Дениз Робинс

Покинутая женщина

Часть первая

1

Холодным ноябрьским днем, в четыре часа после полудня, нажимая кнопку звонка в мастерской Стивена Байста, она знала, что пришла сюда в последний раз.

Больше она никогда не навестит его.

Она так часто бывала здесь, что ей было знакомо все от входной двери и вверх по всей лестнице (Стивен жил на самом верху и до него было ровно сто десять ступенек). Все здесь ветхое и грязное. Переделанный дом в захудалом Глочестер-роуд. Краска на двери облупилась, стекло было разбито и его заклеили коричневой бумагой. Ивонна вспомнила ту ночь, когда разбили стекло. Одну из многих веселых, счастливых ночей, которую она провела здесь с другими учениками Академии Художеств, у Стивена — самого старшего и талантливого из них.

Три года Ивонна посещала те же классы и лекции, что и Стивен. Учащиеся Академии были дружны и довольно часто проводили время вместе, навещали друг друга. Некоторые, как например, Ивонна и Марджори Шо, жили с родителями. Близняшки Ноэль и Эвелин Тернеры делили квартиру неподалеку от Стивена. Джеффри Хорланд и его жена, оба художники и молодожены, имели домик в Южном Кенсингтоне. Каждый по очереди устраивал вечеринки… Пиво, бутерброды или сосиски… Никто не ожидал большего, никто и не мог большего предоставить. Им было не до питания, надо было копить гроши на дорогие художественные материалы. Краски, кисти, холсты и рамы были в эти времена отнюдь не дешевы.

Стивен был самым обеспеченным среди них, но всегда казался самым бедным. Большинству из них было двадцать с хвостиком, ему же все двадцать восемь. Он прослужил во флоте все пять лет войны и был демобилизован с благодарностью три года назад после того, как с легким ранением пролежал месяц в госпитале. С тех пор он вел жизнь, к которой всегда стремился: жизнь художника. Стивен всегда хотел рисовать. Ивонна, да и все остальные, знала, что он отмечен талантом. Эту искру гениальности не смогла заглушить даже военная служба и несколько отвратительных эпизодов на подводной лодке.

Но у Стивена еще не было возможности сделать имя. Он все еще учился, хотя, по мнению Ивонны, он мог бы сам уже учить своих преподавателей.

Чтобы заработать на жизнь, Стивену приходилось выполнять коммерческие работы: иллюстрации и обложки для книг. Он же хотел стать портретистом и писал всех девочек на своем курсе. Когда они не работали, то охотно позировали. Все хотели, чтобы Стивен написал их портрет. А Ивонна позировала ему больше, чем кто-либо. И все об этом знали. Стивен нашел в ней идеальную для себя модель. Она была девушкой его «типа». Стройная, в стиле Россети, с молочной кожей, рыжевато-каштановыми волосами, высокими скулами, большими прозрачными глазами и нежным, задумчивым выражением. Стивен утверждал, что у Ивонны самые красивые руки, которые он когда-либо видел у женщины. Поэтому не только он, но и другие однокурсники по очереди рисовали длинные, хорошо сложенные руки Ивонны с совершенными овальными ногтями.

Сама Ивонна не бралась за масло. Акварели… изящно написанные пейзажи нескольких старых красивых скверов и улиц Лондона, с огромным вниманием к деталям — вот ее пристрастие. Девушка не слишком верила в свои способности, но обожала живопись. Она поглощала всю ее жизнь.

В Академии говорили, что Ивонна подает надежды. Стивен утверждал то же самое. Это было самое большое поощрение. Конечно же, Стивен был влюблен в нее. Это знали все, и Ивонна тоже. И поэтому-то все было так трудно и печально, ибо она собиралась выйти замуж за другого. Стивен и ее искусство, ее старые друзья, ее старая жизнь должны отныне отойти на второй план. Ивонна выбрала для себя новую, совершенно иную жизнь.

И теперь ей предстоял прощальный визит к Стивену. Девушка вышла из своего дома на Хэмпстед в хорошем настроении и с уверенностью в своей твердости. Она знала, что встретит сопротивление Стивена. Она уже видела это со стороны своих друзей, которые откровенно сказали ей, что она делает ужасную ошибку и избрала не того человека. Но Ивонна приготовилась стоять на своем и защищать свое решение. И когда она ехала в автобусе к Бромптон Роуд, обдумала все, что скажет Стивену, сформулировала аргументы, которыми убедит его в своей правоте.

Но, когда она нажала кнопку звонка у столь знакомой ей двери, непоколебимость и уверенность несколько покинули ее. Все будет не так просто. Ивонна поняла это, когда вчера вечером сообщила Стивену о своей помолвке с Форбсом Джеффертоном.

Стивен был потрясен.

Ей пришлось позвонить дважды, прежде чем Стивен подошел к двери. Затем он широко распахнул ее, едва взглянул на нее, повернулся и довольно грубо пошел обратно в мастерскую, держа в одной руке палитру, а в другой кисть.

— Я как раз кое-что нащупал. Ты извинишь меня, я на минутку? — проговорил он.

— Разумеется, — ответила Ивонна.

Но когда девушка закрывала за собой дверь, настроение ее еще больше испортилось. Она вошла в комнату, в которой Стивен и работал, и спал, и ел.

Ивонна никогда не видела его таким неряшливым. И все же ее сердце дрогнуло, когда она глянула на его высокую фигуру, слишком тощую и чуточку ссутуленную. На нем были очки в роговой оправе, через которые он смотрел на свою картину. Его темные, жесткие волосы у концов загибались вверх. Вот, думала Ивонна, здесь стоит Стивен, художник… милый, взвинченный, высоко интеллигентный человек, до безумия любящий все красивое, пристрастный ко всему художественному и недолюбливающий условности, мелочность, а в особенности дисциплину.

Как ей будет его недоставать. Раз или два за последнее лето его ласки и поцелуи возбудили в Ивонне ответное желание, испугавшее ее своей силой. Но она ни разу не потеряла контроль над собой. Она не разделяла взгляды Стивена на брак, легкое отношение к тому, что в викторианскую эпоху называлось «грехом». Она была воспитана в традиционной семье, и хотя сама была художницей, уважала строгие границы морали!

Стивен по-прежнему не обращал на нее внимания. Ивонна робко подошла к нему и заглянула через плечо. Это был портрет Пэтси, дочки привратника, живущего на первом этаже. Девятилетняя девочка с удивительно светло-голубыми глазами и дикими джунглями кудряшек, словно вырезанными из черного дерева. У нее было обаяние эльфа — грязного и озорного. Стивен схватил всю ее проказливость и красоту, взявшихся Бог весть откуда. Отец девочки был пьяницей, а ирландка мать — неряхой. Но портрет был просто потрясающ. Ивонна забыла вдруг все свои печали. Все, что в ней было от художницы, вдруг заговорило острым предчувствием.

— О, Стивен, просто восхитительно. Это будет лучшая вещь на твоей выставке.

Стивен не обернулся к ней, чтобы ответить, но девушка видела, как он слегка приподнял плечо, макнул кисть в бутыль с пиненом, вытер ее о тряпочку и, сделав шаг назад, наскочил на Ивонну.

Стивен извинился, все еще не глядя на нее и не отрываясь от портрета.

Сердце Ивонны вдруг сильно застучало, бледные щеки порозовели и она возмущенно заговорила:

— Нельзя ли зажечь огонь, здесь ледяной холод. Я замерзла.

Стивен обернулся и посмотрел на нее. А потом, поклонившись, с преувеличенной вежливостью ответил:

— Прошу прощения, но я не чувствую холода. Но если вам угодно, я сейчас же затоплю.

Он снял очки, порылся в кармане и вытащил две банкноты в полкроны и одну десятишиллинговую. Затем чертыхнулся себе под нос.

Ивонна сразу же нашла свою сумочку и выудила шиллинг.

— У меня есть один, Стивен.

Он взял деньги и затем сунул ей полкроны. Ивонна пыталась вернуть монету.

— Не беспокойся, пожалуйста, мне не нужна сдача.

Стивен отказался взять у нее монету и положил шиллинг в счетчик.

— Возьми шиллинг и шестипенсовик и отдай беднякам, когда пойдешь в воскресенье в церковь, — иронически проговорил он, поднося спичку и зажигая газовый камин, который тут же шумно зашипел. — Боюсь, что я сегодня не слишком гостеприимен, — добавил он. — Скоро я поставлю чайник. А вот перекусить у меня нечего. Ты не возражаешь?

Ивонна закусила губу и скривилась, словно собиралась заплакать. Она проговорила:

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь о церкви?

Стивен сунул руки в карманы и угрюмо посмотрел на нее.

— Я полагаю, ты теперь будешь регулярно посещать церковь, раз уж ты решила порвать все связи с языческим миром искусства и стать высоко респектабельной женой офицера Его Величества.

Ивонна глотнула воздух.

— Ты недоволен, Стивен?

— Несомненно. Не могу сказать, что я от этого в восторге.

— И все-таки, почему мир искусства должен быть языческим? Разве нет художников, которые посещают церковь?

Стивен рассмеялся, но смех его был горьким.

— Деточка, не надо анализировать. Я не собираюсь вступать с тобой в дебаты на тему: «Должен ли художник ходить в церковь?»

— Нет, ты просто хочешь нагрубить, — ответила девушка.

— Извини, — кратко проговорил он.

Ивонна боролась с желанием заплакать. Она не знала, что Стивен мог быть таким недобрым. И все же, пока ее наполненные слезами глаза с упреком смотрели сквозь длинные шелковистые ресницы, она вдруг заметила, какой болезненный вид был у Стивена.

Стивен Байст никогда не был красивым в общепринятом смысле. Слишком худой и угловатый, с крупным носом и большим, сардонически скривленным ртом. Только светло-карие глаза его были примечательны — необычайно большие и блестящие. Казалось, что они обладают почти устрашающей силой проникать вглубь людей и вещей.

Увидев, как сильно изменился Стивен, Ивонна смягчилась. Ей пришло в голову, что он болен, потому что несчастен. Удар от новости, которую она ему вчера вечером сообщила, оказался сильнее, чем она предполагала.

Ивонна стояла, глядя на него сквозь туман слез, и чувствовала себя чуть-чуть испуганной.

— Ой, Стивен, — проговорила она вдруг с дрожью. — Ты очень зол на меня?

Он стиснул зубы, затем нелепо улыбнулся.

— Что за глупый вопрос, Ивонна? Почему я должен быть зол. Разве кто-нибудь злится на извержение вулкана или приливную волну, или торнадо? Зол — это не то слово. Нет, я не зол на тебя, я просто глубоко потрясен, вот и все.

Девушка покраснела до корней волос и испуганно глянула на него.

— Почему потрясен?

Стивен снова засмеялся.

— Да, я не то сказал. Почему действительно я должен быть «потрясен»? Еще одно дурацкое слово, почти такое же неуместное, как и «зол». Нельзя быть потрясенным вулканом, приливом или торнадо. Просто получаешь страшный удар, который выбивает из равновесия. Я чуточку вне себя. Вероятно, поэтому я такой несговорчивый. Ты выглядишь чуточку озябшей, дорогая. Иди погрей руки у камина, пока я сварганю тебе чай.

Слезы высохли на ресницах девушки, его ледяная злоба и враждебность свели на нет возникшую было жалость. Она окинула его пустым взглядом, прошла к камину, опустилась перед ним на колени и протянула руки к красному, испускаемому из разбитой решетки, теплу.

Какое-то мгновение Стивен Байст стоял неподвижно, оглядывая ее голодным, мучительным взглядом. Как художник он восхищался редкой красотой этих длинных, тонких пальцев, казавшихся почти прозрачными на фоне огня. Одновременно он уловил блеск нового кольца на левой руке. Сдержанный брильянтик. Вероятно, подарок Форбса Джеффертона при помолвке.

В нем вспыхнула и целиком им завладела почти дикарская ревность, и он испугался, испугался, что метнется вперед, повалит стоящую на коленях девушку, запутает свои пальцы в эти пылающие каштановые волосы, распавшиеся роскошными завитками по ее плечам, и задушит ее… выжав жизнь из этой длинной, стройной шеи, которую так часто рисовал и которой любовался.

Стивен вспомнил, как однажды сказал ей:

— У тебя, миленькая, шея, которые любили во времена Тюдоров. Шейка вроде той, что была у Анны Болейн. Я легко могу ее представить лежащей на плахе палача.

Ивонна смеялась, вздрагивала и говорила, чтобы он не был таким противным. Стивен смеялся, затем целовал и с нежностью гладил прекрасную лебединую шею. Но это никогда уже не повторится. Никогда больше он не будет смеяться с ней, и рисовать ее, критиковать ее акварели, обладающие некоторыми достоинствами, хотя за ними и не чувствовалось особого таланта. Ивонна, на его взгляд, могла бы развить свои способности, если бы больше трудилась.

А теперь она выходит замуж. После звонка Ивонны к нему заходила Марджори. Она была лучшей подругой Ивонны и считала, что та свихнулась. Ивонна всего месяц назад встретила этого Форбса у какого-то своего кузена, который служил в армии и служил под началом у Форбса. Форбс был кадровым… он только что получил свое майорство, ему было тридцать, и он отважно прошел всю войну, заслужив целый ряд медалей. Во время английской кампании с Роммелем его ранило в правую руку.

Ивонна свихнулась, сказала Марджори, если считает, что может счастливо выйти за армейского офицера. У нее не тот характер, чтобы шататься по империи вслед за флагом и вести гарнизонную жизнь в армейских поселках. Жить среди людей, которые, за редким исключением, интересуются только армией, повышением по службе, пенсиями и спортивными играми. Никакой живописи. Такое существование и в такой компании очень скоро надоест ей до смерти. Она слишком интеллигентна и чувствительна. Что же касается самого жениха, то Марджори встречала его у Ивонны и описала как «весьма приятного истинно английского офицера». Однако он выглядел очень мило и Марга решила, что у него есть личные средства. Он был сыном генерала с армейскими традициями в семье.

Стивен притянул Ивонну к себе и прижался лицом к ее сладко пахнущим волнистым волосам.

— Ивонна, Ивонна, — шептал он ее имя.

Девушка сразу растаяла и позволила обнять себя, она прижалась к Стивену и ласкала его грубые волосы своими длинными нежными руками.

— О, Стивен, дорогой, прости меня. Давай останемся друзьями, ну пожалуйста, Стивен.

«Друзья» было словно холодный душ на вспыхнувшую в нем страсть. Он выпустил Ивонну, не поцеловав ее, повернулся и пошел на кухню.

— Я лучше поставлю чайник, — резко бросил он через плечо.

Ивонне стало жарко, и она почувствовала замешательство, так как не знала: ни что сказать, ни что сделать, и чуть всхлипнула. Она испугалась за Стивена. Ей действительно не хотелось терять его дружбу, но это было мало реально, а может быть, и вовсе невозможно. Стивен так тяжело воспринял ее помолвку… гораздо хуже, чем Ивонна предполагала. И все же, вытирая слезы и усаживаясь перед газовым камином, дрожа от холода и волнения, она почувствовала, как ее жалость и глубокое сочувствие Стивену сменились чувством обиды.

Он как собака на сене. Сам не хочет жениться и не желает позволить этого другому. Так нечестно. Несколько месяцев назад, даже меньше Ивонна была так влюблена в него. Она с радостью вышла бы за него с согласия своих родителей или без него. Но он хотел получить свое без этого, но не смог. И вот результат — она влюбилась в другого. Форбс был полной противоположностью Стивену — солдат до мозга костей, ухоженный, красивый, ловкий и абсолютно нормальный.

Слезы на ресницах высохли, и девушка снова успокоилась. Она сидела и крутила брильянтик, думая о Форбсе, о том, какой он хороший и добрый и, главное, потрясающе надежный. Мама и папа обожают его. Мамочка сказала, что таких, как он, — один на миллион и, хотя и жалко, что он в армии и у нее, Ивонны, не будет постоянного дома, в пользу этого брака все же говорит многое: муж с положением и поддержкой. Она никогда не хотела, чтобы Ивонна была связана с «богемщиной» и всегда сожалела о ее увлечении живописью и годах, потраченных на обучение в Академии Художеств.

Теперь с этим было покончено. Появление в ее жизни Форбса Джеффертона полностью изменило ее.

Она сидела тихая, раздумывая, пока Стивен готовил чай.

2

Их чаепитие подходило к концу. Стивен выпил две чашки и съел толстый ломоть хлеба с сыром, жадно проглотив его, словно умирал с голоду. И не смотрел на Ивонну.

Она оглядывала студию, знакомые картины на стенах, большей частью написанные маслом портреты. Немногие карандашные наброски, пришпиленные к стенам. Над камином блестящая пастель головы девочки, выполненная прямо на побелке стены. Ивонна вспомнила тот день, когда Стивен написал ее, и как она сказала ему, очень серьезно, что когда-нибудь он будет знаменит.

Девушка глянула на стоящий в углу диван-кровать, покрытый куском флорентийской парчи, купленной в момент случайного процветания. Над кроватью висела акварель Ивонны. Это была одна из самых удачных ее работ, и девушка подарила ее Стивену на день рождения. С легкой болью Ивонна вспомнила, что через месяц будет его двадцать девятый день рождения, а ее здесь в этот раз уже не будет. Ей еще не верилось, что после двух лет таких тесных отношений она навсегда расстается со Стивеном.

Около двери стояло радио, маленькое, но хорошее. Стивен любил музыку, и ему нравились симфонические концерты. Ивонна часто наслаждалась, слушая их вместе с ним.

Сегодня она говорит всему этому прощай. Ивонна еще не понимала какой пустой станет ее жизнь, ведь в ее будущем существовании с Форбсом почти не будет места для занятий искусством. В то же время в ее старой жизни и, в квартире Стивена, например, было и то, с чем она расставалась без сожаления. Ивонна так и не могла привыкнуть к грязи — замутненный фонарь, который никогда не чистился, лежащая на полу толстым слоем пыль, грязные рваные коврики. «Уборщица» Стивена нагло пренебрегала своими обязанностями. Не его вина, но это все же создавало тяжелое впечатление. Правда, в спорах с матерью Ивонна всегда защищала Стивена и ему подобных. «У них нет ни сил, ни денег, ни времени, когда можно было бы скрести и чистить. Они целиком заняты своим искусством», — говорила о своих друзьях Ивонна.

Вдруг, словно прочитав ее мысли, Стивен поставил свою чашку, зажег сигарету и заговорил:

— Извини, что я был такой свиньей, Ивонна. Мне надо было перед твоим приходом побриться и прибраться в мастерской. Миссис Бертон сегодня утром не приходила. Мне надо найти кого-нибудь другого, она очень недобросовестна.

— Все нормально, Стивен, — довольно мягко проговорила Ивонна.

— Хочешь еще чаю?

— Нет, спасибо.

Стряхнув пепел на пол, Стивен посмотрел на Ивонну полными тоски глазами.

— Ну, милая, итак, это последняя чашка, которую мы пьем вместе.

Девушка с замешательством посмотрела на него.

— О, Стивен, возможно, что последняя здесь, но полагаю, мы еще не раз выпьем вместе. То есть я хочу сказать, что это вполне возможно в другой обстановке.

— То есть я должен как-нибудь прийти в гарнизон и распить там чашечку чаю? — спросил Стивен с коротким смешком.

Ивонна вспыхнула:

— Ты не можешь оставить свою иронию?

Стивен пожевал нижнюю губу, наклонился вперед и провел пальцами по своим густым жестким волосам.

— Мне, конечно, надо сделать попытку быть вежливым.

Ивонна вздохнула.

— Неужели это так трудно?

— Очень. Перед перспективой, что ты станешь женой майора Джеффертона, я чувствую себя не только невежливым, но и нецивилизованным.

Девушка не могла удержаться, чтобы не сделать ему открытого упрека.

— Тебе бы следовало помнить, что ты сам этого хотел.

Стивен резко посмотрел на нее.

— Ты хочешь сказать, я не готов купить лицензию на кольцо?

— Да, — тихо подтвердила Ивонна.

Стивен смотрел на бледное, прекрасное лицо, чопорное выражение которого выводило его из себя. Но он не мог на нее злиться, не мог не признать правоты ее обвинения.

— Ты совершенно права, — хрипло проговорил он. — Я не предлагал тебе руку и сердце. Я был бы ужасным мужем, разбившим сердце любой женщины.

Ивонна подняла на него свои полные упрека глаза.

— Так только поэтому ты не захотел жениться на мне?

Стивен встал, подошел к камину и оперся на него.

— Это не совсем так. Но я думал о тебе. Как я тогда тебе говорил, у меня нет ничего конкретного, чтобы я мог предложить женщине. Я делаю достаточно в коммерческом мире, чтобы заработать на хлеб и покупать краски и холсты, но ты знаешь, что это не может долго продолжаться. Я хочу написать нечто лучшее и готов голодать, пока не кончу работу. Нельзя просить девушку, тем более такую, как ты, голодать вместе со мной.

— Но, если бы я стала жить с тобой вместе не вступая в брак, разве я не голодала бы так же, — с сарказмом заявила Ивонна.

Стивен повернулся к ней.

— Я никогда не предлагал тебе перебраться сюда и разделять со мной все тяготы моей жизни. Ты могла продолжать жить дома, заниматься своей работой и…

— О, понимаю, — прервала его Ивонна и встала, оправив платье, — так, чтобы у тебя не было по отношению ко мне никаких обязательств. И ты не имел бы никакой ответственности, а только меня и мою любовь, когда у тебя на это найдется время.

Стивен с отвращением посмотрел на нее.

— Почему так односторонне? Почему женщина всегда думает, что все жертвы только с ее стороны, а мужчина имеет одни привилегии? Разве любовь не взаимна? Разве получать удовольствие — не привилегия? Без обязательств для меня, я это допускаю, но и без осложнений для тебя. Мы оба оставались бы свободны и вольны жить как нам заблагорассудится, хотя и будучи любовниками.

Ивонна теребила свои тонкие пальцы. Краснела и бледнела, и, наконец, затрясла головой.

— Так не пошло бы. Я видела подобные отношения, и они были ужасны. Я полагаю, что ты счел меня «мелкой» и узколобой и, возможно, пуританкой. Может и так. Но я всегда уважала брак, если двое любят друг друга.

Стивен отвесил поясной поклон.

— Ты абсолютно права, и я далек от мысли разрушать твои убеждения.

Щеки Ивонны стали еще краснее.

— Ты сказал, когда мы это обсуждали впервые, что я должна «жить с тобой». А получив отказ, полагаю, затаил на меня обиду.

— Не обиду, но я чувствовал разочарование.

— Потому что не получил меня таким образом или потому, что я не столь широкомыслящая, как тебе хотелось бы?

— Да, меня огорчило и то, и другое.

Ивонна резко вздохнула.

— Я знала, что это безнадежно с самого начала. Пока дело не дошло до интимной близости, мы были такими хорошими друзьями. А я любила тебя, Стивен, очень любила. Это трагедия.

Он с величайшей горечью посмотрел на девушку.

— Правда любила?

— Ты сам знаешь, — проговорила она.

Стивен поднял брови.

— Возможно, так — тепленькая водичка.

— Да нет, гораздо больше и ты это знал.

Стивен стиснул зубы.

— Хорошо, я верю, что ты любила так, как ты способна любить.

— Ты полагаешь, что это весьма слабая способность? — воскликнула Ивонна. — Что я бесхребетна или труслива? Ты полагаешь, что мне следовало бы иметь храбрость, как у этой модели Пиппы Лей, которая пошла жить с твоим другом Полом Саймонсом. И посмотри, что получилось. Она бросила все, работала на него, как рабыня, стала прислугой на все руки: готовила, стирала, в общем делала все. А затем, когда он решил, что устал от нее и, как Гоген, улизнул в Южную Америку, что стало с Пиппой? Она покончила с собой. Ты помнишь, как неприятно все это было? Бедная Пиппа? Я помню, что я думала об этом тогда…

Голос Ивонны дрогнул.

— Благодарю Бога, что я не на ее месте.

Стивен уставился на кончик сигареты. Стало так темно, что они едва видели друг друга. Даже в мерцающем свете газового огня лицо Стивена казалось изможденным. Он поднялся и зажег свет. Ивонна приставила ладонь к лицу, повернулась и снова уселась. Стивен увидел, что она плачет.

Стивен почувствовал невероятную усталость, он по горло был сыт всем этим. Но он больше не был зол на нее, его наполнило презрение к самому себе. И безмерное сожаление. «Если бы я не был таким, как был, это милое создание было бы моей женой», — думал Стивен. Ивонна не была чопорной, узколобой или трусливой. Просто она оказалась врожденно целомудренной. И не ее вина, что художник в ней уступает условностям и принципам, в которых она была воспитана. Стивен хотел бы быть иным ради нее и ради самого себя. Но не мог. Он должен был рисовать, это переполняло все его существо. И пока он не достигнет вершины своих чаяний — стать хорошим художником, признанным художником, он не может быть ничьим мужем, связанным и уничтоженным обязанностями и финансовыми трудностями семейной жизни. Спустя мгновение Стивен проговорил:

— Зачем приплетать сюда Пиппу? Здесь совсем иное дело и Пол заставил ее сделать то, о чем я никогда не просил тебя… бросить все и жить со мной.

— Иногда я думаю: а не было ли это честнее? — проговорила Ивонна с горечью, которой он никогда у нее раньше не слышал.

Он сильно покраснел.

— Согласен! — яростно проговорил Стивен. — Я бесчестный и аморальный тип. Уверен, что твой жених даст тебе это почувствовать еще сильнее и даст тебе гораздо больше той дружбы, которая могла быть между нами.

— Дорогой, — мрачно заявила Ивонна. — Я вовсе не хотела тебя расстраивать.

— Ты ведешь себя, как ребенок! — огрызнулся он. — И что же ты ожидала услышать от меня? Что я предложу свои пылкие поздравления, вывешу флаги и поблагодарю тебя за то, что лишился той единственной, которую я когда-либо по-настоящему любил!

У Ивонны задрожали губы, и Стивен грубо добавил:

— Ради Бога, не реви больше.

А затем, прежде, чем она успела ответить, наклонился к ней, взял ее прекрасную руку и поднес к своим воспаленным глазам.

— Извини, ангел мой. Я так чертовски устал, что не понимаю, что говорю и веду себя отвратительно. У меня почва ушла из-под ног. Я знаю все, что ты мне скажешь. У меня был шанс, и я им не воспользовался. У тебя все права отвернуться от меня и выйти за этого милого парня. Я сам на это напросился. Но я хочу, чтобы ты поверила, что одной из многих причин моей пассивности было то, что я слишком люблю тебя, чтобы тянуть в то убожество, в котором я живу. Когда я рисую, все остальное вылетает у меня из головы, мне наплевать: чисто здесь или как в хлеву, ел я или нет. Вероятно, я не замечал бы, ела ты или нет, если бы ты была бы тут, и есть ли у тебя, что поесть. Ты не создана для такой нищеты. Может быть, когда-нибудь, я и стану богатым и знаменитым. Тогда я смог бы создать для тебя подобающую обстановку, ту, что ты заслуживаешь. Но до этого, может быть, долгий путь, а может, этого не случится никогда. Так зачем тебе ждать?

Ивонна стояла очень тихо. В ее глазах было выражение близкое к испугу. Никогда еще она не была так неуверена в себе. Ее пугало то, что сказал Стивен. Теперь ей хотелось плакать не о себе, а о нем. Она чувствовала его жгучие слезы на своей руке. Стивен — циник, гордящийся тем, что он крут и несентиментален, рыдал из-за того, что потерял ее. А ведь было время, когда она была во всю влюблена в него, когда он был началом и концом ее существования.

Просто ужасно, что все могло так обернуться. Просто невероятно, что она любит кого-то другого… кого-то столь отличающегося от Стивена. А было бы это так? Может ли она когда-нибудь так любить Форбса, как она любила Стивена, со всей опустошающей страстью разбуженной юности, тем беззаветным обожанием героя, которое она питала к нему, когда юной, неоперившейся студенткой, нашла в нем друга и учителя?

Ивонна была чуть испугана, потому что он все еще обладал способностью волновать ее, и не только вызывать жалость из-за того, что она причинила ему боль, но и давно увядшую печаль о том, что он не позволил ей разделить его жизнь.

Девушка задрожала, почувствовав навертывающиеся слезы. Она вдруг испытала неприязнь к Форбсу и поняла, что чертовски запуталась в своих эмоциональных переживаниях.

Но Ивонна ничего не сказала. Ей было нечего сказать, и ей было чуточку стыдно, что она любит Стивена недостаточно сильно, чтобы согласиться бесконечно ожидать его. Ей хотелось здорового счастья, надежной и нормальной семейной жизни, и Форбс предложил их.

И все же, по-своему, в глубине души, она все еще любила Стивена Байста…

Неожиданно Ивонна крикнула:

— Не будь таким несчастным, о, милый Стивен. Я от этого чувствую себя совершенно разбитой. Не надо!

В этом было нечто столь возвышенно эгоистичное, что задело в Стивене чувство юмора. Мимолетная слабость прошла, он поцеловал руку, которую держал, отпустил ее, встал, прошел к окрашенному зеленой краской шкафчику, вытащил носовой платок и высморкался. Затем заговорил.

— Что я за скотина! У меня нет никакого права заставлять тебя чувствовать себя разбитой. Тебе надо чувствовать себя веселой и праздничной в преддверии великолепной свадьбы. Когда она состоится?

Ивонна не ответила. Его голова опустилась. У Ивонны не было такого же чувства юмора, как у Стивена. Но ему всегда удавалось успешно отвлекать ее от мечтаний и сталкивать лицом к лицу с реальностью. Стивен был большим материалистом. Приходилось бороться с его твердостью, поэтому Ивонна постоянно ломалась первой. Ивонна любила погружаться в романтику, делать вид, будто все очень мило даже там, где ничего подобного не было. Она обладала даром фантазии. Но Стивен видел вещи такими, какими они были на самом деле, и по прошествии некоторого времени привил этот взгляд Ивонне. Она даже научилась посмеиваться над собой.

— Ни один истинный художник не удовлетворяется и не обманывается поверхностным обаянием, — говорил он. — Вот почему лучшие портретисты не просто воспроизводят лицо, являющееся маской. Они пытаются изобразить душу, скрывающуюся за этой маской.

Стивен привил Ивонне свой образ мышления, но только благодаря мощи своего влияния на нее и ее слепой веры в него. Но теперь она хотела вернуться к своим мечтам, к своему естественному состоянию, не желая вникать в суть вещей слишком глубоко и сталкиваться с неприятностями, которые часто поджидают любителей измерять глубины. Стивен говорил, что только человек, достигающий сначала каменистого дна, а потом начинающий взбираться на высочайшую вершину, находит истинную правду жизни и исступленный восторг. Но, возможно, не в первый раз думала Ивонна, у нее нет достаточных сил, чтобы нырнуть на такую глубину или подняться на такие высоты. Борьба казалась ей невыносимой. Да и с Форбсом ничего не получилось бы. Он был простым симпатичным молодым человеком, предъявившим несколько требований к ее образу мышления.

Но Ивонна была несчастна не только потому, что изменила Стивену. Она предала художника, который, как она знала, таился в ней. Ивонна представляла, что когда-нибудь наступит день, когда она устанет от легкого пути и начнет тосковать по злой сладости борьбы на стороне Стивена, какую бы цену не пришлось бы за это заплатить.

Сейчас настроение Стивена, как часто бывало, резко изменилось. В одно мгновение черное отчаяние перешло в лучезарное веселье.

Он сказал:

— Не нужно сидеть и беспокоиться обо мне, Ивонна. Ты должна быть счастливой. Я ни за что не виню тебя. За все отвечаю я. Выходи замуж за своего милого солдатика и будь счастлива, дорогая. Я даже приду и потанцую на твоей свадьбе, если мама пришлет мне приглашение. Как насчет терпения и дружбы? Да, я пожму руку жениху и буду часто приезжать к вам в гости, когда вы вернетесь из-за границы. О Боже, Ивонна — жена военного! Это просто фантастика. Но тут есть и комическая сторона. Не обижайся, если я смеюсь. Я не хочу ни над кем поиздеваться. Но это смешно, не правда ли? Такая полная, абсолютная перемена… для моей девушки. Мне нужно перестроить немного свои мысли перед тем, как я смогу привыкнуть к подобному положению дел.

Ивонна с новой обидой посмотрела на Стивена. Она предпочитала, чтобы он был таким, чтобы ей можно было разозлиться на него и обрадоваться, что ее выбор пал на Форбса… Это гораздо лучше, чем возвращение старой боли, возвращение восхищения Стивеном.

— Реальность не такая уж комичная, — произнесла Ивонна. — Хотя я признаю, что все в моей жизни изменится.

— Пойду бриться, — резко проговорил Стивен, — чтобы я напоследок не запечатлелся в твоей памяти, как грязный парень со щетиной на подбородке. Поговори со мной, пока я буду приводить себя в порядок. Расскажи мне о самом главном. Я же ничего не знаю. Я даже не знал, что ты встретилась с ним. Возможно, я даже смогу простить себе свое поведение, поскольку все происходящее вызывает настоящий шок.

Ивонна достала из сумочки портсигар. Ее нервы были на пределе. Она все еще чувствовала грусть и странную нехватку смелости, даже сознавая свою правоту, благодаря которой решилась на этот визит.

Ивонна не видела Стивена, поскольку сидела спиной к кухоньке, но слышала, как он налил в тазик воды и начал доставать бритвенные принадлежности. Вдруг ей в голову пришла мысль, как удивился бы Форбс, если бы увидел ее в такой комнате за разговором с мужчиной, бреющимся в пять часов после полудня. Конечно, Форбс не имел никакого понятия ни о Стивене, ни о ком-то другом из друзей-художников Ивонны. И не потому, что был грубым или дурно воспитанным. Форбс отличался широким кругозором, обладал чувством юмора, которое привлекло Ивонну наряду с его приятной внешностью. Но он жил в другом мире… и вырос в других условиях. И еще Форбс, благодаря своей профессии, был дисциплинированным, привыкшим к порядку человеком, всегда выглядел чистым, опрятным. Он строго осудил бы небрежный вид Стивена. Его возмутила бы эта запыленная мастерская. И Форбс ничего не знал о живописи, не интересовался вообще никаким искусством. Это был образец стопроцентного солдата. Если он и имел знания или вкус к какой-либо созидательной работе, так это только к механике. Форбс отлично разбирался в электрооборудовании и двигателях, сам собрал радиоприемник, и не существовало ни одного электрического приспособления, которое ему не удалось бы сделать. Во время поездок за рубеж он хорошо изучил восточные ковры и собрал довольно ценную коллекцию персидских ковриков. Нельзя было сказать, что у Форбса полностью отсутствовало художественное воображение. Но никогда, подумала сейчас Ивонна, он не понял бы, почему голодный и небритый человек целый день рисует посреди пыльного беспорядка. Это для Форбса недоступно.

Нет, Форбс и Стивен никогда не смогут терпеть друг друга.

— Ты дуешься, прелесть моя? — окликнул Ивонну Стивен.

Легкая улыбка тронула ее задумчивые губы.

— Нет, я не дуюсь, милый Стивен, а только думаю.

— Ты так часто говорила, что процесс мышления мучителен для тебя. Перестань думать и начинай говорить. Я хочу знать все о человеке, за которого ты собираешься выйти замуж. Обещаю, я удержусь от сарказма и грубостей. Расскажи мне все.

Ивонна заколебалась, но потом решила, что лучше оторваться от Стивена и поговорить с ним о Форбсе точно так же, как она разговаривала с другими своими друзьями. Но заговорив, Ивонна все же чувствовала неуверенность и нервно курила сигарету за сигаретой.

Она коротко описала Стивену свою первую встречу с Форбсом. Это произошло, когда ей пришлось сопровождать свою кузину Ветти Лэнг на военный парад. Потом был обед и танцы в Лондоне с группой молодых офицеров — друзей Форбса. Тот только вернулся из Палестины. Он служил в артиллерии, но уже больше года занимался штабной работой.

— Он очень хорошо зарекомендовал себя в штабном училище, — сказала Ивонна.

Стивен, скребя свой подбородок бритвой перед маленьким треснутым зеркалом, висящим над раковиной, почувствовал нечто большее, чем простой укол ревности, когда услышал в ее голосе гордость. «Невероятно, — злобно подумал он, — что эта несчастная Ивонна так сильно втюрилась в парня».

Но Стивен твердо настроился побороть свою ревность и злость. А это можно сделать, убедив себя в том, что Ивонна сделала правильный выбор. Но Стивен не мог в это поверить.

Ему казалось, Ивонна делает невероятную глупость, выходя замуж за военного.

— Продолжай, — сказал Стивен. — Расскажи еще что-нибудь.

— Ты действительно хочешь знать? — спросила Ивонна, закусив губу.

— В противном случае я бы не спрашивал.

Она продолжила слегка дрожащим голосом, торопясь описать свою первую встречу с Форбсом, хорошее впечатление, которое тот произвел на нее. Девушка помнила каждую мелочь. Ветти указала на Форбса. Он был одним из организаторов вечера. Деловой, симпатичный, умелый, заметный в группе других военных благодаря красоте своей формы, отполированным до блеска пуговицам и ботинкам. Форбс был высоким, с квадратными плечами и прекрасной военной выправкой. Прекрасные волосы, аккуратно подстриженные усики и загорелая, слегка румяная кожа. Когда он впервые представился Ивонне, она заметила и одобрила этот исключительный дух здоровья и хорошего настроения, струившихся от офицера. Форбс посмотрел на нее яркими голубыми глазами, в которых виднелось искреннее дружелюбие, и улыбнулся. Ивонна обратила внимание на его превосходные белые зубы. Он был воплощением настоящего англичанина. Когда Форбс отсалютовал ей и бросил на нее быстрый взгляд, содержащий нескрываемое восхищение, Ивонна ощутила такое волнение, какое не вызывал в ней ни один мужчина со времени ее связи со Стивеном.

Позже, когда к ней с кузиной присоединились несколько офицеров, чтобы выпить чая, Форбс сел рядом с Ивонной и начал с энтузиазмом рассказывать о своей службе, о ситуации в Палестине, нарисовал перед ней прекрасную картину Египта, поведал о делах на Среднем Востоке и о красотах пустыни.

Ивонна впервые в жизни столкнулась с «армией». До сих пор она слышала о ней только в школьные годы и в мрачной атмосфере войны. Но в этот солнечный день в Алдершоте с его волнительными оркестрами, марширующими мужчинами, демонстрацией физических упражнений, флагами, танками, изобилием жизни и хорошего настроения все выглядело по-другому. Так много симпатичных людей отдавали дань хрупкой красоте Ивонны (и самым внимательным из них был майор Джеффертон), что у нее слегка закружилась голова.

Ивонна была во власти новых впечатлений, невиданных прежде в толпе художников. Сам Форбс появился, как облегчение, возможно, от продолжительного самокопания, философии, интеллектуальных конфликтов, сопровождавших дружбу со Стивеном.

В тот вечер, обедая и танцуя с Форбсом, Ивонна увидела перед собой новый мир. Единственный мир, который что-то значит и… при определенном положении… может быть куплен. Форбс был в городе проездом и имел лишние деньги. Он купил Ивонне орхидею, чтобы приколоть к платью, заказал шампанское, роскошный обед, причем делал все с видом лорда, с легкими нотками сознательного превосходства, которые она стала ассоциировать с ним, когда узнала его получше. Ивонна видела, какое удовольствие доставляет ему роль радушного хозяина, возможность произвести на окружающих хорошее впечатление. Очевидно, Форбс был популярен среди офицеров, обладал мужественным характером и хорошими манерами. Последние десять лет своей жизни он провел в лагере, в палатке, в солдатской столовой, стремился добросовестно делать свое дело и делал его. Одним из качеств, восхитивших Ивонну, было его простодушие, быстрота мышления. Форбса было очень легко понять. Он шутил, дожидался, когда люди рассмеются, и смеялся сам. Если в его душе и были темные закоулки, Ивонна не заметила их. Она и не хотела видеть в ней никаких сложностей, а просто наслаждалась легким, дружелюбным, несложным фасадом, открытым взору окружающих.

Форбс оказался превосходным танцором, а Ивонна любила танцевать (Это единственное, что Стивен никогда не стал бы делать. Он ненавидел танцы и в редкие моменты, когда имел деньги и хотел развлечь Ивонну, вел ее на хороший спектакль, фильм или концерт).

Большую часть вечера в Дорчестере Ивонна протанцевала с симпатичным майором, наслаждаясь каждой секундой. Ей понравилось, когда он сказал:

— Вы так божественно танцуете, Ивонна… ужасно легко. И, если можно так сказать, ужасно здорово. Почему я не встречал вас раньше?

Девушка рассмеялась, вспыхнула от его искренней похвалы и пробормотала что-то о своей постоянной занятости живописью. Узнав, что Ивонна художница, Форбс явно смутился и воскликнул:

— Боже мой! Зачем?

Ивонна ответила, что хотела бы сделать живопись своей профессией.

Форбс рассмеялся, прижал ее чуть ближе к себе и, наклонившись к ней, начал убеждать, что она слишком молода и прекрасна для женщины, думающей о карьере.

Ивонна с любопытством спросила Форбса, что же, по его мнению, она должна делать? Офицер бросил на нее еще один восхищенный взгляд и прошептал:

— Только с удовольствием жить. Когда я думаю о том, что вы потратили несколько лет на художественную школу со всякими рисунками и карандашами, меня бросает в дрожь. Вы потеряли время абсолютно зря. Вы просто должны танцевать, быть веселой, прекрасной… и бросить всякую учебу.

После доктрины Стивена подобное звучало, как настоящая ересь. Ивонна вздохнула и неуверенно попыталась объяснить Форбсу суть искусства, убедить его, что учение не может быть пустой тратой времени и что она действительно неплохо рисует.

Тогда он сжал ее руку, благосклонно улыбнулся и сказал, что она очень мила, и ему хотелось бы увешать все стены солдатской столовой ее картинами, что теперь она обязана немедленно прислать ему одну с автографом.

Форбс не мог быть серьезным и не позволил бы Ивонне быть такой.

Он был старше Стивена, но выглядел гораздо моложе. Духовно же казался еще более незрелым. Ивонна смогла заметить, что Форбс никогда не страдал. Жизнь никогда не была для него в тягость.

Ивонна заставила Форбса рассказать о своей жизни, о том, что не касалось армии. Здесь, казалось, мало было о чем рассказывать. Отец Форбса тоже служил в армии, и мальчик провел свое детство в странствиях между школой и различными местами, куда родители получали назначения. Он ездил в Зеллингтон и Сэндхерст, а в 1939 году попал на войну. Форбса наградили рядом медалей. Ивонна видела их на его кителе. Ветти сказала ей, что среди них есть Военный Крест. Форбс получил его после того, как был ранен во время артобстрела, под который попал с Восьмой армией.

Все в этом офицере казалось удивительно правильным. Однако педантом он не являлся. Форбс обладал чувством юмора. В его облике сквозила легкая надменность, что даже шло ему. В тот вечер, когда официант побеспокоил Форбса, он обдал его холодным высокомерием, что смутило Ивонну. Было заметно, что офицер привык общаться с мужчинами, требовать от них дисциплины… и добиваться ее.

Отец Форбса умер всего два года назад на службе в Индии. Его овдовевшая мать и сестра Филиппа жили вместе. Сестра тоже осталась вдовой. Ее мужа убили в последний год войны. У них был дом в Кемберли.

Филиппа имела сына, четырехлетнего Николаса. Превосходный ребенок, как называл его Форбс. А сестра Филиппа, по его словам, была милой девушкой, чуть старше Ивонны.

— Вы должны позволить мне пригласить вас в Кемберли и познакомить с моей семьей, — добавил он. — Думаю, они понравятся вам, а вы понравитесь им. Мы не художники, но, кажется, моя бабка в молодости рисовала. Одна или две жутких мазни в позолоченных рамах висят в нашей гостиной и являются сокровищем моей нежной мамы.

Форбс рассмеялся. Казалось, он смеялся над многими вещами. И Ивонна не могла удержаться, чтобы не посмеяться вместе с ним. Она могла представить себе «мазню», эти зверства, намалеванные пылкими художниками-любителями, часто украшающие стены домов в стиле эпох Эдуарда и Виктории. Ивонна и Стивен хихикали над подобными вещами, выставленными во второсортных магазинах на Кингс-Роуд.

