспомните что-то о землетрясении, наводнении, грозе, вспышке преступности и некой опасной инфекции, от которой вы прятались за дверьми своих шатких домов на протяжении последних трёх дней, но никогда не задумаетесь о том, что случилось на самом деле: известное Видящим, но непонятное вам. А может, кто-то из вас о чём-то догадывается? Если так, не пугайтесь – откройте глаза. В этой истории – правда, известная мне. Вы поверите, если не считаете меня, Инкуба, существом из мифов или чьих-то больных сексуальных фантазий. Иначе – погрузитесь на время в жутковатую, но интригующую сказку с героями столь характерными, что вы будете их представлять, и чувствовать… как чувствую я и мой автор – прекрасный друг, которому жизнью благодарен за эту историю. Да и сам бы не смог написать лучше…

Девять дней… Так сложно не раскрыть сюжет, при этом рассказав вам о романе. В нём Петербург, к которому привыкли, не такой – не просто город, а живой бессмертный царь, голодный до душ великих людей своего времени. В нём человек – лишь описание существ, похожих внешне, но других – внутри. В нём символизм – не просто слово, и всё имеет магию значения (будь то числа, имена, аллегории), а философия – за гранью восприятия – приглашает заглянуть за фасад реальности… и вновь вопросы: что реально, а что нет? Читатель решает… автор лишь предлагает варианты решения…

Девять дней… тумана, дождя, запаха терпкого латакиевого табака и вкуса шотландского мальта… тихих мелодий мандолины Харона, чая со Смертью, секса, наркотиков Жизни, поэм вдохновенных поэтов и игр с азартной Судьбой… викторианских платьев, синтетических звуков, кэбов, машин, театральных рапсодий и слёз неслучайных людей… соборов и статуй, музеев, заболоченных кладбищ, тайных туннелей, дверей…

Я бы назвал этот роман – созерцательным. И советовал бы пробовать его медленно, не спеша, но постепенно, прерываясь редко и не более чем на несколько часов. Сам вкушал так же (вновь и вновь удивляясь, сколь точно и чутко передана атмосфера Города и мои собственные чувства, словно автор сам вместо меня был главным героем) с бокалом чего-нибудь крепкого, скажем, вина или виски – под мотивы саундтрека, буквально извлечённые из алхимии прозы, оригинально дополняющие сюжеты музыкальных страстей.

Что ж, увидимся на страницах романа. А, быть может, и не только там…

Добро пожаловать, читатель, в мой Санкт-Петербург.

Гэбриел Ластморт, Инкуб.

Сторона А

Пролог

Белая ночь. Одно название её сулит бессонницу. И в предвкушении, сладостном томлении тела, теряющего спокойствие, бесчисленные серые тени покидают свои убежища, спеша наперегонки с таинственной ломкой в свой ад на освещенной невидимыми свечами, туманной, покинутой земле. Громады их обителей слепнут – один за другим дома облачаются в саваны тишины, мрака и потайной тревоги перед рассветом, сулящим возвращение тех, кто не спит. Под пытливой моросью ленивого дождя призраки снов выползают из подворотен на бульвары и набережные, пересекают мосты, огибают древние колоннады, заглядывая в пустынные окна эрмитажных дворцов; встречаются, сталкиваются, прощаются навсегда, и вновь спешат, уходя кто куда. Ведь у каждого здесь есть свой ад. И каждую новую ночь они жаждут окунуться в объятия друг друга…

Белая ночь… При ней дозволено всё. Даже те, кто давно не помнит взгляда дня, вольны наслаждаться светом, казалось бы, утраченным навеки…

«Дикий Койот», как всегда, приютил тех, кто заполняет рюмкой жизнь, украшая коктейли иглами и таблетками, продавая тело за щепотку дурмана, получая в дары болезни и продажную любовь. Находясь меж реальности швов, он не привык видеть у себя жеманных отступников порока, да и боялись они приближаться на расстояние его одинокого воя, опасаясь дикого нрава израненных душ.

«Дикий Койот» принимал тех, кого бросили все. И будь то спившийся поэт, погубивший талант ради чувственной связи, или наёмный убийца, сошедший с ума от кошмаров клубящейся крови – всем найдется место под мутной луною в этом тоскующем аду преющих, стареющих розариев гроз.

«Дикий Койот» не заводил друзей. И хоть многие знали друг друга внутри его стен, днём всё было иначе – в мире реальном, от которого каждый бежал, терялся в лабиринтах отражённых страстей. Их собственных, или придуманных кем-то... И если бы спившийся поэт увидел того самого наёмного убийцу в переходе метро, то не пожал бы руки, не попытался бы привлечь его внимание, нет – не последовало бы даже и взгляда. Словно и не было никого…

Так, не видя друг друга, днём они продолжают свой бег, а ночью вместе, смеясь и страдая, предаются чумному веселью… в Городе терпких фасадов и плачущих рам, где так легко, словно дым, раствориться в осколках безвременья.

_________

Встреча

_________

Так и в ту ночь они сидели вместе в темном углу, окутанные парами марихуаны, время от времени заговаривая друг с другом, слово за словом наполняя стаканы чёрным ромом самой крепкой кубинской выдержки, с растворенным в нём опием.

- А ведь сегодня у меня дело… – вдруг пробурчал наемный убийца после очередного периода затишья.

Поэт строго посмотрел мимо собеседника, и пробормотал:

- Если бы там было окно, я бы сочинил ему оду…

- Посреди ночи, как раз тогда, когда я курю и пью, мне назначают дело, чёрт возьми! – стоял на своем убийца, но его крики никого не волновали.

- Но раз уж там только стена, то мне остаётся писать оду стене... хотя, вряд ли я напишу лучше… Ты знаешь Стену? – поэт, наконец, поймал взглядом компаньона, тот смотрел на стакан, и в глазах его плескался ром, поглощавший в своем омуте даже неясные блики свечей, создававших в баре интимный полусвет, вполне соответствовавший публике и обстановке – Розовый Ллойд[1] её написал. Чёрт, до чего талантливый был, сукин сын! Нам не нужно ни хрена! Нам в стене нужна дыра! Лучше не придумаешь… Если представить, что стена – это все барьеры, которые мы встречаем по жизни, то итогом их преодоления является дыра – и к этому нужно стремиться!

- Дыра? – наёмник поднял голову, услышав знакомое слово.

- Да, исходом должна быть дыра!

- Фатальный, кровавый исход… Всё сводится к одному. Дыра во лбу, дыра в животе, дыра в груди… Повсюду эти дыры! И эта густая, мерзкая, липкая дрянь из них хлещет! – с этими словами наёмник допил остатки рома и тут же налил ещё, снова окунувшись в свою маниакальную фобию.

- Грудь… Слышал я тут одну историю, что где-то в городе есть человек, хоть и не человек он вроде, который может по необходимости вынимать из себя какие-то органы и хранить их в спиртовом растворе. Не знаю, может его уже затащили в лабораторию, или сам умер, но слышал о нём я давно. Так вот, было дело…

Тут женский крик – страдание старого фильма – раздался из кармана куртки наемного убийцы. Тот вздрогнул, секунду соображая, откуда исходит звук, и, нащупав в кармане куртки мобильник, выключил сигнал оповещения. Уже в следующий миг лицо наёмника помрачнело, ожесточилось, и, не прощаясь, уверенным шагом он направился к двери из бара, к двери в стене восприятия[2], встречая трезвеющим взглядом безумную ночь.

- Так вот, было дело… ¬– не заметив ухода компаньона, поэт продолжал свой рассказ –  Попал этот субъект в автокатастрофу. Не знаю, уж кто там был виноват, но суть в другом. Его машине снесло верх, а сам он вылетел через лобовое стекло, и выворачивавший с перекрёстка автомобиль, не успев затормозить, его ещё вдобавок переехал. Улица как раз зашевелилась, народ начал стекаться посмотреть на аварию, а этот герой кое-как отскрёб себя от асфальта и на глазах всех и изумленного водителя, что его переехал, набросился на него. Причем всё произошло так мгновенно, что никто не успел вмешаться. Когда подъехали врачи, горе-водителя уже нельзя было спасти. Тот, кого сбили, каким-то образом, словно голыми руками, вырвал у него сердце и исчез! Иначе не назовёшь, ведь никто не видел, куда он делся. А ещё, говорят, обескровил вдобавок... Чертовщина какая-то! Слышал я, что неподалеку от нашего района появилась какая-то нечисть, но чтобы такое… и наяву… Это он наверняка сердце-то стащил, чтобы своё заменить: видать на грани был – какой-нибудь старый упырь… Ну и кровь – понятное дело. Без крови и жизни нет, она ж у нас по всему телу туда-сюда марширует. Полицейские всех допрашивали, так никто ничего толком объяснить и не мог. Мне как раз это один знакомый рассказал. Он в то время в магазин за хлебом ходил, всё сам и увидел. Но ведь эка невидаль! После такого подняться и ещё справиться со здоровым мужиком, голыми руками грудь ему разодрать! Нет, явно в городе завелись какие-то нелюди…[3]

Поэт на мгновение остановился, задумавшись о чем-то. Он был настолько погружен в себя и размышления, что не заметил, как его уже давно с интересом слушал некто, занявший место ушедшего на ночной дозор наёмника. Тёмная фигура сидела неподвижно, почти бездыханно, прислушиваясь к ритму сердца поэта, наблюдая за каждой морщинкой, изгибами губ, рождавшимися на его лице вместе с чувствами, которыми он насыщал свои реплики, лишенные (казалось бы) всякого здравого смысла и логики. С минуту тишина ещё гнездилась между ними, но пламя свечей всколыхнуло блеск глаз незнакомца, и, словно взмахнув пером, он начертал губами рифму:

- Мы многое не можем объяснить, понять не в силах странные явленья, боимся мы узнать их и, увы, страшимся их невидимого мщенья. Сомненья перед фактами нам кажутся и ближе, и яснее. И в темноте бродить отважимся едва ли в пользу дня…

Поэт вздрогнул. Этот голос, казалось, звучал у него в голове. Холодный, но не леденящий; тёплый, но не горячий; страстный, но безразличный; участливый, но циничный – всё было в нём, и проникало вглубь, пронизывая тело опасным спокойствием, словно транквилизатор, полная анестезия, когда тело отдается во власть наркотической неги, не в силах сопротивляться тому, что последует впереди.

- Что… ч-что… - поэт смотрел на незнакомца, не в силах молвить разумного слова, чувствуя себя достаточно протрезвевшим, чтобы бояться, но ещё слишком пьяным, чтобы не контролировать свои конечности и язык.

- Всего лишь маленький эпилог вашему странному, но интересному рассказу, Поль. Ведь так, поправьте, если ошибаюсь, вас зовут ваши коллеги по поэзии?

- Н-но…

- Я искал вас. Но не пугайтесь, ваши друзья посоветовали мне заглянуть сюда. Они утверждают, что вы лучший и самый… - на лице незнакомца проявилась слабая, таинственная улыбка - …необычный слагатель рифм в этом мрачном городе сфинксов.

Поэт почувствовал, как речь медленно возвращается к нему. Его взгляд всё ещё плавал в туманах выпивки, теряясь в полумраке помещения, и незнакомец представлялся ему лишь размытым пятном из множества чёрных и серых тонов. Напуганный, он не знал, что сказать, как себя вести. История с существом, похитившим сердце, так резко врезалась в его сознание, что он невольно решил, что незнакомец и есть тот самый не-человек, и пришел за ним или за чем-то, что принадлежит или вскоре будет принадлежать ему…

- Вы… Что вам от меня нужно? – сдавленно вскрикнул поэт, пытаясь защититься руками, но в ответ услышал успокаивающий шёпот, словно лёгкий морской ветерок ласкал его слух, увлекая за собой в чёрные волны безысходности.

- Не бойтесь. Ни ваше сердце, ни ваши глаза, ни иные другие части тела не представляют для меня никакой ценности. Я всего лишь хочу предложить вам помощь в успокоении, ожидая, что вы не останетесь в долгу. Неужели не наскучило каждую ночь проводить в этом баре, напиваясь так, что даже сидящего рядом увидеть не можете? Неужели Она на самом деле стоит того, чтобы спускать свою жизнь в стакан с дурманящей жидкостью и вдыхать пары, разрушающие мозг, убивающие ваш слог, вашу поэзию? Превращая во второсортный бульварный роман… Вы поражаете меня своей слабостью, Поль! Но, что более интересно, вашей скрытой и неистовой страстью…

Поль, а поэта на самом деле так звали, не понимал ровным счетом ничего из происходящего. Он всё ещё не верил, что незнакомцу не нужны его органы, как и не знал, откуда он взялся и почему говорит о помощи. Несколько недель назад, после разрыва с единственной женщиной, ради которой он жил и для которой писал свои стихи, Поль принял свою падшую судьбу; и каждую ночь напивался, чтобы утром вырубиться до следующей ночи, пытаясь заглушить боль и мысли о Ней. Сегодня-завтра он собирался покончить жизнь самоубийством, ибо потратил все деньги, которые когда-то сберег для того, чтобы снять мансарду на двоих, а знакомые перестали давать ему в долг, не желая способствовать ему в его ночных забвениях. Поль уже даже придумал, как покончит жизнь самоубийством. Он хотел повеситься, облачённый в наглаженный фрак, на сухом дереве возле дома своей возлюбленной, прежде вырезав на открытой груди ножом: «Навсегда Вместе». Романтично, хоть и эгоистично – его желание оставить на земле свой след приобрело совсем иной трагичный и неприятный оборот…

- Увы, сейчас, в вашем состоянии, вы не способны меня понять. Потому, позвольте пригласить вас прогуляться по улицам, мой одинокий поэт. Сейчас там очень красиво, и почти светло. Да и проветриться вам бы не помешало…

С этими словами незнакомец поднялся, резким, но плавным движением надел на голову шляпу и, подхватив под мышки пытавшегося сопротивляться Поля, оставил «Дикого Койота» петь свои заунывные песни о лестницах в небо и любви, которой всегда не хватает, когда она так нужна… людям…

_________

На Мосту

_________

Он стоял у перил моста и смотрел вниз, в тихие мутные воды. Был почти готов прыгнуть в них, и в красках представлял себе этот недолгий полёт и ощущение, как тело хлёстко бьется о мирную гладь, тотчас обращающуюся в голодную химеру, заглатывающую его целиком, наполняя лёгкие ядами, утягивая вниз к холодному, мерзкому дну. Рядом, в нескольких шагах, стоял странный незнакомец, что привёл его сюда. Человек в чёрном плаще и широкополой шляпе любовался небом жжёных топазов так, словно это зрелище доставляло ему удовольствие. В янтарных, чуть оттенённых кровью глазах застыло спокойное восхищение естественной красотой природы, и, казалось, мысли покинули его, ослабело внимание. Но нет… Поэт, стоявший у перил, знал, что незнакомец не отпустит его, пока сам не решит, что настало время.

Поль ощущал себя пленником, скованным невидимыми цепями, и если он хотел бежать, то ноги отказывались слушать, а в душе рождался вновь глубинный первобытный страх. Зачем-то они остановились здесь, на мосту, словно что-то необыкновенное было в этом небе, воде и домах, отдавшихся, наконец, во власть сна после долгой, бурной, шумной белой ночи, которая теперь плавно переходила в томное утро, не меняя своих красок, лишь всё больше заполняясь сырой, жестокой пустотой.

Незаметно, на другой стороне моста появились ещё две фигуры. С ног до головы укутанные в серые плащи они медленно двигались вперёд, хватаясь за перила, словно измождённые наркоманы, рыщущие в поисках очередной дозы. Казалось, они не видят ничего вокруг, однако Поль почувствовал волнение и страх, пробежавший холодком по его дрожащему телу. И тогда он вдруг понял – они наблюдали за ним, подкрадываясь всё ближе и ближе. Возможно, они даже хотели его убить…

Не выдержав, Поль повернулся и крикнул:

- Что уставились?! Нет у меня ничего! Ни денег, ни пыли[4]… ни жизни! Вам нечего у меня брать!

Крадущимся шёпотом принёс ответ ветер:

- Ни первое… Ни второе… Но третье всё ещё можешь отдать…

Оттолкнувшись от перил, серые фигуры направились к нему. Замерев, Поль видел, как наливаются красным огнём глаза тех, кого он принял за обычных грабителей. Всё ближе и ближе… И вот уже он мог различить их лица – маски искажённой, изувеченной, сожжённой плоти – образы отравленного мозга и сломанной души… От них разило гнилью и проказой… Костлявые пальцы неистово щёлкали, играя крещендо… Казалось, даже город застыл в ожидании, когда странные существа заключат Поля в объятия и заберут с собой, навсегда. Сам поэт застыл, словно статуя, парализованный сверхъестественным взглядом… И он уже почти простился с жизнью, когда внезапно незнакомец в шляпе встал у них на пути.

Серые фигуры остановились. Воды суровой реки бились об основания моста, словно взывая к духу битвы. Небо почернело, сгустился терпкий туман. Поль всё ещё не мог пошевелиться, он не понимал, что происходит, но мысль о том, что может умереть, внезапно напомнила ему о прекрасной белокурой нимфе, улыбающейся весне и пению птиц из своего узорчатого окна. «Ради такой красоты можно жить…» -¬ подумал он.

- Так живи… - промолвил незнакомец. – Вы слышали? Уходите. Он – не ваша добыча.

Человек в шляпе обращается к серым фигурам, несомненно. Но как он узнал мои мысли? Что происходит?!

Незнакомец сделал шаг вперёд и крикнул:

- Пошли вон, стервятники!

Зашипев, серые фигуры попятились обратно к перилам. Они уже растворились в тумане, когда раздался пронзительный вой. В нём слышалась боль, адская, нестерпимая; но вместе с ней и угроза – предостережение. Отчего-то Поль подумал, что этот вой – не что иное, как вызов незнакомцу, что встал между ним и этими существами…

Но зачем?

Человек в шляпе прислонился к перилам моста, устремив взгляд на бурное полотно реки. Мутное солнце перекатывалось за тучами над городом белых ночей, встретившим своё новое утро. Едва заметно улыбнувшись, человек в шляпе обратился к Полю:

- Ты ведь пишешь хорошие стихи, не так ли?

- Н…не знаю… - не сразу смог ответить Поль. Он не понимал, почему его об этом вообще спрашивают. Сотни вопросов застряли у него на языке, а он с трудом извлекал слова, всё ещё не пришедший в себя после случившегося.

- Не бери в голову. Ты пишешь хорошие стихи. У тебя хорошая муза. Продолжай и дальше писать…

- Н…но…

- Как её зовут?

- Её?

- Девушку, из-за которой ты стал таким слабым?

- Со…Софи…

- Со-фи… - незнакомец снова улыбнулся. - Запомни, Поль. Меньше всего в этом мире ценится бесполезная смерть. Твои стихи могут помочь кому-то, а быть может и тебе самому, победить отчаяние и найти выход из любой ситуации. Нельзя так просто убивать свой талант.

Одинокий поэт смотрел на человека в шляпе, едва сдерживая слёзы. Долгое время он только и делал, что пил, забываясь в своём горе, его стихи стали фарсом, его жизнь превратилась в комедию несчастного Пьеро. Он поддался страсти, стал одержим безумием, и едва не покончил с собой. И тогда появился незнакомец, который привёл его на этот мост…и дал взглянуть в глаза смерти…

- Жить – не так уж это и плохо. Новую партию в шахматы с богом выиграть, правда, не так уж и просто… Но далеко ещё так до погоста…

- Э…это…

- Твои стихи. Верь в то, что ты пишешь.

Незнакомец отвернулся и пошёл прочь, оставляя Поля наедине с ветрами и брызгами волн.

- Постой! – крикнул Поль, но на мосту уже никого не было. Пришедший из ниоткуда ушёл в никуда.

А что если это был ангел? Мой ангел хранитель… Или я просто не до конца протрезвел. Поль думал о многом, но сомнения исчезли, когда у перил, там, где недавно стоял таинственный человек в шляпе, он увидел книгу. «Уильям Блейк. Песни невинности». Одна из страниц была заложена небольшим листком бумаги. Открыв разворот, Поль увидел простую рифму и строки, заставшие его сердце стучаться быстрее…

_________

Little Fly,

Thy summer's play

My thoughtless hand

Has brushed away.

Am not I

A fly like thee?

Or art not thou

A man like me?

For I dance

And drink, and sing,

Till some blind hand

Shall brush my wing.

If thought is life

And strength and breath

And the want

Of thought is death;

Then am I

A happy fly,

If I live,

Or if I die.[5]

_________

Далее стоял адрес. И подпись: «Заходи, как напишешь что-нибудь новое. Совсем не ангел, Гэбриел Ластморт[6]».

***

- Кто такой этот Гэбриел Ластморт?

- Мало сведений. Появился в городе недавно в качестве Наблюдателя. Замкнут, необщителен, водится только с такими же одиночками, как и он сам, избегает всяческих обществ и собраний, никогда не являлся на совет.

- Кто же его назначил-то такого?

- Так никто и не назначал. Наш город входит в сферу свободного назначения. Каждый желающий может стать этим самым Наблюдателем.

- Так-так-так. Значит, он первый за столько лет. Весьма смелый шаг. Если он будет сторониться всех, то быстро наживёт себе врагов… Так кто он такой?

- Инкуб[7].

- Хм…

- Есть ещё информация, которая поступила совсем недавно.

- Да?

- Он прогнал стервятников и спас человека, желавшего умереть.

- Стервятники приходят на запах смерти… Они забирают тех, кто теряет смысл жизни, и иссушают их. Слабы поодиночке, поэтому нападают стаей, словно дикие голодные псы. Отобрать у них добычу – значит стать их врагом. Весьма неосмотрительный ход со стороны Наблюдателя.

- Они приходили за поэтом. Ластморт вернул ему волю к жизни. Сейчас тот трудится, не покладая рук, над своим новым произведением.

- Вот как… Наблюдателю нельзя вмешиваться в жизнь людей…

- Дело в том, что Ластморт не признаёт свою сущность и считает себя человеком…

I Dies[8]

_________

Старый дом на одной из множества узких улиц туманного города – здесь он жил. Наверху, в мансарде, напоминавшей небольшую башню – башню Наблюдателя. Из окон открывался вид на черепичные крыши старых домов, стянутых вместе невидимой цепью, за которыми медленно стремилась в неизвестность чёрная лента холодной реки. Тусклый мираж солнечного света застыл на стёклах, словно хотел заглянуть в глаза Наблюдателя – волчьи зрачки, налитые янтарной мглой, отражали блеклый цвет болезненной охры.

Отойдя от окна, он снова включил свою любимую песню. Чёрная лента печали... наблюдала, как падает ангел с печальным взглядом.[9] Так наблюдает и он за городом с двойным дном и потайными дверьми.

Наблюдатель… Впервые появившись здесь, он влюбился в городской профиль. Заглянув за фасад, полюбил его ещё больше. Встретившись лицом к лицу – проиграл в неравной дуэли, рискнув взять на себя ответственность за то, что не в силах скрывать. И когда Город предложил ему стать Наблюдателем, он согласился. Несмотря на то, что многие были против, и не желали принимать чужака. Какое ему до них дело…

Он давно присматривался к этому дому, а хозяин был только рад сдать мансарду, потому что никто не хотел в ней жить – из-за привидений. Сам хозяин рассказывал: среди людей ходит легенда, что там умерла ведьма, отравилась одним из своих ведовских отваров. Наблюдатель всегда с улыбкой слушал эти истории, сравнивал разные версии и иногда рассказывал их самому призраку – юной девушке, появлявшейся на кухне, обычно на новолуние, чтобы снова продолжить свои эксперименты. Она настаивала, что должна продолжать, несмотря ни на что, и Наблюдатель решил не спорить, будучи не понаслышке знаком с характером девушек-призраков.

Хозяин брал скромную плату, никогда не интересовался, чем его жилец занимается, больше любил выпить и травить байки. Благодаря чему Гэбриел всегда был в курсе последних городских новостей «из первых рук».

У хозяина он был записан, как «Иностранец, англичанин или немец». Якоб (так звали хозяина) плохо знал языки, что избавило Иностранца от объяснения странной фамилии Ластморт, на которую часто обращали внимание более искушённые в образовании люди. Часто, уходя прочь, он бросал скупое: «Я инкуб…», игнорируя последующие вопросы, ибо знал, что никто не поверит, или не поймёт. Этим ещё, в том числе, был интересен таинственный город, в котором несуществующее существовало и спокойно бродило в одеянье тумана среди плывучести образов и размытости тел.

Истощённый ночной прогулкой, Гэбриел встречал утро в полудрёме, наслаждаясь экспрессией скрипки, почти касавшейся звуком самой кромки пурпурных небес. От усталости черты его лица казались более строгими, напряжёнными. Как будто он был настороже, готовый в любой момент открыть глаза и посмотреть прямо в душу тому, кто осмелится потревожить его покой. На сжатых губах читалась борьба… с голодом, вновь овладевшим им… с пламенем, вновь обуявшим. И то был не сон, а тяжёлые думы, от которых он не умел избавляться, оставлявшие следы морщин на молодом, но истомлённом веками, лице.

***

В то время серые тени, гонимые днём, стекались в трущобы – тёмные городские закоулки, заканчивавшиеся глубоко под землёй. Там, во мраке городской бездны, среди крыс, пауков и змей, таились ночные кошмары, преисполненные страхов и предрассудков, питающиеся отчаянием и безнадёжностью. Сквозь пелену мглы они прогрызли пещеры, сотворив цепь тоннелей под городом, питавшим их кровью и отчаянием. И каждой ночью они выползали из своих нор в поисках новой жертвы, пришедшей на порог смерти, но забывшейся в сомнениях и страхе перед ней.

Стервятники… Так называли их Видящие – те, кто не понаслышке был знаком с изнанкой города; те, кто не раз заглядывал за фасад.

Сами стервятники никак себя не называли. Они не имёли имён, ненавидели свет, и никогда не поднимались в город поодиночке. На сумрачных улицах они блуждали в поисках падали, и, найдя, навсегда похищали жизнь и тело жертвы с поверхности.

Кто-то считал их вампирами, кто-то безликими демонами; заблудшими душами или злыми призраками, не сумевшими обрести покой. Ходили слухи, что их жертвы сами становились стервятниками: слугами неизвестной пустоты, без памяти, мысли и времени. Возможно, то были просто тела, ибо ни один Видящий не чувствовал их души.

Городской Совет знал о существовании стервятников и считал их неотъемлемой частью Баланса, поддержанием которого и занимался на протяжении долгих веков существования самого Города. Но, ступая по камням улиц, даже члены Совета невольно вздрагивали при мысли, что где-то там внизу чуткие безликие существа прислушиваются к их шагам, стучатся в их мысли в надежде учуять запах смерти и увлечь за собой в острую, беспросветную мглу.

В темноте – без единой свечи и островка света – серые тени перешёптывались на неизвестном Видящим языке в ожидании смерти дня и великого пришествия ночи. И Город не слышал их, обычно. Но не сегодня, ибо ропот был столь громким, что дрожала земля под ногами людей.

- Неужели землетрясение? – удивлялись одни.

- Может, штормовое предупреждение? – вопрошали другие.

И только Видящие настороженно прислушивались, понимая, что это гнев стервятников сотрясает своды подземных тоннелей, заставляя землю дрожать под воздействием пульсирующих волн, которые излучали их шипящие голоса.

***

- Вы передали информацию в Новости?

- Да, представим это как обычное землетрясение, ничего особенного.

- В городе давно не было землетрясений…

- Но люди поверят. А вот серьёзность истинной причины землетрясения мы пока не смогли оценить. Мы ведь не можем контролировать стервятников.

- Они действительно взбешены, если заставили вздрагивать целый город.

- Вообще за всю историю Города, не припоминаю случая, чтобы кто-то отнимал у стервятников добычу.

- И тут появился этот Наблюдатель… что же, он себя приговорил, собственноручно. Не думаю, что его оставят в живых.

- Мы не будем вмешиваться?

- Зачем? Он чужак в нашем городе. Коли решил жить по своим законам, его защита не входит в наши компетенции.

- Но как же испытательный срок? Мы пойдём против международных правил?

- Представим всё как несчастный случай. Наблюдатели не вечны и могут оступиться. А нам, думаю, можно начинать искать нового Наблюдателя. Ночью Гэбриела Ластморта, несомненно, поглотит тьма.

Портрет

_________

Гэбриел… Гэбриел… Голос из пустоты… словно из сна… Приятный, бархатистый голос безусловно красивой девушки – это он знал наверняка. Открыв глаза, огляделся. Комната показалась знакомой, но обстановка и вещи… краем взгляда он уловил расшитые золотом алые портьеры, женский портрет на стене и балдахин на кровати, в которой, по всей видимости, он сейчас лежал. Повернув голову, он встретился взглядом с девушкой, томно улыбавшейся, глядя на него.

- Гэбриел, ты был великолепен! Впрочем, как всегда! Но я не перестаю удивляться, как ты меня чувствуешь! Быть может, есть школа, где обучают искусству любви… тогда, бесспорно, ты был бы там фаворитом!

Обнажённая, ничуть не стесняющаяся своей наготы, девушка лежала спиной к большому овальному зеркалу, и Гэбриел мог видеть её великолепные ягодицы, и крошечные капельки пота – солёной воды безумия страсти – которые ему тут же захотелось слизать… нежно провести языком по гладкой бледной коже и, поцеловав соблазнительный изгиб спины, с головой погрузиться в желание – утолить голод, продолжавший мучить его с ночи, испить до дна бокал элегантного томления, представший перед ним на подносе чёрного шёлка средь лепестков ароматных французских роз[10].

- Твой взгляд… он пугает немного… но от него исходит сладострастный жар, и я пламенею изнутри. Неужели, ты не насытился, Гэбриел?

- Нет.

- Ты неистовый любовник! Но, боюсь, я не выдержу больше. Слишком сильна усталость, и вино ударило в голову…

- Мне нужно ещё.

- Прости, но твоей хищнице нужен отдых. Удивляюсь, как ты сам ещё в состоянии продолжать безумствовать. Уже почти рассвело, мы не смыкали глаз ночью, но в твоих глазах я не вижу усталости… только похоть… свирепая похоть… что с тобой?

- Как тебя зовут?

- Теперь ты ещё и имя моё забыл? Издеваешься!

- Имя!

- Люсьель…

- Извини меня, Люсьель, за боль, что причиню тебе.

- Боль? Мне хорошо с тобой! Гэб…

Он не дал ей договорить, заткнув рот поцелуем, сжимая её губы зубами до крови, кусая язык. Она пыталась вырваться, но нечеловеческая сила заключила тело девушки в стальные оковы и покорила себе. Словно древнее чудовище из снов, Гэбриел овладевал ей вновь и вновь, пока не почувствовал, как кровь закипает в его венах. Тогда он отпустил её обмякшее тело, и ещё долго смотрел в неподвижное мёртвое небо в её глазах.

Словно в дурмане, опьянённый смертельным соитием, он поднялся с кровати, медленно оделся и, посмотрев ещё раз на девушку, тихим, спокойным голосом произнёс:

- Мне тоже было хорошо с тобой, Люсьель.

И только зеркало не могло скрыть агонию чувств поглотивших Гэбриела. С ненавистью посмотрев на своё отражение, он разбил его рукой и вышел прочь из комнаты, словно бежал от того, что совершил. Разбитая жизнь застыла на осколках стекла, и прекрасное юное тело несчастливой девушки покрылось глубокими трещинами – таким оно и осталось на зеркальном полотне, перечёркнутом голодом неконтролируемой неистовой страсти.

***

- Просыпайся уже!

Гэбриел вздрогнул, услышав женский голос.

- Люсьель?

- Это ещё кто? Та, что тебе снилась, что ли? Открой глаза, я не сон, а суровая реальность, ворвавшаяся в твой дом без стука и совсем не через дверь! Ещё вопросы будут?

Гэбриел сел на диване и посмотрел на девушку, стоявшую перед ним. Бледная кожа, тёмные кудри, вздёрнутый носик и полные чувственные губы, сжавшиеся в недовольстве – незнакомка отличалась яркой красотой и, по всей видимости, несносным характером. Но больше всего привлекали глаза – чёрные, как ониксовая смола, кошачьи, загадочно контрастировавшие с цветом  тела, они затягивали, похищали, словно дом с привидениями, закрывали двери и не выпускали наружу до тех пор, пока сама хозяйка не дарует свободу своему пленнику. И если бы Гэбриел был простым человеком, то, наверняка, стал бы её послушным рабом, готовый сделать всё ради мимолётного, но пронизывающего насквозь поцелуя.

- Ты похожа на меня…

- Разве только похожа! В отличие от тебя, я своих жертв не жалею, и уж тем более во снах! Не то, что ты, весь испариной покрылся!

- Откуда тебе знать, что мне снится?

- Сколько раз мне подобные сны снились, знакома не понаслышке, так что различить «сладости» от стандартных видений вполне сумею.

Гэбриел задумчиво посмотрел в окно. Его створки были раскрыты, и в мансарду дул прохладный ветер с реки. Город готовился к вечеру. Солнце медленно увядало в объятьях сумеречного тумана белых ночей.

- Приготовить тебе чаю?

- Нет, лучше виски. Просто открой вон тот шкаф и дай мне бутылку.

После нескольких глотков бодрящего напитка Гэбриел полностью пришёл в себя, и теперь с интересом смотрел на незнакомку, ожидая, что будет дальше. В этом городе он не знал почти никого. Вдобавок, он не заводил друзей, потому что боялся предательства. Но наибольшую настороженность вызывали у него женщины, которых он любил и при этом намеренно сторонился.

- Значит, суккуб[11]… у меня в гостях… Чем обязан?

- Считай это маленькой услугой. Я решила предупредить новоиспечённого Наблюдателя города, что ночью за твоей головой будут охотиться крысы из трущоб.

- Стервятники…

- Схватываешь на лету. Так что, я бы на твоём месте нашла место, где тебя никто не найдёт и переждала, пока гнев серых теней не утихнет.

- Спасибо за информацию. Но бежать я никуда не собираюсь – Гэбриел отпил ещё виски, наблюдая город за окном

- Тогда погибнешь. Дело твоё.

- Как оно касается тебя?

- Да никак, ты тут у нас самый странный, вот и решила хоть как-то тебя надоумить. Лицо у тебя приятное, нравится смотреть на него. А исчезнешь – так больше и не увижу.

- Умеешь рисовать?

- Пейзажи, портреты, абстракции – что угодно, в этом я мастер.

- Тогда нарисуй меня.

Девушка вопросительно посмотрела на Гэбриела. В глубине души она удивлялась его спокойствию перед лицом смерти, и, возможно, хотела бы помочь, но понимала, что даже вдвоём они не смогут справиться со стервятниками. Вдобавок… С какой стати вообще ему помогать?

- Ещё есть время до ночи. Ты можешь нарисовать мой портрет, и тогда, если я исчезну, у тебя останется моё лицо. Сохрани его, если оно тебе так нравится…

- Но…

- Рисуй. Когда-то давно здесь жил художник. После него остались кое-какие вещи. Посмотри в углу у окна. Уверен, там найдётся всё необходимое для хорошего портрета. А в твоих руках я не сомневаюсь.

- Почему же?

- Суккуб ценит красоту, и всегда хочет сама обладать ею…

- Повернись-ка немного… вот так. И замри, ни слова больше. Я начинаю…

Всего несколько минут до полуночи…

Гэбриел смотрел на часы на стене, размышляя о времени. Для него оно текло медленно, иногда слишком медленно. Настолько, что он даже не замечал событий, являвшихся непосредственными последствиями его собственных действий. Он никогда не запоминал что-то специально, считая память лишним мусором в голове, но события прошлого иногда настигали его во снах или видениях, общались с ним с помощью ветра, показывали образы на воде. В его доме не было зеркал – он испытывал отвращение к своему отражению. Возможно, это прошлое преследовало его. Возможно, он просто устал видеть себя таким – не меняющимся. Но чаще боялся встретиться взглядом с тем существом, что жило внутри него. Кем он по сути сам и являлся.

Я инкуб… Так он говорил многим. Даже не пытался скрывать свою сущность, зная, что люди слишком погружены в себя, чтобы поверить. Искушённое «новое поколение» проявляло интерес, но, зачастую, он сводился либо к познаниям о демонах, приходящих по ночам для занятий сексом, либо к дешёвым сериалам про охотников на вампиров и их любовные похождения.

Сам же Гэбриел никогда ничего не объяснял. Просто бродил по улицам среди множества неизвестных ему лиц, наблюдая за глазами прохожих, мимикой, жестами. Бывало, он приходил в парк, чтобы просто послушать мир, слияние природы и людей, музыку жизни и смерти.

Едва только оказавшись в этом городе, он захотел здесь жить, чтобы иметь возможность слушать и наблюдать. Но за фасадом его восприняли как чужака, и только решение Города сделать его Наблюдателем позволило ему остаться. Незаметно для себя, вместе с городом, он полюбил и людей, что его населяли…

Наблюдатель не вмешивается в жизнь людей. Он следит за Балансом и никогда не принимает каких-либо самостоятельных действий без допущения Совета. Наблюдатель не имеет права спасать, помогать или просто сочувствовать. Наблюдатель, нарушающий правила Совета, предаётся под суд обитателям города, который может заключать в себе как наказание, так и смерть, в зависимости от того, чьи интересы были ущемлены его действиями…

Гэбриелу был неинтересен Баланс, как и правила, которыми его забросал Совет, после того, как он стал Наблюдателем. Он был первым, кого избрал сам Город, и слушал только его. Видящих в Совете он считал не более чем собранием выскочек, заинтересованных больше в статусе, нежели в сохранении того самого Баланса, о котором всегда твердили.

«Интересно то, что зная, что вы не люди, я вижу сборище низкосортного человечества, тянущего на себя одеяло эфемерной власти. Как Наблюдатель, я не обязан вам ничем, поэтому больше не появлюсь на Совете. Играйте в свои игры без меня» - так он сказал, уходя, потеряв протекцию и голос, но оставшись Наблюдателем, понимающим язык Города. Именно поэтому нынешний глава Совета, председатель Коби Кёль, был только рад представившемуся случаю избавиться от неблагодарного чужака, в глубине души опасаясь, что Гэбриел может решить претендовать на его место. Ведь сам Город принял Инкуба…

- Готово. Две минуты до полуночи, я ухожу. Спасибо за предложение нарисовать тебя. Необычно, но это именно то, что мне было нужно. Прощай… но, постарайся пережить эту ночь.

- Ты не покажешь мне портрет?

- Не сегодня.

Лёгким изящным движением она запрыгнула на подоконник, улыбнулась, взлохматив чёлку, и шагнула в ночь, сжимая в руке свёрток с портретом Гэбриела Ластморта – инкуба, не такого как те, кого она знала… какой была сама, хоть никогда и не хотела ей быть.

Не сегодня… Он улыбнулся.

Надев плащ, и посильнее натянув шляпу на глаза, так, что полы скрывали лицо, он отправился на улицы города, оставив одинокую свечу догорать на столе, там, где недавно стояла незнакомка, закусивши губу, тщательно вырисовывавшая линии его лица. На какой-то момент Гэбриелу захотелось верить в то, что портрет может быть лучше отражения, и если он ему понравится, то он хочет, действительно хочет его увидеть…

Он спускался по лестнице, когда его окликнул хозяин, как всегда по вечерам сидевший внизу, в уютном кресле у камина, потягивая ароматный глинтвейн:

- Эй, Иностранец, на часах полночь, не поздновато для прогулки?

-  Рановато. Вчера я ушёл в два…

- Ох, не знаю, что у тебя за работа такая ночная, главное, чтобы не был маньяком каким. Ты ведь не маньяк?

- Вы всегда меня это спрашиваете, когда видите выходящим на позднюю прогулку.

- Ну, знаешь, перестраховка никому ещё не вредила! Глотнёшь винца на дорожку?

- Не сейчас, хозяин. Срочное дело, - с этими словами он уже выходил на улицу, однако, повернувшись, добавил: Если кто-то будет меня спрашивать, пусть ищут на мосту. Том, что за парком, неподалёку…

- А, там ещё паб рядом, «Дикий Койот» вроде называется?

- Верно, именно там.

Гэбриел ушёл, а хозяин только покачал головой, и вновь принялся за чтение очередной книги, которую ему предложил Иностранец. На этот раз что-то из шведской драматургии: Стриндберг, Игра Снов.

- Интересно, интересно… - пробурчал Якоб, отпивая большой глоток пряного мальбека[12], - как раз не спится, так хоть почитаю про сны. Однако, странный этот Иностранец, определённо. Немец или англичанин, никак не возьму в толк…

***

Она шла, гуляла по крышам, высматривая на небе бледный диск едва заметной луны. Странные ночи царили в этом городе – словно нарисованные белыми, размытыми кистями вероналового[13] безумия. Этот воздух как наркотик… густой, плотный, пьянящий... немудрено, что здесь часто сходят с ума.

Она сжимала в руках своё маленькое сокровище – драгоценный свёрток, казавшийся ей таким дорогим, что в мыслях она ругала себя, злилась, презирая то, что она называла человеческими чувствами. Какая неосторожность, предупредить Наблюдателя о готовящемся суде… но, он как будто знал, был готов… или не подал вида… хотела бы я ещё раз увидеть это лицо…

Усмехнувшись, Мэлис покачала головой, и, крепче сжав свёрток, направилась в сторону центра. Там она жила – в отшельничьем театре, талантливая художница и пленница похоти, признающая лишь один мир – изображённый на тонких гладях полотен.

_________

Серебро

_________

Медленно, прислушиваясь к городу, Гэбриел проходил пустынные перекрёстки, направляясь к мосту, тому самому, где вчера спас от верной гибели почти потерявшего себя декадента Поля, чем и накликал гнев стервятников.

Он презирал этих безликих тварей, паразитирующих на безволии и слабости людей. Однако, становясь Наблюдателем, хотел просто жить в этом городе, не вмешиваясь в судьбы других. Ему было неважно, что его считали чужаком – лишь бы оставили в покое. Но он сам оказался недостаточно спокойным, чтобы позволить серым теням на глазах поглотить человека, который не казался обречённым, лишь слегка заблудившимся по неопытности и свойственной людям простоте. Вот, правда, этого поступка оказалось достаточно, чтобы жестокий суд приговорил Гэбриела Ластморта к смертной казни. Суд, название которому легальное беззаконие, созданное Советом под прикрытием того самого Баланса, которого, как верил Гэбриел, попросту не существует.

Бросив вызов, Инкуб не собирался отступать. Он понимал язык Города, и слышал, как Он просил о помощи. И был уверен, что за мишурой, созданной Советом, скрывается множество червоточин, полных гнили и смрада, от которых страдает и умирает душа города, который он полюбил.

Дойдя до места, Гэбриел прислонился к перилам, наблюдая за чёрными водами главной реки. Сейчас она была похожа на бассейн червей – живая, дрожащая, тухлая. Вниз по течению бесформенными кучами мусора сплавлялись трупы – жертвы города и его древних обитателей, назначивших себя королями здешних сомнамбулических[14] мест. Гэбриел слышал о том, что где-то там, где река впадает в море, в воде обитают существа, пережёвывающие человеческий мусор в прах, который илом оседает на дно. Со временем там образовалось мелководье, но сам Инкуб никогда не бывал в тех краях. Сначала он хотел изучить Город и понять причину его боли. И потому сегодня не собирался умирать…

Серые тени сгущались, заполняя мост. Сломанные куклы – они буквально ползли к фигуре на мосту, зловеще шепча, протягивая невидимые руки в кровожадном стремлении растерзать на части свою добычу – совершить ужасный и беспощадный суд.

Гэбриел ждал. Он чувствовал, как приближаются стервятники, слышал стоны и всхлипы, крики и мольбы о пощаде – обрывки воспоминаний жертв, похищенных серыми тенями в тёмные бездны. Весь мост наполнился зловещими горбатыми тварями в бесформенных одеяниях, и оставалось лишь несколько секунд до того, как они все накинутся на чужака и уничтожат вставшего на их пути Наблюдателя.

Всего несколько секунд…

Но именно в этот момент он повернулся и быстро выхватил из под плаща скрипку – вечную спутницу его одиночества. Стервятники не обратили внимания на странный предмет, их одежды уже почти касались Гэбриела, и только Наблюдатель знал, что будет дальше, крепко сжимая смычок, словно шпагу, которая ярким светочем проведёт его сквозь аморфную массу мглы и отчаяния.

Закрыв глаза, он заиграл мелодию, которой когда-то давно научила его богиня луны[15]. Мелодию ослепительного серебра, поглощающую мрак, испепеляющую тени. Стоны усилились, вместе с ними поднялся сильный ветер, сорвавший шляпу с головы Гэбриела… а он играл, без остановки повторяя мотив, и сквозь мутное небо луна засияла слепящим клинком, озаряя фигуру неистового скрипача, вокруг которого растворялись серые тени – бежали в смятении от смертельного света, разрезавшего их на части невидимым лунным серпом.

С последней нотой мелодии бледный диск снова скрылся за облаками, а на мосту остался один только Гэбриел, застывший каменным изваянием посреди клочков и обрывков серых одежд растерзанных стервятников.

Спрятав скрипку, он подобрал один из лоскутов странной серой материи – на глазах она тут же рассыпалась в прах. Пепелище костей – вот, чем были стервятники. Порошком чьих-то диких фантазий они рассыпались по ветру, сочились под землю, чтобы снова обрести хрупкие формы своего безымянного небытия. Но теперь они были напуганы. Ведь больше всего эти серые тени скрежещущей мглы боялись яркого света – смертельного света. И музыка, напоившая разящим серебром луну, способна была уничтожить их всех.

Инкуб, казалось, услышал, как Город облегчённо вздохнул; и улыбнулся, погладив под плащом талию своей вечной возлюбленной – скрипки, с которой когда-то давно стал един и телом, и душой.

***

Мне кажется, или я слышал музыку? Старик, несмотря на то, что опирался на трость, оказался у окна очень быстро и теперь наблюдал, как неподалёку над мостом, как по волшебству, луна разверзла небо и вспыхнула ярким серебристым светом, затем вновь скрывшись от глаз случайных зевак. Любопытно… очень любопытно… Быстро нахлобучив на голову цилиндр и накинув на плечи пальто, старик выскочил из дома и торопливо посеменил к мосту, что видел из окна, периодически спотыкаясь, поминая чёрта, иногда даже забывая про трость. Что-то заставило его стремглав понестись туда, где случилось странное сияние, словно нечто знакомое услышал он в музыке, что донёс до его ушей ветер – древнюю и сильную магию.

Добравшись до места, сквозь плоть оседающей пыли он смог различить силуэт одинокой фигуры, лежавшей недвижно на холодных, промозглых камнях. Гэбриел Ластморт смотрел на небо, заложив руки за голову, и обыватель мог бы предположить, что это – всего лишь сумасшедший, избравший весьма сомнительный вид ночного отдыха. Однако – не из таких был старик.

Стоя рядом, опираясь на трость, он рассматривал необычного персонажа с растрёпанными волосами и измождённым лицом, и недовольно качал головой, периодически вздыхая и бормоча что-то про себя. Наконец, он сказал:

- Парализовало, да?

- Уходи, я тебя не звал.

- Конечно, не звал, и это удивительно, что ты способен говорить, я-то думал у тебя и язык отнялся после таких выкрутасов.

- Каких ещё выкрутасов?

- Это ты играл на скрипке?

- Да.

- Значит, это по твоей воле загорелась ярким светом луна?

- Да.

- Так-так-так…

- Что?

- Не думал, что кто-то способен ещё на такое.

- Что ты вообще знаешь?

- Больше, чем ты можешь подумать. Подняться сможешь?

- Конечно, я как раз собирался уходить.

Гэбриел поднялся, с трудом, но достоинством, лишь губы скривились в усмешке боли. Он осмотрелся, мельком окинул взглядом старика и сделал несколько осторожных шагов, высматривая что-то на мосту. Наконец, улыбнулся, и, медленно наклонившись, подобрал шляпу.

Казалось, он был погружён в мысли, и эти мысли существовали где-то между мирами; сознание смешалось, а взгляд помутнел, но Инкуб ступал твёрдо, направляясь в сторону мансарды, где он жил.

- Позволь мне проводить тебя к себе. Я тут недалеко живу, к тому же всё это очень и очень любопытно, и мне хотелось бы кое о чём тебя расспросить.

Не обращая внимания на назойливого старика, Инкуб молча продолжил свой путь.

- Ты же едва на ногах держишься! Я могу помочь!

Тёмный кровавый янтарь, тяжёлый и гипнотизирующий, увидел старик в глазах незнакомца, встретившись взглядом, когда тот сухо промолвил:

- Я Наблюдатель. Сегодня состоялся суд, и я был не согласен с вердиктом. Помогать мне – значит стать изгоем. Подумай над этим, а теперь, оставь!

«Наблюдатель…» - пронеслось в голове старика: «Тот самый, который пошёл против правил Совета и бросил вызов стервятникам». Он смотрел, как растворяется в сумерках улиц загадочный силуэт, и вспоминал мелодию скрипки, которая, несомненно, и стала причиной того невероятного сияния. «Без сомнения, он знаком с древней силой мелодии, но управляет ей иначе… я чувствую безумие и странное чувство голода, скребущееся внутри него. Голода, возможно, такого же древнего, как и сам мир…»

_________

Насилие

_________

Гулкие биты доносились из-за дверей ночного клуба – одного из тех, где собираются подростки, влюблённые в легенды о вампирах, стремящиеся быть похожими на манящих и богоподобных (как они верили) Детей Ночи. Многие из них, желающих познать «тёмный дар», стояли у стен клуба, пуская сигаретный дым в туманные саваны города – словно наполняя прахом молодости погребальные урны узких улиц и искривлённых силуэтов домов.

Подобные клубы, как этот, были излюбленным местом городских демонов, но сами люди, одурманенные алкоголем и травой, были не менее опасны. Особенно для молодых прелестниц, красящих губы чёрной помады, одевающих высокие сапоги и мини-юбки, которые привлекают внимание охотников, не приемлющих отказа, маньяков и садистов, готовых убить ради обладания объектом мимолётной страсти.

Для Шейди[16] вызывающий макияж и одежда из облегающего латекса, туго обтягивающего её широкие бёдра и идеальной формы грудь, были чем-то вроде вызова обществу, родителям, а также способом выделиться среди подруг неформалов. Ведь только она так сногсшибательно выглядела в чёрном латексе, и это пришлось признать всем, кто когда-либо встречал её в «Вечности» - любимом клубе фанатов вампиров и бессмертия как высшей цели жизни. И сегодня она ещё сильнее была пьяна от своего великолепия, познакомившись с высоким и статным светловолосым красавцем, угощавшим её «Оргазмом»[17], недвусмысленно глядя на неё своими гипнотическими изумрудными глазами, шепча сочные комплименты, склонившись к самому ушку «блестящей богини». Так он её называл.

Незнакомец очаровал Шейди настолько, что она решила оставить подруг и отправиться домой к светловолосому красавцу. Её тело вздрагивало, предчувствуя, как сильные и красивые руки будут ласкать её грудь, тряслось в предвкушении страсти, скользких пассажей искушения. Девушка почти верила в то, что незнакомец – вампир, ведь то, как он говорил, как вёл себя, как двигался – несомненно, выдавало в нём нечто таинственное, сверхъестественное.

Они вышли из клуба под руку, оставляя позади на танцполе чёрную массу, неистово пульсирующую в ритме Кровавого Ангела[18], и отправились в сторону реки, уходя прочь от света фонарей и покачивающихся в трансе любителей ночных трипов[19]. Незнакомец рассказывал, что живёт неподалёку, в одном из старых домов со львами у входа. И Шейди представляла старинное убранство комнат и блеск английского столового серебра. Так, погрузившись в мечты, она не заметила, как они свернули с улицы, оказавшись в тупике – тёмном колодце между домами, в котором, как будто, был похоронен свет. Только тогда Шейди инстинктивно бросилась в сторону улицы, но сильная рука сжала её плечо и отшвырнула к стене. Девушка ударилась головой и частично потеряла сознание, чувствуя сквозь слабость и боль, как рвётся латекс и кружевной шёлк, как грубый шершавый язык раздирает в кровь нежную паутину её кожи. Она попыталась сопротивляться, но получила удар по лицу, и снова отключилась с мыслью о том, что самой красивой девушке района предстоит быть изнасилованной, если не убитой, неизвестным маньяком, которого она по глупости приняла за элегантного и соблазнительного вампира, поражённого её вызывающей красотой.

Прислонившись к фонарю, Наблюдатель смотрел в самое сердце тёмного переулка. Там, в глубине, создание ночи насыщалось плотью девушки, ставшей на сегодня его исключительной и лёгкой добычей. Наблюдатель не мешал, лишь созерцал, чувствуя запах разгорячённого тела, страх и борьбу желания и неприязни.

Прошло ещё какое-то время, прежде чем Наблюдатель промолвил:

- Ты такой же стервятник, как и те, что пытались меня убить.

И тень в тёмном переулке дрогнула, оторвавшись от бессознательного тела девушки.

- Ты живёшь ради смерти, питаешься страхом, отнимаешь силой, и при этом называешь себя таким же, как я – инкубом. Я презираю тебя, как когда-то заставил сам презирать себя. Презираю твоё грязное существование и двуличие, презираю то, что ты ведёшь себя как человек среди людей, и как чудовище, затаившись в укрытии. Презираю…

Тень направилась навстречу Наблюдателю. Отряхивая костюм, светловолосый красавец зло усмехался, глядя на измождённое, сухое лицо чужака, посмевшего потревожить его во время сладостной трапезы.

- Так вот он, наш новый Наблюдатель! Дерзок и глуп, как мне и рассказывали! Знаешь, я мог бы убить тебя здесь же, на месте, за подобные слова. Однако, ты спасся от стервятников, что поразительно. И я не хотел бы огорчить своих друзей, исключив возможность небольшого тотализатора[20]! Ах, люблю игры! Так, как думаешь сам, сколько ещё ночей переживёшь?

- Твои игры не для меня. Ты недооцениваешь мои силы.

- Вот и славненько – значит проверим! А пока, adios, mon cher![21] Я не убил девушку, так что можешь полакомиться, если хочешь. А то смотреть на тебя больно… скулы острые, как ножи. Сидишь на диете?

- Я не прячусь по грязным подворотням, в отличие от тебя, фальшивого аристократа. И мой голод гораздо сильнее твоего, потому что требует другой, более изысканной пищи.

- Что ж, - светловолосый рассмеялся, - мой французский ресторан полон изысков. Будешь проходить мимо, обязательно проведай, есть замечательное вино. Впрочем, я пришлю тебе приглашение.

- Обойдусь.

- Мы всё равно встретимся. Ведь именно я стану Наблюдателем после твоей смерти…

II Dies

Очнувшись, она принялась отбиваться и кричать, словно сражаясь с невидимым врагом, отравившим своим образом её подсознание. Но Гэбриел взял её за руку, успокоив неуловимым, лёгким покалыванием тепла, поглощая боль, пронзавшую её тело.

- Кто ты?

- Отдыхай, здесь тебя никто не потревожит. Раны скоро заживут, только не двигайся. Я смазал их лечебными травами.

- Раны?

Девушка хотела было осмотреть себя, но Гэбриел поправил одеяло и, покачав головой, произнёс:

- Лучше поспи. Когда ты проснёшься, останутся лишь едва заметные шрамы. А то, что ты можешь увидеть сейчас, не имеет значения. Важно не то, что было, а то, что будет.

Её передернуло от мысли, что она может увидеть, но кивнула, соглашаясь с хозяином ветхой мансарды, и закрыла глаза. Но видения тревожили мысли девушки, а в голове прочно засел образ смеющегося светловолосого мужчины, который… хотел её убить?

- Вот, выпей. Ангостура[22], смешанная с сонными травами. Поможет заснуть.

Девушка попыталась улыбнуться, благодаря незнакомца за заботу. Горьковатый напиток тут же ударил в голову и уже через несколько минут, она спала. Гэбриел знал, её не потревожат сны. Розалинда, молодая ведьма, что жила здесь раньше, оставила Инкубу множество рецептов, среди которых было и зелье, позволявшее на время отключить подсознание. Когда необходимо избавиться от множества обуревающих мыслей и видений – достаточно было добавить несколько капель в горький биттер, чтобы насладиться покоем и тишиной.

***

- Не мёртв?

- Лоран видел его вчера ночью, истощённого, истерзанного, но живого.

- Мы не раз выманивали стервятников, когда хотели от кого-то избавиться, и никто не выживал. Тогда как, чёрт возьми, выжил Гэбриел Ластморт?

- Возможно, у него есть какой-то секрет, о котором мы не знаем.

- Так выясните его! Я не верю в случайности и удачу! Ластморт бросает вызов нашим порядкам и должен поплатиться за это, несмотря ни на что!

_________

Контур Соблазна

_________

«Контур Соблазна» был во всех смыслах исключительным домом утех. Работать здесь было престижно и прибыльно. Среди обширного великолепия женской красоты можно было встретить и неожиданных иностранок – экзотических японок и индианок, нежных мулаток и страстных латиноамериканок. Хозяйка, графиня Ван Хартен, собственными силами создала лучший бордель в городе, собрав в нём не только красивых, но и образованных девушек, видящих разницу между истинным искусством любви и спешными ночными соитиями. Они получали удовольствие от своей работы, имели высокое положение в обществе и никогда не отвечали на домашние вызовы – гости сами шли в трёхэтажный дом на берегу реки, чтобы отдаться во власть искусниц языка тела.

Гэбриел часто приходил сюда к Лилль – аккуратной англичанке французских корней, к которой мужчины обращались не за телом, нет… за душой. Уникальный талант Лиллиан заключался в том, что она умела быть настолько разной, что на время становилась для клиентов женщиной их мечты, даруя им чувство любви и понимания, которого им не могли предоставить жёны.

Двадцать лет назад в Лондоне Гэбриел вынес Лилль из горящего дома, ставшего крематорием для её семьи. Тогда кто-то из обезумевших тварей (так установил английский Совет) городских изнанок напал на её родителей, и только девочка была ещё жива, когда Инкуб услышал издалека её плач и вызволил из смертельного пламени.

Лиллиан не надевала вызывающие платья с декольте, не оголяла плечи, и не носила коротких юбок. Мужчин привлекали тонкие черты её идеального лица, тёмно-серые, пепельные волосы, глубокие закатные сапфиры глаз и нежные тонкие пальцы аристократичных рук, которыми она часто любила играть на старинной челесте[23], подаренной ей её покровителем. Именно небесный звук этого прекрасного инструмента вернул девочку к жизни и позволил пережить потерю семьи, ведь именно Гэбриел играл для неё волшебные мотивы, научившие её снова жить и улыбаться.

Но больше всего Лиллиан была благодарна своему покровителю за то, что научил её быть по-настоящему красивой и чувствовать красоту, несмотря на уродство ожогов, скрывавшихся под одеждой – жестоких и беспощадных шрамов огня.

Гэбриел вошёл почти бесшумно, и только музыка ветра, висевшая над дверью, выдала его приход. Тотчас откуда-то в зале появилась графиня и радостно бросилась к утреннему посетителю, расплёскивая по коврам розовое шампанское, которое она пила всегда по поводу и без, вместо воды или сока, или чая, к примеру. За глаза Рем; Ван Хартен даже называли Розовой Графиней, и самому Гэбриелу иногда казалось, что кожа её приобрела характерный оттенок, учитывая, сколько шампанского она выпила за все свои пятьдесят с лишним лет.

- О, месье Ластморт, как я рада вас видеть! Только не говорите, что вы опять пришли к Лилль! А как же Жанин? Она до сих пор вспоминает, какие непристойности вы с ней вытворяли несколько дней назад! Не хотите ли повторить?

Высокая брюнетка в алом платье рассмеялась, наклонившись с лестничных перил на втором этаже, и прокричала:

- Не давите на него, Реми, вы же знаете его английское чувство юмора!

- Да что б тебя! А ну быстро иди, приводи себя в порядок! Скоро приедет барон, а ты ещё причёску не сделала!

- Ох, конечно-конечно! – Жанин тряхнула локонами и, кокетливо подмигнув Гэбриелу, скрылась от пронырливых глаз Розовой Графини.

- Не обращайте на неё внимания, месье Ластморт! Как ваша жизнь? Лилль недавно играла нам вашу новую мелодию для музыкальной шкатулки! Божественно, божественно! Мне показалось, что в комнату залетели хрустальные бабочки, и я закрыла окно, но они кружились в воздухе, пока не закончилась музыка! – и шёпотом добавила – Я даже потом нашла одну в вазе с цветами, когда убиралась – при этом графиня сделала такие глаза, что, очевидно, нельзя было не поверить.

- Сдаётся мне, опиумом балуетесь понемногу?

- Экий вы умный! Если эту розовую пакость чистой пить, так на второй день уже вкуса не чувствуешь, а я уже не больно-то молода, так что хочется новых ощущений.

Гэбриел улыбнулся:

- Не хотите завести дневник и записывать в него то, что вам может днём привидеться?

- Отличная идея, месье Ластморт! Быть может, потом кто-то напишет роман на основе этого дневника! О, как это захватывающе!

- Да, да… Могу я увидеть Лилль?

Загоревшаяся идей, графиня не сразу услышала Гэбриела:

- Что? Лилль? Так она совсем недавно ушла к какому-то господину. Не помню, по какому поводу, но она очень настаивала.

- Лилль не ходит на вызовы.

- Вот и я о том же! Удивилась очень, но, думаю, раз просит, пусть идёт, что такого-то. Вот и отпустила. Полчаса назад ушла, не больше, точно говорю. У меня часы каждые полчаса трезвонят. Их давно ещё один генерал подарил…

- Понятно, а куда она ушла?

- Вроде бы встреча в каком-то ресторане, французской кухни что ли. А, вспомнила! Le Dessert[24] – так это место называется… Постойте, месье Ластморт, уже уходите!?

_________

Le Dessert

_________

Le Dessert – он слышал о нём. Отменный ресторан французской кухни, которым управлял светловолосый и обольстительный Лоран – инкуб, с которым Гэбриел столкнулся ночью, тот самый, которого Совет прочил на место Наблюдателя в случае смерти Ластморта. Во французском ресторане Лорана весь персонал состоял из демонов, питавшихся теплом человеческой плоти. Они готовили экзотические блюда с афродизиаками[25], добавляли редкие травы и напитки, разгонявшие кровь, вызывавшие возбуждение и сладкую эйфорию, и питались парами желания и пота, исходившими от посетителей. Так демоны могли существовать, не вступая в непосредственный контакт с людьми, однако, вырабатывалась зависимость, и неизвестно, как они справлялись с ней за пределами Le Dessert. Гэбриел знал природу подобного голода и понимал, что такое существование, придуманное Лораном, не учит контролю. Жар от людей развращает и поражает сознание, и, впоследствии, существо не может и минуты прожить без подпитки.

Сам Лоран, собравший вокруг себя эту дикую свору, был более мудр и обучен контролю, однако именно охота всегда доставляла ему истинное удовольствие. Он любил выходить на ночные улицы, сбрасывая с себя показную мишуру французского аристократа, и рыскать диким зверем в поисках добычи, отдаваясь наркотическому инстинкту, позволяя вскипеть крови и вести его на зов плоти сквозь терпкий туман. Он хотел быть насильником, хотел быть убийцей, хотел быть тем, кем он, возможно, никогда не был до того, как стал инкубом. Лоран любил силу и подчинение, и хоть, зачастую, он не получал того самого удовлетворения, с которым притупляется голод, он искал наслаждение именно в боли тех, кого выбирал, и отдавался инстинкту инкуба, играя судьбой жертвы, не зная изначально, выживет она или нет.

- Гэбриел! – юная девушка помахала из-за столика, весело улыбаясь.

Напротив неё сидел Лоран, чистый и ухоженный джентльмен, совсем непохожий на то существо, которое встретил Наблюдатель ночью. Он о чём-то рассказывал, бурно жестикулируя, когда Инкуб вошёл в ресторан, пестрящий роскошью парижского модерна. Повесив на вешалку шляпу, однако, не снимая плаща, Гэбриел подошёл к столу и, окинув девушку сухим усталым взглядом, присел на стул, молчаливо прислушиваясь к звукам, кружившимся в воздухе.

- Зачем ты пришла сюда, Лиллиан?

- Но, Гэбриел, я уже не маленькая девочка! Или ты вознамерился контролировать все мои передвижения по городу?

- Отнюдь. На данный момент меня смущает только это место.

- Позвольте, я вмешаюсь, мадемуазель! – тотчас же перехватил разговор Лоран, - Месье Ластморт, чем же мой ресторан вам не угодил? Вы ведь здесь впервые! Позвольте, угощу вас отменным вином! – француз изобразил несколько жестов, и ближайший официант мигом скрылся в двери, ведущей в винный погреб.

- Месье де Лиз[26], достаточно того, что мне неприятно ваше присутствие.

- Ох-ох-ох, это очень, очень плохо! Видишь, Лиллиан, я же говорил, что это неудачная затея!

- Но Лоран, он мне как отец! – Лилль озабоченно посмотрела на Гэбриела, - Что-то произошло между вами?

- Ничего, что тебе стоит знать.

- Тогда я просто скажу, что сегодня Лоран сделал мне предложение, и я решила его принять! Мне было важно, чтобы ты узнал об этом, узнал от нас обоих! – и она тряхнула своими пепельными волосами, словно ставя точку в этом немного обескураживающем разговоре.

Гэбриел рассмеялся. Распахнув плащ, он достал фляжку и сделал небольшой глоток, облизывая губы. Гордым и холодным казался он сейчас в алом свете расписных портьер зала Le Dessert. Словно нарисованная карандашом фигура, неявный эскиз посреди цветущей пастели.

- Что за игру ты затеял, Лоран? Смотри, я буду пристально следить за тобой. Только тронь её – вырву душу.

- Как же не трогать девушку, от которой без ума! – Лоран улыбался, но Гэбриел, мрачно усмехаясь, наклонился к нему и прошептал:

- Ты знаешь, о чём я.

Поднявшись, Инкуб направился к выходу.

- Постой, а как же вино?

- В другой раз.

- Но, Гэбриел! – Лилль подбежала к нему и прижалась крепко, как только могла, не желая отпускать, - Ты же знаешь, я никогда не чувствовала себя женщиной, такой, какая я есть. Всё время скрывалась за чужими лицами, образами, словами. Лоран же хотел слышать и видеть только меня! Он, единственный, после тебя, кто сказал мне: «будь собой, настоящей, Лиллиан… со мной…».

Она шептала, теребя плащ Инкуба, но он молчал, не говоря, ни слова. И только потом, когда Лилль остановилась, смешавшись, не зная, что ещё сказать, он вышел на улицу, оставляя позади звонкие небесные слёзы.

***

Паренёк на углу раздавал газеты, натужно выкрикивая главную новость дня – что-то про пропавшую девушку. Наблюдатель просмотрел несколько страниц, потом свернул и выбросил никчёмную бумагу в урну. Ничего интересного. В мире людей как всегда ничего интересного…

Прошло три дня с тех пор, как Гэбриел Ластморт стал городским Наблюдателем. Раньше он слышал об этом месте от Лилль, поселившейся здесь. Она уверяла, что этот город похож на Лондон, и была почти права. Такой же статный и гордый, строгий и дождливый, туманный, бледный Санкт-Петербург выглядел идеальным домом для Видящих. Однако на карте Ока он назывался Тюрьма, Психушка, и был помечен как Зона Карантина.

Око – так величался мир Видящих, которых люди, острые на язык, именуют нечистью, кошмарами и прочими звучными фантасмагориями[27]. Безусловно, среди Видящих встречались те, кого иначе, как монстрами, и не назовёшь, но в остальном (что было страшнее) они старались походить на людей, примеряя ночью и днём свои новые «овечьи шкуры». И именно эти «волки» провозгласили себя Хранителями Баланса между светом и тьмой, необходимого для дальнейшего развития человечества. А местом сбора неразрешённых конфликтов был избран отдалённый от прочих городов Санкт-Петербург, ставший тюрьмой для тех, кто оказывался неугоден Верховному Совету Ока.

Здесь, среди белых ночей все конфликты разрешались насилием. Правые или нет, многие неугодные исчезали, растворяясь в фундаменте города. И Гэбриел слышал плач – голос, просивший спасти от чумы, поразившей каменное сердце. Что-то связывало Наблюдателя с этим местом… Словно Город был похож на него, Инкуба, и поэтому он не мог оставаться немым к обращённым мольбам, как будто хотел помочь… нет, не Городу – себе.

Наблюдатель направился к набережной, навстречу ветру и серой воде, погружённый в противоречивые мысли. Он не спешил возвращаться в мансарду – Шейди будет спать до самого вечера – поэтому просто блуждал по узким улицам, присматриваясь к жизни, творившейся вокруг. Инкуб наблюдал, избегая людей, надвинув на глаза широкополую шляпу. Он любил одиночество, и предпочитал молчать и созерцать, нежели вступать в бессмысленные диалоги и дискуссии. Но пламя внутри сводило с ума – Гэбриел едва держался на ногах, сражаясь с огненным голодом. А мимо проплывали обольстительные женские ароматы, раскрывшиеся бутонами страсти под фианитовой россыпью дождя.

_________

Кукла

_________

Золотистые буквы вывески клуба «Куклы» казались светочем, манившим сквозь туман мужчин, чьи кошельки были полны ворованных денег, а запросы дики и грязны. Небольшое двухэтажное здание напоминало мотель у дороги, в котором останавливаются на несколько часов, реже – на ночь. Над звонком на входной двери маленькая надпись гласила: «Играть в Куклы» [28] - призывая гостя принять участие в недетской игре.

Гэбриел позвонил, и, спустя несколько секунд, дверь открыл сутулый мужчина итальянской наружности, приглашая странника улиц проследовать в «игорный» дом. Внутри не было ни золота, ни того лоска, которым пестрила входная вывеска. Отсутствие ремонта компенсировали развешанные по стенам плётки, наручники и интригующие части ободранных манекенов, вкупе со статуей Венеры, вероятно, гипсовой, и по всей видимости мастурбирующей под рекламным плакатом солнечного Крита. «Куклы» были не просто клубом азартных игр и сутенёрским притоном, но и турагентством, разрабатывающим программу сексуальных путешествий для жадных до нестандартных приключений граждан. Такова была особая политика клубного руководства «во времена сексуального неверия и недоверия».

На маленькой брошюре, которую «итальянец» сунул Гэбриелу в руки, был записан кусочек речи «кукольного» директора, произнесённой во время митинга в поддержку свободных отношений между людьми. Генри Болз[29] призывал к раскрепощению тела, отказу от общественной морали и началу эпохи международного секс-туризма, в результате которого за несколько лет в мире людей произойдут изменения, которые приведут к усилению качества и численности расы, став причиной великого переселения народов. Однако, ясно было то, что пафосная речь являлась дешёвым пиаром, продвигавшим клуб «Куклы» в широких… на самом деле, весьма широких кругах.

- Спасибо, - Гэбриел вернул брошюру «итальянцу» и подошёл к приёмному столу.

Пышная секретарша с силиконовыми губами улыбнулась соблазнительно-наигранной улыбкой и сладко пропела:

- Карты, девки, два туда и обратно[30]? Чего изволите?

- Комната 9.

- Секундочку… Тони! – прокричала она итальянцу у двери, - Тут у нас «особый» гость! Подготовь Сабрину! А вы можете проходить на второй этаж, железная дверь в конце коридора. Вот ключ. – секретарша кокетливо подмигнула и сделала вид, что занялась делом, пытливо рассматривая страницы журнала Playgirl[31]

Комната номер 9, именуемая посетителями «Камерой Пыток»[32], существовала в «Куклах» для любителей особых извращений, связанных с болью, кровью, насилием и наркотиками. Здесь, под контролем Сабрины, каждый мог исполнить свою заветную фантазию, будь то суицид или жёсткое изнасилование, сношения с трупами или даже с детьми (часто именно здесь навсегда пропадали беспризорники и сироты). Гэбриел узнал о «Камере Пыток» от одного из посетителей «Дикого Койота» незадолго до того, как вступился за жизнь Поля, поэта-декадента. Тогда уже зов плоти томил Инкуба, но годы контроля научили его справляться с безумным желанием. Однако, до поры до времени…

Сабрина, красиво сложенная блондинка, стянутая кожаными ремнями, уже ждала его за дверью, извиваясь у шеста под грохот немецкого индастриала[33]. Вызывающая надпись «подонок боли»,[34] вытатуированная на её правой ягодице, раскачивалась в такт агрессивной, синтетической музыке.

Гэбриел сбросил верхнюю одежду, и с усмешкой, расправив плечи, словно крылья, двинулся к хозяйке «Камеры Пыток». Из серого призрака дождливых улиц он на глазах превращался в похотливого демона, вены наливались красным огнём, глаза полыхали, движения становились плавными и, в то же время хищными – так крадётся зверь, завидев жертву, предвидя её конец в жарких, безумных объятиях.  Запах секса, истинной страсти, полностью овладел его существом и питал одним своим присутствием, но голод был слишком силён и Инкуб жаждал большего, хоть и понимал, к чему это может привести. Здесь в комнате порока, ему не нужны были чужие фантазии – только та, кто творил и повелевал в полумраке бордовых свечей, могла наполнить его тело жидким огнём, насытить демоническое безумие.

Она испугалась. Из тёмной фигуры в плаще, словно из кокона, вырвалось нечто, от чего она впала в первобытный, агонический ужас, остолбенев от одного взгляда странного гостя – опасного зверя, шокирующего своей сверхъестественной красотой. Его тело светилось огнём, словно демон входил сквозь врата преисподних в мир людей, дабы свести их с ума. Сабрина задыхалась, держась за стриптизный шест, не в силах кричать, звать на помощь. Она не знала, что сделает с ней Инкуб, но видела смерть. Янтарное пламя в его глазах становилось всё ярче и ярче – медленно, слизывая с губ солёное искушение, он приближался, и жгучие искры падали на кожу Сабрины, шипели, разъедая дрожащую плоть.

Её называли хозяйкой «Камеры Пыток», волшебницей, исполнявшей чужие мечты, исполненные грязи, рождённые из комплексов и воспитания, усугублённые приветливым современным развратом и неоправданной жестокостью людских масс. Она давала им всё, кроме себя: детей, девственниц, свежих покойников из городского морга – пытала, причиняя боль, наносила тяжёлые увечья и даже кастрировала – всё ради услады извращённых умов. Она давала им всё, кроме себя, потому что жила с тяжёлой травмой – тайной, хранимой с детства, сокрытой от ушей чужаков.

Сегодня мы поиграем в новую игру, моя девочка. Папа принёс новую куклу. Смотри, какая красивая…

У девочки разрыв тканей и заражение крови, необходимо хирургическое вмешательство…

Рэй Бастард, отец 7-летней Сабрины, приговорён к каторжным работам на заливе, пожизненно.

Милая, Сабрина, я тебя люблю, но… я мужчина и мне нужна женщина… ты ведь понимаешь? Женщина, в её истинном смысле!

Женщина, в её истинном, анатомическом смысле, чёрт возьми!

Эхо воспоминаний нахлынуло на Сабрину. Без сил, она упала на чёрный кафель, обескураженная безжизненной пустотой, которая, казалось, заменила ей душу. Она хотела умереть, потому что ненавидела то, кем стала. Её изувечили и бросили такие же люди как те, чьи желания она исполняла здесь, в комнате грусти и страхов. Сабрина… ты стала такой же, как твой отец… ты предлагаешь людям игры, о последствиях которых они даже не догадываются… ты хуже тех, кто убивает, чтобы жить… ты убиваешь, чтобы оправдать свою смерть… смерть, случившуюся давно, ещё когда ты была ребёнком.

Инкуб склонился над ней, провёл огненными пальцами по губам, улыбнулся стеклянным глазам, и прошептал, касаясь терпким дыханием:

- Ты похожа на белый лист, чистое полотно, фарфоровую куклу, у которой отняли душу. Но это не так… Я впитал твою главную страсть – твою обиду, твою ненависть, твоё отмщение. Люди, приходившие к тебе, сами хотели, сами просили. Не вини себя, они больше виноваты перед тобой. Теперь, спустя многие годы, ты почувствуешь себя настоящей женщиной. Не бойся, не будет больно. Огонь побеждает боль. Но твоё тело может не выдержать – и умрёт... Решай, Сабрина, чего ты хочешь…

- Тебя…

Я навсегда запомню всполохи алых крыльев за твоей спиной, Ангел Страсти…

Уходя, он лишь тихо промолвил, обронив серебро:

- Ваша кукла сломалась. Оплатите обряд за мой счёт.

Впрочем, она уже была сломана.

_________

Закат

_________

Он обожал закат. Розово-багряные блики на тускнеющем небе напоминали ему о чём-то давнем, древнем, как сама история. Словно подсевший на кокаиновое дежа-вю[35], Гэбриел каждый вечер стремился к набережной реки, чтобы в полной мере насладиться изысканной музыкой цвета, разлившейся над серыми крышами обветшалых домов. Часто после, возвращаясь в мансарду, он брал перо и вырисовывал строки своей призрачной тайны, пытаясь собрать мозаику сверхъестественной прозы, облачённую в саван розовеющих нитей закатных небес[36]. И сейчас, вдыхая свежесть северных морей, он плыл вдоль течения вод, заблудившийся в горящей нирване, наполненный жидким огнём – вкусом страсти, рождённом на пепелище жизни.

Вечерний музыкант перебирал звенящие струны. Он искал единение с закатом там, где был всеми забыт. Там, где был чужаком, невидимым изваянием, выбитым в экспозиции городского гранита. Сидя на мокрых ступенях, не обращая внимания на спутавшиеся клоки волос, норовившие обвить тонкие пальцы, он отдавался магии уходящего солнца, сливаясь всей душой с песней, единственной, что он знал, самой любимой, которую пел по вечерам своему избраннику – закату.

Музыкант не замечал ничего вокруг, кроме гаснущего ока, в котором видел безумие, лишь ради которого жил. И песня, что играл странник наступающих сумерек, была знакома Гэбриелу, возможно, так же сильно влюблённому в художника, творившего на небе свои фантастические полотна.

Я вижy, как закат стекла оконные плавит,

День пpожит, а ночь оставит тени снов в yглах.

Мне не веpнyть назад сеpyю птицy печали,

Все в пpошлом, так быстpо тают замки в облаках.

Там все живы, кто любил меня,

Где восход - как пpаздник бесконечной жизни,

Там нет счета pекам и моpям,

Hо по ним нельзя доплыть домой.[37]

Музыкант пел. Его тихий голос был исполнен нежности и грусти. Когда-то в нём гнездилось больше силы, но даже дети искусства не могут жить вечно. Они увядают, как розы, и повезёт, если их сухие бутоны соберут те, кто ценят и любят, не оставив гнить в лужах под плевками прохожих и колёсами кэбов, проносящихся сквозь туманную ночь.

Музыкант умирал. За его спиной, неподалёку, стояла Смерть, неподвижная, словно статуя сфинкса. Она шла за ним по пятам, чтобы обдать водой почти истлевшие угли, забрать с собой в неизвестность, украсть пение ослабевшего соловья. Её тень нависала над жертвой, готовая в любой момент, оборвав звон тоскливой струны, сыграть финальный аккорд.

Гэбриел опустился на ступени, усмехнулся, посмотрев в глаза Смерти, и запел, подхватывая песню музыканта, возрождая внутри утомлённой души новый крошечный агатовый огонёк.

Вновь пpимиpит все тьма, даже алмазы и пепел,

Дpyг pавен вpагy в итоге, а итог один...

Два солнца y меня на этом и пpошлом свете,

Их вместе собой yкpоет гоpько-сладкий дым.

Возьми меня с собой, пypпypная pека,

Пpочь yнеси меня с собой, закат.

Тоска о том, что было, pвется чеpез кpай,

Под кpики сеpых птичьих стай.

Сквозь спутанные тёмные волосы Инкуб увидел улыбку в почти прозрачных серо-голубых глазах певца. Осторожно, не желая тревожить счастливый покой, он взял гитару из его онемевших рук и вновь заиграл закатную песню – без слов – провожая музыку цвета, подбирая упавший бутон жизни, заворачивая блестящие ноты в хрупкие алые лепестки.

- Я думала, ты решил помешать…

- Тогда всё случилось бы завтра... завтра мы бы не встретились…

- Тогда он бы умер один, как всегда, несчастный …

- И не услышал бы голос заката, в который был так страстно, смертельно влюблён…

_________

Смерть

_________

Она любила запах сирени и восточных духов; была в восторге от фруктового чая и коллекционировала фарфоровые сервизы; играла на органе в церкви и постоянно напевала мотив своей любимой «Императрицы»[38]; и если встречался кто-то, заинтересовавший её, она улыбалась смущённо, приглашая на каркаде с кардамоном в изысканное городское кафе. И все они: мужчины и женщины – с предвкушением ждали свидания. И никто из них не мог и представить, что так выглядит знакомство со Смертью.

«Серебряный Сфинкс» среди прочих приречных кафе отличался своей эклектической простотой. Уютный камин, старинные кресла, круглые столики с кружевными салфетками – оформление зала напоминало лавку древностей, из которой совсем не хочется уходить. Свечи и масляные лампы дополняли лёгкую интимную атмосферу – электрическое освещение и вовсе отсутствовало. Картины Гогена, Мухи, Ван Гога, вкупе с плакатами эпохи модерна довершали общий мистический фон, похищая гостей своими фантазиями и загадками. В «Серебряном Сфинксе» люди терялись во времени, забываясь в дурмане абсента. Но главную славу небольшое кафе сыскало благодаря своему чаю – особым сортам, подававшимся только здесь, созданным исключительно деликатной рукой своей обворожительной хозяйки.

- Пани Грожне[39]! Рады вас видеть! Вам и вашему спутнику столик как обычно?

- Нет-нет, Филипп. Подай нам чай на веранду.

- «Последнее желание»? – предположил бармен, но хозяйка покачала головой:

- «Меланитовую кантату»[40]. И анисовый ликёр.

К веранде на втором этаже вела винтовая лестница, расположившаяся в наименее освещённом углу «сфинкса». Хозяйка часто уединялась там, отдыхая от мира и от людей, наслаждаясь своим любимым напитком осенних улиц, дождей и терпких греческих табаков. Сегодня с ней был Он – внушавший страх и уважение – готовый разделить  несколько ароматных минут с той, в чьих венах не течёт кровь, а сердце наполняет жгучий холод.

Многих она приводила с собой. Вместе они садились за столик у окна, пили черный мускат «Последнего желания», общались о жизни, слушая стук дождя за окном, наблюдая за серым небом над тёмной рекой, под свечами ростральных колонн[41]. А за спиной её гостя висела картина: Альфред Ретель[42], «Смерть как друг». И гостю казалось: никогда ни у кого он не встречал подобного понимания…

Филипп, управляющий и бармен «Серебряного Сфинкса», уже давно перестал интересоваться у хозяйки о судьбе её частых «свиданий», приняв, как есть, её таинственную любовь к разнообразию.

- Ты поступил благородно, - она смотрела на него топазами глаз из-за прозрачной сетки чёрной вуали, мягко спадавшей с изящной шляпки на её красивое, но уже немолодое лицо.

- Не думал об этом.

- Для тебя это значило больше, чем хочешь показать сейчас… Ах, спасибо, Филипп! – улыбкой она одарила мужчину, поставившему перед ней фарфоровую чашку с бордовыми розами и тонкий хрусталь прозрачного, тягучего ликёра.

- Последствия эйфории.

Гэбриел отодвинул чашку и сразу, залпом, выпил стопку анисовой настойки. Поморщившись, потянулся рукой за фляжкой, но был остановлен голосом хозяйки.

- Будешь пить своё «английское пойло» на улице, а со мной то, что предпочитаю я.

Пожав плечами, он налил ещё одну стопку ликёра, на этот раз решив запивать его чаем. Именно так и пила его пани Грожне. Сладковатая микстура смешивалась на языке со вкусом померанцевой корки и вишнёвой косточки, наполняя напиток крепостью и характером, что, несмотря на феминистические нотки, придавало ему свой особенный, вязкий, незабываемый колорит.

- Что, не так плохо, если пить правильно? Я плохому не научу. Как и ты не убедишь меня в том, что там, на набережной, не ведал, что творил. Третий день Наблюдатель, а уже весь город всполошил! И вот, наконец, могу сама на тебя посмотреть. Что ж, красив, вполне. Диковат немного, манер не хватает, себе на уме – но, судя по поступкам, есть за плечами опыт, уже не подросток, просто характер такой - горящий. Недаром, видно, инкуб.

- Для Смерти, ты слишком болтлива.

- Мне сорок три года, но внутри – всё та же девчонка, какой была, когда заняла этот пост. Люди раскрываются мне в разговоре, видят искренность и непринуждённость в моей открытости и желании их узнать. Поэтому, на свой язык не жалуюсь. Можно сказать, это мой рабочий инструмент.

- Не всегда достаточно разговора по душам, чтобы стать другом.

- Именно это ты показал мне сегодня. Потому и заинтересовал. Ты другой, странный, отчуждённый, но, как будто, близкий этому городу и его обитателям. Словно переживаешь всё, что переживают они, находясь в постоянной борьбе с самим собою.

- Ты видишь в этом благодетель и благородство. Я – проказу, чуму. Мне надоело просто убивать, надоело быть хищником, который выпускает когти потому, что ему это необходимо. И лишь из-за скуки слепого убийства каждый новый акт смерти я стал посвящать чему-то хорошему, каким бы циничным не выглядело моё «добродетельное зло».

- Ты меняешь людей…

- Сегодня я убил женщину. Возможно, ты уже виделась с ней. Проститутка с испорченным прошлым... Во мне она увидела ангела, пришедшего дать ей спасение, простить и научить любить! И всё это только ради того, чтобы успокоить тот неистовый жар, что стонал в моём теле, требуя немедленного насыщения! Другой на моём месте, не думая ни о чём, схватил бы первую попавшуюся жертву и выпил бы где-нибудь в подворотне! Убил бы без стыда, без совести, без лишних мыслей, как настоящий зверь, безумец страсти, каковым являюсь и я сам…

- Но отказываешься от себя такого. Тебе важны мысли, умение слышать, чувствовать, способность побеждать инстинкт похоти и находить смысл в том, что для кого-то – всего лишь обед или ужин. Для тебя это – ритуал страсти, приносящий настоящее удовольствие и силу. И что бы ты ни говорил, какой бы огонь не полыхал в твоих янтарных глазах, ты получаешь наслаждение от того, что остаёшься человеком, не являясь им. Это и возвышает тебя над теми, кто скрывается в подворотнях. Это и позволяет тебе слышать зов Города – существу за пределами человеческого восприятия, способному мыслить и чувствовать, как самый истинный, неиспорченный жизнью и мировыми реалиями человек.

Гэбриел, внезапно едва не потерявший контроль, успокоился и с интересом посмотрел на рассудительную пани. Элегантный бордовый костюм, крупные коралловые бусы на шее, безупречный макияж на лице – она, словно дама из ретро-салона, приковывала внимание. Как, впрочем, и глубокий вырез её декольте…

Она закурила – вишнёвую сигариллу через длинный гранатовый мундштук. Сладкий дым напомнил Наблюдателю, насколько он не в восторге от приторных ароматов, но он решил потерпеть. Какое-то время, пока Смерть была ему действительно интересна.

- Я и сама чувствую, что-то не так. Слишком много людей заходит ко мне на чай. Не успеваю узнать, понять, едва ли могу стать другом. Словно не Смерть, а экспресс-служба доверия. Уже даже подкупила священников, чтобы они рассказывали мне всё, о чём слышат в исповедальнях. Но толку мало. Многие умирают, а я и не знаю об этом. Открывают глаза и видят – всё так же. То же место, те же улицы, то же время. Встают, и уходят, так и блуждают призраками. Брошусь искать старых – теряю новых. Словно откуда-то исходит сильный поток негативной энергии, вводящей людей в депрессию, шизофрению и маниакальную тягу к одиночеству.

- Таков удел Смерти – работать сверхурочно и без выходных. Чего ты ждала…

- Но это всё действительно странно. Знаю, Совет хочет избавиться от тебя, но… Гэбриел, я хочу помочь тебе разобраться. Раньше здесь было не так. И чай с «Последним желанием» был куда более родным и интимным. Именно из любви к людям я пошла на эту работу, устроила это кафе, создала атмосферу и уют, так, чтобы люди могли почувствовать себя счастливыми, даже умирая. А теперь всё, над чем я работала, рушится! И снова повсюду этот глупый страх перед смертью и, как следствие, неумение жить! Мы похожи с тобой, Гэбриел. Мне тоже нужен смысл. Я тоже – человек.

- Я поверю, если докажешь.

- Как?

- Займёмся любовью.

Смерть улыбнулась, лёгкий румянец фруктового чая коснулся её щек, а грудь колыхнулась под дуновением сладкого вздоха. Наклонившись над столом ближе, ещё ближе к Инкубу, она прошептала:

- Я желала, чтобы ты предложил…

III Dies

Якоб уже ждал его на пороге:

- Иностранец, тут к тебе странный тип пожаловал. Назвался Полем. Говорит, что поэт, но знаешь, глаз у меня намётан, думаю, чего вынюхивает! Даже от выпивки отказался! Я в таких вещах сразу чую подвох…

-  Всё нормально, мы знакомы. Он действительно поэт, а то, что не пьёт – так это поправимо, - Гэбриел улыбнулся, - Больше никаких новостей, пока меня не было?

- Был на втором этаже, слышал, словно кто-то живой у тебя за дверью притаился. Даже женский стон примерещился. А может, не примерещился? Неужели девушку свою привёл? – глаза старика зажглись плотоядным огнём.

- Да нет, показалось. Со мной женщины не уживаются. Только призраки. И даже они – недолго.

Оставив ошарашенного Якоба в раздумьях о смысле сказанного, Инкуб вошёл в зал, прежде захватив из бара бутылку любимого «английского пойла». Поэт сидел на кресле, словно ждал приёма, прижимая к груди большую тетрадь, обёрнутую в чёрную кожу – своё бесценное сокровище заметок и музыкальных фраз. Увидев незнакомца, спасшего ему жизнь, он тут же вскочил и побежал навстречу, стремясь то ли пожать руку, то ли даже обнять – не в силах скрывать своих чувств (эти поэты вечно подвластны эмоциям). Но Инкуб, не обращая внимания на сей искренний простодушный порыв, лишь кивнул, дав понять, что видит Поля, и проследовал на второй этаж. Поэт поплёлся позади, и его руки дрожали, но Гэбриел знал, то не радость встречи, а ликование таланта управляло его восторженностью. Потому что, он видел, Поль верит, что, наконец, написал нечто по-настоящему достойное.

- Софи! – поэт чуть не выронил свою тетрадь, - Что ты здесь делаешь?

Гэбриел подошёл к ней, внимательно посмотрел на лицо, задумчиво улыбнулся и, протянув бутылку виски, отошёл к окну – раствориться взглядом в чёрно-белом пейзаже ночи, мысленно пройтись по крышам невысоких домов, услышать голос, зовущий из глубины – самого сердца Города.

- Поль! Как ты здесь очутился? Его что, тоже? – она обращалась к Гэбриелу, но он лишь отрицательно покачал головой, - Тогда зачем ты здесь?

- Что тоже? Тоже его любовник, ты это хотела сказать?

- С чего вдруг! Что за глупости ты вообще говоришь! С какой стати!

Хлопнув руками по подоконнику, Инкуб повернулся к ним, и молчание наполнило комнату. Посмотрев сначала на него, после на неё, он промолвил:

- Я дал тебе виски, чтобы пить, а не истерить. Если опять пойдёт кровь, помогать не буду. А ты, горе-поэт, хоть и стал умнее, остался таким же ревнивым глупцом. Положи тетрадь и пойди умойся, а после приходи, спокойный, тогда и расскажешь, что принёс.

Присев на кровать рядом с Шейди-Софи, он отпил немного согревающего напитка и сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, как свежий букет ночи заполняет его лёгкие мягким, прохладным туманом.

- Всё просто. Он тебя любит, - сказал Инкуб, смотря перед собой на канделябр у стены, словно не было в комнате никого, только он один в окружении незримых скелетов.

- Поль? Меня?

Инкуб закрыл глаза, не слушая глупых фраз и вопросов. Он давно привык к тому, что люди говорят слишком много ненужных слов. Поэтому научился терпению, стараясь быть снисходительным к тем, кого так незаслуженно любил.

- Что ты принёс? – промолвил Инкуб, не глядя на Поля, вышедшего из ванной.

- О… я написал рассказ! Хотя, мне больше кажется, что он похож на философский трактат. Раньше я так не думал, а после встречи с теми странными людьми на мосту, как-то само в голове отложилось… ощущение близости смерти. Тогда я подумал о том, что всё вокруг подчиняется именно законам смерти, а не жизни. Она – словно художник, которая творит прекрасные и ужасные холсты!

- Слышала бы она тебя… - Гэбриел усмехнулся.

- Я назвал своё творение «Живопись Мёртвых»[43]. Хотел показать вам, можно сказать, раскрывшему во мне чувство, дарующее вдохновение…

- Давай рукопись.

Пока Наблюдатель пролистывал страницы, исписанные размашистым, неровным почерком, Поль и Софи, не отрываясь, смотрели друг на друга. Между ними повисла то ли неловкость, то ли заинтересованность, но итогом была пытливость, извечная пытливость людей понять друг друга, хотя бы немножко, чтобы знать, как сделать первый шаг. Шейди верила Ластморту, но с трудом могла поверить в правду, которую он говорил. Ведь всегда она смотрела на Поля как на хорошего друга, не больше. Она часто высмеивала его стихи, унижала перед другими девушками, позволяла ему ей помогать по разным мелочам и даже настаивала на комплиментах. Шейди думала, что использует Поля, но в глубине души что-то говорило иначе. Возможно, она всё время была в него влюблена, но не знала об этом. А Поль… за что он любит её? За то, что она прошлой ночью едва не умерла из-за своего пошлого желания найти себе «принца тьмы»? Словно уличная девка, она была изнасилована среди мусорных баков красавцем, оказавшимся безжалостным маньяком, готовым убить. И убил бы, если бы не вмешался незнакомый прохожий – Гэбриел Ластморт, городской Наблюдатель, Инкуб…

Шейди, конечно, понятия не имела, что он спас её от себя самого… таким он сам был когда-то… Всю свою жизнь Гэбриел проводил в борьбе с собой, в безумии, в котором невозможно обрести покой и счастье… Он был счастлив когда-то – так думали люди. Но он знал – то обман, и ушёл, полностью и навсегда приняв своё мучительное проклятие и силу, которой, несмотря на боль и одиночество, всегда хотел обладать.