В общем, Форбс не воспринимал искусство своей бабки всерьез. Но Ивонна всерьез была озабочена: а что если Форбс будет так же смеяться над прелестными портретами Стивена или над любым другим настоящим произведением?

Форбс мало что мог рассказать о себе. Его дом в Кемберли стоял на окраине, но он не обращал на это внимания. Форбс был слишком занят, чтобы переезжать с места на место. Он, казалось, с нежностью относился к матери и сестре, но говорил о них, как о любом другом человеке или предмете… Косвенно. Они являлись естественной частью его существования. Ивонна находила странными и новыми слова Форбса, поскольку привыкла к экспрессии, к силе чувств, принятых среди ее окружения. Стивен, например, очень беспокоился о своей матери и едва не сошел с ума, когда она умерла от рака вскоре после его встречи с Ивонной. И антипатию к некоторым людям и вещам он испытывал такую же страстную.

Еще до конца первого вечера с Форбсом Ивонна начала чувствовать, что было бы интересно выяснить, способен ли он на какие-нибудь глубокие эмоции?

Когда они расстались, Форбс назначил дату новой встречи и напомнил о картине с автографом.

Ивонна потом много думала о нем, а ее кузина позвонила на следующий день и сказала ей, что она нанесла майору Джеффертону «страшный удар». Все считали его убежденным холостяком, а он сказал всем после ухода Ивонны, что она «послала его в нокдаун».

Такое выражение показалось Ивонне очень забавным, и она не могла удержаться от смеха. Весь следующий день прошел под приятным впечатлением встречи с Форбсом.

Но оказавшись снова в Академии Художеств среди своих друзей, прослушав со Стивеном замечательную лекцию о работах Леонардо Да Винчи, посидев в мастерской, разглядывая Блокнот Леонардо, являвшийся главным сокровищем Стивена, Ивонна испытала новую метаморфозу. Она почти смутилась из-за удовольствия от общения с Форбсом Джеффертоном и от их пустой болтовни в течение вечера. Ее настоящей жизнью была вот эта — жизнь в искусстве. Стивен являлся настоящей личностью. Ивонна волновалась, слушая его голос, громко звучавший на утренней лекции, объяснявший ей детали, когда они просматривали Блокнот.

Форбс пробуждал в ней лишь жизнь сердца, а Стивен, в основном, воздействовал на ее интеллект. Ей казалось, что она больше не хочет видеть Форбса.

Но Ивонна снова увидела его. Он решил развить успех первой встречи и стал вполне сознательно преследовать ее.

Ивонна рассказала Стивену, как Форбс звонил ей и присылал телеграммы, пока она снова не ответила ему и позволила себе пойти куда-нибудь с ним, причем не один раз, а несколько, в компании и наедине. И как, в конце концов, Форбс убедил ее выбрать и подарить ему одну из картин… Скромный пейзаж, нарисованный ею, пока Стивен осматривал Ченстонбери-Ринг в Сассексе. Они провели весь летний день с близнецами, Ноэль и Эвелин, у матери которых был коттедж в Палборо.

Голос все еще брившегося Стивена прервал ее рассказ.

— Я помню тот день. Я всегда говорил, что это одна из твоих лучших работ, Ивонна. Хотел бы я знать, что думает о ней этот галантный майор.

Ивонна проигнорировала саркастические нотки в определении «галантный майор» и сказала, что Форбсу понравилась картина, и он решил вставить ее в раму. Теперь она висит в его комнате напротив кровати. Ивонна честно призналась Стивену, что Форбс слегка покритиковал ее работу, но на своем языке.

Стивен проговорил быстро, злобно:

— Похоже, он вообще не говорит на твоем языке.

Ивонна ответила, слегка скривив губы:

— Конечно, человек должен учиться разговаривать на языке другого. Это усиливает взаимопонимание.

Стивен не ответил, послышался тихий стук, будто он уронил бритву в раковину.

— Думаю, нам не стоит вступать в спор по поводу взаимопонимания, — произнес Стивен. — Продолжай рассказывать о своем будущем муже. Кажется, ему подходит определение «веселый, хороший парень». Когда ты влюбилась в него и почему? Зная тебя, я никогда бы не подумал, что ты можешь полюбить представителя типа «веселых, хороших парней». Я бы никогда не подошел бы под такое описание, правда, моя радость?

Ивонна вспыхнула. Она была готова сказать Стивену что, возможно, сам факт, что Форбс так сильно отличался от него, заинтриговал ее. Казалось, Стивен не понимал, почему потерял ее, почему она так изменилась. Но он даже не намекал на женитьбу, на которую она надеялась. А Форбс считал оскорблением предложить ей что-либо другое, кроме женитьбы, узнав, что Ивонна относится к нему благосклонно.

Она рассказала о помолвке, потому что Стивен настойчиво хотел узнать о ней. Подробности были опущены, хотя они остались еще очень яркими в ее памяти.

Например, тот уикэнд, проведенный ею в доме Джеффертонов в Кемберли. Стивен мог вспомнить, что Ивонна тогда сказала ему, будто уедет в конце недели к своим друзьям, но не уточнила куда, а он и не поинтересовался. Стивен не отличался пустым любопытством и ожидал, что она ведет свою жизнь так же, как он вел свою. Кроме того, его в тот уикэнд ждала работа над обложкой книги. Ему требовались деньги, чтобы оплатить ряд своих счетов.

Возможно, если бы Стивен ревновал Ивонну, все могло обернуться совсем по-другому. Но ему никогда не приходило в голову, что ею начинают интересоваться другие мужчины. Кроме того, усиленно работая, он становился замкнутым и исключал ее из круга своих мыслей. Ивонна чувствовала это отчуждение, и оно ей приносило боль. Ивонна находила утешение, купаясь в лучах нежности Форбса, в его усилиях доставить ей удовольствие.

У него была маленькая машина. Он отвез Ивонну в Кемберли и гордо представил ее своей семье.

Она была тронута гордостью Форбса. Своей сестре, встретившей их прямо у ворот, он сказал прямо:

— Это Ивонна. Она великолепна, не правда ли?

Все рассмеялись. Филиппа, спортивная девушка с прекрасными волосами и голубыми, как у брата, глазами, носившая одежду из твида, круглые фетровые шляпы и джемперы ручной вязки, с дружелюбным интересом взглянула на гостью, затем ответила Форбсу:

— Конечно.

И Ивонне:

— Мой брат, не умолкая, рассказывал о вас. Вы даже не подозреваете, какой чести удостоены. Мы с мамой всегда считали, что машины и радио интересуют его куда больше, чем девушки. Кажется, вы первая, кого он привез к нам.

Ивонна произвела должное впечатление. До того как попасть в сам дом, она еще целый час осознавала важность собственной персоны. Все нашли ее исключительно красивой. И так и сказали. Они видели ее картину и в Сассексе и восхитились талантом художницы. И так далее… Это было приятное изменение в жизни Ивонны. Обычно она чувствовала себя скованно в присутствии более талантливых людей. Стивен склонялся перед красотой ее лица и фигуры, но она все же испытывала комплекс неполноценности в его присутствии.

В окружении Джеффертонов Ивонна была сама собой и, несмотря на молодость, обнаружила зрелость мысли.

Миссис Джеффертон оказалась приятной маленькой женщиной, седоволосой, с загорелым после многих лет жизни в Индии, Китае и на Среднем Востоке лицом. Как и у сына, ее страстью была армия. Она никогда не забывала, что была дочерью генерала, и что ее муж тоже дослужился до генерала. Женщина преклонялась перед каждым моментом из долгих лет скитаний по различным гарнизонам. Она находила свое место в любой организации, связанной с армией, являлась первым лицом на рабочих вечерах, в воспитании детей, в присмотре за женами и детьми других офицеров. Женщина всегда наслаждалась прекрасным здоровьем, была занята и счастлива. Ивонна сразу поняла, что мать желает такого же простого счастья своему сыну. Вне армии ее ничего не интересовало и, насколько смогла понять Ивонна с первого взгляда, не очень хорошо разбиралась в остальном.

Мать восхищалась Форбсом. Все, что он делал или говорил, было правильным. Ивонну удивляло, как Форбс вырос неизбалованным. Его сестра присоединялась к этому поклонничеству. Но он воспринимал все беззаботно, без по-настоящему глубоких чувств. В этой беззаботности Форбс был мил им. Особенно хорошо он относился к мальчику, к Николасу. Смерть его зятя, покойного капитана Клейтона, который воевал, как и Форбс, сделала Филиппу вдовой, получающей пенсию, и миссис Джеффертон, когда они остались наедине с Ивонной, поспешила рассказать о великодушии сына. Он платил за обучение своего маленького племянника, которого, естественно, ждала карьера военного. (Это было решено заранее).

Ивонна покинула дом немного ошеломленная большой информацией об армейских делах и под сильным впечатлением. «Великолепно, — думала она, — такая верность традициям, такой патриотизм».

С легким уколом вины Ивонна вспомнила, с каким искренним отвращением относился к годам, проведенным на флоте, Стивен. Но, конечно, он не был создан для военной службы. А Форбс родился и вырос солдатом.

Ивонна покинула Кемберли с впечатлением, что семья Джеффертонов очень дружелюбная. Они приглашали ее как «подругу» Форбса с нескрываемым восхищением, гостеприимностью и нежностью. Впечатление Ивонны от дома напоминало впечатление о семье… И то, и другое было «милым» и обыкновенным. Никакого особенного вкуса в обстановке или оформлении. Прелестные вещички скромного дизайна и невысокой стоимости, перемежающиеся неплохим семейным серебром, парой высоких бокалов эпохи генерала Чиппендейла и бюро времен королевы Анны, принадлежавшее «рисовавшей» бабке. Конечно, Ивонне показали аккуратные, выполненные без вдохновения пейзажи бабушки, и те оказались бледными, как девушка и предполагала. Но миссис Джеффертон показала их с гордостью и пожалела, что бабушка не дожила до встречи с дорогой художницей Ивонной. Но ни сама миссис Джеффертон, ни кто-либо другой из семьи не восприняли искусство гостьи всерьез. В их понятии это было лишь милым хобби. Они улыбались при мысли, что она намерена провести всю свою жизнь среди картин и кистей.

Фактически, Джеффертоны были похожи на родной дом Ивонны и живущих по соседству людей.

Ивонна много думала о большом старомодном доме в Хэмпстеде, где прошло ее детство. Ивонна была преданна своей милой матери, которая долго, после напрасных усилий проводить жизнь в элегантном досуге, работала обыкновенной прислугой и в свободное время шила платья для себя и своей прекрасной дочери.

Ее отец, мистер Лэнг, был отставным управляющим банка. Его дом поизносился за годы и с тех пор таким и остался. Он был слишком большим для хозяина, но тот привык к нему, к своему саду и не хотел никуда уезжать. Мистер Лэнг являлся увлеченным садовником, обожал выращивать розы. Место выглядело мирным, удобным, и Ивонну никогда никуда оттуда не тянуло.

Только когда развился ее художественный талант, когда она попала под могучее влияние Стивена, появилась неудовлетворенность домом. Это был стереотип. Ивонна достигла кульминации, когда обнаружила, что шторы, покрывала и даже цветочные ковры неприятны ее глазу. Она пыталась понять и оценить прекрасные цвета и формы. А Стивен, хотя он и не мог позволить себе что-нибудь купить, очень много знал об античных произведениях искусства. Однажды они стали представлять дом, в котором смогли бы жить, дом, в котором обстановка была бы простой и прелестной, где висела бы всего одна картина — шедевр.

Когда Ивонна находилась у Джеффертонов, ее поразила мысль, что она не нашла здесь ничего, чему научил ее Стивен. Ивонна сильно расстроилась, но тут же забыла все горести, поскольку Форбс был так мил с ней во время обратной дороги в город, они так чудесно пообедали вместе и в тот же вечер танцевали в Савойе.

Когда Стивен стал настаивать на более подробном рассказе о Форбсе, Ивонна засопротивлялась. В основном потому, что не хотела, чтобы Стивен думал, будто она сделала «шаг назад» в своем духовном образовании.

«Дом Форбса был очаровательным», — сказала она и быстро перешла к краткому описанию последующих нескольких недель, в течение которых они часто встречались по вечерам, когда Форбс приезжал на обед… или на уикэнд.

Стивен закончил бриться и стал одеваться.

Он подошел и встал рядом с Ивонной. Его бледное лицо было гладким, волосы — аккуратно причесанными. Она забеспокоилась из-за его нездорового вида и ввалившихся глаз. Стивен снова надел свои очки. Ему приходилось носить их из-за напряжения глаз. Ивонна вспомнила, как они волновались, когда пошли вместе к оптику.

Стивен не стал бы тратиться на окулиста, но позволил обслужить себя продавцу одного из крупных магазинов.

Он стоял, засунув руки в карманы, смотрел на Ивонну и улыбался. Его лицо ничего не выражало. Казалось, Стивен вдруг стал холодным и чужим. Почти смешным.

— Итак, — произнес он, — все эти недели моя маленькая Ивонна проводила свое свободное время с симпатичным майором. Вот почему я так долго не видел ее. И вот почему она теперь так отвратительно рисует.

Ивонна вспыхнула. Стивен всегда ставил ее в неловкое положение. Форбс обращался с ней как с богиней. Но Стивен… Ее всегда сводило с ума, что в его присутствии она не могла стать хозяйкой положения… Если он когда-либо и преклонялся перед ней, то лишь на мгновение… а затем быстрый, острый ум Стивена занимала какая-то другая мысль. В этом, конечно, и заключалась половина его очарования: неуловимость. Но подобное поведение убивало Ивонну. Она больше не могла продолжать любить Стивена. Роман с Форбсом утешал ее, восстанавливал силы. Рядом с майором она чувствовала себя спокойно. Со Стивеном она знала восторг и сердечную боль… но спокойствие — никогда.

— Итак, — опять заговорил Стивен, — все закончилось предложением вступить в брак, которое ты приняла вчера вечером?

— Да, — ответила Ивонна.

Стивен бросил насмешливый взгляд на ее кольцо. Оно сверкнуло, когда Ивонна пошевелила рукой.

— И у него уже было с собой кольцо?

Краснота ее щек стала гуще.

— Да, в самом деле. Это кольцо принадлежало его бабушке. Он сказал, что его придется переделать для меня, поскольку оно немного старомодное.

— Но камень ценный, — рассеянно произнес Стивен, потом добавил: — Жаль, я никогда не мог себе позволить подарить тебе кольцо. Но если бы я сделал это, то выбрал бы не бриллиант. Вообще не алмазы. Думаю, я придумал бы что-нибудь сам… что-то очень красивое и необычное.

Ивонна подняла свои прозрачные глаза.

— Но этого не случилось, Стивен, — мягко сказала она.

— А теперь ты собираешься стать миссис Форбс Джеффертон.

— Да.

— Женой военного.

— Это достойно презрения?

— Наоборот. Но устроит ли тебя такая жизнь? Кажется, ты говорила мне, что единственным твоим желанием является прекрасный, обустроенный дом с мастерской, с хорошим видом на озеро, на реку или на горы, не так ли? Либо квартира на набережной с окнами на Темзу. Либо коттедж в Девоншире. Моя дорогая, ты не получишь ничего похожего. Ты будешь жить в армейских квартирах и переезжать из гарнизона в гарнизон. У тебя не будет выбора видов. Армейские квартиры большей частью невероятно безобразны. Ты не найдешь там ничего из того, к чему стремилась. Мне кажется странным, что ты вдруг так сильно изменилась… и выбрала в мужья солдата.

Ивонна нервно сжимала и разжимала пальцы, чувствуя беспокойство, вызванное словами Стивена. Наконец она сказала:

— Я не намеревалась становиться женой военного. Просто так вышло… Так случилось, что я выбрала человека, который оказался военным, и должна смириться с его профессией.

— И ты на самом деле понимаешь, что влечет за собой жизнь в переездах из лагеря в лагерь?

— Это неприятное выражение, и я не понимаю, почему такая жизнь должна быть плохой, — холодно отозвалась Ивонна. — Форбс говорит, что есть несколько очень милых мест, и я могу иметь там прекрасный дом.

— Вещи и дома других людей, — набросился на нее Стивен, — или казенные квартиры и мебель… «Для офицеров…» — он рассмеялся. — Так это они называют? Самое больное воспоминание о годах моей службы. Мне приходилось слышать ворчание некоторых жен морских офицеров. Ты обосновываешься, а твоего мужа куда-то переводят. И так продолжается… год за годом. Ты никогда не знаешь, что ждет тебя впереди. Долгие разлуки — долгие путешествия. Так тебе все это понравится?

— Форбс думает, что мне понравится путешествовать…

— Форбс думает? — нетерпеливо повторил Стивен. — Конечно. Он хочет тебя. Он намерен нарисовать великолепнейшую картину жизни, которую ты будешь вести. А что думаешь ты? Это известная штука, милая. Ты чертовски неуверена в себе. Тебе нужен кто-то, кто думал бы за тебя. Ты хочешь, чтобы тебя направляли. Ты позволяешь майору Джеффертону вести тебя под звуки фанфар, под развевающимся флагом Британии прямо на плац, где ты и жены других офицеров выстроитесь для смотра!

Ивонна коротко, сердито усмехнулась, поднялась и затушила сигарету о газовую плиту.

— Не будь таким смешным, Стивен. Ты сильно преувеличиваешь и прекрасно знаешь это.

— Очень хорошо. Давай будем более точными. Ты потеряешь вкус и все идеалы, которые тебе дороги… повернешься спиной к своему желанию стать хорошим художником, лишишься всякого вдохновения, какое когда-либо имела. Ты станешь просто миссис Форбс Джеффертон. Твои жизнь и желания станут второстепенными после его. Ты будешь жить с мужем и окажешься поглощенной им. В конце концов от Ивонны Лэнг ничего не останется. Ты этого хочешь?

Ивонна откинула назад голову.

— И все-таки, я думаю, ты преувеличиваешь. Почему бы мне не продолжать рисовать замужем? Зачем мне бросать искусство и свою личную жизнь?

— Потому что придется. О, ты можешь сделать жалкую мазню и сейчас, и потом. Но ты же не называешь это искусством, правда? У тебя не будет времени для учебы, для постоянных усилий и концентрации, необходимых для хорошего художника. Ты будешь вести хозяйство своего мужа и развлекать его друзей. Утренний кофе с женами офицеров — «одиннадцатичасовики», как они это называют. Походы по магазинам… О, Боже! Базары… Я знаю весь военный жаргон. А ты о нем даже не слышала. И это не устроит тебя, Ивонна. Ты не такой человек. Ты чувствительна, невероятно быстро оцениваешь ум и красоту, голодна до знаний, как и я. Ты завянешь в этой пустоте, в проклятой механической армейской атмосфере. Умрешь от скуки, когда пройдет новизна ощущений. Чтобы получать удовольствие от семейной жизни с военным, женщина не должна иметь ни ума, ни интересов, выходящих за пределы профессии мужа. Ты играешь в бридж? Нет. Тебе нравятся бесконечные вечеринки с коктейлями и просиживание в барах за бокалом с джином? Нет! Будут для тебя жизненно важными продвижение мужа по службе, его хорошие отношения с командиром или твое знакомство с женой полковника? Нет? Ты действительно хочешь забросить рисование, музыку, книги, игры… ради жалкого прозябания в гарнизоне? Хочешь?

Ивонна застыла. Ее лицо сильно побледнело. Она обнаружила, что вся дрожит. Злоба, негодование и страх перед Стивеном возникли в ней одновременно. Ивонна страстно хотела, чтобы Форбс оказался сейчас здесь, ответил ему, защитил ее и свою профессию, а также жизнь, которую предлагал ей.

— Ты просто сгущаешь краски, Стивен, — сказала она. — Форбс предупредил меня, что наша жизнь может быть скромной, но не такой, как ты ее описываешь. И я могу сохранить и свои книги, и свою культуру. Это твоя фантазия, что в британской армии нет культурных, образованных людей. Кстати, Форбс вчера говорил мне, что их полковник очень музыкален… слушает все симфонические концерты.

Ивонна проговорила это, как оправдывающийся ребенок. Стивен неприятно усмехнулся.

— У него, конечно, может быть время слушать передачи по радио. Но если его не пошлют в кое-какие места, хорошо мне известные. Ты не можешь рассчитывать, что Форбса назначат в цивилизованную часть мира. Вы вполне можете оказаться в центре пустыни.

— Хорошо. Если так, я ведь смогу рисовать пейзажи в пустыне, не так ли? — горячо воскликнула Ивонна. — Что может мне помешать?

— Ничего, — ответил Стивен, — кроме того факта, который мне хорошо известен: если ты выйдешь за этого парня, тебе не удастся сделать ни одного мазка. Ты будешь слишком занята его жизнью… и детьми, — добавил он с ядовитой усмешкой. — Много маленьких веселых будущих офицеров с игрушечными солдатиками, джипами и моделями самолетов. А их папа станет с детства учить их прекрасному искусству разрушения… убийства. Все, конечно, во имя славы и самообороны.

Ивонна вдруг закрыла лицо руками, ощущая страшную дрожь. Казалось невозможным, что Стивен обладал силой, чтобы так мощно и точно ударить в цель. Он был жестоким и безжалостным.

Ивонна почувствовала, как руки Стивена прижали ее к нему. Дождь поцелуев обрушился на ее волосы. Надломленный голос Стивена произнес:

— Я по-прежнему люблю тебя. Очень люблю тебя. О, Ивонна, дорогая, если бы я только мог предложить тебе выйти за меня замуж… если бы я только имел право сделать это. Я уверен, ты порвала бы с этим парнем и пришла ко мне. Правда? Правда, Ивонна?

Его страсть и сила слов так испугала ее, что она не смогла ничего сказать. Ивонна находилась в полуобморочном состоянии, дрожала в объятиях Стивена. Ей вовсе не хотелось этого. Она собиралась замуж за Форбса. За Форбса, чья любовь не была бурной, не могла воодушевить ее, как любовь Стивена. Она отличалась заботливостью, страстью, смягченной нежностью. Форбс утешал и усыплял Ивонну чувством безопасности, фальшивым или настоящим, — она не знала. Она знала только, что ей необходима безопасность. Ивонна не решалась задать себе вопрос, что будет, если Стивен сдастся и попытается вернуть ее, заманив обещанием жениться.

Затем он, как всегда, все решил за нее сам. Он несколько грубо оттолкнул Ивонну.

— Я думаю, тебе лучше уйти, — сказал Стивен. — Эта встреча не принесет ничего хорошего ни одному из нас. И я не имею права пытаться уводить тебя с дороги, которую ты выбрала. Я не могу жениться на тебе… Я не мог бы быть настоящим мужем, даже если бы стал твоим. Я не подхожу ни тебе, ни какой-либо другой женщине. Выходи за своего дорогого майора и будь счастлива. Ради Бога, будь счастлива. Это все, о чем я прошу. Если ты не станешь счастливой, все мои страдания окажутся напрасными.

Ивонна прижала свои руки к пылающим щекам. Ее глаза, мокрые от слез, умоляли Стивена. Но он не делал попыток вернуть Ивонну в свои объятия или как-то успокоить. Его лицо казалось высеченным из камня. Стивен смотрел на Ивонну так же, как в тот раз, когда она впервые вошла в студию — холодно.

— Я не приду на твою свадьбу, даже если меня пригласят. Ты ведь поймешь это, правда?

Ивонна слабо кивнула, достала из сумочки носовой платок и вытерла глаза. Она чувствовала себя глубоко несчастной, потерянной и одинокой. Даже воспоминание о Форбсе не могло придать ей сил, успокоить в этот момент прощания со Стивеном. И вдруг Ивонна чуть не отпрянула от ужасной мысли — она поняла, что по-прежнему любит Стивена и всегда будет любить.

Но несмотря на нерешительность, на характерный для нее недостаток твердости и инициативы в кризисных ситуациях, Ивонна взяла себя в руки и попрощалась с ним. Чем скорее выйти из-под его влияния, покинуть его мастерскую, тем лучше — решила она. Теперь ей необходимо научиться любить Форбса, дать ему возможность поглотить ее полностью в новой жизни, которую он предлагал.

Очень бледная и подавленная, Ивонна взяла свое пальто, надела его и повязала на волосы шарф. Стивен стоял неподвижно и наблюдал за ней. Чувства бушевали в нем с такой силой, что это было почти невыносимо. «Ужасно, — подумал он, — когда такое стройное, нежное существо, эта «розочка», — как Стивен часто называл Ивонну, — так много значит для меня». Это может нанести смертельную рану. Для него почти смерть знать, что он последний раз видит, как она повязывает свой шарф поверх пышных, вьющихся каштановых волос и подтягивает пояс знакомого голубого пальто, а затем медленно натягивает шерстяные перчатки. Даже их Стивен видел много-много раз. Они были подарены Ивонне на прошлое Рождество, и шерсть на правой сильно вытерлась.

После ее ухода Стивена ждали страшные мучения. Он знал это, но было уже поздно что-либо предпринимать.

Наконец Ивонна подошла и встала рядом с ним с кротким, умоляющим выражением прекрасных грустных глаз, которые часто сводили его с ума. Когда она так смотрела, в ней было что-то жалостно слабое, а Стивен едва сдерживался, чтобы не броситься перед ней на колени, прижаться лицом к ее стиснутым рукам и молить ее не уходить.

Ивонна произнесла слабым голосом:

— До свидания. Пожалуйста, прости меня, Стивен.

Он сжал зубы.

— Ты не сделала ничего, за что тебя нужно было бы простить, моя милая девочка. Ты никогда не принадлежала мне и ты права, что выходишь за человека, которого выбрала.

Ивонна сделала беспомощный жест, и Стивен добавил:

— Прости меня за мое поведение.

— О, Стивен, — сказала она, — я узнала так много счастья с тобой и благодаря тебе. Я перед тобой в большом долгу. Ты научил меня всему.

Эти слова вызвали у него злую усмешку.

— Мое обучение не рассчитано надолго. Ты скоро все забудешь.

— Нет. Оно необходимо мне. Ты ошибаешься насчет армии. Я смогу продолжать рисовать, — настаивала Ивонна.

Стивен поднял глаза к небу.

«Что, — подумал он, — в женщине заставляет ее выдавливать последнюю унцию эмоций из ситуации? Мужчина любит покончить со всем побыстрее, особенно, когда разговор причиняет боль». Стивен был уверен, что Ивонна по-своему страдает, но, казалось, она смаковала эти страдания. Все женщины, решил он, мазохистки. Но Стивен не собирался позволять Ивонне продолжать сцену прощания, удовлетворять ее самолюбие или ждать, когда ее начнут убеждать, что она поступает абсолютно правильно. Он не верил в то, что это правильно, и что она будет счастлива с Форбсом Джеффертоном.

— Теперь ты все решила, Ивонна, — произнес Стивен, словно разговаривая с ребенком, оказавшимся у него на дороге.

Она почувствовала упрек, осуждение. На ее лице вспыхнули красные пятна, но Ивонна с покорным жестом наклонила голову и прошептала:

— До свидания.

Стивен подошел к двери мастерской и открыл ее с не присущей ему скованной любезностью. Проходя мимо, Ивонна бросила на него еще один умоляющий взгляд. Стивен проигнорировал это. В холле с первого этажа дул ледяной ветер. Кто-то оставил открытой парадную дверь. Ивонна поежилась.

— Ужасный холод, — проговорила она.

— Хочешь, чтобы я спустился и поймал тебе такси? — спросил Стивен.

Никогда раньше он не предлагал ей подобного. Они не имели лишних денег, чтобы тратить их на такси.

— Нет, спасибо, — ответила Ивонна. — Я поеду на автобусе.

Она взглянула на Стивена. Одинокая лампочка без плафона на лестничной площадке освещала его худое лицо и темные пятна утомления под глазами. Ивонна никогда не видела его таким усталым и, однако, таким странно, жалобно молодым. Ивонне очень не хотелось расставаться с ним на такой холодной, враждебной ноте.

— О, Стивен, неужели мы больше никогда не увидимся? — выпалила она. — Ты не будешь писать мне? Почему мы должны так заканчивать нашу дружбу? Форбс знает…

Ивонна замолчала, прикусив губу. Стивен посмотрел на нее с циничной усмешкой.

— Знает что? — спросил он. — Что мы виделись почти каждый день в течение двух лет и строили планы на будущее… хотя это будущее было очень далеким?

Ивонна не смотрела на него.

— Не совсем, — отозвалась она. — Но он знает, что ты мой большой друг. На самом деле. Когда он спросил… любила ли я кого-нибудь раньше… я сказала, что однажды думала, что люблю тебя.

— «Думала». Шедевр женской хитрости, — воскликнул Стивен, откинул голову назад и засмеялся. — Но я вполне понимаю, что ты не хочешь, чтобы бедный парень заподозрил правду.

Его безжалостность задела Ивонну за живое. Она вдруг разозлилась.

— Ты отвратителен! Я хотела, чтобы ты остался моим другом и стал другом Форбса тоже. Ты признал, что я никогда не принадлежала тебе, но ты вел себя так, будто я твоя собственность… словно я не имела право обручиться ни с кем другим, нарушила свое слово и бросила тебя. Но это неправда. Да… после всего, что ты наговорил сегодня, я никогда не поверю, что у тебя когда-нибудь были ко мне дружеские чувства. Ты просто ревнивый самец с обостренным чувством собственника. Моя любовь, мое снисхождение выше твоих. Я хотела, чтобы мы остались друзьями и продолжали видеться, неважно, что мне это стоило бы. Я всегда считала тебя разумным и великодушным, но теперь нет. Я очень рада нашему разрыву. Теперь он окончателен. Мы больше никогда не увидимся!

Ивонна развернулась и бросилась вниз по лестнице. Стивен ошеломленно смотрел ей вслед. Наклонившись над перилами, он крикнул:

— Ивонна, вернись. Все, что ты сказала — справедливо. Я отвратительный… чертовски плохой друг. Ивонна, вернись и прости меня. Давай не будем расстраиваться так. Я не могу вынести этого. Я просто сошел с ума. Вот почему я сказал все эти ужасные вещи. Ивонна…

Но она не вернулась. Возможно, Ивонна не слышала несшихся ей вслед слов, эхом разносившихся по лестнице. Стивен услышал стук ее каблучков по ступенькам, а затем стук парадной двери. Звук потряс весь дом. Стивен вернулся в свою мастерскую, снял очки и слепо стал перебирать рисунки, лежавшие в папке на столе. Его рука дрожала так, что листы бумаги едва не выпадали из пальцев. Он нашел несколько грубых набросков Ивонны. Ее голова под разными углами… прозрачные смеющиеся над ним глаза… полный, милый рот, просящий жалости, нежности, понимания. Руки Ивонны, изысканные, лежащие одна на другой, словно вылепленные из алебастра. Волосы над лебединой шеей, тело, обернутое испанской шалью, выражение лица, озорное, обманчивое.

Вдруг Стивен отшвырнул от себя наброски, бросился на диван и замер, закрыв лицо руками. Все его тело дрожало.

Кто-то постучал в дверь. В первый момент Стивен подумал, что вернулась Ивонна. Надежда возродилась. Он вскочил, бросился к двери и открыл ее. Но это была миссис О'Коннор — ирландка, работавшая сторожем. Она стояла на пороге, грязная и неопрятная, как обычно, в заляпанном твидовом пальто поверх какого-то рваного тряпья. Стивен уставился на нее.

— Какого черта вам надо?

Женщина осуждающе посмотрела на него.

— Не очень приличная манера здороваться, мистер Байст.

— Ладно, что вам нужно?

Женщина в свою очередь, сморщив губы, уставилась на Стивена. «Выглядит он неважно, — решила она, — бледный, как смерть, с красными глазами, как будто сильно пил».

— Я пришла сказать, что молочник не будет привозить вам молоко, пока вы не заплатите долг за прошлую неделю, — заявила миссис О'Коннор. — И раз уж я здесь, скажу вам прямо: отец Пэтси и я не хотим, чтобы девочка приходила сюда и сидела, пока вы ее рисуете. Это вредно для ее здоровья.

— Вредно для здоровья… — повторил Стивен с кривой ухмылкой.

Его душа и тело испытывали смятение, муку, он так разочаровался, обнаружив на пороге вместо Ивонны эту женщину. Стивен повернулся и сорвал с мольберта портрет Пэтси. Эта самая удачная, по словам Ивонны, работа должна была стать центральной на его будущей выставке, и сунул холст в руки женщины.

— Вот вам. Портрет не закончен, но можете взять его. Сожгите, если хотите, и поскольку Пэтси вредно приходить сюда и позировать мне, ее ноги больше не будет в моей мастерской. Вот деньги за молоко…

Стивен достал десятишиллинговую банкноту и швырнул ее миссис О'Коннор.

Женщина, глупо моргая, посмотрела на незаконченный портрет, затем начала скулить:

— Конечно, если вы захотите закончить, мистер Байст…

Но Стивен вдруг закричал на нее:

— Убирайтесь. Я не буду заканчивать картину Убирайтесь, я сказал.

Испуганная и уверенная, что мистер Байст пьян, миссис О'Коннор попятилась. Стивен захлопнул перед ней дверь, вернулся к дивану и снова лег.

3

Ивонна почти целый час добиралась домой. Туман окутал Лондон. Автобусы ехали медленно и были переполнены. Добравшись до дома в Хэмпстеде, она продрогла до костей и имела такой вид, что мать сразу отправила ее в постель.

— Ты закоченела. Тебе нужно укутаться и выпить горячего молока с ложкой виски, — воскликнула миссис Лэнг, помогая дочери снять пальто.

Ивонна не протестовала. Она так измучилась душевно и физически, что у нее не осталось сил сопротивляться кому-либо, тем более матери в подобной ситуации. Миссис Лэнг была спокойной женщиной, пока считала свою дочь здоровой. При малейшем же подозрении на заболевание она становилась тигрицей в стремлении вылечить дочь своими способами.

— Я не хотела, чтобы ты шла на чай к Стивену Байсту, — добавила миссис Лэнг, наполняя грелку. — Я чувствовала, что собирается туман, и ты простудишься.

Ивонна не ответила. Она чувствовала туман внутри себя, затянувший все ее здравомыслие. Ивонна выбежала из мастерской в злобе и негодовании, только смутно услышав голос Стивена, но четко уловив его отзвук. Теперь она твердо решила не позволять ему больше расстраивать себя. Ей нужно забыть его, полностью вернуться в мыслях к Форбсу и к счастливой, размеренной жизни, которую он предлагал.

Ивонна обещала Форбсу выйти за него перед Рождеством. Меньше чем через шесть недель. Время готовить приданое, а Форбсу узнать, что его ждет. Его работа в Алдершоте подходила к концу, и он ждал назначения к Новому году. Возможно, за границу. Ивонна надеялась, что его пошлют за рубеж. Чем дальше она уедет от своей старой жизни и воспоминаний, тем лучше.

Наконец, казалось, Алиса Лэнг, мать Ивонны, дождалась исполнения своего желания. Ее прекрасная дочь собиралась замуж за человека, являвшегося настоящим джентльменом с отличной карьерой. И, слава Богу, она больше не будет видеться с этим ужасным Стивеном.

Хотя миссис Лэнг не одобряла дружбу Ивонны на почве искусства со Стивеном Байстом, она была честной и не могла не сказать дочери о телефонном звонке.

— Этот Стивен звонил тебе, но я сказала, что ты, кажется, уже спишь, — сообщила миссис Лэнг недовольным тоном.

Лицо ее дочери слегка покраснело и скрылось под одеялом.

— Что он хотел?

— Сказал, что хочет поговорить с тобой.

— О, — вздохнула Ивонна, — я не очень хочу говорить с ним.

Миссис Лэнг значительно приободрилась.

— Было глупо идти в мастерскую в такую ужасную погоду.

— Я больше не пойду туда, мама.

Миссис Лэнг почувствовала себя еще счастливее.

— Очень разумно, дорогая.

Утром миссис Лэнг принесла своей дочери целую пачку писем, включая одно без штампа и лишь с надписью «Мисс Ивонне Лэнг», сделанной неразборчивым почерком Стивена Байста.

Ивонна распечатала его первым. Она хорошо выспалась, как выяснилось, не простудилась во вчерашнем тумане и съела с аппетитом завтрак. Ей предстоял день покупок. Хорошее настроение держалось до тех пор, пока она не увидела записку Стивена. Ее сердце неприятно дрогнуло. Если бы только он не преследовал ее таким образом… Ивонна хотела забыть его.

Стивен, очевидно, принес письмо сам и бросил его в почтовый ящик рано утром. Это одно из безумств, на которые он был способен, подумала Ивонна, нахмурившись. Пройти несколько миль на рассвете в страшный холод и туман из Челси в Хэмпстед.

«Я едва не сошел с ума, когда ты ушла, Ивонна, и проклял себя за свое отвратительное поведение. Ты должна простить меня. Отнеси все это к тому факту, что ты для меня очень много значишь, что я не могу вынести мысли о твоей предстоящей свадьбе. Но теперь я вижу — так должно быть. Мне будет страшно не хватать тебя. Я уже чувствую себя гораздо более одиноким, чем может быть человек. Я на дне. Не оставляй меня сейчас. Не отбирай у меня все. Давай мне знать иногда о себе, просто, как друг. Твой будущий муж не может завидовать мне из-за твоей дружбы. Пиши мне иногда, пожалуйста, расскажи: где ты, как ты, чем занимаешься. И не забывай все, чему мы научились вместе. О, Ивонна, даже если ты чувствуешь, что должна покинуть меня, не бросай искусство. Продолжай рисовать. Если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, ты найдешь меня там же, где всегда. Всем сердцем желаю тебе счастья в жизни, которую ты выбрала. Если я смогу нарисовать что-нибудь стоящее, я пришлю тебе картину в качестве свадебного подарка. Благослови тебя Бог, дорогая Ивонна.

Стивен.»

Все осуждение и злоба на Стивена исчезли. И Ивонна поняла, что она тоскует по нему и по прошлому сильнее, чем следовало бы… чем следовало бы будущей жене Форбса. Отвлечься от мыслей о Стивене помогло участие в составлении объявления о свадьбе для «Дейли Телеграф», над которым усердно трудилась миссис Лэнг.

Но перед тем, как отправиться за покупками для приданого, Ивонна написала записку Стивену и отправила ее по дороге.

«Очень мило с твоей стороны написать мне, и, конечно, мы останемся друзьями. Обещаю продолжать рисовать. Пожалуйста, будь счастлив, Стивен, и спасибо тебе.

Всегда твоя (в ужасной спешке) Ивонна.»

Успокоит ли это его хоть немного? Она надеялась. Что касалось тяжести в душе самой Ивонны, то она была уверена в ее временности. Счастье и определенность вернутся при первой же встрече с Форбсом. Просто это небольшой нервный срыв, вызванный воспоминаниями о прошлом, о Стивене, которого она когда-то любила.

Было смешно, что Ивонна никак не могла перестать думать о Стивене. Его печальное письмо, казалось, прожигало дыру в кармане ее пальто весь день.

4

В тот вечер подруга Ивонны Марджори пришла повидаться с ней, и после разговора с ней Ивонна ощутила еще большую тревогу и даже страх.

Марджори относилась к типу прямых, разговорчивых людей, сжигаемых любовью к правде, неважно, насколько это было тактично в той или иной ситуации. И она не симпатизировала подруге, не понимала ее внезапной помолвки с Форбсом Джеффертоном.

— Я хочу знать, что случилось, когда ты пошла повидаться с бедным Стивеном вчера? — спросила Марджори.

— Ничего не случилось, — ответила Ивонна, немного угрюмо, глядя на нее из-под длинных ресниц.

Девушки находились вдвоем в гостиной. Они склонились над затухающим камином. Родители Ивонны ушли спать. Миссис Лэнг приготовила чай, оставила его на столике и напомнила дочери, чтобы та не задерживалась допоздна, поскольку завтра предстоял тяжелый день покупок.

— Почему ты так поступила со Стивеном? — вдруг спросила Марджори.

И Ивонна решила защищаться.

— Не понимаю, почему ты все воспринимаешь именно так? Почему вопрос ставится так, что именно я что-то сделала Стивену? Ты же знаешь, как он поступил со мной. Прошлым летом я пошла бы за ним на край света, но он не захотел жениться на мне, вот и все.

— Да, но он был прав. Ты часто говорила, что он гений. Стивен должен посвятить несколько лет живописи, избегать ответственности семейной жизни, которая будет беспокоить его.

— Очень хорошо! Он не женился бы на мне, я не вышла бы за него, жила бы с ним, и ты первая признала бы это огромной глупостью с моей стороны.

— Почему вы не можете остаться друзьями?

Ивонна беспомощно всплеснула своими тонкими руками.

— Ты же знаешь, что не может быть платонической дружбы между людьми, которые относятся друг к другу так, как мы со Стивеном.

Гребень выпал из волос Марджори. Она подняла его, вставила обратно в прическу и нахмурилась.

— Ну, я думаю, тебе стоило немного подождать, пока Стивен определится со своей портретной живописью, кроме того, ты очень молода. Зачем так спешить замуж?

Ивонна прикусила губу.

— Можешь говорить, что хочешь, Марджори, но так получилось, что я хочу замуж, хочу иметь дом, детей. Я не готова бесконечно ждать, пока Стивен решится. А Форбс нашел психологический момент… вот и все. Разве это не понятно?

— Понятно, — отозвалась Марджори. — Просто ты никогда не любила Стивена.

Ивонна вскочила на ноги и стала шагать по полутемной гостиной. Единственным источником света была лампа, стоявшая на столике рядом с камином. Ивонна чувствовала себя неуютно, неуверенно. Марджори сильно огорчила ее. Ивонна почти возненавидела подругу… и вдруг сказала:

— Это неправда. Я любила Стивена. Ужасно. Так ужасно, что иногда едва могла выносить это. Я не была бы по-настоящему счастлива, если бы не находилась рядом с ним. Я часто просыпалась ночью, думала о нем, вспоминала все, что он мне говорил. Стивен был для меня как… как Бог. Но это продолжаться больше не может. Я устала.

Марджори следила за стройной, красивой фигурой Ивонны с нескрываемой злостью. Было похоже, что она тоже вдруг почувствовала ненависть к подруге, и все годы их дружбы больше ничего не значили.

Страшная ревность потрясла Марджори. Ревность к тем дням, когда Стивен с такой любовью относился к Ивонне, и был таким невнимательным к ней и к другим женщинам их компании. Как она завидовала Ивонне! Это казалось ужасным, бесполезным, изнурительным.

— Итак, ты порвала со Стивеном и теперь собираешься порвать со мной тоже. Полагаю, майор Джеффертон намерен увести тебя от всех твоих старых друзей.

— Ничего подобного он делать не собирается, — возразила Ивонна раздраженно. — Кроме тебя, он не встречался ни с кем из нашего круга. И он… восхищен тобой… Он ничего не понимает в скульптуре, но считает, что та бронзовая статуэтка, которую ты мне подарила, великолепна. И, я думаю, тебе Форбс тоже понравился. Ты с удовольствием говорила при первой встрече с ним.

— Я посчитала его очень симпатичным, типичным армейским офицером.

— И что в этом плохого?

— Ничего. Он просто не говорит на моем языке, а я не говорю на его. Но теперь я начинаю думать, что ты не настоящий художник.

— Может и нет, — произнесла Ивонна и вдруг села и закрыла лицо руками. — Может, я обыкновенная девушка, которая хочет вести простую жизнь. Но ты не должна говорить, что я не любила Стивена, — твердо добавила она, — потому что я… О, я любила его!

После этого тишину в комнате нарушали только рыдания Ивонны. Затем Марджори бросилась к подруге, встала перед ней на одно колено и прижала ее голову к своему плечу.

— Дорогая, не плачь. Ивонна, дорогая, прости меня. Я не хотела причинять тебе боль. Я постараюсь понять все, связанное с Форбсом. Это сильный шок для всех нас. Ты знаешь, как нежно я отношусь к Стиву. Не могу видеть его страдающим.

— Я совсем не хочу ссориться с тобой, — сказала Ивонна. — И даже… Стивен… обещал остаться моим другом.

Марджори подняла брови.

— Не думаю, что твоя новая жизнь даст тебе возможность видеться со Стивеном или с кем-либо другим из нашей компании.

— Уверяю тебя, я не хочу отрываться от вас. Пожалуйста, не веди себя так, будто наша дружба подходит к концу, и не пытайся убедить меня, будто я совершаю ошибку, выходя за Форбса.

— Я желаю тебе огромного счастья с твоим солдатом, дорогая, и обещаю с сегодняшнего вечера сделать все, что в моих силах, чтобы порадоваться за твое замужество, за твою хорошую жизнь, за чудесный дом и прекрасных детей. А теперь выпей еще чашечку чая, перестань плакать, и давай не будем больше говорить о прошлом. Подумаем о будущем.