Поль действительно любил Софи. Забыв о рукописи в руках Инкуба, он мысленно гладил ладонью её нежные щёки. Мечты о ней наполняли жизнью каждую минуту его существования. И именно тогда, когда Поль понял, что сам едва не перестал существовать, посвятив себя ей, он решил покончить с собой. В тот вечер поэту повезло встретить городского Наблюдателя, давшему ему новый смысл в жизни… но чувства, их сложно прогнать. Сейчас он думал, что изменился. Возможно, теперь она полюбит его?

Гэбриел вернул рукопись Полю, промолвив:

- Теперь ты видишь гораздо больше обычных людей. Достаточно много, чтобы стать, наконец, творцом, каким быть ты хочешь. И то, что ты видишь, сделает тебя изгоем. Но ты станешь сильным и никогда не будешь одинок ночью при свете свечи, наедине со строками, что ты пишешь. Ты хочешь так жить?

- Только так я, наконец, ощутил жизнь по-настоящему.

- Это и есть настоящая жизнь. То, чем живут люди – несовершенно, и никогда совершенным не будет. А то, чем занимаешься ты, стремится к совершенству. И неважно, что нет ничего совершенного. Важно то, что есть к чему стремиться, и что постигать.

Он накинул плащ, надел шляпу, и ушёл, оставляя Поля и Софи наедине – самих разбираться с болезнью, что их подкосила. Напоследок лишь бросил, озадачив поэта:

- Останетесь у меня. А то опять кого-нибудь изнасилуют… - и исчез.

Якоб в гостиной продолжал пытливо изучать пьесы шведского драматурга. Заметив Иностранца, он, надеясь привлечь его внимание, продекламировал вслух отрывок, чем-то ему понравившийся:

- Знаешь, что я вижу в этом зеркале?.. Правильный мир!.. Да, ибо сам по себе он вывернут наизнанку!

- Каким образом его вывернули наизнанку?

- Когда делали копию…

Но Инкуб вышел в ночь, сделав вид, что не слышал, про себя усмехнувшись: «Какая ирония. Он читает правду, думая, что читает ложь, ведь книга для него – это сказка; он думает, что уже слишком стар для сказок, и не верит тому, что когда-то увидел тот, кто смыслит больше него в жизни, но меньше в выпивке и безделье; потому и кажется написанное странным и нереальным, ибо тот – незнакомый лично писатель - жил иначе, чем живёт он».

_________

Похороны

_________

Стоя под дождём, прислонившись к стене заброшенного дома неподалёку от кладбища, Гэбриел курил, потягивая терпкий дым через небольшую трубку, лёгшую ему в руку когда-то во Франции в те времена, когда он только начинал привыкать к табаку. Едкий аромат латакии[44] как нельзя лучше подходил истинно английской атмосфере улиц серого отшельника Петербурга – именно так пахнут мостовые после дождя и окраинные пабы… так звучат одинокие шаги и гулкое эхо призраков старых смертей в голове. И Гэбриел сам не всегда был уверен, нравится ему этот грубый табак или нет, но наслаждался его крепостью, поигрывая бёдрами страстной француженки[45] в полураскрытой ладони холодной, но нежной руки.

Медленно, звеня чёрными бубенцами на голодном ветру, мимо проходила похоронная процессия. Люди в тёмных одеяниях несли гроб, или некое подобие гроба, собранное из ветхих досок, которые, намокшие, вот-вот были готовы развалиться, освободив померкшее тело из его неуютной каморки. На них были маски – те самые, что носили во время чумы[46]. Но эти тёмные клювы были наполнены морфием, погружавшим сознание в пелену искажённой реальности. Словно древние мумии, запечатанные внутри каменных саркофагов, эти люди, переставшие быть людьми на время, маршировали под гипнотический ритм этнических барабанов вглубь чащоб крестов и перекошенных надгробий, чтобы очистить мир от ещё одного сосуда неведомой ныне, необъяснимой чумы... проказы, поразившей умы, превратившейся в сахар и соль, перец и взбитые сливки… Раньше всех уходят те, кто едва ли ей заражён.

Наблюдатель знал: они несут куклу… сломанную куклу Сабрину, которой он подарил улыбку удовольствия на смертном одре. Сегодня её хоронили те, кто был с ней знаком, видел её обнажённую грудь, любил черты её тела или ненавидел отчасти, ибо в целом её невозможно было любить. Кто-то из них вернётся сюда чуть позже, чтобы возложить на чело кремнёвый венец… кто-то вспомнит о ней, принимая утренний душ… кто-то – готовя обед… Столь разных, по-разному испорченных людей, объединяла она – дешёвая продавщица безумных идей, которых так не хватает этому неразумному миру.

Ночью хоронят тех, кого отверг день. Общество солнцелюбов и доброверов не признаёт существование ущербных, страшных, грешных. Если они не существуют – как же их хоронить? Ночами множество таких же «сломанных кукол» выбрасывается на кладбища, и они лежат, незахоронённые, привлекая падальщиков и больных, страдающих особой формой любви к разложению. Ночью хоронят тех, кого есть за что ценить…

Мёртвую плоть обглодают до скелета, кости разворуют собаки. Тот, кто не полезен обществу дня, послужит кормом конфессии ночи. Но он, Гэбриел Ластморт, оставит розу, белую, как лёд, там, где бросят тело… и они умрут вместе – завянет, иссохнет и плоть, и цветок…

А когда кукла очнётся ото сна, она улыбнётся, обнаружив розу в руке, и … даже заплачет… Потому что подумает, что хоть кому-то была дорога. И неважно, что роза не пахнет… Да и Харон любит цветы неспроста…

Люди – позёры гниения. Их пороки и добродетель – живопись мёртвых.

Так написал Поль.

Его рукопись запомнилась Гэбриелу, напомнила о той, что сегодня убил…

Как Инкуб он никогда не отрицал того, что убивает, даже если помогает, даёт что-то увидеть или понять. Всё равно смерть остаётся смертью… Пани Грожне подолгу общается с теми, кого возьмёт под руку в прощальный променад. Он же утоляет свой голод, спонтанно находя нечто, что способно его оправдать. И, несмотря на то, что ему всегда легко доверяли, сам себе он не доверял никогда. Потому что Инкуб – это не новая пара туфель, перчаток, венецианская маска или платок, которые всегда можно снять, потерять или выкинуть. Инкуб – это горящая кожа и раскалённое сердце, заключённое в холод и мрак, но всегда ищущее лазейки к пьянящему великолепию света.

***

- Что случилось с предыдущим Наблюдателем?

- Никто точно не знает. Говорят, он стал ангелом…

- Ангелом?..

- Застывшим на столпе…[47]

_________

Харон

_________

Против течения реки, он плыл, собирая новые трупы. Длинным багром поддевая за мокрые лохмы, бросал их свой липовый гроб, подсчитывая вслух бесценный улов. Встреть его на улице случайный прохожий – принял бы за обычного городского рыбака. Сапоги до колен, лёгкая куртка и потёртая кожаная кепка – эдакий повзрослевший Гекльберри Финн – он ничем не отличался от многих жителей улиц. Разве только, обожал цветы, предпочитая их чеканным монетам. Особенно любил розы и орхидеи… и часто, напившись, задавался вопросом: почему в этом мире люди ценят деньги больше цветов? Ведь, встретившись с ним, только цветы подарят им спокойствие и свободу…

Да, любил выпить этот Харон. Как настоящий пират, предпочитал ром. От того ещё более умилительно смотрелась у него на груди завядшая бутоньерка, когда он, неухоженный и небритый, жевал сигару в прибрежном пабе, жалуясь бармену на свою никчёмную жизнь. Таким он и запомнился Гэбриелу, когда, только приехав в город, он решил промочить горло в кабаке у канала, неподалёку от которого в одном из заброшенных зданий и обитал Перевозчик.

В тот день Харон был готов разнести бар и утащить в свою лодку управляющего, который пытался объяснить, что за цветы здесь выпивки не купишь, и вообще цветы – это не валюта, чтобы предлагать пару красных роз за стакан грога[48]. Возмущённый, Перевозчик уже вытягивал перепуганного, но принципиально настойчивого бармена из дверей, суля ему подводный круиз, когда привлёк внимание Инкуба.

Вдоволь позабавившись уличным шоу, он вошёл в бар, бросив Харону:

- Тащи его обратно. Я угощаю.

Уже спустя мгновение управляющий натужно улыбался, разливая горячий грог. Он привык к сумасшедшим (в этом городе их большинство) но ещё не встречал персонажей столь странных. В его голове до сих пор не укладывалось, что один из них – безумный рыбак – был готов бросить его в холодную реку только из-за того, что цветы – совсем не деньги, и на них ничего нельзя купить. И при этом, глядя на незнакомца в шляпе, весело смеявшегося над происшедшим, у него не получалось избавиться от мысли, что он оказался неправ, что в корне расходилось с правилами жизни чопорного англичанина, привыкшего жить рационально, исключая возможную разумность любого некорректного в отношении известных ему норм поведения.

- Так что же, трактирщик, скажи на милость, чем тебе не понравились розы моего друга?

- Что вы, сэр, это очень красивые розы. Но не деньги вовсе. Если бы каждый изворотливый господин приносил мне цветы, простите, сорванные или украденные где-то, вместо денег, требуя взамен плоды моего жизненного труда, не было бы смысла в этом баре и моём стремлении добиться чего-либо в жизни.

- Mal bicho![49] Да как он смеет! – безумный рыбак стукнул кулаком по столу и зарычал, но незнакомец в шляпе остановил его, продолжив…

- Чего же ты, трактирщик, хочешь добиться?

- Вам нравится мой грог?

- Бесспорно, один из лучших напитков, что мне приходилось пробовать.

- Полжизни я потратил на то, чтобы найти правильные ингредиенты и смешать в единственно верных пропорциях, чтобы получить оригинальный вкус, благодаря которому меня смогут запомнить люди. Я мечтал о баре, где буду подавать свой знаменитый грог, и люди смогут оценить мои труды по заслугам…

- И вот, теперь у тебя есть бар, ты подаешь вкуснейший грог, и люди оценивают твои заслуги деньгами. Они приходят, заказывают, напиваются, оставляют деньги, и исчезают в городском тумане, не говоря ни слова, ни одобрения, ни оскорбления – ничего. О таком счастье ты мечтал – обслуживать призраков?

- Это горько, сэр, но в чём-то вы правы. Я смог позволить себе лишь небольшое здание в пустынном районе, работаю один, посетителей почти нет, приходят, чтобы забыться в одиночестве и молчании с бутылкой ароматизированного спирта. Сам я представлял свой бар похожим на те, что бывали во времена пиратов: шумные, весёлые, разнузданные. Мой грог больше подходит такой атмосфере, чем грусти и тоске. Но что поделаешь теперь…

- Выходит, не в деньгах-то счастье, не правда ли?

- Я не знаю, сэр. Просто ожидания не оправдались, надежды рухнули. И теперь у меня есть уникальный рецепт, но нет никого, кто бы мог его оценить по достоинству.

- Нет, трактирщик, есть…

- Проклятый Стикс[50], конечно, есть!

Молчавший всё это время, безумный рыбак положил на стойку розу и широко улыбнулся, поблескивая золотыми зубами. Управляющий удивлённо посмотрел на него, затем на незнакомца в шляпе, словно спрашивая, что делать… и услышал ответ:

- Возьми розу, трактирщик. Этот человек… ненавидит деньги, но обожает цветы. Каждый цветок он принимает с любовью и с трудом отрывает от сердца – словно частичку дорогой ему души. А разве плата душой за стакан особого грога – это не достойная оценка твоего труда?

Так Наблюдатель и Перевозчик стали друзьями. Такими, что не теряются и не забываются, даже если подолгу не видят друг друга – вне времени и пространства, скрепившие рукопожатие выпивкой и глубоким духовным чутьём.

_________

Рассвет

_________

Город тяжело дышал… задыхался, глотая туман и непогоду. Сам себе он казался чужим… Словно Инкуб, бросивший вызов привычным порядкам, искорёженной истине придуманных кем-то заветов, и непринятый теми, кто существует, следуя им. Похожий на людей, пленник событий и настроений, он мечтал о солнечном свете, закрывая небосклон облаками чужих закоптелых слёз.

На мгновение крошечный лучик скользнул сквозь трещину серого свода, но надежда разбилась о мёртвую кость. Пробежав, словно огненный блик на драгоценном металле, по бледному черепу утопленника, он скрылся вновь за занавесом театра пантомим, за кадром чёрно-белого кино.

Мёртвый рассвет… едва уловимый мазок мучительной смерти. Голые кости, мокрые лохмотья, иссохшие глаза… Её забросило сюда волной… сидя на гранитных камнях, безжизненно смотрит вперёд в немом ожидании. Кормит чаек с руки … они дерутся за кусочки кожи на пальцах…

- Вот они, белые пророки, упавшие с неба. Их крики ведут к неподвижным костям…

- Она словно Ассоль, потерявшаяся за горизонтом… разбитым зеркалом отражает последние хрупкие лучики света, пробившиеся сквозь крышки небесных гробов…

- Сегодня воздух снова пахнет формальдегидом[51]. Столкни её в воду, избавь от кошмаров…

- Расскажи мне потом, какой она была.

- Расскажу, если была красивой.

- Да…

***

Гэбриел с улыбкой наблюдал, как Харон разгонял багром круживших над гондолой чаек. Утро на реке приятно освежало, приводило в чувство. Ему хотелось закрыть глаза и забыться на какое-то время, отдавшись во власть прохладного ветра, покусывавшего лицо. И это было возможно, хоть и недолго, ибо снова продолжали шептать голоса…

- Да, на твоей лодке сложно расслабиться.

- Что, опять щебечут? А ну цыц, дайте передохнуть, и так постоянно в ушах звените! – прикрикнул Харон утопленникам в задней части лодки, - Катаю их задаром, а они даже посидеть тихо не в состоянии!

- Не кричи ты на них. Они умерли, а это сложно признать. Всё что им осталось – шептать.

- Но, Гэб! Они здесь повсюду плавают, словно мусор, и только мне одному есть до этого дело! Мало того, хоть бы кто-нибудь с цветком утонул! Безбилетники!

- В настоящей жизни редко умирают с цветами в руках. Такое чаще случается в книгах и фильмах.

- Я похож на одну из сестёр милосердия?

- Нет, но я угощу тебя грогом.

Харон только хмыкнул, повернув лодку навстречу очередному покойнику.

- Проклятый Стикс! Ты смотри, как сохранился! Видать совсем свежий!

- Ещё немного и я подумаю, что ты решил открыть ресторан…

- Ха-ха! Боюсь, инспекция меня прикроет! Но этот… - Перевозчик наклонился поближе к новому «безбилетнику», внимательно осматривая тело, - его убили несколько минут назад… Гэб, да открой ты уже глаза! Сама невозмутимость!

- А ты слишком эмоционален для сборщика трупов, Харон…

- Я бывший пират, чёрт возьми, к тому же испанец! Характер такой, неспокойный!

- Да-да… Что там у тебя?

- Юноша, смазливый, одет в тёмно-синий жакет… во внутреннем кармане есть блокнот… хм… тут вложен листок… ты знаешь этого парня, Гэб?

- Почему я должен?

- Здесь твоё имя…

На мокром листке бумаги Инкуб прочитал:

«Заходи, как напишешь что-нибудь новое. Совсем не ангел, Гэбриел Ластморт».

Смяв в руках, он бросил его в воду и ещё долгое время стоял, неподвижно, без звука, задумчиво глядя, как исчезает клочок промокших воспоминаний в недрах чёрной реки. Наблюдатель знал – смерть поэта была неслучайна. Впрочем, случайной она была… по людским меркам… даже шальной, как та пуля, что сгубила Поля. Неосознанно, человек убивает человека за обладание ложными ценностями, которые скорее приведут к новым смертям, нежели счастью. Все люди воюют за счастье. Но только счастье для всех – разное. Если бы существовал эталон счастья… кто знает, может, тогда и не велась бы эта вечная нелепая война.

Поль… глупый Поль… что понадобилось ему ночью на улицах города, в котором люди тоже давно сошли с ума. Гэбриел понимал: смерть поэта не являлась отмщением – лишь стечением обстоятельств, зачастую принятых называться судьбой.

Так сложилось в этом мире – раньше всех уходят те, кто видят больше других. Дряхлыми стариками умирают обычные – призраки во плоти, планктон времени… а ещё ¬– трусы, сующие носы в зазеркалье, но пугающиеся увиденного. Их можно узнать по фразе: «когда-то я был одним, но сейчас вырос, повзрослел и стал не таким». Конечно же, период взросления не определён. Некоторые достигают «зрелости» раньше, другие как раз поспевают к поминкам. На самом деле все они боятся, не желая верить в реальность того, к чему прикоснулись когда-то. И чувство противоречия терзает их до конца, не позволяя обрести себя и стать полноценными, настоящими. Таким людям остаётся жить по установленным законам и порядкам, и даже бунт, их редкий, едва слышный бунт отчаяния, всегда остаётся без внимания, ибо никем не воспринимается всерьёз.

- Ты ведь знал этого парня, Гэб… Может, хочешь с ним поговорить?

- Нет. Я знал его живого. Мёртвого же не желаю знать.

Судьба…

…странная насмешка на лице того, последнего, отражённого в твоих глазах.

Поль-декадент должен был умереть. Ещё тогда, на мосту, но Наблюдатель спас его. Казалось, сам Город просил спасти поэта… стервятники выползли из нор…

В ту ночь на мосту встретились трое: убийца, жертва, и тень. Чья тень? И кто актёры? И какую именно он, Гэбриел Ластморт, играет роль?

IV Dies

Он уже приближался к мансарде, когда кто-то схватил его за руку и увлёк за угол близстоящего дома. Незнакомка в чёрном макинтоше[52], по-видимому, ожидала его здесь с утра. Зачем?

Только сейчас, пробившись сквозь пелену мыслей, Наблюдатель услышал полицейские сирены и голоса, среди которых особенно выделялся возмущённый, хриплый Якоб, требовавший, чтобы все отправились «прямиком к чертям». Лейтенант, по-видимому, руководивший облавой, напирал, надеясь выведать, «где прячется Гэбриел Ластморт, хладнокровно убивший девушку по имени Софи, и похитивший поэта, отзывавшегося на кличку Поль».

- Они убили её, - Инкуб покачал головой, и направился прочь из укрытия.

- Стой! – она сжала его руку ещё крепче, не желая отпускать.

- Я не убийца. Мне незачем скрываться.

- Полиция получила наводку от Совета! Они хотят связать тебе руки, и используют этот случай как предлог.

- Так значит, ты снова спасаешь мне жизнь?

- Узнал, наконец? Я уж думала, совсем в себе потерялся…

- Нет.

Инкуб улыбнулся... едва заметно. Мэлис сняла капюшон, и чёрные кудри упали на её глубокие, словно чёрная Нева, глаза.

- Зачем ты пришла?

- Помнишь, я нарисовала твой портрет? Теперь можешь его увидеть…

Они покинули район незаметно, смешавшись с сонными курьерами и клерками. Написанная наскоро статья в «Утренней Реке» гласила: «Иностранец злоупотребляет городским гостеприимством. Две смерти на счету Безумного Шляпника. Приметы: чёрная широкополая шляпа и длинный плащ. Сообщайте о подозрительных субъектах по телефону…».

- И эти люди считают себя правителями мира? Ты смотри, герой, как они тебя обозвали!

- Кэрролл[53]… снова… и, как всегда, неуместно.

- Это всё для красного словца. Однако, сами себе противоречат.

- Люди будут искать безумца в шляпе…

- Или бродягу, вроде тебя сейчас… но не представительного джентльмена.

- Исключено. Меняться в угоду слухам не собираюсь.

- Значит, ради меня. Сегодня идём в театр.

- Какая пьеса?

- Пир во время чумы.

- Что ж… понадобится маска…

_________

Портрет

_________

Здесь, среди безжизненных садов скучающих пионов, она жила – в потайной комнате за нишей Мельпомены[54] – художница страсти, заключённая среди полотён безвременья. Её картины не знали эпох, событий, человеческих идей и идеалов – каждая из них отражала страсть: её мягкое касание, тихое течение, нежное лобзание, сияние, воспламенение… и увядание… Она уделяла внимание множеству мелких деталей: тончайшим мазкам, взмахам, волнениям – но смазывала лица… намеренно… считая, что страсть искажает эмоции. Она никогда не рисовала с натуры, не смотрела близко, в упор, не запоминала черты, не стремилась передать мимику. Всё в мире для неё было безличным, а человек - соцветием, зовущим сорвать, похитить его аромат и вдохнуть в вальсирующие движения кисти. И только однажды она рисовала портрет, ибо не могла обладать объектом своей исключительной страсти, но желала…

Забыв о часах, он стоял, окружённый полотнами страсти; озарённый рубиновым светом, ворвавшимся в комнату под руку с солнечным бризом сквозь раскрытые окна… сквозь кровавый рисунок портьер… Словно дорогая актриса, репетирующая в зеркале свой кокетливый спектакль утончённого искушения, он неотрывно следил за тем, кто смотрел на него из глубины серебряной рамы, словно верил, что тот, другой – в портрете – он живой. Такой же живой, как и он сам. Такой же… Быть может, это он и есть. И он думал так, когда придавал своему лицу похожее выражение, надевал портретную маску, представлял себя отражением… и сомневался, чувствуя, как тянутся уголки губ, щурится глаз, собираются морщинки на лбу… И тотчас всё вставало на свои места. Портрет становился маской, отражением… одним из отражений… И хоть впервые ему нравилось смотреть на себя, он бы никогда не захотел остаться таким навсегда – прекрасным портретным мгновеньем, образом, каким увидел его художник… каким он сам никогда не являлся …

- Ты уже почти час так стоишь, глядя на свой портрет. То улыбаешься, то качаешь головой, то всматриваешься куда-то вглубь, словно хочешь что-то увидеть под слоем разноцветной краски. И я не могу точно сказать, понять твои чувства, отчего злюсь. Ведь хочу и в то же время боюсь задать тебе этот вопрос… но рискну… Тебе нравится твой портрет, нарисованный мной, Инкуб, Гэбриел Ластморт?

- Нет. Но позволь, я иногда буду навещать его… - и, повернувшись к ней, он мягко, растерянно, почти ангельски улыбнулся.

Как это странно… Я почти готова его убить… но эта улыбка… merde…[55]

***

Безумный Шляпник на улицах города! Безумный Шляпник на улицах города!

- Лоран, закрой окно, пожалуйста. Так утомили эти выкрики…

- Не веришь, что это дело рук Ластморта…

- Конечно. Ты сам это знаешь.

Высокий блондин стоял у окна, наблюдая за людьми, словно хищник, выслеживающий добычу. Он часто встречался с ними на улицах, улыбался, ронял приветливые фразы, принятые в обществе, слушая ритмы их сердец, замечая соблазны, желания, капельки пота… Прощаясь, они думали о нём: «какой приятный человек», «какой милый джентльмен», «какой обаятельный мужчина»; в то время как его наслаждала единственная мысль: «quelle proie»[56]. И ночью он, не помня лиц и имён, отдавался огненному влечению страсти, запомнившей вкус их пьянящих тел, становясь охотником, демоном тёмной бессонницы, высасывающим жидкое пламя из горячих, маковых вен.

Он находил особое удовлетворение в своём образе жизни. Он ненавидел людей за то, что они заставляли его притворяться, казаться похожим на них. Потому, под покровом тьмы, и обращался зверем, чтобы быть собой, и мстил беспомощным големам[57] плоти, становясь для них смертельной рулеткой, игрой, в которой решалась их жизнь. И он верил, что люди этого достойны. Оттого и презирал Гэбриела Ластморта, помешавшего ему той ночью вершить свой демонический суд. Оттого и ненавидел, потому что знал: Ластморт не такой, как все: всем чужой, холодный, туманный наблюдатель сумеречных улиц – он не притворялся и не пытался быть, казаться кем-либо, потому что всегда оставался собой. И смеялся над такими, как Лоран, называя слабыми, нечестными и двуличными.

Потому знал де Лиз, что Гэбриел Ластморт непричастен к убийствам. И злился, сжимая зубы, не желая показывать свой гнев, пытаясь контролировать свой голод – ardeur[58] – давивший изнутри, стремясь освободиться, пробудить демона ночи, ибо питался злобой, ненавистью и презрением, с которым долгие годы Лоран пытался бороться, но так и не смог совладать.

Лиллиан разучивала Аппассионату[59], великую и самую страстную сонату Бетховена, переложенную Гэбриелом на челесту. Она улыбалась, представляя как её строгий «папочка» сам играет это произведение, вдохновенно касаясь клавиш-колокольчиков своими тонкими музыкальными пальцами. В такие моменты лицо его преображалось, смягчались черты, улыбка казалась искренней, а в глазах поблескивали слёзы – тогда он прикрывал веки, словно пряча боль, живущую в сердце.

Раньше маленькая Лилль заглядывала ему в глаза, пытаясь понять, почему он плачет. Гэбриел только улыбался, продолжая играть, а, закончив, легонько взъерошивал её волосы, иногда даже щекотал, забавляясь её звонким смехом. Но девочка выросла… а потом ушла, решив жить своей жизнью.

Гэбриел не удерживал её. Он научил её победить свои «недостатки», обратил в достоинства. Он называл её ласково «лучшей из женщин на небе»; а перед тем, как она покинула дом и Лондон, лишь попросил её сыграть на прощание на любимой челесте, пообещав подарить, как только она найдёт свой новый дом, своё «место под луной».

Лиллиан была безумно рада, что Гэбриел принял её приглашение посетить Санкт-Петербург. Она очень скучала по нему, и переживала теперь, виня себя в том, что случилось. Но он всегда говорил ей: «Никогда ни в чём себя не вини. Что сделано, то сделано. Ты ведь не думаешь, что только от тебя зависит всё плохое и хорошее в этом мире…». И Лиллиан вновь улыбалась, представляя, как Гэбриел начинает играть новый воздушный пассаж. Хоть вспоминала с тоской и тревогой его фразу к Лорану:

«Только тронь её – вырву душу».

***

В тот вечер Город словно замер: иссяк фонтан дождя, туман улёгся в мостовых, и расступились облака – сомкнулись губы солнца, послав воздушный поцелуй болезненной луне, зловеще искажённой в онемевшей Неве.

«Сегодня будет волчья ночь…» - подумал он с усмешкой, стоя у перил набережной, напротив театра, приветствуя восходящую на трон многоликую нимфу людских страданий, приветливо светящую им из-за угла, манящую, зовущую к себе легионы бесполезных лунатиков. Её укусы смертельны – на вкус, как кровавый абсент. Её соки – живая вода; но горда – совсем не из тех, кто отдастся за деньги или мольбы. Она сходит с ума от парфюма чумы.

Он проходил мимо богатых витрин, наблюдая, как люди один за другим покидают проспект, спешат по крысиным ходам вернуться в свои норы, чтобы пережить медленно крадущуюся ночь, непривычно тихую и безветренную.

- Простите, сэр, но мы уже закрыты!

- Но ведь только семь!

- Сегодня рано темнеет. У нас короткий день…

- И правда, на диво рано! Да и туман рассеялся! Без него, как будто, тьма выглядит темнее.

- Это точно. На вашем месте я бы тоже сегодня не задерживалась на улицах. Чует сердце, неладно всё это.

- Действительно, что может быть более пугающим в эти дни, чем спокойный безоблачный вечер.

Женщина неодобрительно посмотрела на вечернего гостя, покачав головой.

- Вы что, один из городских фаталистов[60]?

- Возможно… Если бы я встретил одного, мог бы точнее сказать.

- Нет, они не такие сумасшедшие. Так что же привело вас сейчас в моё скромное ателье?

- Как-то на днях, прогуливаясь по проспекту, я случайно увидел у вас на витрине одну маску… с клювом…

- А, маска Скарамуша... Вы хотите её купить?

- Да, мадам. Определённо, хочу.

- Подождите секунду, сейчас я вам её принесу.

Он огляделся. В этом неряшливом, но загадочном ателье в каждом угле и изгибе он чувствовал древнюю силу искусства маскарада, позволявшую разным людям в разные времена заглянуть за занавес реальности. Те маски, что человек надевает ежедневно - лишь нелепый фарс в сравнении с настоящим произведением истинного мастера: художника, запечатлевшего форму – единственную и неповторимую – которая способна полностью изменить того, кто примет её обличье.

- Вот, специально для вас. Редкая вещица, итальянская, вне сомнения. Не знаю, сколько ей лет, но, вроде бы, неплохо сохранилась. Говорят, такие маски носили во времена чумы.

- Недаром их и по сей день носят… Но эта – белая?

- Да-да, белая…

- Чудесно.

Хозяйка ателье в замешательстве наблюдала за тем, как он, довольно улыбнувшись, спрятал маску в полу плаща и вышел прочь в растущую ночь.

Ей не давал покоя странный смысл оброненных им слов. Недаром их и по сей день носят… Часто ей казалось, что она видит лишь малую часть огромного мира, в котором существует то, что, как её учили, неспособно существовать. И сейчас, встретившись лицом к лицу с одним из тех, кого в её семье всегда называли «бесполезными лунатиками», она ещё сильнее задумалась, как велика тайна мира, которую ей никогда не будет суждено узнать. И глупым, бессмысленным и крайне обескураживающим казалось ей осознание того, что это они – такие как она и её семья – и есть те самые «бесполезные лунатики»; а он – странный незнакомец опустевших улиц – одно из существ, что знает больше, чем кто-либо, но не может, или не хочет никому ничего рассказать.

В порыве она хотела броситься за ним вслед, чтобы спросить, узнать хоть что-то. Но страх жизни, созвездье сомнений и привычка «быть как все» покорили порыв. И ей оставалось лишь, прислонившись к стеклу, наблюдать, как его чёрный силуэт растворяется в бронзовой пелене городских сумерек.

_________

Чума

_________

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог.[61]

Чёрные кареты, запряжённые чёрными лошадьми, одна за другой останавливались у театра, выпуская из своих чрев чёрные силуэты, призванные в этот день на чёрный пир веселья в городе умалишённых и убийц. Наступил «Театральный Вечер» - так его называли Они: жители изнанки мира, верховные судьи обречённых, потерянных душ. Сегодня играют «Пир во время Чумы», как и всегда; потому и сокрыты их лица тревожными масками – отражёнными кошмарами людей, чью жизнь они едва ли ценили.

Вот – полный господин в цилиндре с обрюзгшим от жира лицом – маска жадности и чревоугодия. Вот – прокажённая – примерившая болезнь и изгнание. Два джентльмена с забинтованными носами – братья по сифилису. Маленький карлик, одна нога короче другой – слуга насмешки и жестокости. Ему нет нужды носить маску.

«Общество уродов» – не иначе – оно текло, словно слизь, заполняя стулья и ложа, свободными щупальцами хватаясь за бокалы и угощения, за кольца шлюх и прочие искушения. Их голоса сливались в один – белый шум, нарастающий в предвкушении человеческой комедии на полукруге драмы – месяца луны, покачивающегося в такт их вечного опьянения. И, наконец, в момент, когда уродливый парад – гниющий маскарад – дошёл до исступления, – потух электрический свет… и пробил час представления.

Свечи… множество мерцающих свечей окружило сцену, словно сотни блуждающих огней над ещё свежими, но уже тухлыми кладбищенскими ямами. В пламени факелов судьбы посреди неровного мерцания полусвета стоял стол – длинный и чёрный, похожий на грязную, мутную реку, на волнах которой кувыркались пустые бутылки, пропавшие фрукты, разбитые урны и кости померкших людей из размытых могил. А позади, за задником городского тумана, блуждали серые тени, высматривавшие добычу, скрипя когтями о металлические опоры, просовывавшие свои длинные языки в невидимые щели, пытаясь дотянуться ими до тех, кто сидел за столом – заразить своим красноречивым ядом, уколоть шипом страсти, выпить до бледного дна.

И в полумраке мизансцены неразличимы были лица актёров. Лишь один – в белой маске – приковывал взгляд: председатель безумного пира на улицах вечной Чумы.

- Они что, изменили сценарий?

- Похоже на то. Зачем на Вальсингаме эта маска?

- А, по-моему – очень мило! Мне всегда нравилась стилистика итальянского театра! А тут ещё и персонаж характерный!

- Да что за персонаж?

- Как, вы не знаете? Скарамуш – весельчак и бездельник, а внутри – философ с особым взглядом на мир.

- О, от таких мало проку на здешней земле! К тому же, это может повлиять на общий смысл пьесы!

- Даже если так! Сколько раз мы уже смотрим этот нудный спектакль! Мне порядком поднадоел текст. Нет новизны – всё одинаково!

- Но и в Городе ничего не меняется. Для того и есть мы, чтобы всё было так же, как в этой пьесе: чтобы её конец всегда служил началом нового пира; чтобы никогда не кончалась «чума».

- Однако, этот Скарамуш, он даже говорит иначе! Тот же текст, а слова как-то по-иному звучат!

- Может другой актёр?

- Без моего утверждения?!

- Полно вам, Председатель! Ведь только интереснее! Но тише… давайте смотреть…

Плачем пела рыжая Мэри. Спокойная и отрешённая, она, казалось, уже давно сдалась могуществу Чумы. Но сквозь века непризнанной так и осталась сила грусти. Хоть говорят, что плач сильней тревожит дуралейской песни.

Луиза танцевала, так остервенело, что искры разлетались под ногами. Её распутство страстно развлекало, и красные чулки дразнили… и ягодицами нагими прижималась она сильнее к заднику тумана. А языки лизали её соки, захлёбываясь, задыхаясь, готовые ворваться внутрь – разорвать на клочья, и водрузить на лепестках разврата знаменья чёрные Чумы.

Её безумие нашептывало нежно: «Почти погасла… почти померкла…»

- Её безумие прелестно!

- Безусловно! Не то, что эта Мэри! Скучная, обычная девчонка! Как запоёт – засыпаю. Ей богу, каждый раз!

- Другое дело – Луиза! Играет со смертью, дразнит её, вызывает открыто!

- И проигрывает дуэль…

- Никогда не понимал, почему ей вдруг становится дурно.

- И сильные – не без слабостей.

- Или дух её не так силён.

- Коли так, напомни мне переписать сценарий.

- Ты каждый раз мне это говоришь.

- И ты каждый раз забываешь…

- О, смотрите, священник!

И звериный хохот наполнил зал...

Они одели его как шута. И без того смешной, но всё-таки трагичный персонаж, пред ними он предстал безудержно комичным. Насмешка над религией? Отчасти, как всегда. Скорее над верой и ценностями, которыми живут люди; над тем, что их держит и что волнует, смеялся здешний сброд.

В глаза им усмехался из-под маски Вальсингам… Скарамуш…

Он скрипкой пригласил скелетов в пляс, завёл веселье, как шкатулку, уничтожив ключ, и, громко рассмеявшись, резко, остановил фальшивый балаган:

Хотите вы плясать и веселиться,

И требуете песню от меня…

Такой не знаю, но спою вам гимн

Не в честь чумы, – в честь каждого из вас,

Что сочинил сейчас, когда со сцены

Смотрел на ваши истинные лица…

И тут же он – насмешник Чумы, «белый ворон» среди тёмных декораций, улыбаясь острым клювом навстречу встревоженным гримасам, продолжил, подыгрывая себе дерзкими отрывистыми скрипичными нотками, медленно двигаясь в ритме одному ему понятного рваного танца к Мэри, аутичной[62], застывшей на месте в человеческом страхе и неизлечимой болезни, которую Им так нравилось наблюдать. Но не теперь.

Всё их внимание было приковано к одному – актёру в белой маске, внезапно оборвавшему привычное действие пьесы. И их маски – лица желчи и предсмертной боли – одна за другой покрывались морщинами и испариной – трещинами и каплями воска –, в то время как оркестром тысячи сердец звучал нахальный гимн…

Когда безумною рукой

Вы, презирая род людской,

Твердите яро о балансе,

Под плачи погребальных вдов

Вам вторит в диком диссонансе

Безликих умыслов покров…

И на увядшие мечты,

В сосуды плоти, что пусты,

Вы в пляс пускаете скелетов, –

Костями звонкими стучат,

Как колокольчики кареты,

Что в час Чумы поют, гремят…

Они нальют вино в бокалы,

Зажгут огни, заварят балы,

Чтоб скрыться от лица Чумы…

Но вы отравите умы,

И проведёте ритуалы,

Чтобы признали: «все больны!»

И так: всё меньше упоенья

Во мраке бездны и томленья

В плену безудержных страстей

Находят вечные бродяги…

И к ним приставлен лицедей,

Что подливает чёрной браги…

И вот – стоит пред вами он…

О, как влюблён в предсмертный стон!

Как бесподобно наслажденье

В смертельном танце биться всласть!

Внутри него – дождей скопленье,

А в сердце – огненная страсть!

Кто он? Создание Чумы…

Рождённый из могилы тьмы…

И какого его призванье?

В бокалах разожжёт костры

И лилий-дев испьёт дыханье, –

Быть может?.. Нет!

Доверху полное Чумы![63]

С последними словами Скарамуш-Вальсингам, резко, грубо прижав к себе Мэри, заиграл на скрипке реквием Альфреда Ретеля[64], с напором и кровожадной страстью проводя смычком по шее девушки, раздирая её нежную кожу, пуская алое вино жизни на трепещущие огоньки свечей: они тухли одна за другой, поглощённые звонкими каплями, пока не погасли все, кроме последней – в кубке на столе. Он отпустил её, едва живую, и, повернувшись к взбудораженному залу спиной, подошёл к столу. Достав свечу, он наполнил кубок красным абсентом и поджёг. Под музыку всполохов пламени снял маску и развернулся, представляя «обществу уродов» своё лицо, словно сопоставляя, сравнивая их – размытую массу гневных обескураженных идолов – с собой.

- Как интересно… - с грустной усмешкой промолвил Инкуб, - Мэри, чья болезнь сильнее Чумы, умирает; а Луиза – жива. Сломанная марионетка в руках Великих, она станет пищей для тех, кто скрывается в сером тумане, когда будет неугодна Вам... Так каково это, убивать просто так? И кто в ответе за ваши деянья? Да здравствует Баланс! Который вы всегда найдёте, как подтасовать… Я пламя пью за ваше лживое сиянье!

И, поклонившись, он закончил сцену.

Гэбриел Ластморт испил огненный кубок до дна…

Мэри поникла - бездыханна. В зале воцарилась мгла.

V Dies

- Что за неслыханная дерзость! – барон Кёль никак не мог прийти в себя после произошедшего в театре, - И после всего этого он может преспокойно разгуливать по нашим улицам! Как меня утомили эти правила, donnerwetter[65]!

- Коби, милый, не ругайся!

- Но, meine donna[66], это немыслимо!

- Что именно? Мне, напротив, даже очень понравилась эта нахальная импровизация!

- Эх, женщины!

Коби Криштуфек Кёль, Председатель Совета Видящих Города Белых Ночей, нервно курил, пытаясь совладать с собой – справиться с пером, что вновь и вновь выскальзывало из его рук, роняя небрежные капли чернил на гладкую поверхность письменного стола. Его жена, Иоланда-Донни', с невозмутимым спокойствием раскладывала пасьянс, распивая наедине с игрой и потайной улыбкой бутылку медового токая[67].

Её всегда развлекало, когда муж выходил из себя. В такие моменты он казался ей глупым и беззащитным, и было что-то весьма забавное в том, как строгий и рассудительный Председатель, теряя терпение, принимался неосознанно превращать всё вокруг себя в хаос – ведь именно порядок занимал наибольшее время в его жизни. Коби Кёль обожал, когда всё лежит на своих местах, ратовал за чистоту и присматривался к каждой мельчайшей детали, изменяя или удаляя что-то, при необходимости, ради гармонии и спокойствия – баланса, который формировал его мир, его жизнь, его философию. Иоланда часто подшучивала над ним, намеренно переставляла местами книги в книжном шкафу, разбрасывала вещи, и небрежно одевалась, будучи уверенной, что всё это стремление к балансу было связано с тем, что её Коби был Председателем, а Верховный Совет проповедовал Баланс, как основную идеологию, ради пропаганды которой и существуют Видящие. Ей самой это казалось нелепым, иногда она прямо говорила об этом барону, и он пропускал её мимо ушей, потому что безумно любил жену, и не хотел принимать тот факт, что их взгляды на мир – расходятся. Иоланда же наслаждалась положением в обществе: ей восхищались, к ней прислушивались, с ней считались – но в глубине души оставалась всё той же актрисой, Коломбиной[68] миланского театра, какой она и запала в душу барону Кёлю несколько десятков лет назад. Тогда он, практикующий драматург, влюбился в её игру и предложил главную роль в кокетливой пьесе жизни – она согласилась стать его женой и прекрасно вжилась в роль, хоть никогда, по сути, не отвечала взаимностью. По её меркам, Коби был недостаточно хорош для любви. Не то, что загадочный Скарамуш, поразивший её на зачумленной сцене…

Наконец, совладав с собой, Председатель закончил письмо и тут же распорядился послать за курьером. Вздохнув, он с болью в глазах посмотрел на заляпанный чернилами стол. Чёрные масляные капли на полированном клёне привносили раздор в паутину его маленького мира, где он должен был быть королём – но всегда что-то выходило из-под контроля. Ему казалось, что капли – это насмешки, уколы, сорняки в его саде величественных идеалов. День за днём он ухаживал за цветами, подстригал кусты, поливал, удобрял – но не мог отгородиться от внешнего мира. Особенно сейчас, когда новоявленный Наблюдатель, безумец Гэбриел Ластморт, бросил вызов, растоптав плоды его трудов, выкорчевав с корнем деревья, плодоносящие сливами – теми самыми, что так обожал барон.

- Коби, что за бумагу ты приготовил?

- Запрос в Верховный Суд.

- По какому делу?

- Ликвидация Ластморта.

- Ты хочешь, чтобы его признали «вне контроля»?!

- Его признают, наверняка. Правда, придётся подождать. Donnerwetter! Время всегда заставляет ждать!

- Неужели, так необходимо его именно убивать?

- Он нарушает Баланс. Он бросил нам вызов. Он не считается с Советом. Этого достаточно, чтобы поставить на нём крест.

«Достаточно… в твоём мире всё просто и легко. Все неугодные становятся мёртвыми. Интересно, когда ты прозреешь и увидишь, что я тебя не люблю, ты и меня решишь ликвидировать? Ведь это нарушит твой баланс…»

Иоланда усмехнулась. Легко коснувшись плеча мужа рукой, она набросила на плечи шаль и вышла из особняка навстречу северному ветру, приветствовавшему раннее утро в этом странном Городе множества правд или лжи. Она, грустящая Коломбина, вынужденная играть, чтобы жить, хотела найти своего Скарамуша – актёра, не признававшего притворство и фальшь, живущего, чтобы играть по своему, и только по своему сценарию.

_________

Жизнь

_________

Кабаре, стриптиз-клуб «Viva Vita»[69], как всегда, пестрил неоновой вывеской, пробивавшейся сквозь туманные стены навстречу людям, потерявшим свои жизни на улицах старого города. Здесь, в богатых домах с высокими потолками, античными вазами и широкими, запылёнными музыкальными залами, обитали дорогие костюмы, лаковые туфли, парики и шляпы, помадные губы, накладные ресницы, одинокие бокалы, пузырьки с ядом и револьверы с единственной пулей «на счастье». Словно в галерее современного искусства, абстрактного расплывчатого экспрессионизма, синтетического кубизма, хаоса, в котором с трудом можно разглядеть черты смысла – в старом городе от двери к двери блуждали иллюзии, нераскрывшиеся коконы, примерявшие на себя бесчисленные аксессуары в поисках значимости и формы – в поисках себя. Но как будто туман здесь был гуще, небо ниже, асфальт утягивал вниз, словно топи, и гулкое эхо биения сердца Города звучало совсем рядом, как будто внутри – в голове. Старый район, дорогой и недоступный для обычных, бедных людей, был одним из самых мрачных и израненных мест бледного Санкт-Петербурга. Здесь иллюзии, потерявшие жизнь, находили свою иллюзию жизни в конце тоннеля под неоновыми рубинами вывески «Viva Vita».

This is the end

Beautiful friend

This is the end

My only friend, the end[70]

Пластинка играла Дорз. Конец. Главная тема распутного кабаре, где во славу жизни и гибкого вожделения откупоривались сосуды кипящей крови, страстно желавшие заполнить собой кубки танцующего искушения – собственную пустоту, отражавшуюся в них. Иллюзии приходили сюда – и становились пороками. Они вдыхали белую пыль, пускали червей по раздувшимся венам, слизывали ангелов с ослабленных плеч, запивая мескалём с мескалином; они готовы были за пару никчёмных банкнот приобрести новую порчу, принимая и изливаясь экстазом в коробках героиновых плиток – они предавали и предавались, теряли и терялись, забываясь в изящной музыке стонов, представляя себя дирижёрами жизни здесь, где сама Жизнь предлагала свои удовольствия, в качестве платы впитывая кожей их эйфорию, неконтролируемую, возвышенную до предела, вулканическую, феерическую, наркотическую, оргазмическую страсть. Здесь, среди демонических соцветий человеческой плоти, в одиноком рое вздрагивающих эксгибиционистов[71] и дрожащих вуайеристов[72], Инкуб чувствовал себя настоящим – наблюдателем жизни – словно доктор, снявший маску посреди улиц, заполненных ожившими эпигонами[73] чумы.

Ride the snake, ride the snake

To the lake, the ancient lake

The snake is long, seven miles

Ride the snake...he's old, and his skin is cold[74]

- Неужели и ты, красавчик, пришёл меня оседлать?

- Скорее, чтобы испить воды из твоего «древнего озера».

- А! Чувствуешь! Это – вечный источник жизни, неиссякаемое озеро людских влечений. Олимп их развития! Сколько веков они бьются над ответом на вопрос: что же такое жизнь? Какая она? К чему всё это? Здесь же никто не задаёт вопросов и не ищет ответа. Они просто живут! Хоть, конечно, едва ли понимают это…

Она танцевала, обвиваясь, словно змея, вокруг шеста – обнажённая королева малахитовых грёз. Вместе с ней в ритме эротического транса от бёдер до груди пульсировала алая кобра, впившаяся ядовитыми зубами в нежную белую кожу внизу живота. Довершали гипнотический рисунок – живую татуировку – тонкие, скользящие капли голубой крови, наполнявшие спелый бутон кубка соматического[75] помутнения – и каждый хотел испить из него до дна. Зеленоглазая соблазнительница увлекала за собой, играя сосками и красными прядями волнистых волос – словно наяда[76], приглашая в глубины своих древних болот, хранящие немало обрушенных башен и покрытых тиной костей. И на вид ей, казалось, уже девятнадцать, но была всё той же шестнадцатилетней девчонкой, как и сто или двести лет назад, когда впервые поняла, что она и есть жизнь – в её наиболее извращённой форме безрассудного наслаждения.

C'mon baby, take a chance with us

And meet me at the back of the blue bus[77]

- Итак, дамы и господа! Мы рады приветствовать вас в мире грёз клуба «Viva Vita»! У нас на часах, как всегда 4:20[78], и мы встречаем на сцене шоу Оргия Троицы! Как вы все помните, вы всегда можете стать участником Оргии и с ветерком прокатиться на карете эйфории! Итак, viva Vita!

Со шквалом аплодисментов и возбуждённых выкриков на сцене наступило новое мгновение падения устоев и приличий – жизни, какой видела её Вита – владелица кабаре и, по совместительству, сама Жизнь, молодая и исключительно порочная внучка Смерти.

- Тебя не смущает, что я без одежды?

- Уверен, ты всегда раздета.

- Не люблю прелюдии: медленные ласки, расстёгивания, развязывания, стягивания – всё это выглядит так глупо и бессмысленно. Зачем тратить время на скучные ритуалы, тормозить течение жизни, насильственно заставлять себя терпеть, ждать, вымучивать момент? Такими темпами, какими привыкли жить люди, они никогда не пройдут и одной седьмой пути до истинного понимания и познания смысла собственной жизни.

- А ты помогаешь им в этом?

- Я? Что ты! Зачем бы мне это делать?

- Ты ведь Жизнь.

- И это не значит, что я кому-то чем-то обязана! По-твоему, мне следует тратить своё время на то, чтобы каждому идиоту объяснять, как ему жить? Что же останется мне? Нет, мистер Инкуб, я сделала этот клуб, чтобы получать удовольствие от того, как другие теряют себя. И мне нравится вкус их потерь. Здесь для них всегда одно время – время секса, наркотиков, алкоголя, обманов и измен; время наслаждения тем грехом, что, вроде как, кажется им запретным в их обычной жизни. Они приходят сюда, чтобы остановиться – застыть в мгновении своего любимого порока. И большинство остаются здесь навсегда. И мне их не жаль, совсем. Я буду улыбаться, давать им то, что они хотят, и получать от этого удовольствие. Но знаешь, истинное удовольствие я получила от тех, кто ушёл. Потому что они поняли что-то, и решили идти своей жизнью.

Инкуб улыбнулся. Вита действительно была похожа на ребёнка. Она мыслила по-детски просто, беззлобно, разве только чуть абсурдно. По-взрослому испорченная, она смотрела на мир сквозь призму крайностей, которые обуревали людей. Она давала им всё, чего они втайне хотели. Она сама наслаждалась тем, о чём они мечтали, облизывая сальные губы. По-взрослому, неистово и сексуально она доводила их до агонии… по-детски надеясь, что они покинут её извращённый мир, чтобы, наконец, по-настоящему обрести себя.

Обнажённый мускулистый мужчина – официант с повязанным вокруг массивной шеи красным галстуком – поднёс Жизни бокал куантро[79].

- Гэбриел, а ты что-нибудь будешь?

- Лагавулин[80], двойной, на холмах.[81]

- И ещё нарежь немного лайма, милый Големчик, - Вита расплылась в соблазнительной улыбке, подмигнув официанту.

- Големчик?

- Вообще, его зовут Голем, но я обожаю ласковые прозвища. Например, могу называть тебя Гэби. Что скажешь?

Гэбриел тут же хмуро посмотрел на неё, скривившись в кислой усмешке.

- Ладно-ладно! Для тебя сделаю исключение. Больше жизни, мистер Инкуб! Ты же страстный демон, от меня ничего не скроешь! Я хоть и юная, но проницательная.

- Да, Ви, ты такая.

- О, вот и Големчик вернулся! Спасибо, милый! – и она, смеясь, ущипнула его за каменный зад.

- Я бы сказал, что в тебе слишком много жизни, если бы ты не была самой Жизнью, - сухо промолвил Инкуб, отпив большой глоток выдержанного, чуть солоноватого огня.

Странно смотрелись они со стороны: обнажённая Жизнь и закутанный в плащ Наблюдатель, сладкий ликёр и терпкость на кончике языка, распутное веселье и задумчивость, два безумия, два огня – обжигающий и холодный. Холодный и обжигающий. Внешне они казались одними, внутри же были другими. И внешне горящая Жизнь давила холод в себе, а Наблюдатель – горел изнутри, снаружи оставаясь холодным.

- Слышала, ты совсем недавно выступал в театре! Хотела бы я на это посмотреть! По мне так, что люди, что эти Видящие – одного поля ягоды. Всем нужно одно и то же, только на разных уровнях. Так что ни черта это не классно – быть одним из «хранителей мира». Это всего лишь название – на деле же прикрытие для очередных смертей и прочих махинаций. Не удивлюсь, если мир вообще устроен, как шкатулка, внутри которой другая шкатулка, внутри другой – третья и так далее. И в каждой шкатулке верят, что они самые справедливые, умные, самые видящие! И все они обманывают сами себя.

- А есть ли кто-то, кто создал эту бесконечную череду шкатулок?

- Не знаю, Гэбриел. Мне кажется, эти шкатулки придумываем мы сами. Например, в моей шкатулке время застыло, а я – королева пороков – считаю себя наверняка выше тех, кто ко мне приходит, уверена, что вижу их насквозь, и удивляюсь, когда вдруг, что, ты знаешь, редко бывает, кто-то находит в себе волю уйти.

- Получается, если я не чувствую себя нигде «королём», значит я не нашёл свою шкатулку, или её попросту не существует.

- Скорее, ты сам как шкатулка. Закрытый от всех миров, себе на уме.

- Шкатулка с потайным дном…

- Потому что ты не можешь просто жить, как нравится мне. Тебе нужен смысл. Это и есть твоё потайное дно – то, что ты открываешь в себе, странствуя по чужим шкатулкам. Этим и отличаемся мы с тобой. Я пытаюсь бежать, хочу столько успеть, верю в то, что жизнь – как бурная река, спускающаяся с вершин, и никто в не силах остановить её поток – но в своём вечном течении она одинаковая, застывшая в неизменном движении. Ты же переменчив, как огонь, и ты не боишься идти – не страшишься остановиться. Ты сам способен в любой момент остановить время, подумать, и вновь завести. Я же избегаю раздумий – пугаюсь остаться наедине со своими мыслями: снова стать той маленькой девочкой, что была когда-то, снова почувствовать себя ранимой, человечной. Нет, это не для меня. Я решила жить полным ходом. Развесив грудь, раздвинув ноги – так я по-своему помогаю тем, кто слабее меня. И пока я играю роль Жизни – у них есть шанс понять, что такое на самом деле жизнь, какой она может быть у них. А если прекращу – конец.

Задумавшись, Инкуб попытался нащупать своё «потайное дно».

Зачем он бросил вызов Совету? Ради чего он ввязался во всё это? Ради того, чтобы разобраться? В Городе? В себе? Или в тех, кто в нём не нуждался и не просил его помощи и заступничества?

Его вмешательство не избавило от смерти Поля, не уберегло Шейди. И в какой-то степени ему было всё равно, но боль внутри напоминала о «потайном дне», и он злился на то, что не остался в стороне – что не остался просто Наблюдателем. Но, несмотря на всю боль, он понимал, что не способен мириться с тем, что видит. И мёртвые, что стояли у него за спиной – погибли не зря. В этом был смысл. Тот самый смысл, который был ему необходим, чтобы жить. Иначе – конец.

The end of laughter and soft lies

The end of nights we tried to die

This is the end[82]

***

Рассветные сумерки накрыли некрополь густым серо-лиловым дымом. Здесь в глубине усыпальницы дремал Надзиратель – древний ужас, заключённый в недрах Города, скрытый от мира, непонятого и непринятого им. Вокруг он видел лишь пустоту, переросшую в неистовую агрессию и, как Инкуб, не признавал власти над собой.

Он лежал, заключённый во мрак и неведение, не слыша голоса улиц, не чувствуя ветра, шелеста листьев, капель дождя. Его мир, словно чёрный лист пепла, поглощал свет и цвет. Словно высохшее дерево, он жаждал крови, способной вдохнуть в него жизнь. Но умирал, вновь и вновь, в безликом неведении.

Надзиратель давно оглох и почти ослеп. Он не чувствовал запахов, забыл вкус боли. Но он знал – есть тот, кто даст ему слух, чьи глаза раскроют веки, чьи чувства вернут его к жизни. И сердце, или то, что было вместо него, начинало биться – медленно, рваными ритмами – словно неподалёку был тот, кто пробудит его – Надзирателя огненных душ…

Медленно, тяжело отворился вход в усыпальницу. Сухие листья ворвались внутрь, неся за собой дымку света и запах сырых мостовых, чёрных шипов над бурлящей, кипящей Невой.

_________

Мастер

_________

- Так-так, почти готово. Ещё вот эту маленькую деталь, и… - в маленьком магазинчике-мастерской, больше похожей на старый подвал, заиграла мелодия музыкальной шкатулки.

- Луис! Ты слышишь?

- Да, Мастер! Прекрасная мелодия!

- Сегодня мы сделали её вечной.

Старик, опираясь на трость, с улыбкой смотрел на своё новое творение, вспоминая те времена, когда он был молод и мог танцевать. Он был готов слушать эту мелодию вновь и вновь. Похожая на перезвон колокольчиков судьбы, она рассказывала ему о девушке, упавшей с небес. Возможно, об ангеле. Но старику казалось, что этой мелодией записана история любви и тяжёлой потери. Словно кто-то создал её не из нот, а из частичек своей души.

Случайно, во время своих путешествий по Европе, Мастер услышал эту мелодию в одном из вечерних переулков таинственного Лондона. Он искал, но не мог найти, откуда движется звук. Наверное, он происходил из окна одного из домов – тихо играла челеста, а вместе с ней – плавная скрипка, словно успокаивавшая плач колокольчиков судьбы. И, не в силах позволить себе потерять столь прекрасную мелодию, Мастер записал её в нотах, чтобы потом сотворить одну из самых пронзительных и близких сердцу шкатулок, когда-либо выходивших из-под его старательной руки.

Но вдруг, он вздрогнул. Ему показалось, что он снова там – на улицах Лондона. И снова мелодии подыгрывает тихая скрипка – яркая вальсирующая кисть, рисующая небо мечты над головой.

- Мастер! Вы слышите? За дверью – кто-то играет на скрипке!

И в точности то, что я слышал когда-то… Неужели это Он…

Незнакомец в шляпе играл, прислонившись к стене возле двери в «Магию Музыки». Редкие прохожие останавливались, чтобы послушать его, даже бросали монеты, и шли дальше, утягиваемые в омут повседневности. А он, беспечный Наблюдатель судеб и путей, глубоко погрузившись в себя, вспоминал тот вечер, когда сочинил «Сломанные Крылья»[83]. Последний раз он играл эту мелодию вместе с Лилль перед тем, как она уехала, решив, что готова идти своей дорогой.

Завод иссяк – умолкла музыкальная шкатулка. Затихла скрипка, и отворилась железная дверь. Инкуб вошёл в магазин и, не произнося ни слова, подошёл и взял в руки творение Мастера.

- Эй, ты что тут забыл! А ну положи на место! – набросился Луис.

- Всё нормально, Лу, оставь нас. Всё хорошо.

- Вы знаете этого странного господина, Мастер?

- Да-да. Это он придумал эту мелодию…

Луис удивлённо посмотрел на незнакомца и, пожав плечами, скрылся в заднем помещении мастерской.

- Так вот, где я тебя слышал. Как, скажи мне, как ты научился играть на струнах души?

- Я не учился.

- Невероятно! Позволь мне представиться. Я – Вирджил, мастер этого маленького скромного магазинчика. Как видишь, в основном специализируюсь на музыкальных шкатулках…

- Потайное дно…

- Что?

- Так вот оно какое, моё потайное дно…

Инкуб внимательно рассматривал маленький ключик, который приводил в действие завод шкатулки. Повернув его на несколько оборотов, он открыл крышку, и вновь в воздух полилась мелодия, когда-то родившаяся в самых недрах его тёмной, но красивой души.

- Какое потайное дно?

- Тише…

Вирджил помнил его, лежащим на холодных камнях, спасшимся от своры стервятников с помощью магии музыки – древнего искусства, далеко не многим известного. Тогда он подумал, что Наблюдателю повезло, но видел сейчас, как он влюблён в переливы мелодий,  и понимал – такое не бывает случайным. Словно не скрипка была инструментом Инкуба, а он сам – сотканное из нитей светотеней, незаданных вопросов и ненайденных ответов существо – творение собственного гения, записанное на оборотах кожи, в ранах и симптомах болезней – отпущенный по извилистым венам огонь, пожирающий, но питающий душу. Если она есть…

- Вы действительно Мастер, Вирджил, – промолвил Инкуб, затворяя крышку музыкальной шкатулки, – В этой маленькой коробочке вы заключили душу. И каждый теперь может заставить её петь. Я не хочу вас винить, но… это моя душа. Моё потайное дно. И я заберу его с собой. До той поры, пока моя душа не будет готова стать частью ещё чьего-либо мира.

Вирджил молчал – лишь понимающе кивнул, провожая Инкуба грустящим взглядом. Многие годы он был одержим этой мелодией, и сейчас чувствовал так, будто отдаёт частицу себя, но не мог, не смел отказать тому, кто вложил в неё своё сердце.

_________

Сломанные Крылья

_________

В «Контуре Соблазна», по всей видимости, был день открытых дверей. Реми Ван Хартен суетилась, готовя девушек к приезду гостей. Расплескивая по коврам шампанское, она следила за тем, какие одеты платья, как лежат волосы, как накрашены лица, стараясь продумать и не упустить как можно больше мелочей, от которых зависела репутация её респектабельного заведения.

Заметив Гэбриела, входящего в приёмный зал, она тут же бросилась к нему, радостно улыбаясь, и сердито озираясь по сторонам, грозя пальчиком хихикающим девушкам, тут же принявшимся строить глазки Инкубу.

- Месье Ластморт! Какими судьбами! Что занесло вас в наши страстны'е края? Вы простите, мы тут все в делах. Группа иностранцев приезжает с визитом. Всего через час! А нам ещё столько нужно приготовить! Какой беспорядок! Посмотрите, и вот так мы живём! Думаем, что всё отлично, а в последний момент понимаем, что всё далеко не так, как мы думаем!

- Да-да, вижу. Лилль здесь?

- Она у себя. Лиллиан – прелестная девочка! Она уже давно готова, не то, что эти развратницы!

- Ой-ой! Она-то зад никому не показывает! – тут же отозвались девушки на замечание Розовой Графини.

- Бесстыжие! Мы здесь не зад показываем, а…

- Устрицы вскрываем, ага, как же!

- Так, а ну тихо! Не смущайте месье Ластморта!

- Ах-ах! Его смутишь! – медовым голосом пропела Жанин.

- Месье Ластморт…

- Гэбриел.

- Гэбриел. Вы простите, я никак не привыкну называть мужчину по имени. Так вы пришли к Лилль, верно?

- Да, я пойду к ней. Не буду вас отвлекать, вы и так сильно заняты.

- Ну что вы! Нисколечко не отвлекаете! Кстати, я последовала вашему совету и веду дневник. Очень любопытно получается! Теперь к любовным романам про горячих шотландцев, ну, вы понимаете… – с этими словами она озорно пихнула его в бок бедром, – добавились мои собственные перлы! О, это так забавно читать!

- Интересно... Графиня, позвольте, но это срочно.

- Что? Вы куда-то уезжаете? Жанин будет по вас скучать! – Жанин, стоявшая неподалёку, озорно хихикнула, - Да и я тоже…

- Нет, никуда я не собираюсь. Просто у меня есть другие дела.

- Ну, хорошо! Идите же, месье Ластморт! Но обещайте, если куда-то вдруг решите уехать – обязательно сообщите об этом нам!

- Да-да, месье Ластморт, обязательно сообщите! – смеялась Жанин.

Наконец, избавившись от назойливой Реми ван Хартен, Гэбриел добрался до комнаты Лилль и постучал, ожидая ответа. Девушка открыла дверь и, улыбнувшись, обняла его, прижав к себе крепко, словно они давно, очень давно не виделись. Возможно, так оно и было. Гэбриел с трудом помнил события последних дней. Его, как всегда, полностью занимало настоящее. О прошлом он привык вспоминать случайно, как будто невзначай, во снах или нежданных мыслях. Это помогало ему сосредоточиться на текущем течении времени, отринув ненужные переживания и скитания прошедших дней.

- Ах, Гэбриел, как я рада тебя видеть! Где ты пропадал целых три дня? После того, как мы расстались в последнюю нашу встречу – это было мучительное ожидание.

- Прости, милая Лилль. У меня было много дел. К тому же, раньше мы не виделись годами.

- Но это другое! Раньше – не сейчас! Особенно, когда я пытаюсь изменить свою жизнь, принять важное решение, а ты уходишь, отворачиваешься от меня!

- Ты, как любая женщина, хочешь любви. Но мне всё это чуждо. Я ушёл, потому что ничем не способен тебе помочь. Ты выросла. Теперь ты решаешь.

Они сидели в креслах, друг напротив друга, держась за руки, словно нежные влюблённые, пугающиеся своих чувств. Инкуб отрицал любовь, принимая страсть – он верил, что истинное безумие чувств существует лишь во мгновениях, сжигающих в пепел. Лиллиан боялась любви, потому что боялась себя – почти сгоревшую в одном бесстыжем мгновении. Они – пламя и его дочь – были слишком близки, чтобы стать ещё ближе. И не было никого во всём мире, кому они могли доверять… кроме друг друга.

- Так зачем ты пришёл… - начала было Лилль, но не успела договорить.

- Лоран – инкуб.

- Кто?

- Демон, питающийся человеческой страстью…

- Это как? И откуда вообще ты это взял?

- Я и сам – инкуб.

Лиллиан внимательно посмотрела в глаза Гэбриела, словно хотела отыскать в их янтарной мгле подтверждение тому, что он сказал. Её спаситель, её учитель, её отец – инкуб…

Она отчётливо помнила пожар, в котором погибла её семья. Тогда, незаметно проникнув в дом с тёмных лондонских улиц, неизвестное существо набросилось на её мать. Казалось, оно было наполнено огнём, а за спиной – словно дьявольские тени – в предвкушенье, объятые дымом, трепетали чёрные крылья. Маленькая девочка Лилль наблюдала эту жуткую картину из приоткрытой двери своей комнаты, не в силах ни двинуться, ни закричать, оцепеневшая от ужаса внезапного огненного вторжения. Она видела, как слабела её мать, как существо кусало её грудь, проводя по телу длинным багровым языком. Она едва угадывала в существе – человека… но кто это был – безумный кошмар, который всего лишь приснился?

Но, то не был сон. Отец Лиллиан, вернувшийся с ночной службы, бросился спасать жену, читая молитвы на латыни, чем только разозлил существо. Оно отбросило священника резким, хлёстким ударом, похищая сознание. Его пламя становилось всё сильнее, бешенство накаляло всё больше, и вот уже весь дом был объят огнём, а дикий зверь всё пировал, слизывая пот и закоптелый жар с обезволенных тел её родителей. И только чудо, неизвестное чудо спасло потерявшую сознание Лиллиан от неминуемой смерти в свирепствующем пламени.

Существо, по всей видимости, исчезло, сокрывшись во тьме лондонских улиц. Оно питалось страстью, сияло огнём, и было похоже на человека. И только сейчас Лиллиан начала понимать, что именно инкуб уничтожил её семью.

- Я вижу, ты вспомнила. Возможно, больше, чем необходимо…

- Почему ты не сказал мне раньше?

- Не видел причины говорить.

- Но ты ничего не рассказывал мне о той ночи!

- Ты сама всё вспомнила.

- И как я могу после всего тебе верить?

- Как обычно.

- Да кто ты вообще такой? Как становятся этими чёртовыми инкубами?

- Одни – совершенно случайно. Другие – винят обстоятельства. Кто-то таким рождается. Кто-то хочет казаться. Большинство же – гипертрофированные сексуальные маньяки, одержимые идеей покорения и обладания…

- И к которым из них относишься ты, Гэбриел Ластморт?

- Ко всем... и ни к единым…

Он видел, как она с трудом сдерживала слёзы. Лиллиан никогда не плакала, и сейчас не могла нарушить принципов, по которым завещала себе жить. Он понимал, что не должен быть рядом. Внутри рождалось странное желание прижать к груди, утешить, но он не хотел, и потому боялся показаться неискренним в глазах по-настоящему дорогой для него Лилль. Он раскрылся ей больше, чем кому-либо. Больше, чем думала она сама. И воспоминания горькой волной многолетней сажи хлынули в пустоту, раскрывшуюся у него в груди. Дикая, безумная боль обуяла Инкуба, и, понимая, что не может больше оставаться, он бросил Лиллиан наедине с её тишиной и сухими истоками слёз, уходя прочь в горчащий туман, в поисках тех, кто поможет ему их убить.

На столе, незаметно, он оставил шкатулку, прошептав про себя:

«Научи мою душу петь, и я услышу…»

***

Он шёл по аллее между домов, затягиваясь тёплым дымом, пытаясь избавиться от воспоминаний, успокоиться и подчинить себе голодного зверя, требовавшего огня. Рано или поздно, он понимал, Лиллиан узнаёт всё. Уже сейчас она с трудом могла смотреть в его глаза, зная, что такой же, как он, убил её семью. С другой стороны, это знание отвернёт от неё Лорана – Инкуб не верил, что такое существо способно любить. Лоран ненавидел его за способность контролировать жажду, и Наблюдатель не сомневался, что Лилль нужна де Лизу только для того, чтобы подобраться к нему самому.

Повернувшись, в раздумьях, к дому слева от аллеи, он заметил голубей, бившихся об окна одной из квартир на втором этаже, словно стремившихся прорваться внутрь. За стеклом им метлой грозила старуха, сгоняя с насеста, но птицы возвращались вновь, как будто здесь нашли своё гнездо. Вдруг, завидев Инкуба, она начала что-то кричать, но он едва ли мог её расслышать. Спугнув голубей в очередной раз, она открыла окно и вновь закричала, наполняя воздух словами странного, неизвестного Гэбриелу наречия.

Он сразу понял – это проклятие. Старая ведьма, больше века жившая в одном из заброшенных домов на Чёрной Речке, учуяла запах Инкуба – демона, блуждающего близ её дома, и направила все остатки своей силы на него, забыв о голубях, уже ворвавшихся внутрь квартиры, свободно летавших под испачканным сажей потолком. И внезапно, в какой-то момент он ощутил порыв метнуться вперёд, запрыгнуть на подоконник ветхого окна и, схватив старуху за шею, сдавить её горло до хрипов, до крови – поймать и захлопнуть тусклое пламя свечи. Но смог совладать. Лишь с улыбкой послал ей обратно её же проклятия, и исчез в арке, продолжая свой путь в раздумьях о Лилль.

Старая ведьма проводила его пристальным взглядом и только тогда увидела птиц, парящих над её головой. Ругаясь и брызжа от гнева слюной, она прогнала их метлой и закрыла окно, но вестники смерти[84] уже и не думали возвращаться. Они закончили здесь.

Люди, Видящие, Предчувствующие[85] – Инкуб был изгоем везде. Они опасались его, каждый по-своему, под самым носом не замечая настоящих угроз.

_________

Фаталист

_________

По вечерам он выходил из дома – изящный денди, ещё вполне молодой, одетый в костюм по последней моде, с небрежно наброшенной шляпой-цилиндром на голове и дюжиной дорогих сигарет в золотом портсигаре. Он прогуливался по линиям Васильевского Острова, помахивая тростью, вкусно затягиваясь ароматным дымом, привлекая запахом и видом любителей недобропорядочных промыслов. И, возможно, он уже давно перестал бы быть завсегдатаем улиц бессонного Города, но каждый раз ему снова везло, и вновь, цокая языком, он качал головой, возвращаясь домой, в свой скромный особняк, лениво бросая дворецкому очередное разочарованное «сегодня опять не мой день», ставшее уже традиционным эпилогом его необычных прогулок.

Вот и случившимся вечером он вновь совершал свой мистический ритуал, собирая за собой шлейф желающих принять участие в игре, где на кону была всего лишь его жизнь – та, которая давно наскучила довольно юному миллионеру, имевшему всё, но не умевшему, увы, ничего, кроме как тратить и покупать.

- Эй, мистер, не угостите сигареткой? – вновь окликнул его один из ставших уже знакомыми хриплых, опасных голосов.

Любой другой, конечно, тут же потянулся бы за сигаретой, даже денег бы дал, в конце концов, но не он.

- Прошу прощения, но это последняя, - следовал ответ, и он вновь продолжал свой путь, даже не обращая внимания на подозрительных субъектов, окружавших его.

Однажды его спасало такси, так кстати подбиравшее его посреди пустынной улицы в тот самый час, когда он привык возвращаться домой. В другой раз – старый знакомый, с которым давно не виделись – и тут же все странные игры забывались за пьяным бильярдом. Третий… всегда находилось что-то, оправдывавшее его фаталистичные променады. Но никто в действительности не мог знать или предвидеть, как долго ещё будет продолжать крутиться «чёртово колесо».

- Эй, мистер, не угостите сигареткой?

- Прошу прощения, но это последняя.

- Уверен, ещё нет.

Незнакомец сравнялся с фаталистом и продолжал идти так дальше, нога в ногу, глядя перед собой глазами городского волка, с отраженными каплями дождя в густом янтаре.

- Вы преследуете меня?

- Нет, следую…

- Куда?

- Вашим путём. Он кажется мне интересным.

Фаталист мельком бросил взгляд на незнакомца. Длинный дождевой плащ, широкополая шляпа, прикрывавшая лицо, спутанные тёмные волосы – очередной бродяга, считающий себя странствующим философом. Таких немало развелось за последние годы на улицах города белых ночей.

- Позвольте спросить, как вы относитесь к жизни?

- Пустая трата времени.

- А к смерти?

- Иначе. Она – как мексиканская еда – горячая и острая, возбуждающая. Она любит страстные игры. Мне нравится, как она ведёт в танце. Словно занимаешься с ней любовью.

- Вы говорите как романтик.

- Возможно, это просто пережиток времени…

- Так как насчёт сигаретки?

- Последняя…

- Как и всегда…

Они продолжали идти рядом, словно хорошие знакомые или даже друзья. И хоть молчали – было что-то общее в этом молчании. И пока они были вместе, никто, что удивляло и немного раздражало фаталиста, не обращался к ним.

- Знаете, вам не кажется, что вы слишком долго… следуете за мной…

- Не за вами, но с вами. Вы куда-то торопитесь?

- Да.

- Как и всегда.

- Что вы хотите сказать этим своим «как и всегда»?

- Ничего постоянного, мистер…

Так они продолжали свой путь, пока не приблизились к набережной. Здесь незнакомец остановился, и фаталист, невольно, остановился вместе с ним.

- Почему мы остановились?

- Остановился я. Потом – вы.

- Почему вы остановились?

- Я пришёл.

- А куда вы шли?

- Неважно… знаете, мы ведь с вами похожи?

- Чем это?

- Я тоже занимаюсь любовью со смертью… - и глаза незнакомца сумасшедше сверкнули, а губы расплылись в плотоядной улыбке.

Почувствовав внезапный испуг, фаталист торопливо, чуть вприпрыжку, пошёл прочь от того места, где странный бродяга поверг его тело в дрожь своим пугающим оскалом. Ему казалось, он посмотрел в глаза смерти, едва успел соскочить с кончика её змеиного языка. Не видя ничего вокруг, вспоминая образ безумного незнакомца, он спешил домой со всех ног, и не заметил, как заблудился в паутине вечерних огней. Его окружали привычные тени, садились за стол, раздавали – две карты в руке[86]. Но спутались мысли, и он, фаталист, забыл про туза в рукаве…

- Эй, мистер, не угостите сигареткой?

- Простите! Нет! Последняя!

В тот вечер она действительно оказалась последней.

_________

Галереи Рубиновых Слёз [87]

_________

Редкие капли одна за другой ударялись о гранитное днище часов – песочных, где вместо песка – рубины запёкшейся крови. Первые ноты крещендо закатных гранатов вонзили иглу в молящие руки реки. И словно кто-то безумной силы сжал гематиты небес, выпуская на волю секретные боли – сочиняя в штрихах параллелей, крестов и углов галереи рубиновых слёз.

Одна за другой, они накрывались волною – заполнялись коктейлями улиц, людей, их теней и картинных остов. Пролёты и залы на глазах превращались в каналы, по которым лебяжьими стаями плыли гондолы – чёрные чаши, ловившие жадно ожившими ртами багровые капли дождя – конденсат розмариновых снов.

От устья стрелы по симметрии вен, из раны погибшего солнца, пронзённого огненным шпилем, ломая в куски, разбивая границы страстей, напротив причала у кошек с египетской миной, из розы ветров и убийц жертвенных алтарей рождался гномон[88], собирая гробницы ночей за пологой спиною. Разросшись над жерлом реки, он словно повис на незримой петле в сиените[89] фараонской сюиты. Но задержался недолго – упал и разбился о витражные воды – и в брызгах червовой слюды сквозь фламенковый пар[90] навстречу пронзительным шрамам скрипичных миноров вырвался зверь – бездонный, безвременный мрак – зачернивший дыханием свет кахолонговых[91] сводов.

***

Гэбриел опустил смычок, оставляя дрожащей струну, провожая рубиновый цвет под коду[92] вырвавшейся из берегов ночи. Бледные сумерки наполнились копотью - чёрным паром от кипящей Невы. Словно вулкан, она готовилась к извержению, плюясь клочьями платьев мутной, смолистой горгульи, накрывшей её.

Белая ночь сегодня совсем не своя…

Ветер и ливень, пена взбешённой реки, бьющейся в агонии о гранитные стены, стремясь вырваться, разрушить их, отпустить на волю свирепую сущность – всё говорило о приближавшемся наводнении. Словно Нева передавала волнение Города, и Инкубу казалось, он больше не звал, не просил о помощи, но гневно шипел, разнуздав свою голодную страсть. Потайное дно?.. или одно из бесчисленных отражений? И Инкуб осязал: сильнее, чем раньше Город наблюдает за ним – надзирает, как пленника замка дверей, где среди многих открытых путей за одной из закрытых обманок замурован проход в его личный секретный покой – сердце, к которому он, Гэбриел Ластморт, приблизился слишком близко.

Прислонившись к гранитной стене, он слушал, как тихо рычат стражники-львы недовольные смутой, нависшей над Санкт-Петербургом. Волна за волной – чёрные воды боролись, цеплялись за камни в стремленье коснуться, схватить, поглотить – утянуть в своё чрево Инкуба, застывшего, словно одна из ростральных колонн, поднявшая пламя свечи над неистовым танцем стихии. Закрыв глаза, он наблюдал отсутствие жизни и времени, забывшись в шкатулке своей опустевшей ночи. Он наслаждался мгновением страсти, вдыхая туйоны[93]  пожара – раскалённого голодом ветра вновь и вновь рассекавшего с силой пряди его непослушных волос.

Словно целуешь и ранишь себя, не любя, занимаясь любовью…

Нежданно, издалека сквозь его пустоту прорвался гром, гулкий звук барабанов – всё ближе и ближе в биенье аллегро спешили игривые шпильки по спуску к ревущей Неве.

***

У кромки воды, прижимаясь к бедру парапета, стояла она – сошедшая с чёрного брига Изольда, одетая в белый атласный покров[94]. Её называли неистовой донной, влюблённой в passione folle[95]. Она презирала фиалки, увядавшие на окне. Сюда, в этот город попала, играя, с улыбкой, пряча сонную одурь в декольте слепившей груди – Атропа[96], занёсшая разбитый бокал над натянутой нитью-струной в финальном, пронзительном акте комедии плачущих масок.

- Весь день я не могла тебя найти.

- И не нашла.

- Может, ты не тот, кто нужен мне, но ты именно тот, кого я искала.

- Чтобы потерять.

- Это не имеет значения. Сейчас здесь есть только мы.

- И стихия…

- Который не покоришься ты.

- Но ты покоришься мне.

- Твоей стихии…

_________

Танго Горящих Теней

_________

Коломбина танцует без маски

В объятьях огней,

Разбивая ударами ног

Под стенанья страстей

Жидкий уголь – в чернильных ладонях

Испачкано платье;

И вот-вот надорвётся струна

Чёрно-белых теней.

Он неспешно ведёт, разрывая

Сплетения вен;

Словно вечно голодный бокал,

Наполняет вином

Своё чрево пожара. На вкус –

Серебристый Токай.

В перекрестье свечей-маяков

В шаге от помутненья.

В её театре теней – он

Горящий герой Скарамуш:

Длинным клювом срывает

Родимые пятна с груди

И, когтями сжимая источник

Любовного тленья,

Прижимает к себе,

Вырывая из бездны чумы.

В его мире янтарных костров

И затопленных судеб

Меж разрубленных крыльев мостов

На драконьем хвосте

Он без маски живёт, не скрывая

Палящих безумий,

Коломбиной играя под скрипы

Кричащих страстей.

Две танцующих пары, два света и тени, две маски,

Два лица, незнакомых друг другу, два призрачных Я

В одиночку с собою танцуют последнее танго:

Два неистовых ангела ночи, два демона дня.

Белый лист, полотно растушевано чёрною кровью,

Обезволенной кистью ведёт остроносая тень;

За невидимой маской зрачки переполнены болью,

Испаряется счастье, шипя, под калёную сень.

Коломбина навеки – танцует,

Отдавшись мгновенью;

Словно бабочка света

В агонии самосожженья,

Повторяя исходы любимых

Трагедий и драм,

Примеряя наряды и кожи

Измученных дам.

Под копытами вздыбленных волн,

Обуздав исступленье,

Скарамуш кружит вихрь экстаза

Вопящих страстей.

На объятых пожаром камнях

Пьёт Инкуб искушенье,

Извлекая пронзительный Ре

На сгоревшей струне.[97]

Музыка Страсти

- Посмотри, какой ты красивый. Любая будет готова отдаться тебе – достаточно лишь захотеть. Всё дело в природе, сущности, что тебя наполняет. В пожаре в янтаре твоих глаз…

В маленьком зеркале отражалась страсть – то, чем он жил, чем томился. Он чувствовал, как она, словно огненный вихрь, затягивает, манит к себе в зазеркалье, желая раз и навсегда слиться с ним, покорить себе. Словно кто-то другой, за прозрачным стеклом отражений, хотел стать им, покинуть агатовый храм, устремиться на волю – к безумию бесчисленных искушений. Словно что-то смотрело из самых глубин в янтари его глаз, пожирая огонь, бегущий по аортной игле.

И он с силой сжимал, раздирал, разбивал на осколки лицо, казавшееся чужим: свою похоть, голод и гнев – своё отражение.

- Это всего лишь зеркало, Гэбриел…

- Но в нём – не всего лишь я…

Данте улыбнулся, чуть покачав головой. Здесь, в «Церкви Любви», La Pieta', он был хозяином и покровителем всех эмоций, чувств, соблазнов и страстей, кроме тех, что испытывал молодой человек, так сильно и глубоко заинтересовавший его своим безумным огнём, пожаром, казалось, исходившим из самого сердца.

Они повстречались случайно. Старый дож и прославленный донжуан, Данте возвращался в свой изысканный храм от одной из прекрасных любовниц, когда обратил внимание на два силуэта на Мосте Вздохов, едва различимых в вязких вечерних сумерках. Будучи особо любопытным в вопросах беспорядочных связей, он решил подойти поближе, надеясь подсмотреть что-то интересное, и не ошибся. Впрочем, первой мыслью, посетившей его голову, было – уйти прочь, не вмешиваясь в дела двух тайных уличных любовников; но тогда, вдруг, он услышал женские всхлипы. Насилие? – подумал дож, и тут же, будучи человеком чести и рыцарем в илистых пучинах души, покинул своё укрытие и побежал к мосту, крича, чтобы тот, кто бы там ни был, оставил в покое сеньору. Мужчина на мосту, по всей видимости, не ожидал такого поворота событий, и, отпустив девушку, прислонился к перилам, с тоской наблюдая, как она убегает прочь, исчезая в узких переулках между домами.

Данте нашёл его слабым и безжизненным, сидящим на холодном мосту. Бледный, темноволосый красавец, сразу покорил сердце дожа, влюблённого во всё прекрасное, и он готов был поспорить, что всё ранее ему привиделось, ибо не верил в то, что красота способна совершать зло.

Яркий, мужественный профиль, чувственные губы, волевой подбородок и глубокие тёмные глаза с выразительными надбровными дугами – всё обаяло и привлекало в таинственном незнакомце. И Данте почти ругал себя, что помешал ему подарить наслаждение той беглянке, ведь неизвестно, когда ещё ей повезёт повстречаться с таким… существом. Он не мог назвать его человеком. Было что-то внутри его тела, в самой душе, что столь ярко, пламенно контрастировало с лунного цвета кожей, что делало его божественным, сверхъестественным, неземным. Данте даже показалось, что по вздувшимся венам ослабленного существа пролетает множество маленьких искорок, ищущих выход наружу, стремящихся освободить неведомую силу, живущую внутри него.

Тогда, под пастельной луной в одиночестве тусклых огней старый дож помешал Инкубу убить… и отнёс к себе, в «Церковь Любви», сделав своей правой рукой и помощником, открыв для него новый мир игр духа и плоти.

Всегда, неизменно, глядя на Гэбриела, Данте чувствовал – он не такой как все. Но и сам дож отличался от многих. Под прикрытием церкви он содержал элитный дом утех, в котором проводил свой досуг весь свет Венеции. Он сам учил, превращал девочек из «Приюта Отверженных» в искусниц ласк и грешниц страсти. А боль лечил музыкой, приучая своих учениц играть на всевозможных музыкальных инструментах в промежутках между обслуживанием посетителей церкви.

Среди множества красивых и подающих надежды юных «суккубов» (так он их называл) дож выбирал шесть лучших, которые становились музами «Церкви Любви». И они носили имена его любимых инструментов: лира, флейта, мандолина, туба, виола, скрипка. Дирижёром же своего личного камерного оркестра он назначил Аполлона – Гэбриела, решив, что только музыка способна успокоить пламя, переполнявшее его протеже.

Но, как ни пытался Данте научить Гэбриела любить своё отражение, все попытки заканчивались неудачей.

Сам дож был без ума от зеркал. Он говорил:

- Они меня молодят. Сам я прекрасно понимаю, что уже не так молод и хорош как ты, Гэбриел. У меня болят ноги и спина, да и в постели уже далеко не тигр, но возможность видеть себя, смотреть на своё отражение, позволяет мне всегда придумать себя молодым. Я вспоминаю, каким был, и именно таким собой любуюсь в зеркале, окруженный прекрасными музами «Церкви Любви».

- Не проще ли было нарисовать портрет?

- Понимаешь… это не совсем то. Портрет – он неживой. Он не ответит мне, если пошевелю рукой, поведу бровью. К тому же, в своей жизни я не встретил мастера, который был бы способен действительно передать душу, сущность объекта своего вдохновения. Возможно, тебе повезёт...

- Неважно. В твоей церкви слишком много зеркал. Я буду жить в музыкальном зале, среди других, более близких и дорогих мне отражений. Там, где я смогу слышать, но не видеть себя.

- Эх, Гэбриел. Ты так красив, но не хочешь смотреть.

- Ты бы тоже не хотел, если б знал, что я вижу.

- Но ты не расскажешь, увы.

Скрипка стала любимицей Гэбриела. Данте нравилось слушать, как струится музыка страсти, исполняемая его протеже. Мелодии гипнотизировали, пронизывали кожу, наполняя тело обжигающей лавой – эйфорией, в экстатическом танце которой эпилептически вздрагивали хрупкие кристаллики душ, собравшихся под сводами церкви. И всё вокруг напоминало жерло древнего вулкана: его стены из магмы вибрировали, отзываясь в экстазе на шёпоты, стоны и крики истерики струн; и, казалось, вот-вот пробудится великий огонь, что растопит зеркальные комнаты – чрева соблазнов… но стихала мелодия, умирая в объятьях любви, и вулкан засыпал вновь, урча и глотая рассветы. До какой-то поры…

Данте боготворил Гэбриела и его музыку. «Истинная страсть» - так он её называл. Всё больше людей приходило в Церковь Любви, в городе слагались легенды о «мистическом голосе», «возбуждающем звуке» La Pieta, и дож радовался такому успеху. Пока не начал замечать, что девушки – цветы любви, прекрасные «суккубы» - резко подурнели, и их здоровье сильно ухудшилось, словно виной тому была неизвестная, загадочная лихорадка или даже чума.

Всё меньше людей посещало La Pieta, а маленьких девочек в сиротских приютах стали пугать рассказами о «музыке страсти», покоряющей, подчиняющей себе и сжигающей дотла. Данте искал себе новых учениц, но ему отказывались помогать, а чаще избегали, множа слухи о том, что он заключил сделку с дьяволом.

- Дьявол требует жертв. Его плата – юные девушки, которых он соблазняет и развращает, изменяя до неузнаваемости. Недавно я видела одну из них! Бедняжка сбежала из церкви, но уже было слишком поздно. Вся высохшая, онемевшая, почти глухая, она была едва тёплой, когда гондольер подвёз меня к пристани. Костлявой рукой она схватила меня за ногу – этот живой труп – и посмотрела в глаза. Сколько боли в них было… Но кроме боли – этот странный огонь, адское пламя, которым дьявол их всех и заражает. Тогда я испугалась и закричала! А вдруг сама заражусь этой проклятой чумой! Слава Богу, гондольер разбил ей череп веслом. А ведь ещё мгновенье, и я сама могла стать жертвой этой чёртовой «музыки страсти»!

- Да-да! Долго мы закрывали глаза на проделки этого Данте, но доколе! Его «Церковь Любви» теперь вызывает жалость. Такое прекрасное место было! Но сам он, о нет, не заслуживает сострадания! Ладно, эти несчастные сироты, теперь все мы – честные люди в опасности! Эта музыка слышна даже снаружи! И ночью, и днём! Недавно, я проснулся, но жены не было рядом. Она стояла у окна, выходящего как раз на чёртову церковь! Стояла и не двигалась! Осторожно, я подошёл к ней и обнял, а она прошептала: «Послушай, как красиво…» Но эти странные звуки были похожи на ведовскую оргию, и я попытался оттащить её от окна, чтобы спрятать, унести от дьявольских мелодий… Так вы представляете! Она вырвалась и бросилась из окна! Навстречу этой чёртовой «музыке страсти»! Моя жена!!

- Нам нужно сжечь злосчастную церковь! Пусть она станет последним пристанищем этого дьявола. И сжечь вместе с Данте! Уж не знаю, чего там просил этот старый охотник до извращений: вечную жизнь или экстаз – именно он дал пищу дьяволу, он подарил ему жертв, он распалил его адский аппетит! La Pieta стала вратами ада, из которых происходит чёртова «музыка страсти»! И мы должны навсегда их закрыть – вернуть обратно в огонь вакханалию гипнотических струн, прогнать дьявола из осквернённой, молящей о спасении церкви!

В одну из ночей, они совершили поджог. Данте знал, что ему не спастись, потому не пытался. Его винили во всём, но он знал: виноватых нет. Данте не верил в то, что Гэбриел – дьявол, хоть и допускал, что он – не человеческое существо. Возможно, был им когда-то, но мир, жизнь, люди или что-то ещё – изменили его. А может, он сам отказался быть похожим на них.

Под «музыку страсти», старый дож в последний раз любовался своим отражением, представляя, что его окружает не пламя, а множество гибких, прекрасных девичьих тел, льнувших к нему молодому, светясь искушением.

Сгорая, он думал: «Здравствуй, мой лучший оргазм» - пав на колени, ослеплённый божественным сиянием наслаждения.

Кто-то рассказывал позже, что видел на крышах домов вблизи горящей La Pieta тень – силуэт, на фоне янтарной луны. Одни рассмотрели в его руках женщину, другим показалось – то скрипка, но большинство махнуло рукой, признав видение творением возбуждённого воображения, обманом зрения, поражённого жаром и ярким костром, на котором казнили Данте и его Дьявола.

Но Гэбриел знал – он не дьявол; и в церкви, объятой пожаром, словно в зеркале, видел отражение своей «музыки страсти». Сильнее сдавив горло скрипки, он повернулся к луне, надеясь найти в ней покой, но звуки мелодии стонов рвали дыхание.

«Хотел бы я слышать тебя, Луна», - промолвил он вслух сам себе…

Хотел бы я знать, как унять это дикое пламя…

Сторона В

VI Dies

--- радиопередача ---

"Сильное наводнение, начавшееся ночью, почти полностью затопило Васильевский остров. По заполненным водой линиям людям приходится передвигаться на лодках. Огромной утратой для города стала потеря экспонатов Кунсткамеры[98], вымытых водой взбунтовавшейся реки. Несколько музейных образцов уже были обнаружены, поиск остальных продолжается. Пока неизвестно, какой ещё ущерб нанесла стихия, но ясно одно: уровень воды спадать не собирается. С вами были Хроники Северной Венеции. Спасибо за внимание. И будем надеяться, никто не пострадал."

- Да, как же… - усмехнулся Харон, - Полгорода затопило ночью, когда большинство людей спит, и они надеются, что никто не пострадал. Вот и ещё один… Здравствуй, незваный попутчик! Но… проклятый Стикс! Гэб? Ты? Что ты здесь делаешь?

"Похоже, в связи с последними событиями весь город сошёл с ума. Из Крестов[99] сбежали заключённые и теперь среди терпящих бедствие людей разгуливают маньяки, жажда крови которых будет требовать новых и новых смертей. Кроме этого, появились слухи, что в глухих подворотнях и тёмных закоулках улиц старого центра активизировалась некая банда «серых», скрывающих свои лица под капюшонами, которая похищает людей. Будьте начеку и старайтесь не ходить в одиночку вблизи мрачных, заброшенных, подозрительных мест."

- Чёрти что в городе происходит! И стервятники повылазили! Как ты вообще оказался так далеко от города, Гэб? Да очнись ты уже, проклятый Стикс!

Сквозь шум радиоприёмника раздался плачущий голос, моливший о спасении. Харон с недовольным видом огляделся и ловким движением подобрал багром очередного утопленника. Внимательно посмотрев на него, он буркнул:

- Тише ты. Снова вещают…

"Специальный корреспондент Хроник Северной Венеции связался с нами прямо с места событий на Васильевском Острове.

- Диана, как слышите меня?

- Нормально. Главное, что связь есть.

- Расскажите, что нового вам удалось узнать.

- Да, тут творится нечто неописуемое. Я, хоть и не была в Венеции, думаю, что теперь Петербург похож на её абсолютного брата. В воде периодически находят уродцев из Кунсткамеры, и к этому прибавляются гробы с размытых кладбищ. Вдобавок, как мы и ожидали, не обошлось и без свежих утопленников.

- Какова перспектива затопления центра?

- Воды много, но Невский Проспект пока сухой. Впрочем, там, как вы знаете, тоже небезопасно. Всё больше звонков – сообщают о пропавших людях. Как будто что-то выгнало наружу зло, скрывавшееся в глубинах города. Ему некуда деться, вот оно и бросается на людей. Вообще весь город будто пошатнулся, бурлит и плюётся желчью. Словно живой человек, обозлённый, раздосадованный, ищущий на ком отыграться за свои неудачи.

- Интересная аналогия. Спасибо, Диана.

С вами были Хроники Северной Венеции. Следите за новостями…"

--- разрыв радиопередачи ---

- Проклятый Стикс! – Харон потряс приёмник, но тот отказывался работать, - Гэб! Что там вообще произошло? Ты очнёшься или нет?