Ни одна из них больше не упоминала о Стивене Байсте.

5

Накануне свадьбы Ивонна поехала на ланч со своим женихом в Дорчестер. Теперь это было любимое место Форбса, потому что, по его словам, он здесь впервые обедал и танцевал с Ивонной. Он утверждал, что именно в тот вечер решил жениться на ней.

Форбс повторял эту историю во время ланча, находясь в романтическом настроении, и смотрел на Ивонну очень нежно. Она глядела на него из-под своих длинных ресниц, которые он находил восхитительными и волнующими.

— Мне не нравится, как ты говоришь, что все решил, даже не спросив меня, — сказала Ивонна несколько недовольно.

— О, я думал, ты чувствовала примерно то же самое, и как-то понял, что нам суждено пожениться, — ответил Форбс в своей приятной, уверенной манере.

Ивонна подумала, что с завтрашнего дня до самой ее или его смерти они будут сидеть друг напротив друга за столом, она будет принадлежать ему, вся ее жизнь будет поглощена его жизнью.

Она делила свое время между Кемберли и Лондоном, все нежнее относилась к матери и сестре Форбса и с каждым днем чувствовала все большую нежность к жениху. Он никогда не расстраивал ее, всегда был учтив, приятен и корректен. Эта корректность стала долгожданным облегчением после тяжелой атмосферы Челси, в которой Ивонна жила в окружении искусства.

Они с мамой устроили настоящую оргию трат. Ивонна купила себе несколько восхитительных платьев.

Венчание должно было пройти в маленькой церкви неподалеку от дома Ивонны в Хэмпстеде. К счастью, сам дом подходил для приема, поскольку две комнаты на первом этаже имели створчатые двери и легко превращались в одну большую. Местная обслуживающая фирма готовила еду, а дорогой папа закупил шампанское и прилагал огромные усилия, очень оцененные Ивонной, чтобы устроить своей дочери настоящую свадьбу.

До сих пор все, казалось, шло как по маслу. Сегодня у Форбса начинался отпуск. Они летели в Париж на неделю, как на часть своего медового месяца, затем возвращались в Англию, чтобы провести Рождество в Кемберли. Самой большой мечтой миссис Джеффертон было то, чтобы ее сын и его молодая жена провели Рождество в семье, в доме Форбсов. Сам Форбс охотно согласился, заявив с присущей ему благосклонностью, что «там будет забавно с маленьким Никки и Филиппой», а миссис Форбс даже пригласила родителей Ивонны провести Рождество вместе, чтобы две семьи окончательно объединились.

Ивонне все это казалось идеальным, но дальше этих пунктов планы будущих супругов не шли. Форбс ждал нового назначения и понятия не имел, где окажется после Нового года.

Для Ивонны неопределенность была изнурительной, но она понимала, что должна привыкать к подобным вещам.

— Плачу пенни за одну твою мысль, ангел, — сказал Форбс.

Ивонна улыбнулась ему с робостью, которая всегда порождала в нем чувство защитника.

— Я просто задумалась, Форбс.

— А я думал, ты устала после хлопот, покупок и простуды на прошлой неделе.

Ивонна кивнула.

— Сейчас со мной все в порядке, и я рада, что все случилось на прошлой неделе, а не на этой. Для невесты, должно быть, ужасно входить в церковь, чихая и кашляя.

— Я все равно хотел бы жениться на тебе даже с красным носом и насморком, — засмеялся Форбс.

«Милый Форбс», — подумала Ивонна. Он был таким приятным. Она любила смотреть, как он курит сигару, словно лорд. Форбс надел сегодня отлично пошитый серый костюм и «артиллерийский» галстук. Ивонна была уверена, что все, кто смотрел на ее спутника, безошибочно узнавали в нем военного. На Форбсе словно стоял армейский штамп.

Он никогда не терял чувства юмора. Ивонна понимала, что выходит замуж за очень доброго, веселого и нежного человека. Форбс был невероятно внимателен к ней, когда она слегла с ужасной простудой, присылал массы цветов, книг и приезжал дважды из Алдершота навестить ее.

Любой девушке трудно было пожелать более преданного кавалера.

Как Ивонна могла хоть мгновение сомневаться? Она не знала и не осмеливалась спрашивать себя об этом.

За шесть недель Ивонна не видела Стивена и ничего о нем не слышала.

Обещанная к свадьбе картина не пришла. Марджори тоже не вспоминала о Стивене, а Ивонна больше ни с кем из их компании не встречалась.

Иногда ночью Ивонна просыпалась и вспоминала дни, когда впервые полюбила Стивена. В то лето он был ее жизнью.

Забавно, что все кончилось, и теперь она ведет жизнь, в которой Стивен не играет никакой роли, в которой преобладает Форбс.

Ланч закончился, и Форбс повез Ивонну домой. Ему нужно было поехать в Управление повидаться кое с кем, как он сказал. Теперь они встретятся только завтра. Великий День.

В такси Форбс обнял Ивонну, просунул руку под ее меховой жакет и положил ладонь на ее плоскую, гибкую спину.

— До завтра, моя дорогая, дорогая Ивонна, — произнес он с необычным волнением.

Ивонна прильнула к нему неожиданно страстно.

— О, Форбс, милый. Я постараюсь стать тебе хорошей женой.

— Не сомневаюсь, мой ангел. Тебе не нужно даже стараться. И я сделаю все, чтобы ты была счастлива.

Что-то заставило ее сказать:

— Ты не возражаешь, если я возьму с собой все необходимое и немного порисую в Париже?

Форбс поцеловал Ивонну, затем сел прямо, тщательно стер носовым платком помаду со своих губ, приятно улыбнулся и пригладил прекрасные блестящие волосы.

— Не думаю, что у тебя там будет время для этого, дорогая. Но посмотрим.

Она хотела бы, чтобы Форбс не говорил этого. Словно холодный палец прикоснулся к ее сердцу. Ивонна так хотела, чтобы будущий муж одобрял ее занятия живописью. А теперь она чувствовала себя несчастной из-за уже упакованных красок и кистей, из-за мечты о том, как они станут ходить по Монмартру в поисках подходящего вида. Чем же им заниматься всю неделю? Ходить по театрам и кинозалам? Какие бесполезные траты, как сказал бы Стивен. Однако, напомнила себе Ивонна, она выходила замуж не за Стивена.

Быстрым движением Ивонна поймала руку Форбса и прижала ее к своей щеке.

— Попроси такси подождать и зайди ко мне на несколько минут, когда мы приедем, — попросила она.

— Зачем, дорогая?

Не знаю… Просто я хочу побыть с тобой на несколько минут подольше.

Форбс взглянул на часы. Гораздо позже это его действие стало очень тревожить Ивонну. Форбс все делал по часам — следствие военного воспитания. Все действия были строго расписаны по времени.

— Хорошо, — произнес он, — у меня есть несколько свободных минут. Я заскочу и поздороваюсь с твоими родителями.

— Я хочу не этого. Тем более родителей все равно нет дома. Я просто хочу, чтобы ты на несколько минут обнял меня, — сказала Ивонна.

Форбс вдруг увидел, что она бледна и взволнована. Он не понимал причин, но любил ее до сумасшествия и был готов обнимать хоть сутки.

Форбс попросил таксиста подождать и прошел в дом вместе с Ивонной.

Первое, что она увидела в холле, была большая посылка, обернутая коричневой бумагой и прислоненная к столику. Ивонна сразу по форме и размерам определила под упаковкой картину. Форбс снял шляпу, перчатки и потер свои замерзшие руки.

— Еще подарок? — спросил он.

— Да, думаю, да, — ответила Ивонна, глядя на посылку так, будто та ее напугала.

— Какая огромная штука, — сказал Форбс. — Что там?

Ивонна не успела остановить его. Он взял посылку и понес в гостиную.

— Давай посмотрим…

Ивонне хотелось сказать: «Нет, не сейчас… Подожди, я хочу, чтобы ты поцеловал меня…» Но слова не произносились. Она стояла и смотрела зачарованными глазами, как большие, сильные руки Форбса развязывают веревки. Ивонна чего-то боялась, но это был безымянный страх. Когда оберточная бумага упала с полотна, она сразу поняла, почему ей не хотелось, чтобы Форбс увидел картину.

Посылка пришла от Стивена. Обещанный свадебный подарок — портрет самой Ивонны. Один из тех, которые он сделал прошлым летом. Голова и плечи. Типичный Стивен Байст, показавший свою способность воссоздавать жизненность и характер рисуемого человека.

Ивонна в зеленом платье, в сатиновом плащике, спадавшем с плеч и оставившем их обнаженными. Ее голова была откинута назад, а глаза полузакрыты. Поза выглядела любопытно томной — полузакрытые глаза и красные губы, словно тянущиеся для поцелуя. Длинные каштановые волосы падали немного беспорядочно и прикрывали одну бровь. Их красно-коричневый цвет резко контрастировал с жемчужным оттенком кожи.

Ивонна смотрела на портрет, и ее сердце, казалось, сначала дико забилось, а потом едва не остановилось. Почему Стивен прислал именно эту картину? Он клялся, что никогда с ней не расстанется. Она висела на стене напротив его кровати в студии. Ивонна помнила очень хорошо, как позировала, как Стивен отбросил кисти, подошел к ней и обнял ее.

— Ты славное существо, моя Ивонна, — сказал он. — Когда ты в зеленом платье, в тебе есть что-то языческое. Знаешь, ты язычница под налетом цивилизации.

Потом они с дикой страстью целовались. Ивонна была напугана чертой, которую Стивен называл «языческой» и которая, как это не парадоксально, воспринималась как строго пуританская. Страсть и борьба тех дней, духовная и физическая, вернулись теперь пылающим потоком воспоминаний к девушке, собиравшейся замуж за Форбса Джеффертона. Ивонна словно приросла к полу, глядя на сказочный портрет, ненавидя его, себя и Стивена, за то, что он прислал его.

Форбс читал карточку, приложенную к посылке.

«Я не могу создать ничего лучшего, чем эта работа. Поэтому посылаю тебе ее с искренними пожеланиями счастья.

Стивен.»

— Боже мой! — воскликнул Форбс, оторвавшись от карточки и снова взглянув на портрет. — Какая жуткая штука. Это ужасно похоже на тебя, однако, я не знаю, нравится мне картина или нет… Ты здесь как… Даже не знаю, как сказать.

Он рассмеялся и посмотрел на Ивонну. Она пыталась тоже рассмеяться, но выглядела смущенной и была странно бледна.

— Я знаю, что ты имеешь в виду… Мне здесь подходит определение «язычница», я полагаю.

— Да, — согласился Форбс. — Думаю, да, — и добавил: — Мне не нравится.

— А ты не считаешь меня язычницей, Форбс?

Он посмотрел на Ивонну, не понимая ни ее смеха с истерическими нотками, ни намеков, коробивших его.

— Нет, это не то слово, которым можно тебя описать. Ты совсем другая.

Ивонна сжала руки, испугавшись своей дрожи. Форбс имел о ней самое высокое мнение. Для него она была совершенством, а для Стивена нет, разве только что в физическом смысле. Но хорошо ли Форбс знает ее? Узнает ли он когда-нибудь ее по-настоящему? Стивен буквально видел ее насквозь.

— Кто этот парень, Стивен Байст? — спросил Форбс.

Ивонна услышала свой голос, как бы со стороны:

— Ты знаешь. Я рассказывала тебе о нем как-то… Один из… Из моей компании художников. Лучший художник из всех. Когда-нибудь он станет знаменитым. Так все говорят. Этот портрет может оказаться очень ценным, — Ивонна нервно усмехнулась.

Форбс, нахмурившись, словно его что-то беспокоило, снова посмотрел на холст. Он всегда видел Ивонну в ангельском свете, и никогда не замечал в ней чувственную молодую женщину, нарисованную этим человеком, Стивеном Байстом. Форбс был человеком естественных, здоровых инстинктов, без воображения или чувственности. Однажды затвердив у себя в голове какую-либо идею, он становился невероятно упрямым. Ничто не могло заставить его поверить, будто Ивонна могла на самом деле выглядеть, как эта девушка на картине.

Воцарившееся между молодыми людьми молчание было почти неловким. Оба тревожно смотрели на портрет, не высказывая своих мыслей.

Произошла еще одна вспышка воспоминаний. Как-то Ивонна сидела перед Стивеном. Он только что закончил рисовать ее и сказал… Она помнила, как Стивен снял очки, потер пахнувшей краской рукой глаза и вдруг посмотрел на нее немного насмешливо.

— Этот портрет не понравится никому, кроме меня и критиков, потому что никто тебя так не воспринимает, мой ягненок. Видишь ли, для мира ты, главным образом, розочка, которую нужно рисовать с лилией в ручках. Девушка, которой Суинберн адресовал бы эти слова: «Лилии и томность добродетели…» Но я знаю, что существует другая Ивонна, борющаяся за самовыражение. Художник… настоящая женщина, невероятно отзывчивая к красоте… страстная женщина, достойная «роз и восхищения»! Это твое очарование — те две разные Ивонны, и я люблю обеих. Однако я нарисовал слишком много лилий. Здесь же розы и восторг. Никогда не расстанусь с этим портретом.

Каждое слово, произнесенное тогда Стивеном, вернулось сейчас к Ивонне с невероятной ясностью в этот неожиданный момент. И она испугалась их эффекту.

Ивонна взяла Форбса за руку и потянула от картины.

— Нам не нужно вешать ее или показывать кому-нибудь. Если хочешь, я отошлю ее обратно Стивену, — тихо проговорила она.

Форбс коротко усмехнулся.

— Это невежливо, дорогая. Все-таки, свадебный подарок. И, признаться, в портрете все же что-то есть от тебя. Но…

Ивонна перебила его:

— О, не волнуйся об этом. Давай не будем тратить время…

Он не заметил, что она расстроена, но мужская рассудительность в ее выводе польстила ему. Форбс забыл о картине, обнял Ивонну и поцеловал ее со сдержанной страстью.

Когда миссис Лэнг вернулась домой, Ивонна отдала ей портрет. Миссис Лэнг предложила:

— Давай посмотрим.

— О, тебе не понравится, — быстро проговорила дочь. — Я не буду смотреть. Возьми его, мама, и унеси куда-нибудь.

Миссис Лэнг взглянула на Ивонну. Возбужденная нотка в голосе девушки встревожила ее.

— Боже милостивый, Ивонна, что случилось? Ты выглядишь очень усталой, дорогая. Иди ложись в постель. Ты переутомилась, нельзя же тебе завтра выглядеть больной.

— О, мама, не беспокойся, — сказала Ивонна и выбежала из гостиной.

Когда миссис Лэнг пересказала эту историю своему мужу, тот просто рассмеялся.

— Нервы, дорогая. Осмелюсь напомнить, что перед нашей свадьбой у тебя тоже был нервный срыв. Оставь девочку в покое. Так будет лучше.

И миссис Лэнг оставила Ивонну, но очень забеспокоилась, обнаружив, что дочь вместо того, чтобы пойти в свою комнату и, как собиралась, заняться упаковкой вещей, ушла из дома. Женщина могла только догадываться, что Ивонна страдала, согласно предположению ее отца, от нервного срыва и отправилась в Хит, где очень любила прогуливаться.

Но день для прогулок был совсем неподходящий. Утро выдалось хмурое, а сейчас еще пошел дождь. Это не обещает хороший день завтра, подумала миссис Лэнг, не понимая, зачем Ивонне понадобилось выходить под дождь.

6

Стивен работал над обложкой книги. Это, по его понятиям, был вид коммерческого искусства, но заниматься им приходилось, поскольку за работу платили деньги.

Стивен рисовал, соревнуясь со временем, поскольку в комнате быстро темнело. Шел сильный дождь. Стивен не любил стук капель по окнам. Дождь всегда вызывал у него депрессию и, казалось, был связан с самыми неприятными моментами его жизни. Стивен ненавидел дождь еще маленьким мальчиком, и, глядя из окна школы на мокрый асфальт пустынного двора или лужи на игровой площадке, чувствовал себя слабым и несчастным. Он ненавидел школу, и ему казалось, что по дороге в нее всегда шел дождь, поскольку школа была связана для него с рабством, с лишением свободы. Свобода же являлась для души Стивена самым дорогим. Он сожалел, что не имел ее в течение военных лет. Стивен ненавидел жизнь на море во время дождя — необходимость ходить промокшим до костей в холодные дни, в штормовую погоду на северном море была для него пыткой. Дождь шел почти целую неделю, когда его мать умирала в агонии, которую ему никогда не забыть. Он помнил, как сидел у ее постели, держал обессилевшую руку, удивляясь, почему такой хороший, прекрасный человек должен так дьявольски страдать.

Иногда, работая в дождливый день, как сегодня, Стивен включал радио и пытался заглушить стук капель музыкой.

Он отложил кисти, отступил назад, взглянул на трехцветную иллюстрацию и нашел ее в некотором смысле удавшейся, зная, что она принесет ему десять иди двенадцать фунтов. Но Стивен ненавидел такую работу.

В дверь позвонили. Стивен нахмурился. Если это опять миссис О'Коннор пришла беспокоить его, он ее задушит. С тех пор как Стивен отдал женщине портрет Пэтси, она ходит и скулит, прося его закончить картину. Но он больше не позволит девочке войти в мастерскую после того, что ему сказали.

Стивен открыл дверь. Когда свет в холле упал на фигуру Ивонны, его сердце дико вздрогнуло, а осунувшееся лицо вмиг побледнело.

Ивонна робко, словно извиняясь, посмотрела на него. На девушке были короткий меховой жакет и шапочка, в которых она ездила на ланч с Форбсом. Стивен очень редко видел ее в таком наряде. Как правило, в Академию или сюда, в мастерскую, Ивонна приходила в пальто цвета морской волны. Но сейчас девушка не казалась симпатичной. Мех намок от дождя. Сама она тоже выглядела промокшей и измученной.

Вдруг Стивен нарушил тишину, откинув голову назад и громко, продолжительно рассмеявшись.

— Разрази меня гром! Чем я заслужил такую честь, мисс Лэнг? Прекрасная невеста посещает бывшего приятеля накануне свадьбы. Великолепный материал для «Ne of the wor», a?

Ивонна почувствовала, как забилось ее сердце, а все тело задрожало от волнения. Она представляла, что испытает, увидев Стивена снова, и теперь знала точно. Это было потрясающе. Это разорвало пузырь ее прекрасного условного счастья и гордости за предстоящую свадьбу, за все сделанные приготовления. Ивонна не хотела выходить замуж за Форбса.

Она по-прежнему любила Стивена Байста.

Она всегда любила его. Марджори была права.

Теперь, когда Ивонна услышала язвительный, знакомый смех Стивена и увидела любовь в его прекрасных глазах, а за ним все тот же беспорядок мастерской, она ощутила прилив своей старой любви к нему. Девушка почувствовала, что пришла домой.

— Стивен! — прошептала Ивонна.

Он изящно поклонился.

— Входи, дорогая. Ты выглядишь, как заблудившийся котенок. Присядешь у моего камина и выпьешь молочка? Сожалею, но сливок нет. Надеюсь, ты не забыла, что когда посещаешь меня, попадаешь в трущобы?

Ивонна сняла свой промокший жакет, бросила его на пол и остановилась перед Стивеном. Она дрожала, ее лицо пылало, а глаза казались огромными. Затем Ивонна громко произнесла:

— Я не могу больше, Стивен.

Он недоверчиво посмотрел на нее и спросил тихим, почти угрожающим голосом:

— Что ты имеешь в виду?

Ивонна разглядывала Стивена. На нем были вельветовые брюки и пропахшая краской фуфайка для игры в поло, в которых она видела его много раз. Темные волосы растрепались.

Рыдание рвалось из ее горла. Ивонна сделала шаг вперед и увидела, как на длинной, милой шее Стивена бьется пульс.

— Я не могу выйти за Форбса. Я все еще люблю… тебя.

Опять воцарилась мертвая тишина. Затем Стивен отступил на шаг назад и покачал головой.

— О, нет, моя дорогая, нет. Ты не можешь так поступать со мной.

— Как поступать, Стивен?

— Приходить сюда и говорить подобные вещи. Ты сумасшедшая. Да, я люблю сумасшедших, сам сумасшедший, но не до такой степени. Мне понадобилось так много времени, чтобы привыкнуть жить без тебя. Не собираешься же ты все начать сначала. Просто у тебя нервный срыв.

— Нет, — возразила Ивонна, задыхаясь. — Форбс был со мной днем, когда принесли… твою картину. Он не понял ее. Он ее возненавидел, и теперь я знаю, что не могу выйти за него.

— Почему же он возненавидел картину? — спросил Стивен с неожиданным любопытством.

Ивонна с пылающими щеками беспомощно развела руками.

— О, по многим причинам. Я не спрашивала его, но смогла все увидеть. Теперь могу смело сказать: он не знает той Ивонны. Не поймет ее.

Еще одно мгновение тишины. Стивен не сводил глаз с Ивонны, затем недоверчиво усмехнулся.

— Не говори мне, что у него не было времени обнаружить огонь подо льдом.

— О, как ты ужасен! — произнесла Ивонна низким, страстным голосом и сцепила руки за спиной, словно школьница, которую бранят.

— Хорошо. Согласен. Я всегда был ужасным. Но ты нашла настоящего джентльмена в твоем галантном майоре. Почему же ты приходишь сюда и говоришь, что не можешь выйти за него замуж? Он плохо занимается с тобой любовью?

— Стивен, — со стоном проговорила Ивонна, — не будь грубым. Я почти потеряла голову.

— Вот что я тебе скажу. Лучше оденься, отправляйся домой и приди в себя.

— Нет. Я же говорю тебе, что сегодня днем поняла: я не могу этого вынести.

— Послушай, Ивонна, — сказал Стивен, — твое заявление очень серьезно. Завтра у тебя свадьба. Ты хочешь сказать, что собираешься все испортить?

— Да, — прошептала она. Ее лицо излучало горячий, лихорадочный свет.

— Только потому, что парню не понравился твой портрет моей кисти, или потому что, его негативное отношение к картине свидетельствует о том, что он тебя не понимает?

Ивонна покачала головой.

— Не только поэтому. Я… просто не думаю, что наш брак окажется удачным.

— Ты хочешь сказать, что тебе не понравится твой дебют в армии?

— О, не надо анализировать все именно так. Я сама себя не понимаю. Форбс очень внимателен ко мне, но я не могу без тебя. Стивен, это правда. Я хочу вернуться к своей старой жизни здесь…

Она обвела рукой мастерскую и слезы медленно покатились по ее щекам.

Стивен прижал ее к себе, целуя со старой, дикой страстью, проводя пальцами по ее волосам, как часто делал раньше, пока не почувствовал маленькие, гладкие косточки черепа. Ивонна вдруг ощутила слабость и повисла у него на руках.

— Позволь мне сесть, Стивен.

Он подвел ее к креслу и помог сесть, затем опустился рядом на колени и стал потирать ей пальцы, пытаясь немного согреть их.

— Бедняжка.

Слезы застыли у Ивонны на ресницах. В мастерской ужасно холодно, но она не чувствовала этого.

— Я не могу выйти за него, правда, Стивен?

— Нет, если ты его не любишь… Я думаю так.

Стивен склонил голову.

— И я так думаю, — прошептала Ивонна.

— Ты уверена, что это не простая реакция?

— Ты же знаешь, что это неправда.

— Тогда почему ты согласилась на помолвку с ним? Если ты любила меня, почему ушла?

— Ты знаешь ответы на все эти вопросы.

Стивен отпустил ее руки, встал и направился к столу, ища сигарету, но нашел только окурок. Он зажег его, вернулся и остановился, глядя на Ивонну.

— Будь я проклят, но я понимаю тебя.

Ивонна жалобно взглянула на него.

— Но ты понимаешь, понимаешь… а он нет. У нас нет ничего общего.

— Но ты знала это еще перед помолвкой.

— Я думала, все обойдется, — беспомощно отозвалась Ивонна.

— Я же говорил тебе, что так не бывает. В тебе очень много от художника.

— Все это неважно по сравнению с тем фактом, что я люблю тебя.

Резкие черты лица Стивена стали мягче. Он снял очки, положил их на столик, сел на подлокотник кресла, обнял Ивонну и прижал к себе.

— Чудесно после шестинедельного кошмара слышать от тебя подобные вещи. Но какой в этом смысл?

— Ты больше не любишь меня?

Стивен вскочил с подлокотника и крикнул:

— Маленькая дурочка… замолчи! Ты прекрасно знаешь, что я люблю тебя. Как ты думаешь, чем я тут занимаюсь? Наслаждаюсь самим собой? Да, я скажу тебе… я не делаю ничего, только рисую… Когда кончались занятия, я начинал рисовать и работал до тех пор, пока не отказывали глаза. Изводил себя… пытался забыть о тебе, покупающей приданое, чтобы выскочить за этого майора Джеффертона.

— Я хочу вернуться.

Он посмотрел на Ивонну.

— Вернуться к чему?

Девушка покраснела, и ее ресницы опустились. Стивен знал, что в таких случаях Ивонна очень неуверена в себе. Прежняя, медлительная Ивонна.

— К нашим отношениям, — сказала она.

Стивен швырнул окурок в камин.

— Нет, ты хочешь выйти замуж за меня вместо Форбса.

Ивонна облизнула сухие губы. Все ее тело дрожало.

— О, Стивен, ты способен быть ужасно жестоким.

— Не таким, как ты… Прийти сюда опять…

— Но я же сказала, что люблю тебя! — воскликнула Ивонна. — Я так много хотела сказать тебе… попросить тебя… Мы расстались… и сегодня днем я поняла, что это невыносимо.

— Я все понял еще в тот день, когда ты стала наступать на меня. Но я сказал тебе тогда и скажу снова: я не могу жениться на тебе, Ивонна. Не могу, — добавил Стивен низким, напряженным голосом. — Я люблю тебя. Ты знаешь это, но положение не изменилось. Живопись для меня — все. Я должен быть свободен, чтобы заниматься ею. Я не могу и не стану брать на себя ответственность за жену, которую мне не удастся содержать, и которая будет мешать мне различными бытовыми проблемами… Возможно, даже еще ребенок… Это убьет во мне вдохновение. Я не готов для этого. Мне мучительно отказывать тебе, но я должен.

Ивонна сидела, съежившись, опустошенная. Он говорил уже известные ей вещи, которые причиняли боль и раньше, но сейчас страдания оказались сильнее.

— Ты хочешь выйти за меня замуж, не так ли? — спросил Стивен.

— Да, — произнесла она, задыхаясь.

— А если я попрошу тебя приходить сюда и быть иногда моей любовницей, ты откажешься… верно?

Ивонна выглядела ужасно, словно Стивен пытался убить ее.

— Я не хочу… Но если нет другого выхода… — пробормотала девушка.

— Нет! О, нет! — воскликнул Стивен. — Прекратим это. Я не позволю тебе. Я знаю твои чувства и не стану принимать на себя ответственность за них. У тебя есть принципы, и тебе лучше придерживаться их. Чтобы мы ни делали, ради Бога, давай придерживаться наших принципов, в противном случае мы погибнем.

Ивонна сделала жест отчаяния.

— Однако ты отговаривал меня от замужества с человеком, который имеет некоторое положение в обществе и может содержать меня.

— Давай не будем опять возвращаться к этому. Это замкнутый круг, — сказал Стивен сердито. — Ты знаешь альтернативу, и я не позволю тебе вернуться на условиях, о которых ты говорила. Я совершил ошибку, спросив тебя об этом. Если ты не хочешь выходить за Форбса Джеффертона, не выходи. Я буду последним, кто посоветует тебе это, если ты его не любишь. Но ты не можешь жить со мной.

Ивонна опять начала поеживаться.

— Тогда давай продолжим все, как было раньше, — прошептала она. — Ведь мы были по-своему счастливы.

Стивен стиснул зубы.

— Я никогда не был счастлив по-настоящему. Я всегда хотел большего, и ты знаешь это. И ты не была счастлива, иначе не стала бы связывать себя с другим человеком.

— О, я так запуталась! — простонала Ивонна и закрыла лицо руками.

Стивен, глубоко вздохнув, закрыл глаза, словно свет причинял боль. Он выглядел смертельно усталым и, наконец, сказал:

— Лучше иди домой и подумай обо всем хорошенько. Но не проси меня оставить тебя здесь. Я хочу этого. Я хочу этого больше всего на свете, но все закончится твоей ненавистью ко мне. Твои родители не любят меня и мое окружение. Ты станешь чужой для них. Ты будешь жалкой и несчастной. Твоя прекрасная картина нашей совместной жизни нереальна. Осмелюсь предположить, что тебе даже могут доставлять удовольствие посещения моей мастерской и наши страдания, как это было в последний год. Но я больше не могу это принять. Сомневаюсь, что и тебя все устраивает, — добавил Стивен низким голосом. — Ведь язычница все же заключена в тебе, правда?

Вдруг Ивонну начало знобить.

— Я пойду, — произнесла она.

— Мне очень, очень жаль, дорогая.

— Мне тоже жаль, — прошептала Ивонна. — Прости меня за этот визит.

— Только не торопись и не порть себе жизнь из-за меня.

Ивонна высвободила свои руки, взяла жакет, шапочку и надела их. Ее движения выглядели автоматическими. Ивонна поежилась, ощутив влажность жакета.

— Не нужно доводить дело до драматической простуды, дорогая, — сказал Стивен. — Я поймаю тебе такси. Дождь все еще льет.

Они молча спустились по лестнице. Потом Ивонна долго стояла, поеживаясь, пока Стивен под дождем ловил такси. Наконец он вернулся, промокший, с прилипшими ко лбу волосами. Капли катились по его усталому лицу. Стивен снял забрызганные, затуманившиеся очки, и на мгновение его большие, прекрасные глаза взглянули на Ивонну с выражением скрытого голода.

— До свидания, дорогая Ивонна, — попрощался он. — И пожалуйста, умоляю тебя, живи счастливо и выброси меня из головы. По-другому нельзя.

Она не ответила, лишь опустила голову, прошла к такси и села. Стивен захлопнул дверцу. Он посмотрел вслед машине, когда та двинулась по улице. Дождь теперь лил струями. Вокруг не было ни души.

Стивен стоял в темноте, думая, как все верно сформировано. В судьбе все мелькает так же, как эти огоньки на автомобиле. Он боялся этих звуков — хлещущего по мостовой и окнам дождя, скрипящих колес, увозящих из его жизни Ивонну, — смешавшихся в единую ноту отчаяния.

Стивен знал, что Ивонна больше не вернется.

7

В такси Ивонну охватило оцепенение. Она полностью осознала ситуацию. Положение было критическим. И Ивонна понятия не имела, что делать. Она помчалась к Стивену в безумии и нерешительности, и сейчас чувствовала себя так же. С другой стороны, Ивонна знала, что между ней и Стивеном все было кончено. Он дал ей понять это абсолютно ясно. Существовала только одна возможность быть с ним, но Ивонна не хотела принимать ее, не должна была думать о ней. В один безумный момент сегодняшнего дня она сдалась, но Стивен отверг ее.

Он оказался сильнее ее, всегда был сильнее, а она всегда была слабой.

Теперь Форбс. Свадьба была назначена на завтра на одиннадцать часов утра. Все приготовления сделаны. Вещи Ивонны упакованы. Шестьдесят или семьдесят человек — друзья и родственники с обеих сторон — получили приглашения на прием, прислали подарки и готовились к этому торжественному событию.

Ивонна с ужасом начала понимать, что она сделала и как поздно все осознала.

Любви к Форбсу больше не было? Дорогой Форбс, такой симпатичный, милый, в котором Ивонна нашла надежность, спокойствие и успокоение. Сможет ли она вынести разрыв с ним в одиннадцатом часу утра завтра и прогнать его из своей жизни?

Для этого требовалась смелость.

Если свадьба не состоится, это причинит вред не только Форбсу и его репутации, но и ее родителям, которые так много сделали для нее и так ждали завтрашнего дня. Огромная ответственность лежала на плечах Ивонны. В своих руках она держала счастье многих людей. Но прежде всего стоял вопрос об их с Форбсом совместной жизни.

Во второй раз за вечер Ивонна заставила себя сделать еще один жизненно важный шаг. Она должна поехать к Форбсу, рассказать ему о Стивене, о своих чувствах и позволить ему принять окончательное решение. Он может оказаться шокированным, потрясенным и злым, может даже изъявить желание порвать с ней сразу и отменить свадьбу. Без Форбса и Стивена она останется ужасно одинокой. Но у Ивонны всегда была совесть, и сейчас она заговорила в ней. Нельзя выходить замуж за Форбса завтра, не рассказав ему правду.

Ивонна опустила стекло, отделявшее ее от водителя, и наклонилась вперед.

— Военно-морской клуб, Пэл-Мэл, — сказала она.

Ивонна знала, что Форбс собирался туда вечером. Его мать и сестра намеревались приехать из Кемберли на свадьбу утром, а Форбс остался в своем клубе, чтобы провести холостяцкую вечеринку с «несколькими ребятами». Он со своим лучшим подчиненным, очень красивым капитаном, адьютантом Форбса, Тони Даррелом организовал прощальную встречу. Сейчас, в половине седьмого, Форбс, вероятно, сидел в своем клубе.

Случилось так, что, когда такси остановилось перед входом в клуб, оттуда вышел Форбс Джеффертон.

Ивонна заплатила водителю и увидела высокую фигуру с военной выправкой. Форбс был в плаще и зеленой шляпе. Ивонна увидела его лицо. Оно светилось счастьем. Девушка почувствовала, как ее сердце дрогнуло перед предстоящим несчастьем. «О, Боже, — подумала Ивонна, — я оставила одного мужчину в отчаянии, а теперь собиралась разрушить счастье Форбса».

Наконец он увидел Ивонну. В его глазах появились смущение и радость. Форбс поспешил навстречу девушке.

— Ивонна… дорогая, что ты здесь делаешь? Эта самая неожиданная радость.

— Мне нужно с тобой поговорить, сейчас, — сказала она.

— Боже мой, что случилось? — воскликнул Форбс и взял ее под руку. — Ты заболела? Ты промокла, дорогая.

— Я не заболела, но должна поговорить с тобой.

— Пойдем в клуб. Мы найдем там тихий уголок.

— Там есть… кто-нибудь из твоих знакомых?

— Никого, с кем мне нужно было бы разговаривать. Тони не вернется до семи. Обед с ребятами в восемь в «Кафе Ройяль». По крайней мере мы начнем там, а где закончим, никто не знает, — Форбс рассмеялся.

Ивонна прошла с ним в клуб, они нашли уединенный уголок и два больших кресла. Форбс снял с нее промокший жакет и сразу заказал бренди.

— Вот что тебе сейчас необходимо, дорогая, — сказал он.

Ивонна села в кресло и закрыла глаза, расслабившись на мгновение. Здесь было тепло и светло. Вокруг стояли цветы. Форбс очень гордился этим клубом. Ивонна ходила сюда с ним довольно часто за последние шесть недель.

«Никаких лохмотьев», — как часто говорил он. Это был клуб его деда и отца.

Форбс зажег сигарету и вставил ее в холодные пальцы Ивонны.

Она подумала, что он, как всегда, прекрасно выглядит. Элегантная прическа, гладко выбритое лицо, отлично пошитый костюм, блестящие туфли, ухоженные руки, перстень с печаткой на левой руке, держащей сигарету. Ивонна купила ему в подарок к свадьбе золотые запонки и сейчас почему-то вспомнила об этом. Форбс подарил ей множество мелочей, но было решено, что главный подарок он купит ей в Париже.

— Послушай, дорогая, — произнес Форбс, — если что-то тебя тревожит, скажи мне. Я вижу, что что-то не так, и ты очень расстроена. Ты же знаешь, что меня не нужно бояться, правда?

— Правда, Форбс? Ты никогда… не злился и не расстраивался?

Молодой человек рассмеялся.

— Думаю, бывало. Но не часто. Меня трудно расстроить. Я достаточно стойкий человек.

Ивонна кивнула и сказала:

— Ну, тогда я рискну разозлить и расстроить тебя, потому что мне нужно быть с тобой честной. Я не могу выйти за тебя замуж завтра, пока ты не будешь знать все.

— Звучит очень торжественно, ангел.

Форбс говорил легко, но Ивонна знала, что он обеспокоен. Как он был собран в тяжелый момент, холоден и осторожен. Таким должен быть настоящий солдат.

— Вот что я имею в виду, Форбс. Я не могу пойти с тобой к алтарю завтра… чувствуя то, что чувствую сейчас.

— И что же ты чувствуешь? Ты разлюбила меня? Скажи, дорогая. Что случилось? Почему ты не можешь выйти за меня замуж завтра?

— Помнишь тот портрет, который принесли нам днем?

— Да.

— Я рассказывала тебе о человеке, который сделал его… о Стивене Байсте.

Имя «Стивен Байст» прозвучало неприятной нотой. Парень, который нарисовал тот удивительный, но далеко не бесспорный портрет Ивонны.

Какое он имел отношение к внезапной перемене в Ивонне?

Через секунду или две Форбс уже знал ответ. Ивонна все рассказала ему. Тихо и отважно. Как она была близкой подругой Стивена с тех пор, как они оба два года назад начали изучать живопись. Как прошлым летом они полюбили друг друга. Ивонна объяснила причины, почему Стивен не мог жениться на ней, и почему она, естественно, порвала с ним (это вызвало большое одобрение Форбса). До данного момента история не казалась Форбсу очень уж плохой. Ивонна была хоть и очень молода, но красива. Вполне очевидно, что он оказался не первым парнем, полюбившим ее. Форбса не расстраивала мысль о прежних любовных связях Ивонны. Но его тревожило то, что она любила… Стивена Байста. Форбс сразу отнес парня к типу людей, которых он не мог выносить. Один из тех нервных, потерянных ребят, играющих кисточками. И Форбса сильно оскорбило то, что такой тип принял любовь прекрасной девушки Ивонны и просил ее стать шлюхой (здесь он смог подобрать только это слово). Естественно, Ивонна отказалась. Да, до этого момента Форбс не тревожился. Он только пожалел, что она напрасно потратила свое время на такого парня… на такого чертовски жалкого парня. Форбс немного расстроился и посмотрел на Ивонну с сочувствием.

— Ты хочешь сказать, что обнаружила, что все еще любишь этого человека и ошиблась насчет меня? — спросил он.

— Да, Форбс.

— Боже мой! — воскликнул он и проглотил содержимое своего бокала залпом, затем заказал официанту еще два бокала.

— Нет, мне больше не надо, — сказала Ивонна. — Я еще не допила бренди. Мне очень жаль. О, Форбс, если честно, я не знаю, что на меня нашло. Может, я просто… увидела портрет… и вспомнила все. Я… думаю, Стивен успел стать частью моей жизни.

— Но ты казалась счастливой со мной. Мы… мы великолепно проводили время. Я могу поклясться, что ты любила меня.

— Форбс, я хотела бы объяснить, но не могу. Вот и все.

— Боюсь, я ничего не понимаю, — заметил Форбс с коротким смешком. — Это для меня слишком сложно.

Ивонна заговорила снова.

— Я встретила Стивена, когда была очень молодой и неопытной. Поэтому я не могла не полюбить его. Он многому научил меня. Живописи, книгам, музыке, всем вещам, которые я люблю. Я знаю, ты считаешь его ужасным, но это не так, Форбс.

— Боюсь, я не могу согласиться с тобой, — холодно ответил он. — Я не вижу оправданий его поведению. Если он не хотел жениться из-за отсутствия средств, да — это я могу понять. Но он не имел права просить тебя жить с ним. Это чертовски оскорбительно. Такая девушка, как ты! Боже милостивый!

— Ну, неважно, хорошо или плохо выглядит Стивен в твоих глазах. Это не имеет значения. Ты с ним никогда не встретишься.

— Он похож на полного слабака. Такому парню нужно бы послужить в армии. Там бы из него сделали человека.

Ивонна была слишком расстроена, чтобы найти последнее замечание забавным, но ощутила желание защитить Стивена.

— На самом деле, если хочешь знать, он служил во время войны на флоте. На подводной лодке… Его ранили. Он лечился в госпитале.

Форбс пожал плечами.

— Удивительно слышать это. Я думал, что флот мог бы вбить в него хоть немного здравого смысла. Ну, в общем, это несчастье, и я не знаю, что сказать тебе, Ивонна.

Девушка бросила на него робкий взгляд. В ее глазах блестели слезы.

— Я должна была сказать тебе, правда? Было бы неправильно выйти за тебя и ничего не сказать.

— Нет, конечно, нет. Ты очень честная. Большинство девушек промолчали бы.

— Я никогда не жила с ним, ты знаешь, Форбс, — произнесла Ивонна низким голосом.

Квадратное, загорелое лицо Форбса вспыхнуло.

— Я уверен в этом. Но это меня не волнует. Меня беспокоит то, что ты поехала повидаться с ним накануне нашей свадьбы. Должно быть, ты все еще любишь его.

Ивонна судорожно глотнула.

— Какая-то часть меня. И, однако, я люблю тебя, Форбс.

Он потер затылок.

— Мне все это непонятно, дорогая. Я не понимаю тебя. Не можешь же ты любить двух мужчин одновременно.

— Никто не может, — прошептала Ивонна. — Но я передумала… хотя мне очень стыдно. Что бы я не чувствовала к Стивену, я очень хорошо отношусь к тебе… но по-другому.

Форбс смущенно посмотрел на нее.

— Ты хочешь сказать, что выйдешь за меня, если я не отступлю?

Ивонна задержала дыхание. Она чувствовала, что приближается большой кризис. Ее нервы сдавали.

— О, Форбс, — произнесла Ивонна, — я не могу справиться с собой. Наверное, я глупая, но думать трезво не могу. А ты? Ты хочешь жениться на мне после всего, о чем я тебе рассказала?

Форбс глубоко вздохнул. Для него это тоже был критический момент. Внутренний голос советовал ему порвать все и бежать… подсказывал, что, несмотря на большую любовь к этой девушке, жениться на ней было бы безумством после того, как она призналась в своей любви к другому человеку. Форбс был неважным психологом. Его не интересовали взаимоотношения между людьми. Он не мог представить себе, что мужчина, завладевший умом и воображением той или иной женщины, как Стивен завладел умом и воображением Ивонны, значит для нее гораздо больше, чем тот, кто обладает ею физически. Форбс чувствовал большое облегчение, зная, что Ивонна чиста и безупречна, какой он ее всегда и считал. В этом смысле она осталась девственной Ивонной, которую он в свое время выбрал себе в жены. Ивонной, которую он мог уважать и любить. Это очень много значило для Форбса.

Хотел ли он по-прежнему жениться на ней? Это был острый вопрос. Конечно, хотел. Конечно, он мог забыть того парня. Она была бы полностью преданна ему, своему мужу. Благодаря своей простоте и самонадеянности, Форбс был уверен, что сможет добиться этого.

Он наклонился вперед, взял руку Ивонны и сжал ее.

— Ивонна, дорогая, — произнес он взволнованным голосом, — ведь ты не хочешь все отменить, правда? Ты по-прежнему хочешь выйти за меня?

— О, Форбс! — воскликнула она. — Ты действительно еще любишь меня, зная, как я плохо вела себя сегодня?

— Не так уж плохо, ангел. Иногда такое случается. Ты слишком чувствительна, дорогая, вот в чем твоя беда. Ты ведь всегда жалела этого парня, правда? Он кажется мне странной, жалкой личностью.

Ивонна закрыла глаза. Она никогда не назвала бы Стивена «жалким». Странным — иногда, но никак не жалким. Конечно, Форбс ошибался. Не чувствительность заставила ее полюбить Стивена. Она смотрела на него, думала о нем, как о самом прекрасном человеке в мире. Другие думали тоже так же. Такие люди, как Джеф Харланд, который сам являлся превосходным художником и вышел из почтенной семьи, которую одобрил бы даже Форбс. Он был сыном судьи. Судья кое-что понимал в живописи и попросил Стивена сделать портрет его жены, посчитав художника самым талантливым. Это был один из первых триумфов Стивена. Многие верили в него. Но никто никогда не мог жалеть его.

Ивонна позволила Форбсу продолжить говорить, что он по-прежнему восхищен ею, что они оба вычеркнут из памяти этот неприятный «ляпсус» и будут вести себя так, будто его никогда не существовало. Форбс сказал, что раз она рассталась со Стивеном Байстом навсегда, было бы абсурдом отменить свадьбу и пытаться начинать жизнь сначала.

Наконец он замолчал.

— Ты знаешь, я очень хорошо отношусь к тебе, — произнесла Ивонна. — И если ты еще хочешь…

Она прикусила свою искривившуюся губу. Форбс взял ее вторую руку и теперь сжимал обе ее ладони, глядя на нее с прежним восхищением.

— Хочу. Очень хочу. А ты хочешь выйти за меня, дорогая? — спросил он низким голосом.

Ивонну захлестнул поток нежности. Ее уставшая душа стремилась к миру и спокойствию, которые сулил Форбс. Она больше никогда не увидит Стивена. Их прощание было окончательным. Она была безумной, но безумие прошло. Она заставит себя снова полюбить Форбса, и они будут счастливы.

— Да, конечно, — прошептала девушка. — Если ты будешь терпелив, все будет в порядке.

Форбс с облегчением вздохнул.

— Слава богу! Как бы я хотел поцеловать тебя, но в этой чертовой комнате отдыха так много народу. Этот шезлонг стоит на слишком людном месте, — сказал он. — О, моя дорогая Ивонна, ты преподнесла мне несколько неприятных минут. Я чувствую себя так, как будто бы меня бомбили. Но завтра все будет в порядке, правда?

Ивонна отдыхала и позволила себе отдаться на волю течения его жизнерадостной любви.

— Да, все будет в порядке, дорогой, — ответила она.

Форбс быстро отпустил ее руки.

— Вон идет Тони. Слушай, я скажу ему, что мы выпили вместе, и сейчас он может отвезти нас домой. Знаешь, у него здесь есть машина. Новый Триумф. Машина — зверь. Улыбнись мне, дорогая… быстро.

Ивонна улыбнулась и выглядела так трогательно влюбленной, под ее большими глазами лежали розовато-лиловые тени от усталости и сильной страсти.

Ивонна чувствовала огромное облегчение. Форбс знал все, но ничего плохого не произошло. Она страстно желала, чтобы ее замужество было удачным, она хотела отплатить Форбсу за его доброту, его веру в нее.

Если тень Стивена была здесь, позади нее, Стивен, который смотрел на нее со старым сардоническим чувством юмора, то она не обращала на него никакого внимания.

Часть вторая

1

Утром того дня, когда Ивонна и Форбс вернулись из Парижа после своего медового месяца, в Лондоне шел снег. В Париже тоже шел снег, но когда они уезжали, ярко светило солнце, делая красивый город еще более прекрасным под свежей белизной. Но в Лондоне воздух был сырой, и это заставляло Ивонну дрожать даже в теплом новом пальто с бобровым воротником.

Форбс был доволен женой, и это отражалось на его лице, хотя он был склонен зевать и сознаваться, что был гурманом после удач в последние ночи и непривычно богатой еды в Париже.

«Ивонна, — думал он, — выглядит теперь лучше».

Она казалась ему восхитительной, и Форбс был сверх меры удовлетворен своей женитьбой и медовым месяцем. Его беспокойство, что женитьба не может быть удачной после того, что Ивонна сказала ему накануне свадьбы, не оправдалось. Форбс обычно оценивал людей по их лицу, и Ивонна, казалось, выглядела счастливой с ним, она трогательно заботилась о нем, и Форбс думал, что она счастлива и довольна. Ивонна не давала ему ни единого повода для тревоги.

— Ни один мужчина, — говорил он себе после их сумбурной и очаровательной недели в Крилорне, — не мог бы желать лучшей жены.

— В Париже было здорово, правда?

— Восхитительно, Форбс. Жаль, что слишком мало. Как бы мне хотелось не уезжать оттуда.

— Я торопился только из-за того, что мне нужно было выяснить, куда меня пошлют. Может быть, будут какие-нибудь новости на сборном пункте, надо позвонить туда, а может быть известие придет по почте.

— Как ты думаешь, тебя могут оставить в Англии?

— Скорее всего, меня отправят за границу.

— Куда?

— Любимая, запомни, что жена офицера не должна ожидать ответа на такие вопросы. Есть дюжина мест, куда меня могут послать: Средний Восток, Дальний Восток — скорее всего на штабную работу. Но точно я не знаю, Успокойся. Возможно, узнаем уже сегодня вечером.

Ивонна кивнула и посмотрела в окно. Снежинки выглядели серыми, кружась против окна такси.

В Париже Форбс вел себя беспечно и дружелюбно. Он был склонен взрываться от пустяков, если его терпение слишком долго испытывали.

Так случилось, например, утром в Лувре. Неудачное утро. Ивонна, изучавшая живопись, вся загорелась от обилия богатств, которые можно было посмотреть. Она забывала о Форбсе и полностью погружалась в себя, стоя перед такими работами, как Мона Лиза. Она давно мечтала увидеть оригинал. И Форбс не мог оттащить ее от некоторых прекрасных картин, которые она находила особенно загадочными.

Несколько раз Форбс уныло спрашивал, не насмотрелась ли она, но Ивонна оставалась на месте. Она оживилась и стала разговорчивой, начала высказывать свое мнение, ей хотелось убедиться, что Форбс смотрит на нее, безучастно, не понимая ни слова из того, что она говорит. Иногда он даже находил забавным, что она употребляет такие слова, как «пространственный эффект», или рассказ о том, как Ван Гог выдавливал краски из тюбиков и пользовался специальным ножом вместо кистей. Форбс смеялся, а потом, когда это перестало его смешить, он стал раздражительным, портил ей удовольствие, отпуская шуточки по адресу «длинноволосых ребят-художников», которые проходили мимо и иногда сквернословили, стоя перед одной из самых прекрасных обнаженных фигур галереи.

Ивонна кружилась вокруг мужа, словно фурия, ее щеки краснели, а глаза горели негодованием.

— Как ты можешь так говорить! Так нельзя, Форбс. Художники смотрят на это произведение, как на что-то совершенно естественное, и ты не должен опускаться до таких грубых шуток.

Он рассмеялся и успокоил её.

— Хорошо, хорошо, мой маленький художник. Я боюсь, что в этой области я не образован. Ты здесь уже почти два часа; сейчас половина первого. Пойдем к Фокету и позавтракаем. Я бы с удовольствием сейчас занялся стаканом пива и хорошим куском жареного мяса.

Ивонна во время своего пребывания в Париже старалась не вспоминать о Стивене. К сожалению, она поехала туда без красок и кистей. После ужасного вечера перед свадьбой, когда она все рассказала Форбсу, ей казалось, что лучше не портить ему медовый месяц, демонстрируя свое увлечение живописью. Ей хотелось видеть Форбса вполне удовлетворенным.

Но память все время напоминала о Стивене. И это пугало Ивонну. Она знала, что позволять себе быть во власти таких мыслей — проявление слабости и глупости.

Форбс был хорошим, но неизобретательным любовником. Иногда на него находила нежность. И хотя эти моменты оказывались слишком короткими, его здоровая страсть возбуждала Ивонну, и она отвечала ему тем же.

Однако ей чего-то не хватало. Ивонна не могла придумать этому название. Она чувствовала, что они никогда не будут до конца близки, потому что не важно, что они близки физически, их умы разделяла огромная пропасть. Между ними не было духовной связи. И уже к концу недели Ивонна поняла, что ее не будет никогда.

Стивен всегда старался разобраться во всем, и он учил ее пользоваться своим умом. Форбс не мог анализировать, а поверхностно касался всех предметов, кроме военных. Он был серьезен и проницателен только в вопросах, касающихся армии. Форбс никогда не изучал философию и читал только военные мемуары и книги, связанные с войной, или, когда был в настроении, что бывало редко, один или два триллера.

— По моему мнению, все эти рассуждения, разборы, критикования делают людей несчастными, — объявил он однажды Ивонне во время их пребывания в Париже. — Мы живем только один раз и должны наслаждаться жизнью пока можем, не задавая слишком много вопросов.

Это заставило ее засмеяться и кивать головой. Форбс очень часто повторял избитые фразы, и большинство его высказываний вызвали бы взрыв негодования и ужаса у Стивена с его умом, которому нужно было все исследовать.

Стивен!

Воспоминания, жалость, снова всплывали помимо воли Ивонны.

Она еще не сожалела о том, что вышла замуж за Форбса. Ивонна надеялась, что новое место его службы будет в тысячах милях от Лондона и воспоминаний, связанных с ним.

Казалось, прошло столетие, а не неделя со дня их свадьбы.

Она и Форбс поехали в Кемберли на завтрак. Ивонне хотелось быть счастливой и радостно принимать все, что предлагает жизнь. Но приезд в дом свекрови был таким же ударом, как и приезд в Лондон.

Сестра Форбса, Филиппа, вышла, чтобы встретить их с печальным выражением в голубых глазах. Она выглядела съежившейся от холода и произнесла брюзжащим голосом:

— Правда, ужасно… Похолодало, и, по-моему, у мамы грипп. У нее поднялась температура, и она легла в постель. Здесь многие болеют гриппом. И как раз перед Рождеством. Хуже и быть не могло.

Форбс выглядел смущенным, но сказал:

— Ничего, я думаю мы справимся. А как младший?

— У него сейчас дневной сон. Он еще не заразился от нас, но скоро тоже заболеет. Он всегда так, — объявила Филиппа, высморкалась в носовой платок и обмотала шерстяной шарф плотнее вокруг шеи, идя по дороге к дому.

— Как жалко Мабс, — произнесла Ивонна.

Свекровь просила называть ее Мабс (ее звали Мейбл) вместо общепринятого мама, что было слишком формально. Миссис Джеффертон всегда старалась быть дружелюбной.

— На твоем месте я бы не подходила к ней слишком близко, а то ты можешь заразиться, — заметила Фил.

— Конечно, она не будет подходить, — ответил Форбс и обнял свою молодую жену.

Таксист со станции отнес их вещи в залу и Форбс заплатил ему. Фил торопливо закрыла дверь. Собирался пойти снег и из-под двери сквозило.

Весь дом показался Ивонне холодным. Она отказалась снять теплое пальто и, держа руки в карманах, вошла в гостиную, где в камине боролся за свою жизнь маленький огонек. Результатом всей его борьбы была только струйка дыма и редкие вспышки огня, которые не давали тепла.

Фил торопливо опустилась на колени и насыпала в камин слишком много угля, отчего он немедленно потух.

— Господи, Боже мой, сегодня даже огонь отказывается гореть. Да, тут еще одна неприятность. Миссис Тумс, которая приходит к нам каждое утро, сообщила, что не сможет прийти ни сейчас, ни в течение всего Рождества, потому что у ее мальчика свинка. Ну и дела!

— Одно несчастье за другим, — сказал Форбс, его лицо выглядело мрачным, когда он бросил пальто, шляпу и перчатки в кресло. Он потер руки и с сомнением посмотрел на Ивонну. — Ты выглядишь так, как будто умрешь сейчас от холода, — добавил он.

— Со мной все в порядке, — сказала Ивонна. — А вот с Фил, по-моему, нет. Я думаю, ей нужно идти вслед за Мабс в постель. У тебя температура, Фил?

— У меня не хватает времени ее измерить, — ответила Фил. — Я была слишком занята, делая всю работу по дому, занимаясь с Ники и бегая по магазинам. Кто-то же должен заниматься всем этим перед Рождеством. Я была очень занята.

Щеки Фил покраснели, а зубы начали стучать.

— У тебя температура, Фил, тебе нужно немедленно лечь.

— Мне нельзя. Кто-то же должен приглядывать за Ники, тобой и Форбсом. В Кемберли совершенно невозможно лечиться. Да еще на Рождество.

Тут Форбс увидел свою молодую жену в новом свете. И она вызвала у него восхищение. Для него она всегда была изящно тонкой, обаятельной девушкой, за которой надо ухаживать. Ивонна неожиданно показала свой характер.

— Ты немедленно пойдешь в постель, Фил. Я могу присмотреть за Ники и Форбсом и прослежу за едой.

Так и произошло в течение одного или двух часов. Ивонна взяла нити правления домом в свои руки, пока ее свекровь и золовка лечили грипп. На удивление хорошо она приготовила завтрак, а потом помыла тарелки и заставила Форбса их вытереть. Ивонна работала до конца дня. А вечером Форбс обеспокоился за нее: он увидел круги под ее глазами.

— Дорогая, я не хочу чтобы ты заболела, — сказал он. — Ты выглядишь такой усталой, пойдем спать.

Ивонна позволила Форбсу обнять себя и в полном изнеможении оперлась на него.

В это время зазвонил телефон.

Форбс оставил Ивонну, которая опустилась в кресло перед электрическим камином в гостиной и закрыла глаза. Через некоторое время Форбс вернулся.

— Кто это? — спросила она.

— Ад, настоящий ад. Это звонил Тони. Он старался дозвониться мне раньше, но линия была занята. Он знал, что я вернусь и хотел сообщить мне об этом. Он видел одного своего знакомого в Военной канцелярии этим утром, который случайно знал все и рассказал ему. Для меня письмо на почте. Меня послали… в Грецию.

— Грецию, — повторила Ивонна с широко открытыми глазами, играя ожерельем на худой руке.

— Да, черт побери. Специальное задание. Я думаю, что был бы доволен, если бы остался холостяком, потому что это хорошая работа в штабе. Но я не могу взять тебя с собой. Такой удар, дорогая. Там много проблем и никаких удобств. Вот почему я сказал «настоящий ад».

— Я думала, что теперь жены могут ехать куда угодно.

— Большей частью могут. Все упростилось бы, если меня послали или в Египет, или Триполи, или Бенгази, но это коварное место в Греции. Когда я вернусь, приведу все в порядок. Но мне нужно ехать одному. Тони сказал, что это срочная командировка, и они отправят меня в любом случае. Я должен быть готов двадцать седьмого.

— До окончания увольнения! — воскликнула смущенная Ивонна.

— Да, они укоротили его.

— Но они знают, что ты только что женился?

Это вызвало слабую улыбку на лице Форбса.

— Дорогая, wax Box не очень сентиментален. Они стараются посылать женатых на работу, куда они могут взять своих жен, но иногда, как в этом случае, попадается спецзадание, которое требует особой подготовки, и оно досталось мне. Я оказался в этот момент как раз свободен для этой командировки. Боги! Это испортило мое Рождество.

В этот момент Ивонна начала смутно осознавать всю важность всего того, что сказал Форбс, и что командировка, такая неожиданная, значила для них обоих.

— Я обязан ехать, дорогая, — грустно сказал он. — Мы должны надеяться на лучшее, может быть, мне удастся выписать тебя к себе, или получить другое назначение. Но для меня же будет хуже, если я начну просить об этом сейчас.

Ивонна поджала губы.

Она только сейчас начала понимать, что несмотря на то, что Форбс любит ее, военная карьера будет для него на первом месте, а она на втором.

— А я что буду делать? — вырвался у нее крик.

Форбс закурил трубку и задымил ею. Он был потрясен и горько разочарован, но его ум уже занимала поездка в Грецию — технические детали и интересные мысли — и в этот момент он не слышал вопроса Ивонны. Он сказал, как зовут человека, который, как он думал, будет его начальником в Афинах. Форбс говорил об общей военной ситуации в Греции. Ему это было интересно, и он мог красноречиво рассказывать о военных проблемах в любой части Европы.

Ивонна сидела тихо, замерзшая и озабоченная. Неожиданно она прервала его.

— Мы, наверное, расстаемся на несколько месяцев… у нас нет дома… что я буду делать?

— Ну, дорогая, нам не нужен дом или квартира, теперь, когда я знаю, что еду на Средний Восток, и ты, наверное, скоро приедешь ко мне.

— А если нет, Форбс?

— Обязательно приедешь. Я уверен. Это только вопрос времени. И, если ты не сможешь поехать в Грецию, я попрошу, чтобы меня перевели. Но позже. Мы не можем разлучиться надолго, дорогая, сейчас, когда только что поженились.

Ивонна сидела тихо, борясь с желанием заплакать. Она горько разочаровалась во всем. Перспективы, открывшиеся перед ней, были отнюдь не радужными. Форбс говорил, что она должна быть счастлива возможности иметь два дома, один свой собственный, в Хэмпстэде и этот — Ивонна знала, что ее всегда примут здесь.

Ивонна не могла вынести долгого пребывания в доме Форбса. И, несмотря на то, что она любила своих родителей, ей не хотелось возвращаться домой теперь, когда она была замужем. Ей хотелось иметь собственный дом — ее и мужа. Разве не питали эти желания ее любовь к Форбсу и не повлияли на ее решение выйти за него замуж?

Это было забавно… это было ненавистно… то, что он мог быть послан в место, где она не могла бы присоединиться к нему. Такая возможность никогда не приходила ей в голову.

Ивонна не выдержала:

— О, я ненавижу армию, я ненавижу ее.

Потрясенный и немного шокированный, Форбс подошел к ней, сел на ручку кресла, положил руку на ее хорошенькую головку и погладил ее. Ивонна смотрела на него возмущенными глазами. Его сердце растаяло.

— Бедняжка, я знаю, что ты чувствуешь! Мне ужасно жаль. Ты знаешь, что мне стыдно. Это жутко — через неделю после свадьбы.

Ивонна закрыла лицо руками и заплакала от усталости и разочарования.

— Но ты не чувствуешь то же, что и я. Тебе нравится армия. Ты привык к ней.

— Ты тоже привыкнешь, дорогая. Это только начало, — сказал Форбс, коротко рассмеялся и добавил: — Не плачь. Пожалуйста, моя дорогая, не плачь. Я не могу видеть тебя несчастной. Ты знаешь, я сделаю все, чтобы быть с тобой как можно быстрее.

Она кивнула головой, но в глубине души не соглашалась с этим.

Ее предупреждали все — не только Форбс. И Стивен… Мысль о Стивене ужаснула ее.

Паника заставила ее повернуться и схватиться за Форбса.

— О, дорогой, дорогой, я не хочу, чтобы ты уезжал.

У Форбса было слабое воображение, и он не знал, что творилось у нее в голове. Но он прижал ее к себе, довольный и польщенный ее реакцией.

— Пойдем наверх в спальню, дорогая, — прошептал он. — День был тяжелый и ты устала. Завтра все покажется не таким мрачным.

Но Ивонна думала: «Он полетит в Грецию, и я останусь одна — миссис Джеффертон без своего мужа возвращается под родительскую крышу. И я захочу рисовать, я захочу вернуться в Академию, но я не хочу быть одна, потому что Стивен…»

Эти и другие мысли проплывали в голове Ивонны.

Она, так же, как и раньше, будет видеть своих старых друзей. Марджори, которая сейчас смотрела за Стивеном. Она могла бы даже влюбиться в него, и, вероятно, виделась в доме общих друзей. Ивонна ждала того момента, когда уедет с Форбсом и сможет начать новую жизнь с ним. Она была охвачена отупляющим страхом перед будущим. Она позволила Форбсу поднять себя с кресла и машинально пошла за ним.

2

Однажды февральским серым днем, когда шел дождь со снегом и дул резкий ветер, Марджори Шо вышла из Академии и направилась к мастерской Стивена Байста.

В последнее время у нее появилась привычка после уроков идти в мастерскую и готовить завтрак для Стивена. Стивен уже не посещал Академию. Он окончил занятия. В последние месяцы он напряженно рисовал, готовясь к выставке. Марджори лучше, чем кто-либо знала, как усердно Стивен работал, и на какие жертвы пошел, чтобы устроить эту выставку, которая была делом дорогостоящим.

Марджори была «домработницей» Стивена с тех пор, как Ивонна забросила рисование. Она любила его с неистовой страстью, на которую Стивен не отвечал. Иногда Стивен вспоминал, что нужно дать Марджори денег на еду. И иногда говорил ей «спасибо» за то, что она делает, очевидной благодарностью, которая была достаточной для нее наградой.

Марджори уже не притворялась, что питает к Ивонне неприязнь. Медленно червь ревности подтачивал дружбу. Она ненавидела свою старую подругу. С горькой завистью она желала иметь очарование Ивонны, красоту, с помощью которой она завоюет Стивена; и ненавидела подругу, потому что Стивен любил ее; потому, что Марджори знала: он все еще любит ее. Стивен редко упоминал имя Ивонны. Но однажды, раскладывая холсты, он вытащил один, на котором были изображены голова и плечи Ивонны, стал смотреть на намеченные линии, и Марджори увидела, как боль явственно отразилась на его тонком, умном лице. Потом Стивен отложил холст. Он не сказал ни слова. Но по молчанию Стивена Марджори догадалась о его чувствах к Ивонне.

Этим утром, когда Марджори нажала на кнопку звонка мастерской Стивена, ей пришлось прождать довольно долго. Она звонила второй раз. Дверь открыла Эвелин Тернер, и Марджори огорчилась, узнав, что Стивен не один. Здесь были оба Тернера, Ноэль и Стивен деятельно упаковывали холсты. У Эвелин в руке были карандаш и бумага:

— Извини, мы не услышали звонок сразу, — сказала она. — Во время работы мы слушали Бетховена. Ноэль упаковывает, а я делаю списки.

Марджори вошла в мастерскую, снимая шляпку и шарф.

— Что вы делаете? — спросила она с показной бодростью, но ревность заставила ее сердце вздрогнуть.

Стивен, с наполовину выкуренной сигаретой в губах, стоял на коленях перед грудой холстов.

Сейчас Стивен произвел на Марджори большое впечатление. Он выглядел гораздо более взволнованным и оживленным, чем в последнее время. Он держал свой секрет в тайне от нее, от всех, кроме близнецов. Ноэль знал, потому что помогал Стивену. Неделю или две назад отчим Ноэля, человек состоятельный, хозяин хорошо известного магазина драгоценностей и антиквариата в Вест-Энде[1], привел к себе домой знаменитого торговца произведениями искусства из Дании, Саймона Ван Оргу. Хорошо известное имя в мире искусства. Ван Орга был критиком и торговцем с мировым именем.

Ноэль рассказал Ван Оргу о своем друге, Стивене Байсте. У него дома был портрет Эвелин, нарисованный Стивеном; голова и плечи долговязой девушки с кудрявыми волосами в темно-красном спортивном свитере. Глаз Ван Орги уловил живость рисунка и хорошую технику. Он так заинтересовался, что решил пойти в мастерскую Стивена и посмотреть на его работы.

Это произошло вчера. Ван Орга оставил изумленного Стивена с чеком в кармане на самую большую сумму денег, которая когда-либо у того была. Ван Орга немедленно купил две его работы. Он был в Лондоне только две недели, а затем возвращался домой и поэтому предложил Стивену провести свою выставку раньше, чем предполагалось. Ван Орга брал на себя ее организацию. Не скромную, маленькую, какую мог позволить себе и Стивен, а большую выставку на Бонд-стрит, да еще и с рекламой. Только такой человек, как Ван Орга мог устроить ее быстро.

— Конечно, много еще нужно сделать, и я буду рисовать, как сумасшедший до следующего четверга. Это все нужно вставить в рамы, — Стивен указал на холсты на полу.

Престижный район Лондона.

Тут вмешалась Эвелин:

— Я была здесь, Марджори, и слышала, как Ван Орга сказал о Стивене: «Ты будешь великим, мой мальчик. Ты молод и у тебя впереди годы работы и самосовершенствования, но уже сейчас у тебя есть задатки художника, великого художника». — И Эвелин добавила, не переводя дыхания: — Это все смелые краски Стивена, его оригинальные композиции, которые понравились Ван Орге. Я всегда знала, что это случится.

Марджори повернулась к Стивену и искренне произнесла:

— О, я так рада за тебя, Стивен, дорогой!

— Спасибо, — ответил он и повернулся к Ноэлю.

— Кстати, он хочет ту работу, рыбацкие лодки в Дьеппской гавани. Не забудь об этом, Ноэль. И вон ту работу слева.

— У тебя есть и лучше, чем эта, — сказал Ноэль, изучая холст.

Раздумывая, Стивен почесал голову.

— А что с «Дьеппской гаванью»?

Марджори смотрела на него, сердце билось медленно, в груди поднималось чувство горечи. Она поняла, что уже не считается «рабом» Стивена. Успех, деньги — надежда на все это пришла к нему накануне вечером, так же как и к тем, кто трудился в поте лица. Но она не причастна к его успеху. Стивен не обращал на нее внимания. Марджори все еще трогательно была рада, что Ван Орга «открыл его». Она, даже более страстно, чем любой из его друзей, всегда верила в гений Стивена.

Неожиданно Стивен сказал:

— Черт! Я знаю. Я дал эту вещь с Дьеппом Ивонне.

Это имя прозвучало в мастерской, как колокол, разбивающий тишину. У Марджори перехватило дыхание. Близнецы переглянулись. Стивен добавил:

— Это одна из моих лучших картин. И вон там висел холст с изображением головы и плеч Ивонны; кто-нибудь из вас помнит его? Ван Оргу нужно увидеть картину. Она должна быть на моей выставке. Но я послал ее Ивонне в качестве подарка на свадьбу.

Ноэль посмотрел на друга, чьими работами он восхищался, и дружбу которого ценил больше, чем чью-либо.

— А ты не мог бы одолжить ее у Ивонны на время выставки?

Стивен спокойно спросил:

— Кто-нибудь знает, где сейчас Ивонна?

— Да, она вернулась в Лондон, — ответила Эвелин.

Стивен быстро оторвал взгляд от холстов, которые упаковывал.

— А где ее муж?

— В Греции, — сказала Эвелин. — Я видела Ивонну вчера вечером. Она зашла к нам на ужин и сказала мне, что Форбса отправляют в Грецию сразу после Рождества.

Стивен задумался. Марджори, глядя на него темным, напряженным взглядом, заметила, как меняется цвет его лица. Она чувствовала, как в ней волнами поднимается ярость.

Теперь Стивен расспрашивал Эвелин осторожно и тихо, одновременно продолжая запаковывать холсты.

Почему Ивонна была не с мужем? Чем она занята? Как она выглядит и чувствует себя?

Обычные вопросы, но слушая их, Марджори чувствовала, что в сердце Стивена открылась и кровоточит маленькая рана.

— Ивонна надеется присоединиться к своему мужу весной. Сейчас он в таком месте, куда не пускают жен, — объяснила Эвелин Стивену.

— Итак, наша маленькая жена военного возвращается под родительскую крышу! Типичная свадьба с военнослужащим. И как Ивонна отреагировала на это?

— Я думаю, что сейчас она отдыхает и ведет довольно замкнутый образ жизни, — сказала Эвелин.

— Ивонна хорошо выглядит, — добавил Ноэль. — Она уже не такая худая. Фигура не изменилась, но лицо пополнело. Очень красиво!

Марджори зарделась ярко-красным румянцем и пошла в кухню. Она была готова закричать оттого, что Ноэль расхваливал Стивену красоту Ивонны. Марджори не могла этого вынести.

— Ивонна всегда будет красивой. Эти скулы… эта лебединая шея… эта длинная магическая, плавная линия от бедра до лодыжки; редкая вещь! — произнес Стивен.

— И замужество не изменило ее. Она все такая же. Я думаю, Ивонна просто лапочка, — раздался голос Эвелин.

— Замужество не оставило своего следа. Она продолжает рисовать? — спросил Стивен.

— Немного. Она снова подумывает о мастерской, но ей кажется, что мужу это не нравится, — сказала Эвелин.

Это вызвало резкий смех у Стивена.

— Приказы из ставки главного командования! Ивонна склонила голову, подчинившись?

Тут, в свою очередь, рассмеялась Эвелин.

— Я не знаю, но, как ты говоришь, она замужем не так долго, чтобы сильно измениться. Ивонна такая же.

— Я целиком уверен, — прервал ее Ноэль, — что Ивонна одолжит тебе эти рисунки, если ты попросишь ее, Стивен.

— Тогда позвони ей и попроси ее за меня, — произнес Стивен. — Скажи нашей жене офицера, что я хотел бы посмотреть на нее. Попроси ее принести холсты. Я буду готов к полудню.

Краска снова отлила от лица Марджори. Она вошла в кухню, трясущейся рукой зажгла горелку и развернула пакет с рыбой. Глаза были полны слез. Она думала:

— О, дурак… дурак!..

После того, как Марджори приготовила рыбу и сидела за столом со Стивеном, отламывая куски хлеба и с жадностью отправляя их в рот, он сказал:

— Марджори, не беспокойся завтра о еде. Я собираюсь побыть несколько дней один, готовя выставку. Я встречаюсь с кое-какими людьми, они придут с Ван Оргой. Людьми, которые будут полезны мне в будущем, и я должен сделать кое-какие приготовления… — он издал короткий смешок. — Приличный костюм, если я найду подходящий на вешалке. И если выставка будет успешной, а Ван Орга говорит, что будет — я перееду. Я ненавижу это чертово место и эту женщину внизу, которая сдает его. Я смогу снять место получше и нанять кого-нибудь, кто бы приходил и все делал по дому. Я хотел бы иметь мастерскую у реки.

Душевные страдания Марджори перелились через край.

— Пожалуйста, не прогоняй меня, Стивен, — прошептала она.

Он взял стаканы и, нервно вытирая их, произнес:

— Дорогая…

Заикаясь, Марджори начала говорить:

— Скоро ты станешь знаменитым художником, я в этом не сомневаюсь, после выставки ты начнешь хорошо зарабатывать, люди будут толпами заказывать портреты. Но я была так счастлива, делая все для тебя. Не прогоняй меня.

У девушки совсем не осталось гордости, она чувствовала, что никому не нужна, и глаза ее были полны слез. Стивен видел, как вздрагивает ее тело. Он был утомлен и ни капельки не испуган. Стивен сам испытывал невыразимые мучения любви к Ивонне, и ему было жаль Марджори. Но он никогда не смог бы полюбить эту девушку. Сильное квадратное тело и нескладные губы оскорбляли эстетический вкус Стивена. Он восхищался умом Марджори, ее талантом скульптора, но как женщину не воспринимал.

Стивен никогда не рисовал Марджори. У него не было для этого вдохновения.

— Слушай, — начал он неуклюже, — не надо. Это так не похоже на тебя, Марджори. Зачем, моя дорогая…

Стивен остановился. Девушка схватила его руку и начала покрывать поцелуями.

— Я так люблю тебя. О, Стивен! Я так тебя люблю! — стонала она.

— Ты не можешь так поступать. Ты не должна, — с ужасом заговорил Стивен.

— Но, тем не менее, я так поступаю, я не выдержу, если ты прогонишь меня, Стивен.

— Марджори, ты прекрасно относилась ко мне. Прекрасный друг, я никогда не смогу до конца выразить тебе свою благодарность. Но почему ты так себя ведешь? Ведь между нами никогда не было никаких намеков на любовь.

Марджори вцепилась в его руку, которую Стивен старался вырвать.

Он снова поблагодарил ее за все, что Марджори сделала, и извинился за то, что относился к ней безразлично, пока был погружен в работу. Но он не хотел, чтобы она любила его. Он ценил ее дружбу. Но у него не было времени для любви. Любовные дела слишком сложны и беспокойны. В ближайшие годы он не собирается жениться. Поэтому в отношениях между ним и Ивонной произошел раскол.

При упоминании этого ненавистного ей имени Марджори всхлипнула. Низким, сосредоточенным голосом она сказала:

— Это Ивонна во всем виновата.

— В чем?

— Испортила тебе жизнь, разбила тебе сердце, сделала тебя безжалостным и…

— Чепуха, мое сердце не разбито, и моя жизнь не испорчена.

— Ты можешь быть удачливым художником, а как же твоя личная жизнь?

— Я никогда не давал тебе права учить меня, Марджори, и мне не нравится, когда мои поступки обсуждаются тобой. Увижусь ли я с Ивонной или нет — это мое личное дело.

Молчание. Марджори поняла, что выглядела сумасшедшей, разговаривая так со Стивеном. Теперь она потеряла даже его дружбу. Она чувствовала в себе ярость, наполненную новой болью. Марджори думала: «Нужно увидеть Ивонну и сказать, чтобы она не приходила сюда».

Уже другим голосом Стивен произнес:

— Послушай… это выходит из-под контроля. И все это грубо и глупо. Долгое время мы были друзьями. Давай ими и останемся. Иди домой и забудь обо всем, Марджори. И не трать свои слезы на меня. Разве мы не можем снова стать друзьями?

— Я была полной идиоткой. Но все уже прошло. Пожалуйста, забудь.

Когда она попрощалась, Стивен повернулся и улыбнулся быстрой улыбкой, которая вернула жесткость его лицу. Он говорил так, как будто между ними не произошло ничего плохого.

— До свидания, старушка Марджори. Скоро увидимся. Спасибо еще раз.

Когда девушка подошла к входной двери, Стивен тяжело дыша, сбежал за ней вниз по лестнице и сунул ей в руку фунтовую банкноту.

— Я забыл заплатить. Наверное, я должен как раз фунт — рыба, все такое…

Марджори держала банкноту в сжатых пальцах, идя вниз по улице в сером мраке февральского дня. У нее было ужасное предчувствие того, что она никогда больше не войдет в мастерскую Стивена. Несмотря на то, что он говорил, их дружбе — конец. Она сама прервала ее своей истерикой и ревностью.

3

Ивонна была очень одинока, как будто замужество было высокой волной, смывшей ее с привычного места и прибившей к бесплодному берегу.

Она не пыталась вернуться в Академию Художеств. Иногда Ивонна заставляла себя пойти в свою комнату и что-нибудь нарисовать. Но у нее не получалось ничего, чем бы она осталась довольна. Казалось, у нее пропало вдохновение. Наполовину законченные работы лежали на столе, неудавшиеся зарисовки карандашом или акварелью, доказательства ее неспособности сосредоточиваться — недостаток созидательной силы.

Ивонна была в подавленном состоянии. Она продолжала часто писать Форбсу, выражая свою любовь и тоску по нему. Но при всем этом чувствовала слабое, но постоянное желание пойти и встретиться со Стивеном.

Иногда Ивонна была готова все отдать, чтобы прибежать в его мастерскую, поговорить с ним, возродиться духовно, может быть, быть осмеянной, осужденной, все, что угодно, только бы снова почувствовать жизнь, только бы перестать быть этим несчастным, апатичным созданием, которое замужем за «офицером, несущим службу за границей».

Когда пришла Марджори, она находилась как раз в таком подавленном состоянии.

— Рада тебя видеть, Марджори, — произнесла она.

В этом голосе было столько теплоты и радушия, что Марджори почувствовала себя виноватой, и ей стало стыдно той горькой неприязни, которую она испытывала по отношению к Ивонне. Марджори посмотрела на подругу дружелюбнее. Так приятно смотреть на грациозную и красивую, даже в старой твидовой юбке и шерстяном свитере, девушку. Что-то трогательное было в этих больших, мягких глазах в тот день, что-то очень трогательное. Это выражение вернуло Марджори то искреннее отношение к Ивонне, которое она всегда к ней испытывала.

Марджори села на стул, предложенный Ивонной, взяла сигарету и произнесла:

— Я тоже рада тебя видеть.

Ивонна сидела на табуретке, как маленькая девочка, поджав ноги и обхватив их руками.

— В последнее время ты избегала меня, Марджори? — просто спросила она.

Желтоватое лицо Марджори вспыхнуло.

— Я… возможно.

— Почему, Марджори? Мы всегда были так дружны.

Густые темные брови Марджори соединились.

— Я не знаю… но я… мне кажется, мы несколько отдалились друг от друга с тех пор, как ты вышла замуж.

— Нельзя сказать, что замужество разлучает меня с друзьями, — ответила Ивонна криво улыбаясь, — я «соломенная вдова» и почти всегда одна. Все пошло ужасно с тех пор, как Форбс уехал в Грецию.

Марджори избегала мягкого взгляда Ивонны.

— А ты все еще не можешь поехать к нему?

— Нет даже надежды. Ты просто не представляешь себе, что такое армия. Они крепко держат своих офицеров, — Ивонна рассмеялась. — Форбс хороший солдат и его послали на это важное задание потому, что он с ним справится. Я не могу поехать в Грецию, и все тут.

— Ему не повезло, что его отправили сразу после свадьбы.

Ивонна глубоко вздохнула.

— Мне еще хуже. Я стала отставать от жизни и скучать. Просто не знаю, что мне делать.

Марджори посмотрела на рабочий стол Ивонны. Кисти, краски, бумага имели запущенный вид.

— Ты не рисуешь?

— Я пыталась, но не смогла ничего сделать.

Теперь пристальный взгляд Марджори остановился на маленьком красивом рисунке Стивена Байста «Дьеппская гавань», который висел напротив дивана Ивонны. Она спросила низким голосом:

— Тебе звонил кто-нибудь из близнецов?

— Нет. Вообще-то у нас не работает телефон. Папа ходил на станцию два дня назад, но телефон все еще не работает.

Марджори вздохнула. Вот почему рисунок Стивена был еще здесь. Тернеры не смогли дозвониться до Ивонны.

Марджори решила быть грубой, но сделать все возможное, чтобы держать Ивонну подальше от Стивена. Она хотела сделать больно им обоим. Марджори ушла из мастерской потерпевшей поражение и оскорбленной. Но длинная холодная поездка обратно в Хэмпстэд немного успокоила ее. В глубине души Марджори была чувствительной, приличной девушкой. В студии Стивена она испытала душевное потрясение и была из-за отвергнутой любви наполовину сумасшедшая. Но сумасшествие прошло. Марджори вернулась домой в трансе, стыдясь самой себя. Она пришла к выводу, что не должна унижать себя, поступая неблагодарно. Марджори хотела вернуть дружбу Стивена. Она должна оправдать себя, вернуть его уважение. Чтобы сделать это, ей надо помочь ему оформить выставку. Тернеры не достали две картины, поэтому она достанет их, неважно, чего ей это будет стоить.

— Так ты не знаешь ничего о Стивене? — спросила Марджори.

Как только девушка произнесла это имя, то тут же почувствовала новый укол ревности, потому что заметила, как краска прилила к бледному печальному молодому лицу Ивонны. Ивонна вернулась к жизни.

«Определенно, Ивонна неравнодушна к Стивену, — подумала Марджори. — Как глупо она поступила, выйдя замуж за Форбса Джеффертона».

— Что Стивен? Я уже давно ничего о нем не слышала.

Коротко Марджори рассказала о знакомстве Ван Орги и Стивена, о последствиях их встречи. В душе Ивонна чувствовала глубокое удовольствие. В волнении она встала.

— О, Марджори, как прекрасно! Какой прекрасный случай! Такое бывает очень редко. Это успех. После такой работы и веры Стивен заслужил его.

— Выставка будет в следующую пятницу. Сейчас Стивен работает, как сумасшедший, и его лучшие работы уже вставлены в рамы. Он хочет одолжить твою «Дьеппскую гавань» и твой портрет — подарок на свадьбу. Он просил близнецов позвонить тебе.

Ивонна встала перед подругой. Ее дыхание участилось.

— Ему нужны эти картины?

— Да, это одни из его лучших работ.

— Конечно, он их может забрать. Правда одна картина на чердаке, но я ее достану.

Последняя горькая жертва была принесена Марджори в эту минуту:

— Когда я видела Стивена в обед, он сказал, что будет рад увидеть тебя. Ты можешь взять такси за его счет и приехать в мастерскую с холстами.

Все. Марджори смотрела на прекрасную девушку, которую Стивен любил и так часто рисовал. Лоб Марджори был влажен, глаза потемнели от муки, которую она испытывала. Ивонна этого не заметила. Она была полна мыслями о Стивене. Несколько мгновений подруги молчали. Когда Ивонна разволновалась из-за всех новостей и радовалась за Стивена, она вспомнила о Форбсе, своем муже. Форбсе, которому она рассказала про Стивена. Он никогда не простит ее, если она снова пойдет в мастерскую. Она не должна так поступать. Это будет неправильно. Это будет плохо, потому что Ивонна знала, что хочет этого. Настала ее очередь пожертвовать собой. Она улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Боюсь, что я не смогу. Я жду к чаю маминых друзей и обещала ей, что буду здесь… Ты не могла бы отвезти картины за меня, Марджори?

Сердце Марджори глухо забилось. Несколько секунд она чувствовала огромную любовь к Ивонне — неизмеримую благодарность и уважение.

— О, Ивонна, конечно. Но разве ты не хочешь больше видеть Стивена?

Ивонна отвернулась, подошла к стене и сняла картину «Дьеппская гавань». Она посмотрела на нее долгим, глубоким взглядом. Очаровательная живописная гавань напоминала о том райском празднике, когда они гуляли, разговаривали, смеялись вместе во Франции. Неожиданно Ивонна почувствовала новый приступ желания увидеть Стивена и поговорить с ним. Но она — жена Форбса. Она выбрала немедленное замужество, а не бесконечное ожидание Стивена, который не женился бы на ней. Она всегда должна быть преданной Форбсу. Она хотела быть преданной.

Ивонна услышала голос Марджори.

— Наверное, тебе лучше правда не ехать. Это выглядело бы немного подло.

Ивонна по-прежнему смотрела на картину. Но она не видела ее, потому что глаза ее были полны слез.

«Подло»! Какое слабое слово, неспособное передать всю низость ее желаний.

Как обычно, Ивонна разрешила кому-то другому решать за нее. Это нужное слово, сказанное Марджори, сделало все за нее.

Ивонна повернулась к Марджори и спокойно произнесла:

— Я согласна. Не вижу причин возражать, но, пожалуйста, отвези ему полотна и передай привет, сейчас я схожу на чердак и принесу вторую картину…

Протягивая портрет Марджори, Ивонна добавила:

— Не могла бы ты передать Стивену, что мне не нужна эта картина. Он знает почему — я сказала. Форбсу она не нравится. Но я хотела бы оставить у себя «Дьеппскую гавань». Я ее очень люблю.

— Да, она прекрасна, — сказала Марджори. — Но я думала, что твой портрет — одна из его самых живых работ.

Ивонна коротко рассмеялась.

— «La Femme Abandonee»[2]. Форбсу эта картина не понравилась.

Марджори пожала плечами.

— Я думаю, он не особенно разбирается в искусстве.

— Абсолютно, — произнесла Ивонна.

Неожиданно Марджори посмотрела на свою старую подругу и произнесла.

— Ты счастлива, Ивонна? Свадьба помогла тебе?

Ивонна покраснела и отвернулась. И снова рассмеялась.

— О, Господи, Марджори, Марджори! Я замужем всего два с лишним месяца и жила с моим мужем десять дней. Это ничего не изменило.

— Не повезло… я надеюсь, что ты скоро сможешь присоединиться к нему.

Ивонна подошла к окну и посмотрела вниз. Очередной холодный серый день. Скорей бы пришла весна! Только бы перестало быть так холодно. Ей бы стало намного лучше, если бы светило солнце. Только бы Форбс приехал и забрал ее отсюда. Ивонна не хотела оставаться в Лондоне и жить такой же жизнью, как и раньше, бывшей лишь пустой скорлупой от той другой, настоящей жизни.

Выходные в доме Форбса не улучшали ее настроения.

Ивонна была так расстроена и подавлена, что даже хотела чтобы у нее появился ребенок. Она никогда не имела дела с маленькими детьми, но чувствовала, что хотела бы иметь такого у себя, чтобы любить кого-то, лелеять и быть близкой… Кто-то, кто дал бы ей чувство ответственности, вместо чувства потерянности, этой беспомощности. Ивонне не хотелось быть тем, кого Руперт Брук назвал «странником в густом тумане».

Но Форбс, перед тем как уехать, обсуждал с ней возможность появления ребенка, которого он не хотел бы иметь в течение года, пока они будут разлучены. Другое дело, когда у них будет дом и они будут вместе.

Ивонна же неожиданно испытала страстную жажду материнства. И когда Форбс сказал это, она горько подумала:

— Все, что нам предстоит пережить, будет записано и выверено до миллиметра. Наверное, перед тем как у меня будет ребенок, он заставит меня заполнить какие-нибудь документы!

Марджори, глядя на напряженную спину Ивонны, решила, что у нее не все благополучно. Еще девушка подумала о том, что Ивонна сама виновата в этом, поспешив со свадьбой, и теперь она должна мириться со своей судьбой. Тем не менее, Марджори было немного жаль подругу. Она знала все сильные и слабые стороны Ивонны. Она была честна и не имела тех «сучьих» качеств, которые делают некоторых женщин злыми и жестокими. Ивонна была неспособна обидеть кого-нибудь преднамеренно.

«Бедное, нежное, нерешительное создание», — думала Марджори, чувствуя себя, как всегда, старше и духовно сильнее Ивонны. Марджори очень сожалела о своей дурацкой выходке со Стивеном, из-за которой она потеряла все, что приобрела, благодаря своему самоотверженному служению Стивену в последние два месяца.