Но он уже приходил в себя. Пытался открыть глаза, но всё мутилось вокруг, а голова словно плавилась от невыносимого жара. Откуда-то издалека, сквозь множественное эхо слышал чьи-то вопросы, но был не в силах понять, кто и о чём его спрашивает. Едва заметно мотнув головой, Инкуб попробовал сказать что-то, но язык не слушался.

- Ладно, чёрт с тобой! Придёшь в себя, сам всё расскажешь. Тут недалеко есть одно красивое местечко. Владеет им слегка странный, но весьма гостеприимный вампир. Останавливался у него несколько раз: вкусное бренди[100] у мерзавца! Да и от города далеко. Чую, не стоит тебе там сейчас появляться… Так что плывём! Не волнуйся, дружище, я тебя в беде не кину! А вы, синие мои приятели, потерпите! И смотрите мне – не шумите! Гэбу нужен покой…

_________

Монплезир[101]

_________

Шахматный час на осенней террасе. Мутные волны о каменный град. Здесь, за границей штормов, царила барочная меланхолия; и запах виноградного бренди гнал прочь воспоминания о былом.

- Mon plaisir[102], месье Ластморт, приветствовать вас в своём золотистом Версале – промолвил с улыбкой вампир, Шарль де Ман[103].

- Ещё один француз. Харон, зачем ты привёз меня сюда?

- Но… Гэб… - Перевозчик, всецело поглощённый бутылкой ароматного бренди, был весьма возмущён подобной реакцией своего друга, - Я тебя вообще-то спас, выловил среди покойников. Куда мне было тебя везти? Сюда – ближе всего.

- Рассказывай… Знаю я, что тебя сюда заманило – и он усмехнулся, опрокинув бокал, пуская тонкую струйку запёкшейся крови на мраморный стол.

- Позвольте, но вы у меня в гостях. Пожалуйста, не злоупотребляйте моим гостеприимством, месье Инкуб…

Шарль хлопнул в ладони, и из дома вышла обнажённая юная нимфа[104]. Учтиво улыбаясь незнакомцам, она убрала со стола и вновь наполнила бокал Гэбриела горячим напитком[105].

- Попробуйте, очень бодрит! – и в томных, винных глазах блеснула усмешка.

- Вынужден отказаться, месье Вампир, но мне некогда забываться.

Шарль де Ман смеялся, наблюдая зловещую улыбку Инкуба. В своей жизни он, прекрасный и распутный, редко встречал кого-то подобного. Поправив пышный белоснежный парик, делавший его похожим на Моцарта, он изобразил на лице притворное удивление, смешанное с унцией страха, и, осторожно роняя слова, воскликнул:

- Гэбриел, как вы грозны! Именно таким я вас себе и представлял, горемычного Наблюдателя…

- Poseur…[106]

Инкуб поднялся и подошёл к парапету, вглядываясь вдаль, туда, где за чёрными тучами скрывался его сумрачный Город. Даже здесь, на другой стороне залива, в беззвучии Петродворца, он слышал зов: крики отчаяния, стоны безумия Санкт-Петербурга. Гэбриел помнил, как в яростной страсти под тенью громады-волны поглотил жизнь, огонь Иоланды: до сих пор, он бился внутри, испаряясь на коже, пульсируя в ритме горящего танго – не в силах понять, что померкла душа, иссушённая демоном… любви? В тот момент на краю бурлящей стрелы, у самой кромки воды под оркестр Пьяцоллы[107] ему казалось, что в мгновении страсти Иоланда любила его – но играла с огнём…

- Месье Инкубу не нравится компания Вампира, как я погляжу! – Шарль откинулся на спинку кресла, манерно забросив ногу на ногу, развлекаясь одним только видом потрёпанного Наблюдателя в рваном промокшем плаще, - Чем обязан подобной неприязни? Или вы, Гэбриел, считаете, что сами куда более чисты, чем тот, кто пьёт… кровь? – и звонкий хохот наполнил террасу, - Однако, разница меж нами лишь в том, что нам нужно, чтобы жить. Ведь вы тоже пленник своего голода. И я даже слышу, как где-то внутри вас всё ещё шепчет, тлеет чужая душа…

Но Гэбриел не слушал вампира. Его мысли были там, в Городе, где жертвой Скарамуша пала Коломбина, ценой жизни укротив безумие – чуму, которой он поддался и почти отдался в её власть. Покачав головой, он вздохнул, вдыхая дуновения ветра, и, повернувшись к Харону, промолвил:

- Нам пора собираться. Мы и так задержались… в гостях.

Но Шарль де Ман, всё это время говоривший о чём-то, вдруг осознав сквозь стену своего самолюбия, что его не замечают, напомнил о себе – изворотливом игроке, искушённом в опасных интригах.

- Как, Гэбриел, уже уходите? Вы ничего не забыли?

В его руках ласкалась скрипка – та самая, что Инкуб всегда носил с собой в поле плаща – словно герой Достоевского[108], трепетно прячущий орудие убийства.

- Почему она у тебя? – оскалился Наблюдатель, приближаясь к вампиру.

- Правильный вопрос – зачем. К тому же, вы снова грозны, а я предупреждал о мере своего гостеприимства.

Новый хлопок – и на пути Инкуба появились две нимфы. Одна из них, тихая, бледная, с пучком болотистых кос, уже являлась на террасе. Другая – смуглая, одетая в алые водопады, изящная кошка, смеясь, послала Гэбриелу воздушный поцелуй. И обе они были больше, чем просто нагие, бесстыдные леди, не обделённые плотской, магической красотой.

- Позвольте мне познакомить вас, месье Инкуб, с моими дочерьми, - вновь заговорил Шарль, особенно смакуя на языке последнее слово, - Как вы, я полагаю, уже догадались, они мне не просто дочери, но ещё и любовницы. Мои самые близкие и дорогие: Калипсо и Эхо. Моя семья… Нет, конечно, есть и другие, если вам интересно…

- Я понял тебя. Что тебе нужно?

- Видите ли, это редкий инструмент. А я коллекционирую редкости. Однако, уважая её владельца, - и он пробежал рукой в шелковистых манжетах по изящной талии скрипки, - я предлагаю игру. Партия в шахматы. Но по моим правилам. Привычные шахматы меня давно начали утомлять…

- Весь этот твой притворный Версаль, застланный искусственными облаками, скрывающими твой жалкий вид от солнца, заполненный множеством трупов, что ты оживил, не оставляет мне иного выбора, как согласиться. Хоть даже тогда я не уверен в том, что ты способен признать поражение.

- Дело в том, месье Ластморт, что я никогда не проигрываю. Но уверяю вас, если моё поражение возможно, я буду вынужден его признать. Ведь это редкость – одна на миллион. А я, как вы помните, коллекционирую редкости…

***

Шарль де Ман был родом из одного небольшого городка в долине реки Луары[109]. Но, несмотря на то, что не обладал громкими титулами (по сути, он даже не был дворянином), очень скоро стал едва ли не самой важной фигурой в Париже. Тогда за фасадом монархических перстов продолжалась пора инквизиции, и бессердечный юноша, похожий на ангела, с тонкими почти девичьими чертами лица и нежной бледно-розовой кожей, сам пришёл ко двору короля, заявив, что хочет охотиться на неверных. Невысокий и утончённый, он открыто смотрел на тех, кто смеялся над ним, вызывая к ответу за фарс кровью призрачного взгляда. Придворные короля сказали ему тогда:

- Хоть альбиносы[110] считаются еретиками[111], король позволяет тебе уйти в знак благоволения твоей бесстрашной натуре, не побоявшейся появиться здесь.

Но Шарль де Ман лишь усмехнулся, поправляя парик, и предложил игру, ставя на кон свою жизнь. Он знал, что король, четырнадцатый Людовик, привык во всём быть первым и главным, и очень любил выигрывать. Вдобавок, обожал казни, отчего игра с молодым альбиносом выглядела ещё более привлекательной.

Казалось, весь версальский двор следил за ходом шахматной партии. Лучшие советники помогали королю, тени министров нависли над воинами из слоновой кости, но Шарль де Ман не оставил им ни единого шанса вальяжно нарисовав на доске свой любимый, зеркальный мат[112]. Разъярённый Людовик тут же натравил на «дерзкого мерзавца» своих преданных «псов», но юный игрок, прекрасно научившийся разбираться в людях остановил его, опустившись на колени:

- Мой Король. Вы – умнейший из умов, Великий из великих. Выиграть у Вас – это редкая случайность, что для меня, глубоко верующего в церковь, что Вы строите, как благословение небес. Я знаю много уловок, хитростей, ловушек и таинств пыток, которые могли бы Вам пригодиться в Вашей борьбе с неверными. И потому присягаю Вам всем, что у меня есть, дабы стать Вашим орудием. Позвольте мне бороться за то, во что верите Вы, и я вместе с Вами, и увидите, что в этот день именно Вы, мой Король, выиграли эту партию, заполучив себе нового нижайше преданного валета[113].

Блистательный Шарль действительно оправдал доверие короля, с усердием принося ему на бриллиантовых блюдах головы неугодных. Он, вставший во главе бесчисленных драгонад[114], добился уважения при дворе, а по Франции начали ходить жуткие истории о невидимом бледном духе, рыщущем своим кровяным взглядом ночами по улицам и закоулкам городов и селений в поиске несогласных с устоями королевской церкви. В своём доме в Версале искусный игрок наслаждался новым положением и известностью, но кроме людей о нём узнали и другие существа.

Один из гугенотов[115] – вампир – нашёл его по запаху крови собратьев, что шлейфом тянулась за Шарлем по дорогам страны. Пробравшись в дом, существо ночи немедля набросилось на спящего инквизитора, но игрок, просчитывая ходы, оставался всегда впереди.

Он всегда знал, что за движениями неверных стоят другие, более великие силы, от чего злился, ибо чувствовал себя недостаточно могущественным, чтобы перехитрить весь мир. Его смущала его тонкая кожа, хрупкая плоть и слабые мускулы. И хоть ум его был велик, немощная смертность проклятого тела угнетала Шарля. Как альбиносу ему повезло не стать уродом, но, несмотря на всю свою смелость, он боялся людей, которые видят его и презирают эту бледную кожу, голову, на которой никогда не вырастут волосы, и глаза – прозрачные стёкла в трещинах кровеносных сосудов. Вдобавок гибкая тонкая стать всегда привлекала к нему внимание разномастных первертов[116]. В свои 19 лет он походил на молодую француженку, одну из тех, что выступают в публичных домах, и голос его превращал в звенящий фальцет любую шутку и песню.

Шарль де Ман давно привык к ночи, ибо дневное солнце поражало его кожу, и когда он открыл, что среди преследуемых им неверных есть вампиры, его посетила мысль стать таким, как они. "Их кровь укрепит моё тело, сделает неуязвимым, и я перестану быть человеком-альбиносом. Стану вампиром, так же избегающим солнце, но куда более сильным и хитрым, чем все дети ночи."

Тот вампир, что напал на след Шарля – был одурачен. Без раздумий он набросился на неподвижное тело ненавистного альбиноса, не ведая, что вместо него вонзит клыки в шею своего собрата по вере – одного из растерзанных драгонадами еретиков. Ослеплённый местью и жаждой быстрой расправы, торопливый упырь поздно осознал, что был «пойман на мертвеца»[117] - Шарль де Ман ждал его наготове с острым клинком. Тотчас он отрубил вампиру голову и испил чашу проклятой крови… "не более проклятой, чем я сам…" Тогда он познал вкус свободы.

С ещё большим остервенением новоиспечённый вампир принялся преследовать неверных, пока не поймал в свои хитроумные ловушки тех «детей ночи», кто стоял за скоплением обычных человеческих еретиков. Шарль де Ман выпил их всех и только потом узнал о Совете.

В делах Видящих, почти как в делах людей, всё происходит медленно, особенно если это касается политических, религиозных и ликвидационных вопросов. Так и в деле Шарля де Мана решение о признании его «вне контроля» пришло уже после смерти Людовика. К тому времени блистательный Шарль, купавшийся в роскоши, окружённый дамами и кавалерами, сам почти превратившийся в одного из неугодных ему первертов, наслаждался заслуженным при дворе у почившего короля отдыхом, вдыхая любимые ароматы Версаля, смешивая виноградное бренди и непорочную кровь, смакуя на губах титул маркиза (так удобно доставшийся де Ману после внезапной смерти его обладателя).

В один из тех дней его жеманных наслаждений на пороге дома в Версале появился лакей, одетый в строгий, чёрный фрак, словно ворон – таинственный вестник – в высоком цилиндре, чьё лицо потерялось в тени. Он протянул вампиру чёрный розарий[118] с крестом Святого Петра, и незримые губы бесстрастно шепнули из пустоты:

- Шарль де Ман, вампир, указом Верховного Суда Видящих вы признаны Вне Контроля. Охота начнётся через час. Можете помолиться, - и тёмный лакей исчез, рассыпавшись в чёрные перья.

Держа в руке колючий розарий, маркиз де Ман ощущал, как в его жизнь ворвались силы ещё более могущественные, о существовании которых он, как искусный игрок, должен был подозревать. И глядя вокруг на пышные залы и дефиле соблазнительных нимф, он снова боялся – боялся всё потерять: свой ум, свою власть, своё бессмертие. Тогда он, прекрасно понимая, что лакей на его пороге был вестником смерти, что розарий в его руке – словно стрелка часов, запустившая счёт до финала – креста, что последний час его жизни должен быть потрачен отнюдь не на слепые молитвы, принялся думать над тем, как обмануть приговор...

***

- Итак, играем! – и Шарль де Ман звонким хлопком возвестил начало игры.

На мгновение Гэбриелу показалось, что всё приснилось. Он лежал на спине в чёрной, немой пустоте, погружался в неё, словно в зыбкие, желейные топи. Зеркала, рисовавшие ночь, плавились от огня его тела, хороня в себе демона страсти – его отражение... И в этот момент больше всего ему хотелось вырваться из омута тьмы, лишь бы не оказаться поглощённым бездной растопленных искажений – многоликой тюрьмою чумы. Лишь бы не стать тем, кого он презирал и боялся…

- Гэбриел, откройте глаза!

Услышав голос маркиза, он распахнул веки и огляделся. Вокруг плыла всё та же чёрная пустота, но под ногами ровные квадраты стекла составляли шахматное поле. Сквозь пелену ночи над головой пробивались столпы света, освещая диагонали алебастровых клеток.

- Оставьте пустоту для тех, кому незачем жить. Идите на свет.

Инкуб вошёл в столп света и почувствовал, как горячи его лучи, словно пущенные ладонями солнца. Вампир взошёл следом, с другой стороны поля, вторым, как и подобает чёрным, заняв позицию на обсидиановом постаменте.

- Роли записаны. Добро пожаловать в мой маленький шахматный мир. Он находится внутри того мраморного стола, что вы, mon plaisir, так небрежно облили. Но, прежде чем мы начнём, я расскажу вам одну деталь, без которой нашей игре определённо не хватает интриги.

Гэбриел посмотрел на него исподлобья, сквозь спутавшиеся мокрые волосы, как смотрят хищники, а в его случае – демоны – на свою добычу. Но Шарль де Ман сам был своего рода демоном, и не единожды, несмотря на свой внешне слабый и юный вид, укрощал тех, кто устраивал на него охоту.

- Месье Ластморт, вы похожи на волка, потерявшего на небе луну в ночь, когда она должна была предстать перед ним в своём самом полном великолепии! – с этими словами маркиз изобразил, будто сжимает руками спелую девичью грудь, - Дикий, взъерошенный, в глазах – бешенство! С таким настроем вам следует сразу же сдаться! Уверен, вам нравятся сонаты Бетховена? Вы сейчас очень похожи на него…

- В отличие от вас, Шарль, я не ношу парик, доставшийся вам, полагаю, от Моцарта в знак вечной любви к патетизму[119]… - съязвил Наблюдатель, скопировав тон игрока.

- О! Уже лучше! Чувство юмора проснулось! Однако, вам стоит задуматься над тем, как не потеряться в этом лесу…

- Волк на то и волк, чтобы всегда найти свою тропу, освещённую луною…

- Что же, теперь, я вижу, вы в бою. Потому слушайте. – блистательный Шарль улыбался, словно его вообще ничего не способно было оскорбить или просто задеть, - Примерно триста лет назад, в час за полуднем, ко мне пришёл посланник, принёсший важное сообщение от столь ненавистного вам Совета. Вот эти вот чётки – розарий с перевёрнутым крестом, - достав предмет из кармана сюртука, вампир поднес его к столпу света, чтобы Гэбриел мог лучше его разглядеть, - Это послание означает признание видящего «вне контроля»…

- Вне контроля?

- Да! Как «фас» для собак, большой палец книзу для древних римлян, последний агонический спазм внизу живота…

- Достаточно аналогий.

- Отлично! Так вот, несмотря на то, что я вам, месье Инкуб, не нравлюсь, вы мне не неприятны, потому что в вас здесь и сейчас я вижу себя! Да-да! Потому что вам уже совсем скоро будет тоже объявлена открытая война, и каждый Видящий, желающий получить признание Верховного Совета Ока, как и приумножить свою силу, с усердием примется выслеживать вас, чтобы убить…

- Но триста лет назад…

- О, как приятно общаться с внимательным собеседником! Да, как вы верно заметили, Гэбриел, я стою перед вами, живой, спустя более, чем три века, как приговорённый. А ведь эти вот чётки – они как клеймо, - и маркиз спрятал розарий за пазуху, - Их не выкинуть, не уничтожить, по ним тебя всегда, везде разыщут… и, уверен, несмотря на всё внешнее спокойствие, что вы, месье Ластморт, демонстрируете сейчас, вам интересно, как мне удалось скрыться от Них…

- По крайней мере это интереснее того обычного бреда, что ты несёшь… - прошептал Гэбриел.

- Интереснее… намного интереснее. – усмехнулся Шарль де Ман, и черты его нежного, беззаботного лица, почерствели, - Но это Ты узнаешь лишь в качестве бонуса… если победишь.

- Наша игра похожа на реверси[120]. Белое против чёрного, свет против тьмы. И задача игрока, стремящегося к победе – поменять цвет его клетки на обратный, чуждый ему. Вам начинать, месье Гэбриел. Вы можете ходить только по светлым полям, преодолевая чёрные преграды. Преодолённые клетки окрашиваются в ваши цвета. Но самое интересное начинается в центре поля, где мы встретимся с вами спустя несколько ходов. И помните: только связанная линия света, в которой нет ни единого разрыва – тёмного пятна – способна привести к победе.

- Почему я играю белыми?

- Это же очевидно: потому что я вампир, и моя возлюбленная – ночь.

- Потому ты и создал завесу над своим новым Версалем, чтобы вечно быть с ней, окруженный дневной пустотой?

- Довольно разговоров, ходи!

- Тьма вампира – его свет…

- Ходи! – Шарль де Ман, возмущённый поведением оппонента, казалось, выходил из себя.

- Позволь мне осветить тебя…

И Гэбриел шагнул назад, обратно, в чёрную, зыбучую пустоту…

***

Тихий шёпот её губ. Похищающий душу захват. Пламенный взгляд из-под маски страстей. Последний вздох – танец искр на кончиках пальцев. Он словно вернулся обратно, шагнув в темноту – пустоту, чтобы почувствовать, наконец, полное истинное наслаждение, расправляя багровые крылья огня над тенью собственных страхов, заполняя пожарами бездну, где, казалось бы, мог утонуть.

"Спустя множество лет, Она – первая жертва, для которой ты не искал оправдания. Просто выпил – убил. Пустил жидкое пламя по венам, вернувшись из снов, разодрав декорации, принимая реальность и мир, существующий в ней. И теперь, ты чувствуешь жизнь – твой огонь. С возвращением, Гэбриел Ластморт…"

***

"Главное правило настоящего игрока – играть по собственным правилам."[121]

- Гэбриел, браво, вы меня всё больше удивляете! Для того, чтобы победить в моей игре, нужно обладать недюжинным вниманием и замечать каждую деталь. Но самое главное – чувствовать, когда игра началась, и где – её границы. И вы своей проницательностью покорили меня в самое сердце!

Шарль де Ман, улыбался, всё так же манерно откинувшись на спинку дорогого кресла, глядя на Гэбриела восхищёнными, но, впрочем, как всегда хитрыми глазами.

- Скрипка…

- Конечно-конечно! Эхо, передай пожалуйста Гэбриелу его подружку. Кстати, как вам, месье Инкуб, мои дочери? Не хотите испить их ardeur? – вампир, словно не заметил, что проиграл, и продолжал жонглировать словами, посылая Наблюдателю свои нежные колкости.

Глядя назад, в сторону Санкт-Петербурга, сжимая за горло кричащий, плачущий инструмент, Гэбриел Ластморт думал о том, что сказал ему смешливый француз…

"Вне контроля… сейчас Они решают мою судьбу... сейчас, а не тогда, когда действительно должен был получить по заслугам…"

- Ты хотел закончить свой рассказ. Я победил. Я слушаю…

- Вечно вы куда-то торопитесь, месье Ластморт. Но, как честный игрок, - вампир сверкнул глазами, - я вынужден исполнить вашу просьбу.

- Я не прошу.

- Неважно! Так вот, как я и сказал, розарий означает приговор, от которого нельзя скрыться. И всего моего исключительного ума не хватило бы на то, чтобы придумать, как обвести вокруг пальца сам Верховный Совет, если бы не случайные связи. – вампир сладко вздохнул, подняв бледные очи, коснувшись накладными ресницами платья вороньих небес, - Во время своей работы на короля я познакомился с одной безмерно аппетитной женщиной – из тех, рядом с которыми понимаешь истинный смысл слова «gourmand»[122]. Была она ведьмой. Причём ведьмой не только великих постельных способностей (и я благодарен ей, что она выглядела лет на двести моложе, чем ей было на самом деле), но и уникальных магических талантов. И к счастью, её очарование мной было столь велико, что я знал (наверняка, как игрок, не привыкший проигрывать), если она способна – она поможет, несмотря на то, что пойдёт против «верхов». И тогда, сразу же, получив «недобрые вести», я спешно отправился к ней. Она жила в небольшом доме у реки Луары, близ города Амбуаз[123], и мне явно не хватало одного «часа молитвы», предоставленного вестником смерти, на то, чтобы добраться до неё. Но, несмотря на это, я приказал приготовить карету и, зашторив плотнее окна, крикнул кучеру гнать со всех ног. Моё счастье, что французы ленивы, и не сразу вышли на охоту. Однако, в тёмной карете-коробке, обречённый на смерть теми, кого я, по сути, никогда не знал, неизбежно развивалось острое чувство страха и паранойи. Каждый раз, когда кто-то проезжал мимо, я вздрагивал. Однажды, даже почувствовал чьё-то зловещее дыхание…

- Ты доехал до ведьмы, что дальше...

- Извольте не перебивать, месье Инкуб! – Шарль замахал руками, словно желая отогнать от себя безразличный тон неблагодарного слушателя, - Когда карета остановилась у дома Делирии (ах, это имя до сих пор звучит музыкой в моих воспоминаниях!), она уже ждала меня, издалека почувствовав силу проклятого розария. Вечерело, и я понимал, что мои палачи, – среди которых было немало вампиров, собратьев тех, кого я убил – уже взяли след. Время «молитвы» давно истекло, и единственной надеждой на спасение была моя сексапильная ведьма!

- Что она сделала?

- Я же просил не перебивать! Это нелегко, вспомнить в красках то, что было более чем триста лет назад!

- Я не просил «в красках»…

- Так всё же просили… - ехидно улыбнулся Шарль, и Инкуб, понимая, что не в силах ускорить рассказ, опустился на стул, отпивая кровавой тоски.

***

Страх и ненависть к поражению несли Шарля де Мана на юг к долине реки Луары, где когда-то он был рождён, и теперь жаждал переродиться. Бремя розария будто мешало карете мчаться быстрее, и маркизу казалось, что вот-вот время бессмертия остановится для него всего за несколько чёртовых милей. Но шёпот голодных шакалов был ещё едва слышен, и блистательный Шарль, сражаясь с испугом, верил, что не может проиграть. "Ведь он никогда не проигрывал."

Старый деревянный дом, склонившийся к сонной реке, словно странник загадок на покое под облачной гривой, встречал пряный закат, вполоборота к маркизу, почти растворяясь в парфюме лавандовых фей. Здесь, среди пыльных рубедо[124], между планов неявных миров, томная ведьма, Делирия, смешивала шартрезы[125], сочетая то с ядом змеи, то с мукой из костей, то с эссенцией пыточных грёз. Единственное наслаждение в жизни она видела в боли. Потому так привлёк её Шарль де Ман, страдавший всегда, как изгой-альбинос, жестокий в любовных соитьях.

Полуобнажённая, в одном только пеньюаре, сотканном из нитей цианидовых пауков, она смотрела в его глаза – залы призрачных кровопусканий – понимая без слов, что он ждёт от неё. Солнце застывшей смолой утопало в подводном заоблачье, похищая за грани иллюзий в царство луаровых снов два мистических сердца, связанных странной агонией, что сильнее любых, даже самых любовных оков.

Её смуглая кожа и тело неистовой амазонки покорили маркиза тем, чего никогда не было у него. Её тинистые, заплетённые в косы волосы научили его петь: «О, нимфа!». Её ум был прекрасным соперником; молчаливость – в ответ на феерию слов. Её страсть – словно пламя и лёд – обжигала вдвойне, сотрясая и множа плезиры. И Шарль, игрок, старался не видеться с ней – боясь своего поражения. Но снова во снах, наяву иль в бреду впивал в неё боль – наслаждение.

"Мой редкий розарий делирия…"[126]

***

- Ты любил её.

- Нет, что вы, месье Инкуб! Я не мог её любить! Что это за слово вообще такое, а, нимфы? – Калипсо и Эхо рассмеялись вместе с маркизом.

- Но ты любил.

- Сейчас это не имеет значения, Гэбриел, – смешливый тон вампира сошёл на нет, - Делирия объяснила мне, что у розария есть душа, которая и заставляет «метку смерти» следовать за тобой везде, привлекая жадных до добычи охотников. А любую душу, как вы знаете, можно выпить.

- Клыками, в твоём случае. Вот только у розария нет шеи.

- Верно. Но Делирия, как вы помните, ведьма. Она поглотила душу розария, впитала его в себя. Я заставил её сделать это, ибо не было другого выхода!

- Ты ведь знаешь, что обманываешь себя…

- Важно не то, что я знаю, а то, что я жив.

Шарль де Ман смотрел на Инкуба со злостью, присущей заговорщикам, чью тайну вот-вот готовятся раскрыть. И чёрные шрамы на сердце сжимали его душу, изо всех сил сдерживая бешеный порыв, после которого проявляются боли, не принадлежащие недостойным.

- Перед смертью, с последней каплей розарической крови на моих губах, Делирия привязала звучание своей души к этому шахматному столу, за которым вы сейчас пьёте моё гостеприимное бренди. Уверен, вы знаете, Гэбриел, что у каждой души есть своё особое звучание. Часто те, кто способен созидать музыку, играют мелодии своих душ, даже не задумываясь об этом. И именно к звучанию конкретной души привязана сила смертельного розария. Эту силу способна отчасти подавить другая душа, как сделала моя ведьма, а после спрятала последние отголоски проклятия в подарке, приготовленном для меня.

"- Я стану твоей навсегда, поражённой, как ты того и желаешь, но ты обещай мне, что боль, поселившуюся в тебе в этот день, ты всегда будешь сдерживать в сердце, не давая ей воли наружу. Твоя боль – для меня.

- Мой редкий розарий… Делирия…"

Шарль де Ман широко улыбался. Положив руку на сердце, он снова играл, как всегда, связанный обещанием "больше никогда не проигрывать". Там, на сердце его вековым шрамом горело клеймо – жгущий розарий затмения…

- Я не мог проиграть! Потому и убил её, ведь подобная магия – редкость…

- Но мне это всё равно не поможет, потому что такой ведьмы больше нет.

- Увы, месье Ластморт, здесь вы правы. Но не думаете же вы, что я просто так посвятил вас в свой исключительный бред…

Инкуб, чуть скривившись, кивнул.

- Да… к слову. Почему ты позволил мне выиграть?

Шарль де Ман с видом абсолютного удовлетворения с изяществом юной тигрицы закинул ногу на ногу, и, наклонившись вперёд, прозвенел:

- Гэбриел, mon plaisir, вы – невероятны! Своего рода – редкость! А я, как вы помните, коллекционирую редкости…

_________

Алиса

_________

Удобно расположившись на стене Петропавловской крепости, она, художница петербургских страстей, деликатным касанием кисти наносила на тканевый холст аллегории кладбищ Невы, обжитой останками василеостровских захоронений. Уходя, он попросил её: «не ищи меня» - и она не хотела его отпускать, осознав, в какой-то момент, что портрета ей будет мало. Но он просил… и теперь, погружаясь в туман городского безумия, проявляя могильные знаки сквозь дымные полосы душ из кальянов[127] чумы, Мэлис не знала, куда исчез Гэбриел Ластморт, но чувствовала – он был тем, кто разрушил мосты.

Размеренно, двигая стрелки часов, Видящие руководили сознаниями, разводя и сбирая пролёты над чёрной рекой, разделяя сны и реалии, придумывая андерсенов[128] для людей. И вот – в королевстве иллюзий и сказок появилась брешь. И сквозь эту брешь, ломая часы и опоры, одно настоящее гнилыми клыками впилось в другое – соединившись в распутстве стихий, отпустив на свободу тот мрак, что скопился внутри.

"Как будто сам Город, наполнив зачумленным фтором[129] шприцы, предложил беспризорным надзор своего исступления."

Чёрная кошка – гладкая шерсть и глаза, словно тени луны – сидела рядом с холстом, неотрывно следя за штрихами искусной руки. Здесь, на стенах затопленной крепости не было никого кроме них – художницы страсти и мудрой бастет[130], созерцающей мир на полотнах суккубы. И в тишине за симфонией страхов и глупых молитв только ветер поигрывал золотом систра[131] на тонкой шее кошачьей грации.

"Мурлычет, воркует, мяукает

Крошка Алиса…"

Тихо, нежно запела Мэлис, и так же нежно, любовно в ответ ей мурлыкнула чёрная кошка. Девушка улыбнулась, погладила мягкую шёрстку своей лучшей подруги и снова задумалась о Гэбриеле… "где он сейчас?"

Оторвавшись от картины, чёрная кошка подкралась поближе и устроилась на тёплых коленях, приятно урча. Она всегда была такой – спокойной и понимающей. Единственной, кого Мэлис когда-либо любила по-настоящему.

- Эх, Алиса. Что бы я без тебя делала? Как бы я жила все эти годы, если бы навсегда потеряла тебя… одна, среди тысячи лиц, которые не внушают ни красоты, ни доверия.

Чёрная кошка согласно потёрлась щекой об испачканную мелками ладонь.

- Знаешь… мне кажется, я встретила одного, кому хочу верить. Но эта жизнь – то, что после неё… то, что вне её… она не создана для счастья. Может, разве что, для одной из «счастливых» картин. Но я боюсь… если мне вдруг станет лучше… что если ты – исчезнешь?

Чёрная кошка недовольно мяукнула и потрясла мордочкой, от чего снова медными искрами зазвучал маленький систр на её шее.

- Ты права… я никогда не забуду твою любимую песню… - и Мэлис снова запела. Нежный голос поглаживал шёрстку верной подруги, как и в те дни, когда обе они, trеs petite[132], играли под сенью Шапели[133].

***

Purr, meow et curr

petite Alice...

pure, mure et cure

grosse malice...

Rest on my knees

Ma chatte

T'enlevera ne person-ne'... [134]

- Алиса, тише… тише, котёнок. Это всего лишь сон. Всё хорошо. Мама рядом… тише…

Маленькая девочка плакала, уткнувшись в мамину грудь. Каждую ночь ей снился один и тот же кошмар. Огромная чёрная кошка впивалась когтями, клыками в её слабое тело, а она не могла двинуться с места, убежать, вырваться из обморока боли. Она кричала, но эхо обезумевшей птицей билось о стены старой готической башни, теряя перья, ломая крылья. И чёрная кошка ломала ей кисти, запускала под кожу вибриссы, поглощала сознание мглой вертикальных зрачков.

Алиса не верила снам. Но знала – люди полны предрассудков. Потому никогда не рассказывала о своих кошмарах…

Её родители, Александр и Мария Риддельмар, бежали в Санк-Петербург, спасаясь от проклятия, которое, как считала её мать, преследовало их семью поколение за поколением. Чёрная кошка, изображенная на гербе Риддельмар, мирно спящая в колыбели лунного месяца, веками считалась стражем покоя, охранявшим семью от несчастий. Но всё изменилось с тех пор, как Мария увидела её в ночь, когда умер отец. Ганц Риддельмар отличался невиданным духом, и многие в возрасте шестидесяти лет позавидовали бы его отменному здоровью. Никто и не мог подумать, что одной ночью он внезапно умрёт во сне от остановки сердца. Так считал врач, но Мария твердила, что чёрная кошка забрала его душу.

***

Ганц Риддельмар всю свою жизнь посвятил исследованию сновидений. Ещё юношей он загорелся этой идеей, изучив историю своей семьи и герба. Ему казалось странным, что в хрониках рода Риддельмар отсутствуют записи о тревожных событиях: горестях, потерях, убийствах. Словно целые страницы были вырваны из пыльных фолиантов, сводя всё наследие семьи к краткой описи рождений, заслуг и закономерных смертей. И Ганц Риддельмар решил, во что бы то ни стало, пробудить спящую чёрную кошку на гербе и согнать с излюбленного места, чтобы увидеть то, что сокрыто под ней.

Годами он изучал труды древних философов, мистиков, общался с колдунами, даже провёл несколько лет в Тибете, тренируя навыки медитации и управления душой. Но в какой-то момент эта его одержимость отошла на второй план, когда он встретил и полюбил женщину, давшую жизнь его милой Марии. Любовь Ганца скончалась при родах, и дочь стала для него смыслом жизни. Он поклялся себе, что вернётся к исследованиям только тогда, когда научит свою девочку всему, что знает, и будет уверен, что она готова стать частью взрослого мира. Баюкая маленькую Мари, он напевал песенку-оберег, отгоняя ночные кошмары. Но Мария всё равно видела их.

Она просыпалась в холодном поту и, всхлипывая, пугливо озираясь вокруг, рассказывала отцу о чёрной кошке, пришедшей украсть её душу. Ганц Риддельмар успокаивал девочку, и она засыпала у него на коленях, мурлыча, словно котёнок. А он, одержимый старой идеей, снова погружался в свои исследования, чувствуя, что между кошмарами Марии и гербом его рода есть некая важная связь. Словно нитка клубка, протянутая маленькими цепкими коготками из-за невидимой черты, где страшные сны так же реальны, как и утренний чай в золотистой пиале[135].

Кошмары Марии вызывали у Ганца сильное беспокойство. Он не мог объяснить, почему боялся за дочь, но знал наверняка – ответы скрываются в хрониках. Снова погрузившись в историю своего рода, он обнаружил, что рождённые девочки Риддельмар умирали в юном возрасте, едва достигнув половой зрелости. Возможно, они видели один и тот же сон… чёрную кошку, крадущую душу. "Возможно…" Ганц Риддельмар не был уверен, пока сам не увидел, как тело Марии царапает гибкая тень – силуэт кровожадной пантеры.

В ту ночь у него получилось выйти из тела (спустя годы исследований и практик) и бесшумным стражем притаиться рядом со спящей дочерью. Он знал, если что-то тревожит Марию – оно появится в комнате, проскользнёт в невидимую дверь между мирами и предстанет кошмаром – проклятием, преследовавшим семью Риддельмар на протяжении многих веков. Он ждал… и едва не потерял контроль над душою, не погрузился в мир снов, когда она пришла – огромная чёрная кошка, выпрыгнувшая из тени масляной лампы прямо на кровать, где спала маленькая Мари'. Подняв мощную лапу, она выпустила когти и уже была готова вонзить их в кожу ребёнка, но Ганц покинул укрытие и отшвырнул её в сторону, прогоняя опасный кошмар.

Пантера немигающим взглядом прожигала его глаза, и в её хищном безумии чувствовалась невероятная демоническая сила, но Ганц Риддельмар не уступал, готовый ценой собственной жизни спасти Марию от призрачной гостьи. Эта борьба, война духа и ночного кошмара, стала его смыслом. И тогда, признав соперника, чёрная кошка ушла, исчезая в прогалинах светотеней[136], оставляя следы на полу и глубокую метку клыков на предплечье незваного стража.

Та ночь отняла у Ганца Риддельмара почти полвека его жизни. И хоть внешне он мало изменился (разве что взгляд потускнел, и появилась небольшая седина) внутри он страдал и старел, ибо каждый свой сон проводил в поединке с семейным проклятием.

Марии исполнилось девятнадцать, и она встретила прекрасную партию – Александра – но не могла покинуть отца, видя, как он избегает людей, не выходя за пределы библиотеки; чувствуя, что он очень сильно нуждается в своей дочери. Она была единственной, кому он разрешал приходить к нему, и только из её рук он брал еду и лотосовый чай в золотистой пиале.

Ганц Риддельмар всё больше молчал. Они говорили лишь иногда. В такие моменты отец смотрел на неё из-под морщинистых век, из тумана седеющих глаз, и твердил об одном: «нужно избегать чёрных кошек». Мария смутно помнила свои детские кошмары, но кивала отцу, гладя его по руке, обещая, что так и будет. А ещё, редко-редко, он пел ей ту самую песенку-оберег про котёнка Мари, свернувшуюся клубком на его тёплых коленях.

- Папа, эта песня о кошке. Но ведь ты не любишь кошек… - удивлялась Мария.

- Нет, это песня о тебе. Ты – хорошая кошка.

- Но как узнать, какая кошка хорошая?

- Плохая приходит во снах…

- А та, что мяукала под дверью нашего дома, когда я была ещё маленькой? Она тоже была плохой?

- Не было там никаких кошек. У Риддельмаров никогда не было кошек…

- Может, они просто всегда прогоняли их?

- Только во снах… они приходили только во снах…

Мария плохо помнила своё детство, но была уверена, что слышала, как под дверью мяукал котёнок. Она хотела его впустить, но отец запирал дверь в её комнату, желая оградить дочь от несчастий внешнего мира. Она листала страницы-часы куртуазных романов[137] и лишь иногда играла в цветочном саду под присмотром хранителя – Ганца. Взрослый Риддельмар никогда не спускал с неё глаз.

"Но почему он не слышал…"

Мать Марии шепнула ему на смертном одре лишь два слова: «чёрная кошка». Он не знал, что значили эти слова. До того дня, как схватился с пантерой. Так он думал. Но одержимая любовь и желание вырастить дочь отвлекли его от старых исследований, заставив забыть о тайне родового герба.

С каждым днём всё сильнее росла его ненависть к мурчащим созданиям. По ночам, наблюдая из окна библиотеки за вертикальным оком луны, ему мерещилась чёрная кошка, крадущаяся по крышам домов. Часто она останавливалась и смотрела издалека, сквозь бархаты тьмы, в его душу, терзая внутри его страхи и мысли о милой Мари. А потом, забираясь на высокий шпиль церкви, кошка прыгала в небо, цеплялась за ресницы луны и ложилась клубком, помахивая чёрным хвостом – и Ганцу казалось, она словно вздыхала, грустно качая своей маленькой головой.

Риддельмар был уверен – эта чёрная кошка и была той самой зловещей пантерой, пившей во снах его жизнь. Она боялась приблизиться к нему (во плоти), выжидая мгновенье – скользнуть под сомкнутые веки. И в одном из подобных мгновений он проиграл – его душа трепетала на острых когтях...

В ту ночь Марию мучила бессонница, и она решила пойти в библиотеку, проведать отца, где и увидела его бледное безвольное тело и чёрную кошку, дремавшую на холодных коленях. С криком, дикой банши[138] в пеньюаре лунного света, Мария набросилась на «создание тьмы», вытянув руки вперёд в непреодолимом желании задушить убийцу отца, но кошка, удивившись внезапному выпаду, выпрыгнула в окно, и больше никогда не появлялась в доме Риддельмар.

Тогда, похоронив отца, Мария попросила Александра, своего жениха, увезти её на его родину, в Санкт-Петербург – подальше от проклятия её семьи и страха кошмарного призрака ночи. Дочь Ганца Риддельмара возненавидела кошек ещё сильнее, чем он сам. Но, в память об отце, навсегда запомнила ту песенку-оберег, что он пел ей, а после приговаривал тихо, касаясь мягким поцелуем её изящной головки: «ты – хорошая кошка».

***

Алиса родилась спустя семь месяцев, как её родители переехали в город белых ночей, оставив позади тёмные вехи Швейцарии. Мария Риддельмар хотела воспитывать дочь сама, но Александр настоял на том, чтобы девочка ходила в воскресную школу и больше гуляла, нежели сидела дома, листая «романтические небылицы» - так он говорил. Поддержка мужа и его уверенность в том, что на новом месте никакие невзгоды их не коснутся, убедила Марию не стремиться оградить дочь от внешнего мира, как когда-то поступил Ганц Риддельмар. Но всё так же сильно она ненавидела кошек и с трудом сдерживала гнев и иглы воспоминаний, когда маленькая Алиса вновь заговаривала с родителями на эту «запретную» тему.

Девочка, напротив, обожала кошек. Она всегда хотела иметь одну, но мама прогнала ту, что мяукала у порога. Когда они вместе гуляли по паркам Царского Села, где купили дом, ибо род Александра был в почёте у королевы, редкие кошки, встречавшиеся по пути, разбегались от чёрного взгляда Марии. И маленькая Алиса плакала, мяукала, звала их – но строгая мать тянула её за собой, приговаривая: «Ты – хорошая кошка, Алиса. Остальные – плохие».

Александр, как мог, поддерживал дочь, привозя ей из дальних поездок книги, амулеты, статуэтки и даже маленький музыкальный инструмент – систр – так или иначе связанные с кошками. Но больше всего Алисе хотелось, как в маминой песне, пригреть на коленях тёплое мурчащее существо.

Алиса росла, но была закрытым ребёнком, и совсем не имела друзей. Одна, тринадцатилетняя девочка играла в траве у Шапели в Александровском парке, мечтая о том, что у неё есть подруга – чёрная кошка Алиса. Она пела ей песню и баюкала на руках, целуя бархатистую мордочку. И всё чаще из мира людей она уходила в свой особенный мир, где взрослые были безлики, и только кошки могли по-настоящему чувствовать и дарить любовь.

- Говорят, у вас, кошек, девять жизней. А как узнать, которую живёшь сейчас?

- Нам дали больше шансов, но так и не научили считать…

- Зачем тогда это?

- Чтобы каждую жизнь мы проживали как последнюю.

- Даже если просто упасть с высоты?

- Да… получив наслажденье полётом.

- Почему тебя вижу только я?

- Потому что иначе меня тут же прогонят.

- Но ты… настоящая?

- Да, и мне нравится твоя песня. Спой мне…

- Мама говорит, её пел ещё дедушка…

- Да, пел…

- Почему ты погрустнела?

- Милая Алиса, эта песня – наша тайна. Помни её… пой мне, и я всегда буду рядом…

Мария Риддельмар не одобряла игры с «воображаемым» другом, но ничего не могла поделать – дочь, несмотря на все усилия Александра, становилась ещё более странной и погружённой в себя, чем её мать. Но, тем не менее, ничто не предвещало грозы, пока и у Алисы не наступили кошмары…

***

- Что ты видела? – спрашивала Мария Риддельмар.

- Ничего, мама. Просто плохой сон, - сонно всхлипывала Алиса.

- Чёрная кошка? Ты видела её? – не успокаивалась Мария.

- Нет, просто было холодно и темно, и я испугалась. Всё хорошо, мама…

Алиса знала, как трактуются чёрные кошки в бесчисленных сонниках, и не хотела слышать проклятия, с которыми её мама отзывалась об «этих ужасных созданиях тьмы». А ещё она очень боялась, что ей запретят общаться даже с её «воображаемой подругой». "Она сказала… она настоящая..." Потому молчала, не доверяя родителям сны о зловещей пантере, вгрызавшейся в её безвольную плоть. Единственная, кому девочка могла открыться – была чёрная кошка, невидимая другим, жившая возле Шапели. Но с приходом кошмаров, Алису больше не водили туда гулять. И в одну из ночей она убежала из дома, чтобы предупредить об опасности ту, кто была так сильно ей дорога.

Алисе казалось, что кошмарная пантера охотится не за ней, а за кошкой, носившей её имя, так сильно любившей, когда ей поют. Не зная наверняка, куда бежит, девочка чувствовала, что найдёт дорогу к Шапели, даже если ночь перевернётся кверху дном, и ей придётся плыть в забродившем вишнёвом сиропе (несмотря на то, что она никогда не училась плавать), уклоняясь от едкого дыма закоптелых каминов и роя сломанных светлячков, ослепляющих своим бесконечным предсмертным миганием. Следом за ней, из границы меж сном и реальностью, продираясь сквозь хрупкие декорации жизни, Гекатой[139] скользила пантера, пачкая юбки в грязи эбонитовой мглы. Алиса слышала её дыхание, и бежала быстрее, теряя последние силы, падая на руки, отталкиваясь от обломков ревущего мира, облачённая в чернильные пятна нераскрытых историй багровых страстей.

Наконец, после длительной гонки по кругу, клубок распустил свои нити, и вывел Алису к готической башне – Шапели – над которой на волнах приливов качалась луна. Чёрная кошка мирно спала в её колыбели прямо над острою крышей вонзённого в землю пера. Алиса от страха потеряла дар речи. Её губы беззвучно взывали к дремотной луне. Сидя под ней между светом и тенью, обняв, прижав к себе озябшие, ободранные колени, маленькая девочка следила, почти теряя сознанье, как горящие свечи – глаза демонической Мары[140] – проступали гранатовым тленом на тонких полотнах чащоб. Всего несколько шагов оставалось пантере до жертвы, но Алиса всё так же верила, что ночной охотнице нужна её единственная подруга, и ценой своей жизни хотела, одержимо желала её спасти. Отвернувшись от настигавшего душу кошмара, она посмотрела на чёрную кошку, свернувшуюся уютным клубком на камее[141] луны, и сквозь жимолость губ из биения сердца вырвала чуть, еле слышный любимый мурчащий мотив.

Пантера ударила её, обрывая мелодию песни; склонилась над телом, заполняя смолистой слюной отверстую рану в груди. Пленница страсти – суккуба, воспылавшая ревностью, обрекшей на проклятый круг всех девушек, рождённых под гербом Риддельмар – она вновь ликовала, занося смертоносную лапу над новой, столь долго желанной душой.

Но чёрная кошка услышала любимую песню, и спрыгнула с охры луны, заслоняя собой грудь той, кто готов был пожертвовать всем, лишь бы спасти её.

***

"- Виновна! Все вы виновны! И за это поплатитесь жизнью! Утонете в собственной крови девственными куклами и никогда больше не сможете украсть тех, кто не принадлежит вам! Чёртовы Риддельмар! Как посмели вы отнять его у меня?! Как посмели обманом соблазнительных форм завладеть его сердцем, смутить, отвратить от меня?! Так знайте же, чёрным безумием, кошкой кошмара сошедшей с родового герба, я буду преследовать вас, и ваши дочери познают мои терзанья и муки! И прежде, чем созреют их тела… прежде, чем их заметят мужчины, я выпью их души… В память о тебе, мой избранный Генрик, променявшем объятья суккубы на железные хватки истых вампиров, демонов плоти, женских бутонов земного вакхического зла!"