Марджори было жаль и Ивонну, и саму себя. А вот Стивена жалеть не стоило. Он потерял любимую девушку из-за того, что был слишком эгоистичен, чтобы жениться на ней. А сейчас он собирался взобраться на огромную волну успеха. И в жалости тем более не нуждался.

У Марджори появилось сильное желание показать Стивену, как он глуп и неблагодарен. Она решила отвезти ему холсты, небрежно оставить их и, сославшись на собственную занятость, тут же уехать. Стивен снова будет ею доволен и вновь станет дружелюбным.

Марджори осталась еще на несколько минут поговорить с Ивонной, а потом, держа холсты под мышкой, вышла из дома в поисках такси. Она обещала навестить Ивонну еще раз.

— Я думаю, ты придешь на следующей неделе посмотреть выставку Стивена, не правда ли? — спросила она.

И Ивонна небрежно ответила:

— Да, конечно. Я приду как-нибудь утром, с мамой.

Оставшись одна, миссис Джеффертон села за стол и постаралась закончить письмо Форбсу, вспомнить еще новости которые могут заинтересовать его. Но никакие мысли о новостях не шли в голову. Ивонна думала о Стивене, картинах, проданных им Ван Оргу, выставке в следующую пятницу. В воображении Ивонна проводила Марджори до Глочестер-роуд и увидела, как она забирается по знакомой пыльной лестнице наверх в мастерскую, и Стивена, открывающего ей дверь.

Будет ли он расстроен, увидев Марджори? Он хотел, чтобы Ивонна сама привезла эти картины.

Кроме тех нескольких лет в армии, он всю свою жизнь посвятил искусству. Он отказался от Ивонны ради своего успеха.

4

Судьба была против Ивонны.

Она хотела поступать во всем правильно, поэтому решила не ходить на выставку Стивена, чтобы не обидеть Форбса, даже если очень захочется пойти. И чтобы избежать соблазна, Ивонна позвонила свекрови и сказала, что могла бы приехать к ней на несколько дней.

Но впервые с тех пор, как уехал ее сын, миссис Джеффертон не была готова выказать свое гостеприимство. Принеся многочисленные извинения, она объяснила, что не отдыхала уже два года и только что договорилась о том, что запрет свой дом и поедет к своим старым друзьям, которые жили в Пензасе.

Филиппа с малышом тоже уезжали морем к своим друзьям.

— И я, — добавила миссис Джеффертон, — договорилась о ремонте в кухне, пока нас не будет. Ее обязательно надо покрасить.

Ивонна положила трубку. Она была испугана. Ее заставляли остаться в Лондоне. Как могла она удержаться от того, чтобы не пойти на Бонд-стрит в галерею? И как без того, чтобы не выставить себя дурочкой, объяснить таким людям, как близнецы Тернер, свой отказ прийти после многих лет дружбы с художником.

Настало утро выставки, погода неожиданно переменилась к лучшему, и Лондон купался в слабых лучах солнечного света, который говорил о приближении весны, и Ивонна пришла к выводу, что ей лучше нанести визит в галерею и покончить с этим.

Но она не могла попросить мать сопровождать ее. Ивонна слишком хорошо знала, с каким подозрением и недоверием миссис Лэнг относится к Стивену.

Вскоре после двенадцати часов, со второй почтой, ей пришло письмо из Греции, которое дало надежду на лучшее будущее. Форбс ожидал перевода оттуда. Он написал об этом в розовых красках. Он не ожидал другого назначения, но боги смилостивились: он узнал, что в марте его пошлют в ставку главного командования в Египте:

«Место называется Фэйд. Оно находится в зоне Суэцкого канала. В своем следующем письме я расскажу тебе о нем больше. Там, в пустыне, огромный лагерь, и семьи офицеров живут вместе в бараках. Столовые и комнаты отдыха тоже общие. Я встретил старого знакомого, бывшего там, и он сказал, что, несмотря на то, что там нет настоящей семейной жизни, это не так уж и плохо. Но прежде, чем тебе разрешат туда приехать, должно пройти еще какое-то время, и я боюсь, что наш срок еще не подошел, моя дорогая.

Как бы то ни было, у этого знакомого жена живет в отеле в Измаиле, который находится в двадцати восьми милях от лагеря, и, может быть, ты приедешь ко мне, как только меня отправят в Египет. Неофициально, конечно, но мы можем это себе позволить. Разумеется, бесполезно строить какие-то планы, пока дело о переводе еще не решено, но я надеюсь, что мы сможем встретиться на Востоке».

К этому был добавлен маленький абзац в обычной робкой манере, присущей Форбсу, выражающий его любовь.

Этого было достаточно, чтобы у Ивонны появилась надежда и явное чувство спокойствия. Барак в пустыне, или отель в маленьком городишке, это, разумеется, звучало непривлекательно, но все же было лучше прозябания в одиночестве, без Форбса, с настоящей неопределенностью в голове. Она сразу села и написала воодушевленный ответ Форбсу:

«…если ты можешь сделать так, чтобы я приехала, когда тебя переведут в Египет, пожалуйста, сделай это, дорогой. Я вся дрожу от волнения».

Она опустила письмо в ящик по дороге к Бонд-стрит.

Все было очень неопределенно, но, наконец, этим утром сказала Ивонна себе, появилась вероятность того, что она присоединится к Форбсу за границей. У нее сильно поднялось настроение, когда она подошла к галерее, где при поддержке Ван Орги Стивен Байст проводил свою выставку.

Волнуясь, Ивонна зашла в комнату, где висели картины. На билете было написано, что работы Стивена находятся здесь.

Мысли о Форбсе и его возможном новом назначении отошли на второй план. Ивонна целиком погрузилась в выставку. Прекрасно было смотреть на все эти картины Стивена, висящие на стенах в хорошо подобранных рамах. Ивонну охватило волнение. Ведь много, даже большинство картин она знала наизусть. Там же был и ее портрет. Тот самый, что она в шутку часто называла «Покинутая женщина». Она стояла перед ним, сложив губы в кривую улыбку, смотря на собственное увлеченное лицо, томные глаза и ниспадающие волны волос. Как хороши они здесь. Это была одна из лучших работ Стивена.

Там же висела и маленькая картинка «Дьеппская гавань». И портрет Эвелин Тернер и восхитительный портрет Джеффри Хорланда. И старик с копной седых волос. Она помнила это. Этот старик был моделью, которую Стивен нашел на Эмбанкменете и попросил посидеть для него.

Морщинистое, хитрое старое лицо. Стивен назвал картину «Человек, ворующий собак» и, рисуя, поймал лукавое, бессовестное выражение маленьких глаз, которые сочетались с доброжелательностью длинной седой бороды и патриархальной улыбкой.

Каждая картина вызывала ностальгию у Ивонны — тысячи воспоминаний о Стивене и совсем недавних событиях.

Людей было довольно много. Один из присутствующих оказался художественным критиком одной из крупных газет. Ивонна узнала его. Толпились те, кого ее отец и Форбс называли «длинноволосые ребята-художники», несколько хорошо одетых женщин и несколько студентов, работавших вместе с Ивонной. Разве это не прекрасно. Все они подошли к ней, говорили, что Стивен был «сделан» Ван Оргой, что он будет одним из лучших молодых художников, героем дня (это точно, безо всякого сомнения), что в будущем году картина Стивена будет выставлена в Королевской Академии искусств. А как поживает Ивонна? Где ее муж? Когда она последний раз видела Стивена?

Ивонна отвечала на все вопросы легко, улыбаясь. Но ее взгляд скользил по толпе, пытаясь найти там Стивена.

Ивонна напряженно думала, придет ли он. Она отошла от студентов и стала слушать беседу двух, только что вошедших критиков. Одного из них она видела вместе со Стивеном, они кивнули друг другу головами, и критик подошел к ней.

— Здравствуйте, мисс Лэнг. Конечно вы послужили моделью для того прелестного портрета.

Немного покраснев, Ивонна исправила его:

— С тех пор, как мы последний раз виделись, я успела выйти замуж. Теперь меня зовут миссис Джеффертон.

Критик поздравил Ивонну и отошел, держа в руке записную книжку и карандаш. Другой критик, с которым он разговаривал раскланивался со своей подругой. Ивонна слышала, как он сказал:

— Рад, что вы пришли, Лаура. По-моему, этот Байст самый интересный из всех молодых художников. Посмотрите на портрет вон там, — он кивнул на каталог. — Номер одиннадцать. Прекрасный обзор… эта еле видная комната сзади очень выразительна. Что вы скажете?

Ивонна слышала ответ:

— Живо. У него везде вложено воображение. Мне нравится эта четкая прорисовка всех деталей того старика с бородой, а вам?

Они отошли в сторону, и Ивонна уже не могла их слышать. Неожиданно, думая об успехе Стивена, посмотрела на свой каталог и почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Ей снова захотелось увидеть Стивена. И она не могла сопротивляться этому желанию. Оно постоянно возвращалось к ней. Казалось, оно было в сердце всегда.

Ивонна постояла еще немного, слушая разговоры, смотря на картины. Стивена все не было. Наконец она решила пойти домой.

Но, идя по направлению к двери, Ивонна увидела, как входит Стивен с каким-то человеком, старше себя, невысоким, квадратным, с розовыми щеками, в больших очках в роговой оправе: Ван Орга собственной персоной.

Ивонна застыла на месте.

Прошло два месяца с тех пор, как она видела Стивена, и стала совершенно другим человеком, ведущим совершенно иной образ жизни. На секунду Стивен показался ей чужим. Ивонна с трудом узнала этого хорошо одетого молодого человека в сером костюме, несущего войлочную шляпу и перчатки, хорошо причесанного; щеки чисто выбриты. Такой красивый. Она так не любила, когда он был неряшлив, старый Стивен в поношенной одежде! С худым, изможденным лицом. Сейчас он хорошо выглядел. Неожиданная удача полностью изменила Стивена.

И тут он увидел Ивонну.

Стивен взглянул на высокую грациозную девушку в пальто с бобровым воротником; на всю красоту, которую он так любил и так часто рисовал.

Сердце Стивена вздрогнуло. Он извинился перед Ван Оргой и подошел к ней. В лице Ивонны не было ни кровинки.

— Как мило с вашей стороны, что вы пришли, миссис Джеффертон.

Старый насмешник. Небольшой поклон; выражение губ Стивена было ироничным или болезненным, или тем и другим одновременно.

Лицо Ивонны снова покраснело. Длинные шелковистые ресницы, ниспадая, скрывали мягкие испуганные глаза.

— Здравствуй, Стивен. Я… Конечно, я пришла.

— Я думал, что ты не придешь. Марджори сказала, что ты не принесла мне холсты потому, что не хотела бы встречаться со мной.

— Это не совсем правда.

— Ну, как бы то ни было, спасибо за то, что одолжила мне холсты. Ван Орга считает твой портрет моим лучшим произведением. Я сказал ему, что твой муж отправил его на чердак.

Старый Стивен, который так любил ставить людей в неловкое положение. Ивонна закусила нижнюю губу и подняла ресницы. Большие, мягкие глаза укоряли его так же, как и сотни раз в прошлом.

— Это не правда. У нас просто не было возможности повесить его.

Стивен рассмеялся.

— Моя дорогая, не жалей меня. Ты сама сказала, что он ненавидит этот портрет. Я не отдам тебе его обратно. Я продам его Ван Орге и куплю скоростную машину.

Странно, но это причинило Ивонне боль, хотел этого Стивен или нет. Однажды он сказал, что не расстанется с этой картиной до конца своей жизни.

Ивонна стояла тихо. Стивен изучал ее с ног до головы своим пристальным взглядом. Немного пополнело лицо, как и говорил Ноэль Тернер. Возможно, но изысканная линия челюсти, высокие скулы были на месте. И он узнавал Ивонну в этой знакомой, покорной позе, которую она приняла, будто ожидая следующего удара любви или ненависти, — чувств, которые он к ней испытывал. И Стивену хотелось бы увидеть человека, за которого она вышла замуж.

Его рука сжимала перчатки. Потом Стивен снова рассмеялся и отпустил шуточку по поводу своего галстука:

— А Стивен Байст сегодня неплохо выглядит, как ты думаешь?

— Да, — произнесла Ивонна, — ты выглядишь как-то по-особенному.

— Если бы майор увидел меня сейчас, то сразу позвал бы в офицерскую кают-компанию.

Сейчас он разозлил ее, как и хотел — он не мог вынести ее обиженного вида, и Ивонна бросила ему:

— Я сюда пришла не за тем, чтобы выслушивать такие вещи. Хватит оскорблять меня, Стивен.

Усмехаясь, Стивен взял ее руку, как будто они были в прекрасных отношениях.

— Хватит. Давай не будем ссориться. Обойди со мной комнату. Я хочу, чтобы меня видели с самой лучшей моделью. Пойдем, я познакомлю тебя с Ван Оргой. Когда он увидел твой портрет, то сказал, что если бы не был респектабельным пожилым человеком, то постарался бы испытать судьбу и завлечь тебя в свои объятия.

Ивонна беспомощно пожала плечами. Раньше она не могла долго жить без Стивена. Конечно, он не переменился. Такой же сложный, непредсказуемый человек, который мог поднять ее до небес, а потом опустить на землю.

Ивонне хотелось повернуться и убежать от Стивена. Но его рука крепко держала ее. Они шли вместе. Бледная, слегка дрожавшая Ивонна не понимала и половины из того, что говорил Стивен, она воспринимала лишь поток слов, исходивших от него. Стивен рассказывал про то, что он продал недавно и про то, как его воодушевил Ван Орга, и про поздравления, полученные им от важных критиков, таким, как Винсент Коллинз, и о вознаграждении, которое получил от известного общества изящных искусств.

— По-моему, они хотят, чтобы ты выглядела такой же цветущей, как и на портрете, дорогая, — произнес Стивен, сухо усмехаясь. — Но мне придется их разочаровать. Когда твои волосы падают на глаза, и ты смотришь сквозь ресницы, вот так, как сейчас, то ты просто бедная, несчастная Ивонна и больше никто.

Ивонна постаралась собраться с мыслями и стать такой же естественной и дружелюбной, как и он. Как просто слово «дорогая» сорвалось с его губ!

Ивонна была просто очаровательна, когда Стивен представлял ее Ван Орге. Затем она встретила знаменитого француза, только что приехавшего из Парижа, чтобы купить несколько картин. Он поцеловал Ивонне руку и сказал, что она еще более прекрасна, чем ее портрет. Вошли Джеффри Хорланд и его жена, а затем пришли и близнецы Тернеры. Ивонна была в окружении старых друзей и знакомых лиц. Снова она услышала хорошо ей известный жаргон художников.

Время повернуло вспять. Все происходило так, будто бы свадьбы с Форбсом никогда не было. Она вновь стала «подругой» Стивена. Никто не спрашивал ее о муже или о свадьбе. Все были рады видеть ее и вели себя так, как будто бы ничего не произошло. Друзья спрашивали ее мнение о нескольких картинах Стивена, и она отвечала с былым интересом и тем, что Стивен называл «умные наблюдения».

Неожиданно Ивонна стала счастливой. Ее глаза засветились, от чего у Стивена раньше перехватывало дыхание, и он тратил очень много времени, чтобы передать это сияние глаз на холсте.

Толпа отошла и снова оставила их одних. Стивен отвел Ивонну в тихий уголок и посмотрел в ее глаза.

— Это было прекрасно, Ивонна. Как раньше.

Ивонна сняла меховую шапку и откинула волосы назад с такой грацией, что у Стивена защемило сердце. Она прошептала:

— Да, Стивен.

— Мне не хватало тебя, Ивонна.

Ивонна старалась не смотреть на Стивена. Но он не отрывал глаз от ее бледных тонких рук.

— Мне тоже не хватало нашей дружбы, Стивен.

— Почему ты не пришла, когда я просил тебя об этом?

— Я… Я думала, что мне не следует приходить.

— Но мы же договорились, что останемся друзьями, даже после свадьбы.

Ивонна опустила голову.

— Сейчас все сложнее, чем раньше, Стивен.

— Почему?

— Тем вечером, когда я ушла из мастерской, вечером перед свадьбой, я все рассказала Форбсу.

— Что — все?

— Я сказала ему, что мы любим друг друга.

Глаза Стивена сузились. Потом он поднял брови.

— Это было глупо с твоей стороны.

Ивонна тут же посмотрела на него глазами, полными изумления.

— О, нет. Это было бы неправильно выходить за него, не рассказав об этом. Видишь ли, я сказала Форбсу, что все еще люблю тебя.

Настала очередь Стивена покраснеть.

— И он все же хотел жениться на тебе?

— Да, — невнятно произнесла Ивонна. — Когда я сказала, что мы расстались, потому что ты против женитьбы, он ответил, что не понимает тебя и возможность жениться на мне считает большим счастьем.

— А ты?

Ивонна почувствовала, что загнана в угол.

— О, Стивен, зачем ворошить прошлое. Ты все прекрасно знаешь и понимаешь, что я чувствовала тем вечером. Я бы хотела остаться с тобой, но ты прогнал меня. Мне нравился Форбс. И я подумала, что лучше будет выйти за него.

Стивен вытащил из кармана пачку сигарет и вытряхнул одну на ладонь. Его глаза казались темными и несчастными.

— Лучше бы этого не произошло. Я поступил глупо, отпустив тебя. Но я думал, что пройдут годы, прежде чем я поставлю ногу на первую ступеньку лестницы успеха. А что получилось? Уже через два месяца после твоего ухода… — Стивен отрывисто рассмеялся. — Почему ты не подождала меня?

— Ты не имеешь права задавать мне такие вопросы, — задыхаясь, выговорила Ивонна. — Ты был против семьи. Ты сказал, что пройдут годы, прежде чем ты женишься. И ты знаешь, чего я боялась — состариться прежде, чем ты решишься на это.

Стивен с выражением непереносимой боли на лице закрыл глаза, потом открыл их и зажег сигарету.

— Ну что ж, ты спасла свою добродетель и бросила меня, так что ты должна быть очень счастливой, — произнес он.

Странная тишина. Ивонна никогда не чувствовала себя более жалкой.

— Ты счастлива? — спросил Стивен с сардонической улыбкой, глядя поверх очков.

— Да, — вызывающе ответила Ивонна. — Форбс — прекрасный муж.

— Хорошо, но ты замужем всего около десяти дней?

— Да.

— А эта жизнь вдали от него… Ты довольна ею?

Ивонна отвела взгляд. Сердце бешено билось.

— Не совсем. Но я надеюсь, что скоро смогу поехать к нему в Египет.

Стивен снова поднял брови.

— В Египет? Ивонна в пустыне. Ивонна на берегу Нила! Звучит необычно.

— Да нет, — ответила Ивонна, — это армейский лагерь на берегу Суэцкого канала, и там не будет ничего необычного. Но мне понравится. Я с нетерпением жду, когда смогу туда поехать.

— Правда? — мягко спросил Стивен.

Ивонна посмотрела в его глаза. Ее колени тряслись. Она не знала ненавидит или любит его, находясь на вершине отчаяния. Ивонна только знала, что память о Форбсе и обручальное кольцо на пальце — недостаточно сильные амулеты, чтобы отвести опасность, угрожающую ее душе.

— Я думаю, мне лучше уйти, — сказала она.

Стивен отошел на шаг назад и поклонился.

— Если хочешь.

Ивонна положила сумку под мышку и закуталась в теплое пальто, как будто было очень холодно. Лицо выглядело замерзшим. Глаза перестали светиться.

Она знала, что ни свадьба с Форбсом, ни то, что она уедет за тысячу миль, не сможет разрушить ее давней страсти к этому человеку. И Ивонна знала, что он и сам в этом уверен.

Но Стивен не пытался остановить ее. Стивен тоже сильно страдал. Он знал еще накануне ее свадьбы, что поступил глупо, поставив карьеру художника на первое место.

Ничто не могло объяснить его непреодолимой страсти к Ивонне и ничто не могло оправдать то, что она не прекратилась, сейчас, когда она принадлежала другому мужчине. Он только знал, что мысль о том, что Форбс Джеффертон владеет ею — это больше, чем он может вынести.

Стивен мечтал найти ее здесь. Но зачем? Ивонна сама поставила непреодолимый барьер между ними.

— Спасибо за то, что пришла, и прости, если я тебя расстроил. Я всегда был эгоистичной свиньей. До свидания, Ивонна, будь счастлива.

Ивонна выдавила из себя слабую улыбку.

— До свидания, Стивен. Поздравляю. И желаю успехов.

Она повернулась и вышла из галереи. У Стивена было кисло во рту.

Подошел Ван Орга.

— Мой мальчик, я только что разговаривал с Винсентом Коллинзом. Думаю, что завтра ты увидишь неплохой обзор в разделе искусства в ежедневной газете. А сейчас пойдем встретимся с моим другом из Дании, он хотел бы заказать тебе портрет дочери, — Ван Орга рассмеялся и похлопал Стивена по плечу. — Скоро ты будешь брать за портрет по сто гиней, а потом, может, и больше. Портрет девушки, что только что была с тобой — вот что надо послать в Академию. Это прекрасная девушка, Стивен. Ты пригласишь ее на обед с нами?

— Она ушла, — коротко ответил Стивен.

— Она не вернется? — спросил Ван Орга.

Стивен невидящим взглядом смотрел на свой портрет Ивонны, перед которым собралась небольшая толпа.

— Нет, она не вернется, — произнес он.

5

В двадцать четвертый день рождения Ивонны Форбс устроил званый обед в Фэйде, в офицерском клубе Вооруженных сил, построенном для офицеров, находящихся в зоне Суэцкого канала. Последние два года Форбс служил в Генеральном штабе Средневосточных пехотных войск. Форбс дождался, когда его служба в Греции подойдет к концу, на неделю слетал в Лондон к Ивонне, а затем отбыл на новую работу в Египет. Почти сразу же он нашел квартиру в Измаиле и послал за Ивонной, чтобы она приехала неофициально, пока они ждут квартиру в Фэйде.

В течение года Ивонна жила в зеленом, переполненном цветами французском городке на берегу Суэцкого канала, и была счастлива. Все было для нее ново и интересно. Затем, шесть месяцев назад, одна из больших комнат в блочном доме, в Фэйде, была отдана майору Джеффертону. В этой комнате жарким июньским вечером Ивонна, сидя перед зеркалом, пыталась что-то сделать со своими волосами. Она готовилась к званому обеду и перебирала в уме все тяготы своей новой жизни. Чрезмерная жара сразу же лишила ее всей энергии и жизнеспособности, и она испытала два легких приступа дизентерии, из-за первого Ивонна провела две недели в больнице. Но на Рождество Форбс взял небольшой отпуск, и они улетели на Кипр, где более мягкий климат и изысканный горный воздух вернули ее к жизни. Ивонна не ожидала, что будет с трудом привыкать к Египту. Вот и в этот вечер она была серьезно омрачена. Вглядываясь в зеркало, юная миссис пыталась добавить еще один штрих к своей новой прическе. Ее каштановые волосы были уложены в большой пучок на затылке. Ивонна считала, что это гораздо лучше, чем густая грива волос вокруг шеи. Все на туалетном столике Ивонны было запылено. Одна-две мухи раздражали ее и напоминали, что она должна попросить мужа починить сетку от мух, которая порвалась на одном окне. Температура вечером была сто градусов по Фаренгейту. Все четыре окна, их было по два на каждой стороне комнаты, были открыты. Это создавало жаркий и неприятный сквозняк, но приносило немного облегчения. В это время суток ветер обычно дул с Великого Горького озера, и он всегда угнетал Ивонну. Она не видела ничего хорошего в тысячах казарм, в кварталах военных квартирок, неровных дорогах и колючей проволоке, армейских грузовиках и бесконечных потоках людей в хаки. Солдаты и их жены, и дети. Армия, служащая за границей. Ивонна знала, что некоторым женщинам здесь нравится. Они наслаждались солнцем, обильной пищей и мыслью, что все это построено для них. Но только бригадные генералы имели дома и собственных суданских слуг, домашнюю жизнь. Младшие же офицеры и другие чины жили в таких комнатах, как Джеффертоны, ели в общих столовых, отдыхали в специальных комнатах отдыха. Их жены не имели никакой работы по дому.

Для Ивонны это было сущей пыткой. Она предпочла бы свою маленькую квартирку в Измаиле, где у нее, в худшем случае, была возможность вести свое небольшое хозяйство. Но долгая дорога в Фэйд каждое утро и возвращение к ночи были неудобны для Форбса. После целого дня упорной работы на жаре, он приезжал в Измаил раздраженный, что огорчало Ивонну. И когда им предложили комнату в лагере, они сразу же взяли ее. Ивонна с большим сожалением попрощалась со своей квартирой в Измаиле и более цивилизованным существованием. Ей пришлось также оставить несколько приятных знакомств с военными и их женами.

Но Форбс предпочел жить в Фэйде. Армия была для него центром всех интересов. Он был солдатом и привык к жизни в лагере и к службе в суровых условиях войны. Комната в блочном доме и, особенно, если там была Ивонна, вполне устраивала его. Форбс часто говорил об этом своей жене.

Ивонна ничего не отвечала, но молча ненавидела весь этот уклад. Она до смерти устала от этих однообразных четырех стен, покрашенных зеленой краской, белых занавесок, двух тяжелых узких кроватей, двух стульев, письменного стола и настенных шкафов. Все сделано как в бараках. Везде люди. Нигде никакого уединения. В ванную нужно идти через коридор, и нет никакой гарантии, что будешь там одна.

Этим вечером Ивонну это раздражало больше, чем обычно. Возможно, потому, что это был день ее рождения, ее тянуло домой. Сражаясь с воспоминаниями о днях рождения в Лондоне, она старалась победить их.

В конце концов, Ивонна была готова. Она стояла в длинном белом платье с плоским корсетом и широкой юбкой, которое Форбс очень любил. К волосам Ивонна приколола цветок. Она выглядела празднично, что соответствовало событию, но была совершенно обессиленной. Маленькие ручейки пота сбегали по ее спине и заставляли ее волосы прилипать ко лбу. Сколько бы Ивонна не вытирала лоб, он все равно был влажный. Ивонна была более худощавой, чем большинство здешних женщин. На ее шее отчетливо проявлялась впадина, а на спине остро выступали лопатки. И все же она страдала от жары не меньше, чем другие, и постоянно вспоминала Измаил, где жизнь была более легкой.

Лагерь стоял на краю Великого Горького озера, которое считалось одним из полезных для здоровья. Здесь было немало возможностей для физического совершенствования: катание верхом, теннис, купание, катание на лодке. Форбс любил плавать на лодке со своим другом, майором Кинтелом. Ивонна тоже любила кататься и всегда ходила с ними на озеро. Это были одни из самых счастливых часов ее жизни.

Ивонна не играла в теннис и не могла из-за жары просто гулять. Это ее здесь не устраивало больше всего. К тому же место, где стоял лагерь, было просто перекрестком грубых дорог и песчаных тропинок. Какое уж тут гулянье!

Больше всего Ивонна скучала по деревьям. Огромное пространство песчаной пустыни и грубые очертания холмов за лагерем угнетали ее. В этом не было ничего привлекательного.

Художник пробуждался в ней только к закату, когда озеро выглядело по-настоящему красивым и преображенным — почти фиолетовым. Красиво было и в полнолуние. Ивонна радовалась ярким, почти неземным египетским ночам. Все было хорошо до тех пор, пока она смеялась или болтала с Форбсом, или еще с кем-нибудь. Но когда Ивонна была одна, то замечала, что вокруг нет ничего, что она любила в прошлом. И Египет казался самой недружелюбной страной в мире. Когда Форбс засыпал, Ивонна чувствовала абсолютное отсутствие духа. Ее ужасала безбрежная тишина пустыни, прерываемая лишь продолжительным тявканьем собак — этих тощих жалких голодных животных, которые слоняются вокруг лагеря, и отчаянно лают на луну.

Ивонна внимательно оглядела свою комнату. В мягком свете она выглядела не так уродливо, как днем. Прежде, чем одеться, Ивонна убралась, Форбс помогал ей. Он уже оделся в белый смокинг и пошел к майору Кинтелу за сосудами для коктейля. Участники вечера были приглашены домой к Джеффертонам немного выпить перед тем, как пойти в клуб.

В комнате ничего не было, кроме двух картин на стенах, что напоминало Ивонне о том, что она когда-то была художником. Ее краски и материалы были упакованы на дне саквояжа в одном из настенных шкафов.

Этим вечером, несмотря на усилия, ее мысли часто возвращались к Стивену.

Как много времени прошло с тех пор, как она виделась с ним в картинной галерее! Два года или двести лет?

С тех пор Ивонна не имела никаких вестей от Стивена. Но Эвелин Тернер регулярно передавала новости о его жизни. Эвелин единственная из всей старой компании регулярно писала Ивонне. Стивен никогда не писал сам. Казалось, Эвелин получала удовольствие, сообщая Ивонне, что Стивен вспоминает о ней. Он, видимо, не хотел контактировать с Ивонной напрямую, но не забыл ее. Эвелин писала, что он часто спрашивал, где она и как поживает, что он отказался продавать все сделанные с Ивонны наброски, и что они висят на видном месте в его мастерской.

Стивен стал занятым и известным художником. Он считался одним из самых удачных среди молодых портретистов. Он больше не жил в убогой комнатке на Глочестер-роуд и не вел небрежное существование. Как описывала Эвелин, он жил в райской квартире-мастерской на верхнем этаже в доме на Тайт-стрит с окнами, выходящими на Темзу, и за ним присматривала прекрасная горничная-повар. Ивонна читала это с болью и вспоминала, как сильно Стивен любил реку и мечтал жить возле нее, не смотря на влагу, туман и все прочие неудобства от близости воды. Он любил смотреть на огромные прожекторы, освещающие другую сторону реки. Эвелин не заставляла Ивонну гадать охотно ли и как дорого покупали портреты Стивена. Эвелин рассказывала, что ее друг остался таким же, каким и был. Он прихорашивается только для официальных встреч, которые старается избегать, так как светская жизнь ему не нравится. В своей же мастерской Стивен ходит в тех же потрепанных бриджах и в свитере. Он дал несколько вечеринок для высшего общества, собирал вместе своих старых и новых друзей. Стивен был таким же логичным, любящим поспорить, называл вещи своими именами. Но Эвелин писала, что женщина, которая рекламировала его портреты, казалось, наслаждалась их едкой честностью. И если его портреты не всегда льстили, они, во всяком случае, имели индивидуальность, которая принесла ему приз от критиков. Стивен делал себе имя, писала Эвелин, не потому, что он рисовал так хорошо, но потому, что он имел сверхъестественную сноровку в воспроизведении личной индивидуальности своих героев — именно то, что заставляет людей не отрываясь смотреть на картину и ловить очаровательный проблеск души, спрятанный под маской.

Две картины Стивена были вывешены в Академии: хорошо известный Ивонне ее портрет и небольшая, написанная маслом картина «Дьеппская гавань».

Ивонна читала газетные отчеты о выставках. Было забавно видеть, как критики единодушно высоко оценивали работу Стивена Байста. Некоторые абзацы Ивонна читала по нескольку раз и знала их наизусть, в том числе и рецензию на ее «Дьеппскую гавань»: «Эта изысканная небольшая картина с обилием изобразительных деталей четко раскрывает хороший вкус молодого художника и хорошее чувство цвета».

Это было настоящее признание, и это давало Ивонне удовлетворение.

Однажды на последней полосе газеты, которую читал Форбс, Ивонна заметила фотографию одной из работ Стивена. Форбс не показал и вида, что заметил картину и ничего не сказал, Ивонна же вырезала фотографию и жадно смотрела на нее, прежде чем спрятать. Ей с трудом уже верилось, что она близко знала этого известного молодого художника. В этом для Ивонны не было ничего неожиданного. Она лучше, чем кто-либо другой, знала, что Стивен — великий художник. Единственное, о чем она не подозревала, — это то, что успех придет к нему так быстро.

Была ли в его жизни какая-нибудь женщина? Это был очень жгучий вопрос, который Ивонна часто задавала себе. Боясь правды, она все-таки хотела ее узнать. Но Эвелин никогда не передавала ей конкретных новостей об этом, а Ивонна никогда не спрашивала.

Не удивительно, что Ивонна вспомнила о Стивене сегодня из-за незабываемого дня рождения, которое провела с ним. Ивонна, которой тогда исполнилось двадцать лет, сидела в старой мастерской на Глочестер-роуд, ела сосиски и пила пиво.

Все в прошлом, говорила теперь она себе с горечью. Все в прошлом. Ивонна стала самой настоящей офицерской женой, превратилась в ее образец. Форбс только этого и желал, а Ивонна поехала с ним за границу только с одной мыслью — забыть Стивена и быть хорошей и верной женой Форбсу.

У нее была работа. Как и пророчила ее свекровь, Ивонна вошла в Совет офицерских жен и по утрам работала под руководством генеральской жены Кэтрин Борн. Ивонне нравилась миссис Борн, седоволосая живая женщина, посвятившая жизнь мужу и армии. Миссис Борн сочувствовала людям, у которых, как она говорила, «нет призвания к службе». Миссис Борн, в свою очередь, тоже симпатизировала Ивонне, и частенько приглашала ее с Форбсом на обед к генералу.

Форбсу всегда нравилось, когда Ивонна с другими женами работала. Несколько раз он открыто выражал свое удовлетворение тем, как она здесь устроилась.

Но мысли Ивонны все чаще и чаще возвращались к идее завести ребенка. Форбс же не поддерживал ее. Он не хотел подрывать ее здоровье бременем материнства. На Востоке, где столько трудностей для нормального проживания, материнство очень проблематично.

Ивонна говорила, что сотни женщин имеют здесь детей, и они хорошо приспосабливаются, но Форбс по-прежнему возражал: они оба молоды и могли бы подождать, пока не приедут в Англию.

Ивонна никогда не настаивала на своих аргументах. И все шло как есть. Но иногда она думала, что ребенок — это решение самой важной для нее проблемы — нечто значительное и важное, способное полностью заполнить собой пустоту в ее душе. Она чувствовала, что что-то потеряла в своей жизни, и это ощущение становилось все больше и больше. Ивонна начинала понимать, что это нарастает в ней тоска по прошлому.

Сегодня она чувствовала себя особенно тоскливо и не хотела вечеринки, но она должна была сделать все от нее зависящее, чтобы показать, что она наслаждается днем рождения. Форбс очень беспокоился о ее настроении. Он уже доставил ей одно удовольствие. Свозил ее вчера в Порт-Саид и купил ей большой и дорогой флакон духов «Шанель» и прелестные золотые сережки, которые она надела сегодня. Когда Ивонна услышала шаги мужа, голоса и смех, доносившиеся с веранды, она поспешно включила еще две лампы, чтобы лучше осветить стол.

Форбс толкнул дверь. Ивонна услышала, как он перед кем-то извинялся за то, что вошел первым. Широко улыбаясь, держа в каждой руке по сосуду со льдом для коктейля, появился Форбс.

— Все готово, дорогая. Можно начинать нашу пирушку.

Ивонна улыбнулась, взяла у него сосуды и поставила их на стол. Форбс вытер вспотевшее лицо и шею. Со дня их свадьбы он неожиданно немного вырос из-за такого климата и обильной пищи, и выглядел чрезвычайно здоровым.

За Форбсом вошли еще трое. Двоих Ивонна знала и приветствовала их. Это Бени Кинтел, который служил с Форбсом, высокий загорелый мужчина с редеющими на висках волосами, широкой бородой и приятной, но довольно скупой улыбкой. Он не был тем человеком, который мог бы привлечь Ивонну. Но Бени был одним из лучших друзей Форбса и отличным спортсменом. Они увлеченно занимались парусным спортом. Его жена, миссис Кинтел, была всем известна как Брауни. Она была маленькой женщиной, в половину роста мужа, с большими озорными глазами на ничего не выражающем маленьком лице. Она носила белокурый с завитушками, как у пажа, парик. Брауни обладала бесконечной энергией и одним из тех сладких, подобных детскому, голосков, которые неожиданно появляются у женщин ее возраста (миссис Кинтел была на десять лет старше Ивонны). Ивонна часто виделась с Кинтелами и у них сложилась компания из четырех человек. Многое они делали вместе. Кипучее настроение Брауни помогало Ивонне, когда она тосковала по дому и находилась в меланхолическом настроении.

Третий из вошедших в комнату, был не знаком Ивонне. В отличие от двух других гостей, которые были одеты в белое, третий гость был в форме из хаки, с короной и двумя звездочками на погонах и темно-красным штрихом на отвороте воротника, на который Ивонна метнула быстрый взгляд. Она привыкла различать все знаки отличия и полковые значки. Этот человек был доктором, полковником. Брауни представила его.

— Я надеюсь, ты не будешь против еще одного гостя на вечере, дорогая. К тому же Стивен — наш большой друг, и он приехал повидать нас прямо в тот момент, когда мы готовились прийти к вам. Стивен, иначе полковник Колдер, был назначен к нам совсем недавно. Он прилетел из Лондона для специальной работы, которую получил сегодня. Он замечательный доктор, Ивонна. Он был с нами в Индии. Стивен — это Ивонна, миссис Джеффертон. Сегодня мы празднуем ее день рождения.

Полковник Колдер протянул руку.

Ивонне показалось, что она сейчас же упадет в обморок. Комната медленно вращалась вокруг нее. Кровь, казалось, отхлынула от ее лица и сердца. Стивен… Это имя! Должно быть, это имя, и не только оно, а почти сверхъестественное сходство между доктором и ее Стивеном. Правда, у доктора более округлое лицо, но он такой же стройный и с таким же пронзительным решительным взглядом. Такой же высокий лоб и даже очки в роговой оправе, и темные волосы (правда, у полковника Стивена Колдера их было меньше, чем у ее Стивена). Он был старше и приближался к пятидесяти. В деталях, конечно, было много различий. Но с первого взгляда оба Стивена были жутко похожи. Это было тем обстоятельством, из-за которого была разрушена только что найденная Ивонной опора спокойствия и удовлетворения, построенная на очень хрупком основании, потому что она была слишком молода и сильна для полного смирения с болью и печалью. Ивонна сделала попытку прийти в равновесие. Она не должна была показаться в плохом свете перед этими людьми, думала она в отчаянии, но земля уходила у нее из-под ног. Ивонна чувствовала, как руки доктора настойчиво приближаются к ее рукам. Она услышала его голос, низкий и озабоченный.

— Слушайте, сядьте на минутку, сожмите голову руками.

Ивонна издала короткий смешок, который звучал как-то отдаленно. Комната и все лица расплывались. Конечно, думала Ивонна, Стивен Колдер был доктором и видел, что с ней происходит. Она очнулась на стуле. Форбс поддерживал ее рукой. Ивонна услышала множество голосов.

— Что случилось, дорогая?

— Бренди, быстро!

— Это все жара. Сегодня чертовски жарко. Ни глотка воздуха, даже при работающем вентиляторе.

Когда Ивонна пришла в себя, то почувствовала вкус бренди, увидела Форбса. Его красивое лицо было обеспокоено. Он стоял перед Ивонной на коленях. А Брауни протирала ее виски одеколоном.

Ивонна никогда прежде не падала в обморок, и она быстро обрела равновесие. Друзья настояли на том, чтобы Ивонна оставалась на стуле и пила больше бренди.

Стивен Колдер профессионально положил свой палец на руку Ивонны, чтобы измерить пульс.

— Сейчас все хорошо? — спросил он.

Стивен улыбнулся и посмотрел на Ивонну через оправу очков. Она отвела взгляд, попросила у Форбса платок и вытерла свой влажный лоб. Краска начала возвращаться на ее лицо и сердце начинало биться в обычном ритме. Но Ивонна закрыла глаза. Она не могла смотреть на незнакомца, которого сегодня привели Кинтелы. О Боже, думала Ивонна, он смотрит на нее таким же взглядом, как когда-то смотрел Стивен Байст.

Имя, сходство были просто потрясающими. Ивонна поняла, как просто пробиться через броню, которой она закрывала все это время свои чувства.

Ивонна с трудом поднялась на ноги и довольно отчаянно повернулась к мужу.

— Мне так жаль. Это так нехорошо с моей стороны, дорогой. Это жара, конечно. Когда одевалась, я чувствовала небольшой обморок. Да, честно, со мной все в порядке. Не задерживайтесь с напитками, не засиживайтесь здесь слишком долго. Мы пойдем в клуб. Там, возле озера, будет намного свежее.

— Вот! — воскликнула Брауни с настоящим сочувствием. — Какая досада! Но не правда ли, я привела доктора в нужный момент!

Все засмеялись. Ивонна тоже смеялась. Форбс похлопал ее по плечу и успокоился. Ивонна направилась к туалетному столику и тщательно напудрила нос. Ее глаза, которые она увидела в зеркале, привели ее в состояние шока. Зрачки были ненормально расширены. Как ужасно все вышло! Что подумает о ней полковник Колдер?

Стивен Колдер прикуривал сигарету, которую ему предложил Форбс, и испытывал приятные чувства. Иногда он бросал обворожительные взгляды на девушку, которая только что чуть было не упала в обморок. Он поддержал ее и помог прийти в себя. Стивен Колдер был семейным доктором и хорошим психологом. К тому же у него было имя одного из лучших в войсках гинекологов. И поэтому он понял, что дело тут не только в жаре. Опытный Стивен был немного озадачен ошарашенным видом молодой миссис Джеффертон, когда он протянул ей руку для приветствия. Именно после этого она мертвенно побледнела.

Ивонна была самой красивой девушкой, которую доктор Колдер когда-либо видел. Он интересовался человеческой натурой и женщинами, хотя и был холост. У него была только одна женщина, первая и настоящая любовь его жизни. Но она была замужем за жестоким человеком. Стивен заботился о ней во время болезней, но профессиональная честность не позволила ему вступать с ней в более близкие отношения. Все закончилось просьбой Стивена переслать его в другую часть. Он сильно страдал. Впрочем, как и она. Несколько месяцев спустя он услышал, что она умерла от последствий операции. Одна женщина, их общий друг, написала, что Лора знала, что скоро умрет и просила передать ему, что хотела бы, чтобы Стивен знал, что она, Лора, любила его. Давно уже никто не привлекал внимание Стивена Колдера так, как сделала это сегодня вечером Ивонна.

6

Немного позже, этим вечером Колдер нашел возможность поговорить с Ивонной наедине. Это был незаурядный обмен острыми словечками и шутками.

Они поужинали в офицерском клубе. Было довольно очаровательное окружение. На берегу Великого Горького озера все танцевали на террасе перед освещенным луной озером, которое выглядело под усеянным звездами небом, как лист серебра.

Танцуя со Стивеном, Ивонна была так же весела, как и с другими мужчинами. Но ее веселость временами казалась слишком нервной. К тому же она выпила довольно много шампанского. Была необычайная духота, даже здесь, возле озера. И после нескольких минут пребывания на танцплощадке пот потек по спине Стивена, а воротник его стал влажным.

— Как вы относитесь к тому, чтобы оставить танцы и пойти подышать на берег озера.

— Я думаю, это будет великолепно, — ответила Ивонна. И на самом деле, было великолепно, когда они сидели на ветерке в стороне от общества. Ивонна поняла, как сильно устала, и как необходима ей была минутная передышка.

Стивен закурил. Он был любителем сигар. Ивонна вдохнула воздух и сказала:

— Гм. Хорошо пахнет. Напоминает мне отца. Сигара была для него огромным наслаждением вечером, после ужина, но сейчас он говорит, что не может себе это позволить. Надеюсь, я привезу отсюда домой много из необходимого для него. Кажется, несправедливым, что мы имеем так много, тогда как они все еще вынуждены себе в чем-то отказывать.

Стивен кивал.

— Да, я думаю, многие так же считают. Но вам же не нравится здесь? Не так ли?

— Я просто ненавижу это место, — сказала Ивонна. Чувство, с которым Ивонна произнесла эти слова, заставило Стивена сдвинуть брови.

— Неужели это так серьезно?

— Да, полковник, серьезно.

Стивен пристально, изучающе посмотрел на Ивонну. Ее лицо выглядело изнуренным, красивым и безгранично огорченным.

— Вы называете меня немного формально. Вы не хотите звать меня по имени? В нем, кажется, есть что-то, что вам не нравится.

Краска залила лицо Ивонны.

— Ой, — произнесла она со вздохом, — как вы можете быть таким, таким страшно проницательным?

— Я изучал психологию, моя дорогая, и женские болезни, и душевные, и физические. И когда Брауни представила меня вам, вы чуть не упали в обморок. Дело было не в жаре. Было что-то другое. Не хотели бы вы рассказать мне об этом?

— О! — воскликнула Ивонна. — Вы слишком, слишком внимательный человек. О, нет! Не заставляйте меня говорить, я не могу. Мне нужно сегодня быть веселой, потому что у меня день рождения.

Стивен подумал, что это были самые трогательные слова, которые он когда-либо слышал. Он взял руку Ивонны, задумчиво рассматривая ее тонкие пальцы.

— Да, я наблюдал за вашими руками весь вечер. Мечта скульптора, моя дорогая. Вы очень красивы, дитя мое, вы знаете об этом? Вы не приспособитесь здесь. Вы жена не армейского типа. К тому же я довольно стар даже для того, чтобы быть вам отцом, и я чувствую, что имею право говорить такие вещи.

— Да, пожалуйста. Мне ужасно нравится говорить с вами. Видите ли, вы жутко похожи на одного моего знакомого. Его зовут Стивен. Вы совершенно правы. Поэтому я чуть было и не потеряла сознание. Но полковник Колдер, я просто не могу называть вас Стивен! — голос Ивонны сломался. Она судорожно глотнула.

Полковник увидел, как две большие слезы показались на глазах, задрожали на ресницах Ивонны и скатились по ее щекам.

Колдер освободил ее руку, достал платок и, наклонившись вперед, тщательно вытер слезы.

— Вы не должны плакать в день своего рождения, Ивонна. Если я причина, по которой вы заплакали, то я никогда не прощу себе этого. И ваш муж будет совершенно прав, если достанет свой табельный револьвер и пристрелит меня.

Ивонна засмеялась и высморкалась в свой большой шелковый платок. Затем она сказала более спокойно:

— Я действительно благодарна вам за то, что вы привели меня сюда. Я была просто на грани истерики. Бери Кинтел — такой баламут. Он не может быть серьезным ни на минуту. Это так утомительно. Коль Чарльз — прекрасный мальчик, просто прекрасный. И он обожает Форбса, они работают вместе. Но он немой. Я никогда не знаю, как с ним разговаривать, и он безобразно танцует.

— Как и я, — добавил Стивен.

— Я не заметила этого!

— Тогда, должно быть, вы много выпили, моя дорогая. Я изуродовал обувь всех моих партнерш. Как правило, я играю в бридж. Я не танцую. Но вы были очень любезны, что пригласили меня на ваш вечер, и я…

— И вы сделали все, что могли — договорила за полковника Ивонна и посмотрела на него сквозь ресницы своим застенчивым, очаровательным, волнующим взглядом.

Полковник Колдер покачал головой.

— Это было не сложно. Но давайте вернемся к фактам. Вам не нравится вечер. Почему? Только потому, что напомнил вам о другом Стивене?

Ивонна опустила голову.

— Наверное.

— Итак, вы смирились, пытались подавить в себе свои чувства, бедняжка. Но прошлое по-прежнему лежит на вас и давит тяжелым грузом. Почему бы вам не избавиться от этого, и не рассказать мне о себе? Я совершенно безопасен, как улитка. Все, что вы мне скажете, останется тайной. Многие доктора поступают так же. Почему бы вам не считать себя моим пациентом? Вы больны. Не физически, конечно. Хотя вам не помешало бы набрать немного веса и хорошо отдохнуть. Но больна, в первую очередь, ваша душа. Это все от того, что все ваши идеалы и чувства, настоящие чувства законсервированы, закрыты в вашем подсознании. Они действуют как внутренний яд. Сегодня вам исполнилось двадцать четыре года, слава Богу, вы еще ребенок! Вы же не хотите, чтобы что-нибудь отравляло вашу жизнь. Выплесните все ваши эмоции и мысли наружу. Вам будет легче. Уверены ли вы в том, что мне можно доверять?

— Я вполне уверена в этом, — ответила Ивонна низким голосом. — Я чувствую, что могу рассказать вам все, что угодно. И моя душа, действительно, больна. Я знаю это. Иногда моя болезнь достигает критической точки. Я все время старалась побороть себя.

— Каким образом?

Полковник Колдер задал ей этот вопрос специально. Ивонна жила на нервах, и она заставляла себя всеми силами вести жизнь, которой она явно не желала. Она вела бой со своими привычками. И очень тяжелый бой. Но она проиграла его.

— Теперь скажите мне, почему вы так несчастны? Чем вас не устраивает ваше настоящее?

— Форбс — прекрасный человек. Он очень прекрасный. Я привыкла к нему. Я уважаю его. Он очень хорош вообще и страшно хорош в работе. Я сильно привязалась к нему, но я, я… не должна была выходить за него замуж.

— Сейчас неизбежный вопрос, Ивонна: так почему же вы вышли за него замуж?

Почему она вышла замуж за Форбса? Ивонна закрыла глаза и безнадежно покачала головой. Как часто она задавала себе этот вопрос! Потому что Форбс заслужил большего, чем она могла дать ему. Она искренне хотела дать ему счастье и быть самой счастливой рядом с ним.

Ивонна рассказала Колдеру о своей долгой дружбе со Стивеном Байстом, о том, что они сначала были близки в живописи, а затем и в любви. Как дружба переросла в более глубокое чувство, и как Стивен променял ее, ее добродетель и любовь на свою карьеру. Потом, боясь себя и устав от долгого ожидания, безнадежных перспектив, она ушла к Форбсу Джеффертону в надежде, что обретет с ним семейный покой.

Ивонна описала последний отчаянный вечер, когда она сбежала от Стивена и во всем призналась Форбсу.

— Видите ли, — добавила она, — даже в ту ночь я сомневалась в том, что мне стоит выходить замуж за Форбса. Но он успокоил меня, сказав, что все будет хорошо. Он дал мне понять, что у него разобьется сердце, если я уйду от него. И так я согласилась. Какая польза от того, что у всех будут разбитые сердца? — сдерживая слезы, закончила Ивонна.

Затем Стивен Колдер сказал:

— Жаль, что твой художник дал тебе уйти. Я знаю тип таких людей. И, исходя из того, что ты говорила об успехе, который пришел к нему в последние годы, у меня нет сомнений, что это человек, в душе которого горит пламень гения. Но эти люди всегда опасны для женской любви. Можно привести примеры из жизни великих художников! Я могу назвать вам дюжину. Гойя, например. Он первый приходит на ум. Он поставил свое искусство выше семьи, бросил жену и детей. Возможно, он был прав. Есть и другие люди, не художники, которые верят, что профессия более важна, чем женитьба. Я не могу с этим согласиться. Если бы женщина, которую я полюбил, была бы свободна, я бы поставил ее превыше всего. Но эту проблему каждый решает для себя сам. Никто не может сказать, что ваш художник бросил вас. Он был честным до конца. Но он причинил вам сильную боль.

— Но он и себе тоже причинил боль. Я знаю это!

— Значит, он навредил и себе, моя дорогая. Он мог бы на вас жениться.

— Я должна была ждать его. Теперь я знаю это.

— Просто быть мудрой после того, как все произошло. Но вполне возможно, что вам пришлось бы ждать годы и годы, пока он добился бы признания. Ему повезло, а вам нет, потому что у вас было меньше терпения. Задумайтесь. Я не обвиняю вас в том, что вы стремились обрести в жизни опору. Наоборот, я восхищаюсь силой вашего характера, тем, что вы порвали с человеком, которого так любили.

— Значит, вы не можете назвать меня малодушной?

Полковник ответил на этот жалобный вопрос улыбкой:

— Нельзя назвать малодушной девушку, которая хотела сохранить свою добродетель.

— Но я не должна была выходить замуж за Форбса. Не только потому, что Стивен быстро добился успеха и мог бы жениться на мне, но и потому, что я не могу дать Форбсу ощущения полного счастья.

Колдер посмотрел на немного наклоненную красивую молодую голову с жалостью и нежностью.

— Дитя мое, Форбс — человек, который может сам позаботиться о себе, и он более удовлетворен сам собой, чем вы. И только вы испытываете затруднения.

В глазах Ивонны застыла безысходность.

— Я даже и не пытаюсь уже рисовать, а Стивен говорил, что я, должно быть, стану хорошим художником. Кажется, все потеряно. О, я не знаю… — внезапно закончила Ивонна, качая головой из стороны в сторону.

— Ваша большая ошибка, — сказал Стивен, — в том, что вы не отказались от договоренности с Форбсом Джеффертоном после последнего разговора с художником. Вы были вполне уверены той ночью, что по-прежнему любите его. Свадьба, которая состоялась только потому, что на вас не мог жениться ваш друг, не может удовлетворить девушку вашего темперамента.

— Если бы Форбс не был таким хорошим, я могла бы принести ему извинения и вернуться к Стивену. Я надеюсь все еще, что он относится ко мне так же, как я к нему. Мне так хочется повидаться с ним. О, я хочу поехать домой!

Колдер покачал головой и поджал губы.

— О, вы, женщины! Какой ошибочный аргумент. Я слышал это так часто: «Должно быть, было бы проще, если бы мой муж не был таким хорошим человеком, тогда я бы ушла от него…» Как не стыдно!

Ивонна многозначительно хмыкнула и закусила губу.

— Теперь вы видите, насколько я глупа!

— Я не считаю, что вы глупы. Я думаю, что вы очень добры и милы. Но вам следовало бы быть более рассудительной. Мир был бы жалким местом, если бы мы позволили нашим собственным заблуждениям руководить нами. И величайшая из всех ошибок — представлять себе, что можно исправить одну ошибку, сделав другую. Вы бы почувствовали себя более несчастной, если бы сейчас ушли от Форбса к своему художнику. Я не сомневаюсь, он встретил бы вас с восторгом. И в своем сегодняшнем положении предложил бы вам развестись с мужем, и сам женился бы на вас. Но вам пришлось бы пройти через ад, чтобы обрести свободу. Такой же ад был бы уготован и Форбсу. Это не устроило бы вас, Ивонна, не так ли?

Ивонна слушала Колдера. Ее сосредоточенный взгляд остановился на нем. Как будто все ее существо зависело от его слов. В этой полутьме ей казалось, что сам Стивен смотрел через оправу очков: полунежно, полудружески. Сердце Ивонны терзалось в страшных муках. Но слова полковника, казалось, придавали ей странную новую силу, ощущение мира после бури. Потому что перед ней сидел не пламенный эгоист, а мужчина без предубеждений, человек твердых убеждений, отличный психолог, доктор, который мог излечить не только тело, но и душу. Когда Колдер закончил говорить, Ивонна сделала глубокий-глубокий вдох. Она чувствовала себя, как будто она тонула и опять попала на воздух.

— Вы совершенно правы, — ответила она. — Это бы меня не успокоило. Все, что вы мне сказали — это правда. Я должна быть вам благодарна, мне не на что жаловаться. Я буду продолжать пытаться сделать Форбса счастливым. Я буду. И перестану тужить о Стивене и прежней жизни. У меня это получится.

Стивен Колдер на мгновение замолчал. Он думал: «Она, как малое дитя, просящее прощения. Она довольно мужественна, но она основательно запуталась и в отчаянии. Бедное, замечательное, маленькое существо».

Стивен ощутил не подчинявшееся его сознанию желание обнять Ивонну, погладить ее. Как когда-то он обнимал Лору, гладил ее, а она все плакала и плакала. Как и Ивонна, она была доброй и честной. И никакой вины за ней не было. Как и Ивонна, она страдала от собственной порядочности. Бедная Ивонна!

И Колдер прервал свой внутренний монолог, обратясь к Ивонне:

— Я знаю, что вам немного поможет. Не надо лелеять мечты о художнике. И не надо хранить тайную веру в то, что он и ваше прошлое было более замечательным, чем ваше настоящее с Форбсом. Насколько я знаю этих художников, особенно гениальных, они причиняют много страданий своим близким. Вас извела бы ревность. Вы никогда бы не чувствовали себя в безопасности. И никогда не были бы первой в его душе, потому что его искусство всегда будет для него на первом месте. В любом случае у вас была бы с ним суровая жизнь. С Форбсом же просто. И он балует вас. Делитесь со мной иногда. Достаньте свои краски. Рисуйте. Будьте доброжелательной и заботливой, смотрите на жизнь проще. Все идет не так, как вам хотелось бы. Делитесь всеми своими сомнениями — пока не научитесь говорить о Стивене Байсте спокойно, а не падать в обморок при его имени или при встрече с кем-нибудь в таких же, как у него, очках.

Колдер улыбался, придерживая очки рукой. Ивонна тоже улыбалась и даже попыталась засмеяться.

— Не смешите меня, — сказала она жалобным тоном.

— О, но я хочу слышать, как вы смеетесь. И я хочу, чтобы в конце празднества вам было лучше, чем в его начале.

— Я буду. Вы были так добры ко мне. Я не могу выразить, как много вы для меня сделали. С вами я стала сама собой.

— Не об этом ли я вам и говорил? Перестаньте мучить себя воспоминаниями. Посмотрите на ваши проблемы со стороны. Не пытайтесь играть какую-то роль, а ведите себя естественно.

— Но я не смогу быть всегда откровенной с собой или с Форбсом. Я не смогу ему рассказать о том, о чем рассказала вам. Не могу дать ему почувствовать, как я здесь иногда несчастна.

— Хорошо. Приходите ко мне. Мы сможем обо всем поговорить. Я буду рядом, если в этом будет необходимость.

Глаза Ивонны сверкнули.

— Спасибо, огромное спасибо. Это просто замечательно, что вы здесь, полковник Колдер. Я уверена, что теперь все станет по-другому. Вы просто прелестны.

— Дитя мое, я просто старый доктор, не имеющий никаких творческих наклонностей, как и Форбс. Я люблю работу, гольф и хорошие шары. Очень материалистичен. Конечно, больше, чем он, видел жизнь и знаю немного больше, что происходит в сердце мужчины и женщины. Я привык иметь хорошую репутацию, я немного разбираюсь в живописи. У меня был брат, который прекрасно рисовал. Я, кажется, положил пару его набросков в чемодан. Я взял их с собой, чтобы повесить в своей квартирке. Вы скажете о них свое мнение. Я посмотрю на ваши и тоже критически оценю их.

— О! — воскликнула Ивонна. — Это будет весело.

— Что же касается моего имени… Забудьте, что я Стивен. Называйте меня Док. Меня все так называли в Индии.

— Спасибо, Док. Я так благодарна.

Колдер помог Ивонне встать.

— Может быть, я стар, чтобы быть вашим отцом, но ваш муж начнет искать свой револьвер, если я тут же не приведу вас назад. А то будет скандал, деточка. Вы понимаете это? Я не провел в Фэйде еще и двадцати четырех часов, а уже позволил прекрасному созданию бросить тень на мою репутацию.

Ивонна засмеялась. Стивен Колдер услышал в ее голосе беззаботность. Он положил руку ей на плечо.

— Пойдемте, я хочу посмотреть, как вы танцуете со своим прекрасным мужем. И хватит бесполезных сожалений и самокопаний. Док — отныне ваш отец-исповедник.

— Док — новый и замечательный друг, — сказала Ивонна и добавила: — О, вы так похожи на Стивена. Это невероятно.

— Это вы — нечто невероятное и удивительное. И очень красивая, любому способны вскружить голову. Вы опасны. Вас следовало бы держать на цепи.

Медленно они возвращались в клуб. Ивонна чувствовала себя как бы заново родившейся. Все ее былые тяжелые чувства были забыты. На душе было легко и радостно. Ощущение постоянного присутствия Стивена Байста осталось (ощущение, которое не уйдет, пока она жива), но оно больше не причиняло ей боли. Он был здесь. Ивонне, казалось, что дух того Стивена вселился в седоволосого стареющего доктора, и она была спокойна.

Когда они вошли в клуб, Ивонна подошла прямо к Форбсу и протянула ему руку.

— Потанцуй со мной!

Форбс встал из-за стола.

— Здравствуй, дорогая. Где ты была? Я видел, как ты ушла с доктором. Я решил, что ты плохо себя чувствуешь, и он повел тебя домой.

— О, Боже, нет! Я хочу, чтобы ты знал первым: я чувствую себя прекрасно. Мы просто разговаривали. И все. Мы сидели на берегу озера.

Форбс выглядел оживленным. Он был искренне рад видеть Ивонну здоровой. Во время танца она прижалась к Форбсу поближе и прошептала:

— Спасибо тебе за прекрасный день рождения, дорогой мой!

Форбс был несколько удивлен внезапным порывом ее нежности и поблагодарил ее. Он подумал, что никогда не видел ее такой красивой.

В ней было много очарования. А совсем недавно она была так изнурена, подавлена. Форбс крепко обнял свою жену.

— Рад, что тебе нравится, любимая. Я думаю, что получился прекрасный вечер. Колдер — славный парень. Правда?

— Очень, — сказала Ивонна со вздохом.

Когда вечер подошел к концу и они вернулись в свою квартиру, Ивонна все еще ощущала благотворное воздействие своего разговора с доктором. Еще она испытывала необычайную теплоту и благодарность по отношению к Форбсу, который по своей простой, отчасти слепой натуре давал ей все, что было в его силах. Новая и безотлагательная идея посетила ее. И она разрасталась все больше и больше. Когда Ивонна была уже в постели, Форбс, по привычке, сидел на краю кровати и разговаривал с ней, докуривая последнюю сигару.

Было уже около двух часов ночи. Форбс выключил вентилятор на потолке. В окна дул прохладный ветер пустыни. Температура снизилась. Но все равно было жарко. Ивонна лежала без одежды, только тонкая ночная рубашка покрывала ее прекрасное тело. Ее каштановые волосы были распущены и лежали на подушке, как шелковый веер. Ее взгляд был загадочным, непонятным Форбсу. Он подумал, что Ивонна выглядит необычайно красивой и счастливой. Форбс затушил сигарету и склонился над ней.

— Дорогая, — он слегка коснулся губами ее уха.

Ее обнаженные гладкие руки обвили его шею. Ивонна прошептала быстро, серьезно:

— Форбс, дорогой, мы ждали достаточно долго, слишком долго. Я хочу ребенка, не правда ли это будет замечательно? Ты ведь тоже хочешь этого? На будущий год мы в любом случае поедем домой. Я могу поехать раньше к маме и родить дома. Все уже будет кончено, когда ты вернешься. О, Форбс!

Форбс был удивлен, немного встревожен и не мог сразу отказать ей. Он был во власти чего-то большего, чем эмоции. Он был втянут в шелковую паутину самой могущественной из всех вещей: в женское желание материнства. Ивонна заговорила опять, прижавшись к нему своей мягкой, полной щекой.

— О, Форбс, давай попробуем завести ребенка. Это так украсит нашу жизнь! Не заставляй меня ждать еще.

Ивонна была нежной, желанной и просящей. В этот момент в ее сердце не было места для Стивена. Только эхо всех советов, которые дал ей доктор, собственное искреннее желание сделать Форбса счастливым и искренняя вера в то, что ребенок сделает сильнее связь между ними и отгонит все воспоминания, связанные со Стивеном Байстом.

Форбс не ответил, но прижался к ней и страстно поцеловал в ее нежные, притягивающие губы. С чувством одержанной победы Ивонна дотянулась до выключателя и выключила настольную лампу. Комната погрузилась в темноту…

7

Накануне Рождества майору Джеффертону и его жене можно было только посочувствовать. Форбс был вынужден встречать это Рождество в одиночестве. Рано утром Ивонну забрали в Фэйдовскую больницу. Она была очень больна. Только два месяца назад она была в той же больнице и перенесла операцию, которая чуть не стоила ей жизни и чуть не лишила ее надежды вообще когда-нибудь стать матерью. Ивонна страстно желала иметь ребенка и верила в то, что это будет единственной серьезной целью в их с Форбсом жизни, которая сделает их ближе друг к другу и сотрет все ее сожаления о прошлом.

Форбс был внимателен, хотя и не хотел показывать, что волнуется. У них уже все было приготовлено для малыша. Но случилось несчастье — Ивонна не стала матерью. Она едва выжила и тяжело все пережила.

Ивонна выписалась из больницы совсем разбитой. Форбс получил отпуск и повез ее в Верхний Египет. Они провели десять дней в Луксоре, который Ивонна нашла неземным городом, красивым и романтичным, и умиротворяющим после суматохи огромного военного лагеря в пустыне.

Здесь Ивонна восстановила свои силы. Но после возвращения в лагерь она вновь почувствовала себя подавленной. Форбс делал все от него зависящее, но знал, что потерпел поражение в попытке вернуть ей уверенность в себе.

Ивонна уверовала, что ей не суждено иметь детей, что беременность всегда будет заканчиваться вот так — операцией. Это породило в ней комплекс неполноценности и отбило интерec к работе в Совете офицерских жен. Ее же успех у мужчин и вовсе стал ей невыносим.

Даже новая дружба и хорошие советы полковника Колдера не могли вернуть ей уверенность в себе. Она так и жила в состоянии подавленного смирения. Доктор посоветовал Форбсу не беспокоиться и объяснил состояние Ивонны последствиями операции и потери ребенка, которые со временем пройдут.

Но тут еще одно испытание.

У Ивонны случился третий приступ дизентерии и самый худший.

Форбс в Рождество не пошел ни на одну из вечеринок. Его жена была серьезно больна. В конце Дня Подарков, несмотря на соляные инъекции и все, что могли сделать доктора и медсестры, было опасение, что Ивонна умрет. Форбс, обычно спокойный и рассудительный, зная, что происходило в последние сорок восемь часов, с ненавистью смотрел на готовящихся к празднованию Рождества служащих и едва сдерживал проклятия. Он понимал, что может потерять свою жену. Он уже отправил телеграмму ее родителям и получил ответ, умоляющий не скрывать правду. Миссис Лэнг сообщала, что собирается вылететь к дочери.

В течение всех этих страшных дней доктор Колдер был источником силы не только для Форбса, которого он регулярно посещал, но и для самой Ивонны. Используя свое положение в больнице, Колдер мог сделать для нее очень много. Она лежала в отдельной палате, и самые критические часы Колдер проводил возле Ивонны, хотя и не был специалистом по ее болезни.

На Рождество, когда температура у Ивонны поднялась до критической отметки, она бредила и все время просила позвать Стивена.

Форбс сидел рядом с ней. Впервые за два года совместной жизни он вспомнил о дружбе Ивонны с художником Байстом и был сражен мыслью, что воспоминания о нем все еще владеют Ивонной.

Безмолвный и изнеможенный он присел на край ее кровати и, сложа руки, смотрел на жену. Ивонна была почти неузнаваема, мертвенно-бледная кожа туго вытягивалась над костями, ее лицо выглядело, как смертельная маска, губы потрескались и были бесцветными. Под ее большими, безумно горящими глазами зияли черные впадины. Ее взгляд непрерывно блуждал. Медсестра завязала сзади густые каштановые волосы Ивонны. Она мотала головой из стороны в сторону и стонала: «Стивен».

В это время полковник Колдер и Форбс были рядом с ней. Их взгляды встретились. И Колдер увидел глаза Форбса. Безнадежный, испуганный взгляд. Стивен пытался успокоить мужа Ивонны как только мог. Зная всю историю Ивонны, Колдер хорошо понимал, что испытывает в эти часы Форбс, когда Ивонна так близка к смерти и думает о другом.

Стивен Колдер взял жалкую тонкую руку Ивонны и пожал ее.

— Я здесь, Ивонна, моя дорогая, — сказал он мягко, — не беспокойся. Я сделаю все, что поможет тебе.

Затем с великолепной беззаботностью он улыбнулся Форбсу и добавил:

— Я должен извиниться, мой друг, за то, что она зовет меня, а не вас, но ей кажется, что я могу спасти ее. Вы знаете, у нее какая-то вера в меня.

Форбс пристально посмотрел на Колдера и, запинаясь, произнес:

— Зовет вас?

— Да, ведь меня зовут Стивен. Вы знаете это!

Форбс покраснел. Он выглядел растерянным и очень несчастным. Колдер видел, как сильно он страдал. Но в то же время Колдер почувствовал, что его объяснение было для Форбса большим облегчением, и подумал:

— Бедный малый! Она для него — все! А она все еще любит того, другого. Это сущий ад для них обоих!

Ивонна была очень молода, и, казалось, у нее не было сил, чтобы выдержать этот острый приступ. Это были, конечно, последствия другого несчастья. Бедная маленькая Ивонна, думал доктор. Если бы только она могла пройти через это и иметь ребенка, как многие другие девушки, все было бы по-другому. Это было ужасное зрелище. Выживет она или нет, она будет инвалидом на несколько месяцев, и это еще долгое время будет мешать ей завести ребенка. Ивонна сильно потеряла в весе за эти дни. Если все-таки этот кризис, который был послан ей Богом, минует, она будет должна… Стивен Колдер задумался. Форбс должен будет сразу же отправить ее домой. Колдер, который был близким другом Ивонны и хранил все ее тайны, знал, насколько выросла ее ненависть к Фэйду. Фэйд навсегда останется для нее местом, где она потеряла ребенка, и где подвергалась постоянным приступам дизентерии.

Колдер надеялся. На мгновение у него появилось сомнение в способности Форбса все понять в этой печальной истории правильно.

Форбс был хорошим парнем. Но он был лишен обаяния творческой личности и слишком склонен воспринимать посланный ему судьбой подарок — Ивонну и ее любовь — как обыденное, само собой разумеющееся дело. Он никогда не сомневался до сего момента, когда Ивонна начала звать Стивена, и это ввергло его в подозрения. Внешне Ивонна выглядела привязанной к мужу и любящей женой, и он принял ее любовь, не вникая глубоко в то, что происходит. Это было вполне в стиле Форбса.

Полковник Колдер понимал, что творится в душе Ивонны, знал, как она страдает в течение двух последних месяцев болезни, чувствовал ее депрессию. Ивонна уже начала немного рисовать, чтобы порадовать его, но скоро она оставила это занятие и убрала холсты и кисти в саквояж. Однажды она получила письмо, которое ее сильно огорчило. Колдер тихо проклинал его автора. Письмо было от бывшей подруги Марджори Шо. После долгого молчания Марджори написала, что помолвлена со студентом-медиком на год или два моложе ее. Они надеются пожениться, как только он получит свою степень. Марджори думала, что Ивонна обрадуется, узнав, как она счастлива. В то же время она писала Ивонне, что почти совсем не видит Стивена Байста, которому сейчас во всем сопутствует успех. Чтобы «развлечь» Ивонну, Марджори сообщила, что имя Стивена часто упоминается с именем одной светской дамы, портрет которой он сейчас рисует и что, судя по слухам, он привязан к этой даме так же крепко, как когда-то к Ивонне.

Это письмо показалось Колдеру очень тупым и довольно злобным. Конечно же, Марджори добилась желаемого. Письмо пришло к Ивонне сразу же после того, как она выписалась из больницы после операции. В ее тяжелом состоянии и мрачном состоянии духа вряд ли нужны были новости подобного плана. Казалось, это дошло до самого ее сердца — и сломало ту философию, которую Ивонна уже выработала, и жить с которой ей было проще. Она все рассказала об этом Стивену Колдеру.

— Мне ни к чему об этом беспокоиться, — сказала она и ухмыльнулась, — но мне обидно, что Стивен ведет такую жизнь. Я думаю, что эта женщина преследовала его. Он чертовски привлекателен.

Это было все, что она сказала. Затем она развернула письмо Марджори и добавила:

— Я не удивлена, что Марджори выходит замуж за парня, который моложе ее. Она любит командовать людьми. Я рада, что она нашла счастье. Я знаю, что она была в отчаянии, когда я покинула Лондон. Она тоже была влюблена в Стивена.

Полковник Колдер тихо воскликнул:

— О, чертов Стивен!

Он почувствовал яростную антипатию к молодому художнику, которого он не знал и не хотел бы с ним знаться. А что если все эти желания и страсти прекратятся, прекратятся смертью бедной маленькой Ивонны. Она выглядела очень плохо, когда они сидели возле нее с Форбсом.

Полковник Колдер не мог не думать о Ивонне и за Рождественским ужином, который он разделил с несчастным Форбсом. Колдер удивительно сильно привязался к этой молодой несчастной семье. И, стоя возле умирающей Ивонны, он все время думал о своей Лоре. Неужели и это бедное милое дитя уйдет вслед за ней и растворится в страшной тишине, назад из которой никто не возвращается.

Форбс впервые за время службы не встретился в этот торжественный день со своими друзьями. Друзья все поняли правильно и от души сочувствовали майору. Супруги Кинтелы взяли его под свою опеку. Брауни играла роль матери, суетилась вокруг него. Новость о плохом состоянии Ивонны омрачила души всех, кто знал ее. Ничего нельзя было сделать, кроме как успокаивать несчастного мужа, пытаться облегчить его страдания.

Был момент, когда Форбсу казалось, что все уже кончено. И вызови он сейчас мать Ивонны, она уже не застанет дочь живой. Ивонна была в полусознании и совсем затихшей. Медицина сделала все, что могла: переливание крови, кислородная подушка. Но ничего не помогало.

Форбс был в полном отчаянии, и ему предложили уйти. Ивонна, если к ней вернется сознание, не должна видеть его обезумевшее от несчастья лицо. Стивен Колдер остался.

Даже, когда он потерял женщину, которую любил, он не чувствовал себя таким взволнованным, как сейчас, в этой маленькой больничной палате. Ставни были закрыты и защищали комнату от безжалостно ярких солнечных лучей. В тусклом свете лицо Ивонны казалось серым. Ее глаза глубоко впали. Она уже не принимала со вчерашнего дня никакого питания и даже воду. Пульс едва прослушивался.

Стивен Колдер держал руку Ивонны в своих сильных и теплых руках, его взволнованные глаза смотрели из-за роговой оправы.

Недавно он проконсультировался с двумя самыми толковыми врачами больницы. Они были уверены, что больше ничего нельзя сделать. Вопрос был только в том, когда именно остановится ее сердце.

Вдруг Ивонна открыла глаза. Она что-то прошептала. Колдер нагнулся над ней.

— Да, что случилось, дорогая?

Потрескавшиеся губы с болезненно голубоватым оттенком прошептали имя: «Стивен».

Колдер благодарил Бога за то, что рядом не было Форбса. Затем он взял инициативу в свои руки. Он приподнял каштановую голову Ивонны и очень осторожно дотронулся губами до ее лба. Он заговорил так, как будто бы говорил с Лорой, своей единственной любимой женщиной. Колдер сказал:

— Да, моя дорогая… моя дорогая… Я здесь. Ты слышишь меня, Ивонна? Это Стивен говорит с тобой. Я здесь.

В ее глазах не было никакой жизни. Ее дыхание стало тяжелым, прерывистым, как будто что-то мешало ей дышать.

— Стивен, я хочу тебя видеть, — вновь сказала она.

Колдер еще ближе прижался к Ивонне.

— Я здесь, моя дорогая Ивонна. Я здесь. Тебе нужно отдохнуть. Попробуй уснуть. О, моя дорогая, попробуй. Не отчаивайся! Держись! Пожалуйста, мое дорогое дитя, держись.

Колдеру показалось, что его слова дошли до ее сознания. Ивонна сделала длинный вдох. Она расслабилась в его руках.

— О, Стивен, дорогой. Я так хотела тебя видеть.

Сострадание Колдера вызвало ответную реакцию. Ивонна отозвалась на его сочувствие к ней. С бесконечным желанием спасти ее, помочь ей, вырвать ее из самих челюстей смерти, он продолжал делать то, что наметил. Но это было очень сложно.

— Я тоже хотел увидеть тебя, моя дорогая, — сказал Стивен над самым ухом Ивонны, молясь про себя о том, чтобы сейчас никто не вошел в комнату, а то они могут неправильно понять действия старого офицера-медика.

Слова Колдера, казалось, дошли до сознания Ивонны и успокоили ее. Жалкое тонкое тело стало совершенно влажным. Полковник положил ее голову на подушку и увидел, как на ее щеках появляется оттенок цвета. Даже ее губы неожиданно стали набирать красноту. И она улыбнулась. Это была душераздирающая улыбка, которую Стивен Колдер никогда не забудет. Ивонна сделала еще один глубокий вдох и прошептала:

— О, дорогой, дорогой Стивен, останься со мной.

— Я останусь, — сказал Колдер. — Поспи. Обещай мне, что ты заснешь. Спи… Спи, Ивонна…

Колдер все повторял и повторял эти слова, успокаивал Ивонну, гладил ее волосы. Ее пальцы слабо обхватили его руку. Она опять заговорила.

— Как… чудесно! — прошептала Ивонна. Больше она ничего не сказала. Закрыла глаза.

Стивен смотрел на ее веки в голубых прожилках вен, на черные шелковистые ресницы, покоившиеся на впалых щеках. Им овладел внезапный страх, и он решил проверить ее пульс. И вдруг его сердце забилось от огромного облегчения. Пульс стал сильнее, определенно сильнее, чем минуту назад. Ивонна уснула. Бедное, несчастное дитя, подумал полковник. Его обман удался. Она приняла его за того, другого Стивена. Ивонна спала, держась за его руку.

Тогда Стивен Колдер понял, что она будет жить. Открылась дверь, в комнату вошла сиделка. Колдер знаком руки подозвал ее поближе. Сиделка посмотрела на Ивонну и тоже приложила пальцы к ее тонкому запястью. И вдруг удивленно и вместе с тем радостно прошептала:

— Ей лучше. А, полковник, какое чудо… ей лучше…

В ту ночь Форбс Джеффертон тоже поверил, что Ивонна будет жить. Однако, она все еще была в критическом состоянии и только спустя неделю Форбс окончательно уверился в том, что Ивонна не покинет его навсегда.

Весь Фэйд был взбудоражен этой новостью. Все поздравляли майора Джеффертона. Подробностей, судя по всему, никто не знал, но все говорили только о том, что маленькая миссис Джеффертон выкарабкалась из кризиса. Как считала одна из дам, супруга генерала Борна, Бог услышал их молитвы. Кэтрин Борн, женщина глубоко религиозная, все тревожные дни Рождества, когда жизнь ее юной подруги Ивонны висела на волоске, проводила в церкви — брала своих друзей молиться вместе с ней. Все радовались доброму известию. К концу рождественских каникул Форбс снова приступил к выполнению своих обязанностей по службе. Он чувствовал большой подъем, с него спало то ужасное напряжение и тревога, которые изводили его с той самой ночи, когда Ивонна попала в больницу. Но во всем Фэйде только двое знали всю правду об этом кризисе, когда душа Ивонны находилась между жизнью и смертью. Стивен Колдер молчал до тех пор, пока Ивонна сама не завела разговор на эту тему.

Это произошло десять дней спустя. После того, как кризис был преодолен, состояние больной быстро улучшалось. Она уже могла сидеть и есть нормальную пищу. Ивонна была еще совсем прозрачной, с ввалившимися глазами, но начала проявлять интерес к жизни. В тот вечер, когда полковник Колдер курил сигарету, сидя у ее постели, она решилась на серьезный разговор.

— Это вы спасли мою жизнь, доктор, правда? Я знаю, что это вы…

Колдер улыбнулся.

— Какая разница, кто ваш спаситель. Ваше дело поскорей поправляться. Больше от вас ничего не нужно.

— Но я хочу знать, — настаивала Ивонна.

— Что знать, капризный вы ребенок?

— Знать, что вы такого сделали — что говорили — что так помогло мне. Ведь я чуть не умерла, правда?

— Правда.

— И вы все время были со мной. Форбс тоже был около меня, но недолго, он словно испарился куда-то, я перестала его видеть. Все представлялось мне ужасно смутно, вроде повторяющегося кошмара.

Полковник Колдер приподнял одну бровь.

— Это мое лицо представлялось вам кошмаром, милочка.

— Ах, доктор, дорогой, не надо шутить. Я хочу знать… — Ивонна осеклась и умоляюще протянула к нему руку.

Колдер снял свои роговые очки тем жестом, который так напоминал ей Стивена Байста. Ивонна смотрела, как он протирает стекла, как закладывает за уши изогнутые дужки. Неожиданно для себя она заметила, что Стивен Колдер выглядел уставшим, постаревшим, что в его волосах прибавилось седины. Ивонна была всей душой преданна ему — и не только потому, что доктор напоминал Стивена, а потому что относился к ней с теплотой и пониманием.

С того памятного дня рождения, когда Ивонна с большими надеждами решилась строить семью с Форбсом и стать матерью, жизнь повернулась к ней не самой радужной стороной.

Казалось, все пошло не так, как надо. Начать с того, что она вообще плохо чувствовала себя на новом месте. Здесь надо было быть сильной, и Форбсу, с его любовью к спорту и к общественной жизни приходилось нелегко с женой, которая большую часть времени проводила в постели. Он был очень терпелив с ней, внимателен. Но настоящую Ивонну знал один только доктор, и только в его присутствии она ощущала себя прежней Ивонной.

Ивонна снова протянула к нему руку. На этот раз он взял ее и стал поглаживать длинные пальцы.

— А вы упрямая, — сказал Стивен Колдер.

В ее глазах появилась нежность.

— Как-то раз я приняла вас за Стивена, да? Я слышала свой голос, зовущий его. Я ничего не могла с собой поделать — мне показалось, что он пришел ко мне, и я уснула в его объятиях. Это спасло меня. Я это помню. Когда я проснулась, мне сказали, что дела мои пошли лучше. Но я поняла, что это был не Стивен. Это были вы, правда?

Вдруг доктор смутился и рассмеялся.

— Ну — в общем, да — я так и подумал, что вы приняли меня за своего художника.

Ивонна кивнула и откинула голову на подушку, с отрешенным видом глядя в потолок.

— Спасибо вам, дорогой доктор. Вы всегда так хорошо относились ко мне. Спасибо вам за все.

— Не стоит, милочка. Признаюсь, вы здорово напугали меня.

— А я-то думала, что это Стивен, — Ивонна глубоко вздохнула. — Это на ваших руках я тогда уснула. Как вы терпеливы были со мной.

— Ерунда, — сказал Колдер и сжал ее руку.

— Но это так, вы, наверное, утешали беднягу Форбса.

— Я делал все, что мог, но позвольте сказать вам, теперь, когда вы пошли на поправку, дитя мое, что этот молодой человек страшно переживал из-за вас. Он очень любит вас, знаете ли.

Ивонна вдруг погрустнела.

— Ах, да, я знаю.

— А один раз я был свидетелем того, как вы в его присутствии звали Стивена.

— Какой ужас! — вспыхнула Ивонна.

— Да, получилось очень неловко, но я сказал ему, что вы имели в виду меня, потому что верили, что я могу спасти вашу жизнь. Я наговорил ему какую-то чушь, вроде того, что я тоже Стивен. Это сработало.

Ивонна с трудом сглотнула. В ее глазах стояла глубокая печаль.

— Какой ужас! — снова повторила она, — как же это все сложно. Но как благородно с вашей стороны. Я в таком долгу перед вами.

— Мне не нужно благодарностей. Единственное, чего я хочу, это немного счастья для вас с Форбсом.

Ивонна обратила на него свои огромные прекрасные глаза с тем выражением тоски, которое он замечал и прежде, и которого страшился. Такой взгляд юного и прекрасного существа не предвещал ничего хорошего. Оставалось только сожалеть о том, что Ивонна была такой эмоциональной.

— Нельзя ли вам как-нибудь примириться с Форбсом, милочка? — неожиданно, почти умоляющим голосом спросил доктор. — Я понимаю ваши чувства, но Форбс отличный парень и…

— Ах, доктор! — перебила Ивонна и отняла свою руку. Ее губы чуть дрогнули. — Я все прекрасно понимаю. Форбс относится ко мне замечательно. Я так надеялась, что мы с ним поладим и все будет как нельзя лучше. Что говорить, в тот вечер после моего дня рождения я почти поверила, что снова влюблена в него. Я была готова отдать ему все. И отдала.

Колдер кивнул головой.

— Я знаю. Вы были на краю пропасти. Правда, ваши намерения были исключительно добрыми. Боюсь, что вся эта история с ребенком и ваша болезнь сломили вас.

Ивонна изо всех сил закусила нижнюю губу. Сейчас, когда она так ослабела, ее глаза часто были на мокром месте.

— Это все так ужасно, — прошептала она. — Наверное, теперь у меня вообще никогда не будет детей.

— Я уже говорил вам, вы ошибаетесь. У вас просто болезненное отношение к этому. Вы нездоровы. А когда тело болеет, разум тоже страдает от мрачных мыслей. Но вы поправитесь. Я понимаю, болезнь выбила вас из колеи. Но вы, слава Богу, живы и даже очень, и, если вы немного постараетесь, выздоровеете окончательно, окрепнете, и я не вижу никаких причин к тому, чтобы вам не попытаться снова родить — скажем, через полгода.

Ивонна покачала головой. Большие глаза смотрели обреченно.

— Я в это не верю.

— Это все из-за вашего нынешнего состояния, Ивонна. Подождите, когда поправитесь.

— Это не из-за моего здоровья. Это гораздо серьезнее. Я поняла, что не могу быть вместе с Форбсом. Просто не могу — и все. Я люблю его, как брата. А мысль о том, чтобы жить с ним, как с мужем вызывает во мне отвращение. Ах, доктор, что мне теперь делать?

Стивен Колдер не умел притворяться — он откровенно был озадачен. Он в самом деле не знал, что ответить на это.

«Она была слишком верна себе самой, — с иронией подумал он, — той, настоящей, которая любила Стивена Байста. Она дала увлечь себя в замужество. (Какая глупость со стороны Форбса жениться на ней). Время ничуть не улучшило положение, хотя общеизвестно, что время все лечит. Видимо, это касается не всех».

Ивонна не виделась со Стивеном Байстом и не получала о нем известий вот уже почти три года, но ее страсть к нему сейчас была даже сильней, чем раньше, и Стивен Колдер это знал.

Он загасил сигарету в пепельнице на столике у кровати и поджал губы.

— Не знаю, что и сказать вам на это, милочка. Все это представляется мне печальным и достойным сожаления. В этом я не вижу никаких перспектив. Но, поскольку вам, по-видимому, не суждено быть с тем, с кем бы вам хотелось быть, не лучше ли еще раз попытаться поладить с Форбсом?

Глаза Ивонны наполнились слезами.

— Вы же знаете, сколько раз я пыталась это сделать.

— Да, — с нежностью сказал доктор и похлопал ее по руке. — Ну, а сейчас я совсем не хочу, чтобы вы волновались. Вы у нас выздоравливающая. Вам не следует печалиться и беспокоиться. Поправляйтесь и ни о чем не думайте. Живите одним днем, если это требуется. Не мучайте себя ни прошлым, ни будущим. Все образуется. Так всегда бывает.

— Я не верю, что все образуется, — прошептала Ивонна сдавленным голосом и закрыла лицо руками.

Колдер молча покачал головой. И подумал: «Прости, Господи, мою душу. Будь я на десять лет моложе, клянусь, я бы схватил ее и бежал бы с ней, и сделал бы ее счастливой вместо Стивена Байста. Во многих отношениях она человек слабый, бесхарактерный. Однако, она внушает любовь — нельзя не любить бедную нежную Ивонну. Какого черта…»

Он как мог утешил несчастную, заверил, что она будет смотреть на многое не так мрачно, когда восстановит силы, и ушел.

Как обычно, в тот вечер после работы Ивонну пришел навестить Форбс. Он был в прекрасном настроении и, коротко справившись о ее здоровье, с гордостью сообщил, что ему дали исключительно хорошую аттестацию. Еще он имел разговор с Алистиром Борном, своим начальником, генералом. И, как выяснилось, все шансы были за то, что в марте его назначат на новую должность с перспективой повышения звания до подполковника.

Ивонна смотрела на его возбужденное, раскрасневшееся лицо и слушала его почти с материнским интересом. Она знала, что значат для Форбса успехи по службе.

— Ах, дорогой, я так рада за тебя!

— Да, это замечательно. Я еще не знаю, куда меня назначат. Сам генерал не знает. Во всяком случае, это будет штабная работа. Подполковник Джеффертон. Неплохо звучит, а, дорогая?

— Это звучит прекрасно.

— Во всяком случае, в марте мы возвращаемся в Англию. Потом, после отпуска, возможно, поедем в Германию.