***

Алиса очнулась на рассвете. Другой – постаревшей на несколько лет. Она чувствовала, что выросла, будто ей уже было семнадцать. Больше не та маленькая девочка, что жила… совсем недавно. Последним, что она помнила, был тихий далёкий мотив и чёрная кошка, спящая на месяце луны. Та самая, что лежала рядом – мёртвая, отдавшая свою главную жизнь ради той, кто, наконец, спустя летописи гонений, принял её…

"…защитницу рода на лунном гербе, способную победить проклятие – остановить реки крови и месть ревнивого демона, ослеплённого страстью, злобой лишения – невозможностью прожить одну единственную счастливую жизнь…

…как человек..."

Алиса плакала и пела ей песню, свернув холодное тельце клубком на забрызганных кровью коленях; а глубоко внутри юной девушки, споря друг с другом, билось сердце кошмара, обвитое крепко длинным чёрным кошачьим хвостом.

Она не вернулась домой. Словно кошка, гуляющая сама по себе, ушла навсегда одной ночью, оставив открытым окно и безмолвным родительский смех. Она больше не была той маленькой странной Алисой, которую они знали. По сути, она толком не знала в кого превратилась. "Демона или кошку…"

Свою спасительницу похоронила в Шапели, согласно древним ритуалам богини Бастет, повесив на тонкую шею золото систра, тайно желая, чтобы он подарил её милой Алисе новую жизнь.

Сбрила брови.[142] Раскрасила кистью. Избавилась от прошлых имён. Сорвала покровы. Заглянула в кошмары сквозь призмы вертикальных зрачков. Стала Мэлис[143], рисующей жизнь безликим парадом страстей: от надежд до фатальных трагедий. Одиночкой, бродящей по крышам; изучающей новый, неведомый мир; пьющей брудершафты с луной.

А однажды она запела ту песню…

И чёрная кошка, тонируя солнечным систром, скользнула из тени времён.

_________

Purr, meow et curr

petite Alice

pure, mure et cure

gros malice...

Rest on my knees

Ma chatte

T'enlevera ne person-ne...

Purr, meow et curr

petite Alice

pure, mure et cure

gros malice...

Don't be afraid

Ma chatte

T'enlevera ne person-ne...

Purr, meow et curr

petite Alice

pure, mure et cure

gros malice...

Beautiful grow

Ma chatte

T'enlevera ne person-ne...

Purr, meow et curr

petite Alice

pure, mure et cure

gros malice...

Darkness shall fade

Ma chatte

T'enlevera ne person-ne...[144]

_________

_________

Безмолвные воды

_________

- Слегка странный, значит? – приподнял бровь Инкуб, кивая в сторону веранды, где Шарль игриво кокетничал с «дочерьми».

- Ты и сам не менее странный.

- Да... мы все…

Харон, сидя на краю пристани, наигрывал на мандолине[145] тихую, успокаивающую мелодию, погружая в сон души растрёпанных тел. Полдень золотого Версаля навис над их мирным сопением под колыбельную ласковых волн, погрузившей в молчание крики, рыдания, неприятия собственной гибели. Перебирая пальцами струны, Харон с улыбкой смотрел на утопшие плоти, заглядывая в померкшие лица, мысленно поправляя одежды, прикрывая мертвецкий загар, как похоронщик, готовящий в путь своих хрупких детей, целующий холодные лбы под безмолвные тризны. Когда-то давно, испанский пират в щеголеватом махо[146], Перевозчик грабил суда, казнил жизни под ритмы фанданго[147]. С тех пор, встретив сотни изломанных тел, заглянув под покровы ресниц, погрузившись в их боль, собрав илистый пепел со дна многих рек и морей, он сильно изменился. И, несмотря на то, что так же пил без конца и курил толстые горько-ореховые сигары, напитавшие его голос хриплым бурлением, он вдруг научился любить и заботиться о тех, кто был ему дорог. Тех, для кого и играл колыбельную ласковых волн, распуская соцветье души, наполняя косненье лемуров[148] наркозом забвения.

- Ты ведь тот ещё романтик, Харон…

- Если бы не эта мелодия, я бы свихнулся. Они как непослушные дети, которые не хотят ложиться спать. И успокаиваются только под звуки мандолины.

- Под звуки твоей души…

- Душа… я видел много душ, но не знаю своей. Какая она, Гэбриел?

- Словно Роза… - Инкуб улыбнулся своим мыслям, слушая песню Харона.

"Словно роза… лепестки кожи… кости шипов… на стебле позвонков …

Одетая кровью безмолвия…"

_________

Убийца

_________

Проснувшись от женского крика, давно ставшего привычным зовом его мобильного телефона, наёмный убийца, Доминик Фэй, положил за губу сигарету, отпивая остывшее кофе, смакуя квинтэссенцию их комбинации[149]. Только после нескольких бодрящих глотков чёрного мокко в дыму он проверил входящие сообщения, с досадой заметив, что сна уже не видать. На блеклом экране высветилось: «Новый заказ. У собора. Через 20 минут».

Докурив, убийца поднялся с кровати и выглянул за окно. Город казался чернее обычного; тихий, как притаившийся зверь. С улиц словно прогнали людей... Доминик жил в однокомнатной квартире над супермаркетом и часто (и не беспричинно) злился на шумных, суетливых продовольственных маньяков. Но сегодня, казалось, мир предпочёл голодать.

Пожав плечами, молодой бродяга, всегда спавший в одежде, накинул на плечи лёгкую кожаную куртку и, надев тёмные «авиаторы», вышел за дверь, напевая мотив «shine on you crazy diamond»[150]. Он всегда ходил в коже и чёрных очках, и ценитель Pink Floyd, несомненно, признал бы в нём юного Баррета. Но – высокий, худой, истощённый британец с непослушными кофейными волосами, чёлкой лезущими в глаза – Доминик в целом не отличался от многих, и при этом никто не был похож на него. Среди прочих наёмников боли его шутливо называли «Фея», коверкая шотландское имя[151]. Но за смехом таилось признанье и страх, ибо Доминик Фэй был истинным магом огнестрельных оружий. Он играл на них, как на волынке, поражая виртуозной стрельбой[152]; и каждая пуля окропляла кровью серебряный рог – единорога[153], призванного курочной петлёю.

Величественный Исаакиевский собор ржавой бронзой под тёмными сводами купола бури, нависшего над Санкт-Петербургом, встречал Доминика, возвышаясь, словно спящий гигант – тень прошлых веков – над печатью болотных забвений.

Павший на руки, потерявший голову, заключивший ангелов, заманивший демонов – на его горбатой спине свили гнёзда химеры, и часто людям казалось, что там, наверху, рядом с вечными статуями встречают закаты другие извечные существа, поющие городу на ладони, свечам за фасадами рам, свою тайную музыку. Таким – гротескным и мифическим – в любую погоду представал взорам жителей и приезжих зевак Исаакиевский великан. Люди верили, что в нём – характер и сила Санкт-Петербурга. И в смуту неведомой лихорадки боялись, что он вот-вот оживёт: оттолкнётся могучими мускулами колонн от земли, расправит спину, сбрасывая немощных ангелов, водрузит бронзовый шлем на безглавую шею и прыгнет в Неву, выживая её из своих берегов, накрывая всё больше домов и дорог обозлённой волною. А потом – примется крушить гранитные набережные, грохоча невидимым ртом лязгающие яростные литании[154]. И остановит его только тот, кто дал ему жизнь, начертав слово «Maeth»[155] на исполинской груди бесстрашной, точной рукою.

Тёмный человек в маске ждал за одной из колонн. Доминик уже привык к секретности своего информатора – связного между убийцей и его заказчиком. Они встречались несколько раз, и после каждой встречи в городе становилось одним телом меньше. Опытный наёмник, Доминик Фэй не спрашивал лишних вопросов, просто исполнял свою работу, потому что ничего другого в этой жизни у него не осталось. Он не мог и представить себе мысли, что вновь будет лежать на смятых грязных простынях, обколотый героином, уплывая, словно мертвец под раскрашенным кислотой небом в страну неоновых грёз.

"Арт-хаус[156] завис на мистическом гуле. Древний шаман рычит горловые морфины.[157] Тянет струну из сердца. Вяжет чертополохи – на колыбель летаргии.

- Больной согласен на эвтаназию.

- Думаю, я знаю, как его можно излечить."

В тот день, когда Доминик Фэй лежал на грани жизни и смерти в больничной палате, обрывками мыслей понимая, что последний передоз столкнул его с края обрыва, незнакомый голос постучался в двери его мутящегося сознания и предложил альтернативу смерти.

Так умелые руки и стремительный ум шотландского стрелка были завербованы высшими силами. И хоть Доминик никогда не видел своего спасителя, и всегда скептически относился к подобному, он, ценой своей жизни, оказался связан с кем-то, кто направлял его убивать. И кровь, что он плачем выдувал из труб душевной волынки, притупляла воспоминания о тех днях, когда только в тяжёлых мучениях и химических экстазах он находил своё крошечное умиротворение.

Доминик Фэй взял красный конверт, протянутый ему тёмным посланником, и, развернув, прочитал:

"Контур Соблазна. Девушка, Лиллиан Мун." [158]

Неодобрительно покачав головой, убийца направился в сторону набережной. Он бы мог воспользоваться метро, но в этот день оно было закрыто. Наводнение, «серые похитители» людей, порывы ураганного ветра, то и дело приносившие тяжёлые выстрелы ливней – город как будто показал свой истинный характер, и его жители старались сделать всё, что в их силах, дабы оградить свои жизни от гнёта свирепой Пальмиры[159]. Прятались призраки, и даже пушки молчали, забыв о полудне. И только чайки, как грифы, разрывали помойки, кружили над крышами, мусоря воздух скрипучими криками своих падальных клювов. Всё больше их было у гранита Невы – лакающих прелый купаж[160] городского смятения.

"Девушка… снова…" Доминик задумался, прищурив глаза, словно пытаясь разглядеть нечто, кажущееся недостаточно явным…

"И чем тебе так не угодил женский пол? Хотел бы я знать…"

_________

Рельсы судьбы

_________

Харон долго уговаривал Гэбриела отправиться обратно в Петербург вместе с ним, на его лодке, считая, что так и спокойнее, и веселее. Но Инкуб отказался, обняв друга, пообещав, что они встретятся в городе. Он не хотел, чтобы Харон следовал вместе с ним, его путём, чувствуя: это – личное испытание. Поединок или познание – он не был уверен наверняка. Но, одиночка, должен был сам во всём разобраться.

"К тому же в лодке Харона собрался весьма навязчивый запашок."

Гэбриел не рассказал другу ничего из того, что узнал от Шарля де Мана. Тогда Харон спал, напившийся бренди, и не слышал о проклятом розарии. "Да и ни к чему ему было слышать. С его-то впечатлительностью…"

Инкуб улыбнулся собственным мыслям. Он всегда чуть снисходительно относился к Перевозчику, словно тот сам был большим ребёнком, как и его невольные пассажиры. Потому Гэбриел чувствовал необходимость беречь и успокаивать друга в минуты его «испанских волнений». Не то – неровен час, Харон и живого огреет багром.

Покинув черту вампирского Версаля, Наблюдатель встретил обычный, привычный человеческий мир с его суетой, красками современных одежд и загазованным кислородом. На каждом углу жители Петродворца шептались о происшествиях в Петербурге. Они рассказывали страшные истории, поведанные журналистами новостей, поражаясь творящейся мистике, словно не замечали под самым их боком закрытые намертво двери фонтанного парка, заросшего крапивами мглы.

Пройдя под аркой массивного здания вокзала, увенчанного башней-короной, Гэбриел купил билет на электричку, заметив про себя, что раньше ещё никогда не ездил этой дорогой. Однако, он всегда любил поезда. Их биение ритма – колёса по рельсам, отмеряющим расстояние – линию, связывающую дальние и ближние судьбы.

Мало кто из людей стремился в этот день попасть в Петербург: поезд был почти пустым, похожий на длинную, полую механическую гусеницу. В таком месте можно провести время за просмотром слайдов на пыльном экране окна, но не жить. И, несмотря на всю любовь к железнодорожному ритму, Наблюдатель предписанным точкам маршрутов предпочитал звук шагов своих ног. И не понимал, почему люди составляют себе алгоритмы, избегая неизученных перекрёстков, следуя распорядкам, не пытаясь изменить ход привычных часов.

Гэбриел сел поближе к окну и, утомлённый, задремал, думая о том, что в первую очередь должен убедиться, что с его маленькой Лилль всё в порядке.

В полусне он увидел себя – своё отражение в зеркале. Черты лица лишь едва угадывались в угольном силуэте. Янтарь глаз раскалился докрасна. Губы изобразили жестокую плотоядную ухмылку. И голос Данте, вкрадчивый, искажённый, душащий, шипел из-под игл винила… "Посмотри, какой ты красивый, Гэбриел… посмотри, какой ты красивый… красивый…"

Наблюдатель очнулся, отгоняя видение. Напротив него уже кто-то сидел, и Инкуб, разозлившись, подумал: "неужели во всём вагоне не нашлось иного места" - холодным взглядом посмотрев на незваного попутчика.

Тот широко улыбнулся сквозь густые чёрные усы и, бравируя ярким мексиканским акцентом, заговорил, потянувшись усеянной перстнями рукой за пазуху плотного кожаного плаща, какие носят чёрные дилеры и бароны, предлагая свой особый товар – приглашение за границы фасадов реальности[161]

- У меня есть замечательное зеркальце, амига[162]! Отличная вещь для того, чтобы всегда поддерживать в правильной форме свою красоту! Когда ты в последний раз мылся, брился, об ароматных ваннах я даже молчу? На вот, полюбуйся!

- Убери, - Гэбриел отвернулся, застыв взглядом на пробегающих мимо кадрах немого кино.

- Клиент сказал, делец сделал, - и назойливый мексиканец спрятал обратно небольшое маникюрное зеркало.

- Ты ведь не человек, ведь так? – сквозь зубы промолвил Инкуб, - Ты словно влез в мою душу, выхватив последнее эхо видения. И издеваешься, сидя передо мной, вместо того, чтобы выбрать иное любое свободное место.

- Ведь так! Перед тобой, амига, лучший на чёрном рынке нашего «зазеркалья», имеющий уникальные товары со всего мира, способные изменить судьбы многих людей, Чиего Фатум!

- Слепая Судьба?[163]

- Хорошо, наверное, что ты знаком с языками. Но я бы предпочёл именно Чиего. Для самых лояльных потребителей же просто амига Чи!

- Чхи…

- Не в духе, а каламбуришь.

- Не удержался, раздражаешь. И как таких, как ты, вообще берут на должность Судьбы?

- Кто бы говорил. Если поразмыслить немного, мы все – не лучшие актёры своих ролей. Выходим за рамки сценария, импровизируем, действуем согласно собственным ощущениям мира, а не обыгрываем прописанные характеры. Вот, например, первое, что бросается в глаза, парадокс имени. Судьба – она. Я – он. Я – Судьба. Судьба – он.

- Не увлекайся, итак едва терплю твой жуткий акцент.

- Мой акцент известен по всему миру!

- За это тебя и послали судьбоносить в этой глуши?

Фатум открыл было рот, чтобы возразить, но, нахмурившись, покачал головой, прикидывая долю правдивости изречений Инкуба. Возможно, он действительно всех раздражал. Однако, всё равно, был волен решать чужие судьбы, создавая эффекты порхающих бабочек[164] там, где того требует Баланс. И, в целом, Чиего Фатум был доволен своим местом пребывания, облюбовав стучащие рельсы перекрёстков железных дорог. Здесь он часто представал людям в образе спекулянта желаний, предлагающего всё от мороженого до газет начала века; но для тех, рядом с кем он садился, становился судьбою, незаметно влияя на их последующую жизнь. Загорелыми пальцами тренированных рук он обыгрывал в пении сдвоенных струн «Лестницу в Небо»[165], нежно, словно сочную диву-латино, обхватывая креоловый гитаррон[166]. Но не брал денег за свои диковинные концерты, придерживаясь принципа: «судьбу можно продать, но нельзя купить».

Единственным его «грехом» ("помимо акцента") была подслеповатость в делах судьбоносных, от чего часто путались и рушились жизни людей, создавая всё больший хаос под знаменьем Баланса. За то и был отправлен Чиего Фатум в отдаление Санкт-Петербурга, шлифовать свои навыки вне «сердца» Ока, дабы по его наивной рассеянности не случилось очередных шекспировских драм.

На самом деле другие Судьбы были теми ещё слепцами, и окажись Чиего итальянцем, солнечные пляжи Сицилии без колебаний открылись бы для него. Но мексиканец… Верховный Совет всегда с подозрением относился к резидентам из-за океана, а поедателей насекомых и кактусов[167] вовсе едва признавал. Так Фатум и получил направление на поезд до Петербурга.

Полюбив тепло вагонов и запахи рельс, он пристрастился к электричкам, бегущим по линиям рук; и люди сами приходили на встречу, бросаясь за межи перронов. Там, на отрезках движений, правили жизни слепые колёса судьбы…

- Конфетку? – Чиего раскрыл маленькую коробочку с лакричными леденцами.[168]

- Нет, спасибо.

- Как хочешь. У них замечательный вкус!

- Со мной не сработает…

- Что?

- Колёса судьбы…[169] - Инкуб цинично усмехнулся.

- Да… просто мне скучно. Сам видишь, в вагоне – никого.

- Лучше бы и тебя не было.

Гэбриел понимал, что теперь ему отдохнуть не удастся. Уж точно не рядом со скучающей Судьбой. Здесь, на краю мира, Чиего Фатум был сам себе хозяин и имел полное право вмешиваться в чужие жизни. Но больше всего его занимала Удача, природа этого явления. С любопытством учёного-авангардиста он испытывал фортуну людей, любезно предлагая им самим вершить свои судьбы – угощая конфетой из крошечного обсидианового ларца.

Наслаждаясь спектаклями счастья или… забвения.

_________

Лестница в небо

_________

Ангел видит – внизу

Золотые сады,

И спускается в рай поднебесный,

Но, увы, попадает

В капканы чумы,

Задыхаясь в сатирах телесных;

Из последних сил бьётся

О стены палат,

Смысл слов с языка ускользает...

«Лишь бы вновь наверху

Петь небесных отрад!»

В наказанье себя убивает…

«Где же ты, моя лестница в небо…»[170]

Поезд остановился. Станция Ораниенбаум.

- Опять никого… - озвучил мысли Чиего…

Но осёкся. Уныло скрипнули двери вагона, и молодая девушка, лет пятнадцати, безвольно шатаясь, сделала несколько движений вперёд и упала на скамью рядом с Инкубом.

Наркоманка – из тех, что блуждают без смысла, отдаваясь за горсть порошка. Отсутствующим взглядом она ложилась в объятия Фатума, уже предвкушавшего интригующий эксперимент. Запахло лакрицей. Наклонившись вперёд, Судьба прошептала: «Это избавит от ломки. Возьми одну», - и девушка потянулась за угощением. Но Инкуб остановил её руку, сжав кисть, ощущая, как током скользит по её истощённому телу пульс препаратов. И, борясь с собственным демоном страсти, промолвил сквозь крематории губ:

- Не нужно. Она уже – игрушка судьбы.

Чиего Фатум жестоко улыбался:

- Ты хочешь защитить её? Тогда выбери сам. Я всё равно её найду, даже если придётся сойти на одном из перронов.

- Зачем ты это делаешь?

- Моей семье выбора не давали. Одни люди помешали другим – и их убрали. Меня не нашли. Я вырос и свёл свои счёты. Но это ничего не изменило. Мёртвые не стали живыми. Люди только кажутся хорошими. В любой момент они могут наброситься на тебя, выпустить кровь. Это стало так просто. Но я верю, что Удача улыбается достойным жизни. Для меня она и есть та самая гармония и Баланс, о котором твердит Совет. И здесь ты не можешь меня упрекнуть, потому что сам живёшь по собственным правилам.

- Удачлив может оказаться и злодей.

- Тем более, испытай себя. Давай узнаем, кто ты.

Инкуб посмотрел на девушку. Поезд тряхнуло, и она повалилась на бок, уронив голову ему на плечо. В нос ударило запахом грязной больницы, спирта и дешёвых лекарств.

Бледная, почти прозрачная кожа над бешено бьющимся неводом вен. Синяки запёкшихся румян под тяжёлыми забралами век. Слабые от химии волосы, прилипшие к щекам юного, нежного лица херувима. Разорванные в клочья крылья – смирительные наряды пленницы, продравшейся сквозь изгородь клетки. Щелочь на тонких губах…

"Так вот, что вы делаете с вашими ангелами…"

- Я испытаю судьбу.

- Благородно, своего рода... Конфетку?

- Нет, две.

И, прежде чем Фатум успел возразить, Инкуб выхватил «колёса судьбы» и проглотил, оставляя без внимания едкий привкус лакрицы.

- Столь уверен в Удаче?

- Столь уверен в Себе.

Гэбриел погладил голову девушки, с каждым прикосновением ощущая, как она из последних сил пытается выбросить, отторгнуть синтетическое пламя, которым её заключили в клетке на дикой земле. Своей демонической силой Инкуб различал, где чистый наркотик страсти заменяется искусственной эйфорией чумы. Он бы мог поглотить её пламя, насытить просыпавшийся внутри голод, но привык замечать всё в этом мире. Неслучайно и стал Наблюдателем.

Девушка в его руках была ангелом. Хранителем чьей-то неблагодарной души. Отвергнутая, она была брошена на съедение крысам средь лабиринтов улиц чуждого ей безумия плоти и электрических фонарей. Такой, среди затхлой грязи, в сиянии золота фальши, её и нашли другие люди, заковали в палаты, напитали беспамятством, изувечили хирургическим любопытством. А после выбросили вновь – прямо в клетку отчаяния, признав очередным нелепым творением шизофрении. Но она боролась, не желая терять себя. И исполнила последний рывок: прервала заключение, выпрыгнув из окна… ломая крылья о чугунные стены…

- Сыграй свою песню…

- Она умирает?

- Она не может летать, но ей ещё хватит сил, чтобы добраться до неба.

Иди. Поблагодаришь после.

"Эта лестница – за мой счёт…"

Возвращение

Наблюдатель – современник времени, существующий для баланса между теми, кто действует и бездействует. Нейтральное звено, без которого не обходится ни один год земной жизни, записанный на страницах учебников, книг, исторических калейдоскопов. Наблюдатель – зеркало мира реального… ирреального. Отражение часа, последствия, человека или города, где он появляется.

Но как понять Наблюдателя? У него нет правил. Не существует одинаковых взглядов – каждый видит по-разному. И наблюдающий город в одном маленьком шаге может заметить коллапс, или след… или прочитать душу по рисунку подошвы.

Наблюдатель видит всё. Другое дело, как он это трактует. Он – хаос, троеточие в точках баланса, сам решающий, что есть зло и добро.

***

- Зачем Совету нужны Наблюдатели?

- Без них мир был бы скучен.

- И это всё? Вот так просто?

- В жизни вообще всё происходит очень просто.

***

Сойдя с поезда, Гэбриел усмехнулся петербургским нарядам. В разорванных бальных камзолах на голую грудь Город топтал сапогами – дробил перепутья дорог; сбрасывал испуганных голубей с крыш домов, закручивая спирали пылевых вихрей в колодцах коробочных улиц. Нагнетал ураганные ветры дыханьем колосса, взмахивал плетью, обвивал шеи, подвешивал случайных прохожих на фонарных столбах.

Гэбриел знал – то не тучи скопились над городом, а стаи горгулий, сквозь крылья которых, из агатовой мглы, роняет затменное солнце осколки янтарной короны. Они падали в его глаза, шипели лавой, заполняли чаши, но Инкуб терпел боль, принимая брошенный вызов.

Камеру пыток готовил Город-палач.

_________

Променады Оград

_________

Променад под тенью оград

По камням мостовых

Вдоль бурлящих кривых

Мимо стен и дверей

Сквозь опалы ночей

Над стенаньями лет

За туманом дождей

И осенней чумы

Из болезненных век

Пепельной тишины;

Здесь рассвет нас отверг,

И не принял закат...

Только Город загадок

На сфинкса устах...

Так сложилось, в этом мире кто-то видит больше, кто-то меньше, кто-то не смотрит, или же просто предпочитает не замечать. Среди людей не знающих, что происходит за фасадом привычных страниц и экранов, существуют люди Предвидящие, чувствующие вибрации особых энергий, осязающие присутствие сил древних и величественных, способных одной рукой перетереть в пыль человеческий череп. Они правят балы, маскарады, слушают театры в своих призрачных ложах, или просто обедают тихим пасмурным днём среди сотен похожих на них человекообразных существ. С невинной улыбкой просят передать соль, запуская когти теней под скатерти тайных вечерей.

Видящие – так называют они сами себя, живущие во многих мирах, невидимые для большинства окружающих. Говорят, именно с них когда-то и начался мир людей. Многие из Предвидящих – потомки таких высших сил. Некоторые – прямые наследники, потерявшие память. И, выходя на улицы Города, стоит помнить о том, что среди масс человеческой крови разных ядов и сортов можно встретить и тех, для кого слово «люди» - лишь обыденный термин, за которым скрываются целые расы других гораздо более просвещённых существ.

Одни предпочитают таиться, другие – являются избранным; третьи живут этой жизнью, возможно, рисуют портреты соборов и рек, играют на флейтах в туманах ночных переходов, танцуют стриптиз, угощают чаями, гоняют на байках за полночь в рубашках с жабо[171]. И многим мир людей приходится ближе тёмного закулисья, где разговоры о бессмертии, высших материях и «проектах проказы» становятся утомительным бытом, таким же, в какой со временем превращаются жизни жён и мужей.

Одни предпочитают кресло у камина и шелест петербургской Таймс[172]

Другие – ветер нового мира, переменчивого и странного, как и страсти людей, населивших его.

Вчера и сегодня, выходя на одинокие променады, Наблюдатель не раз встречался с хитрыми дамами в елизаветинских платьях и сомнительными валетами в николаевских сюртуках[173] Поворачивая от Аничкого моста на Невский проспект, отпущенные медлительным светофором, они неслись в своих кэбах, запряженных чёрными лошадьми, перед строем машин, сдерживая их неистовый натиск, и едва ли кто в мире людей слышал биты копыт об асфальты размокших дорог.

А по ночам, за решётками Летнего сада, они играли в крикет или гольф, отбивая руки Венерам; собирались на концерты Шопена в вестибюлях Михайловских гроз; созывали партии для соколиной охоты в Крестовских владениях. Наблюдатель замечал их лорнеты и мушки, корсажи и цепочки карманных часов – среди массы свойственных современным людям нарядов эти детали, больше или меньше, выдавали других, неподвластных времени существ – персонажей безвременья, порочно, нарочно или нечаянно, но неслучайно оказавшихся среди таковых.

"Здесь рассвет их отверг и не принял закат…"

Часто, гуляя по сонным аллеям, Наблюдатель встречал похожих на себя, одиночек, прошедших боль и убийства, но именно так обретших, познавших себя. Среди них был и грустный мечтатель из-под купола Исаакиевских грёз; и осенний скиталец, ценитель вина из дождей, розмариновых слёз. В каждом из них была своя, особая музыка, и Наблюдатель верил, что именно созвучие их мелодий, настроений, оттенков элегии клавиш и струн, свело их как-то когда-то, чтобы знать – их одиночество не одиноко; дать новый глоток свежей жизни на новом этапе пути.

Так бывает. Не спеша, ты идёшь мимо стен и дверей, огибая кривые Фонтанки, и встречаешь кого-то, кто так же шёл мимо, застывши в себе, считая камни скомканных мостовых под ногами. Незаметно вы касаетесь друг друга полами длинных плащей, волосами или пальцами рук, и этот неуловимый контакт зажигает ту самую искру, которая даёт вам понять: «сейчас, сегодня, в это время – этот человек, существо или призрак мне близок». И так зарождается первая нота мелодии, жившая в вас все эти долгие одинокие променады, но только тогда произнесённая вслух.

Наблюдатель знал, что ничего не происходит случайно. И к мёртвым, почти как Харон, давно уже привык. Как Инкубу ему хотелось лакать концентрированного наркотика страсти. Но, живущий в мире людей, он желал хоть немного их оградить. Потому и, блуждая в холодных ветрах, искал тех, для кого его страсть станет лучшим безудержным благом. Искал тех, чья смерть станет наслаждением для обоих – последним любовным соитием погребальных костров.

Инкуб приходил в сад любви[174], запирал ограду мёртвым движеньем руки, поджигал церковь и пил раскалённое пламя – нектар, что травил и питал его душу, придавая сил вновь, зашторив глаза, брести в променадах безумия сквозь смуты опалов ночей. Словно волк похмельного Гёссе[175], испивший бокала чумы из уст многоликого сфинкса театра трагедий.

VII Dies

С лёгким скрипом отворилась вечерняя дверь, выпуская на улицу ароматы айлейских морей[176], и тёмная фигура в потрёпанном длинном плаще скользнула, словно тень саламандры[177], в древний уют прикаминного бара и тусклой лампады, над которой завис небольшой паучок, задумавшись над местом для строительства своей паутины. Сонный Якоб, склонившись над полумесяцем журнального стола, сосредоточенно щурил глаза, сдвигая мохнатые брови, преследуя линии строк одной из тех книг, что Иностранец добавил в его скудную библиотеку. Издалека, по обложке и выражению лица хозяина дома, Гэбриел с улыбкой узнал «Степного волка» Германа Гёссе. А увлечённый Якоб так и глотал незнакомые слова и мистические непонятные строки, не замечая ни Иностранца, столь странно любимого им, ни паука, сплетавшего перекрёстки сапфировых нитей.

Хозяин волновался, куда пропал Гэбриел Ластморт, но был уверен, тот непричастен к убийствам, хоть с виду "весьма подозрительный тип". Достаточно Якоб пожил на этом свете, чтобы уметь отличить философа от маньяка. К тому же, он уважал людей, ценящих хорошую выпивку. Потому и ждал, когда Иностранец вернётся, уже приготовив его излюбленный Лагавулин.

- Сегодня ваш дом наполнен богатым тоном скалистой Шотландии, хозяин, - Гэбриел улыбнулся, и тут же поначалу испугавшийся Якоб вскочил и бросился к нарушителю барного штиля, чтобы обнять его крепкими, чуть полноватыми руками, и с радостью выкрикнуть:

- Иностранец, черт тебя дери! Где ты был? Я уже устал пить один!

"Почти аксиома.

Лучшие люди, которых ты знаешь – те, с кем хочется выпить."

Понимая, что не сможет сбежать от взбудораженного Якоба, пока не расскажет ему хотя бы часть своих недавних приключений (меняя имена, сущности, смыслы), да и не в силах отказаться от богатого солоноватого вкуса любимого виски, Гэбриел остановил своё время – на какой-то период – в гостиной, пуская в лабиринт крошечной паутины гибкие дымные стрелы горящей латакии.

За день до назначенной смерти, здесь, в старом доме неподалёку от пушек Петропавловской крепости, Инкуб впервые за долгое тленье часов почувствовал тёплый покой, задремав в полумраке лампады под октавой паучьих крещений[178]

_________

Музыка Страсти

_________

Долгие годы спустя пепелище La Pieta Гэбриел Ластморт скитался по серым дорогам, кутаясь в плащ от разящего тлена людей. Его любовницей была скрипка, подругой – Луна, и вместе они делили постельное ложе в проросших лозами мотелях, у диких костров, в заброшенных карточных стенах. Они не занимались любовью, Инкуб не понимал это слово, но их связывало нечто более чувственное и красивое – музыка. Музыка страсти. Та самая древняя магия звуков, как её иногда называют; и действительно, что может быть волшебнее лунной сонаты спетой Селеной под скрежет податливых струн…

"Магия...

Сегодня всё, скользящее в ритмы души, называется магией.

Ибо редко.

Ибо то, что кажется многим, не рвёт на части глубины.

Не вгрызается в чрева.

Не тянет клещами подкожные иглы – застывшие в венах.

Не оставляет отверстые раны на поражённом лице..."

Иногда его спрашивали: «Где эти леди, что были с вами вчера?», но он только пожимал плечами, давая понять, что не знает, о чём они говорят. И уже не слушал, как хозяин отеля описывает его спутниц... улыбаясь Луне, гладя скрипку под тёмным плащом. Часто он забывался, давая людям увидеть, услышать больше, но ничего не объяснял, и молчаливо покидал чужие планеты.

Конечно, Инкуб посещал и бордели, где нарочно невинные взгляды виновниц парада винными губ мотыльками томлённо лобзали его жаркие мощи, сгорая, бескрылыми падая оземь, разбившись о кровь. Он играл для них вальсы и джиги, румбы и свинга коиты[179], барочный фокстрот. Каждой страсти Инкуба – особая магия звука – мелодия демона танца и крыльев-теней.

Теряя маяки их дрожащих грудей, роняя вазы тонических бёдер, вырезая неровные трещинки на стеклышках глаз-витражей, он оставлял их лежать, словно скульптор оргазменных сред, бездыханными в летаргическом или исто-паническом вожделении. Лаская фигуры страстей сексуальной волной. Шёпотом неуловимых фраз, полётами взвешенных жестов наводя помутнение.

Скрипка за скрипкой, луна за луной – каждая становилась его волчьей фантазией. А симпатия к француженкам даже обернулась элегантной маленькой трубкой, которой в пору пришёлся запах английских миров. Так они и скитались втроём. Скрипка за скрипкой, луна за луной, трубка за трубкой…

И Гэбриел Ластморт, желавший унять своё пламя, вновь и вновь лишь сильнее его разжигал. Тогда безумному Людвигу страсти[180], достигшему апогея отчаяния, никто уже был не в силах помочь, кроме маленькой лилии, обожжённой его демоническим воем...

_________

Убийца Cамоубийцы[181]

_________

Шатаясь, словно пьяный бродяга, почти прижавшись к каменным парапетам, он пробовал на вкус микстуру размокших причалов, соитую с кровью последних мгновений на немевшей губе. Скрипели цепи закованных лодок – невольниц гранитных крестов перепутной Невы – сместив на какое-то время горланящих чаек, затаившихся робко, пугаясь ненастной невзгоды, под барельефами строгих туманных дворцов. И дождь рисовал на асфальтах бесцветными красками смутных грозовых неваг печали хромых облаков, готовых в любую секунду упасть на больные колени, ударившись лбами об окна размякших домов.

Впервые, не чувствуя движений своего тела, Убийца увидел себя в этом Городе бреда, услышал свой голос из призрачных, шепчущих уст – смеялся ангел Петропавловской крепости, шипели маски замурованных львов. Сильнее прижав очки к покрасневшим глазам, сжимая до боли, прорезая до алых рыданий покров переносицы, Доминик Фэй возвращался, не зная куда, и зачем, больше всего на свете желавший получить в вену свою сладкую смертельную дозу кубинских морей, где всегда так мечтал побывать, оставив, наконец, позади вечный призрак ненастья. Свернув на спуск к тёмной реке, вместо пасти голодной змеи он видел бар – Bodeguita del Medio[182] – и бокал ледяного мохито, манившего запахом мяты в пучину ромовой пустоты…

Стоя на последней ступени – у кромки воды, жадно лизавшей его ослабшие ноги, Доминик Фэй протянул руку навстречу мечте, но не мог дотянуться, едва лишь касался бокала, марая кончиками пальцев рваные линии жизни на запотевшем, чёрнёном стекле. Всего один шаг отделял его от нежной иллюзии рокового душевного опьянения. И анаконда разверзлась, приглашая, развеяв любые сомнения, вдохнуть полной грудью тепло атлантических пляжей и души креольских сигар.

Убийца шагнул, погрузился под кожу Невы – словно героиновый хвост, расширяющий вену – готовый вот-вот раствориться, и илистым тленом наполнить скользящее дно одержимой реки – как Ла'мия Китса[183], замершей в чешуйчатых стенах. Потеряв контроль, подчинившись безумной фантазии, Доминик Фэй исчезал, становясь новой жертвой безымянных петербургских интриг. Сильная воля сломалась, вдохнув новый наркотик беспечности – и колокол выл, нагоняя смиренный покой.

***

Инкуб, прислонившись к холодному парапету, угрюмо смотрел на девятые валы северной, жестокой реки. Нева, вековая артерия Санкт-Петербурга, никого не жалела, как Город, чья душа, казалось, раньше просившая о помощи, сейчас готова была покорить себе всё – даже Наблюдателя, полюбившего слёзы и смог балтийской Венеции.

Рядом с ним лежал человек – очередной невольный утопленник улиц безумия, в безвольном бреду совершивший мертвецкий прыжок… в тишину?

"Её нет после смерти. Всё так же громко, даже хуже, и уши ничем не заткнуть. Но узнает он это не скоро. По крайней мере, уже не сейчас."

Доминик Фэй приходил в себя. Смутно сквозь мокрые стёкла очков, он различил силуэт, и, вспомнив, что недавно (вроде как) был на Кубе, подумал, что это сам Хемингуэй, надев широкополую шляпу, присоединился к нему, задумчиво дымя трубкой у кромки атлантических берегов. Но холод и дождь, да протяжный звон соборных колоколов разрушил игру подсознания, и Убийца, почти превратившийся в самоубийцу, спрыгнул с иглы перед тем, как проткнула насквозь.

Приподнявшись, Доминик Фэй протёр очки и посмотрел на Инкуба, не зная, что сказать, или спросить, но, понимая, что именно ему – этому странному незнакомцу в длинном потёртом плаще – он обязан своей бессмысленной жизнью.

- Если ты хочешь спросить – зачем? То – не знаю. Одинокий прохожий в час, когда все люди прячутся за спинами тяжёлых дверей. Одинокий прыгун, не рассчитывающий на спасение, словно спешащий навстречу чему-то красивому, одному ему видному среди сумрачных траурных волн. Всё это неслучайно. И неважно, звала ль тебя нимфа на тинное ложе, иль некий иной наполненный одержимым влеченьем коктейль, но я видел, ты слепо шагаешь навстречу обману. А ведь нет ничего ужаснее, чем нелепая смерть. Лучше я познакомлю тебя с одной пани… пообщаетесь, выпьете чаю, а там уже видно будет – сюда вернёшься или иным путём пойдёшь. Выбор есть всегда, - незнакомец с усмешкой посмотрел на Доминика, и, покачав головой, протянул ему фляжку – Выпей. Для начала и это поможет.

Фэй вздохнул, и Наблюдатель чувствовал, что тяжёлое бремя давит ему на душу, но не хотел спрашивать, вникать, знать больше о человеке. Ведь все, кого он спасал, умирали. Если и этот умрёт – Инкуб не хотел бы жалеть.

- Айла... я там родился… - прошептал Доминик, возвращая фляжку незнакомцу.

- Мне нравится айлейский букет. Ты там и вовсе родился. Надеюсь, это единственное общее, что у нас есть. И тем более надеюсь, что мы больше не встретимся. Иди на Стрелку, в кафе Серебряный Сфинкс. Там тебя ждут. Прощай.

С этими словами незнакомец поднялся и направился в сторону, откуда появился Убийца, чернокнижник пуль, оказавшийся пешкой в игре сил, способных в один миг свести с ума и вырвать из объятий смерти.

_________

Слепой Единорог

_________

Он долго выбирал позицию, намереваясь проделать всё так же быстро и чётко, как в первый раз, когда убивал девушку в мансарде, в одном из старых домов, похожих на башни, разбросанных по Петроградской стороне. Расположившись на одной из ближайших крыш, ему достаточно было спустить курок, чтобы поразить жертву; и эта простота казалась Фэю неправильной, неслучайной.

"Что могла натворить обычная девушка, стоявшая в слезах у окна? Чем привлекла внимание сил, явно более серьёзных, потусторонних масштабов?"

Уже тогда Доминик Фэй понял, что ввязался в странную, нетрезвую, нелепую игру, в которой главной тайной являлся его заказчик – безликий, бесформенный, незнакомый, не-человек. Так думал о нём Убийца. И, возможно, был недалёк от истины. Но, будучи профессионалом своего дела, предпочёл отмести прочь все сомнения, твёрдо решив, что совершит последний выстрел и уедет на Кубу, подальше от сырости северных городов и таинственных покровителей.

Так он мечтал ещё в детстве, ещё до того, как был завербован иностранными агентами, долгое время использовавшими его талант к стрельбе, шантажируя смертью сестры – единственного родного человека, оставшегося у него в Шотландии.

В те времена он стал ненавидеть себя, за то, что любопытным юнцом упросил отца научить его стрелять из оружия. Вместе они стали часто ездить на охоту, и вскоре сам Фэй старший принялся продвигать сына на всевозможные стрелковые мероприятия, где Доминик неизменно выигрывал главный приз. Определённо, такой талант сложно было не заметить, и уже вскоре он был приглашён на почётную службу в армии, что оказалось прикрытием, под которым и была осуществлена вербовка. Доминику даже не позволили увидеться с отцом, умиравшим от неизлечимой болезни. А когда он заявил, что намерен покинуть организацию – недвусмысленно намекнули, что он может потерять и сестру.

С тех пор он никогда её не видел. Только редкие далёкие письма связывали их, напоминали друг о друге; о том, что живы. Но случилось, что вести от сестры, которых Фэй всегда так сильно ждал, перестали к нему приходить. На все вопросы Доминик не получал ответа, и тогда сам прокрался в архивы организации, надеясь найти хоть какую-то информацию - но всё было тщетно. Пока вдруг не наткнулся на собственный файл, в котором среди прочих заказов значилось убийство английской заговорщицы – Аннори Фэй.

Сердце Доминика стучало, словно рваные кастаньеты, и, вновь и вновь перечитывая слова, набитые бездушной секретарской машинкой, он вспоминал тот день, когда был направлен на дело, задачей которого значилось «заставить молчать» председателя одного из тайных политических обществ – женщину, узнавшую слишком много, чтобы позволить ей жить. Она сидела за длинным столом, спиной к окну – единственной точке, откуда мог быть произведён выстрел, и он – Доминик Фэй – как услужливый пёс, нажал на курок, не зная, что отправил на смерть любимую сестру, ради которой был готов пожертвовать всей своей свободой и жизнью.

Сжав зубы, успокоив дрожащие руки, приведя в чувство Убийцу, привыкшего к танцу смертей, Доминик шёл по длинному коридору за теми, кто ослепил единорога, нёсшего свет, забросив в угольную мглу. Он выреза'л его с верой на пулях, надеясь на то, что каждая смерть, что несёт – существует во благо. Но ошибся, потерялся в собственном мире иллюзий, и превратился в обычного бессердечного палача, приговорившего к плахе своё отражение.

Спустя годы, ища забвение в кокаиновом кресле, Доминик Фэй не мог и представить, что снова вернётся – вновь убивать. Голос позвал его выжить, ради сестры... "Неужели всё так же ради сестры он заставлял его пускать пули в девушек, неизбежно напоминавших ему о ней? Особенно она, изящная грация с длинными пепельными волосами, говорящая с кем-то у этого злосчастного распахнутого смерти окна!"

- Я увезу тебя на Кубу, сестрёнка, - шептал Убийца, ласково поглаживая серебряного единорога, - одно мохито на двоих, и мы будем вместе. Уже навсегда. И больше никого между нами…

Но рука Доминика дрогнула, когда он услышал крик. Девушка в окне отбивалась от существа, издалека лишь едва походившего на человека. И оно одолевало её, кусало до крови, извлекая предсмертные стоны, ломая стан, упиваясь агонией страстной борьбы. Тогда Убийца вдруг понял, очнувшись, что больше не в силах играть под чужой инструмент, и, прицелившись метко, пустил пулю к сердцу безумного зверя. Но что-то вмешалось, помешало стрелку, толкнуло в плечо – и Доминик промахнулся.

Девушка упала. Зверь сбежал, выпрыгнув из окна. Убийца ждал, просил, чтобы она очнулась, но ветер шептал: «Прекрасная работа, Доминик Фэй», - как будто подсказывая: «твоя пуля достигла цели». Той самой, за которой и приходил. Его внезапное стремление разорвать замкнутый круг – проклятый цикл, который длился всю его жизнь – оказалось бессмысленным. Как и он сам. «Фея» с усмешкой сатира, прикрывшаяся слепым единорогом отчаяния.

_________

Зеркало

_________

- О, наконец-то, Гэбриел! – Реми Ван Хартен бросилась навстречу, вновь расплескивая игристые вина по голландским коврам, - Я никак не могу достучаться до Лиллиан! Дверь закрыта, но внутри тихо, словно и нет никого! Даже не знаю, что делать!

Ещё на пути к Контуру Соблазна он почуял неладное. Словно что-то родное и драгоценное внезапно умерло внутри. Тогда он ускорил шаг, почти бежал, но почему-то остановился, увидев, как новую жертву глотает скупой Петербург. И, несмотря на то, что сердце рвалось на части, и тревожные мысли метались, как птицы в плену,  Инкуб протянул руку бессмысленному «пловцу», нырнувшему за мифическим жемчугом илистых гротов. А после… так странно… уже не спешил. Вдыхал вековой перегар, умывал лицо непогодой, тешил французский бриар[184] на промозглых ветрах.

- Что делать… - застыв перед дверью в тоскливой задумчивости, Гэбриел Ластморт уже знал, что увидит за ней. Огонь – злой и терпкий – кололся на кончиках пальцев, вот-вот норовя, разодрав сюртук плоти, разбросить крылатый пожар над уставшей душой. "Словно угли коптеющих прений…"

Сейчас он не слышал никого. Ни графини и девушек, испуганно перешёптывающихся за спиной; ни Города, смеющегося сквозь стиснутый кобальт клыков; ни собственной тени, шипящей в костре исступления. Дышал в мерном темпе адажио[185], сохраняя контроль, не пуская на волю свирепую маску безумия. Сомкнув веки – преграждая дорогу искре'.

Губы сжались, достигнув усмешки Невы; волевой подбородок застыл – неподступный гранит; скулы острой стеной обнесли пиететы камней; развенчались мосты – изогнувшись надбровной дугою.

Таким, похожим на Санкт-Петербург, стоял в полумраке Инкуб, над шептаньем костей. Невольный коллекционер мелодических ста'тей.

***

- Гэбриел… милый Гэбриел… и почему ты так боишься зеркал?

- Не боюсь. В них нет правды. Всё наоборот.

- Но они дают представление о тебе настоящем…

- Но я не хочу представлять.

- Чего же ты хочешь?

- Быть собой.

- А в зеркалах?

- Я вижу другого…

- Себя?

- Играй, Лиллиан. Вопросы часто сбивают с толку не хуже зеркал.

***

Она лежала недвижно, сломавшись в бутоне – лилия пепельных ран, обожженных листов. Разодранные лоскуты кашемира обнажили шрамы под шеей и тонкую подпись когтей на волненье груди… едва слышном – она умирала, и силы покидали тело; но дышала, на грани забвения. Ждала, когда он придёт, выбьет дверь из скрипучих петлей и прошепчет тихим, ласковым баритоном, заменившим ей рассказы отца и материнский смех:

- Я убил тебя, Лиллиан.