Ивонна кивнула. Но ничего не сказала, сложив перед собой руки. После вспышки эмоций во время разговора со Стивеном Колдером она немного успокоилась. Сейчас она была равнодушна, словно все, что говорил ей Форбс, ее не касалось… как будто блестящая перспектива получить звание подполковника касалась только его одного, а она была здесь как бы ни при чем. Взгляд Ивонны блуждал по комнате, полной цветов. Ее друзья в Фэйде были так добры к ней — люди, вроде Брауни, каждый день навещали ее, кто приносил розы, кто газеты, кто книгу — все с готовностью делились последними сплетнями. Погода стояла в те дни прекрасная. Голубое небо, яркое солнце, прохладные ночи. И все же она была очень далека от этих мест — и от самого Форбса. Как будто во время ее болезни у нее внутри что-то умерло, и осталась одна пустая оболочка. Но осталось еще и острое чувство тоски, унять которое было невозможно. Через некоторое время Форбс прекратил свою болтовню и повнимательнее присмотрелся к своей жене. Ее вид в эти дни вызывал в нем тревогу. Она так похудела и побледнела. Густые каштановые волосы поредели, утратили свой блеск. От болезни Ивонна повзрослела — сейчас это была изможденная молодая женщина, а не прежняя сияющая юная девушка. Она всегда будет красивой, думал Форбс. Но сегодня его не на шутку встревожило новое настроение, исходившее от нее — явная апатия и полное равнодушие к каждому, сказанному им слову.

— Ты хорошо себя чувствуешь, дорогая? — спросил Форбс, — тебе сегодня не хуже?

— Нет, мне гораздо лучше, спасибо, дорогой.

Форбс подергал мочку своего уха.

— Мне сказали, что через неделю тебя можно будет забрать из больницы.

— Хорошо.

— Тогда ты быстро встанешь на ноги — тебе, наверное, так осточертела больница.

Ивонна молча кивнула, но подумала: «…Будет хуже в сто раз — пытаться начать с Форбсом новую жизнь… стараться сделать его счастливым, а самой при этом чувствовать отвращение к жизни. И почему доктор не дал мне тогда умереть. Я ни на что не гожусь… Я никого не в состоянии сделать счастливым… Все безнадежно!»

Ивонна почувствовала руку Форбса на своих руках и невольно съежилась от прикосновения его сильных пальцев. С какой бы симпатией она не относилась к нему, Форбс, с его крепким здоровьем, с его приподнятым настроением, с его веселым, трезвым взглядом на жизнь ужасно раздражал ее в ее нынешнем измученном, издерганном состоянии.

— Тебе не терпится снова вернуться ко мне, душечка? — пробормотал Форбс с любовным блеском в голубых глазах.

Она сглотнула комок в горле и, повернувшись к мужу, посмотрела на него честными глазами.

— Я хочу вернуться в Англию, Форбс. Я не выдержу в Фэйде еще три месяца. Египет угнетает меня. Здесь, в нашей квартире, столько воспоминаний… Я провела столько часов за вязаньем для малыша…

Ивонна поперхнулась и умолкла.

Форбс почувствовал ужасное смущение и жалость. Он склонился и коснулся губами ее щеки.

— Бедная моя, если бы ты знала, как мне жаль. Я понимаю, что ты пережила. Но доктор говорит, что у нас еще может быть ребенок, когда-нибудь.

Ивонна удивила его горячностью своего ответа:

— Нет, не будет. Никогда. Я знаю, что ничего не получится. И даже не хочу пытаться.

Это одновременно огорчило и озадачило Форбса. Но все же он сумел выдавить на своем лице улыбку. Его предупредили, что Ивонну нельзя огорчать.

— Во всяком случае, мы довольно долго не будем об этом думать, — сказал он весело. — Сначала ты должна поправиться.

— Отпусти меня домой, Форбс, — сказала Ивонна глухим голосом, — как только я буду в состоянии перенести поездку, посади меня на пароход — я хочу немного побыть с мамой, побыть подальше отсюда.

Форбс покрутил в руках трубку. Он был страшно разочарован. В этом году из-за частых болезней Ивонны он слишком часто оказывался один и так мечтал забрать ее обратно в их квартиру, начать с ней новую, нормальную жизнь. Конечно, если Ивонна уедет домой, они расстанутся всего на три месяца, потом они снова будут вместе. Форбс стал размышлять на эту тему и пришел к выводу, что, в конце концов, это даже и к лучшему… мать позаботится о ней, выходит… полная смена обстановки после трех лет пребывания в Египте пойдет ей только на пользу. Конечно, ни в коем случае нельзя подвергать ее риску еще раз перенести здесь дизентерию. Форбс повеселел и сказал:

— Хорошо, дорогая. Ты поедешь домой, как только я смогу посадить тебя на пароход. Я позвоню в агентство и попрошу билеты поприличнее. Тогда, к тому времени, когда срок моей службы здесь закончится, ты полностью придешь в себя, и, если мне дадут звание подполковника, мы вместе поедем в Германию.

Ивонна позволила мужу держать себя за руку и изливаться насчет того, какая райская жизнь ожидает их где-то на берегах Рейна. Но она почти не слушала его. Она ощущала только лишь огромное облегчение от того, что Форбс не стал спорить с ней и согласился отправить ее домой. В тот момент даже Стивен Байст не занимал ее мысли. Ивонна хотела вернуться в Лондон, в свою семью, в бедный старый дом в Хэмпстеде, почувствовать нежные поцелуи дождя на щеках, увидеть серое небо, весенние нарциссы в отцовском саду, бледные лица вместо смуглых. Она с радостью перенесла бы скудость и ограниченное питание, холод и туманы, если все это было в Англии. Она больше никогда не желала видеть Египет, а особенно Суэцкий канал. И еще, призналась себе Ивонна с угрызениями совести — она не желала больше и видеть Форбса, и, тем более, выполнять обязанности его жены.

Ей хотелось быть одной.

Голос Форбса прервал ее мысли.

— Ты прочитала письма, что я передал тебе утром? Ивонна с трудом вернулась к реальности.

— Да, одно было от моей мамы, другое — от твоей.

— Мама так хочет увидеть нас, — радостно сказал Форбс. — Тебе надо будет поехать к ней погостить. Вам вдвоем не будет скучно.

Ивонна закрыла глаза. В ее нынешнем состоянии ничто не представлялось ей более невыносимым, чем общество миссис Джеффертон. Бедная миссис Джеффертон! В эти дни она осталась совсем одна. В конце лета сестра Форбса Филиппа снова вышла замуж. За человека намного старше ее — вдовца с маленькой дочерью. Во время войны он служил вместе с ее мужем и до сих пор не вышел в отставку. Оба они были одиноки и казались прекрасной парой. Письма от Фил, которая сейчас была вместе с мужем и двумя детьми в Коломбо, дышали счастьем. Хоть один человек, наконец-то, решил свои проблемы. Ивонна задумалась. Она была рада этому, потому что всегда симпатизировала Фил и жалела ее.

Но миссис Джеффертон попала в тяжелое положение. Из-за участившихся приступов астмы она уже не была такой деятельной, как прежде. И сейчас, когда от нее уехали дочь и внук, была очень одинокой.

Ивонна понимала, что, когда вернется домой, должна поехать к своей свекрови.

Должна. Неужели всегда нужно подчиняться долгу? Неужели нельзя принадлежать только себе? Ивонна мысленно задавала себе эти, мучившие ее, вопросы, но продолжала делать вид, будто ее интересовали все планы, которые разворачивал перед ней Форбс в своей обычной оптимистической манере.

Часть третья

1

В тот февральский день у Стивена Байста пропало настроение писать. Освещение было неважное и становилось все хуже. Оно начало ухудшаться с полудня. Казалось, Лондон укрывается одеялом самого плотного тумана из всех, что он уже видел в этом году. Писать что-либо было совершенно бесполезно. Стивен вытер, кисти и швырнул их на стол. Той же тряпкой он вытер испачканные краской руки и обернулся к женщине, сидящей на небольшом возвышении в противоположном конце мастерской.

— Джулия, — сказал он, — освещение никуда не годится.

Женщина поднялась со стула, сладко потянулась и улыбнулась ему.

— И слава Богу. Давай подбросим поленьев в камин, сядем перед ним и не будем думать ни о работе, ни о чем, а только о нас двоих.

Стивен не ответил. Скривив губы, он повернулся к холсту, натянутому на мольберт, снял очки и пристально всмотрелся в нарисованные голову и плечи. Зрелище, судя по всему, вызвало у него приступ отвращения. И художник воскликнул:

— Ба, какая гадость!

К нему подошла женщина, встала рядом и привычным жестом положила руку ему на плечо.

— И совсем не гадость. Это божественно! В самом деле, Стивен, ты сегодня просто невыносим. Какая муха тебя укусила?

Он отшатнулся от женщины, словно прикосновение ее руки было ему неприятно.

— Не люблю халтуру. Первый твой портрет получился куда лучше… у него был класс… характер. Тебе он не понравился, потому что ты на нем такая, как есть. Но это, — Стивен указал на холст, — это не ты. Это хорошенькая женщина на десять лет моложе тебя. Я старался угодить тебе, но свою подпись не поставлю ни за что…

Стивен сделал жест, будто хочет сорвать полотно с мольберта и уничтожить его. Женщина коротко вскрикнула и удержала его руку.

— Стивен! Ты что… правда, ты сегодня в жутком настроении, и все время только и грубишь мне. Проклятье — я вовсе не так стара, как ты говоришь!

Стивен надел очки, повернулся и так пронзил ее безжалостным взглядом, что она поморщилась.

— Почему вы, женщины, так боитесь показать свой возраст. Ума не приложу. Я не перестану утверждать, что красота есть и в морщинах, и в седине. Так-то, дорогая моя. А вовсе не в этой ерунде, которой вы замазываете лицо и красите волосы. Все это только внушает жалость. Итак, это ты! Портрет женщины, которая не желает смотреть правде в глаза.

Накрашенное лицо Джулии вспыхнуло. Она бросила на Стивена сердитый взгляд, отошла к камину и поставила ногу на решетку.

— Ненавижу тебя таким, — проговорила она низким голосом.

Стивен вдруг почувствовал, что ненавидит ее в любом состоянии. Он ненавидел и самого себя за то, что у него не хватало храбрости еще несколько недель назад сказать ей, что охладел к ней… что любовь между ними кончилась. Откровенная жестокость, свойственная характеру Стивена, временами приходила в противоречие с жалостью, которую он испытывал ко всем, кто страдал. Внутренне же он понимал, что эта женщина по-своему привязана к нему. Пусть эта привязанность эгоистического свойства, лишенная каких бы то ни было духовных качеств, но это тоже любовь и ее нельзя грубо отвергать. Таким образом, Стивен оказался как бы в долгу у Джулии, и этот долг был довольно велик. Она ввела его в круг богатых женщин, он писал их портреты, мог требовать за портрет двести гиней — и получал их.

Правда, Стивен предпочел бы писать портреты тех женщин, у которых, к сожалению, не было столько денег. Но, утвердившись в положении известного портретиста, надо было поддерживать свою высокую репутацию, и Стивен уже не мог позволить себе раствориться в безвестности.

И все же, даже если принять во внимание все обстоятельства, он очень жалел о том, что на его пути встретилась Джулия Делимор.

Река скрылась в тумане. Лондон выглядел бесцветным и безлюдным. В студии было холодно, несмотря на огонь в большом камине, который представлял главную достопримечательность комнаты.

Стивен засунул руки в карманы и нахмурился.

У него появилась мысль сделать в работе перерыв, отказаться от новых двух заказов и поехать за границу. Год еще только начинался. На путешествие ему требовалось тридцать пять фунтов. Можно было бы совершить пеший поход по Испании. Он бы уговорил поехать с ним Ноэля Тернера. Стивен знал, что парень дошел до ручки, потому что его любимая сестра, как раз перед Рождеством вышла замуж. Мужа Эвелин звали Поль Севанич, он был родом из Югославии — славный парень, довольно известный скульптор, обаятельный человек, который сразу всем понравился. Но Ноэль, естественно, чувствовал отчуждение своей сестры. Да, он позвонит Ноэлю и предложит ему поездку в Испанию.

Затем надо избавиться от Джулии.

Мысли Стивена прервал ее голос.

— Не порти мне настроения, Стивен. Туман и без того действует на нервы. Иди сюда, сядь, отдохни.

Нехотя Стивен повернулся и сел рядом с Джулией у камина. Скосил один глаз на шелковое голубое платье.

— Ты замерзнешь с голыми плечами. Почему бы тебе не переодеться?

Холодные бирюзовые глаза женщины смягчились. Больше всего она любила Стивена именно таким: в вельветовых штанах, в свитере, со спутанными волосами, похожим на «работягу». За всю жизнь из всех мужчин самое глубокое чувство ей внушал Стивен Байст. Он никогда не принадлежал ей целиком. Джулия это знала. И это обстоятельство придавало особую остроту ее роману. В ее характере была такая чисто мужская черта, как страсть к охоте. Заполучить Стивена в качестве любовника было ее триумфом. Небогатый, как все художники, Стивен тратил деньги с такой же скоростью, как зарабатывал их. К тому же он прославился своей безудержной щедростью. Он устраивал для своих старых друзей роскошные праздники, а то, что ни один из нищих, но искренних художников, обращавшихся к нему за помощью, не уходил с пустыми руками, стало общеизвестным фактом.

Да, у Стивена не было больших капиталов, не было титула или поместья. Но Джулия Делимор с готовностью обменяла бы все, что ей принадлежало, на Стивена. Она была не прочь развестись, если бы он женился на ней. Но пока что Стивен недвусмысленно дал ей понять, что женитьба не входит в его планы.

Джулия придвинулась поближе к Стивену и обняла голыми руками его за шею. Оба запястья украшали бесценные драгоценности — на одном Джулия носила наручные часики с бриллиантом и изумрудом, которые сэр Уильям купил для нее в Париже, на другом — бриллиантовый браслет из знаменитой коллекции Делиморов. Бриллианты сверкали в ее ушах, а с бархатной ленточки, обвивавшей шею и скрывавшей ее недостатки, свисал чудесный старинный кулон. Выражение лица, обращенного с мольбой к Стивену, было трагическим.

— Неужели ты ни капельки не любишь меня, милый?

Машинально руки Стивена обхватили ее, но делал он это совершенно равнодушно.

— Может быть, чуть-чуть, но не так, как бы ты хотела, Джулия. Жаль, что ты никак не можешь этого понять.

Женщина прикусила губу.

— Какой ты жестокий.

— Я честный. Честность и жестокость очень часто идут рука об руку, дорогая. Это неизбежно.

Руки Джулии сильнее сжали шею Стивена.

— Но ты же знаешь, что я обожаю тебя и готова ради тебя всем пожертвовать.

Стивен слегка сжал ее талию ладонями и рассмеялся.

— Мне совсем не нужны твои жертвы.

Ярко-голубые глаза из-под накрашенных ресниц жгли его медленным огнем.

— Я молю Бога, чтобы они были тебе нужны.

— Но мне ничего не нужно.

— Почему ты так изменился? Когда-то ты был влюблен в меня.

Стивен нахмурился и беспокойно задвигался в круге, образованном ее руками.

— Джулия, милая… послушай! Все эти разговоры только расстраивают нас обоих. Мы столько раз обсуждали эту тему. Зачем повторять это снова и снова. Когда мы впервые встретились с тобой, ты очень привлекала меня, это правда. И мы очень хорошо проводили с тобой время. Я глубоко благодарен тебе за твое великодушие. Но я в самом начале предупредил тебя, что у меня нет серьезных намерений. Ведь я никогда не вводил тебя в заблуждение. Никогда не признавался тебе в любви.

Руки Джулии отпустили его шею. В эту минуту она выглядела старой, изможденной, бледной и только на щеках горели яркие пятна румян.

— Да, я знаю, ты никогда не признавался мне в любви. Я думаю, что ты никого не любишь, кроме себя самого. Ты самый отъявленный эгоист, какого мне приходилось встречать в жизни.

Стивен с облегчением вздохнул. Так-то лучше. Он предпочитал ссору признаниям в любви, которые вызвали бы в нем одно раздражение и даже тошноту. Его недолгое увлечение угасло. Вот и хорошо. Стивен постарался свести все к шутке.

— Ну, ну — а как насчет соринки в чужом глазу и бревна в своем? Разве наша маленькая Джулия не эгоистка? Вот она, здесь, наслаждается лондонской жизнью, в то время, как ее печальный супруг чахнет и страдает одышкой на горных вершинах.

Но он не дождался ответного смешка. Губы Джулии сжались в злую линию. Дрожащей рукой она зажгла сигарету и швырнула сгоревшую спичку в камин.

— Вилли может убираться к черту.

— Но, милая моя, ты все еще носишь его благородное имя вместе с его фамильными драгоценностями. Может, ты их тоже пошлешь вместе с ним к черту? — с издевкой спросил Стивен.

Джулия резко обернулась к нему.

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу выносить даже одного вида этого старого занудного идиота и что его титул, как и его драгоценности для меня ничего не стоят.

Стивен тоже закурил сигарету.

— Тогда, дорогая, избавляйся от него, как хочешь, но, прошу тебя, не надейся, что я предложу себя в качестве твоего четвертого мужа.

Быстрым, порывистым движением Джулия вынула изо рта сигарету и посмотрела на него горящими глазами.

— Ты еще никогда не вел себя так нагло.

— Прости, Джулия, — сказал Стивен усталым голосом, — право, я не хотел тебя обидеть. Мы так хорошо проводили с тобой время, еще раз повторяю: я тебе так благодарен, но…

— О, да! — перебила его Джулия, поднимая голос до истерических ноток, — ты всегда был со мной честен… ты всегда говорил, что не можешь полюбить меня и так далее, и тому подобное. Старая пластинка. Заезженная. Меня от нее тошнит.

Стивен пожал плечами с таким видом, словно намекал, что тут он бессилен. Джулия посмотрела на него долгим тяжелым взглядом.

— У тебя кто-то есть?

— Уверяю тебя, нет. Никого нет, и я не намерен никого заводить. От женщин одни только неприятности. Я отправляюсь в скором времени за границу с одним своим приятелем. Прошу тебя, Джулия, смотри на вещи философски. Мне бы не хотелось ссориться с тобой. Куда лучше, если мы останемся друзьями.

При этих словах он отвернулся от женщины, нахмурив брови. Какое право имела Джулия Делимор, известная своими похождениями, смотреть на него так, будто он нанес ей смертельный удар. Это не входило в правила игры. Своим поведением она внушала ему отвращение. Стивен всегда чутко относился к страданиям других, несмотря на обвинения Джулии в эгоизме.

— Друзьями! — Джулия произнесла это слово со смесью ненависти и горечи. Она сделала попытку овладеть собой. В ее планы не входило подвергать свою гордость слишком сильному унижению и впадать в постыдную слабость в тщетной попытке удержать мужчину, которого она, очевидно, уже потеряла. Джулия закурила другую сигарету. Ее руки дрожали, когда она положила свою маленькую золотую зажигалку обратно в сумочку. Потом она рассмеялась, и в ее смехе звенел металл.

— Какими же мы будем друзьями, Стивен? Чувствительными и поверяющими друг другу свои тайны, или же такими, которые раскланиваются на улице, говоря при этом: «заходи ко мне как-нибудь»… — Джулия опять рассмеялась.

— Мне жаль, что ты так это воспринимаешь, Джулия, — сказал Стивен низким голосом.

— А как ты хочешь, чтобы женщина воспринимала отказ? С воплем радости вроде: «я так на это надеялась»? В самом деле, Стивен, из какого теста ты сделан? По-видимому, у тебя камень в том месте, где должно быть сердце.

Стивен начал медленно покрываться краской. Что эта женщина знает о его сердце, подумал он с горечью. Разве она понимает, как он глубоко несчастлив? Просто он не мог ни с одной женщиной продолжать отношения, если огонь выгорал. И Стивен сказал:

— Давай не будем спорить, из чего сделано мое сердце. Мне было бы куда больше по душе, если бы ты сказала мне, что мы сможем остаться друзьями, и что ты согласна, чтобы я закончил твой портрет…

— …И дал звонок, чтобы опускали занавес, — закончила за него Джулия.

Ее грудь лихорадочно вздымалась. Потом она снова рассмеялась.

— Ну что ж. Это не имеет значения. Наверное, так и должно быть. Единственный мужчина, которого я полюбила по-настоящему… Видимо, за все нужно платить. Когда-то я тоже не слишком хорошо обходилась с теми мужчинами, которые любили меня, но которых не любила я.

— Разве я обходился с тобой плохо? — спросил Стивен с той неожиданной обезоруживающей улыбкой, которая смягчила его жесткое, изможденное лицо.

Джулия глубоко затянулась сигаретой.

— Да, я признаю, что ты никогда ничего мне не обещал. Между нами не было обмана. Но ты жесток. Иногда, даже когда мы занимались с тобой любовью, у меня появлялось странное ощущение, что ты равнодушен и далек от меня.

— Прости, — проговорил Стивен все тем же мягким голосом.

— А все дело в том, что ты все еще любишь ту девушку, Ивонну, которая вышла замуж за другого, правда?

Стивен отшатнулся, словно одно только слово «Ивонна» взломало стену равнодушия, на которую всегда жаловались Джулия и женщины до нее, терзая его за это. Вот уже почти три года он ничего не слышал о Ивонне. От близнецов Тернер, с которыми Ивонна изредка переписывалась, он знал только то, что она до сих пор на Ближнем Востоке. По-видимому, счастлива. Но ни Эвелин, ни Ноэль не получали от нее известий с прошлого лета. Стивен, стоя в своей студии и глядя поверх головы Джулии на небольшую картину маслом, изображающую гавань Дьеппа, которая висела на дальней стене, понимал, что Джулия права. Он никогда не был по-настоящему влюблен ни в кого, кроме Ивонны, и до сих пор любил ее. Один Бог знает, почему. Кроме красоты и странной и обольстительной смеси целомудрия и страсти, которую выдавали ее глаза, ее губы, у нее была масса недостатков. Слабая, нерешительная, беспомощная перед «ударами судьбы» — она предала свою сердечную любовь и свободу духа, не говоря уже об искусстве, ради преимуществ «удачного замужества». Нежное, но ни на что не пригодное существо — вот что такое Ивонна. Отнюдь не объект поклонения мужчины. И все же он боготворил ее.

Он все стоял, тупо глядя на маленькую картину, которую она отдала ему для выставки. Ивонна тогда сказала, что заберет ее обратно, как только вернется домой. Стивен знал, что не осмелится посмотреть назад, на противоположную стену мастерской, где в нише висела картина «La Femme Abandonee». Портрет Ивонны. Только он один видел ее такой.

Нет, мрачно поправил он себя, без всяких сомнений, Форбс Джеффертон тоже видел ее такой.

Почему, во имя чего Джулия решила назвать имя Ивонны и открыть дорогу ко всем прошлым воспоминаниям, о которых он в последнее время задумывался все реже, спрашивал себя Стивен, поддавшись внезапно нахлынувшему на него бессильному гневу.

А Джулия смотрела сейчас мимо него, прямо на портрет Ивонны.

— Она, видимо, поражала своей красотой. Никогда я не видела таких волос. У меня были волосы такого же цвета. Понимаешь? О, как противно стареть. Знаешь, что самое скверное, что ты сделал со мной, Стивен? Ты заставил меня осознать свой возраст.

С чувством, похожим на облегчение, Стивен отбросил воспоминания о Ивонне и снова обратился к Джулии Делимор. Он бросил сигарету, быстро обнял ее и поцеловал в макушку крашеных завитых волос.

— Не дури, Джулия. Ты дьявольски хороша и прекрасно об этом знаешь. Пусть твои волосы будут в серебре седины, но вместе с твоими бирюзовыми глазами они производят фурор.

В его объятиях Джулия позволила себе немного расслабиться, прижалась лицом к его плечу, наслаждаясь этим мгновением и сознавая с той горькой неизбежностью, с какой сознают неотвратимость смерти, что Стивен Байст никогда больше не будет ее любовником. Со сдавленным смехом Джулия сказала:

— Все правильно. Еще укажи мне мое законное место бабушки и передай мне вязанье. С тебя хватит.

Стивен еще раз поцеловал ее и по-дружески встряхнул.

— Сними это платье, давай попьем чаю. Потом я отвезу тебя домой. Тебе не следует задерживаться надолго. Туман станет совсем плотным.

Джулия на мгновение прильнула к нему.

— Я на самом деле любила тебя Стивен… по настоящему.

— Я этого не заслуживаю, — сказал Стивен. Он произнес те же смиренные слова, которые произносило бесчисленное множество мужчин в подобной ситуации. Но еще он прибавил: — У нас с тобой так много было хорошего, и я так тебе благодарен. Джулия, милая, прошу тебя, останемся друзьями.

Джулия отвернулась от него, чтобы он, не дай Бог, не увидел примечательного и во многих отношениях уникального зрелища слез, катящихся по ее накрашенным щекам. Джулия Делимор подумала: «Вот бы бедняга старый Вилли увидел меня сейчас, у него бы начался приступ, он бы скончался на месте. Что я за идиотка! Чем скорее я пройду через это, тем лучше».

Она подобрала тяжелые шелковые юбки своего старинного платья и грациозно пошла по мастерской к спальне, в которой переодевалась. Тыльной стороной ладони Джулия вытерла глаза и, обернувшись, сказала небрежным тоном через плечо:

— Пожалуй, я сейчас одену пальто и шляпу и ты, Стивен, сразу отвезешь меня домой. Я сейчас не в настроении для милых бесед. Что же касается портрета — безусловно, его надо закончить. Он очень хорош. Он добавит тебе еще больше славы, мой дорогой. Но я неделю-другую не буду позировать. Ты уезжаешь за границу, ты сам это только что сказал. А я поеду и вызволю Вилли с горных вершин и возьму его недели на две в Канны.

Стивен почувствовал невыразимую радость и нечто вроде настоящей благодарности — нечто вроде уважения к ней за то, как она приняла разрыв в их отношениях, и сказал:

— Вот и договорились. Мы оба немного отдохнем за границей, потом закончим портрет.

Дверь в спальню закрылась. Стивен остался один. Глубоко вздохнув, он подошел к камину, ткнул ногой полено — и по нему снова заиграли языки пламени. День пропал окончательно. Он чувствовал себя измотанным. Он знал, что Джулия будет одеваться, приводить в порядок лицо и прическу по крайней мере еще полчаса. Стивен подошел к телефону, стоящему на письменном столике в дальнем конце комнаты и набрал номер Ноэля Тернера. Ноэль оказался дома. После взаимных приветствий Стивен без предисловий предложил ему поехать в Испанию.

— Я хочу убраться из Лондона ко всем чертям. Как ты на это смотришь, Ноэль? Кроме всего прочего, меня уже до смерти тошнит рисовать хорошеньких женщин, я бы хотел писать андалузийскую природу. Мне рассказали о небольшом местечке близ Малаги — там, в деревушке Торремолинос есть замок в мавританском стиле, переделанный под пансион. В это время года, если не ошибаюсь, там цветут маки, а горы покрыты дикими ирисами. Ну что ты на это скажешь?

— Это похоже на сон. Я прокашлял все утро, мое горло забито туманом, — раздался жизнерадостный молодой голос Ноэля, — и я только и мечтаю о том, чтобы сесть на ослика и проехать по горам вместе с тобой, дорогой мой Стивен. Но я не смогу этого сделать ни на следующей неделе, ни через две. Твое предложение обрушилось на меня так внезапно. У меня есть работа, которую я должен закончить. Я освобожусь только в середине марта.

— Как жаль, — сказал Стивен.

— Знаешь, — продолжал Ноэль, — приходи часов в шесть, мы выпьем и обсудим это дело. Еще будет Эвелин с мужем.

— Кажется, я свободен, — неуверенно сказал Стивен.

— И если туман не будет слишком густым…

— Туман не помеха, — сказал Стивен. — Я могу дойти до тебя пешком.

— Между прочим, — добавил Ноэль равнодушным тоном, — я слышал, что Ивонна вернулась.

Стивен почувствовал, как напрягся всем телом. Глаза сузились. Второй раз за этот день при нем произносили вслух это имя. Поразительно! Но почему у него так сильно забилось сердце? Ивонна — это всего лишь одно имя… призрак прошлого, причем очень назойливый призрак, где бы он не возникал. Ивонна больше ничего не значила для него. И это навсегда.

Беззаботным тоном Стивен сказал:

— Это интересно. А что бравый майор с супругой получили назначение в Англию или только приехали в отпуск?

— Я сам с Ивонной не разговаривал, — сказал Ноэль, — с ней разговаривала Эви. Вчера вечером Ивонна звонила ей по телефону. Она здесь уже недели две, но ни с кем не виделась, потому что лежала в постели. Я слышал, что бедняжка очень больна. Более того, по словам Эви, она чуть не умерла.

Стивен Байст в этот момент почувствовал, что сердце как будто сжала холодная рука.

— А! И чем же она больна?

— Я не знаю. Наверное, Эви знает больше. Во всяком случае, Ивонна сейчас в Хэмпстеде, у родителей, а ее муж остался в Египте. Ее отправили домой одну по состоянию здоровья.

— О, — только и мог выговорить Стивен.

— Увидимся позже, старина, — сказал Ноэль и повесил трубку.

Стивен медленно положил трубку на аппарат. Он снял очки и тщательно протер стекла носовым платком. Ему казалось, что этим туманным днем в его мастерской разорвалась бомба и разрушила все, что его окружало, всю его благополучную и интересную жизнь, которую он создал вокруг себя с тех пор, как Ивонна ушла от него. Кругом он видел одни развалины. Нетронутым оставалось одно прошлое, оно поднялось и встало перед ним… неумолимое, безжалостное… и все потому, что Ивонна вернулась в Лондон. Ивонна была в своем старом доме. Боже мой, подумалось ему, он мог поднять сейчас телефонную трубку и услышать ее голос, если бы захотел, как это бывало сотни раз в прежние дни.

Ивонна одинока и больна. Он помнил ее пышущей здоровьем — сверкающие глаза, удивительная жизненная энергия, несмотря на хрупкое сложение — и не мог связать такие понятия, как Ивонна и опасная болезнь. Мысль об этом так растревожила Стивена, и ему тут же захотелось увидеть Ивонну. Но это, конечно, невозможно. Ивонна — замужняя дама, у нее уже есть уютное гнездышко. Вряд ли ей хочется нарушать свой покой. Что же до него — к чему подвергать себя пытке видеть Ивонну женой другого, потерянную навсегда.

В мастерскую вошла Джулия Делимор, одетая, как картинка с обложки «Вог», в соболином коротеньком жакете и кокетливой меховой шапочке, сдвинутой набок. Умело накрашенная, с улыбкой на алых губах, в сером свете февральского дня она легко могла бы сойти за двадцатипятилетнюю девушку.

— Я готова, — объявила Джулия.

Стивен с трудом оторвался от мыслей о Ивонне и усмехнулся.

— Выглядишь как всегда на миллион, милая. Дай мне пять минут, чтобы я переоделся в костюм, и тогда я смогу отвезти тебя домой, — сказал он.

— Давай поскорей, Стивен, — сказала Джулия с таким видом, будто ей не терпелось уехать.

Как только он вышел, Джулия сунула руки в соболиную муфточку и долго стояла, пристально вглядываясь в портрет Ивонны, на котором та была как живая.

2

— Может быть, в такой вечер тебе лучше посидеть дома, дорогая? — озабоченно спросила миссис Лэнг свою дочь.

Ивонна у себя в спальне надевала черное платье, которого ее мать раньше никогда не видела. Она купила его в Каире, это была французская модель из шерсти и тафты, с длинными рукавами, несколько напоминающая тунику. В нем Ивонна казалась очень худой и высокой. Матери, наблюдавшей за тем, как ее дочь одевается, было грустно. Она не узнавала свою дочь. Ивонна была как чужая. Казалось, она изменилась до неузнаваемости. И не то, чтобы внешне — Ивонна всегда была хрупкой — кроме того, за то короткое время, что она после Египта провела дома, в основном, в постели, за чтением, она стала выглядеть намного лучше. Даже каштановые волосы возвратили утраченный блеск. Но как сильно она отличалась от той юной девушки, покинувшей Англию почти три года тому назад! Только вчера родители Ивонны говорили о том, что редко теперь слышат ее смех, видят улыбку. Она казалась постоянно чем-то подавленной. Слишком тихая, слишком грустная для своего возраста. Правда, сейчас она замужняя женщина и, естественно, должна была повзрослеть, особенно после злополучного выкидыша и многочисленных болезней «в этом мерзком Египте», как выражалась миссис Лэнг. Но даже семейный врач, который тщательно обследовал Ивонну, не видел причин для такого подавленного состояния. Ивонна, по его мнению, могла бы уже и поправиться и повеселеть, ведь произошла полная смена обстановки и климата.

Миссис Лэнг оставалось только грустно догадываться, что замужество дочери оказалось не столь удачным, как на это надеялись. Раз или два она предприняла робкие попытки вытянуть из Ивонны, в чем причина ее грусти, но безуспешно. Ивонна рассказывала о своей жизни незначащими, ни к чему не обязывающими словами. Форбс, повторяла она, «такой милый». Она регулярно получала от него письма и так же регулярно отвечала ему. Через десять дней он должен был приехать домой. Накануне вечером Ивонна получила телеграмму, в которой извещалось о том, что Форбс на военном корабле отплыл из Порт-Саида и в конце недели будет в Ливерпуле. Он планировал сразу взять отпуск и уехать с Ивонной в Швейцарию, в горы. Ивонна должна прыгать от радости, думала миссис Лэнг. Но после этой телеграммы дочь загрустила еще больше, еще больше ушла в себя. Мать видела, что она часами лежит у себя в спальне, ничего не делая, как бы погруженная в какие-то мысли. Часто приходили письма от одного человека с Ближнего Востока (авиаконверты, как выяснила миссис Лэнг, были подписаны неким полковником Колдером). У нее возникли смутные подозрения: не завела ли Ивонна в Фэйде роман с этим человеком. Но эту неприятную мысль она быстро отогнала от себя. Ее дочь «не из таких», а полковник Колдер — это просто друг, пожилой человек, один из врачей, который выхаживал Ивонну.

Нет, на душевное состояние Ивонны, по-видимому, повлияла ее болезнь, потеря ребенка и последний приступ дизентерии.

С тех пор, как она приехала в Лондон, она ни с кем не виделась. Только один раз она сделала над собой усилие и съездила в Кемберли навестить свекровь. Вернувшись, она скупо рассказывала, что мать Форбса стала слаба здоровьем, но все еще держится и живет в ожидании сына. Она очень взволнована его повышением по службе. Уже было точно известно, что в апреле Форбса переводят в Германию на работу в штаб с временным присвоением звания подполковника. «Для миссис Джеффертон это предел мечтаний, — сказала Ивонна матери. — Джеффертоны всегда жили армией, в ней заключались все их интересы». Ивонна произнесла это таким тоном, что у миссис Лэнг уже не осталось сомнений в том, что жизнь Ивонны на армии не кончалась. Когда однажды вечером отец напрямик спросил, что она думает об армейской жизни, Ивонна ответила:

— Это идеальная жизнь для тех, кого в ней воспитали, и кому нравится дисциплина — тесное общение с сослуживцами, полное отсутствие художественных увлечений, постоянные передвижения с места на место. Я лично нахожу такую жизнь убийственной.

Супруги Лэнг обменялись взглядами и промолчали. Но оставшись ночью наедине с мужем, миссис Лэнг отважилась высказать мнение, что бедняжка Ивонна, судя по всему, не слишком-то счастлива в браке.

Мистер Лэнг отверг эту мысль. Он сказал, что дело всего лишь в состоянии здоровья дочери и что она станет совсем другой, как только немного окрепнет и сможет родить ребенка.

Миссис Лэнг сомневалась в этом. В первый и единственный раз, когда она заговорила с Ивонной о детях, ее дочь вдруг как-то странно побледнела и сказала:

— У меня больше никогда не будет детей. Это единственное, что я не могу дать Форбсу. Я это точно знаю…

Миссис Лэнг на это ничего не сказала и дала себе слово больше не изводить себя, а наслаждаться неожиданным возвращением своего единственного сокровища. Ее собственное здоровье в последние несколько месяцев сильно пошатнулось. Миссис Лэнг донимал диабет, и она прибавила в весе, что было ей противопоказано. Нанять прислугу за разумную плату было совершенно невозможно. На нее навалилось много тяжелой домашней работы и готовки, особенно, когда Ивонна была не в состоянии помочь ей. Однако с возвращением Ивонны финансовое положение миссис Лэнг несколько улучшилось. Форбс щедро снабжал Ивонну деньгами, и она настояла на том, чтобы самой оплачивать все свои расходы. Сейчас Лэнги нашли кухарку-норвежку, работу которой оплачивала Ивонна. Когда ее мать возразила, зачем, мол, им кухарка, если скоро приедет Форбс и заберет Ивонну в отпуск, а потом они уедут за границу, Ивонна ответила так, что снова вызвала у матери тревогу:

— Я могу и не поехать. Сейчас никто не знает, что может случиться. Давай наймем эту девушку-норвежку. Ты слишком много работаешь, мама, так нельзя.

Душечка Ивонна! Миссис Лэнг смотрела на нее любящими, преданными глазами; какая удивительно милая и возвышенно загадочная у нее дочь, которую она никогда не могла понять по-настоящему. Три года замужества и болезнь, по мнению миссис Лэнг, превратили ее в ангела. В ней совсем не осталось и следов эгоизма и равнодушия, которым она отличалась, когда изучала живопись. Сейчас все было наоборот, она постоянно заботилась о своих старых родителях.

Не раз миссис Лэнг связывала депрессию Ивонны со Стивеном Байстом. Насколько ей было известно, он навсегда ушел из жизни ее дочери. Однажды Ивонна вскользь упомянула о том, что разговаривала по телефону со своей старой подругой Эвелин Тернер и узнала, каких успехов добился Стивен. «Как это замечательно», — добавила Ивонна и больше ничего.

А сегодня Ивонна собралась в гости к близнецам Тернерам. Эвелин не терпелось познакомить ее со своим мужем-югославом, и она пригласила подругу в их старую квартиру в Глед-хау-гарденз, где все еще жил Ноэль.

— Я надеюсь, ты не собираешься возобновлять отношения со своей старой компанией, — рискнула заметить миссис Лэнг, на что Ивонна пожала плечами и ответила:

— Никакой компании не будет. Будут Ноэль и Эвелин с мужем. Это мои друзья. Эви все время, что я была за границей, писала мне письма.

Когда после полудня на Хэмпстед опустился туман, у миссис Лэнг появилась надежда, что Ивонна отложит свой визит. Но ближе к вечеру туман вместо того, чтобы сгущаться, как предсказывал прогноз, начал рассеиваться. Прошел сильный дождь, и видимость стала почти нормальной.

Ивонна решила быть респектабельной дамой и наняла машину, чтобы ехать к Ноэлю.

— Настоящая современная богатая замужняя дама, — посмеялась над ней мать.

Ивонна все с тем же непостижимым выражением усталости и апатии в огромных глазах слабо улыбнулась в ответ и сказала:

— Я никогда не тратила никаких денег. Наверное, на один вечер я могу позволить себе нанять машину.

Она уже закончила одеваться, подошла к гардеробу и вытащила меховой жакет — подарок к свадьбе. Ивонна довольно часто носила его в холодные зимы на Востоке, но хорошо следила за ним, и жакет все еще не потускнел и выглядел вполне прилично. Ивонна надела его и устало улыбнулась матери.

— Ты слишком беспокоишься обо мне, мама. Ничего со мной не случится. От простуды я не умру. В Египте тоже было не очень тепло, когда я уезжала оттуда. Когда начинает дуть ветер с пустыни, там очень холодно.

— Ну, хорошо, милая, береги себя. Ты вернешься к ужину?

— Если меня не уговорят остаться, тогда вернусь. Если задержусь, я позвоню вам.

В доме раздался звонок.

— Наверное, это твоя машина, — сказала миссис Лэнг. — Я крикну папе, что ты уже готова.

Ивонна отключила электрический обогреватель. Она скрывала от родителей, что сильно страдала от холода, не хотела их волновать. Если она иногда и вспоминала Египет, то только его солнце, больше ничего. Ей было очень хорошо у себя в комнате, почему — она и сама не знала. В красивой бело-голубой комнате, ни чуточки не изменившейся с тех пор, как она покинула ее. Ее родной дом. Лежа в кровати, имея уйму свободного времени, Ивонна перечитала все свои старые книги. Книги, любить которые научил ее Стивен. Сочинения Остин, Теккерея, Моргана и Спакенброук — любимые ими обоими. Чтение этих книг, так тесно связанных с теми временами, когда они со Стивеном любили друг друга, прослушивание старых пластинок на ее маленьком проигрывателе в углу, иногда вызывали у нее чувство глубокой ностальгии. Это было слишком острым напоминанием о том, что она потеряла. Иногда Ивонна против воли горько плакала — и запирала дверь на ключ, чтобы ненароком не вошла ее мать и не стала задавать ей вопросы.

И все же здесь она была по-своему счастлива — душа еще была неспокойна, но такого смятения, как в Фэйде не было. Прежняя жизнь казалась ей кошмаром. Читая жизнерадостные письма Форбса, в которых он сообщал о последних сплетнях, касающихся их общих друзей в Фэйде или жизни гарнизона, Ивонна испытывала невыразимое облегчение от того, что была далека от всего этого. Она не выносила такую жизнь. Она ни за что к ней не вернется. Впрочем, Египет больше не грозил ей. Но впереди предстояла точно такая же жизнь в армейском окружении, в Германии, с тем же Форбсом. Ивонне приходилось делать над собой огромное усилие, чтобы писать мужу доброжелательные письма.

Только в письмах своему верному другу Доку Ивонна могла раскрыть свое настоящее «я». Но его ответы разочаровывали ее. Док не самым лучшим образом выражал свои мысли на бумаге. Казалось, ему гораздо труднее дать ей мудрый и полезный совет в письме, чем устно. Но раза два Колдер коснулся ее будущего с Форбсом.

«Ради Бога, дитя мое, забудьте прошлое и перестаньте предаваться унынию. В этой жизни надо смотреть вперед. Попытки вернуться назад обречены на неудачу. Форбс скучает по вас. Я это прекрасно вижу. Устройте ему хорошую встречу, когда он вернется домой, иначе я устрою вам хорошую взбучку…»

Милый доктор… дорогой Стивен, который спас ей жизнь! Но для чего он спас ее? — задавала себе мрачный вопрос Ивонна. Она, как и ее мать, и семейный врач, надеялась на то, что когда ее физическое здоровье восстановится, пройдет и депрессия. Но Ивонна начинала терять эту надежду.

Никто в целом свете не знал, как часто она думала о Стивене, как мечтала увидеть его. Но не решалась, считая такой поступок безрассудным и опасным. То и дело ее взгляд останавливался на небольшом квадратном пятне на стене в том месте, где когда-то висела ее любимая картина маслом, изображающая гавань Дьеппа. Картина все еще у Стивена. У него же остался и портрет Ивонны, который он подарил ей на свадьбу. Вот портрет она не хотела бы видеть снова. Но картина с видом Дьеппа принадлежала ей и Ивонна страстно захотела вернуть ее. Она вынашивала мысль о том, чтобы написать Стивену Байсту и попросить прислать ей картину.

Об этом Ивонна говорила с Эвелин Тернер — теперь Эвелиной Севанич. Эви рассказала ей, каких грандиозных успехов добился Стивен: всегда при выгодных заказах; описала его прекрасную мастерскую в Челси; уверила ее в том, что он остался прежним щедрым Стивеном, любимым всеми старыми друзьями, жаль только, что теперь его редко видят. Вечно он «troccupe»[3], как выразилась Эвелин с легким смешком. Ивонна сразу догадалась, что речь идет о «той женщине», о которой ей написала Марджори Шо. Эвелин, естественно, не стала распространяться на эту тему, а Ивонна не спрашивала…

Но она поймала себя на том, что ей интересно, кто эта женщина, какая она, и счастлив ли с ней Стивен?

Ивонна отдавала себе отчет в том, что в доме таких общих друзей, как Тернеры, она вполне может столкнуться со Стивеном, хотя вероятность этого невелика. А если они даже и встретятся там — так что ж? Они улыбнутся друг другу и поговорят как чужие. На этом все и кончится.

Ивонна поцеловала мать на прощание. Шофер укутал ее ноги в плед и автомобиль тронулся. Боже, какой сильный дождь! Скоро туман окончательно рассеется. Забившись в уголок, она дрожала всем телом, поглядывая в окно на мокрый грязный тротуар и блестящий гудрон дороги, на сверкающие под фарами автомобиля струи дождя. Она снова в Лондоне — таком привычном ей Лондоне — таком далеком от сухих прохладных звездных ночей на Большом Горьком озере.