Не обращая внимания на тревожные вскрики хозяйки борделя, прогнав её прочь из, казалось, сгущавшейся комнаты, Гэбриел осторожно поднял и уложил Лиллиан в постель, присев рядом, напротив окна, в распахнутых створках которого сбились талии дымчатых платьев воздушных альков. Держа её за руку, он смотрел далеко, за туман, за лета непогод, вспоминая себя диким демоном книжных историй, заблудившимся в мире людей и дряхлеющих роз.

- Я убил тебя…

- Нет.

- Отнял твою жизнь…

- Нет.

- Похитил, разрушил твой дом…

- Нет.

- Уничтожил семью…

- Нет, Гэбриел. – сломанная, слабеющая лилия попыталась улыбнуться, - Посмотри мне в глаза. Не отворачивайся. Не бойся.

- Ты – словно зеркало, в котором мне суждено утонуть…

- В сломанном зеркале ничего не увидишь…

- Кроме собственной боли…

Он посмотрел на неё, постарался придать взгляду тепло, но сухие бесслёзные жала боролись со страстью – не пустить на свободу неистовый огненный вой.

- Я найду его.

- Нет. Всё, что он хотел – отнять меня у тебя. Но не ценою смерти...

- Зачем тогда он приходил?

- Рассказать о тебе… о Лондоне… о пожаре... Мне кажется… я знала об этом давно. Но никогда не верила, что ты хотел причинить эту боль. Просто ты был такой же, как он… сейчас... И в глубине души он сильно завидует тому, что ты научился.

- Неужели он?

- Надеялся, что я могу научить и его... Но между нами… есть музыка. А с ним – лишь притворство любви...

***

Последние капли часов дождевого песка… Инкуб видел, она умирала – медленно увядала, как водный цветок, сорванный неумелой рукой. Девять лет он любил её нежно, как дочь, помогал растить новые корни, и боялся, что кто-то другой причинит ей тяжёлую боль.

В горящем доме – тогда – застыв меж родительских тел, она не плакала и не кричала, словно видела свой конец. В покрытом копотью платье забралась на стул в окруженной кострами гостиной, чтобы в последний раз, неловко, как раньше, приподнять клап и коснуться бемольной струны фортепианных невзгод: четыре ноты, проглоченные гулким стоном охваченного огнём инструмента, которые она всегда нажимала украдкой от других, игравших Скарлатти и Генделя в мажорах постельных тонов.

Случалось, отец её слышал, и часто кричал: «Оставь пианино в покое! Хватит уже играть эту мелодию! Грусть и безвкусица! И как у меня могла родиться столь музыкально неловкая дочь!». Но музыка привлекала её сильнее иных искушений, и снова ждала, чтоб украдкой сыграть свой мотив.

Четыре ноты о чём-то далёком, высоком, заоблачном и тоскливом, как уходящее детство, беззвучные слёзы, завядший цветок – лилия, рождённая в неволе, чтобы стать украшением ваз чьих-нибудь золотистых чертог. Она играла их снова и снова, сильнее и громче, заставляя страдать пианинные струны, не замечая ожогов, один за другим под страстн;е легато кусавших её белую кожу, накаляя горячим дыханием кровь…

И больше никто не кричал: «Оставь пианино в покое!». Впервые, маленькая Лиллиан играла открыто, чувствуя, как музыка оживает внутри неё, расправляет звенящие крылья, словно демон – инкуб – неожиданно давший ей эту свободу в безумье голодных огней.

- Сыграй мне, Гэбриел…

"Мелодию, что возвратила тебя ко мне, связала пламеневшей струною."

***

Сирены полицейских машин звучали всё ближе, сбивая мелодию скрипки. Опустив смычок, Инкуб вновь посмотрел на разбитое зеркало рядом с кроватью, усмехнувшись осколкам своего отражения (на разрывах щеки замечая пулевой шрам). Лиллиан заснула, успокоенная пением струн, и он, погрузившись в немую печаль, понимал: этот сон украдёт с её губ последние тайны дыхания. И, с музыкой вместе утихнув, скользнёт за черту.

***

Он ушёл до прихода людей. Прощаясь, прыгнул с окна на одну из ближайших крыш. Там, стоя под вечным дождём, перед залом разбитых зеркал, он думал, что этот мир всё же не для него, решив, что не станет бежать от собственной смерти.

"Зеркало. В тебя смотрятся все.

И каждый находит изъяны в своём отражении.

Кто-то разбивает его... кто-то становится им... кто-то рисует другое…"

Теряя контроль над собой, с трудом сочетая слова, Лиллиан лишь смогла прошептать склонившейся над ней в слезах Реми ван Хартен:

- Шкатулка… под зеркалом… вложи её… в руки… мне.

_________

Беглец

_________

Плавучий дом на сутулом изгибе залива готов был отправиться вновь в свой случайный круиз. Он часто блуждал по извилистым талиям рек, собирая разбитые грёзы бродяг, потерявших себя в очертаниях нег искорёженной прозы. Беглец, как и все на борту, забылся во сне, запечатав двери наружу; рыдающий битым стеклом по ревущим полам.

Его видели в разных местах, даже пытались войти, но не знали дороги – старый дом брал с собой только тех, кто не мог умереть, но свихнулся от вечности пыток. В бессознательном мире обшарпанных залов, среди пыли пустующих полок и виселиц бронзовых люстр, одиночки, сорвавшие жилы, находили искомый приют – тюрьму, куда бежали загнанные звери. "Их покорил Петербург…"

Вглядываясь в трещины окон, пленённых обманчивой дымкой розовеющих стен, Гэбриел Ластморт провожал навсегда зверя, так несчастно погубившего Лиллиан. Тот, невидящим взором, заполненным яростной пылью, молил исступленье покинуть, прикончить его. Но призраки дома лишь забавлялись золотистыми прядями мокрых волос, завивая на щепки под рокот чечёточной рати.

"Лоран де Лиз, не знавший отчужденья и отказа, привыкший к блестящему взгляду, вожделеющему, завлекающему в постель – шкатулку покорённых сердец. Нарцисс, коллекционирующий почитание… Не думал ты, что способен любить. Не готов был делить Её с тем, кто Ей дорог."

Инкуб отвернулся. Спрятав руки в карманы плаща, направился прочь, покидая слепые причалы. Ветхий дом, накренившись телом, недовольно тряхнул сединой… но напрасно ждал, угрюмо скрежеща кастаньетами пальцев. Тёмный силуэт званого, но своенравного гостя исчезал за беспутицей швов, отказавши небрежно вояжу заброшенной коды. А незрячий беглец, потускневший за трещинами – решётками окон – поник на борту.

"Завлечённый в шкатулку другим, похожим на него, коллекционером лунатической страсти: сомнамбул волнений, экзальтирующих на распутном ветру'."

_________

Человек и Кошка

_________

Вернувшись в мансарду, миновав дремавшего в обнимку с Гёссе Якоба, Наблюдатель налил в бокал виски, встречая закат у раскрытого настежь окна. Только сейчас, с рожденьем вечерних огней, Санкт-Петербург, насладившийся жертвами дня, отпускал грозовые тревоги, закручивал краны дождей, взбивал гипнотической костью перины туманов. Тихий, обманчивый, болезненно-вялый город белых ночей распускал свои крылья над зевающей, скользкой Невою; а на небе, удивительно ясном теперь, над клубящимся тленом проспектов едва заметно поправляла наряды Луна, расчётливо примеряя помады в зеркальном трюмо, желая предстать на виду в роковом променаде.

Мягкий сумрак мрачнел, и в пятна гагата падали тени домов; фиалковый занавес неба улёгся в гранитовой урне марганцевым тленом; измождённые улицы нацепили янтарные шали… Наблюдатель внимал, снова слушая зов – петербургские стоны, рвущие шрамы придуманной людям реальности – признавая, что Городу сладок горчащий напиток чумы.

Покачав головой, он коснулся бокалом окна, и звонкое эхо раскатилось по крышам, роняя осколки в прогалины между мостов… промолвив: «Инкуб, за тебя», - осушил терпкий маревный виски, пуская по тропам ноздрей обжигающий пар… и так и остался сидеть у окна, спустя долгие годы внезапно почувствовавший себя по-настоящему одиноким – одним, сочиняющим беды под волчьей луной.

***

Чёрная кошка, скользнув на окно, тихо, прокравшись за сцену задумчивости, мягким, бархатным языком лизнула его руку, мурлыкнув довольно, пробуждая от самообмана морфийных камей. Глаза в глаза, обхватив страстно лапками шею Инкуба, она прошептала:

- Ты не один. Иди ко мне. Я давно ждала тебя…

И вместе они шагнули с обрыва смятения.

За фасадом развенчанных храмов, подчиняя судьбу, два демона, похожих на человека и кошку, предавались пороку. И горящий миндальный ликёр тёк по венчикам розовых губ…

_________

Лунный Ноктюрн

_________

Луна, прикрываясь сатиновой шалью седых облаков, неспешно скользила по небу – куртизанкой ленивых ноктюрнов, лакая кальвадосы свеч над усталой, сопящей землёй. В распахнутых окнах мансарды дремали высокие клёны – их платья приливами ветра тишайше шумели, иногда задевая оборками листьев крыши ближайших домов. На подоконнике чёрная кошка играла, как будто катая Луну, словно маленький мутный клубок. А та усмехалась, полная сидром куртуазной томливости, лорнируя из-под длинных ресниц сквозь линзы гепардовых снов. Заблудшая леди холодных ночей прокуренных розмариновым дымом вела себя вдаль мимо закрытых дверей, тяжёлых портьер, пустующих улиц, на восток, где в приютах Аида, она растила свой сад амарантовых слёз. Но не спешила сегодня. Тайком проникала по свету серебряных нитей в открытые окна мансарды и, словно сама была кошкой, пушилась на мягкой постели под стоны пьянящих ревю'. Куталась в шёлк под крылом пламенеющей страсти.

В соцветии боли, играя в четыре руки роялями тел на Луне солевые ноктюрны, они были близки как никогда, и ни с кем – похожие на человека и кошку. В другую такую ночь, возможно, они бы даже не встретились. Брели бы каждый под своей Луной, роняли кисти, запивали тени. Ведь именно такая жизнь и являлась их настоящим – переменчивая и непостоянная, словно будни ночного светила, столь же одинокого, как и они. И эта жизнь не казалась проклятием, или счастьем. Да и вряд ли кто-то особо задумывался. Просто сегодня они были вместе. Испарялись на клавишах рондо[186]. Рвали струны – одну за другой.

А Луна, пользуясь каждой секундой, пока её нить, уплывая за сцену, не порвалась о рамку окна, ласкалась меж линий пленительной плоти, довольно урча, наливаясь тональностью муз, купаясь на кончиках вздохов и метафоричных шептаний, касаясь желаний, вонзаясь в кипящую кровь. Резкий взмах коготка – и она недовольно спорхнула, смешавшись за рассветным углом. И, в затишье демонической тантры, двое – похожие на человека и кошку – затушили свой лунный ноктюрн.

_________

Art thou pale for weariness

Of climbing heaven and gazing on the earth,

Wandering companionless

Among the stars that have a different birth,

And ever changing, like a joyless eye

That finds no object worth its constancy?

Art thou cold for rigidness

Beyond the satin clouds covering nightly way,

Mystifying decadence

To me, who’s lying fey under the sway

As following thy image from the west,

Unveiling shapes of amaranth intimacy?

Come here…

My blurring clew of catly courtesy…

My cider-full… by thread of silver chord

Through open glass sneak in

Dressed in conspiracy

And purr under the wing of ardent sword

to take away the cold

And chalky weariness…

Companionless among the crossing fades,

My lusting demoness

Of spades and lonesome Hades,

Art thou alike me – ever dying shine,

That finds no subject worth its constancy? [187]

***

- Скажи мне, - её кошачьи глаза светились безумием (и французские мягкие «р» трепетали на языке)[188] - Скажи, что не любишь меня.

- Не хочу…

- Скажи, что любишь…

- Не могу.

- Я тоже…

Мечтательно улыбнувшись, она перевернулась на спину и потянулась, сбрасывая простыню, сжимая локтями налитые луны груди, ещё дышащие терпким миндальным соблазном.[189]

- Тогда не будем ничего говорить. Никогда.

- Да.

И вновь он под капли рассвета молчал о поэзии Шелли, Луне, покидающей небо, и кошке, мелькнувшей хвостом за оконной чертой.

Companionless among the crossing fades

My lusting demoness

Of spades and lonesome Hades

Art thou alike me – ever dying shine

That finds no subject worth its constancy?[190]

IX Dies

Застывши на месте, в кресле, словно гаснущий уголь каминов вечерних балов, Председатель Совета Видящих Санкт-Петербурга, Коби Криштуфек Кёль, шарнирным движеньем руки, как по инерции подносившей к его чёрным усам крепкий вяжущий сознание биттер, макал в него солнце, обманчиво растушёванное наспех на шлейфах лазурных небес. С тех пор, как ушла Иоланда, он так и сидел, помутневший Тристан, отчаявшийся вновь слышать голос далёкой Изольды.

Нет, Председатель не верил в сказки, и легенды называл вымыслом «романтических дураков»… но лишь только остался один – осознал, как сводит с ума тишина этого странного города. Множество диких историй, рассказанных туманными аллеями, извилистыми каналами, призрачными мостами и тайными, дьявольскими ротондами всплыли в его голове, вырвавшись из-под пресса подводных камней, шлифовавшихся и укладывавшихся на дно колодца мыслей годами. И он, Видящий, привыкший знать о причине всех страхов и толков людей, с отчаяньем обнаружил, что не может объяснить и половины происходящего в Городе, казавшемся таким же, ничем не отличавшимся от многих других городов.

Фиалки на окнах поникли и потемнели. Теперь они больше походили на маленькие угольки, в которые превратились беззвучные слёзы Председателя. Недоверчиво глядя на чистый, безмятежный рассвет, он верил – то коварный серый кардинал, надзиратель судеб, бесстрастный палач готовит орудия пыток, за фасадом покоя скрывая зловещую тень. Для него даже Видящие – марионетки. Необходимые как фигуры в чёрно-белой игре – разных рангов, умений – где каждой наступит черёд исчезать на жертвенном алтаре. Не раньше, не позже, но точно в момент, когда чья-либо смерть послужит больше, чем её исключение. Так, с одним точным, расчетливым ходом происходит начало чумы, утягивающей за собой всё новые и новые жертвы. Чумы, исток которой уже невозможно определить.

В тот день, две ночи назад, Коби Кёль был столь возмущён представлением выскочки Наблюдателя, что не заметил, как потерял единственное сокровище, ради которого жил. И, несмотря на то, что в глубине души он знал – она не испытывала любви – ему было достаточно видеть в ней друга, который способен поддержать разговор; или же просто смотреть, восхищаясь красотой и тонким станом страстной креолки, одним только взглядом, суровым иль хитро-игривым, способной затмить, иронично, любую Кармен.

Председатель боялся, что огонь, агония чувств, переполнявшая Иоланду, когда-нибудь приведёт её к гибели, и часто упрекал её в том, что она «излишне человек»… но, жеманно надевая рассеянную, полную детской непосредственности и азарта, улыбку, Коломбина отвечала напевно:

- Ах, Коби, милый! Ты столько времени проводишь в своём замке-перчатке[191] , что совсем не знаешь людей! Большинству несмышлёных снобов, горделиво величающих себя Видящими, очень даже не помешает быть хотя бы «немножко людьми», а не оруэллскими фракованными maiales![192]

- Кем? – озадаченно переспрашивал Председатель.

- Maiales! Свиньями, tonto mio[193]! Напыщенными зверьми, завернутыми во фраки! Не понимаю, чем вы вообще там занимаетесь, в этом своём Совете? Вновь и вновь убеждаете себя в том, что управляете городом? Людьми? В то время, как и половины так называемых странностей, происходящих здесь, объяснить неспособны! Дураки!

Но дальше барон уже не слушал жену, привыкший рассматривать её речи сквозь призмы горячего нрава и бурной фантазии, коей у бывшей актрисы, безусловно, хватало. Излишне.

Так он любил повторять…

И твердил ей в бреду ту же фразу, склонившись над мокрым, безжизненным телом, заброшенным неведомой силой на угли каминной гостиной в злосчастную ночь, порождённую боем литавр театральной чумы.[194]

"Ты должен был удержать её!"

Коби Кёль слышал голос. Он, громыхающий, гневный, словно жил в его голове, разрастаясь сильнее, выселяя прочь мысли об Иоланде, лежавшей перед ним, мёртвой, высушенной изнутри. Председатель застыл над ней в шоке, и казалось, что тени на стенах – от тусклого света лампад – движутся в ритме, похожем на танго, в то время как чьи-то игольные когти скрежещут по стёклам, отмеряя стенающий темп.

- Ты должен был удержать меня! – искажённым загробным страданием открывались её синие губы, приближаясь всё ближе к его поражённому страхом лицу.

Пробуждаясь, она поднималась над ним, сама не своя, словно кто-то тянул её вверх за незримые ленты, обмотанные вокруг шеи, и кистей, и шаркающих по паркету ног; а затем обняла его крепко, прижавшись сыростью платьев, выдыхая болотом, ведя в танцевальном каре. Шаг, наклон, пируэт. Перехват и скольжение. Шаг, другой, поворот. Едкий смех, обнажение. В резких рваных движениях, похищая тепло, Иоланда теряла одежду и кожу, оголяя костяное бедро. И Коби Кёль, дрожа и слабея, чувствовал, как смерть лижет его холодными клещами, готовыми вот-вот сомкнуть свою гильотинную пасть. По команде незримого режиссёра…

Но, вдруг, резко отбросив барона, Иоланда, вновь обретшая себя на мгновение – вырвавшись из клетки больного сценария – в сражении, срывая тугие ленты жестокого кукловода, рванулась, сбивая портреты, к балкону и спрыгнула вниз, атонально, истошно крича.

Но не упала…

Председатель, без сил рухнувший в кресло, и так и оставшийся в нём навсегда, видел, как она, запутавшаяся в ураганных пучинах, горьким прощальным смешком мёртвых губ начертала: «Дурак», - и распалась на части, уносясь алыми лоскутами к разодранной вене Невы… вернувшись под крест режиссёра посмертной, насильственной роли для дерзостной донны – неистовой Коломбины, чья дикая страсть к Скарамушу, песней Мэри вмешавшись, игриво, укротила чуму.

Коби Криштуфек Кёль, несчастный барон, любивший порядок и власть, гордившийся своим постом Председателя – довольно излишне – тогда понял всё: насколько ничтожен он сам и его так называемая власть в сравнении с тем, кто в действительности вершит свой суд здесь, среди тысяч разбитых оков и забытых томов, под прикрытьем зыбучих туманов, колючих дождей и бледных покровов плащей роковых эпитафий.

_________

Камера Пыток

_________

Надзиратель, закутавшись в плащ, шёл под факелом раннего света по подземным дорогам – туннелям под кожей фасадов и каменных титл масонских садов.[195] Шуршащей клокочущей массой за ним двигались стены – стервятники крысами призрачных переходов приветствовали своего господина, ложась острым праховым хвостом на гротескную тень: медным сфинксом седой мантикоры[196] Надзиратель, неспешно, лязгая связью чугунных ключей, пересекал мутные коридоры, вскрывая, как консервные банки, арки ветхих отсырелых дверей.

Неподалёку гремело метро – он слышал, как ползут поезда: трутся, вибрируя, словно шершавые тромбы об ограды кровеносных сосудов. Каждый день множество разных людей спускалось под землю, принося с собой ворохи рвущих, ревущих эмоций, от которых, как от сочных морфинов, кружилась голова, и Город пожирателем лотоса[197] млел от богатого вкуса невинных и грозных соблазнов. Но сегодня обычные люди не привлекали его, и проснувшийся царь всё шипел, подгоняя, зовя Надзирателя – точить лезвия камеры пыток.

Где-то извне, под Елагиным островом, за одной из сокрытых дверей анфилады дворца[198] расположился вход в тайную залу. В ней под мелодии Баха прожигались холсты, дробились колонны, ломались в коленах мосты, медные всадники клинками поражали сознания, растаптывали в пыль спрыгнувшие с парапетов львы. Сюда направлялся палач – городской Надзиратель.

Включив граммофон, он замер посреди тусклой залы, раскинув в стороны смуглые мощные руки, словно чёрные крылья, по которым пеплом заструились стервятники, разносясь по углам, впиваясь в орудия пыток, становясь их душой… под глухой переливный гобой[199]. Инквизитор над острием Бдения[200], дирижёр демонических ран – Надзиратель захлопнул глаза и, жонглируя болью, сквозь зубы пустил тихий ропот, с силой дёрнув за нить, поднимая на дыбу рассвет.

Ясный занавес утренних тюлей окрасился кровью.

Небо страсти и смерти потекло по купольным щекам.

_________

Церковь Смерти

_________

Седым монолитом над склепами улиц, переполненных смрадом безжизненных тел, возвышался костёл, бередивший небесные раны остриями готических шляп. Здесь, в полумраке свечей над рядами забывшихся душ и скелетами исповедален вздыхала органной тоскою томлёная Смерть – в упоенье анисовых мадригалов. Гипнотическим тоном под перкуссии колоколов призывала она в свою церковь утративших тело, и волю, павших на площадях и проспектах, словно воины на поле жестокого боя, поражённые дикой охотой кровавых богов. Это большее, что она могла сделать – смертельная пани, насильно брошенная за конвейер, приглушающий стоны, похищающий память, обрывающий последнюю нить, что тянет к живым. И поэтому вновь извлекала неистовый гимн, звучной дрожью органа надеясь хоть как-то заполнить ту болезненную пустоту, что поселилась в них – людях, из любви к которым она хотела стать самой прекрасной, исключительной Смертью… но трупов всё больше… и, время не в силах замедлить, она начала уставать.

Наконец, дав себе передышку, Пани Грожне, закрыла глаза, горько усмехаясь сама себе и своей нелепой беспомощности. Допив с резким взмахом руки, словно водку, микстуру самбуки, она затянулась сладким ягодным дымом, пуская его через нос между трещин мозаичных окон на ранние променады по трубам мощёных кремационных печей. Так они уходили – отпетые души – а она даже не знала их лиц, не слышала главных, слезливых, последних желаний. "Не время для чая…"

Нет, не о том она мечтала, когда впервые приехала в Санкт-Петербург – винтажная пани, каблуками под ритмы Сен-Санса[201] покорившая северный сонный вокзал. Влюбившись в город – его характер и архитектуру, она полюбила и людей, здесь живущих, не зная, что большинство из них – пленники этих каналов, парков, дворцов. И едва ли не в каждом, с кем она пила чай, на десяток кривых и разбитых зеркал приходилось только одно лишь слегка искажённое отражение. Но ей приходилось видеть их все. Виной ли тому женская чувственность, участие или достаточно редкий для Смерти фантастический альтруизм – всё сильнее она погружалась на дно приглянувшегося ей мира, узнавая, что скрывает фасад петербургских красот. И, вступая в борьбу с жестоким, насмешливым городом, Пани Грожне продолжала находить в себе силы слушать каждого, уделяя им время за чашечкой чая в собственном гостеприимном, уютном кафе. А северный идол всё чаще требовал свежей крови.

И вот теперь – что ни на есть – чума. Волна за волной, словно шторм на недавно, казалось, спокойно плескавшемся море. Стихийное бедствие – почти форс-мажор – и наверняка не знает никто, что стоит за всем этим. Даже Видящие – и те поломают головы какое-то время, когда доберутся в архивах до произошедшего. Но вряд ли будут разбираться. В их компетенции – люди, а не камни безжизненных городов. "Но этот Город – живой. Маньяком за крепостной стеной он поджидает новые свежие души. Они исчезают, растворяются в нём, становятся частью ансамбля – великих творений, привлекающих взгляды, сердца, похищающих новые жизни во славу его венца."

- …не находят покой, и я слышу их зов, но не могу вырвать из заключения цепких когтей незримого сфинкса, царящего здесь… как я могла полюбить этот надменный безжалостный город!?

Смерть убила окурок, слушая, как эхо её крика умирает, ложась под шатром. Она часто сравнивала свою работу с исповедью, суть которой в возможности помочь или даже спасти. Но с каждым днём ей казалось всё больше, что стала похожа на печь, где сгорают останки, а после выпадают осадками, бродят туманами, воем грызут тишину. "Городские стервятники…"

- Так не пойдёт.

Поднявшись, решительным взглядом винтажная пани посмотрела на человека, стоявшего тихо, задумчиво, в тёмном углу.

- Как, ещё раз, тебя зовут?

- Доминик Фэй…

- Буду звать тебя Анку. Ты ведь знаешь, кто это?

- Да.

- И работа тебе достанется соответствующая. Наёмник, значит?

- С этим покончено.

- Может и так, - Смерть заговорщически улыбнулась, - будешь теперь работать на меня.

- Что делать?

- Подметать, - и, развернувшись, она пошла к выходу, кокетливо покачивая бёдрами в вызывающих, алых шелках, - Следуй за мной.

"Нет уж! Я не та Смерть, что слепо бросает, сжигает, плюётся вдогонку… Даже чашечки чая не предложит! Какой моветон!"

_________

На Мосту

_________

Он стоял на одном из мостов на краю, не держась за перила, по привычке засунув руки в карманы, мутным взором блуждая по стёклышкам волн в обрамлении солнечных клякс. Чернильные воды Невы, пролитые ещё давно, до времён серебристой поэзии, малевали обрывки слогов, вздрагивая, окаймлённые дыханием холодного ветра. Он стоял, неподвижный, не обращая внимания на то, как редкие прохожие кричали ему: просили «не прыгать», «не бросать свою жизнь», «не сдаваться», «не кидаться в объятья невзгоды». Так ведь и не пытался – Гэбриел Ластморт любил эту бурную реку и город, дуревший от шарма гниенья, испорченных гениев, приготовленных в душных коптильнях, пропитанных розмарином, сервированных в франко-английских тонах. Сам Инкуб, без сомненья, наслаждался опасной свободой, пробудившей в нём то, что когда-то приносило лишь боль – страсть, желание быть, покорять, увлекать за собой. "Обладать…"

Наблюдатель. Он понял, что был им всегда. Его звали одни, приглашали другие, но он оставался сам по себе, решив жить только по собственным личным законам. И, вроде как, не должен был вмешиваться в жизни других, но почему – не знал, или не помнил. Говоря же о балансе, признавал справедливость, и именно ей руководствовался, решаясь на шаг… к свету иль тьме.

Когда-то он знал одну девушку. Казалось, бы даже любил…[202] Но предпочёл убить, возненавидев то, как меняется его отражение в зеркале. С тех пор ничего не хотел знать о себе, признавая лишь то, что сам созидает. И удивлялся, когда привлекал к себе чем-то других.

Ему была непонятна привязанность. Чувства вспыхивали в нём искрой и проходили тут же – словно пламя от спички о дремлющий кокон костра. Только музыка всегда привлекала – каждая мелодия как новая страсть. Каждая страсть – как возрождение прежней. Инкуб – он живёт этим миром из тонких, пылающих чувств. Находя наслаждение в боли, не смертельной, но способной довести до креста. Быть может, в этом и было их главное отличие: Города воющих топей и Наблюдателя его промозглых степей – в источнике страсти, что их питает, и в том, что получают они от людей.

- Эй, Мистер! Не прыгайте! Нет ничего, с чем нельзя справиться в этом мире! – обращался к Инкубу один из случайных прохожих, в ответ получая:

- Я просто смотрю на Неву.

- Что такого в этой чёрной реке? Сколько раз видел, как отсюда бросались в её гневные воды!

- Вы не любите город?

- Может, город прекрасен, но в нём, определённо, невозможно жить!

- Скажите это ему, как представится возможность. Вскоре…

- Вы что, сумасшедший?! Чтобы город умел говорить!

- Говорить… и не только… этот Город способен убить… и любить… впрочем, это синонимы…

- К чёрту! Вы и вправду безумный! Как и всё здесь! Чума!

- Безусловно, чума…

Гэбриел чувствовал, как за несчастливым прохожим след за следом крадутся стервятники, но и не думал мешать. Сегодня ему был безразличен тот мир, что живёт вне фасада, не зная или не понимая, что творится за кулисной чертой. В конце концов, нельзя помочь всем, даже если и избранные умирают. Не стоит и пытаться. Всё, что происходит вокруг тебя – происходит только для тебя. И если ты ещё жив, значит: кто-то ушёл не напрасно.

Своё место, личность, стержень – их найти нелегко. Особенно там, где ты выступаешь добычей для уверенного в своих силах охотника. Но сам стань охотником, брось вызов тому, кто следит за тобой, и в схватке лицом к лицу докажи, что достоин свободы. Охотники – они похожи. "Словно контуры жидких зеркал…"

Оставив позади мост раздумий, Гэбриел Ластморт шёл, прикрыв веки, слушая голос Города – колдовское шипенье Надзирателя – туда, где златые грифоны хранили секрет, избегая ловушек и пыточных стяг, расставленных с целью застигнуть в момент помутнения. Низкий рокочущий шёпот звучал, нагоняя шумы, сбивая с ног, оглушая хриплым рычаньем, но Инкуб продвигался вперёд, различая средь множества звуков один, что услышал, когда впервые ступил на камни здешних дымчатых мостовых – отголосок родства сквозь гримасу недоумения.

Уж случилось тринадцать часов. И ворон-лакей в идеально проглаженном фраке, объявив «вне контроля», учтиво проводил до моста и исчез, рассыпавшись в пепел где-то за горизонтом. Вот-вот – и открыта охота… Но Гэбриел знал – его ждут. Надзиратель вершил свою кару, и Город, казалось, хотел покорить всех и вся. А Наблюдатель, закутавшись в плащ, обронивший, увы, в воду шляпу, струился меж талий колонн Гостиного Двора, словно пастозный мазок на ноктюрнах Уистлера, порывистым взмахом руки завившего полынные реи в его волоса.

Жёг сердце проклятый розарий. И горечь воспоминаний пеленала болезненный разум, но улыбка не сходила с истощённого, бледного, но непокорного балтийским ядам лица.

Он шёл на свиданье с Инкубом. Таким же, как он.

"Или ты… или я…"

_________

Портрет

_________

Ранним утром довольная Мэлис вернулась в свой маленький театр, забыв на мгновенье о грусти, предавшись теплу, что они испытали вдвоём… "человек и мурчащая кошка". Она словно потерялась во времени: представляла себя в чудной, необычной стране, где всегда на небе луна, и часы вершат ночь, и постель полнится ликёром прелюдий и фуг хаотических сердцебиений. Она кружилась по комнате, смеясь и мечтая, на зависть безликим моделям своих серых картин, и чёрная кошка гонялась за нею, пытаясь ухватиться когтями за лохмы нижнего платья, разодранного об острые брови маревных крыш.

Но вот, внезапно остановившись, слегка задыхаясь, Мэлис застыла перед портретом, с которого с терпкой ухмылкой смотрел на неё Инкуб… "Гэбриел Ластморт…"

"Он не Дориан Грей, и желает меняться. Он боится зеркал, но всё равно смотрит в них. Видит то, что не видят другие. Чувствует то, что едва ли возможно пережить. Терпит, хранит, проживает… Зачем ему это? Он сам, словно город для страсти, которой нет места за кожей его прочных границ..."

Взяв кисть, Мэлис осторожно, словно боясь, что он оживёт, подошла к портрету, и набросала пейзаж – коллаж города белых ночей, лёгший тенью, силуэтом на фоне Инкуба. Тогда, внимательно вглядываясь вглубь – за едва различимые шрамы холста – поняла, почему, живя здесь, рисуя театральные страсти. никогда не изображала, но смазывала трагикомедии лиц.

Величественный Город терялся за взглядом Инкуба. Гэбриел Ластморт заменил её музу, потеснив возлюбленный Санкт-Петербург. И теперь она видела их борьбу, даже на этом портрете, но не решалась, чьи смазать черты. Словно сирота, выросшая в благочестивом приюте, влюблённая в его напутственную, надушенную осенью красоту, художница страсти боялась покинуть пределы своих мечтательных замков, больше всего на свете не желая остаться одной за порогом дверей, быть может, сумасшедшего дома, однако дававшего ей столь необходимое чувство защищённости, безопасности. Но, несмотря на все «но», Мэлис понимала, что не хочет всю жизнь предаваться пародии жизни за высокой больничной стеной...

Покинув лабиринты-раскраски пушащихся мыслей, услышав мурчащую кошку, тёршуюся мягкой шёрсткой о шаткий мольберт, она согласно кивнула, усмехнувшись невинно своей нерешительности:

- Да, Алиса, ты права. Я слишком долго была одна. В конце концов, несмотря на то, что люблю этот город, истинное наслаждение получила не от него. Mais non! Au diable les doutes![203]

Мэлис хитро соблазнительно облизнулась. На мгновение, она вспомнила страхи и слёзы, что ей пришлось пережить одной на незнакомых исполненных холода улицах; не испытавши ни капли тепла – только боль – так учил её бледный Город-куратор как найти своё место в мире, где все места уже заняты. И она была благодарна ему, но не знала, какой вкус у жизни, и страсти казались ей бурей, сметающей всё, стирающей лица, ломающей ростры, ограды, перила, столпы. Пока не познала настоящую страсть... на фоне разрухи, смертей, голодного шторма и наводнения. На фоне того, что она привыкла видеть на лицах людей чаще всего. А теперь – и в обличье городского смятения.

Мэлис обмакнула палец в графин с водой и вновь обернулась к портрету, уже решив наверняка, кто станет фоном на её творении. Санкт-Петербург за окном, бил о стены бутылки вина. Гэбриел Ластморт глазами янтарных соблазнов раздевал её медленно, нежно, с немого холста – отражения.

_________

Мир Поющей Чумы

_________

Старый мастер музыкальных шкатулок, Вирджил, склонился над рабочим столом, как всегда, прорезая в маленьких хрупких цилиндрах отверстия нот, из которых заиграет мелодия нежного, чуть прохладного настроения. Ещё молодым он влюбился в магию звуков и до сих пор, как на чудо, смотрел на эти волшебные коробочки, внутри которых без помощи инструментов рождается музыкальная жизнь. И хоть Мастер грустил иногда, сам неспособный придумать тревожащих душу, лирических песен, безусловно гордился умением, подарившим ему возможность слышать, улавливать сплетения переливчатых фраз, заключать под загадочной крышкой резных, чуть гротескных узоров. Но всё же, тех, других, кто играл для его вдохновения, он считал настоящими магами, в то время как сам лишь хранил, словно древние книги, мелодии душ, извлечённые острием боли из недр сердечных страниц.

- Знаешь, Луис, я ведь и сам похож на музыкальную шкатулку, - говорил он своему подмастерью, - В которой играют разные, каждая по-своему покорившие меня мелодии, пения душ. Но не мои. У меня нет души. Я просто хранитель тех, кто мне дорог. Для кого-то – дом. Для кого-то – тюрьма. И мы незнакомы друг с другом. Так лучше: не знать друг о друге. Иначе, быть может, придётся что-то говорить, рассказывать, передавать впечатления, восхищение тем, что они создают. Тогда всё, что я делаю, покажется скучным. В музыканте должна быть загадка, а в мелодии – мысль. И каждый волен чувствовать её по-своему, связывать с собственными переживаниями, наполнять образами, напевать в минуты особого настроения. Я не желаю ничего знать. Любому знанию предпочту познание через магию звуков. Вот то единственное, что создаёт в этой дряхлой груди ощущение жизни. Даже кажется, слышу какие-то отзвуки собственной эфемерной души…

Луис молчаливо кивал, увлечённый своими делами. Он давно привык к стариковскому бреду, случавшемуся время от времени, зная, что главное – дать Мастеру выговориться. В конце концов, кроме этих шкатулок у него не было никого. И, конечно, Луис не мог и представить, в каком мире живёт Вирджил. Ведь сам он едва ли понимал эту странную музыкальную любовь, больше преданный вырезанию мифических образов Санкт-Петербурга на шкатулочных сводах.

Тот мир, что знал Мастер – сплошь наполненный сонмами звуков – был способен утопить в помешательстве, вырвать хребет, растереть в кодеиновый[204] прах. В этом мире не существовало разницы между ночью и днём, а сон вовсе выступал миражом над пустынями вечного шума, в каждой доле которого Вирджил различал инструменты гремящих оркестров, создававших привычный на сцене людей жизненный фон. Каждый крошечный стук, шуршанье газет, всплески волн, даже воздух, покидающий тело с посмертным дыханием далеко за Обводным Каналом – слышал он. Всё, что жило и звучало, находило его, переполняло, стягивало, словно пояс пластинки – шкатулку неровных слогов – зацепившуюся дрожащей канавкой за тупую иглу, заевшую в бесконечном мембранном шипении.

Мастер слышал…

***

Гибкая Жизнь, нарядившаяся в чёрную, словно кожа стянувшую её тело, плёнку, кружилась вокруг вечного огня задымленного поля войны, с лёгкостью перепрыгивая тела, расправляя ноги в усмешке изысканной балерины, чья публика, скрывшись во тьме, замерла… в предвкушении сольной поэзии под блюзы лошадиных копыт… под взором гипнотической кобры, неотрывно следящей, в треморе, выползающей из-за барханов нагого бедра. Редкие слабые руки тянулись к ней, моля о спасении, но Вита лишь смущённо хихикала, становясь на какой-то миг маленькой девочкой, играющей в классики через скакалку на площади сажи и грязи, и свежих костей, которые, казалось ей, пахли клюквенным мармеладом, украшенным цедрой лимона под гвоздичным амбре. Иногда она чихала, ибо воздух был перенасыщен резким благоуханием, но продолжала глубоко дышать, прыгая и кружась в своём искренне-детском развлечении, роняя обрывки плёночной кожи в зрительный зал. И со стороны можно было предположить, что Жизнь, в вечном кайфе как в вечном огне, покинула шест, чтобы снова привлечь к себе взгляды тонущих в петербургских канавах людей, чтобы там, на Марсовом поле, танцевать стриптиз безразличия, громко смеясь, не стыдясь, в лицо гаснущим черепам. И, конечно, это не прозвучит удивительно…

"Но Мастер слышал…" Обнажаясь сегодня, небрежно роняя куски своих странных одежд, Жизнь дарила надежду – давала возможность зацепиться за неё тем, кто был в силах бороться, не готовых просто так умереть.

Но, конечно же, был и подвох. Вита, как любое капризное дитя, не хотела делиться своими игрушками, которые Город вдруг начал отбирать в чрезмерном количестве. Потому и покинула клуб, негодуя, как ревнивая женщина, чей лукавый любовник решил прогуляться по сторонам.

***

Стук лошадиных копыт неподалёку – тот самый, под ритм которого Жизнь исполняла концерт в кадрах сонных софитов – словно колокол церкви, призывал к себе души, беспокойно метавшиеся по моргам бесчисленных закоулков, вырывая их из лап одичавших стервятников, койотами вывших под безжалостной плетью Санкт-Петербурга, направлявшего их за добычей на праздничный стол. Царь балтийских болот уже не скрывал ликования; Надзиратель бил с силой цепями в конический гонг, острой лентой грозы душил своего господина, в асфиксии всё выше поднимавшего уровни жала Невы, возбуждённого тоном всеобщей панической аритмии. И за собственными гортанными стонами раскатного наслаждения Город не замечал, как Доминик Анку[205] собирает в карету заблудших слепцов, приглашённых на особенный чай решительной Пани.

Закрытый кэб из плотного чугуна, украшенный серебряным вензелем Смерти, запряженный парой белых, завёрнутых в саваны лошадей, медленно двигался в сторону Василеостровской стрелы, где в уютном кафе к приёму его пассажиров готовилась модная дама в алых шелках, напевая любимый мотив средневековых рапсодий. "Мастер слышал", как чаинка к чаинке ложатся в песочных часах дорогие микстуры, расставляются чашки, утопают, звеня, золотистые ложки в малахитовых сахарах. Этот день Пани Грожне, сбросив пепел вишнёвых окурков в органные трубы, предпочла провести за общением в кругу друзей: собрав потускневшие души за временем лучших чаёв, которые они когда-либо пробовали при жизни, дабы выслушать их, научить не бояться забвения. Те, чьи стрелки часов замолчали, уйдут, чтобы снова вернуться в других городах. Но есть те, чьи секунды насильно задержали на переправе. И она, Смерть, узнает их последние желания; освободит от бесплотных скитаний по улицам зверя, способного в мгновение ока их проглотить и переварить, насытив каналы тревогами лакомых болей.

К ней всё ближе звучал бит чугунных подков. Время от времени гулким эхом прицельного выстрела заявлял о себе Доминик, отгонявший бросавшихся на карету стервятников. Его пули обращали их в прах – словно глиняные урны, с треском разбивались о камни дорог – и боязливые псы Петербурга пятились, скуля, поджав хвосты, ища, как подступиться к назначенной хлыстом Надзирателя цели. Но Убийца, обманутый Городом, вновь обрётший себя, всё так же умело играл на волынке спускового крючка, окрашивая в серое тление стёкла очков, сквозь шрамы которых он вёз драгоценные души от плена – по линии тлена.

***

"Мастер слышал", как плачет Харон, колыбельной тоскою лаская свою мандолину. Радиоприёмник невнятно жужжал, подавившись поющей чумой. Перевозчик угрюмо смотрел на бурлящие и клокочущие вихри реки, едва не утянувшие его вместе с лодкой на дно, под пустыни вековых разложений. Там, под Литейным мостом, вдруг треснула благородная древесина, и свирепой волной была сжата в тиски. Но, успев зацепиться багром за стальные опоры, Харон спас свою лодку, и радио, которое, впрочем, теперь только кашляло джазом, раз в три-четыре минуты, да и то всего несколько рваных секунд. И теперь, наблюдая как букет свежих, дышащих роз, бессердечно раздирается на части, швыряется, обезглавливается помутневшей в рассудке Невой, он был не в силах сдерживать слёз, но твёрдой, закалённой в морских передрягах рукой, ногтями отщипывал звуки мелодии, направляя всю свою душу на то, чтобы усмирить, успокоить штормящие воды реки.

- Эти розы не для тебя, - бормотал сквозь зубы Харон, - а для тех, кто захлебнулся тобою. Каждый – красив, как цветок. Они ждут, когда я расскажу им об этом. Ты не смеешь отбирать у них это. Живых, или мёртвых… каждый должен получить свой цветок – свою порцию красоты. Потому что эти розы Не для тебя, а для тех, кто захлебнулся Твоей Красотой...

Мастер слышал...

_________

На полпути к небу

_________

- Люсьель.

Темноволосый мужчина, сидевший напротив, задумчиво посмотрел на неё, отведя взор от окна, за которым через мост Пон де-Йен под тихим дождём прогуливались молодые, красивые пары. В своих мыслях он был ещё там, среди крошечных луж, в которых отражалось яркое небо Парижа, а мотивы шарманки у набережной Сены, прочно засели в голове – так, что он даже напевал их про себя, едва слышно, обняв пальцами шею бокала, уже ждущего искупаться в вине. Он не помнил, что заказал: мальбек, или каберне – но, заметив светловолосую девушку, глядящую с укором, словно ждущую от него чего-то, не стал лишний раз задаваться ненужным вопросом, пытаясь понять, что хочет от него голубоглазая мадемуазель.

- Простите? – обратился он к ней, - Мы знакомы?

Девушка возмущённо мотнула головой, и, казалось, была готова уже покинуть столик, но, мгновенье спустя, предпочла рассмеяться в ответ и, небрежно накрутив локон на длинный фиалковый ноготок, повторила надменно:

- Люсьель. Так меня зовут! И да, вы правы, мы не знакомы. Пока... Но вы, к примеру, уже знаете моё имя. А ваше?

- Вы подсели ко мне?

- Да! Вы вообще меня слушаете? Я пытаюсь с вами познакомиться.

- У вас плохо получается.

- Да неужели! Тогда я пересяду вон к тому усатому месье и избавлю вас от ненужной компании!

Раздосадованная холодным приёмом, девушка поднялась и направилась к соседнему столику, за которым тучный француз лет сорока пяти с усердием вгрызался в жирную хрустящую утку; но незнакомец поймал её за руку и, улыбнувшись сквозь раны янтарных туманов своих пеленающих глаз, пригласил разделить на двоих красных роз терпких вин соблазнение.

Немногим позже они лежали, сливаясь телами, в одном из отелей – заоблачных замков бродячих творцов – забывшись в кипящих страстях, опьянённых сплетеньями лоз – внезапно влюблённые в голод – горение чувств, рождённое фантазией города мечты и пёстрых павлиньих иллюзий...

А потом он ушёл. Спустя несколько лет или дней – он оставил её бездыханной на ветхой кровати в одной из тех пыльных мансард, в которых он жил тут и там, представляя на окнах портьеры, расшитые золотыми лучами, шелка дорогих простыней и портреты застенчивых дам, складывающих свои алые губки в мольбе о горячем, бросающим в обморок поцелуе.

То Париж нашептывал образы, присущие скорее вычурному безобразию королей, ведь он, как и любой другой Город, любил быть у власти умов. А особенно его привлекал человек, который вроде и не был человеком, что, впрочем, никоим образом не мешало ему влюбляться. Ибо тогда Инкуб, Гэбриел Ластморт, только начинал понимать этот мир, своё место в нём, и других, похожих на него демонов страсти.

Прошли годы, и вновь, как всегда, он остановился на полпути к небу – шагнул в неизвестную, но интригующе влекущую пустоту. Расправив крылья пожара, прорвавшись сквозь бледное эклектичное небо, спланировал вниз над палубами пришвартованных крыш, меж бронзы соборов и крон поэтичных садов, приземлившись на камни мостов петербургских владений.

И вновь полюбил…

***

- Почему не уйдёшь? Не оставишь этот проклятый город, который, словно безумный любовник, так и хочет поймать тебя на острый гранитный крючок?

- Самое сильное чувство приходит во время убийства любви. Нет ничего слаще этого на полпути к небу.

- На полпути к небу?

- Там, где можно гореть, не сгорев.

_________

За стёклами серых дождей

_________

Наблюдатель, поигрывая чётками розария, смотрел, неотрывно, в глаза одного из мифических стражей – грифона, презрительно щурившегося из-под слепящего фонаря, который, как будто в насмешку, подвесил над ним вечереющий Город, влюблённый в своё отражение на чешуйчатой позолоте крыла. Две пленённых фигуры над душным, растушёванным серым, каналом, тянули к себе, сцепив зубы, тяжёлые поводки, годами прилагая усилия вырваться из-под гнёта Хозяина. Но хитрый, расчётливый Северный Царь приставил к ним двух двойников, чьи глотки заткнул окончаньями рабских поводьев – металлических прутьев, ставших основой Банковского подвесного моста. Днём и ночью грифоны не спали, застыв в беспощадном стремлении сойти с постаментов и вновь научить свои крылья летать. Словно бабочки в коллекционных коробках за стёклами серых дождей, среди прочих мистических образов увлечённого охотника – Санкт-Петербурга – они украшали воздушные стены своей страстной борьбой, восторгаясь которой не один поэт, вроде Поля, обретал вдохновение. "Вечная партия в бридж[206] двух пар одного отражения".