Ивонна подумала, что поделывает сейчас Форбс? Потом вспомнила, что его уже нет в Фэйде, что он направляется домой. Сидит сейчас в каком-нибудь прокуренном, продуваемом сквозняком салоне, в котором время от времени громкоговоритель выдает команды и распоряжения начальства.

С содроганием Ивонна вспомнила свое собственное путешествие и обратный путь в каюте, в которой было еще пять пассажирок, сильную качку в Бискайском заливе. Только одна из ее попутчиц, старше ее по возрасту, казалось, была рада тому, что возвращается домой. Остальные офицерские жены помоложе, с сожалением покидали Египет. Они обожали армейскую жизнь и, по их словам, «никогда так чудесно не проводили время».

Ивонна думала: «Стивен был прав — правы и те, кто предупреждал меня, что я возненавижу эту жизнь. Но я надеялась, что все будет хорошо и что я буду счастлива с Форбсом».

А еще она надеялась выбросить из своей головы воспоминания о Стивене Байсте. В этом и была ее самая роковая ошибка.

Ивонну охватил приступ ностальгии — перехватило горло, когда машина проезжала мимо поворота к старому дому, где когда-то жил Стивен. Она почувствовала безумное желание выскочить из машины, взбежать по знакомым ступеням, позвонить в дверь и броситься в его объятия прямо там, у него в мастерской, как это происходило сотни раз.

Но этого не будет. Какой-то другой человек жил сейчас в его квартире.

Ей вспомнилась строчка из Теннисона — этот вопль, вырвавшийся из разбитого сердца поэта: «О, смерть в расцвете жизни. О, дни, которым повториться не судьба!»

Ивонна закрыла рукой глаза и постаралась собраться с духом. И в самом деле, ей надо приложить еще немного усилий, чтобы не воспринимать жизнь так трагически. Как говорил Док, «нельзя смотреть только в прошлое». Надо собраться с духом и жить будущим.

«Ах, если бы я знала, что надо делать!» — подумала Ивонна.

Когда автомобиль миновал Глочестер-роуд и подъезжал к дому, где жил Ноэль Тернер, Ивонне показалось, что она слышит голос Стивена, раздающийся откуда-то из незабываемого прошлого — ядовитый, жестокий и, как всегда, точно расставляющий все по своим местам.

«Ради Бога, не доверяй своим эмоциям — твори свою собственную судьбу».

Вот она и сотворила свою собственную судьбу. И он ей в этом помог.

«Ах, Стивен, Стивен, — рыдала про себя Ивонна, — твоя вина не меньше моей. Ты испортил мне жизнь, а я испортила жизнь Форбсу. И сейчас нет никакого выхода!»

Тоска по прошлому все так же мучила ее, когда она позвонила в квартиру Тернеров. Ивонна часто бывала здесь раньше, вместе со Стивеном или без него. Приятная квартира на самом верхнем этаже одного из больших домов на тихой Кенсингтонской площади, где близнецы раньше жили вместе. Ивонна чувствовала странную смесь знакомых воспоминаний и новых впечатлений. Дождь лил как из ведра. Застывшие деревья и кусты на площади, изуродованные противовоздушными укрытиями, сейчас наполовину разобранными, выглядели продрогшими и печальными. Но когда-то в мастерской Ноэля было светло, тепло и радушно, и это согрело сердце Ивонны.

Близнецы встретили ее с неподдельной радостью. Они обнимали ее, придирчиво осматривали, нашли, что она сильно похудела, но осталась по-прежнему красивой, сообщили, что все по ней ужасно соскучились.

Тернеры обращались с Ивонной, как с почетной гостьей, за которой надо было внимательно ухаживать, помогли ей снять меховой жакет, который промок в ту же минуту, как она вышла из машины, сунули ей в руки бокал с чем-то спиртным, усадили в кресло у камина. Ее познакомили с Полем Севаничем, мужем Эвелин — высоким изящным молодым человеком с бледным интересным лицом, темными миндалевидными глазами и шапкой черных волос. Он поцеловал ей руку и без предисловий заявил, что находит ее лицо гораздо красивее, чем на портрете.

В теплой светлой комнате в дружеской атмосфере Ивонну немного отпустило напряжение, она почувствовала себя лучше. Ее взгляд мечтательно блуждал по комнате Ноэля. Когда близнецы жили вместе, здесь всегда присутствовал некоторый беспорядок, было немного тесно. Большой рояль (Ноэль Тернер играл на рояле), много мебели, огромная восточноевропейская овчарка, аквариум с рыбками, искусно освещенный, продуваемый кислородом (одно из увлечений Ноэля), картины, мольберты, холсты, книги, выпивка и бутерброды. Славный старый беспорядок. После аскетической обстановки казенной квартиры и упорядоченной жизни, которую Ивонна вела с Форбсом, все это казалось одновременно и странным, и невыразимо милым. Ивонна не могла надышаться этим воздухом. Вот сейчас она действительно вернулась домой. Рядом со своим красавцем-мужем сияла счастьем Эвелин. По контрасту с ним, жгучим брюнетом, она казалась еще светлее. Поль просто не сводил с нее глаз. Ноэль остался точно таким, каким Ивонна запомнила его — высоким худым юношей со светлыми всклокоченными волосами, черты лица которого в точности повторяли черты лица сестры. На нем были вельветовые брюки и свитер, что сразу же напомнило Ивонне Стивена, он, не переставая, пыхтел большой пенковой трубкой. Над камином, как и следовало ожидать, висела одна из работ Стивена — умный живой портрет Эвелин в ранней юности.

Неожиданно Ивонна обратилась к Полю.

— Какой из моих портретов вы видели? — спросила она, впервые за долгое время чувствуя себя более менее нормально, как будто у нее полегчало на душе.

— Головку, где ваши чудные волосы падают на одну щеку. У Стивена в мастерской, — сказал Поль четким, ясным голосом с небольшим налетом иностранного акцента. Он почувствовал, как его жена сжала ему руку, как бы предупреждая, но уже было поздно. Худое бледное лицо Ивонны ярко вспыхнуло.

— А… да, я знаю.

А сердце екнуло. Она подумала: «Значит, этот портрет все еще у него. Он держит его у себя перед глазами», и почувствовала безумную, острую радость.

Неожиданно Ноэль вынул трубку изо рта и движением головы отозвал сестру в дальний угол мастерской, якобы для того, чтобы показать ей новый холст.

— Святые праведники, что я натворил, Эви, — прошептал он.

— Так что же ты натворил? — Эвелин потерлась светлой кудрявой головкой о его плечо. Несмотря на то, что она была по уши влюблена в молодого скульптора, ставшего ее мужем, Ноэль оставался любимой и неотделимой частью ее существа.

Ноэль через плечо взглянул на Ивонну, которая оживленно беседовала с Полем о египетском искусстве, о том, что она видела в Каирском музее. Поль тоже бывал в Египте и ходил в этот музей.

Ноэль шепнул:

— Я совершенно забыл, что ты пригласила ее на сегодняшний вечер, и позвал его.

— Кого — его?

— Стивена.

Эвелин закатила глаза под потолок.

— Ноэль, растяпа! Зачем ты это сделал?

Ноэль запустил пятерню в свои растрепанные волосы.

— Ты же знаешь, какая у меня память. Он позвонил мне, предложил поехать с ним в Испанию. У него был такой голос, как будто ему все надоело, поэтому я пригласил его к нам посидеть, выпить, сказал, что вы с Полем придете сегодня.

Эвелин взглянула на маленькие часики, приколотые к воротнику ее костюма.

— Половина седьмого. На какое время ты его пригласил?

— В шесть часов. Во всяком случае, уже ничего нельзя сделать. Да и зачем? Ведь их роман давно закончился, Ивонна замужем, и они обязательно где-нибудь да встретились бы.

Эвелин покачала головой.

— Вечно ты витаешь в облаках, ангел мой, и ничего не смыслишь в женской психологии. Неужели ты думаешь, что Ивонна выбросила его из головы? Держу пари, что нет. Я это читала между строк всех ее писем из Египта. Однако, уже слишком поздно. Придется им встретиться.

— Она ужасно плохо выглядит, совсем больная, — пробормотал Ноэль.

— Да, меня поразил ее вид, — сказала Эвелин, понизив голос, — она выглядит сейчас старше своих лет. Ей можно дать все тридцать.

Ноэль пососал пустую трубку, окинул Ивонну проницательным взглядом художника. Свет от торшера падал на бледное печальное лицо, повернутое к Полю.

— Мне даже чем-то нравится ее изможденный вид. Он делает ее интересной. Как будто что-то мучает ее.

— А, вот! — пробормотала Эвелин, — что я тебе говорила. Она выглядит так, будто ужасно страдает. А в чем, по-твоему, причина этих страданий? Уж не в майоре ли?

— Почему бы и нет? Вы, девушки, просто обожаете придумывать романтические истории из ничего, — усмехнулся Ноэль.

— Фи! — Эвелин скорчила рожицу и вернулась к Ивонне и Полю.

Подойдя к ним, она весело сказала:

— Послушай, Ивонна, отцепись-ка от моего мужа. Он такой восприимчивый, особенно по отношению к женщинам с твоим цветом волос и хрупким видом. Я рядом с тобой выгляжу настоящей амазонкой.

Ивонна рассмеялась, как она часто в прошлом смеялась шуткам Эвелин. Поль посмотрел на красивую сильную фигуру жены, на ее пылающие щеки и обнял ее.

— Эта амазонка сводит меня с ума, — сказал он.

Ивонна улыбнулась им, отхлебнула немного из бокала и почувствовала, как ее сердце сжалось от зависти. Перед ней двое настоящих супругов, слившихся душой и телом, как повезло Эвелин. Но можно ли назвать это везением? Не потому ли это произошло, что Эвелин умно вела себя и терпеливо ждала, когда в ее жизнь войдет именно тот человек, который ей нужен?

Но, когда Поль вошел в жизнь Эвелин, какую бы трудную и бедную жизнь он ни вел, он предложил ей выйти за него замуж. У них не было на этот счет разногласий. А Стивен поставил перед ней непреодолимые препятствия.

Через час на вечеринку явился Стивен.

Отвезя Джулию Делимор в Гросвенор-хаус, он вернулся домой, поставил машину в гараж и решил прогуляться. Когда Стивен ощущал внутреннее беспокойство, он любил ходить пешком. С непокрытой головой, в макинтоше он шел сквозь туман по набережной до самого Вестминстера. Темзу за туманом совсем не было видно. То и дело раздавались печальные гудки пароходов. Стивен шел, пока не устал. Потом туман начал подниматься и полил проливной дождь. Стивен вернулся домой. Он ненавидел дождь. И вообще находил Лондон невыносимо действующим на нервы.

По обычной рассеянности Стивен чуть не забыл о приглашении Ноэля Тернера. Только страстное желание уехать в Испанию напомнило ему о Ноэле и о том, что сегодня вечером у Ноэля его ждали Эвелин и ее муж.

Переодевшись, Стивен на такси приехал к Ноэлю в Глед-хау-гарденз. Он настроился уговорить Ноэля поторопиться с работой и вместе с ним уехать из Англии в конце февраля.

Стивен чувствовал, что сам он полностью утратил желание писать. Ему было необходимо как следует отдохнуть подальше от Англии.

На его звонок вышла Эвелин.

Сдвинув очки на нос, Стивен улыбнулся высокой, крупной светловолосой девушке, которую по-приятельски любил, но которая была слишком большой и шумной, чтобы вызвать в нем мужской интерес. У Стивена никогда не было ни малейшего желания поухаживать за Эвелин.

Эвелин не могла ответить на улыбку Стивена. Ее блестящие голубые глаза смотрели тревожно и немного виновато. Она пригласила приятеля в холл и, когда он снял свой мокрый макинтош, шепнула:

— Не сердись, пожалуйста, Стивен, дорогой, но Ноэль сделал большую глупость. Приглашая тебя, он забыл, что я позвала на сегодняшний вечер Ивонну, и она здесь.

Стивен не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но сердце странно забилось, как почти всякий раз, когда он слышал это имя. Сегодня, видимо, от него никуда не денешься, с иронией подумал он.

— Почему я должен сердиться? — сказал Стивен. — Я буду очень рад видеть миссис… э-э… как зовут того, за кого она вышла замуж? Не могу вспомнить…

Эвелин, хорошо знавшей Стивена, стало немного не по себе, когда она услышала угрожающие нотки в этом мрачном юморе. Стивен прекрасно знал новую фамилию Ивонны, однако Эвелин ответила ему:

— Джеффертон. Ну, Стивен, веди себя прилично!

Стивен молча скорчил гримасу и, вытирая платком намокшие от дождя руки, прошел за ней в мастерскую.

— Я всегда веду себя прилично, милая Эви.

— Еще как, — сказала Эвелин вполголоса.

Ивонна стояла у камина, одной рукой опираясь на него, а в другой держа бокал. Когда Стивен вошел, она оживленно рассказывала Ноэлю и Полю какой-то случай, произошедший с ней во время путешествия домой.

Стивен окинул ее жадным взглядом: он не видел Ивонну почти три года. На первый взгляд, она почти не изменилась; так же высока и изящна — длинные тонкие пальцы поднимают бокал — откинутая назад голова открывает длинную молочно-белую шею; свет от торшера падал на ее рыжевато-каштановые волосы, которые она носит по-прежнему: зачесанными с прекрасного лба и закрывающими немного одну сторону лица.

Но тут Ивонна увидела Стивена и все краски постепенно покинули ее лицо. Ее глаза стали огромными и удивленными, как у испуганного олененка. Она не двинулась и не сказала ни слова, просто смотрела на Стивена, как на видение.

В мастерской Ноэля воцарилась тишина. Ее нарушил сам Стивен. Он поклонился Ивонне в свойственной ему шутливой манере.

— Кого я вижу! Миссис Джеффертон, собственной персоной. Вернулись к нам из песков пустыни. Ну, ну, какой сюрприз!

Эвелин нервно рассмеялась и бросилась к нему с бокалом.

— Да, как хорошо, что она снова с нами. Возьми джин, Стивен. Выпей, согрейся. Ты весь замерз. Дождь все еще льет?

— Как из ведра, — медленно проговорил Стивен, не сводя глаз с Ивонны.

Теперь он подошел ближе к ней, держа в руке коктейль, и увидел, что Ивонна не совсем та, какой была прежде, она повзрослела и пугающе, болезненно похудела. Еще у нее появились тонкие морщинки вокруг глаз, а прекрасно очерченные губы имели страдающее и угнетенное выражение, что тоже очень старило ее. Стивен вспомнил, что Ивонна перенесла тяжелую болезнь.

Он оставил свой издевательский тон. Тихим, мягким голосом он сказал:

— Я слышал, Египет не пошел вам на пользу. Какая жалость. Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя лучше.

Ивонна, чтобы унять дрожь во всем теле, схватилась за каминную доску. Она предчувствовала, что может встретиться с ним в гостях, но все равно не была готова к этому. Один его вид вызвал у нее настоящий шок. Она никак не могла собраться с мыслями. Но Ивонна знала, в чем причина того, что в Египте она была так несчастлива и беспокойна. Она отчетливо сознавала, что у нее с Форбсом нет ничего общего и все это потому, что всем своим существом, душой и телом она любила этого человека. Ивонна так любила его, что готова была прямо тут же, у всех на глазах упасть к его ногам и разрыдаться от радости, что снова видит его. Но формально они были чужими. Они не виделись три года. Все это время ни один из них не знал, что другой делает, думает и чувствует. И пока ее огромная радость волнами накатывалась на нее, и сильно билось сердце, и дрожь пронимала ее с головы до ног, Ивонна не забывала того, что она жена Форбса и что этот момент бурной радости пройдет, и что она должна вернуться к той, другой жизни, в которой Стивену не было места.

Сделав над собой отчаянное усилие, Ивонна попыталась ответить ему так же небрежно, как небрежно он поинтересовался ее здоровьем.

— Мне гораздо лучше, спасибо Стивен.

Стивен поставил бокал на каминную доску, достал из кармана портсигар, открыл его и протянул ей. Ивонна молча отказалась. Он взял сигарету и сказал:

— Климат, наверное, оказался неподходящим?

Кончиком языка Ивонна провела по пересохшим губам.

— Зимой все было хорошо, но лето там изнурительное. Всегда очень жарко и довольно влажно, особенно в зоне канала.

— Наверное, эта влажность и сыграла с тобой злую шутку.

— Нет, что меня подкосило, так это дизентерия, — сказала Ивонна.

— Я слышал, что это очень коварная болезнь, — заметил Стивен.

Он смотрел на нее поверх своих роговых очков, большие блестящие глаза излучали такую нежность, что Ивонна совсем растаяла. И подумала:

«Не надо быть со мной таким ласковым. Ради Бога, не надо — это выше моих сил».

— Хорошо, что ты вернулась домой, — продолжал Стивен. — Если бы ты осталась на Востоке, ты вряд ли избавилась бы от дизентерии, хотя сейчас ее лечат достаточно эффективно.

— Это правда. Я через все это прошла.

— Из-за этого ты так похудела? — спросил Стивен.

И посмотрел на нее критически, как раньше. И Ивонна почувствовала, что горит всем телом. Еще она подумала, как можно ошибиться в чьем-то сходстве по памяти. Она считала, что доктор в Фэйде очень похож на Стивена, а сейчас она видела, что на самом деле между ними было весьма отдаленное сходство. По сравнению с полковником Колдером Стивен Байст выглядел совсем молодым — ничуть не старше, чем тогда, когда она видела его в последний раз, лицо все такое же худое, выдававшее нервное напряжение. Но Ивонне показалось, что он прибавил в весе. На Стивене был хорошего покроя темно-серый костюм, под пиджаком — бордовый пуловер. Еще она заметила начавшие седеть виски, что придавало ему еще больше привлекательности.

Эвелин, стараясь сгладить неловкость ситуации, носилась кругом, наполняя всем бокалы и треща, как сорока. Она включила радиоприемник, и в мастерскую полились мощные звуки концерта, который передавала какая-то заграничная станция.

Ивонна, которая не могла оторвать глаз от Стивена, увидела, как он взглянул в сторону радио, потом повернулся к ней.

— «Песня Земли», — резко сказал он. — Ты помнишь, у меня была такая пластинка?

Ивонна не сводила с него зачарованного взгляда. Она все еще пребывала в состоянии экзальтации, перемежающейся с отчаянием, но позволила себе вернуться вместе с ним в прошлое — прошлое, принадлежащее только им двоим. Прерывающимся голосом она сказала:

— Да, я помню. Чудесная музыка, но мы считали ее немного мрачноватой.

— Она и есть мрачная. Но ведь, как ты знаешь, ее породило больное сознание. Малер кончил свои дни в сумасшедшем доме.

По телу Ивонны вдруг пробежала дрожь.

— Да, я помню, ты рассказывал мне.

— А что еще ты помнишь? — спросил Стивен, понизив голос.

Ивонне не пришлось мучительно искать ответ на этот сугубо личный вопрос, которым Стивен так неожиданно смутил ее. В их разговор вмешался Ноэль.

— Так как насчет путешествия в Испанию, Стивен?

— Ах, да, — сказал Стивен. — Испания…

Он отвернулся от Ивонны и подошел к Ноэлю. С сигаретой в зубах, засунув руки в карманы, он стал обсуждать свое будущее пешеходное путешествие.

Ивонна почувствовала вдруг слабость, она не в состоянии была больше держаться на ногах. Она одним глотком допила то, что оставалось в ее бокале и села. Сплетя пальцы рук, она вытянула их к огню, чтобы как-то согреть их. От нервного напряжения ей стало очень холодно, а в сердце возникла новая боль. Физическая боль.

«Лучше бы он не приходил сюда, — думала она. — Мне на самом деле не хотелось, чтобы это произошло. Это слишком тяжело для меня — снова видеть его».

К ней подошла Эвелин. Она заметила, что Ивонна помертвела.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — с тревогой спросила она.

— Прекрасно, — ответила Ивонна. — А не могла бы ты поискать другую станцию — что-то у меня нет настроения слушать «Песню». Она слишком грустная.

— Найдем что-нибудь повеселее, — сказала Эвелин, подошла к приемнику и переключила его.

Стивен тут же отвлекся от своего разговора с Ноэлем.

— Ты зачем выключила Малера? Замечательная музыка.

— Слишком печальная, — сказала Эвелин.

— Но прекрасно печальная, — улыбнулся Стивен.

— Ивонне не нравится, — сказала Эвелин.

— Неправда. Она ее очень любит. Это одна из ее любимых мелодий. Ты же любишь наслаждаться грустью, разве не так, Ивонна?

Все так же протягивая руки к огню, Ивонна повернула голову и через плечо взглянула на него. Она почему-то растерялась — не знала, наверное, подтрунивает ли он над ней или на самом деле хочет оживить их прошлые отношения. Заикаясь, она произнесла:

— Я… ну, пусть играет, если нравится… мне в самом деле все равно.

Но Эвелин уже настроила приемник на другую волну. Зазвучал банальный мотив танцевальной музыки. Стивен поморщился, пожал плечами и повернулся к Ноэлю.

Ивонна заметила и эту гримасу, и пожатие плечами, и подумала: «Он не изменился. Он все такой же невыносимый, эгоистичный Стивен. Это просто написано на нем. Ах, как я люблю его!»

К Ивонне подошел Поль Севанич.

— У вас, на Востоке, наверное, не было концертов?

— У нас были, но до того, как репатриировали немцев. Они давали хорошие концерты, — машинально ответила Ивонна, — но сейчас их никого уже нет. Это большая потеря для зоны канала.

Ей казалось, что она говорит с Полем о музыке, не понимая и половины своих слов и почти не слыша его ответов. Она сидела вся дрожа, как в жару, слишком остро сознавая присутствие Стивена. Наконец, он закончил беседовать с Ноэлем и передвинулся к ним.

Ивонна сделала попытку вернуться в нормальное состояние.

— Значит, ты думаешь поехать в Испанию? — спросила она.

— Да, мне нужно погреться на солнце.

— Ты слишком много работал?

— Довольно много.

— Ты добился больших успехов, Стивен, — сказала Ивонна. — Я читала некоторые статьи о тебе. Я хотела написать и поздравить тебя, но…

— Но не написала, — беззаботно закончил за нее фразу Стивен.

— Да, не написала, — произнесла Ивонна.

Их глаза встретились.

— Прошло много времени, — сказал он, понизив голос, — и много воды утекло с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Ивонна вспомнила их последнюю встречу в его мастерской — снова поднялась невыносимая боль и заново сокрушила ее. Она была уверена, что он тоже помнит об этом. В его взгляде было столько глубокой близости, что Ивонна была бессильна сдержать дрожь.

Перед камином стоял маленький стульчик, обитый гобеленом. Стивен уселся на него. Он осмотрел Ивонну взглядом художника.

— Те же прекрасные черты, но ты действительно сильно похудела, дитя мое.

Ивонна рассмеялась.

— Дитя! Я уже давно не дитя.

— Пожилая замужняя женщина, да? — Его глаза за стеклами очков загорелись знакомым ироническим блеском.

— Вот именно, — сказала Ивонна и попыталась рассмеяться еще раз.

Эвелин увела Поля, и они занялись настройкой радио. Ноэль на минуту вышел из комнаты. Стивен и Ивонна остались у камина одни. Он спросил:

— Когда ты вернулась?

Ивонна ответила. Он задал ей еще несколько вопросов о ее путешествии и ее здоровье. И вдруг добавил:

— Я очень расстроился, когда узнал, что ты серьезно заболела.

— У меня должен был быть ребенок, но… я потеряла его, — сказала Ивонна тихим голосом, мучительно краснея.

— Не повезло, — пробормотал Стивен.

Он отвел взгляд от этого стройного прекрасного тела и понял, что глубоко, жестоко ревнует, потому что она собиралась иметь ребенка от другого. Но Стивен заставил себя сказать:

— Ты, наверное… очень расстроилась?

— Тогда очень.

Он решился еще на один вопрос.

— А… твой муж… бравый майор… как он?

Ивонна ответила скованно:

— Он хорошо. Его переводят в Германию и повышают звание до подполковника.

— Он сейчас здесь?

— Нет. Едет сюда из Египта. Приедет на следующей неделе.

Стивен сощурил глаза. Сейчас он не смотрел на нее. Он уставился в мерцающие блики огня.

— Ты поедешь с ним в Германию?

— Нет, скорее всего, нет. Я еще сама не знаю. Все зависит от моего здоровья. Я еще не поправилась окончательно.

Стивен снова повернулся к ней. Он смотрел на крошечные морщинки, глубокие синие тени под огромными нежными глазами и грустный рот и подумал: «Она не только больна — она несчастна…»

Стивен почувствовал жестокую радость. В момент приступа наивысшего эгоизма он понял, что не хотел, чтобы она была счастлива с Форбсом Джеффертоном.

— Ты что-нибудь рисовала в эти годы? — спросил он.

— Практически ничего. Когда я заболела прошлым летом, я познакомилась с полковником медицинской службы, который понимал немного в рисовании и попытался заставить меня писать снова, но я скоро отказалась от этого. Между прочим, он немного напоминал тебя. Его звали Стивен Колдер. Когда я впервые увидела его, это было для меня потрясением.

Стивен поднял брови.

— Потрясением? Для тебя? Ты хочешь сказать, что не хотела, чтобы тебе напоминали обо мне?

— Я этого не сказала. Но давай поговорим о тебе, Стивен. Я… мне бы хотелось увидеть некоторые из твоих портретов.

— В моей студии их уже не найти. Большая их часть уже продана и отослана заказчикам. Но один я сохранил — очень красивый и, возможно, самый значительный из всех моих портретов. Если ты хочешь посмотреть, можешь зайти в студию в любое время, он там.

— Чей это портрет?

— Миссис Джеффертон. «La Femme Abandonee».

Горячая кровь обожгла ее лицо и горло. Ивонна внезапно встала.

— Ах… этот…

Стивен иронично посмотрел на нее.

— Я его сохранил. Твоему мужу он не понравился.

— Это естественно, — сказала Ивонна.

— Еще у меня есть твоя «Дьеппская гавань».

Ивонна чувствовала волнение, которого она не испытывала уже три долгих года. Ее охватил ужас. Она хотела убежать от Стивена и, едва дыша, проговорила:

— Я думаю, мне лучше пойти домой.

Тогда выражение его лица изменилось. Стивен вскочил на ноги и поставил свой стакан на полку над камином.

— Так скоро? Но почему, Ивонна?

— Я… о, я не очень хорошо себя чувствую, — запинаясь, сказала несчастная женщина.

— Так ты хочешь сказать, что больна?

— Ну в «Скорой» я не нуждаюсь, — Ивонна попыталась засмеяться, — но я ужасно слаба и у меня кружится голова, к тому же сильно бьется сердце. Это всего лишь усталость.

— У меня тоже сильно бьется сердце, но я не думаю, что это усталость, — сказал Стивен тихим голосом, обращаясь только к ней. — О, черт, Ивонна, вот и ты — замужняя женщина — и я не видел тебя целые годы, но я все еще нахожу тебя такой же чертовски привлекательной. И даже еще больше.

— Ты не должен говорить такие вещи, Стивен.

Художник поклонился.

— Приношу свои извинения, моя дорогая.

Ивонна с отчаянием посмотрела на Эвелин.

— Эвелин, я действительно должна уйти. Не мог бы кто-нибудь позвонить и вызвать такси?

Близнецы и Поль Севанич повернулись в ее сторону. Все они заговорили одновременно.

— О, Ивонна, неужели тебе действительно нужно ехать?..

— Останься поужинать, Ивонна…

— Идет сильный дождь… не ходи сейчас…

Виски у Ивонны горели, а колени дрожали, она протестовала:

— Я действительно должна ехать. Я обещала маме, что не останусь здесь долго. Я еще не совсем поправилась… Я очень устала…

Тогда Эвелин крепко взяла ее за руку.

— Я наотрез отказываюсь отпускать тебя в таком состоянии. Ты пойдешь в комнату Ноэля, я уложу тебя под одеяло и дам тебе пару таблеток аспирина. Я позвоню миссис Лэнг и скажу ей, что ты останешься поужинать.

— Но Эви, правда… — начала Ивонна.

Но Эвелин, сильная и решительная, настояла на своем. Она действительно боялась, что Ивонна может потерять сознание и упасть в обморок. Эвелин подумала, что никогда не простит себе того, что допустила эту сегодняшнюю встречу Ивонны и Стивена. Очевидно, что ни ему, ни ей это не принесло ничего хорошего.

Эвелин настояла на том, чтобы Ивонну отвели из мастерской в соседнюю комнату. К этому времени Ивонне было уже так плохо, что она была только рада упасть на кровать Ноэля, где лежала под одеялами, дрожа и стуча зубами.

— О, Ивонна, дорогая моя, тебе не нужен доктор? Ты очень больна? — в ужасе спрашивала Эвелин.

Ивонна покачала головой.

— Через несколько минут все пройдет. Со мной это бывает… это что-то вроде лихорадки, а я была так слаба все эти дни. Я еле стояла на ногах… и я снова увидела ЕГО…

Эвелин взяла свою подругу за руку и сжала ее.

— Прости меня за это. Я и не представляла, что это для тебя все еще такая свежая рана.

— Мне так плохо, что умереть было бы легче, — сказала Ивонна.

В этих словах слышалось такое страдание, что Эвелин залилась краской. И ей было больно видеть мертвенно-бледное лицо Ивонны, с которого вдруг исчезла вся молодость. Она не произнесла ни звука, но огромные слезы медленно скатывались по ее щекам.

Эвелин наклонилась и поцеловала подругу.

— Мне очень жаль, моя дорогая. Я бы все отдала, лишь бы этого не было.

— Я буду в порядке через несколько минут, — прошептала Ивонна.

— Выключить свет?

— Нет, оставь, только выключи лампу над кроватью. Я не хочу, чтобы было темно — я боюсь привидений.

Ивонна слабо засмеялась.

«Скоро она сама будет, как привидение, если не отдохнет», — подумала Эвелин.

Она открыла дверь и увидела Стивена.

— Иди отсюда, — резко сказала Эвелин, как будто он был виноват в состоянии Ивонны.

Но Стивен и не смотрел на нее. Он смотрел мимо, на фигуру, съежившуюся под одеялом.

— С ней все нормально?

— Нет. Честно говоря, я думаю, что она очень сильно больна.

— Может быть позвать доктора?

— Она не хочет. Она говорит, что это просто лихорадка и слабость, и что через несколько минут все будет нормально.

Ивонна открыла свои безжизненные глаза и увидела в дверях силуэт Стивена. И тогда она почувствовала ужасное, непреодолимое желание, чтобы он был рядом с ней, — желание было таким острым, что она больше не могла ему сопротивляться и забыла обо всем остальном.

— Стивен, — позвала она слабым голосом.

— Я могу тебе чем-нибудь помочь? — спросил он и вошел в комнату, сделав несколько шагов по направлению к кровати.

Эвелин покачала головой. Дело становилось все хуже и хуже. Она не одобряла этого, но она не любила вмешиваться. Стивен и Ивонна должны были сами решить, как им жить. Ее практичный ум подсказал ей, что в комнате по сравнению с теплой мастерской было ужасно холодно. И если Ивонна и Стивен решили «посидеть» там, ей надо было что-то предпринять. Поэтому она включила им электрический радиатор и затем вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

Стивен медленно подошел к кровати. Ивонна была покрыта одеялами до самого подбородка. Она смотрела на него своими огромными, несчастными глазами. Стивен увидел ее слезы, и его охватили любовь и сострадание. В этот момент он невыносимо остро почувствовал бесполезность этих последних трех лет. Что он наделал? Он не должен был отпускать Ивонну, она принадлежала только ему. И в его жизни не должно было быть других женщин.

Стивен сел на край кровати и обнял Ивонну, притягивая ее к себе, ужасаясь тому, какая она тонкая и хрупкая. И вдруг ее руки с удивительной силой обхватили его шею.

Ивонна вскрикнула и подняла свои губы к его губам.

— Стивен… Стивен!

— О, Ивонна, моя любовь, мое счастье! — сказал Стивен и положил ее на подушки. Он наклонился над ней. Их губы слились в отчаянном, жарком поцелуе, который, казалось, будет длиться вечно.

3

Стивен сидел на краю кровати. Одной рукой он обнимал Ивонну, другой держал ее за руку. Первая вспышка страсти прошла. Он обнимал ее и целовал в губы, пока они не опухли от поцелуев. Стивен запустил пальцы в ее шелковистые волосы и целовал их. Они не думали ни об окружающем мире, ни о том, что остальные, должно быть, думали о них. Время остановилось. Это был их час. Теперь они разговаривали — разговаривали лихорадочно, близко наклонясь друг к другу, как будто хотели наверстать упущенное время, получить награду за все страдания и воздержания последних трех лет.

— Почему ты вышла за него, Ивонна? Почему ты не вернулась ко мне?

— Ты знаешь, почему, Стивен.

С горьким смехом он процитировал Марвелла:

Та невинность, что долго хранима была…

И честь твоя — лишь только быль,

А страсть моя — лишь только пыль…

Ивонна наклонилась и прижалась губами к его руке.

— Нет-нет. Я всегда помнила, что ты меня тоже любишь.

— Да, ты, такое странное маленькое существо, такое слабое, моя дорогая, дорогая… — сказал Стивен с глубокой нежностью.

Он снял свои очки. Его большие карие глаза светились, глядя на нее сверху вниз. Его волосы были взъерошены в тех местах, где она гладила его голову. С его лица, казалось, исчезло все утомление. Он выглядел очень молодым. Щеки Ивонны были горячие и красные. Он подумал, что она снова была необыкновенно хороша, как будто он неожиданно своим поцелуем вернул ее к жизни. Но это было не так. Ее тело дрожало и пульс был слишком учащен. Раз или два Ивонна на мгновение переставала дышать, как будто острая боль пронзала ее сердце. Но она выглядела восторженной и счастливой.

Стивен наклонился и поцеловал ее волосы.

— Как ты красива, Ивонна! Ты моя «Femme Abandonee».

— Я всегда была твоей.

— Ты никогда не любила его?

— Я старалась… Я очень старалась. В какой-то мере я любила его, когда был наш медовый месяц, хотя даже тогда я сознавала, какую ужасную ошибку совершила. Я никогда не забуду, как мы ездили в Лувр. В тот день я почти ненавидела его.

— А потом, в Египте?

— Я не могла ненавидеть его. Он милый и добрый. Он всегда хорошо относился ко мне.

— Слава Богу.

— Я просто существовала. Но я думала, что, возможно, если у нас был бы ребенок, он сделал бы нас ближе.

Стивен покачал головой.

— Нет, моя дорогая, это не имело бы никакого значения. Ты и тогда принадлежала бы мне. И если бы у тебя был ребенок, то только мой.

Ивонна взяла его за руку и прижала ее к своим глазам.

— Я знаю, знаю.

— Я никогда не прощу себя, — сказал Стивен, — за то, что я отпустил тебя к Форбсу. Мог ли я знать, что удача придет ко мне так скоро? Это была ужасная ирония судьбы — это случилось вскоре после того, как я потерял тебя.

— Это я была виновата, что не подождала. Я думала, что найду мир и безопасность. Я получила безопасность, но не получила мира — о, Стивен! Я так и не получила мира. Я никогда не переставала любить тебя.

— Я тоже любил только тебя, Ивонна.

— Но в твоей жизни были другие женщины.

— Я признаю это, но они никогда ничего не значили для меня. Мне нужна была любовь, но того, что я действительно хотел, я не получил. У меня никого не было, кроме тебя, Ивонна.

Ивонна глубоко вздохнула.

— Я не понимаю, почему. Я такая глупая. Я никогда не могу решиться…

— Но это ты, моя дорогая. И даже, когда ты меня очень раздражала, я и тогда находил тебя восхитительной.

Ивонна тихонько засмеялась.

— Я не понимаю.

— И не пытайся. Я же не пытаюсь понять, почему ты любишь меня вместо твоего замечательного супруга.

Ивонна подумала о Форбсе с сестринской нежностью и сожалением.

— Он просто… никогда не владел моим сердцем, — прошептала она.

— А теперь, — сказал Стивен, — что теперь?

Он взял свои очки и медленно надел их. Затем посмотрел на Ивонну и сжал губы. Ее маленькое изможденное лицо снова стало бесцветным.

— Что же теперь? — безжалостно повторил Стивен.

— Что ты хочешь сказать? — спросила Ивонна, и в ее больших глазах мелькнул страх.

— Я хочу сказать, что это очевидно, что ты должна принять еще одно большое решение, Ивонна. Ты снова находишься в критическом положении, моя дорогая. Другими словами, когда ты оставила меня и ушла к Форбсу… или, точнее, когда я заставил тебя уйти к Форбсу, — это было большой ошибкой. Сделаешь ли ты еще одну ошибку, решишь ли ты вернуться к нему теперь? Или ты пойдешь со мной?

Молчание. Ее зрачки так увеличились, что глаза казались черными. Она дрожала, шепча:

— О, Стивен…

Стивен бросил ее руку и встал.

— Нет, ты не можешь и дальше продолжать трусить, Ивонна. Твое замужество — это фарс, и я знаю, что мне не хватает тебя. Ты должна исправить свою ошибку: оставить Форбса и уйти ко мне.

Прошло довольно много времени, прежде чем Ивонна заговорила. Она лежала, покрытая одеялами до самого подбородка, все еще неспособная справиться с нервной дрожью и все еще ощущая необычную боль в области сердца и странную боль в правой руке.

«Мне кажется, я действительно больна. Я думаю, все это уж слишком для меня…» — думала Ивонна.

Стивен ходил из угла в угол, куря сигарету, то и дело посматривая на нее. Ивонна глядела на него с любовью и почти с обожанием.

Итак, они должны были принять решение. Его ультиматум звучал в ее голове снова и снова, как будто это был голос самой судьбы: «Ты должна исправить свою ошибку: оставить Форбса и уйти ко мне».

Оставить Форбса! Бедного Форбса, за которого она никогда не должна была выходить замуж и которому никогда не следовало бы уговаривать ее сделать это, зная, что она любила кого-то другого. Ивонна так хотела, чтобы он был счастлив. Она так старалась. Но это не удалось. Только Форбс все еще любил ее. Как он воспримет их развод? Ивонна быстро представила себе, как на следующей неделе Форбс приедет в Англию, как ее родители скажут ему, что Ивонна ушла к другому. Какой это был бы удар для него. Он был бы смертельно оскорблен, возмущен, что она так отплатила ему за его доброту и терпение. Его гордость была бы оскорблена. Его любовь даже могла превратиться в отвращение и презрение. А его мать, его сестра — они были бы в ужасе. Они бы не поверили, что кто-то может оставить их прекрасного Форбса, который был для них всем, чем только может быть человек.

И ее собственные мать и отец — стареющие люди — Ивонна была их единственным ребенком, и они отдали ей всю свою любовь. Это нанесло бы им удар. Особенно маме, которая всегда ненавидела Стивена Байста. Даже сейчас, когда он стал известным художником и мог зарабатывать кучу денег, они бы не захотели, чтобы он был причиной развода их дочери с Форбсом. И, кроме того, они были религиозны и чтили условности. Они могли лояльно относиться к разводам других, но не к разводу собственной дочери.

Мысли крутились в голове Ивонны, и чувства переполняли ее. То ее бросало в жар от мысли, что она может навсегда остаться со Стивеном, то она леденела от отчаяния, когда представляла, сколько несчастья она могла причинить своим близким, выбрав этот путь.

Наконец она подумала о Стивене Колдере. Что бы он сказал по этому поводу? Что бы он посоветовал ей? Она знала ответ. Он бы посоветовал ей подумать и поступить правильно. Он бы никогда не посоветовал ей убежать со Стивеном Байстом.

И все же… какое блаженство: покончить со страданиями и этим чувством, что жизнь погублена навсегда. Наконец-то быть вместе со Стивеном Байстом. Сразу после развода он женился бы на ней. Быть его женой было бы небесным счастьем.

Неожиданно Стивен остановился и больше не ходил из угла в угол, бросил свою сигарету в пустой камин, подошел и снова сел на край кровати. С бесконечной нежностью он смотрел на Ивонну сверху вниз и правой рукой легко гладил ее виски и прекрасные волосы, которые он так любил и так часто рисовал.

— Моя дорогая, — сказал он. — Я знаю, что происходит в твоей чудной маленькой головке. Ты любишь меня и хочешь уйти со мной, но ты не хочешь обидеть своего мужа. Ведь так?

Ивонна вытащила одну руку и схватила своими холодными пальцами его сильную и теплую руку. Она прижала ее к своему лицу, мучаясь своими сомнениями.

— Да. Ты прав. Как раз об этом я и думаю.

— Я не могу притворяться и делать вид, что я очень волнуюсь о Форбсе, — сказал Стивен. — Ты принадлежишь мне. Ты всегда была моей. Я отпустил тебя, потому что верил, что так будет лучше. А он никогда не должен был допускать этого. Так что ему придется винить только себя.

Никакого ответа от Ивонны. Она, казалось, не собиралась спорить. Тогда Стивен прибавил:

— Здесь есть и другая сторона вопроса. Ты не очень подходишь Форбсу. В самом начале я сказал тебе, что из тебя никогда не получится жена военного. Ты принадлежишь моему миру, а не его. Он еще молод и найдет себе другую жену. Кого-нибудь, кому будет нравиться его сопровождать. Он будет намного счастливее. А с тобой он никогда не был по-настоящему счастлив.

Ивонна беззвучно кивнула. Да, это правда. Она никогда не могла стать такой женой, которая была нужна майору — нет, теперь подполковнику Джеффертону. Она бы никогда не смогла быть ничем, кроме как помехой для его карьеры. А Форбс мог бы запросто найти такую девушку, которая стала бы для него идеальной женой и товарищем. Стивен был прав.

Тогда Ивонна посмотрела на него.

— Если я действительно оставлю Форбса и уйду к тебе, не буду ли я тебе обузой, Стивен? Я уже не такая крепкая, как была когда-то.

Стивен снова взял ее за руки и поцеловал в губы долгим и крепким поцелуем. Наконец он сказал:

— Я люблю тебя, Ивонна. Я говорю тебе еще раз: у меня никого нет, кроме тебя. Я хочу, чтобы ты вышла за меня, как только Форбс освободит тебя. Пойдем со мной, моя дорогая. Не возвращайся к нему и не мучай себя. Это не принесет счастья ни тебе, ни ему. Я увезу тебя за границу. Ты поедешь со мной в Испанию, на юг. Ты поправишься и станешь сильной. В это время в Андалузии прекрасное солнце. Ты не будешь болеть, как в Египте. Ты скоро снова поправишься.

Ивонна часто дышала у него на руках, внезапно осознав свое огромное счастье.

Поехать в Испанию со Стивеном — какое небесное блаженство!

Его губы нежно ласкали ее глаза, губы, длинную белую шею, которую он любил.

— Ты часть меня, моя любимая. Нам было предназначено судьбой, в конце концов, соединиться.

Ивонна кивнула.

— Да… да…

— Я не отрицаю, я пытался забыть тебя. Я не отрицаю того, что занимался любовью с другими женщинами. Но ты знаешь те слова, которые я как-то читал тебе из книги Эрнеста Доусона: «Когда окончен пир, и лампы гаснут, приходит тень твоя, Динара! Ночь — твоя!» Появляется твоя тень, Ивонна… — Стивен тихо засмеялся и посмотрел на Ивонну поверх своих очков. — Да, ты никогда не оставляла меня в покое, моя девочка. Прости меня, если я причинил тебе боль, в те далекие дни я не представлял, что случится в будущем. Сейчас я ясно вижу, что все дороги вели обратно к тебе. Скажи, что ты пойдешь со мной, Ивонна.

Ивонна снова глубоко вздохнула. Стивен еще раз принял за нее решение. Она прошептала:

— Да, я пойду… пойду!..

Какое-то мгновение Стивен испытывал величайшее счастье в своей жизни. Он целовал милые алые губы. Он чувствовал объятия ее тонких молодых рук, которые становились все крепче, и дрожание ее хрупкого тела, совсем близко от него.

И он понял, что ни его успехи в живописи, ни карьера, ни все его заказы не стоили этого единственного мига — встречи с любовью потерянной — и вновь обретенной.

Примечания

1

Престижный район Лондона

2

Букв. «Покинутая женщина» (франц.) (Прим. перев.)

3

Очень занят — фр.

Content

Дениз Робинс
Покинутая женщина

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

Часть третья

1

2

3

Примечания