Наблюдатель смотрел, застыв так же, под пастью одного из мистических львов, и тот, что напротив, ослеплённый надбровной лампадой, принимал его за своего двойника. И сильнее тянул, продолжая борьбу, ибо ночью боялся заснуть (утомлённый за долгие годы), проиграть и упасть с постамента, сломать крылья о жидкое небо костлявой реки. Ведь Город шептал: «Вырвешь путы – получишь свободу. А отпустишь – тебя больше нет». И грифон, пусть с ослабленным взором, литой челюстью дико тащил к себе нить металлических пут.

"Этот Город – Инкуб. Пленник собственной страсти. Как и многих людей, его тешит возможность убить, покорить, посадить на замок, за стекло. Такой Город есть в каждом из нас: жестокий, холодный, больной. В то же время – горячий, как ложе влюблённых; красивый, как в юных мечтах. Безумный. Он окружает нас, наполняет нас, изменяет. Весь мир, внутренний, внешний – это Город, который мы строим для себя. И что-то берём за основу – источник, из которого рождается архитектура души. Как и многие люди, выбирая: быть пастухами послушных овец, или сражаться с богами."

Наблюдатель смотрел, немигающим взором бросая крылатой фигуре ответный презрительный смех, столь похожий на тот, что он слышал, лишь только войдя в этот призрачный Город. Смех, похожий на голос пожара – стаккато дымящихся стен и паркетных углей, столь знакомое сердцу Инкуба, ибо было так остро созвучно с дыханием пламени, обжигавшим его изнутри. Не однажды он, Гэбриел Ластморт, становился безжалостным зверем, тащившим несчастную жертву в свой дикий костёр; как упрямый грифон – не желал принимать своё отражение. У порога зимы среди дыма коптящей листвы хоронящегося ноября на висячем мосту над угольной рябью свёрнутой шеи канала Инкуб вышел навстречу своему дежа-вю под туманною маской луны Северной карнавальной Венеции. Скарамушем, скучавшим о вкусе жадеитовой лавы чумы.

***

Мастер дрогнул: запела шкатулка. Запела душа Наблюдателя. Но шаманские дроби печати – розария – раздавались с другой стороны: откуда-то из глубины, далеко от души. "Как такое возможно?"

Мастер слышал, как Город, увлекшийся пытками, музыкой воплей, упорно стремясь наказать своих дерзких холопов, внезапно восставших против него, вдруг затих, удивлённый, смешался и даже как будто запаниковал. Ведь целью безумной игры, что он затеял, был Гэбриел Ластморт, который внезапно в смеющемся па приоткрыл сокровенную дверь – шкатулку, где в сердце петровских времён блаженствовал строгий патрон петербургских имений. Там, где даже Видящие передвигались на ощупь; а редкие люди, и то в качестве духов, приглашались на увеселительную казнь, естественно, их собственную.

И вот, пока Город решал, где разместить свой новый, особенный экземпляр (какой украсить дворец или сад, посадить на колонну иль, может, под бронзовый купол), сметая на пути все преграды, как истинный, а, значит, весьма сумасшедший коллекционер, Наблюдатель каким-то таинственным образом сорвал его планы. Словно смог разделить свою душу и страсть, сбив со следа охотничьих псов взбеленённой Пальмиры.

***

Нежно, мягко, лаская скользящим смычком обнажённое тело дрожащей от прикосновения скрипки, Гэбриел, твёрдой рукой, сжавшей проклятый розарий, отпустил с первой нотой души струну металлических пут. Слабым светом луна отразила поэзию звуков, увлекла к окнам грязных небес, и лёгкие, свежие капли дождя одна за другой слезами и потом полились на измождённую чумным представлением землю. А посреди грифоньего моста замерцало испещрённое  маленькими тонкими серыми ручейками лунное зеркало. В него нерадивый палач, городской Надзиратель – горящий на пыточном Бдении, окруженный стервятниками обезумевший зверь – смотрел, хищно скалясь на своё отражение, ненавидя его, как грифон, взмолившись о колющей в вену адмиралтейской игле[207].

Наблюдатель, случайный прохожий мертвенных стег, протянув вперёд чёрный розарий, преступил чрез зеркальный порог, исчезая с моста за кулисы барочных феерий. На какой-то момент, до того, как разбиться – стать лужами серых дождей – Надзиратель увидел своё настоящее отражение…

_________

Званый ужин Кривых Отражений

_________

Над Фонтанкой в завёрнутых в марлю лучах едва стоящего на ногах похмельного солнца, вязкий воздух как будто слоился, лепестками магнолий ложась на глаза. Проходя мимо башен, похожих на древние лифты, люди привычно спешили по своим повседневным делам. Иногда каблуки торопливых мадам попадали меж стёртых камней: и им вслед с обновлённой тоской жалко хлюпали пустые глазницы. Машины врезались в кареты. Фотохудожник с рюкзаком за плечами безуспешно пытался поймать кадр набережной и яхтенный парус на фоне перил, словно не мог попросить отойти чуть правее джентльмена в высоком цилиндре, из-за которого на фото-картине проявлялся смазанный, как будто засвеченный, силуэт. А ещё откуда-то веяло стойким запахом бергамотовых благовоний, пролитых флаконами на кориандровых кружевах. И остроумие шахматных фраз в круге площади-сквера средь скамеек и сонных зевак раздавали звенящие шпаги. Над Фонтанкой под матовой калькой топлёной луны, там, где вечер и день сочленились в гротескном безвременье.

Там, между шрамов реальности, среди залы кривых отражений – медной улицы эха – на троне за длинным, накрытым для пира, столом, сидел Город, покровительственно наблюдая за жителями новых и старых времён, размышляя над тем, чем сегодня поднять себе настроение. На стенах домов-близнецов[208]  висели портреты его личной «домашней» коллекции – правители и предатели, палачи и создатели, и тот самый возлюблённый Пётр, с кем делил золотую постель – поглотил целиком.

Как изящная леди и франт этот Город хотел быть красив, и таким он казался для многих, но, как и тот, кто отдал ему душу, едва был способен сдерживать судороги резких эмоций на фасадном лице. Оттого всё чаще случались наводнения, ураганы, пропажи и смерти людей. И всё чаще Город, надевая шутливую маску, придумывал сцены, завлекал в свои пьесы болезненно-бледных страстей всех, кто казался ему интересен; собирая свой двор, свою свиту, заполняя пустые места на портретной стене.

Был и Пушкин среди его избранных вечных поэтов. Достоевский, Чайковский, Ломоносов и Блок – закутались в его простынях. Раньше или позже этот Город получал объекты своих желаний. Как инкуб, возбужденный их магией музыки, творческой страстью, отражённой в его зеркалах. Как Инкуб, что стоял перед ним, одержимый познанием мысли, силой духа и ревностной манией – побеждать.

- Добро пожаловать на званый ужин для незваных гостей. Зачем ты пришёл, Наблюдатель?

- Ты сам желал меня получить.

- Но не так. И ты знаешь об этом.

- Не так, как удобно тебе.

Надменным сфинксом Город наклонился над блестящими волнами серебряных блюд, придвигаясь ближе к Инкубу, и промолвил:

- Я всё равно получу тебя.

- Но уже никогда так, как этого хочешь.

- Ты думаешь, что сможешь уйти? Даже если тебе, Инкуб, Гэбриел Ластморт, повезло найти путь в моё самое сердце страстей, вряд ли выпадет шанс отсюда вернуться.

- В шансы верит Судьба. Я же верю только в то, что делаю. И в этом вопросе, как и ты, крайне эгоцентричен.

- Но при этом надеешься на помощь других. Тех, кто мешал мне предвидеть твой ход! Тех, кто боролся со мной, боролся с чумой, которой ты сам был началом!

- Нет. Я ничего не знаю о них. По сути, я такой же, как ты – коллекционер, наслаждающийся обществом избранных.

Улыбнувшись янтарным огнём, Инкуб, сминая скатерть, сел на край стола и, облизнувшись, сделал большой глоток виски, вызывая раздражение – рябь – на своём отражённом лице. Гигантское зеркало в богатой портретной оправе восседало на троне, вмещая в себя пейзаж городских витражей. За ним продолжалась дорога, до театра, как будто всего лишь окно, как в мансарде Инкуба, разделяло два мира: тогда и сейчас. И только Гэбриел Ластморт и Санкт-Петербург отражались в осколках друг друга.

- На самом деле, я пришёл не с пустыми руками. Ведь с тех пор, как появился здесь, так и не мог познакомиться с тобой лично. То Совет, то прекрасный фасад, на который, как на крючок, ловишь умело; поймал и меня – вынужден это признать. Но мы с тобой слишком похожи. Во мне тоже немало ранений, осколков и швов. Многие из которых сейчас наблюдаю на твоём лице, начиная уже привыкать к своему отражению.

- Говоришь, не с пустыми руками. И что ты принёс?

- Небольшой залог за собственную свободу и возможность остаться здесь, среди северных изваяний твоих многоликих чертог.

Эхо смеха – задушенных чаек – пролетело над улицей:

- Чтобы я отпустил тебя! О, равноценной заменой будет разве что твой двойник! Но нет такового, я знаю. Я чувствую. Что же можешь ты мне предложить?

- Смотри, - и Инкуб протянул вперёд чёрный розарий.

Длинный стол, качаясь, словно корабль, медленно уменьшался, и проклятый крест уже почти касался зеркального воротника. Мимо блюд по стоптанным тротуарам, словно призраки мира теней: бесплотные узники пробок, работ, семей, паспортов и прописок – статусами виртуальных эмоций сочились беспризорные тли человечества. "Что стало бы с Городом, если остались бы только они?"

- Что станет с тобой, если кончатся в мире такие, инкубы, как я?

- Мне перестанет быть мило собственное отражение.

- Как было со мной. До недавней поры я видел другого себя. Но ты в своей яростной страсти открыл мне глаза на различие между безумием – разрушительным хаосом, и пожаром – костром, в котором рождается новый виток смысла существования здесь: между раем и адом, на полпути к небу. Поглощая свихнувшихся, слабых, ты сам становишься похож на стервятника: теряешь лицо, замарываешь пеплом душу. Но никто не объявит тебя «вне контроля» за эти деяния. Никто не считается с Городом, особенно здесь на краю Ока Видящих, предпочитающих скармливать тебе, как голодному псу, только лишь потроха. Но я слышу тебя, и твой зов, боль, мольбы о спасении. Как бы ты ни пытался их скрыть за нагромождением других устрашающих или смеющихся звуков – я всё равно буду слышать. Потому что мы и вправду похожи. Так же воем под холодной луной. Так же теряем контроль, готовые денно купаться в бассейнах пламени. Так же замираем на улице, слушая джаз или блюз, рок-винтаж из хрипящих динамиков. Или просто, вне музыки, дышим осенними бризами, баюкая взгляд на барханах пустыни Невы, задумчиво сидя в тени Петропавловских башен. Сейчас, говоря с тобой, я говорю со своим отражением. Потому и тебе, как себе, предлагаю розарий души, которая ещё не раз потревожит покой, которым ты вяло приветствуешь тех, кто не в силах сполна насладиться твоим исключительным великолепием, - вздохнув, отдыхая от слов, сорвавшихся с губ в горячем любовном порыве, Гэбриел мерно закончил, - Я знаю, ты примешь моё предложение.

И бросил проклятый розарий за отражающий вал.

***

Лиллиан лежала в постели, вновь и вновь заводя мелодию музыкальной шкатулки – ту самую, что она играла в пожаре; ту самую, что Гэбриел как-то назвал при ней «мелодией своей души». Девушка, похожая на луну, полюбившая ласковый трепет челесты, в ответ нежно его целовала, шепча «ты – мой ангел хранитель», искренне веря в его теплоту.

- Я всегда в тебя верила, Гэбриел, - сказала она, увядая, - Если твоё пламя и убило кого-то – так суждено. Ты – Инкуб. Этого не изменишь никак. Но смотри: твоё пламя создало меня. Мелодию твоей души. И много ещё других прекрасных мелодий родится из твоего страстного огненного вдохновения.

Там в осколках разбитого зеркала он впервые за долгое время вновь видел себя. И шкатулка души отражалась в его искажении.

Эпилог

Белая ночь. Одно название её сулит бессонницу. Движутся серые тени, новые лица появляются на старых местах. Только Город, как прежде, манит своим терпким фасадом, Коломбиной нарядов репетируя новый спектакль на сцене зеркальных, свечами окрашенных зал.

Не спит «Дикий Койот». Мешает текилу с мартини в кофейном бокале. Кто бредёт под дождём; кто малюет страницы стихами. С вероналовых крыш под луной нежно кошка мурчит. По туннелям Невы с тихим всплеском Харон проплывает. Чайной ложкой грехи заливает вишнёвая Смерть. Обнажённая Жизнь на змею возжелавших сажает. Собирая билеты, всё так же играет с удачей Судьба. Музыкальных дел мастер усердно шкатулки слагает.

Не дремлет и он – Скарамуш демонических грёз.

Вновь встречает кого-то немыми, рождёнными страстью словами:

- Я искал вас… мелодию боли…

Не пугайтесь. Пойдёмте со мною...

Моё имя? Узнаете вскоре...

Гэбриел Ластморт. Инкуб.

Примечания

1

Поэт вспоминает творение группы Pink Floyd – The Wall, вольно трактуя перевод названия группы и общий смысл альбома-киноленты.

2

Автор проводит параллель между состоянием, в которое люди погружаются в баре «Дикий Койот», с ощущениями от принятия мескалина – природного наркотика, получаемого индейцами Южной Америки из кактуса пейот – в результате которых человек получает возможность увидеть мир иначе (возможно, по-настоящему), пройти сквозь дверь в стене-барьере в мир истинного восприятия окружения.

3

Абзац в целом не соответствует общему стилю романа. Поэт пересказывает историю со слов знакомого – обычного обывателя, повстречавшегося лицом к лицу с невероятной и немного абсурдной ситуацией, которую он привык видеть разве что только на страницах романа Булгакова «Мастер и Маргарита» (или даже скорее в его популярных экранизациях).

4

Кокаин, марихуана, и т.д. (сленг)

5

Бездумно танец

Мотылька

Оборвала

Моя рука.

А чем и я

Не мотылёк?

Ведь нам один

отпущен срок:

Порхаю

И пою, пока

Слепая

Не сомнёт рука.

Считают: мысль

Есть жизнь и свет,

А нет её –

И жизни нет;

А я порхаю

Над цветком –

Таким же точно

Мотыльком!

На листке бумаги было написано:

«Совсем не сложно

Сгоряча

Смахнуть головушку

С плеча…

Сложнее боли

Не поддаться…

Но, правда,

Нужно постараться…»

(Приведен адаптированный перевод стихотворения The Fly («Муха») Уильяма Блейка)

6

Gabriel Lustmort. Двойная игра слов. В имени: герой пишет «совсем не ангел» - связь с архангелом Гавриилом. В фамилии: lust – вожделение, похоть; mort – увядание, смерть. В немецком Lustmord – убийство на сексуальной почве.

7

В противоречие с общими представлениями об инкубах – демонах похоти – данный роман в первую очередь затрагивает тему инкубизма как явления разностороннего, столь же сильного, как эгоизм, проявляющегося как в девиации, так и в качестве серьёзной характеристики развития личности. Что делает Инкуба, как главного героя романа, почти неотличимым (внешне) от людей.

8

Цифры, как и имена, играют важную роль в романе. Основные главы используют латинское Dies в совокупности с римскими цифрами. I Dies можно прочитать, как – «первый день», или «один из дней». Однако, присутствует и игра слов, связанная с английским значением слова Die: «умирать» (гл.), и «игральная кость». Таким образом, уже в названии глав автор предлагает загадку и один из ключей к пониманию романа. Остальное – за читателем.

9

Здесь и далее речь идёт об инструментальной композиции darkwave-группы Black Tape for a Blue Girl – We watch our sad-eyed angel fall, в которой основную роль играет солирующая скрипка.

10

Белые розы, сорт Memoire.

11

Женская форма «инкуба».

12

Вино из винограда, преимущественно выращиваемого в Испании, характеризующееся сладковатыми, насыщенно фруктовыми тонами.

13

Прилагательное «вероналовый», образовано от одноимённого снотворного. Означает: «дурманящий», «усыпляющий».

14

Лунатических, бессознательных, болезненно реалистичных.

15

Селена (богиня луны) – одно из имён самой Луны, спутницы одиночек, изгоев, творцов. Почти как у волка, у Гэбриела с ней особые духовно-близкие отношения.

16

Shady – дословно тёмная, мрачная (англ.). Один из примеров банального прозвища среди юного поколения готической субкультуры.

17

Популярный (особенно среди женщин) пикантный алкогольный коктейль.

18

Речь идёт о музыке группы Blutengel, посвящённой преимущественно вампирской тематике, клубной направленности.

19

Трип (от англ. – trip) – приход, описывает состояние транса и эффекты от принятия наркотических веществ.

20

Игра на деньги, суть которой – в прогнозировании победителя другой игры (с двумя и более участниками) путём внесения ставок.

21

Прощай, мой милый! (кокетливо, фр.)

22

Amargo de Angostura - алкогольный напиток на основе трав и кореньев (биттер).

23

Небольшой клавишно-ударный музыкальный инструмент, внешне похожий на пианино, звучащий наподобие музыкальной шкатулки. Celesta – небесная (итал.)

24

Десерт (фр.)

25

Вещества, усиливающие сексуальные возможности человека.

26

Lise – зыбучий песок (фр.). Однако, стоит заметить, что сам Лоран (Laurent) предпочитает фамилию de Lis – лилейный, хоть ему скорее походит выражение «елейный».

27

Причудливое видение, существующее лишь в воображении; нечто нереальное.

28

Оригинальное название: Play Dolls (англ.)

29

Balls – "шары" на американском сленге означает мужские яички (тестикулы).

30

Фразовая отсылка к фильму режиссёра Гая Ричи «Карты, деньги, два ствола». Именно этот фильм транслировал маленький телевизор на секретарском столе, и, по всей видимости – он весьма соответствовал настроению данной «конторы».

31

Эротический журнал для женщин.

32

Неслучайно на двери в эту комнату было написано Flat 9 (дословно с англ. – «девятая квартира»), что читается как «флэт найн», что созвучно «флэт лайн» - flatline (англ., прямая линия на кардиомониторах, сигнализирующая прекращение биения человеческого сердца).

33

Музыкальное направление, отличающееся выраженной экспериментальностью и особой эстетикой механических и других промышленных звуков. Индастриал элементнты в других жанрах чаще определяют большую электронность и агрессивность звучания

34

Или изуродованная болью. Здесь также присутствует связь с немецким проектом Painbastard. Одна из их самых мощных тяжёлых песен (Mother) как раз играет в момент происходящей сцены.

35

Подсознательное чувство того, что всё видимое и переживаемое в настоящее время в точности повторяет то, что имело место в прошлом

36

Здесь автор вскользь упоминает об одном из своих незаконченных романов

37

Здесь и далее – лирика песни группы Арии «Закат»

38

Imperatritz – мелодичная средневековая песня (автору известно исполнение её чешским ансамблем Gothart).

39

Hrozn; – Смерть (чеш.)

40

Специфическое название чайной смеси происходит от: меланита – минерала группы гранатов; кантаты – вокального произведения, часто для одного голоса. Гранатовый оттенок – любимый цвет пани Грожне. Таким образом, «меланитовая кантата» = «гранатовая кантата», но особо искушённым понравится трактовка «соло на смерти», ибо это тот чай, с которым пани обычно предпочитает оставаться наедине с собой.

41

Отдельно стоящая колонна, ствол которой украшен носами кораблей или их скульптурными изображениями. Здесь речь идёт непосредственно о композиции ростральных колонн на Стрелке Васильевского о-ва Санкт-Петербурга

42

Немецкий художник, создавший несколько наиболее интересных работ в стиле сюжетов «Пляски Смерти», среди которых наиболее выделяются Смерть как Друг, и Смерть как Убийца.

43

Так же (и весьма неслучайно) называется один из старых рассказов, написанных автором

44

Терпкий, копчёный сирийский табак с резким запахом

45

Здесь и далее трубка Гэбриела иногда именуется как «француженка». Вообще главному герою романа свойственно персонифицировать большинство предметов, к которым он имеет непосредственно близкое отношение. Он сравнивает их с прекрасными женщинами – неслучайно же инкуб. И иногда сам автор не до конца понимает (или лукавит?), идёт ли речь о предметах или о живых существах. Пусть читатель решает

46

Маски «чумных докторов» с клювами, в которые помещались целебные травы. Очень схожи с маской персонажа итальянского театра Commedia Dell Arte – Скарамуша

47

Речь об Александрийском Столпе на Дворцовой Площади.

48

Чаще всего ром, разбавленный горячим чаем или водой, приправленный букетом специй

49

Каков подлец! (исп.)

50

Любимое (характерное) восклицание Харона. Согласно древнегреческим представлениям, именно по реке Стикс в Подземное Царство перевозятся души умерших

51

Вещество, использующееся для торможения процесса разложения тела. В данном случае выступает синонимом «застарелого аромата смерти».

52

Плащ из непромокаемой прорезиненной ткани.

53

Аллюзия к «Алисе в Стране Чудес» Льюиса Кэрролла и к тому, сколь часто она популярна среди тех, кто недостаточно способен её понять.

54

По древнегреческим представлениям – Муза Трагедии. Символ театрального искусства.

55

Французское ругательство, которое можно перевести как "к чёрту". Здесь стоит отдельно заметить, что героиня Мэлис в большинстве своём – француженка, что проявляется как в поведении и манере одеваться, так и в акценте, характеризующемся певучими звонкими согласными и мягкими, дрожащими на языке, мурчащими «р» (нечто между «эхр» и «эрх»).

56

Вот так добыча! (фр.)

57

Здесь используется как синоним чего-то бесполезного и никчёмного, во что, по мнению Лорана, люди предпочитают превращать себя и свою жизнь

58

Жар, горение, пыл (фр.). Так инкубы ощущают свой голод: словно пламя костра, разгораясь сильнее, начинает сжигать всё внутри.

59

С итальянского – «Страстная Соната» или «О Страсти».

60

Человек, верящий в предопределённость своей судьбы, убеждённый в неизбежности событий, которые уже запечатлены наперёд и лишь «проявляются» в обозначенное законами мирового пространства время. При крайнем случае фатализма – пессимистичный субъект, утративший смысл существования (потому что всё предопределено) день и ночь проводящий в невольном поиске очередного подтверждения собственных теорий – и, как следствие, никчёмности перед великой и неизменной судьбою

61

Отрывок из трагедии А.С.Пушкина «Пир во время Чумы». В настоящей главке также упоминаются действующие лица данного произведения

62

Отрешённой от мира

63

Прямая отсылка к монологу Председателя из оригинальной трагедии А.С.Пушкина. Вольная перефразировка в стиле Инкуба, Гэбриела Ластморта.

64

Метафора, описывающая, прежде всего, позу, в которой запечатлел себя на сцене герой – словно сошедший с гравюры «Смерть как Убийца» означенного автора

65

Чёрт возьми! (нем.)

66

Моя госпожа! (нем.)

67

Сорт десертного венгерского вина

68

Характерный персонаж итальянского театра Commedia Dell Arte. Чаще всего – служанка или вольная дама, участвующая в создании некой интриги

69

Жизнь Обетованная (адаптированный перевод с лат.)

70

Вот и конец,

Прекрасный друг…

Вот и всё…

Мой единственный друг –

Конец…

(Здесь и далее: адаптированный перевод (с англ.) отрывков лирики композиции группы Doors – The End)

71

Те, кто склонны «обнажаться» (в буквальном и переносном смысле) напоказ

72

Те, кто склонны подглядывать за «обнажающимися».

73

Последователи, следующие чужим целям и идеям, неспособные создать что-то своё

74

Оседлай змею, она привезёт

Тебя к озеру, древнему, как огонь…

Змеиный хвост – семь миль длиной…

Змея стара и холодна…

Совсем не сложно оседлать её…

75

Телесного, плотского (греч.).

76

Наяды (по древнегреческим представлениям) – нимфы водной стихи.

77

Давай, детка, не теряй свой шанс!

Карета грёз отправляется сейчас!

78

Метафора «Вечного Кайфа». 4:20 - кодовое время приёма марихуаны

79

Крепкий апельсиновый ликёр родом из Франции

80

Один из самых характерных односолодовых шотландских виски – любимый напиток главного героя романа

81

Игра слов. В английских пабах обычно, когда заказывают виски со льдом, говорят «on the rocks» (дословно – «на камнях»). Связано это ещё и с тем, что «rock» так же переводится как «скала», а, как известно, большинство виски Великобритании производится в регионе скалистой Шотландии. Гэбриел же, шутя, на ирландский манер, просит виски «on the hills» («на холмах»), обозначая тем самым, что льда в бокале должно быть совсем немного – более чем на две трети ниже уровня виски – как ниже холмы Ирландии суровых шотландских скал

82

Конец веселью и невинной лжи…

Конец бессмертью в пустоте ночи…

Конец...

83

Основной мотив данной композиции обыгрывается в финальной песне саундтрека к роману

84

Существует поверье, что птица, влетевшая в дом – к смерти. И то, может, всего лишь примета, но всё в этом мире происходит далеко не просто так.

85

Предчувствующие – люди, обладающие либо развивающие в себе понимание того, что мир неоднозначен и многослоен, что в нём кроме них есть другие более могущественные силы, и стремящиеся к приближению и познанию их. Однако, даже среди таковых, лишь немногие ушли далеко от простого бытия человеком

86

Аллюзия к карточной игре – покер

87

Данную главку следует понимать исключительно образно. Она – как небольшое стихотворение, описывающее то, что явилось глазам главного героя на дождливой закатной Университетской набережной у скульптур египетских сфинксов, неподалёку от Стрелки Васильевского Острова. Достаточно (впрочем, как и везде в романе) только представить – и картина предстанет пред вами во всём своём величественном великолепии, какой и увидел её Инкуб

88

Полая геометрическая фигура, похожая на солнечные часы.

89

Горный камень близкий к граниту, родом из Египта

90

Аллегория, призванная показать разнообразие оттенков красного цвета

91

Прилагательное, образованное от названия камня кахолонг. Допустимые синонимы: затуманенный, непрозрачный – каким чаще всего и бывает петербургское небо

92

Ко´да - Финал, окончание (муз. терминология).

93

Вещество, являющееся основным компонентом натурального абсента, способное сильно воздействовать на человеческую психику.

94

Согласно британской легенде о Тристане и Изольде, умирающий Тристан ждал свою возлюбленную на корабле с белыми парусами. Но он был обманут, и, поверив, что паруса на корабле – чёрные, почил, не дождавшись любимой. Два цвета: белый и чёрный – знаменуют надежду и поражение. Поражение способно принести смерть, но за ней – возможно прозрение

95

Безумная страсть (итал.)

96

По древнегреческим представлениям – одна из трёх Мойр (богинь судеб). Неумолимая, неотвратимая участь; перерезающая жизненную нить

97

Читается в ритме танго. Представляется в стихотворных образах у кромки беснующихся вод Невы на спуске Стрелки Васильевского Острова

98

Кабинет редкостей (нем.), музей Петербурга, наиболее известный своей коллекцией анатомических редкостей и аномалий.

99

Следственный изолятор, тюрьма Города

100

Крепкий алкогольный напиток, изготовленный путём дистилляции преимущественно из виноградного вина. Сокращение от brandewijn – «огненная вода» (с нидерл.)

101

Дворец «Монплезир» - сердце Петергофа. Именно здесь, на другой стороне Финского залива, в парке фонтанов, по красоте даже превосходящем французский Версаль, случилось продолжиться этой истории

102

Моё удовольствие (фр.)

103

Charles des Magnes – от французского оборота «faire Charlemagne», использующегося в случаях, когда хитрый игрок вовремя выходит из игры с выигрышем в кармане (оставаясь при своём, не позволяя никому отыграться).

104

Читать: «девушка, столь прекрасная, что её следует называть богиней».

105

Крепкие алкогольные напитки в представлении автора – сродни метафоре «жидкого пламени». Они – дрова камина сердца и души, спички костра энергии – сами по себе уже являются синонимами жаркого, горячего огня.

106

Позёр (фр.). Гэбриел произносит это слово именно по-французски, намеренно коверкая свою строгую английскую речь, небрежно пародируя интонацию собеседника.

107

Аргентинский музыкант и композитор второй половины двадцатого столетия, чьи сочинения в корне перевернули традиционное танго, соединив в нём элементы джаза и классической музыки. Здесь «оркестр Пьяцоллы» выступает как сложная составная аллегория танго Скарамуша и Коломбины, свидетелем которого читатель выступил в конце первой части романа

108

Аллюзия к герою романа Достоевского «Преступление и Наказание» Родиону Раскольникову, прятавшему в поле плаща топор. Действие означенного романа так же происходит в Санкт-Петербурге

109

Loire (фр.) – самая длинная и невероятно красивая река Франции.

110

Человек, больной альбинизмом - врождённым отсутствием пигментации кожи, волос, радужной оболочки глаз. Дословно «альбинос» – слаборазвитый, лысый, абсолютно белый.

111

Последователи инквизиции считали еретиками всех, кто хоть как-то отличался (внешне или внутренне) от приемлемых обществом норм, будь то настоящая ведьма или неполноценный горбун, приверженец другой веры или просто неподобающе одетый (читай вызывающе) индивид

112

Разновидность позиции мата в шахматах, в которой все поля вокруг атакованного короля свободны от любых фигур и пешек.

113

Слуга, лакей, подданный (фр. valet)

114

Принудительный постой войск в домах гугенотов, применявшийся французским правительством в конце 17го века (по данным историков) в целях принуждения протестантов к переходу в католичество. В контексте – облавы с целью пресечения распространения еретической веры.

115

Протестанты - сторонники кальвинизма - во Франции XVI - XVIII вв., преследовавшиеся католической церковью и правительством.

116

Извращенцев (фр.)

117

Обыгрывается выражение «ловить на живца».

118

Rosarium – венок из роз (лат.). Традиционные католические чётки, а также молитва, читаемая по этим чёткам.

119

Исполненный излишней взволнованности, воодушевлённости и высокопарности тон.

120

Настольная игра для двух человек, первоначально появившаяся в Великобритании, суть которой заключается в том, чтобы заполнить игровое поле большим количеством фишек, чем соперник. Чёрные и белые фишки «съедают» друг друга по принципу шашек (но не только по диагоналям), меняя цвет «съеденных» на противоположный. Здесь Шарль предлагает собственный вариант игры на шахматном поле.

121

Личное правило самого Шарля де Мана. Быть может, именно оно способно лучше всего объяснить утверждение вампира о том, что «он никогда не проигрывает».

122

Гурман (фр.)

123

Там же расположен королевский замок Амбуаз (фр. chateau d'Amboise).

124

Аллегория, связанная с четвёртым этапом алхимического деяния, заключающемся в достижении просветлённого сознания, слияния духа и материи, создании философского камня. Здесь используется для придания эзотерического, сакрального ощущения – в качестве гиперболы способностей ведьмы Делирии.

125

Изумрудно-зелёный французский ликёр на основе сложной, держащейся в строгом секрете, композиции ароматных, пряных и лекарственных трав.

126

Делирий – бред, помешательство, сопровождающееся галлюцинациями, двигательным возбуждением с потерей ориентации, часто являющееся следствием инфекционных и психических болезней. Представьте, что причиной подобного может оказаться всего лишь женщина – хоть и ведьма.

127

Кальян - курительный прибор, распространённый в странах Азии и Африки, в котором табачный дым очищается, проходя через воду.

128

Андерсен, Ганс Кристиан, датский писатель, известный своими сказками. Здесь используется в качестве имени нарицательного

129

Фтор (phthoros – гибель; греч.) – бесцветный газ с едким запахом.

130

Бастет (или Баст) – древнеегипетская богиня радости, веселья и любви, женской красоты, плодородия и домашнего очага, которая изображалась в виде кошки или женщины с головой кошки. Здесь – аллегория кошки.

131

Систр – древнеегипетский музыкальный инструмент, напоминающий погремушку, использовавшийся в ритуальных религиозных обрядах.

132

В контексте: tres petite - ещё только детьми (фр.)

133

Шапель (фр. - часовня, капелла) - искусственная руина в готическом стиле, расположенная на территории Александровского парка в городе Пушкин (так же Царское Село), Санкт-Петербург.

134

Мурлычет, воркует, мяукает

Крошка Алиса…

Развеет кошмарные грёзы

И раны залижет…

Спи тихо на тёплых коленях,

Мой милый ребёнок

Никто не отнимет тебя у меня,

Мой котёнок…

(Оригинальная колыбельная песня, в которой переплетаются французский и английский языки. Исполняется отрывисто, слегка мурчащим, ласкающим тоном. Далее следует адаптированный по смыслу перевод. Полная версия «кошачьей колыбельной» - в конце главки.)

135

Восточный сосуд для питья в виде круглой, расширяющейся кверху чашки без ручки.

136

В живописи и графике: распределение различных по яркости цветов и оттенков, светлых и тёмных штрихов.

137

Куртуазная литература – придворно-рыцарское направление в европейском литературном творчестве XII-XIV вв.

138

Банши (англ. banshee от ирл. bean si или bean sidhe) – женщина, которая, согласно поверьям, является возле дома обречённого на смерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок. Здесь используется как аллегория, описывающая внешний облик и поведение вошедшей в комнату Марии.

139

Древнегреческая богиня кошмаров, мрака, ночи, тёмной стороны луны.

140

В европейской мифологии: злой дух, воплощение ночного кошмара (франц. cauchemar, от mare, староангл.). Мары крадут дыхание человека – его жизнь – по ночам. В средние века ассоциировались с инкубами и суккубами.

141

Украшение с выпуклой резьбой из слоистого разноцветного камня или раковины. На камеях чаще всего изображаются женские лики (силуэты, профили). Здесь кошка словно становится силуэтом камеи, основой которой служит сама луна. Мэлис, героиня романа, носит такую камею на шее, на чёрной бархатной ленте.

142

В Древнем Египте кошка почиталась священным животным. Человек сбривал брови в знак скорби по её смерти

143

M.Alice (созвучно с malice - злой умысел, фр.) – в оригинале. Литера «M» – вот, что оставила перерождённая Алиса от своего прошлого и загадочного рода Риддельмар (Riddelmar – мрачная тайна). В глубине души, она сама расшифровывает своё новое имя как Mar Alice (Тёмная или Проклятая Алиса). Но автор предполагает, что «M» – ещё и осколочек памяти о Марии, дорогой, хоть и строгой матери, ради которой дедушка Ганц отдал свою душу, положив начало конца родового проклятия. Это проклятие когда-то давно накликал любитель беспорядочных связей Генрик Риддельмар, не ведая, что одной из соблазнённых им женщин, могла оказаться нечеловеческая, мстительная, чёрная Мара, безумно влюбившаяся в него.

144

Мурлычет, воркует, мяукает

Крошка Алиса…

Развеет кошмарные грёзы

И раны залижет…

Спи тихо на тёплых коленях,

Мой милый ребёнок

Никто не отнимет тебя у меня,

Мой котёнок…

Мурлычет, воркует, мяукает

Крошка Алиса…

Развеет кошмарные грёзы

И раны залижет…

Не бойся, никто не обидит тебя,

Мой ребёнок

Никто не отнимет тебя у меня,

Мой котёнок…

Мурлычет, воркует, мяукает

Крошка Алиса…

Развеет кошмарные грёзы

И раны залижет…

Ты вырастешь кошкой красивой,

Мой милый ребёнок

Никто не отнимет тебя у меня,

Мой котёнок…

Мурлычет, воркует, мяукает

Крошка Алиса…

Развеет кошмарные грёзы

И раны залижет…

Рассеется проклятой ночи

Губительный морок

Никто не отнимет тебя у меня,

Мой котёнок…

145

Струнный щипковый музыкальный инструмент (гитарного плана) с овальным корпусом лютневого семейства.

146

Испанский костюм, распространённый в 18-19 веках, включающий три главных элемента: короткий пиджак, короткая жилетка и облегающие штаны.

147

Испанский народный танец, обычно исполняемый под аккомпанемент гитары и кастаньет

148

Лемур (lemur, лат.) – душа умершего (по древнеримским представлениям).

149

Отсылка к цитате одного из героев фильма Джима Джармуша «Кофе и сигареты», звучащей как: «Кофе и сигареты – это комбинация».

150

Композиция британской арт/психоделик/рок группы Pink Floyd, посвящённая её бывшему участнику (одному из основателей) Сиду Баррету.

151

Игра слов. Fey (обречённый, умирающий, шотл.) – так пишется фамилия Доминика, что идентично по звучанию слову fay (фея, англ.)

152

Шотландский народный духовой музыкальный инструмент. Примечательно, что в Шотландии даже проводятся соревнования на определение самого быстрого и искусного волынщика, что делает сравнение навыков убийцы с игрой на волынке ещё более неслучайным.

153

Мифическое существо в виде белого коня с одним рогом, выходящим изо лба. Символизирует чистоту и целомудрие. Является символом Шотландии.

154

Здесь – молитвы, заговоры, гипнотические бормотания.

155

Отсылка к легендам о големах – искусственных существах, слугах колдунов и алхимиков, оживлённых с помощью магии. Одна из них рассказывает о том, что голема можно оживить, начертав на его груди слово Amaeth (истина, древнееврейский). Это происходит из верований каббалистических евреев в то, что Истина – есть Бог, и всё живое из неё происходит. Остановить же ожившего голема можно лишь стерев первую букву магического слова, чтобы получилось Maeth (смерть, древнеевр.)

156

Категория в кинематографе, включающая в себя некоммерческие, самостоятельно сделанные фильмы-самовыражения, выделяющиеся использованием нестандартных образов, аллегорий, философских концепций и глубокомысленных, часто неоднозначных реплик, направленных на внимание интеллектуально-развитого зрителя с целью предложить ему загадку, которую будет интересно разгадать, мысль, которую будет интересно понять, мнение, которое будет интересно послушать, или образы, побуждающие их представлять.

157

Отсылка к финальным кадрам фильма Джармуша «Мертвец».

158

Lillian Moon (ориг.)

159

Северная Пальмира – поэтическое название Санкт-Петербурга (по имени знаменитого древнего города в Сирии).

160

Здесь – смесь, вкусовое сочетание.

161

«За пороги дверей восприятия»; «в дальние закоулки бессознательного»; «к богу на оргию ангелов».

162

Дружище! (мекс.)

163

Дословный перевод Гэбриела Ластморта. Оригинал: Ciego Fatum (исп./лат.).

164

Термин «эффект бабочки» полагает, что незначительное влияние на систему может иметь большие и непредсказуемые эффекты где-нибудь в другом месте и в другое время. К примеру: взмах крыльев мотылька над Атлантикой способен вызвать ураган в Тихом океане.

165

«Stairway to Heaven» - одна из самых известных композиций британской рок-группы Led Zeppelin, наиболее популярная среди большинства гитаристов.

166

Мексиканская шестиструнная бас-гитара достаточно крупных размеров.

167

Традиционный напиток мексиканцев – текила – делается из сока кактуса голубой агавы; а жареных кузнечиков они едят примерно как семечки. И это далеко не все любопытные странности Мексики.

168

Здесь: небольшие конфеты-таблетки (пилюли) чёрного цвета со специфическим (пряно-вяжущем, солоноватым, но освежающим) вкусом, изготовляющиеся из корня солодки (лакрицы), иногда с добавлением аниса (или бадьяна) и древесного угля.

169

Аллегория. Колёса – таблетки, содержащие наркотические вещества (нарк. сленг).

170

72 Смысловая перефразировка двух первых строф песни «Лестница в Небо» в контексте данной главки.

171

Кружевные или кисейные оборки на груди или у ворота сорочек, платьев, блузок (в европейском костюме 18-19вв.)

172

Ежедневная газета, наподобие британской The Times.

173

В данном предложении имена известных правителей, живших в разные века (например, Елизавета I, Николай II), используются для дополнительного акцента внимания читателя на вневременном существовании мира Видящих, бессмертных (в сравнении с людьми) сущностей. Автор предполагает, что мир настоящий, развивающийся согласно человеческим законам (в котором сейчас «21й век высоких технологий») существует одновременном с миром Ока (охватывающим Европу, в своей основе), находящимся в пределе 17-19 веков. Подобная разница обусловлена тем, что у Видящих (как и Предвидящих) сильнее развиты потребности эстетические, нежели практические («поработившие» современных людей).

174

Отсылка к стихотворению английского поэта Уильяма Блейка The Garden of Love.

175

Отсылка к роману немецко-швейцарского автора Германа Гёссе «Степной Волк».

176

Аромат айлейских морей – аллегорическое сочетание, образованное от названия шотландского о-ва Айла (Islay), в контексте обозначающее ярко-выраженный торфянистый запах терпкого, пропитанного морским воздухом, виски.

177

В средневековых поверьях и магии - дух, стихия огня.

178

Под октавой паучьих крещений - сложная аллегория, смысл которой, однако, предельно прост: под паутиной. В данном контексте октава (стихотворная строфа из восьми строк, в которой первые шесть стихов объединены двумя перекрестными рифмами, а два последних стиха - смежной рифмой) является аллегорией самой паутины, а паучьи крещения – ритуала, действий, которые совершил паук для её (паутины) сплетения.

179

Совокупления (coitus, лат.)

180

Аллюзия к композитору Людвигу Ван Бетховену, которого многие в его время считали безумным, особенно в конце его жизни

181

Отсылка к одноименному стихотворению автора.

182

La Bodeguita del Medio (уютный подвал в центре мира, исп., адапт.) – культовый бар-ресторан в кубинском городе Гавана, где выпил свой первый мохито американский писатель Эрнест Хемингуэй.

183

Отсылка к поэме английского поэта Джона Китса «Ламия». Согласно древнегреческому мифу, Ламия, дочь Посейдона, была возлюбленной Зевса, чем прогневала Геру, которая обратила её в змею.

184

Материал, из которого делаются чаши большинства курительных трубок.

185

Adagio (итал.) – медленный, протяжный темп или музыкальное произведение, исполняемое в таком темпе.

186

Музыкальная форма, основанная на многократном повторении главной темы, чередующейся с побочными. Здесь (и образы далее) – аллегория многократно повторяющегося сладострастного сексуального акта.

187

Бледна ли от томления?

Цепляешься за вороты небес,

Теряешься в мгновении

Рождающихся звёзд – тоскливых грез –

Всегда меняешься, как око, что грустит,

Не обретя объекта вожделения...

Бледна ли от бесчувствия?

Укрывшаяся атласом ночей,

Загадочно беспутная,

Раскачиваешь месяца постель,

А я смотрю... сорвать желаю шаль!

И наготы твоей испить затмение…

Спустись ко мне…

Клубком кошачьей нежности

Скатись… по серебру звенящих струн

В открытое окно скользни,

Мурчащая…

Пригрею… украду своим крылом

меловое томленье

И бесчувствие…

Одна – среди бесцветных городов –

Рисуешь страсти,

Дочь пиковых снов,

Ты ли, как я – горящая душа,

Не знавшая тепла прикосновения?

(Английский оригинал стихотворения – доработанный автором вариант наброска английского поэта Перси Биши Шелли, которым была написана только первая строфа (цитированная без изменений). В данной сцене Гэбриел мысленно слагает эти строки, вдохновлённый очарованием Луны и обжигающих душу «кошачьих» оргазмов.)

188

В этой сцене Мэлис (если читатель ещё не понял, о какой «кошке» шла речь) все свои фразы говорит на родном – французском языке. Гэбриел же отвечает на привычном британском наречии. Две индивидуальности, два разных мира, но близких, понимающих друг друга как будто без слов.

189

Амаретто – горько-сладкий миндальный ликёр. Таким вкусом и запахом Инкубу запомнилась Мэлис. Неслучайно, ведь именно подобные пряно-конфетные ароматы она выбирает в качестве любимых духов.

190

Младший партнёр среди пересечений исчезает

Мой прихоти демоница

Дамы и одинокие Адские

Ты так меня - никогда не умирает блеск

Это не находит предмет стоит его постоянство?

191

Михайловский замок в Санкт-Петербурге, известный (кроме прочего) тем, что покрашен в цвет перчатки фаворитки императора Павла I (по другой версии – это традиционный цвет мальтийского ордена).

192

Отсылка к сатирической притче английского писателя-публициста Джорджа Оруэлла «Скотный Двор».

193

Мой глупыш! (итал.)

194

Далее автор описывает сцену-воспоминание барона Кёля, события которой происходили после танго Гэбриела и Иоланды (на Стрелке Васильевского о-ва) глубокой ночью перед шестым днём романа.

195

Отсылка к символистическому Ордену Масонов и его предположительной связи со многими таинственными местами Санкт-Петербурга.

196

Мифическое существо с телом льва, головой человека, и хвостом скорпиона.

197

Лотофаги (поедающие лотосы, греч.) – по древнегреческим представлениям народ, живший на острове в Северной Африке, находившийся под властью лотоса, поедание плодов которого давало им забвение. Здесь используется в контексте существа, жаждущего вечного наслаждения

198

Елагиноостровский дворец, именуемый также Дворец Дверей (по легенде, в нём много дверей-обманок). Предполагается, что в него ведёт подземный ход из одного из расположенных неподалёку павильонов

199

Гобой – духовой инструмент, солирующий в большинстве придворных пьес Баха

200

Бдение (или «охрана колыбели») – инструмент для пыток, идея которого заключается в том, чтобы держать жертву в бодрствующем состоянии так долго, как только возможно. Пытка бессонницей и долгой мучительной болью – делает жертву похожей на марионетку в руках палача

201

Отсылка к композиции французского композитора Камиля Сен-Санса «Пляска Смерти».

202

Почти дословная цитата стихотворения автора «Я знал одну женщину».

203

Да что же я! К чертям сомнения! (фр.)

204

Кодеин - алкалоид опия. Бесцветные кристаллы горького вкуса, используется как противокашлевое лекарственное средство центрального действия, обладающее слабым наркотическим эффектом.

205

Ankhu – существо английских сказаний, руководящее каретой, собирающих мёртвых. Так же связано с древнеегипетским символом вечной жизни Анкхом.

206

Карточная интеллектуальная командная или парная игра родом из Англии.

207

Шпиль Адмиралтейства.

208

Действие сцены происходит на Улице Зодчего Росси, которая, ведёт от Александринского театра к площади Ломоносова и состоит из пяти зданий, построенных по единому проекту с единым фасадом, так что создаётся впечатление, что на каждой стороне улицы — по одному зданию. Зеркальный эффект.

Content

Корд Виллард Инкуб

Предисловие (своего рода), написанное главным героем романа.

Сторона А

Пролог

Встреча

На Мосту

I Dies

Портрет

Серебро

Насилие

II Dies

Контур Соблазна

Le Dessert

Кукла

Закат

Смерть

III Dies

Похороны

Харон

Рассвет

IV Dies

Портрет

Чума

V Dies

Жизнь

Мастер

Сломанные Крылья

Фаталист

Галереи Рубиновых Слёз

Танго Горящих Теней

Музыка Страсти

Сторона В

VI Dies

Монплезир

Алиса

Безмолвные воды

Убийца

Рельсы судьбы

Лестница в небо

Возвращение

Променады Оград

VII Dies

Музыка Страсти

Убийца Cамоубийцы

Слепой Единорог

Зеркало

Беглец

Человек и Кошка

Лунный Ноктюрн

IX Dies

Камера Пыток

На Мосту

Портрет

Мир Поющей Чумы

На полпути к небу

За стёклами серых дождей

Званый ужин Кривых Отражений

Эпилог

Примечания